Вэнс Джек

Князья тьмы. Пенталогия. (Звездный король - Машина смерти - Дворец любви - Лицо - Дневник мечтателя.)

Джек Вэнс. Князья тьмы

КНЯЗЬЯ ТЬМЫ • Demon Princes

Перевод Александра Фета

ЗВЕЗДНЫЙ КОРОЛЬ • The Star King • 1964 © Jack Vance

МАШИНА СМЕРТИ • The Killing Machine • 1964 © Jack Vance

ДВОРЕЦ ЛЮБВИ • The Palace of Love • 1967 © Jack Vance

ЛИЦО • The Face • 1979 © Jack Vance

ДНЕВНИК МЕЧТАТЕЛЯ • The Book of Dreams • 1981 © Jack Vance

Translation copyright © 2015 by Alexander Feht

Published by agreement with the author and the author's estate

Language: Russian

Cover design by Yvonne Less [ http://art4artists.com.au/] © 2016

Переводчик выражает благодарность Джеку Вэнсу (автору), и многим другим за полезные пояснения, замечания и советы.

Звездный король

Глава 1

«Какой парадокс, какой ужасный упрек! Разница в несколько верст — что я говорю? — в несколько шагов или пядей! — способна превратить гнуснейшее преступление в простое стечение обстоятельств, не подлежащее рассмотрению!»

— Его святейшество Бальдер Башин в «Экклезиархическом провозвестии 1000 года», в Форессе на планете Крокиноль

«Закон бесполезен там, где не обеспечивается его соблюдение».

— Прописная истина

Выдержки из передовицы «Смейд с планеты Смейда» в октябрьском выпуске журнала «Космополис» 1523 г.

Вопрос: «Вам никогда не одиноко, господин Смейд?»

Ответ: «С тремя женами и одиннадцатью детьми не соскучишься».

Вопрос: «Что побудило вас здесь поселиться? Ведь это, мягко говоря, отнюдь не привлекательная планета».

Ответ: «У каждого свои представления о красоте. Я не собираюсь устраивать туристический курорт».

Вопрос: «Какого рода посетители навещают вашу таверну?»

Ответ: «Желающие отдохнуть в тишине и покое. Изредка заглядывает путешественник из Ойкумены или проезжий исследователь».

Вопрос: «Говорят, среди ваших постояльцев попадаются сомнительные личности. По сути дела — если выражаться без обиняков — общераспространенное мнение заключается в том, что в таверне Смейда нередко останавливаются самые отъявленные разбойники и пираты Запределья».

Ответ: «Надо полагать, им тоже иногда хочется отдохнуть».

Вопрос: «Возникают ли у вас какие-нибудь трудности с такими постояльцами? В том, что касается, скажем, поддержания порядка?»

Ответ: «Нет. Им известны мои правила. Я говорю: «Господа, будьте добры, успокойтесь. Ваши разногласия преходящи; кроме того, это ваши разногласия, а не мои. Я предпочитаю, чтобы у меня в таверне преобладала атмосфера сдержанности и взаимного уважения, и не потерплю никаких нарушений такого положения вещей».

Вопрос: «И они сдерживаются?»

Ответ: «В большинстве случаев».

Вопрос: «А если нет?»

Ответ: «Я их сбрасываю в море».

Смейд не отличался разговорчивостью. Подробности его происхождения и молодости были известны только ему одному. В 1479 году он приобрел партию высококачественного лесоматериала, каковой, по целому ряду плохо поддающихся пониманию причин, отвез на небольшую каменистую планету в глубине Запределья. Там, с помощью десятка подрядчиков и дюжины рабов, он построил таверну.

Сооружение это ютилось на длинном узком уступе мшистого крутого склона между горами Смейда и океаном Смейда, точно на экваторе планеты. Смейд строил, руководствуясь планом, древним, как само строительное ремесло: стены сложили из камня, потолок поддерживали бревенчатые балки, а крышу покрыли сланцевым шифером. В конечном счете таверна стала неотъемлемой частью ландшафта, подобно скальному обнажению: продолговатое двухэтажное здание с остроконечной крышей, двойными рядами окон фасада и тыла и непрерывно дымящими печными трубами по бокам — Смейд топил торфом. На небольшом заднем дворе торчали несколько пирамидальных кипарисов; их темные силуэты полностью соответствовали характеру местности.

Смейд внедрил и прочие экологические новшества: в защищенной от ветра лощине за таверной он выращивал на грядках кормовую и огородную зелень; в другой долинке неподалеку укрывались птичник и немногочисленное стадо скота. Животные кое-как уживались с местным климатом, но не проявляли намерения плодиться по всей планете.

Владения Смейда простирались так далеко, как ему хотелось — в этом мире не было других обитателей; фактически, однако, Смейд заявлял права только на участок площадью чуть больше гектара, окруженный беленой каменной оградой. Смейд не интересовался тем, что происходило за оградой, если происходящее не угрожало его интересам — а до сих пор таких случаев не было.

Планета Смейда — единственная спутница звезды Смейда, непримечательного белого карлика в относительно пустынной области Галактики. Местную растительность никак нельзя назвать роскошной: она состоит в основном из лишайников и мха, невзрачных ползучих лоз и палодендронов; из-за чернильных водорослей океанские волны приобрели непроглядно-темный оттенок. Фауна планеты Смейда еще примитивнее: в морском иле на мелководье копошатся белесые черви; желеобразные существа нескольких видов питаются черными водорослями, не проявляя при этом ни ловкости, ни даже подвижности; процветают в этом мире главным образом простейшие одноклеточные. Таким образом, локальное вторжение животных и растений, импортированных Смейдом, вряд ли нанесло ощутимый ущерб экологии планеты.

Человек высокий, широкоплечий и грузный, Смейд отличался мертвенно-белой кожей и черными, как уголь, волосами. Как уже упоминалось, сведения о его происхождении носили самый расплывчатый характер, и никто никогда не слышал, чтобы Смейд предавался воспоминаниям. В таверне, однако, поддерживался безукоризненный порядок. Три жены жили в полном согласии, а дети производили хорошее впечатление пригожей внешностью и послушанием. Сам Смейд вел себя исключительно вежливо. Он брал высокую плату, но его гостеприимство было щедрым, и он никогда не отказывался повременить со взысканием задолженностей. Над стойкой бара висело объявление: «Ешьте и пейте вволю! Тот, кто может платить и платит — мой клиент. Тот, кто не может платить и не платит — мой гость».

Состав постояльцев Смейда был разнообразен: наводчики, исследователи неизученных пространств, наемные техники, ремонтировавшие двигатели Джарнелла, частные детективы, занятые поисками пропавших людей или похищенных сокровищ. Время от времени к Смейду наведывались даже агенты МСБР — «стукачи», как их называли в Запределье. Кроме того, таверну посещали личности гораздо более опасные, чьи биографии позволили бы составить каталог всех известных человечеству преступлений. По необходимости придерживаясь принципа полного нейтралитета, Смейд обслуживал каждого следующего клиента так же, как предыдущего.

В июле 1524 года в таверне Смейда появился Кёрт Герсен, представившийся наводчиком. Он приземлился в суденышке стандартной модели — из тех, что сдавали в аренду агентства по продаже недвижимости в пределах Ойкумены — то есть в десятиметровом цилиндре, оснащенном только самым необходимым. В носовой части были установлены сдвоенный узел монитора и автопилота, звездоискатель, хронометр, макроскоп и приборы ручного управления; в среднем отсеке находилось жилое помещение, оборудованное генератором воздуха, преобразователем органических веществ, блоком памяти и контейнерами для хранения запасов; на корме теснились силовой блок, гиперпространственный двигатель Джарнелла и дополнительные емкости, каковые при желании можно было назвать небольшим трюмом. Подобно многим другим, корабль этот был покрыт шрамами и вмятинами; сам Герсен прибыл в изрядно поношенной одежде и говорил очень мало. Смейда последнее обстоятельство вполне устраивало.

«Надолго ли вы у нас остановитесь, господин Герсен?»

«Скорее всего, на два-три дня. Мне нужно кое о чем подумать».

Смейд кивнул, демонстрируя полное понимание: «Сегодня у нас пустовато: кроме вас, столуется только звездный король. У вас будет возможность поразмышлять в тишине и покое».

«Рад слышать!» — ответил Герсен, и это была чистая правда; он все еще испытывал тревожные сомнения по поводу нескольких недавно законченных дел. Повернувшись, чтобы направиться к себе в номер, он остановился и обернулся — слова хозяина таверны успели проникнуть в сознание: «Как вы сказали? У вас столуется звездный король?»

«Он сам представился таковым».

«Никогда не видел звездного короля! То есть, может быть, видел, но не мог об этом знать».

Смейд вежливо кивнул, тем самым показывая, что не желает сплетничать, обсуждая дальнейшие подробности. Трактирщик указал на часы, висевшие на стене: «Имейте в виду: мы живем по местному времени. Ужин в семь вечера, через полчаса».

Герсен поднялся по каменным ступеням в отведенную ему аскетическую келью с кроватью, стулом и столом. Из окна можно было видеть уступ поросшего густым мхом склона, отделявшего горы от моря. На посадочной площадке стояли два космических корабля: его собственный и другой, побольше и потяжелее — на нем, по-видимому, прибыл звездный король.

Герсен сполоснул лицо и руки в общей ванной, находившейся в конце коридора, после чего спустился в трактирный зал и подкрепился плодами огороднических и скотоводческих усилий Смейда. Ужинать спустились еще два постояльца. Первым появился звездный король в развевающемся роскошном одеянии. Он тут же направился размашистыми шагами к столу в дальнем углу помещения; его угольно-черная кожа была явно выкрашена, а глаза, такие же черные, как кожа, напоминали вставки из эбенового дерева. Будучи выше среднего роста, звездный король держался с неприступным высокомерием. Благодаря матовому черному пигменту черты его лица сливались в неразборчивую маску, маячившую, как пятно на фоне стены. Прихотливый наряд его, напротив, бросался в глаза: шаровары из оранжевого шелка, свободная алая туника с широким белым кушаком, мягкая белая шапочка в серую полоску, залихватски сдвинутая набекрень. Герсен разглядывал его с нескрываемым любопытством. Впервые он видел звездного короля, не отрицавшего свою сущность — хотя, согласно общераспространенному мнению, среди людей скрывались сотни звездных королей, сохранявших инкогнито на многих планетах: эта космическая тайна оставалась неразгаданной с тех пор, как люди впервые посетили систему Лямбды Журавля.

Второй посетитель явно только что прибыл: худощавый человек средних лет, неопределенного расового происхождения. Герсен не раз встречался с такими персонажами — всевозможными не поддающимися классификации бродягами из Запределья. Человек этот, с коротко подстриженными белыми волосами и смуглой неокрашенной кожей, словно излучал опасливую неуверенность в себе. Незнакомец ел без аппетита, украдкой переводя оценивающий взгляд с Герсена на звездного короля и обратно; через некоторое время его пытливые взоры стали все чаще останавливаться на Герсене. Герсен пытался не встречаться с ним глазами: здесь, в таверне Смейда, ему меньше всего хотелось ввязываться не в свои дела.

Покончив с ужином, Герсен продолжал сидеть у окна, глядя на сполохи молний в тучах над черным океаном. Смуглый незнакомец подсел к нему, невольно морщась и гримасничая от нервного напряжения. Он пытался сдерживать волнение, но голос его все равно дрожал, когда он спросил: «Надо полагать, вы прибыли из Крайгорода?»

С детства Герсен учился тщательно скрывать эмоции под маской слегка язвительной невозмутимости; но вопрос незнакомца, словно воткнувшийся стрелой в самое средоточие обуревавших его опасений и затруднений, застал его врасплох. Герсен помолчал, прежде чем отвечать, после чего спокойно подтвердил: «Действительно, я прибыл оттуда».

«Я ожидал, что меня встретят по-другому. Неважно! Я решил, что не могу выполнить свое обязательство. Вы бесполезно проделали дальний путь. Вот и все!» — незнакомец встал и отступил на шаг, оскалившись в мрачной усмешке; очевидно, он приготовился к яростной реакции.

Герсен вежливо улыбнулся и покачал головой: «Вы принимаете меня за кого-то другого».

Незнакомец с изумлением уставился на продолжавшего спокойно сидеть Герсена: «Но вы же прилетели из Крайгорода?»

«Что с того?»

Незнакомец отозвался разочарованным жестом: «Неважно. Я думал... неважно». Помолчав пару секунд, он сказал: «Я заметил ваш корабль, модели 9B. Значит, вы — наводчик?»

«Наводчик».

Незнакомец отказывался понимать сухость ответов Герсена: «Вы летите дальше? Или возвращаетесь?»

«Дальше». Решив, что не помешало бы упомянуть подробности, придающие правдоподобность исполняемой роли, Герсен прибавил: «Пока что не могу сказать, что мне сопутствует удача».

Напряжение незнакомца внезапно разрядилось, его плечи опустились: «Я занимаюсь примерно тем же. А в том, что касается удачи...» Он безнадежно вздохнул, и Герсен почуял в воздухе перегар самогона, предлагавшегося Смейдом под наименованием «виски»: «Мне не везет, но мне в этом некого винить, кроме самого себя».

Подозрения Герсена не вполне рассеялись. Интонации голоса и акцент выдавали в собеседнике человека образованного — что само по себе ничего не значило. Он мог быть именно тем, за кого себя выдавал — наводчиком, то есть искателем пригодных для жизни планет, попавшим в какую-то передрягу в Крайгороде. Но он мог быть и кем-то другим: ситуация позволяла вообразить возможности, при мысли о которых волосы становились дыбом. Герсен несомненно предпочел бы, чтобы его оставили наедине с его собственными проблемами, но элементарная осторожность подсказывала, что полезнее было бы разобраться в происходящем. Глубоко вздохнув и ощущая некоторое отвращение к себе, Герсен сделал вежливый, хотя и слегка иронический приглашающий жест: «Присаживайтесь, если хотите».

«Спасибо». Незнакомец благодарно уселся и, в приступе напускной храбрости, казалось, отбросил тревоги и опасения: «Меня зовут Тихальт, Луго Тихальт. Выпьем?» Не ожидая согласия, он подозвал одну из юных дочерей Смейда, девочку лет девяти или десяти, в скромной белой блузе и длинной черной юбке: «Подай-ка мне виски, дорогуша, а этому господину принеси то, что ему нравится».

Либо выпивка, либо перспектива завязать разговор существенно приободрили Тихальта. Голос его стал тверже, глаза — яснее и ярче: «Как давно вы в Запределье?»

«Почти пять месяцев, — Герсен старательно изображал наводчика. — Не видел ничего, кроме скал, грязи и вулканической серы... Даже не знаю, стоит ли игра свеч».

Тихальт улыбнулся и медленно кивнул: «И все же — что может заменить радостное волнение надежды? Мерцающая звезда становится все ярче в окружении планет. Ты спрашиваешь себя — случится ли это, наконец? И раз за разом — удушающий дым и аммиак, буря в атмосфере угарного газа, кислотные ливни! Но ты не сдаешься, летишь дальше и дальше. Быть может, где-то впереди стихийные силы соблаговолили создать более гостеприимный мир. И, конечно же, следующий мир — все то же слизистое болото, все та же пышущая жаром черная пустыня, все те же поля замерзшего метана. Но вдруг — вот она! Планета дивной красоты...»

Герсен прихлебывал виски, не высказывая замечаний. Судя по всему, Тихальт был воспитанным и образованным человеком, опустившимся под тяжестью забот и неудач.

Тихальт продолжал, словно беседуя с самим собой: «Где улыбнется удача? Не знаю. Я уже ни в чем не уверен. Удача притворяется неудачей, разочарование притягательнее успеха... Но опять же, неудачу я никогда не назову удачей, а беда всегда остается бедой. Кто может спутать разочарование с успехом? Только не я! Так что все это — одно и то же. Жизнь идет своим чередом, независимо от наших радостей и горестей».

Герсен начинал расслабляться. Нельзя было представить себе, чтобы кто-нибудь из его врагов демонстрировал подобную бессвязность мышления, располагающую к себе и намекающую на обширный жизненный опыт. Что, если они наняли безумца, однако? Герсен вставил осторожную фразу: «Неуверенность опаснее невежества».

Тихальт взглянул на него с внимательным почтением, будто Герсен сформулировал истину, доступную немногим: «Но вы же не считаете, что человеку лучше оставаться невеждой?»

«Смотря где, смотря когда, — ответил Герсен свойственным ему от природы непринужденно-рассеянным тоном. — Очевидно, что неуверенность в себе приводит к нерешительности, что совершенно недопустимо. А невежественный человек может действовать решительно. Прав он при этом или неправ, это уже зависит от его суждения. В этом отношении нет и не может быть никакого согласия».

Тихальт горько усмехнулся: «Вы придерживаетесь популярного принципа этического прагматизма, а он, в конечном счете — ничто иное, как эгоизм. Тем не менее, я понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о неуверенности, так как я не уверен в себе». Он покачал головой — узким, туго обтянутым кожей черепом: «Я знаю, это не приведет ни к чему хорошему, но как может быть иначе? Мне пришлось пережить нечто необыкновенное». Тихальт допил виски и нагнулся над столом, всматриваясь в лицо Герсену: «Пожалуй, вы более восприимчивый человек, чем можно было бы подумать с первого взгляда. Пожалуй, более находчивый. И, скорее всего, моложе, чем кажетесь».

«Я родился в 1490 году».

Тихальт ответил жестом, который мог означать все, что угодно, и снова изучил лицо Герсена: «Могли бы вы меня понять, если бы я сказал, что познал слишком много красоты?»

«Вероятно, мог бы, если бы вы выражались несколько яснее».

Тихальт задумчиво прикрыл глаза: «Попытаюсь». Поразмышляв, он продолжил: «Как я уже упомянул, я — наводчик. Позвольте заранее принести вам извинения, но это неудачный выбор профессии, потому что в конечном счете деятельность наводчика приводит к уничтожению красоты. Иногда лишь в небольшой степени, на что и надеется такой человек, как я. Иногда количество красоты, подверженной разрушению, невелико, а иногда красота не поддается уничтожению». Он протянул руку в сторону черного океана: «Таверна Смейда не наносит никакого ущерба. Она не мешает красоте этой жуткой маленькой планеты раскрывать свою сущность». Тихальт снова наклонился над столом, нервно облизывая губы: «Вам известно имя «Малагейт»? Аттель Малагейт?»

Снова, второй раз за этот день, Герсен был потрясен — и снова потрясение никак не отразилось на его лице. Немного помолчав, он небрежно спросил: «Малагейт по прозвищу «Палач»?»

«Да, Палач Малагейт. Вы с ним знакомы?» И Луго Тихальт вперил взор прямо в глаза собеседника, внезапно остановившиеся и помутневшие — одно упоминание о возможности такого знакомства пробудило подозрения Герсена с новой силой.

«Лично — нет. Но его репутация общеизвестна», — с натянутой усмешкой ответил Герсен.

Тихальт пригнулся к нему с величайшей серьезностью: «То, что о нем рассказывают, уверяю вас, производит слишком лестное впечатление».

«Но вы же не знаете, чтó именно я о нем слышал».

«Сомневаюсь, что вам известно худшее. Тем не менее — и в этом заключается невероятный парадокс...» Тихальт закрыл глаза: «Я занимаюсь разведкой планет по поручению Аттеля Малагейта. Ему принадлежит мой корабль. Я взял у него деньги».

«Затруднительное положение».

«Когда я об этом узнал — что я мог сделать?» Тихальт возбужденно воздел руки к потолку — мелодраматический жест мог объясняться как эмоциональным смятением, так и воздействием самогона Смейда: «Я бесконечно задаю себе этот вопрос. Это от меня не зависело. У меня был корабль, были деньги — я получил их не от захолустного агентства по продаже недвижимости, а от учреждения, пользующегося высокой репутацией. Я не рассматривал себя, как обычного наводчика. Я был Луго Тихальт, человек выдающихся способностей, назначенный на должность главного исследователя-разведчика — они вечно придумывают напыщенно звучащую чушь! Таким я хотел себя видеть. Но меня отправили в космос на корабле модели 9B, и я больше не мог себя обманывать. Я стал Луго Тихальтом, заурядным наводчиком».

«Где ваш корабль? — праздно любопытствующим тоном спросил Герсен. — На посадочной площадке только два корабля — мой и звездного короля».

Тихальт поджал губы, ощутив новый приступ тревоги: «У меня есть все основания соблюдать осторожность». Он посмотрел по сторонам: «Вы удивились бы, если бы узнали, что я должен встретиться...» Тихальт осекся, еще раз подумал о том, что собирался сказать, и на некоторое время замолчал, глядя в пустой стакан. Герсен подал знак, и юная Араминта Смейд принесла «виски» на подносе из белого нефрита с цветочным бордюром, собственноручно нанесенным Араминтой красной и синей эмалью.

«Все это никому не интересно, — неожиданно сказал Тихальт. — Я наскучил вам своими проблемами».

«Напротив, все это очень любопытно, — искренне возразил Герсен. — Меня интересуют дела Аттеля Малагейта».

«Ваше любопытство можно понять, — еще раз помолчав, пробормотал Тихальт. — Малагейт — в высшей степени необычная, противоречивая личность».

«Кто именно предоставил вам корабль?» — простодушно спросил Герсен.

Тихальт покачал головой: «Не скажу. Откуда я знаю? Может быть, вас подослал Малагейт. Надеюсь, это не так — на него работать опасно».

«Почему бы меня подослал Малагейт?»

«Обстоятельства позволяют сделать такое предположение. Но только обстоятельства. По сути дела я понимаю, что вы на него не работаете. Он не прислал бы незнакомого мне человека».

«Значит, вам назначена встреча».

«Да, хотя я не хотел этой встречи — но что еще мне остается?»

«Возвращайтесь в Ойкумену».

«Какая разница? Малагейт везде меня найдет — для него не существуют границы и законы».

«Почему бы он стал интересоваться именно вами? Наводчиков — как собак нерезаных».

«Я — не такой, как другие! — заявил Тихальт. — Я нашел планету, слишком драгоценную, чтобы ее можно было продать».

Несмотря на скептицизм, Герсен был невольно впечатлен.

«Этот мир слишком прекрасен, его нельзя подвергнуть разрушению, — разволновался Тихальт. — Невинный мир, полный света, воздуха и красок. Отдать его Малагейту, чтобы он строил там дворцы, аттракционы и казино? Это все равно, что отдать невинную девочку взводу саркойской солдатни. Хуже! Боюсь, что хуже».

«И Малагейт знает об этой планете?»

«Я слишком много пью и слишком много болтаю».

«В том числе сейчас», — напомнил Герсен.

Тихальт оскалился мрачной улыбкой: «Малагейт знает все, что вы могли бы ему рассказать. Непоправимое уже случилось — в Крайгороде».

«Расскажите мне еще об этой планете. Она обитаема?»

Тихальт снова улыбнулся, но не ответил. Герсен не обиделся. Тихальт опять подозвал Араминту Смейд и заказал «Фрэйз» — густую и крепкую кисло-сладкую настойку, к числу ингредиентов которой, по слухам, относился ненавязчиво действующий галлюциноген. Герсен показал жестом, что больше не хочет пить.

На планету Смейда спустилась ночь. Молнии с треском метались в небе; на крышу с шумом обрушился внезапный ливень.

Убаюканный настойкой, Тихальт смотрел на языки пламени в камине — перед его внутренним взором явно проносились видения прошлого: «Вы никогда не найдете этот мир. Я твердо решил, что не допущу его осквернения».

«Но вы заключили договор?»

Тихальт презрительно махнул рукой: «Я не нарушил бы договор, будь это обычная планета».

«Информация зарегистрирована на волокне монитора, — возразил Герсен. — Она принадлежит вашему спонсору».

Тихальт молчал так долго, что Герсен начал было беспокоиться — не заснул ли собеседник? Наконец Тихальт произнес: «Я боюсь смерти. Иначе и я, и корабль, и монитор — все уже превратилось бы в плазму, погрузившись в корону звезды».

На это Герсену нечего было сказать.

«Не знаю, что делать, — теперь Тихальт говорил тихо; напиток успокаивающе действовал на мозг и стимулировал зрительные иллюзии. — Это достопримечательный мир. Прекрасный, да. Но возникает ощущение, что за его красотой скрывается другое, непонятное свойство... Так же, как красота женщины может скрывать ее более абстрактные преимущества — или пороки. Так или иначе, это неописуемо прекрасный и безмятежный мир. Там горы, омытые дождем. Над долинами плывут мягкие и яркие белоснежные облака. Небо сияет, как сапфир — бездонное темно-синее небо! Прохладный, сладостный воздух — настолько свежий и чистый, что кажется хрустальной линзой. Там есть цветы, но их не слишком много. Они растут небольшими россыпями — когда их замечаешь, радуешься, словно нашел сокровище. Но там много деревьев, и самые величественные, сероствольные, по-королевски возвышаются над лесом — глядя на них, начинаешь верить, что они там были всегда и всегда там будут.

Вы спросили, обитаема ли эта планета. Должен ответить положительно, хотя там обитают очень странные существа. Я называю их «дриадами». Я насчитал лишь несколько сот дриад — похоже на то, что они живут практически вечно. Они — древние, как деревья, древние, как горы». Тихальт снова закрыл глаза: «Сутки там в два раза дольше земных; утро не хочет кончаться, в полдень тихо и тепло, вечерами все пронизано золотистым светом, как медом. Дриады плещутся в реке или стоят в лесной тени...» Голос Тихальта замер — похоже было, что он засыпает.

Герсен подсказал: «Дриады?»

Тихальт вздрогнул, выпрямился на стуле: «Можно называть их и так — какая разница, как их называть? Во всяком случае они — наполовину растения. Я не изучал их внимательно, не посмел. Почему? Не знаю. Я там провел... что-то вроде двух или трех недель. И вот что я видел...»

Тихальт приземлился в потрепанном звездолете модели 9B на речном лугу. Он подождал, пока анализатор заканчивал проверку атмосферы, хотя настолько радующий глаз ландшафт не мог быть негостеприимным; по меньшей мере, так думал Тихальт — ученый, поэт, бродяга и прожигатель жизни. Он не ошибался: местные микроорганизмы, содержавшиеся в воздухе и в почве, быстро погибали под воздействием стандартного антибиотика — Тихальт, разумеется, не забыл сделать себе инъекцию. На первый взгляд не было никаких причин, не позволявших ему немедленно выйти из корабля в этот мир, что он и сделал.

Зачарованный Тихальт стоял на траве у трапа. Свежий, чистый, прозрачный воздух, будто напоенный ароматами весеннего рассвета, поражал глубокой тишиной — такой, какая наступает после пения птицы.

Тихальт прошелся вверх по долине реки. Остановившись, чтобы полюбоваться перелеском, он заметил собравшихся в тени дриад. Двуногие существа с торсами и головами, они удивительно напоминали формой человеческие фигуры, хотя сразу становилось ясно, что сходство с людьми носило поверхностный характер. У них была серебристая кожа с коричневыми и зелеными наплывами, отливавшая радужными бликами; лиц не было — на блестящей ровной голове можно было различить только нечто вроде лиловато-зеленых потеков, служивших, вероятно, органами зрения. Из плеч росли конечности, сначала напоминавшие руки, но затем разветвлявшиеся гибкими прутьями, оперенными листьями — темно-зелеными, бледно-зелеными, лощеными красными, бронзово-оранжевыми, золотисто-охряными. Дриады увидели Тихальта и стали приближаться к нему с почти человеческим любопытством, но остановились шагах в пятидесяти, покачиваясь на гибких нижних конечностях и поблескивая в солнечных лучах гребешками из разноцветных листьев. Они разглядывали Тихальта, а он разглядывал их, не испытывая никаких опасений — дриады казались Тихальту самыми очаровательными существами из всех, с какими ему когда-либо привелось познакомиться.

Прошло несколько дней — Тихальт вспоминал их как идиллию, навевавшую безмятежный покой. Планета внушала ощущение величия, ясности, трансцендентальности, наполнявшее почти религиозным трепетом, и через некоторое время он понял, что должен вскоре покинуть этот мир — или полностью подчиниться ему не только психически, но и физически, раствориться в нем, слиться с ним. Это понимание погружало его в почти невыносимую печаль, потому что он знал, что никогда не вернется.

Тем временем, праздно любопытствуя по поводу характера и привычек дриад, он наблюдал за их перемещениями по долине. Можно ли было назвать их разумными? Тихальт никогда не мог ответить на этот вопрос к своему удовлетворению. Несомненно, им была свойственна своего рода смекалка, но Тихальт проводил четкую границу между такими способностями и тем, что люди обычно называют «разумом». Метаболизм дриад, а также способ их размножения, оставались загадкой для Тихальта, хотя постепенно ему удалось уловить какой-то намек на истину. Изначально он допускал, что они получали по меньшей мере некоторую часть энергии благодаря какому-то фотосинтетическому процессу.

Однажды утром, однако, когда Тихальт задумчиво разглядывал группу дриад, неподвижно стоявших на болотистом лугу, большая крылатая тварь, похожая на ястреба, спикировала из неба и ударилась в бок одной из дриад. Дриада свалилась, и Тихальт успел заметить остроконечные белые стержни-хоботки, выступавшие из гибких серых ног и погруженные в землю. Как только дриада упала, хоботки втянулись. Летучая тварь игнорировала лежавшую дриаду, но тут же принялась рвать и раскапывать торф мощными когтями и извлекла из него огромную белую личинку. Тихальт наблюдал с напряженным интересом. Судя по всему, дриада нашла личинку в ее подземном убежище и проткнула ее хоботками — скорее всего для того, чтобы переварить ее внутренности. Тихальт почувствовал укол смущения и разочарования. Очевидно, дриады не были столь невинными бесплотными созданиями, какими он их себе представлял.

Тяжело хлопая крыльями, похожее на ястреба животное поднялось над болотом с хриплыми кашляющими криками и улетело прочь. Любопытство заставило Тихальта подойти и взглянуть на разодранные останки гигантского червя. Он увидел только волокна бледной плоти, лужицы густой желтоватой жидкости и твердый черный шар диаметром с пару кулаков. Пока он разглядывал это месиво, дриады стали постепенно подступать, и Тихальт отошел в сторону. Издали он видел, как дриады сгрудились вокруг разорванного червя; ему показалось, что они скорбели по поводу гибели изуродованного существа. Через некоторое время они подхватили черный шар гибкими нижними конечностями, и одна из дриад унесла его, обняв ветвями. Тихальт последовал за ней, не подходя слишком близко, и с изумлением наблюдал за погребением: дриады закопали сферическое семя в роще грациозных деревьев с белыми ветвями.

Вспоминая о найденной планете, Тихальт не понимал, почему он не пытался вступить в общение с дриадами. Пока он там находился, он подумывал об этом пару раз, но мысль эта покидала его — наверное, потому, что он ощущал свое присутствие как вторжение вульгарного, неприятного незваного гостя, хотя отношение к нему дриад можно было назвать вежливым безразличием.

Через три дня после погребения черного семени Тихальт проходил мимо рощи хрупких белых деревьев и, к своему удивлению, заметил бледный побег, пробившийся из земли там, где был закопан шар. На его верхнем конце уже распускались, впитывая солнечный свет, бледно-зеленые листья. Не притрагиваясь к ростку, Тихальт взглянул на рощу с новым интересом — может ли быть, что здесь каждое из деревьев выросло из черного шара, извлеченного из тела личинки? Изучение листвы, ветвей и коры окружающих деревьев не позволило найти какие-либо признаки такого происхождения.

Глядя на сероствольных великанов с темно-зелеными кронами, возвышавшихся над лесом ниже по течению реки, Тихальт не мог избавиться от ощущения, что между ними и белыми деревьями рощи было какое-то сходство. Невозмутимо величественные стволы громадных деревьев начинали ветвиться на высоте от семидесяти до ста метров. Деревца, выросшие из черных шаров, были гораздо тоньше, их листва отличалась нежным светло-зеленым оттенком, а их нижние, легко гнущиеся ветви можно было достать рукой — тем не менее, лесные гиганты явно приходились им родственниками. Форма и структура листьев обеих разновидностей практически не отличались, а их податливая шершавая кора тоже выглядела почти одинаковой, хотя у больших деревьев она была темнее и грубее. В голове Тихальта соревновались всевозможные гипотезы.

Через несколько часов он взобрался по горному склону на окраине речной долины и стал спускаться с другой стороны хребта по прогалине между обрывистыми скальными стенами. Наполняя воздух брызгами, среди мшистых валунов и низкорослой зелени, напоминавшей папоротники, стремительно бурлил горный поток, ниспадавший уступами из одной небольшой заводи в другую. Подойдя к краю обрыва, Тихальт оказался на одном уровне с кронами гигантских деревьев, растущих прямо под утесом. Он заметил среди листьев матово-зеленые мешочки, висевшие на ветвях подобно фруктам. Рискуя свалиться, Тихальт дотянулся до одного мешочка и сорвал его. Спускаясь с гор и возвращаясь к кораблю по прибрежному лугу, Тихальт нес этот плод с собой.

Когда он миновал группу дриад, те замерли, сосредоточив лиловато-зеленые глаза-синяки на мешочке в руке человека. Тихальт с недоумением следил за их реакцией. Дриады стали приближаться, их роскошные лиственные хохолки возбужденно распустились трепещущими веерами, блестящими на солнце. Тихальт смутился и встревожился: судя по всему, он вызвал возмущение тем, что сорвал плод гигантского дерева. Он не понимал, почему такой незначительный проступок вызвал такую сильную реакцию, и поспешил скрыться в корабле. Там он разрéзал толстую суховатую мякоть оболочки матово-зеленого мешочка. Центральный стебель плода окружали соединенные с ним белые семена, каждое величиной с горошину, отличавшиеся чрезвычайно сложной структурой. Тихальт внимательно изучил семена под увеличительным стеклом. Они удивительно напоминали недоразвитых жучков или ос. Пользуясь пинцетом и острым ножом, Тихальт вскрыл и развернул одно из семян на чистом листе бумаги: теперь можно было без труда различить еще не распустившиеся крылья, головогрудь и жвалы. Несомненно, перед ним было насекомое.

Тихальт долго сидел, размышляя о насекомых, растущих на дереве — невозможно было не заметить любопытную аналогию между этим процессом и появлением побега, выросшего из стручка, извлеченного из тела червя.

Небо озарилось сполохами заката; очертания дальнего леса и гор становились расплывчатыми. Сумерки сгущались — зажглись большие, как фонари, звезды.

Кончилась долгая ночь. На рассвете, спускаясь по трапу, Тихальт знал, что для него наступило время покинуть планету. Каким образом? Почему? Он не мог объяснить. Побуждение, однако, было сильным и безошибочным: он обязан был удалиться и знал, что никогда не вернется. Глядя на перламутровое утреннее небо, на волнистые гряды холмов, на рощи и леса, на тихо струящуюся реку, он чуть не разрыдался. Мир этот был слишком прекрасен, чтобы его можно было покинуть, и слишком прекрасен, чтобы в нем можно было остаться. Этот мир что-то в нем изменил, произвел странный внутренний переворот, не поддающийся пониманию. Откуда-то действовала постоянная сила, вызывавшая стремление убежать от корабля, сбросить одежду и оружие, погрузиться, слиться, объять и быть объятым, принести себя в жертву экстазу и самоотождествлению с красотой и величием... Он должен был улететь сегодня же. «Если я останусь здесь еще один день, — говорил себе Тихальт, — у меня на голове начнут расти листья, и я встану в лесной тени, покачиваясь вместе с дриадами».

Он прошелся по долине, время от времени поглядывая на восходящее солнце. Взобравшись на гребень холма, он повернулся лицом на восток, где чередующиеся возвышенности и долины постепенно поднимались к одному снежному пику. На западе и на юге поблескивали обширные воды; на север простиралось зеленое пространство рощ, лугов и лесов, местами украшенное россыпями валунов, напоминавшими руины древних городов.

Возвращаясь в долину, Тихальт проходил мимо гигантских деревьев. Взглянув наверх, он заметил, что их мешковатые плоды раскрылись — на ветвях висели только увядшие безжизненные оболочки. Тут же, еще не успев опустить глаза, он услышал жужжание маленьких крыльев. Что-то твердое и увесистое ударилось ему в щеку, вцепилось и укусило.

Потрясенный внезапной болью, Тихальт прижал и раздавил насекомое, похожее на осу. Озираясь, он заметил в воздухе бесчисленное множество других ос, круживших и метавшихся во всех направлениях. Тихальт поспешно вернулся в корабль, чтобы надеть комбинезон с жесткой оболочкой и шлем из прозрачной мелкой сетки, защищавший голову и лицо. Тихальт был чрезвычайно раздражен — гораздо больше, чем он был бы раздражен укусом осы в любых других обстоятельствах. Нападение насекомого омрачило его последний день в долине — фактически, впервые после прибытия он ощутил здесь боль. С горьким разочарованием он говорил себе, что было бы неразумно ожидать отсутствия змея в райском саду. Тихальт положил в карман баллончик с репеллентом, хотя невозможно было предугадать, окажется ли этот химикат эффективным в отношении местных насекомых растительного происхождения.

Спустившись по трапу, он решительно направился вверх по долине — укус насекомого все еще причинял ему жгучую боль. Приближаясь к лесу, он застал странную сцену: группу дриад окружил рой звонко жужжащих ос. В Тихальте проснулось любопытство, он подошел ближе. Дриады явно подверглись нападению, но у них не было достаточных средств защиты. Насекомые садились на их серебристую кожу и вцеплялись в нее — дриады размахивали ветвями, терлись одна о другую и отскребали ос ногами, изо всех сил пытаясь избавиться от жалящих мучителей.

Исполненный ужасом и гневом, Тихальт хотел чем-нибудь помочь. Одна из ближайших к нему дриад явно слабела; десятки насекомых впились в ее кожу, она покрылась потеками сукровицы. Почуяв эту вязкую жидкость, весь рой мгновенно облепил ее сплошным шелестящим слоем. Несчастная дриада пошатнулась и упала, а остальные спокойно отошли в сторону.

Побуждаемый отвращением и ненавистью, Тихальт подбежал почти вплотную и направил струю репеллента из баллончика на копошащуюся массу растительных ос. Химикат оказывал поразительное действие: осы сразу белели, корчились, сохли и падали на землю. Через минуту весь рой превратился в россыпь белесой шелухи. Посреди этой россыпи лежали жалкие останки жертвы — насекомые успели мгновенно поглотить почти всю ее плоть. Уцелевшие дриады теперь возвращались — Тихальту показалось, что они пребывали в состоянии сильного раздражения, даже ярости. Их трепещущие листьями ветви со свистом рассекали воздух, они окружали Тихальта с явно враждебными намерениями. Тихальт убежал и вернулся в корабль.

Оттуда он продолжал наблюдать за дриадами в бинокль. Те стояли вокруг мертвой подруги в тревоге и нерешительности — совсем как люди, разводящие руками и переминающиеся с ноги на ногу. Тем не менее — по крайней мере, так показалось Тихальту — их огорчение и растерянность были вызваны скорее дохлыми насекомыми, нежели кончиной дриады.

Сгрудившись, они сплели ветви над останками. Тихальт не мог разглядеть, что, в точности, они делали, но через некоторое время в ветвях одной из них оказался блестящий черный шар. В сопровождении других дриад она понесла его вниз по долине — туда, где росли гигантские деревья.

Глава 2

«Я изучил автохтонные живые организмы более чем двух тысяч планет и отметил множество случаев эволюционной конвергенции форм, но дивергенция наблюдается значительно чаще».

— «Жизнь», том II, барон Бодиссей Невыразимый

«Прежде всего необходимо понимать, чтó именно мы имеем в виду, когда применяем общераспространенный термин «эволюционная конвергенция». Особенно важно не подменять статистическую вероятность неким трансцендентным и непреодолимым воздействием. Рассмотрим множество возможных объектов, число каковых, естественно, чрезвычайно велико — по существу, бесконечно, если мы не определим минимальные и максимальные пределы массы и некоторые другие физические характеристики. Наложив такие ограничения и поставив такие условия, мы находим, что лишь ничтожно малую долю этого множества объектов можно рассматривать как подмножество живых организмов. Таким образом, еще перед тем, как начать исследование, мы произвели отбор объектов согласно исключительно жестким требованиям — то есть живые организмы уже по определению должны отличаться некоторыми основными общими признаками.

Например, существует лишь ограниченное число способов передвижения. Если на планете A обитает четвероногое животное, а на планете B мы тоже обнаруживаем четвероногое животное, означает ли это, что имеет место эволюционная конвергенция? Нет. Это всего лишь значит, что имеет место эволюция, учитывая тот простой факт, что четвероногое существо может стоять, не падая, и ходить, не спотыкаясь на каждом шагу. Поэтому, с моей точки зрения, выражение «эволюционная конвергенция» тавтологично».

— Там же.

Выдержка из статьи Стриденко «Преступление и вознаграждение» в майском выпуске журнала «Космополис» 1404 г.:

«Крайгород: кто о нем не слышал? Когда-то — пограничный пункт, «последний трактир у заставы», выход в неизвестность бесконечности — а теперь, якобы, всего лишь еще одно поселение в Северо-восточном Среднем Запределье. «Всего лишь еще одно»? Справедливо ли такое определение? Ни в коем случае! Чтобы поверить в Крайгород, его надо видеть — а увидев его, самые закоренелые скептики уезжают в ошеломлении. Особняки здесь стоят поодаль один от другого, на обширных огороженных участках вдоль тенистых бульваров, возвышаясь, подобно сторожевым башням, над рощами пальм, зеленостволов и скальметт — только дома нищих и скупцов скрываются за деревьями. Первый этаж — не более чем вестибюль, открытый павильон на ступенчатой террасе, где гости обязаны переодеваться, так как местный обычай требует, чтобы посетитель носил только бумажную накидку и картонные тапочки. А выше — лавина архитектурных излишеств и ухищрений, с башенками и шпилями, колокольнями и куполами! Изощренное великолепие, восхитительная резьба по кости и мрамору, утонченные, изобретательные, смехотворные и чудесные способы употребления известных и самых неожиданных материалов и расточительное злоупотребление ими! Где еще можно найти балюстрады из черепашьих панцирей, украшенные золочеными рыбьими головами? Где еще нимфы из слоновой кости раскачиваются на волосах под водосточными желобами карниза, сохраняя на лицах выражение снисходительной благожелательности? Где еще успех человека измеряется роскошью его погребального монумента, спроектированного им самим, установленного посреди переднего двора и снабженного панегирической эпитафией? И, если уж на то пошло — где, кроме Крайгорода, успех как таковой служит столь двусмысленной рекомендацией? Немногие из местных жителей смеют показываться в пределах Ойкумены. Мировыми судьями здесь становятся убийцы, блюстителями правопорядка — поджигатели, вымогатели и насильники, старейшинами городского совета — содержатели борделей. Но вопросы городского управления решаются здесь с пунктуальностью и серьезностью, которым позавидовали бы устроители парадных заседаний в Борухстоне или коронационных церемоний в лондонском Тауэре. Тюрьма в Крайгороде — одно из самых хитроумных исправительных учреждений, когда-либо изобретенных муниципальными властями. Не следует забывать, что Крайгород расположился на плоской вершине вулканического останца, окруженного непроходимыми джунглями и трясинами, поросшими хоботорогом, угревой лозой и резь-травой. Единственная дорога спускается серпентином в джунгли; заключенного просто-напросто отлучают от города, выгоняя за ворота и закрывая их у него за спиной. Разумеется, он может бежать — через джунгли и болота — куда угодно и сколько угодно, в его распоряжении весь континент. Но заключенные никогда не отходят далеко от городских ворот, и когда почему-либо требуется присутствие осужденного, достаточно открыть ворота и позвать его по имени».

Тихальт сидел, глядя в тлеющий камин. Герсен, глубоко тронутый его рассказом, молчал, ожидая продолжения.

Наконец Тихальт сказал: «Я расстался с этой планетой. Больше не мог там оставаться. Для того, чтобы там жить, человек должен либо полностью забыть себя, утонуть в красоте, раствориться в ней и перестать быть человеком — либо насильственно надеть маску на все окружающее, сломить и сокрушить красоту, превратить ее в бессмысленный фон для своих сооружений. Я не способен ни на то, ни на другое, и поэтому никогда не смогу туда вернуться... Но воспоминания об этом мире преследуют меня».

«Несмотря на растительных ос?»

Тихальт серьезно кивнул: «Даже несмотря на них. Я не должен был вмешиваться. У этой планеты свой ритм — отработанное за миллионы лет равновесие, а я его нарушил по невежеству. Я долго размышлял над этим, но еще не могу сказать, что полностью понимаю процесс. Осы развиваются в плодах гигантских деревьев; в подземных личинках содержатся семена деревьев другого типа. Это очевидно. Подозреваю, что дриады вынашивают семена лесных гигантов. Таким образом, жизненный цикл становится заколдованным кругом — или, если хотите, последовательностью переселений душ, конечным результатом которой становятся деревья-великаны.

Дриады питаются, по меньшей мере отчасти, выделениями или соками огромных подземных личинок, а осы пожирают дриад. Откуда появляются личинки? Может быть, осы — первичная стадия существования белых червей? Так сказать, летающие прото-личинки? Превращаются ли черви, в конечном счете, в дриад? По-видимому, так оно и есть — хотя, конечно, это невозможно утверждать с уверенностью. Если так, на этой планете образовался поистине чудесный экологический цикл, приводящий к неописуемо прекрасному результату. Это нечто упорядоченное, величественное, древнее — как приливы и отливы, как вращение Галактики! Если эта последовательность превращений будет нарушена, если выпадет хотя бы одно ее звено, весь процесс распадется, и вся планета погибнет. А это стало бы худшим преступлением из всех, доступных воображению».

«И поэтому вы не желаете сообщать о местонахождении этой планеты своему спонсору — каковым, по вашему мнению, является Аттель Малагейт?»

«Мне достоверно известно, что он — Малагейт», — напряженно отозвался Тихальт.

«Откуда вы знаете?»

Тихальт с подозрением покосился на Герсена: «Вас почему-то очень интересует Малагейт».

Герсен подумал, что ему так-таки не удалось успешно притворяться, но пожал плечами: «О нем рассказывают много странных вещей».

«Верно. Но я не собираюсь их пересказывать. И знаете, почему?»

«Почему?»

«Потому что я думаю, что вы — не тот, за кого себя выдаете. Теперь я подозреваю, что вы — стукач».

«Если бы я был стукачом, — с улыбкой сказал Герсен, — то вряд ли признался бы в этом. У агентов МСБР мало друзей в Запределье».

«Меня это не волнует, — буркнул Тихальт. — Но я надеюсь, что меня ожидают лучшие времена, когда я вернусь домой — если вернусь. А если я сообщу стукачу данные, позволяющие установить личность Малагейта, мне не будет пощады».

«Если я — стукач, — настаивал Герсен, — то вы давно уже себя скомпрометировали. Вам известно существование «вакцины правды» и гипноизлучателей».

«Известно. Мне известно также, как им не поддаваться. Неважно, однако! Все это не имеет значения. Вы спросили — откуда я знаю, что моим спонсором был Малагейт? Ничто не мешает мне объяснить это обстоятельство. Это случилось из-за моего неумения держать язык за зубами после того, как я выпью лишнего. По пути домой я приземлился в Крайгороде. В таверне Син-Сана я разболтался — так же, как разболтался сегодня — в компании дюжины очень внимательных слушателей. О да, мне удалось полностью завладеть их вниманием!» Тихальт горько рассмеялся: «И вскоре после этого меня позвали к телефону. Говоривший со мной человек сообщил, что его зовут Хильдемар Дасс. Вы его знаете?»

«Нет».

«Странно! — отозвался Тихальт. — Если вы интересуетесь Аттелем Малагейтом... Так или иначе, Дасс приказал мне немедленно явиться в таверну Смейда. Он сказал, что здесь меня встретит Малагейт».

«Как?! — Герсен не успел приглушить резкость вопроса. — Здесь?»

«Здесь, у Смейда. Я спросил Дасса: почему бы я стал выполнять его указания? Я не заключал с Малагейтом никаких сделок и никогда даже не подумал бы вступать с ним в какие-либо отношения. Но Дасс убедил меня в том, что мои представления не соответствовали действительности. И вот — я здесь. Уверяю вас, я не храбрец». Тихальт приподнял опустевший стакан, заглянул в него: «Не знаю, что делать. Если я останусь в Запределье...» Он пожал плечами.

Поразмышляв, Герсен посоветовал: «Вам нужно уничтожить волокно монитора».

Тихальт с сожалением покачал головой: «Без этой информации моя жизнь не стóит ни гроша. Для меня было бы безопаснее...» Тихальт прервался: «Вы что-нибудь слышали?»

Герсен подскочил на стуле и оглянулся. Невозможно было скрывать, что он нервничал — по меньшей мере, от самого себя: «Ливень. Гром».

«Мне показалось, что я слышал рев посадочных дюз». Тихальт поднялся на ноги и пристально посмотрел в окно: «Кто-то прилетел».

Герсен тоже встал и выглянул в окно: «Ничего не вижу».

«На площадку опустился корабль», — настаивал Тихальт. Он снова сел и, помолчав, прибавил: «Там остаются — или оставались — только два корабля: ваш и звездного короля?»

«А ваш корабль — где он?»

«Я приземлился в долине к северу отсюда. Не хочу, чтобы кто-нибудь взломал мой монитор». Тихальт, казалось, прислушался, после чего внезапно посмотрел Герсену в глаза: «Вы не наводчик».

«Нет».

Тихальт кивнул: «Наводчики, как правило, пошлый и развязный народ. Но вы не работаете на МСБР?»

«Считайте, что я — исследователь».

«Вы мне поможете?»

Побуждения Герсена противоречили всем инстинктам, отработанным за годы суровой подготовки. Он неохотно выдавил: «В какой-то мере — в очень узких пределах».

Тихальт безрадостно усмехнулся: «В каких пределах?»

«Мои дела имеют первостепенное значение. Я не могу себе позволить уклониться от достижения моих собственных целей».

Тихальт не был разочарован или возмущен — от совершенно незнакомого человека невозможно было ожидать ничего другого. «Странно! — снова заметил он. — Странно, что вы не знаете Хильдемара Дасса, по прозвищу «Красавчик Дасс». Он скоро придет. Вы спрóсите — откуда я знаю? Это неизбежно — такова примитивная логика страха».

«Вам ничто не угрожает, пока вы остаетесь в таверне, — напомнил Герсен. — У Смейда свои правила».

Тихальт кивнул, явно смущаясь тем, что поставил Герсена в неудобное положение. Прошла минута. Звездный король поднялся на ноги — его розовато-оранжевый и алый костюм ярко озарился дрожащим светом камина — и медленно поднялся по лестнице, не глядя по сторонам.

Тихальт провожал его глазами: «Впечатляющее существо! Насколько я знаю, только самым крупным и статным из них позволяют покидать их планету».

«Я тоже слышал нечто в этом роде».

Тихальт сидел, глядя в огонь. Герсен начал было говорить, но сдержался. Тихальт приводил его в отчаяние по одной простой причине: Тихальт вызывал у него симпатию, Тихальту удалось проникнуть сквозь его умственные заграждения, Тихальт обременил его новыми заботами. Кроме того, Герсен был недоволен собой — по причинам гораздо более сложным; по сути дела, для этого недовольства не было причин, поддававшихся рациональному объяснению. Бесспорно, его собственные дела имели первостепенное значение; бесспорно, он не мог позволить себе уклониться от достижения своих целей. Но если сочувствие могло смущать его и влиять на него так легко и с такой силой, как он сосредоточится на осуществлении своих планов?

Размышления не успокоили его — напротив, недовольство собой только возросло. Между ним и прекрасным миром, о котором вспоминал Тихальт, существовала некая связь, слишком тонкая, слишком смутная, чтобы ее можно было точно определить — ощущение потери, тоска по чему-то недостижимому, стремление к удовлетворению некой потребности, чуждой всем остальным... Одним внезапным гневным жестом Герсен отмел все раздражавшие его сомнения и вопросы. Они только препятствовали скорейшему достижению целей.

Прошло пять минут. Тихальт запустил руку в карман куртки и вынул конверт: «Здесь несколько фотографий — возможно, вам доставит удовольствие просмотреть их на досуге».

Герсен молча взял конверт.

Раскрылась входная дверь. В темном проеме, разглядывая трактирный зал, стояли три темные фигуры. Смейд, протиравший стаканы за стойкой бара, взревел: «Заходите или проваливайте! По-вашему, я должен отапливать всю проклятую планету?»

В помещение зашел самый странный человек из всех, с какими Герсен когда-либо встречался. «Полюбуйтесь! — с сумасшедшим смешком сказал Тихальт. — Перед вами пресловутый Красавчик Дасс».

Дасс был высок — почти двухметрового роста. Его торс, подобно трубе, не менялся в ширине от колен до плеч. У него были очень тонкие длинные руки, кончавшиеся непропорционально большими костлявыми кистями и такими же огромными ладонями. Голова, такая же цилиндрически удлиненная, как торс, увенчивалась ежиком ярко-красных волос, а подбородок почти покоился на ключицах. Дасс красил шею и лицо в тот же ярко-красный цвет, что и волосы, за исключением пары бледно-голубых кругов на щеках, напоминавших оттенком плесень на гнилом апельсине. На каком-то этапе его профессиональной карьеры нос Дасса был расщеплен и представлял собой пару заостренных хрящевых выступов, а веки были полностью вырезаны. Для того, чтобы не высыхала роговица глаз, Дасс носил на лбу два жиклера, соединенных трубками с резервуаром — каждые несколько секунд жиклеры выпускали ему в глаза два туманных облачка распыленной жидкости. Кроме того, на бровях он закрепил пару черных пластинок, изобразив на них белки глаз с ярко-голубыми зрачками — такими же, как у самого Дасса. Будучи сдвинуты вниз, пластинки защищали глаза от света — в данный момент они были сдвинуты вверх.

Телохранители Дасса по контрасту выглядели обыкновенными людьми: смугловатые «крутые» субъекты крепкого телосложения, они оценивали обстановку бегающими проницательными глазами.

Приветствия не последовало — ограничившись резким жестом, Дасс обратился к Смейду, наблюдавшему за происходящим из-за стойки: «Три комнаты, будьте добры. А сейчас нам нужно подкрепиться».

«Вас обслужат».

«Меня зовут Хильдемар Дасс».

«Добро пожаловать, господин Дасс».

Дасс прошествовал размашистыми шагами туда, где сидели Герсен и Тихальт. Переводя взгляд с одного на другого, он вежливо произнес: «Так как все мы — путешественники и гости господина Смейда, давайте познакомимся. Я — Хильдемар Дасс. Не соблаговолите ли представиться?»

«Кёрт Герсен».

«Килен Таннас».

Губы Дасса, бледные и лиловато-серые на фоне ярко-красной кожи, растянулись в улыбке: «Вы удивительно напоминаете некоего Луго Тихальта — я ожидал его встретить в этой таверне».

«Думайте, что хотите, — резким от напряжения голосом ответил Тихальт. — Я сказал, как меня зовут».

«Какая жалость! У меня дело к Тихальту».

«Значит, ко мне у вас нет никакого дела».

«Как вам угодно. Хотя я подозреваю, что дело, касающееся Луго Тихальта, может заинтересовать Килена Таннаса. Не согласитесь ли побеседовать со мной наедине?»

«Нет. Я не интересуюсь чужими делами. Мой знакомый знает как меня зовут; я — Килен Таннас».

«Ваш «знакомый»? — Дасс обратил внимание на Герсена. — Вы хорошо знаете этого человека?»

«Не хуже, чем любого другого».

«И его зовут Килен Таннас?»

«Если он сказал, что так его зовут, думаю, вам следует так его называть».

Дасс промолчал и отвернулся. Вместе с подручными он уселся за стол в конце помещения, где им подали закуски.

«Конечно, он меня узнал», — глухо произнес Тихальт.

Герсен снова почувствовал приступ раздражения. Почему Тихальт считал нужным вовлекать постороннего человека в круговорот своих проблем, если его личность уже установлена?

Тихальт не замедлил объясниться: «Я отказываюсь брать наживку, но он думает, что я у него на крючке — и поэтому забавляется».

«А где же Малагейт? Вы говорили, что прилетели сюда, чтобы встретиться именно с ним?»

«Да, и мне лучше вернуться на Альфанор, чтобы разобраться с ним лицом к лицу и окончательно решить этот вопрос. Я отдам деньги, но не позволю ему найти планету».

В конце трактирного зала Дассу и его приятелям подавали блюда из кухни Смейда. Понаблюдав за ними, Герсен заметил: «Они ведут себя так, словно ни о чем не беспокоятся».

Тихальт хмыкнул: «Они уверены в том, что я уступлю Малагейту, даже если не пожелаю иметь дело с ними. Я попробую сбежать. Дасс не знает, что я приземлился в соседней долине. Возможно, он считает, что ваш корабль на площадке — мой».

«Кого привез с собой Дасс? Кто эти двое?»

«Наемные убийцы. Они меня помнят — я видел их в Крайгороде у Син-Сана. Тристано — землянин. Он убивает голыми руками. Другой — саркойский токсикант. Он может приготовить смертельный яд из песка и воды. Все трое — маньяки, но Дасс хуже всех. Он испробовал все способы устрашения и пытки, изобретенные человеком».

В этот момент Дасс взглянул на часы. Вытирая рот тыльной стороной руки, он поднялся, пересек трактирный зал, наклонился над Тихальтом и хрипло прошептал: «Аттель Малагейт ожидает вас снаружи. Он готов вас выслушать».

У Тихальта отвисла челюсть. Дасс вернулся к своему столу походкой самодовольного клоуна.

Растирая лоб дрожащими пальцами, Тихальт повернулся к Герсену: «У меня все еще есть шанс скрыться в темноте. Когда я выбегу из таверны, вы задержите этих троих?»

«Как, по-вашему, я мог бы это сделать?» — язвительно спросил Герсен.

Помолчав, Тихальт сказал: «Не знаю».

«Я тоже не знаю — даже если бы я был готов пожертвовать собой ради вашего спасения».

Тихальт печально кивнул: «Что ж, так тому и быть. Придется спасаться в одиночку. Прощайте, господин Герсен».

Он поднялся на ноги и подошел к стойке бара. Дасс покосился в его сторону, но не подавал никаких других признаков заинтересованности. Тихальт потихоньку завернул за угол стойки, оказавшись там, где Дасс не мог его видеть, после чего бросился в кухню и скрылся. Смейд с удивлением посмотрел ему вслед, но тут же вернулся к своим занятиям.

Дасс и двое убийц невозмутимо продолжали есть.

Герсен украдкой наблюдал за ними. Почему они ведут себя так беззаботно? Жалкая уловка Тихальта была слишком предсказуема. У Герсена мурашки пробежали по коже, он стучал пальцами по столу. Вопреки принятому решению, он встал и подошел к входной двери. Распахнув бревенчатые панели, Герсен вышел на веранду.

В непроглядной ночи светились только редкие звезды. Ветер ненадолго затих, что на планете Смейда случалось исключительно редко, но океанский прибой, движимый вечными водоворотами прибрежных течений, продолжал ритмично вздыхать, приглушенно и уныло... С заднего двора послышался короткий резкий вопль, завершившийся блеющим бормотанием. Забыв об осторожности, Герсен сделал шаг к ступеням, спускавшимся с веранды. Его предплечье сдавила стальная хватка, вызвавшая резкую парализующую боль в нервах чуть выше локтя; другая рука сдавила, словно тисками, его шею. Герсен расслабился и позволил себе упасть, тем самым высвободившись. Внезапно все его раздражение, все сомнения исчезли: он стал самим собой. Перекатившись по веранде, Герсен вскочил на ноги и пригнулся, готовый к рукопашному бою, продвигаясь вперед мелкими шажками. Перед ним, насмешливо улыбаясь, стоял землянин Тристано.

«Остерегись, приятель! — произнес Тристано характерным для уроженцев Земли торопливым говорком, проглатывающим гласные. — Только тронь меня — Смейд швырнет тебя в море».

Из таверны вышел Дасс, за ним — саркойский токсикант. Тристано присоединился к ним, и все трое спустились к посадочной площадке. Тяжело дыша, Герсен продолжал стоять на веранде; внутри у него все сжималось от невозможности что-либо предпринять.

Через десять минут в ночное небо поднялись два корабля. Первым взлетело приземистое бронированное судно с лучевыми орудиями на носу и на корме. За ним последовал старый побитый разведочный корабль модели 9B.

Герсен в немом изумлении провожал взглядом удаляющееся пламя двигателей. Первое судно он не смог опознать. Второй корабль, однако, был его собственный — тот, на котором он прилетел!

Корабли исчезли — в ночном небе снова остались только звезды. Герсен вернулся в таверну и присел у камина. Через некоторое время он достал из-за пазухи конверт, полученный от Луго Тихальта, вскрыл его и вынул три фотографии. Фотографии он рассматривал больше получаса.

Торф в камине догорал. Смейд отправился спать, оставив в таверне сына, дремавшего за стойкой. Снаружи порывами налетал ночной ливень, трещали молнии, стонал и ревел океан.

Глубоко задумавшись, Герсен продолжал сидеть неподвижно, после чего достал из кармана небольшой листок с перечнем из пяти имен:

Аттель Малагейт («Палач Малагейт»)

Ховард Алан Трисонг

Виоль Фалюш

Кокор Хеккус («Машина смерти»)

Ленс Ларк

Из того же кармана Герсен вынул карандаш и принялся вертеть его в руке, продолжая размышлять. Постоянно добавляя новые имена к своему списку, он никогда не закончил бы то, что еще не начал. Конечно, на самом деле не было необходимости что-либо записывать — Герсен помнил пять перечисленных имен так же хорошо, как свое собственное. В конце концов он решил пойти на компромисс; под последним именем, отступив вправо, он добавил шестое: «Хильдемар Дасс». После этого он долго сидел, глядя на перечень. В его уме словно спорили два разных человека: один был страстно возбужден — настолько, что второй, отстраненный и рассудочный наблюдатель, относился к первому слегка насмешливо.

Погасли последние язычки пламени; в камине тлели алые угли, оставшиеся от комков мшистого торфа; ритм прибоя замедлился, вечный рев океана стал басистым и приглушенным. Герсен встал и поднялся по каменной лестнице к себе в комнату.

Всю жизнь Герсен, как правило, спал в незнакомых чужих постелях; тем не менее, сегодня он долго не мог заснуть и лежал, глядя в темноту. Видения прошлого проходили перед глазами — воспоминания, оставшиеся с раннего детства. Первым воспоминанием был пейзаж — радующий глаз, вызывающий приятное волнение: рыжевато-бурые горы и поселок на берегу широкой рыжеватой реки, словно нарисованный выцветшими пастельными красками.

Но за этой картиной, как всегда, следовала другая, ярче и подробнее: тот же пейзаж, усеянный искалеченными, истекающими кровью телами. Полсотни вооруженных людей в странных мрачных костюмах загоняли мужчин, женщин и детей в трюмы пяти продолговатых звездолетов. Кёрт Герсен в ужасе наблюдал за происходящим, спрятавшись со стариком — своим дедом — за ржавым корпусом старой баржи на противоположном берегу реки. Когда корабли улетели, Кёрт с дедом вернулись в поселок, наполненный молчанием смерти. И тогда дед сказал ему: «Твой отец хотел, чтобы ты многому научился, чтобы ты мог зарабатывать приличные деньги и жить в мире и достатке. Помнишь?»

«Помню».

«Ты многому научишься: терпению и находчивости, умению пользоваться всеми возможностями рук и ума. И ты займешься полезным делом: уничтожением негодяев. Что может быть полезнее? Мы в Запределье — значит, у тебя всегда будет работа, хотя мирного существования тебе не видать. Тем не менее, я гарантирую, что тебе понравится твоя профессия — кровь мерзавцев будет утешать и радовать тебя больше, чем женская плоть».

Старик сдержал слово. В конечном счете оба они прилетели на Землю, где можно было почерпнуть любые знания, накопленные человечеством за всю его историю.

В детстве и в молодости Кёрт непрерывно учился — у самых разных и странных учителей, перечень которых занял бы несколько страниц. Он впервые убил человека в возрасте четырнадцати лет — незадачливому грабителю не посчастливилось напасть на него и деда в темном закоулке Роттердама. Старик стоял в стороне, как старая лиса, обучающая щенка охоте, пока юный Кёрт, пыхтя и всхлипывая, сначала сломал изумленному бандиту лодыжку, а затем шею.

С Земли они переселились на Альфанор, столичную планету Кортежа Ригеля, где Кёрт Герсен приобрел дополнительные практические навыки. Когда ему исполнилось девятнадцать лет, дед умер, завещав ему существенную сумму и письмо следующего содержания:

«Дорогой Кёрт!

Я редко признавался тебе в привязанности или уважении; воспользуюсь этой возможностью наверстать упущенное. Со временем ты стал для меня дороже и важнее моего погибшего сына. Не могу сказать, что жалею о том, что отправил тебя в путь, который тебе отныне предстоит совершить, хотя тебе придется отказывать себе в роскоши и многих других радостях жизни. Не взял ли я на себя слишком много, воспитывая тебя таким образом? Думаю, что нет. Уже на протяжении нескольких лет ты руководствовался собственными побуждениями и не проявлял наклонности к какой-нибудь другой карьере. Как бы то ни было, не могу представить себе более полезную деятельность, чем та, к которой я тебя подготовил. Человеческие законы более или менее соблюдаются в пределах Ойкумены. Добро и зло, однако — концепции, распространяющиеся на всю Вселенную; к сожалению, в Запределье торжество добра над злом беспокоит очень немногих.

По сути дела, такое торжество — двухэтапный процесс; в первую очередь зло должно быть уничтожено, после чего образовавшаяся пустота должна заполниться добром. Один человек не может эффективно выполнять обе функции. Вопреки распространенному заблуждению, добро и зло — не противоположности и не зеркальные отображения; добро всего лишь заключается в отсутствии зла, а зло — в отсутствии добра. Для того, чтобы свести к минимуму замешательство, вызванное этим дуализмом бытия, тебе надлежит заниматься в основном истреблением злодеев.

Кого мы называем злодеем? Злодей — человек, принуждающий других к повиновению в личных целях, разрушающий красоту, причиняющий страдание, угнетающий жизнь. Не следует забывать, что истребление злодеев не равносильно уничтожению зла как такового, проистекающего из взаимодействия обстоятельств и отдельного человека. Ядовитое семя прорастает только в подходящей плодородной почве. В наши дни подходящей почвой стало Запределье; так как никто не может упразднить Запределье (оно будет существовать всегда по определению), тебе надлежит приложить все возможные усилия, уничтожая ядовитые семена, то есть злодеев. Это бесконечный труд — сорняки не растут только там, где их прилежно и регулярно уничтожают.

Наше первоочередное и сильнейшее побуждение в этом направлении, однако — не более, чем примитивная жажда мести. Пять капитанов-пиратов умертвили и поработили дорогих нашему сердцу людей. Возмездие — достаточно благородная цель, если оно приводит к положительным результатам. Имена пяти капитанов-разбойников мне неизвестны. Все мои попытки добыть эти сведения ни к чему не привели. Но я опознал одного из их подручных: его зовут Парсифаль Панкаров, и он не в меньшей степени злодей, чем пять капитанов, хотя у него меньше возможностей причинять ущерб. Тебе надлежит найти его в Запределье и выведать у него имена пятерых пиратов-главарей.

После этого тебе надлежит убить пятерых главарей, причем ничему не повредит, если в процессе их умерщвления ты причинишь им боль, так как они причинили неизмеримые страдания и скорбь неисчислимому множеству людей.

Тебе предстоит еще многому научиться. Советую тебе поступить в Институт; боюсь, однако, что догмы этого учреждения не придутся тебе по душе. Делай так, как считаешь нужным. В молодости я хотел стать катехуменом Института, но судьба рассудила иначе. Если бы я был знаком с высокопоставленным корреспондентом Института, я попросил бы его предоставить тебе рекомендации — к сожалению, у меня нет таких знакомых. Говорят, что к студентам первых четырнадцати уровней не предъявляют таких строгих требований, как к пострижникам.

В любом случае, советую тебе уделить время изучению саркойских ядов и приемов, предпочтительно непосредственно на Саркое. Тебе не мешало бы дополнительно поупражняться в искусстве стрельбы и в обращении с ножом, хотя в том, что касается рукопашной схватки, тебе вряд ли угрожает встреча с превосходящим противником. У тебя достаточно развитая интуиция; твои самоконтроль, экономия движений и умение приспосабливаться также заслуживают похвалы. Но — повторяю — тебе предстоит еще многому научиться. На протяжении следующих десяти лет отрабатывай навыки, готовься — и будь осторожен! В Галактике много других способных людей — не торопись растрачивать энергию и время, соревнуясь с ними, пока не поймешь, что подготовился более чем достаточно. Короче говоря, не придавай слишком большое значение храбрости или героизму. Исключительная осторожность — называй это страхом или даже трусостью — чрезвычайно желательное свойство для такого человека, как ты, единственным недостатком которого можно назвать мистическую, почти суеверную убежденность в том, что успех твоего начинания предначертан судьбой. Не обманывай себя — все мы смертны, в чем теперь я могу тебя заверить со знанием дела.

Итак, мой внук, я умер. Я научил тебя отличать добро от зла. Мне остается только гордиться своим достижением и надеяться на то, что ты тоже будешь вспоминать обо мне с привязанностью и уважением.

Твой любящий дед,

Рольф-Марр Герсен».

Одиннадцать лет Кёрт Герсен оправдывал ожидания деда и даже превзошел их, в то же время занимаясь поисками Парсифаля Панкарова по всей Ойкумене и в Запределье — но поиски остались тщетными.

Трудно было найти занятие более сложное, более опасное, более безжалостное к некомпетентности, нежели профессия «стукача» МСБР. Герсен взял на себя выполнение двух заданий МСБР, на Фароде и на Лазурной планете. Отправляясь на Лазурную планету, он представил предварительный запрос об информации, относящейся к Парсифалю Панкарову, и с удовлетворением узнал, что в настоящее время Панкаров проживал в Крайгороде под личиной Айры Баглосса, оператора процветающего импортного предприятия.

Герсен нашел Баглосса — то есть Панкарова: грузного, общительного любителя плотно закусить, лысого, как биллиардный шар, с выкрашенной в лимонно-желтый цвет кожей и пышными черными усами.

Крайгород раскинулся на высоком плато, затерянном подобно острову в море черных и оранжевых джунглей. Герсен изучал передвижения Панкарова в течение двух недель и определил его привычки — привычки человека, забывшего об осторожности. Однажды вечером Герсен нанял такси, привел водителя в бессознательное состояние, остановил машину напротив выхода так называемого «Клуба Джодизея для любителей соблазнительных бесед и аранжировки цветов жизни» и приготовился ждать. Наступила типичная душная и влажная крайгородская ночь. Когда Панкарову надоело наконец забавляться с узницами Джодизея, он вышел на улицу, исключительно довольный собой, напевая только что услышанную песенку, и завалился в такси, приказав отвезти его домой, в роскошную усадьбу. Герсен отвез его туда, где дорога, спускавшаяся с плато в джунгли, кончалась на небольшой прогалине. Там он задал Панкарову несколько вопросов, на которые тот отвечать не пожелал.

Попытки Панкарова держать язык за зубами не увенчались успехом. Через некоторое время Герсен вынудил его поделиться пятью именами. «А теперь что ты со мной сделаешь?» — прохрипел человек, уже много лет представлявшийся как Айра Баглосс.

«Теперь я тебя убью, — ответил Герсен, побледневший и дрожавший вследствие приложения усилий, не доставлявших ему никакого удовольствия. — Ты числишься в списке моих врагов. Кроме того, ты заслуживаешь тысячи смертей».

«Когда-то это было так! — кричал вспотевший Панкаров. — Но теперь меня не в чем упрекнуть, я никому не причиняю вреда!»

Герсен поморщился: неужели в каждой такой ситуации он будет испытывать приступы тошноты, отвращения, мучительного сожаления? Сделав над собой огромное усилие, он придал голосу сухость и ровность: «Вполне возможно, что ты говоришь правду. От твоих денег, однако, разит кровью и болью. Кроме того, ты, несомненно, сообщишь обо мне первому попавшемуся агенту любого из пятерых поименованных лиц».

«Нет, нет! Клянусь! А мои деньги — забирай все, что есть!»

«Где твои деньги?»

Панкаров пытался отсрочить неизбежное: «Я покажу, где».

Герсен скорбно покачал головой: «Приношу извинения. Скоро ты умрешь. Все люди умирают; с твоей стороны лучше сделать что-нибудь перед смертью, чтобы искупить причиненное зло...»

«Под моим погребальным монументом! — завопил Панкаров. — Под каменным памятником перед фасадом усадьбы!»

Герсен прикоснулся к шее Панкарова пипеткой, увлажнившей кожу каплей саркойского яда: «Я съезжу, проверю, так ли это. Тем временем ты заснешь и будешь спать, пока мы не увидимся снова». Это была чистая правда. Панкаров облегченно расслабился и умер через несколько секунд.

Герсен вернулся в Крайгород — обманчиво безмятежное скопление вычурно декорированных трех-, четырех- и пятиэтажных особняков, утопающих в зеленых, лиловых и черных древесных кронах. В предрассветных сумерках Герсен не спеша прогулялся к особняку Панкарова по тихому переулку вдоль тыльной ограды, перемахнул через ограду и вышел на передний двор. Каменный погребальный монумент возвышался посреди двора: массивное сооружение из мраморных сфер и кубов, увенчанное скульптурным изображением Парсифаля Панкарова в благородной позе — с лицом, обращенным к звездам, и раскинутыми, словно обнимающими небо руками. Пока Герсен любовался памятником, с парадного крыльца спустился паренек лет тринадцати или четырнадцати.

«Вас прислал отец? Он опять ночует с жирными бабами?»

Герсен подавил в себе неизбежный прилив жалости — и в то же время отбросил любые помыслы о конфискации состояния Панкарова: «Твой отец просил передать сообщение».

«Пожалуйста, заходите! — паренек дрожал от беспокойства. — Я позову маму».

«Нет. Никого не надо звать. У меня нет времени. Слушай внимательно! Твоему отцу пришлось срочно уехать. Он не знает, когда сможет вернуться. Может быть, никогда».

Подросток слушал, широко раскрыв глаза: «Он... он сбежал?»

Герсен кивнул: «Да. Его нашли старые враги, он больше не смеет здесь показываться. Он просил передать тебе или твоей матери, что его деньги спрятаны под погребальным монументом».

Паренек пристально смотрел на Герсена: «Кто вы такой?»

«Никто. Всего лишь посыльный. Передай матери слово в слово все, что я тебе сказал. Да, еще одно: когда будешь искать тайник под монументом, будь осторожен. Там могут быть взрывные ловушки или какие-нибудь другие опасные устройства, защищающие клад. Ты понимаешь, о чем я говорю?»

«Да. Там может быть бомба».

«Именно так. Будь осторожен. Попроси помочь кого-нибудь, кому ты доверяешь».

Герсен улетел из Крайгорода. Ему пришло в голову, что несколько дней в тишине и покое на дикой и суровой, редко посещаемой планете Смейда помогли бы ему справиться с беспокойной совестью. «Когда нарушается равновесие? — спрашивал он себя, пока разведочный корабль скользил по разрыву во времени-пространстве. — В какой момент справедливость становится чрезмерной?» Конечно, он еще далеко не перешагнул эту границу. Парсифаль Панкаров более чем заслужил беспощадную казнь. Но его жена, его сын? Им придется нести часть наказания — за что? Зачем? Для того, чтобы жен и детей гораздо более достойных людей не постигла гораздо худшая судьба... Так убеждал себя Герсен. Но растерянный, помутневший взгляд подростка не стирался из его памяти.

Судьба сама решила, кто из преступников должен был поплатиться в первую очередь. События в таверне Смейда столкнули Герсена с Палачом Малагейтом — первым, чье имя выболтал под пыткой Парсифаль Панкаров. Лежа в постели, Герсен тяжело вздохнул. Панкаров был мертв; несчастный, ничтожный Луго Тихальт, скорее всего, тоже был мертв. Все люди смертны — пора было покончить с колебаниями. Герсен усмехнулся в темноте, представив себе Малагейта и Красавчика Дасса, взламывающих монитор его корабля. Прежде всего, им не удалось бы открыть монитор ключом, что само по себе создавало нешуточное препятствие, особенно если они подозревали, что устройство защищено от взлома взрывным зарядом, ядовитым газом или кислотой. Когда, приложив немалые усилия, они извлекут наконец волокно, на нем не будет никаких записей. Монитор Герсена был не более чем бутафорией; он даже не позаботился его включить.

Малагейт вопросительно взглянет на Красавчика Дасса; тот пробурчит какое-нибудь проклятие. Только после этого бандиты догадаются проверить серийный номер и поймут, что ошиблись и угнали не тот корабль. Им придется срочно возвращаться на планету Смейда. Но Герсена и корабля Тихальта уже след простынет.

Глава 3

Вопрос (заданный Иэлу Мормату, главному квестору Трехпланетной полиции, в ходе телевизионной дискуссии «за круглым столом», передававшейся из Коновера на планете Катберт в системе Веги 16 мая 993 г.):

«Общеизвестно, что вам приходится решать невероятно сложные проблемы, квестор Мормат — по сути дела, совершенно непонятно, как вам удается с ними справляться. Например, каким образом вы умудряетесь найти одного единственного человека — или проследить его прошлое — среди миллиардов людей, населяющих девяносто с лишним обитаемых планет, несмотря на разделяющее их разнообразие политических убеждений, местных обычаев, учений и верований?»

Ответ: «Как правило, нам это не удается».

Из отчета лорда Яйко Яйковского, председателя Исполнительного совета, представленного в Генеральную законодательную ассамблею Валгаллы на планете Валгалла системы Тау Близнецов 9 августа 1028 г.:

«Призываю вас не принимать эту чреватую зловещими последствиями меру. Человечеству многократно приходилось подвергаться беспардонной тирании полицейских служб, облеченных чрезмерными полномочиями. Как только полиция ускользает за пределы жесткого контроля со стороны подозревающего всех и вся народного трибуна, наступает безжалостный произвол — полиция сама устанавливает законы. Их не интересует правосудие — они беспокоятся только о том, чтобы укорениться в качестве привилегированной, вызывающей зависть элиты. Эти «слуги народа» заблуждаются, принимая естественную осторожность опасливого гражданского населения за проявление восхищения и уважения, и через некоторое время начинают выставлять себя напоказ, позвякивая оружием в эйфорическом состоянии мании величия. Люди перестают быть их хозяевами и становятся их холопами. Полиция превращается в свору преступников в униформах, особенно опасную и вредную потому, что их положение в обществе санкционировано законами, и ему ничто не угрожает. С точки зрения всесильного полицейского чиновника человеческое существо — не более чем предмет или объект, нуждающийся в скорейшей обработке документации. Удовлетворение потребностей населения и человеческое достоинство ничего для него не значат; прерогативам полиции придается статус богоданных заповедей. Безответное подчинение становится обязательной нормой. Убийство гражданина полицейским рассматривается как достойное сожаления стечение обстоятельств: увы, сотрудник слегка перестарался, выполняя обязанности. Если же гражданин убивает полицейского, скандалу и яростным угрозам нет конца. Начальство кричит с пеной у рта, обо всех остальных делах забывают, пока не будет найден мерзавец, отважившийся на столь неслыханное преступление. Когда провинившегося задерживают, его неизбежно избивают или пытают до суда, чтобы наказать за недопустимую самонадеянность. Полиция вечно жалуется на то, что ей не дают эффективно функционировать и что, в результате, преступники избегают наказания. Лучше сотня беглых преступников, чем тирания одной разнузданной полицейской службы. Снова предупреждаю вас: не поддерживайте этот законопроект! Если он будет утвержден, мне придется наложить вето».

Выдержка из выступления Ричарда Парнелла, заведующего общественным благосостоянием в пределах Северной территории планеты Сцион в Кортеже Ригеля, перед депутатами Ассоциации полицейских управлений, национальных гвардий и детективных агентств в Парилии на планете Пильгем в Кортеже Ригеля, 1 декабря 1075 г.:

«Недостаточно называть наши проблемы уникальными; они стали катастрофическими: на нас возложили ответственность за эффективное выполнение порученных нам обязанностей — и в то же время нам отказывают в средствах и полномочиях, необходимых для их выполнения. Человек может убить или ограбить кого-нибудь на любой планете Ойкумены, залезть в ожидающий поблизости космический корабль и оказаться в тысяче световых лет от места преступления прежде, чем оно будет обнаружено. Если преступник ускользает в Запределье, на него больше не распространяется наша юрисдикция — по меньшей мере официально, хотя известны отважные блюстители закона, ценившие правосудие выше предусмотрительности и осторожности; многим из них удалось произвести аресты в Запределье. Само собой, они вправе поступать таким образом, так как в Запределье не действуют законы Ойкумены, и они преследуют обвиняемых исключительно на свой страх и риск.

Чаще всего, однако, преступник, бежавший в Запределье, остается безнаказанным. К тому времени, когда он решает вернуться в пределы Ойкумены, он, как правило, успевает изменить внешность и отпечатки пальцев, а также ввести поддельные координаты в СИЛОР[1] — он в полной безопасности, если не сделает отчаянную глупость и не будет арестован за новое нарушение там же, где он совершил первоначальное преступление и был генифицирован[2].

По существу, ввиду повсеместного распространения гиперпространственных двигателей Джарнелла, сегодня любой преступник, принимающий элементарные меры предосторожности, может не опасаться правосудия.

Наша ассоциация неоднократно пыталась заложить более удовлетворительную основу для выслеживания преступников и предотвращения преступлений. Основное препятствие заключается в разнообразии структур и протоколов местных полицейских организаций, руководствующихся несовместимыми стандартами, стремящихся к различным целям и сталкивающихся со специфическими локальными проблемами; в результате возникает информационный хаос, отсутствует надежная связь между системами считывания и передачи данных. Налицо очевидное решение этой проблемы: ассоциация продолжает настойчиво рекомендовать создание единой официальной системы охраны правопорядка в пределах всей Ойкумены.

Преимущества такой системы бесспорны: стандартизация правил, возможность доступа к новейшему оборудованию и обмена полезными инициативами, объединенная система контроля, учреждение центрального управления, выполняющего функции регистрации данных, сортировки информации и снабжения записей перекрестными ссылками, а также — что, пожалуй, важнее всего — зарождение и развитие общего духа профессиональной гордости и чести, привлекающего в наши ряды самых способных людей.

Все мы знаем, что нам отказывают в возможности создания такой централизованной организации, несмотря на то, что мы настойчиво демонстрируем ее полезность и целесообразность. Все мы знаем, в чем заключается причина, которой якобы обосновывается такой отказ, и я должен заметить, что нравственный уровень полиции с каждым годом становится все ниже; вскоре, если не будут приняты срочные меры, вообще нельзя будет говорить о каких-либо нравственных устоях.

Сегодня я хотел бы предложить вниманию конвенции предложение о внедрении таких мер. Наша ассоциация — негосударственная организация, группа частных лиц. У нее нет официального статуса, она не связана с какими-либо правительственными учреждениями. Короче говоря, ассоциация может принимать любые решения и осуществлять любую деятельность по своему усмотрению постольку, поскольку эти решения и эта деятельность не противоречат законам.

Предлагаю сформировать в рамках нашей ассоциации коммерческое предприятие, а именно частное детективное агентство. Новая компания будет функционировать исключительно на деловой основе и финансироваться членами ассоциации и прочими акционерами. Главное управление агентства будет находиться в стратегически выгодном и технологически оснащенном пункте, а отделения агентства будут открыты на каждой обитаемой планете. Работать в агентстве будут члены нашей ассоциации и другие квалифицированные лица. Их работа будет хорошо оплачиваться из фонда, сформированного с использованием взносов членов ассоциации и прибылей компании. Кто именно будет платить взносы и откуда, конкретно, будут поступать прибыли? Главным образом, взносы будут взиматься с местных полицейских организаций, взамен получающих доступ к определенным ресурсам и системам нового межпланетного агентства — вместо того, чтобы затрачивать огромные средства на содержание излишних, дублирующих друг друга информационных и тренировочных центров. Так как предлагаемое агентство будет частной коммерческой организацией, обязанной соблюдать все местные и межпланетные законы, критикам наших предыдущих предложений больше нечего будет сказать.

В конечном счете Межпланетная служба безопасности и расследований — сокращенно «МСБР» — сможет выполнять полезную роль. Через некоторое время к нам будут автоматически обращаться все стороны, заинтересованные в преодолении трудностей, связанных с обнаружением и предотвращением преступлений, за исключением проблем исключительно локального характера; в конечном счете любые существующие и будущие полицейские учреждения станут незначительными придатками крупномасштабной, охватывающей всю Ойкумену сети отделений МСБР. У нас будут свои лаборатории, свои исследовательские программы и самый профессиональный, самый талантливый персонал — завербованный, как я уже упомянул, из числа членов ассоциации и прочих специалистов. А теперь я готов ответить на ваши вопросы».

Вопрос из аудитории: «Почему бы работники муниципальной или государственной полиции не могли одновременно входить в состав персонала МСБР?»

Ответ: «Вы затронули очень важное обстоятельство. Нет никаких причин, по которым это было бы невозможно. Не вижу никакого противоречия между функциями официальных учреждений и ролью, выполняемой частным межпланетным агентством. Наоборот, есть все основания надеяться, что работники местных полицейских управлений будут стремиться к их автоматической регистрации в качестве сотрудников МСБР. Это будет выгодно как МСБР, так и самим локальным полицейским службам — а также, разумеется, индивидуальным сотрудникам. Другими словами, работник местной полицейской организации ничего не потеряет и очень многое выиграет, направляя дела на рассмотрение МСБР и утверждая оплату услуг нашего агентства, будучи, по совместительству, его сотрудником».

Выдержка из главы III работы «МСБР: люди и методы» Рауля Пяста:

«Будучи номинально органом, функционирующим в пределах Ойкумены, МСБР вынуждена, стремясь к достижению ее основных заявленных целей, осуществлять операции в Запределье. Там, где единственными законами являются постановления местных властей и табу, практически никто не желает сотрудничать с МСБР; более того, там МСБР сталкивается с упорным сопротивлением. Агентов МСБР называют «стукачами»; их жизнь постоянно висит на волоске. Центральное управление не публикует точное число «стукачей», а также уровень смертности среди этих сыщиков. Предполагается, что число «стукачей» невелико, учитывая трудности, связанные с вербовкой тайных агентов, и что уровень смертности среди них высок, что неизбежно в тех условиях, в которых они работают, не в последнюю очередь по вине самой невероятной из человеческих ассоциаций, товарищества «Смерть стукачам».

Вселенная бесконечна; существует бесконечное число миров. Но во всех ее неизмеримых пространствах вряд ли можно найти другой подобный парадоксальный, причудливый и мрачный феномен: единственная дисциплинированная межпланетная организация Запределья существует только для того, чтобы искоренять официальную службу охраны правопорядка».

Герсен проснулся в незнакомой постели; небо в небольшом квадрате окна приобрело неопределенно-сероватый оттенок. Одевшись, он спустился по каменным ступеням в трактирный зал, где уже находился один из сыновей Смейда, угрюмый темноволосый подросток лет двенадцати, раздувавший в камине не желающие воспламеняться торфяные угли. Паренек ворчливо пожелал Герсену доброго утра, но явно не проявлял наклонности к дальнейшей беседе. Герсен вышел на веранду. Океан заволокло предрассветным туманом, наползавшим на берег сплошной, клубящейся подобно гигантскому прибою пеленой — унылая картина, исполненная в светло-серых и темно-серых тонах. Ощущение оторванности и одиночества вдруг стало почти невыносимым. Герсен вернулся в трактир и присел погреться у разгоревшегося наконец огня.

Отпрыск Смейда прочищал кухонную топку. «Вчера вечером одного укокошили, — с мрачным удовлетворением сообщил он Герсену. — Тощий наводчик попал под раздачу. За навесом, где сушится торф».

«Тело осталось там?» — спросил Герсен.

«Нет, ничего не осталось, только лужа крови. Труп они забрали с собой. Судя по следам, три бандита, а может быть и четверо. Папаша позеленел от злости: они не позаботились делать свои грязные делишки за оградой».

Герсен хмыкнул, недовольный всеми аспектами сложившейся ситуации. Он попросил подать завтрак, и через некоторое время это было сделано. Пока он ел, карликовое солнце взошло над горами — нервно подрагивающая белая облатка, едва просвечивающая сквозь мглу. Поднялся береговой ветер, мгла рассеялась; когда Герсен снова вышел наружу, небо прояснилось, хотя с моря все еще налетали обрывки тумана.

Герсен прошелся на север вдоль уступа между горами и утесами, обрывающимися в океан. Шаги приглушались губчатым серым мхом, испускавшим характерный запах, напоминавший о канифоли с привкусом мускуса. Солнечные лучи струились над головой в морские просторы, но черные волны не подавали никаких признаков блеска или отражения. Герсен подошел к краю обрыва и посмотрел вниз: метрах в семидесяти под ним вздымался и опускался прибой. Он сбросил в море камень — падение вызвало всплеск, но расходящиеся круги быстро поглотились общим беспорядочным волнением. «Странно было бы отправиться под парусом в плавание по этому океану, — думал Герсен. — Плыть и плыть по черным волнам от одного горизонта к другому в неизведанный мир впереди: к бесплодным берегам, мимо крутых, открытых всем ветрам мысов, между суровыми обрывистыми островами — туда, где не было и нет никаких людей, никаких жилищ, пока не вернешься к таверне Смейда». Герсен отступил от обрыва и направился дальше на север. Он прошел мимо выхода из долины, перегороженного Смейдом — здесь хозяин таверны держал свой скот. Тихальт, разумеется, не решился бы оставить здесь корабль. Впереди, метрах в четырехстах, горный отрог спускался почти к самому морю. В тени за этим кряжем Герсен нашел звездолет Тихальта.

Он произвел быстрый осмотр. Действительно, это был корабль модели 9B — такой же, как у него. Судя по показаниям приборов, двигатели и механизмы должны были работать безотказно. В выпуклом защитном кожухе под носовой частью висел монитор, стоивший жизни Луго Тихальту.

Герсен направился обратно к таверне. Приходилось отказаться от первоначального плана — он не мог провести здесь еще несколько дней. Обнаружив ошибку, Малагейт мог вернуться с Хильдемаром Дассом и двумя убийцами. Им нужен был монитор Тихальта, а Герсен твердо решил не отдавать им это устройство — хотя, разумеется, не стал бы рисковать жизнью ради того, чтобы сохранить его.

Посадочная площадка у таверны Смейда продолжала пустовать. Звездный король улетел — ночью или рано утром? В любом случае он это сделал перед тем, как Герсен проснулся. Герсен уплатил по счету и, движимый не совсем понятным побуждением, заплатил также за ужин и выпивку Луго Тихальта. Смейд не сделал по этому поводу никаких замечаний. Трактирщик явно находился в состоянии холодного бешенства. Глаза его выпучились так, что белки показались над слегка косящими зрачками, ноздри расширились, подбородок выдвинулся вперед. Герсен понял, что ярость хозяина вызвана не бегством Тихальта, а убийством. Кто бы он ни был — а если верить Дассу, на заднем дворе таверны Тихальта подстерегал сам Аттель Малагейт — убийца наплевал на закон Смейда, нарушил мир на его территории, нанес ущерб репутации Смейда! Герсен постарался скрыть невеселую усмешку. Он вежливо поинтересовался: «Когда улетел звездный король?» Смейд лишь молча взглянул на него исподлобья, как бык, готовый броситься на красную тряпку.

Герсен собрал в сумку немногочисленные пожитки и покинул таверну, отказавшись от помощи, предложенной двенадцатилетним подростком. Он снова прошел на север по уступу, поросшему серым пружинистым мхом. Взобравшись на горный кряж, Герсен оглянулся. Далекая таверна упрямо стояла, самоуверенно обратившись фасадом к мятежному черному океану — в гордом и беспомощном одиночестве. Герсен с сомнением покачал головой и отвернулся. «Все его постояльцы одинаковы, — сказал он себе. — Спешат сюда приехать, а когда уезжают, не знают, зачем провели здесь время».

Через несколько минут он включил стартовые двигатели корабля Тихальта и вышел на орбиту, после чего направил корабль обратно в сторону Ойкумены и вклинился в гиперпространство. Планета Смейда съежилась за кормой; ее светило, белый карлик, стало стремительно удаляться и скоро потерялось, превратившись в одну из миллионов таких же искр, мерцающих в бездне. Звезды смутно проносились мимо подобно светлячкам, унесенным порывом ночного ветра; их свет проникал сквозь иллюминаторы корабля благодаря противоточному отражению — в гиперпространстве допплеровский эффект не играл никакой роли. Перспектива исчезла, зрение обманывало мозг. Звезды перемещались от носа к корме, как дрожащие блестки на черной бумаге. Ближние двигались быстрее дальних — но как далеко они были? На расстоянии протянутой руки? Ста метров? Двадцати километров? Человеческий глаз не мог оценить такие расстояния.

Герсен ввел в звездоискатель код Ригеля, включил автопилот и устроился настолько удобно, насколько позволяла спартанская кабина корабля модели 9B.

Посещение таверны Смейда оказалось для него исключительно полезным, хотя преимущество это было приобретено ценой смерти Луго Тихальта. Малагейт стремился завладеть монитором Тихальта; такова была предпосылка, определявшая события будущего. Малагейт не откажется вступить в переговоры и, несомненно, будет действовать с помощью посредника. «Не обязательно, — поправил себя Герсен. — Он предпочел расправиться с Тихальтом собственноручно». Во всей этой истории было что-то непонятное. Зачем было убивать Тихальта? Просто потому, что такова была злобная прихоть Палача Малагейта? Вероятно. Но Малагейт убивал и калечил так часто и так много, что быстрая смерть одного беззащитного человека вряд ли могла принести ему глубокое удовлетворение.

Скорее всего, он сделал это просто по привычке, не задумываясь — так, как другие люди машинально отгоняют муху. Для того, чтобы прекратить отношения с человеком, который мог оказаться неудобным, проще всего было его убить. Существовала и третья вероятность: что, если Тихальт проник за завесу анонимности? Для Малагейта — так же, как для других «князей тьмы», самых влиятельных авторитетов на вершине иерархии организованной преступности — возможность оставаться неузнанным имела первостепенное значение, причем Малагейт был буквально одержим скрытностью. Герсен проанализировал свой разговор с Тихальтом. Несмотря на испитую внешность опустившегося завсегдатая кабаков, Тихальт употреблял выражения, свойственные образованным людям. В его жизни были лучшие времена. Почему он выбрал презренную профессию наемного наводчика? На этот вопрос, конечно, нельзя было дать осмысленный ответ. Почему человек занимается тем или иным ремеслом? Каким образом ребенок более или менее заурядных родителей становится, например, Палачом Малагейтом?

Тихальт намекал или подразумевал, что Малагейт играл какую-то роль в процессе предоставления в аренду корабля, теперь экспроприированного Герсеном. Учитывая это обстоятельство, Герсен произвел тщательную инспекцию всего, что находилось на борту. Он нашел традиционную бронзовую табличку с указанием места изготовления корабля, каковым оказался город Ливингстон на планете Фьямме в Кортеже Ригеля. На мониторе также была укреплена тонкая бронзовая табличка с выдавленными на ней серийным номером и наименованием изготовителя — компании «Прецизионные приборы Феритце» из Сансонтианы на планете Оллифейн, опять же в Кортеже. Герсен не нашел, однако, никаких сведений о владельце звездолета или о месте его регистрации.

Следовательно, необходимо было определить владельца корабля на основании косвенных улик. Герсен занялся решением этой проблемы. На долю агентств по продаже недвижимости приходились примерно две трети всех кораблей наводчиков, занимавшихся поиском миров с конкретными характеристиками: планет, богатых полезными ископаемыми, миров, подходящих для колонизации группами диссидентов и переселенцев, планет, флора и фауна которых были достаточно любопытны с точки зрения торговцев редкостями или биологов, а также, в самых редких случаях, миров, населенных разумными или полуразумными существами, интересовавшими социологов, культурологов-систематиков, лингвистов и т. п.

Такие агентства были сосредоточены в космополитических центрах Ойкумены — в трех или четырех мирах Кортежа (главным образом на Альфаноре), на планетах Катберт, Балагур и Алоизий в системе Веги, на Новале, на Копусе и Орпо в системе Пи Кассиопеи, на Квантике и на Древней Земле. Если Луго Тихальт работал на агентство по продаже недвижимости, логично было бы начать поиски с Кортежа Ригеля. Но ни в коем случае нельзя было полностью доверять всему, что говорил Тихальт. По сути дела, насколько помнил Герсен, Тихальт сослался на то, что его спонсором не было обычное агентство. В таком случае сфера поисков становилась гораздо меньше: помимо агентств, наводчиков чаще всего нанимали исследовательские институты и университеты. И тут Герсену пришло в голову новое соображение. Если Тихальт был когда-то студентом или преподавателем в каком-то лицее, колледже или университете, он вполне мог обратиться в то же образовательное учреждение, когда искал работу.

Герсен поправил себя: такая ситуация не обязательно была самой вероятной. Понимая, что давние знакомые, скорее всего, хорошо помнили о его амбициях, гордец обратился бы за помощью в учебное заведение своей молодости только в последнюю очередь. Можно ли было назвать Луго Тихальта гордецом? Нет, не в этом смысле — по меньшей мере, так считал Герсен. Тихальт производил впечатление человека, вполне способного броситься под защиту старого знакомого института, окажись он в бедственном положении.

Существовал другой очевидный источник информации — компания «Прецизионные приборы Феритце» в Сансонтиане, где несомненно зарегистрировали покупателя монитора. Посетить эту компанию следовало еще по одной причине: Герсен хотел извлечь записывающее волокно. Для этого необходимо было вскрыть монитор. А для этого требовался ключ. Мониторы нередко защищали от взлома взрывными капсюлями или устройствами, выделявшими сильнодействующую кислоту или щелочь, уничтожавшую запись. Насильственное извлечение волокна редко позволяло получить полезные данные.

Должностные лица компании «Феритце» могли согласиться или отказаться удовлетворить его запрос. Город Сансонтиана находился в Брайхисе, одном из девятнадцати суверенных государств Оллифейна. Брайхиши славились строптивостью, необъяснимой с точки зрения чужеземца, не говоря уже о многих других странностях. Законами Кортежа, однако, не признавались частные право-притязания, поступающие из Запределья, и не рекомендовалось использование потайных взрывчатых устройств с целью защиты информации. Соответственно, постановление, определявшее обязательное оснащение космического корабля, гласило: «Посему изготовители таких приборов (т. е. мониторов) обязаны беспрекословно предоставлять ключи, коммутационные реле, кодирующие микросхемы, цифровые шифры и любые другие средства, устройства или данные, необходимые для безопасного вскрытия вышеупомянутых приборов, без каких-либо задержек, обжалований, ошибок, чрезмерных сборов или каких бы то ни было иных действий или бездействия, намеренно препятствующих получению запрашивающей стороной требуемых ключей, кодирующих устройств или данных в тех случаях, когда запрашивающие стороны способны продемонстрировать свое право собственности на вышеупомянутые приборы. Предъявление таблички с серийным номером, первоначально или впоследствии закрепленной изготовителем на приборе, считается необходимым и достаточным свидетельством существования такого права собственности».

Превосходно! Герсен мог получить ключ, но компания не обязана была предоставлять информацию о предыдущем зарегистрированном владельце монитора. Ситуация становилась особенно сомнительной в связи с тем, что Аттель Малагейт мог ожидать прибытия Герсена в Сансонтиану именно с такой целью, принимая соответствующие упреждающие меры.

Открывались новые, весьма непривлекательные перспективы. Герсен нахмурился. Не будь он человеком осторожным и предусмотрительным, такие варианты и возможности могли бы ускользнуть от его внимания. Да, обратившись непосредственно к изготовителю, он сэкономил бы большое количество времени и усилий — и, скорее всего, поплатился бы жизнью за опрометчивость... Смирившись с неизбежностью, Герсен покачал головой и вызвал на экран звездную карту.

Почти прямо по курсу, не слишком далеко, в секторе Лебедя находилась звезда T342; ее планета, Ювилль, приютила пренеприятнейшую расу психопатов, населявшую пять городов: Онни, Ме, Че, Дун и Ве. Согласно безоговорочным правилам, улицы каждого из пяти городов окружали центральную пятиугольную цитадель, образуя правильные концентрические пятиугольники. Единственный космический порт планеты, на одиноком острове посреди океана, местные жители вульгарно называли «Дырой». Герсен мог найти все необходимое в космопорте — у него не было ни малейшего желания посещать города Ювилля, тем более что в качестве пропуска в каждый из них требовалось сделать на лбу татуировку того или иного цвета в виде пятиконечной звезды. Таким образом, на лбу туриста, желавшего посетить все пять городов, должны были красоваться пять пятиконечных звезд: оранжевая, черная, лиловая, желтая и зеленая.

Глава 4

Из сборника «Новые открытия в космосе» Ральфа Куорри:

«Судя по всему, предпочтения сэра Джулиана Хоува объяснялись его стремлением подражать исследователям эпохи позднего Возрождения. По возвращении на Землю команды его кораблей соблюдали (добровольно или вынужденно) нечто вроде обета молчания, обязывавшего их хранить в глубокой тайне известные им сведения. Тем не менее, не все его спутники умели держать язык за зубами, и кое-какие подробности стали достоянием гласности. При всех его достоинствах, сэр Джулиан Хоув был буквально одержим идеей поддержания дисциплины. Кроме того, у него полностью отсутствовало чувство юмора. Он обращал на собеседника невозмутимый холодный взор; он говорил, почти не шевеля губами; его шевелюра была ежедневно причесана одинаково, с фотографически идентичным пробором. Хотя, вопреки сплетням, сэр Джулиан не требовал, чтобы персонал являлся к обеду в смокингах, некоторые из его правил отличались исключительной придирчивостью. Фамильярно обращаться друг к другу по имени запрещалось; в конце каждой смены покидавшие и занимавшие посты астронавты должны были отдавать друг другу честь — несмотря на то, что на кораблях Хоува никаких военных, по сути дела, не было. Техникам, чьи обязанности не имели отношения к научным исследованиям, не разрешалось покидать корабль и спускаться на поверхность невиданных новых миров. Этот запрет вызывал такое негодование, что почти послужил причиной мятежа, в связи с чем первый помощник сэра Джулиана, Ховард Коук, убедил капитана ввести некоторые послабления.

Кортеж Ригеля стал самым знаменитым открытием сэра Джулиана: двадцать шесть великолепных планет! Многие из них не только могли быть колонизированы, но и отличались благотворным климатом, причем лишь два мира уже населяли квазиразумные автохтоны. Пользуясь прерогативами первооткрывателя, сэр Джулиан присвоил планетам системы Ригеля имена героев своей юности: «Лорд Китченер», «Уильям Гладстон», «Архиепископ Ролло Гор», «Эдит Макдевотт», «Редьярд Киплинг», «Томас Карлайл», «Уильям Керкудбрайт», «Сэмьюэл Б. Горшэм», «Сэр Роберт Пиль» и т. п.

Увы, история лишила сэра Джулиана его прерогатив. Он передал на космическую станцию Модли сообщение о своем предстоящем возвращении, сопроводив его описанием планет Кортежа Ригеля и перечнем наименований, каковыми он удостоил эти изумительные миры. Перечень попал в руки никому не известного молодого связиста по имени Роджер Пильгем, с отвращением отвергнувшего культурно-исторические приоритеты титулованного первопроходца. Связист обозначил двадцать шесть планет Ригеля различными буквами в алфавитной последовательности и поспешно придумал для них новые, случайно приходившие в голову имена, навеянные легендами далекого прошлого, романтическими мечтами и просто сумасбродной фантазией — Альфанор, Бандерлог, Вальпургия, Гошен, Диоген, Единорог, Жизель, Закаранда, Исс, Крокиноль, Лионесс, Мадагаскар, Нирвана, Оллифейн, Пильгем, Раротонга, Сцион, Турмалин, Улугбек, Фьямма, Хризанте, Цитрус, Чертовщина, Шангри-Ла, Эльфланд и Юдоль. Один из многочисленных спутников этих миров, охарактеризованный в послании как «кувыркающийся по эксцентрической орбите уродливый обломок хондритовой пемзы», связист Роджер Пильгем великодушно окрестил «Джулианом».

Пресса получила и опубликовала этот список, после чего планетам системы Ригеля были официально присвоены перечисленные в нем наименования, хотя знакомые сэра Джулиана немало удивлялись неожиданно экстравагантной номенклатуре, предложенной почтенным исследователем космических просторов. Кроме того, высказывались всевозможные догадки по поводу того, кто такой был Пильгем, и чем он заслужил такую честь. С окончательным разъяснением этой головоломки приходилось повременить до прибытия сэра Джулиана.

Тем временем самонадеянный связист, Роджер Пильгем, продолжал трудиться в полной безвестности — не осталось никаких свидетельств того, как он себя вел и о чем он думал, когда возвращение сэра Джулиана на Землю стало неминуемым. Опасался ли он последствий своей выходки? Испытывал ли какие-нибудь сожаления? Относился ли он к своей дальнейшей судьбе с безразличием закоренелого циника? Несомненно, ему пришлось смириться с мыслью о том, что его по меньшей мере уволят.

В свое время триумфальное возвращение сэра Джулиана состоялось. Вскоре после этого, выступая с докладом, сэр Джулиан произнес знаменитую фразу: «Возможно, наиболее достопримечательный ландшафт наблюдается в Новогрампианских горах Северного континента планеты Лорд Бульвер-Литтон». Кто-то из слушателей вежливо поинтересовался тем, где именно находилась планета Лорд Бульвер-Литтон, и подлог связиста обнаружился.

Ярости сэра Джулиана не было предела. Роджер Пильгем предусмотрительно скрылся в неизвестном направлении. Сэру Джулиану предложили восстановить первоначальные наименования, но непоправимый ущерб был уже нанесен. Дерзкая выходка служащего космической станции приобрела популярность, а громоздкая номенклатура сэра Джулиана постепенно стерлась из памяти неблагодарного человечества».

Из «Популярного путеводителя по планетам», 303-е издание 1292 г.:

«Альфанор — планета, заслужившая репутацию административного и культурного центра Кортежа Ригеля. Занимает восьмую орбиту.

Постоянные характеристики

Диаметр: примерно 15 тысяч километров

Масса: 102% массы Земли

Средняя продолжительность суток: 29 часов 16 минут 29,4 секунды (и т. д.)

Общие замечания

Альфанор — крупный, солнечный мир с преимущественно прохладным морским климатом. Три четверти поверхности планеты (учитывая площадь полярных льдов) покрывает океан. Суша подразделяется на семь почти сопряженных континентов, раскинувшихся наподобие семи лепестков цветка; их наименования: Фригия, Умбрия, Лузитания, Скифия, Этрурия, Лидия и Ликия. Океан усеян бесчисленными островами.

Экологические системы планеты отличаются сложностью и устойчивостью. Разнообразная туземная флора успешно сопротивляется импортированной, причем земные растения, в отличие от альфанорских, требуют здесь особого ухода. Энергичная фауна Альфанора также принимает самые различные формы; порой встречаются опасные хищники — например, смышленые большие гирканы из пещер Верхней Фригии, а также угри-невидимки, обитающие в Тавматургическом океане.

Политическая структура Альфанора — пирамидальная демократия, простая в принципе, изощренная и неочевидная на практике. Континенты подразделяются на провинции, провинции — на префектуры, префектуры — на округа, а округа — на районы. Районом считается любая территория, численность населения которой составляет пять тысяч человек. Комитет каждого района направляет представителя в законодательную ассамблею округа, представитель округа входит в состав конгресса провинции, а делегат провинции становится членом континентального парламента. Каждым континентальным парламентом выбираются семь ректоров, заседающих в Верховном Совете в Авенте, в Морской провинции Умбрии, а все ректоры, большинством голосов, избирают председателя Верховного Совета».

Из предисловия к справочнику «Народы Кортежа» Штрика и Чернитца:

«Население планет Кортежа никак нельзя назвать однородным. С Земли в систему Ригеля переселялись многочисленные волны мигрантов; в рамках каждой миграции различные этнические группы предпочитали держаться обособленно, а в новых условиях, в результате частичного скрещивания и формирования новых поведенческих характеристик, такие группы приобретали дальнейшие специализированные признаки.

Альфанор преимущественно населен светлокожими брюнетами среднего роста, хотя любой наблюдатель, прогулявшись по Большой Эспланаде в Авенте, на протяжении часа успеет встретиться с представителями всевозможных человеческих типов.

Гораздо труднее определить психологию обитателей Альфанора. В этом отношении любой колонизированный мир отличается от другого и, несмотря на очевидные различия, накладывающие неповторимый отпечаток на образ жизни местного населения, невозможно дать осмысленное описание этих различий, не вдаваясь в детали — не в последнюю очередь потому, что любые обобщения, относящиеся к обитателям всей планеты в целом, осложняются, искажаются и даже опровергаются региональными вариациями».

Ригель, прямо по курсу, стал яркой голубовато-белой точкой, от которой, казалось, разбегались соседние звезды. Герсену было почти нечего делать — оставалось только размышлять о пункте назначения, бороться с беспокойством и внутренним напряжением, строить предположения относительно возможных намерений Аттеля Малагейта и планировать свои реакции на вероятные угрозы. Первая проблема: где приземлиться? Он мог законно воспользоваться любым из ста восьмидесяти трех космопортов на двадцати двух из двадцати шести планет, не считая неограниченных пустынных и диких территорий, где он мог бы посадить корабль, если решил бы рискнуть арестом за нарушение законов о карантине.

Насколько важно было для Малагейта заполучить монитор Тихальта? Организовал ли Палач слежку в каждом космическом порту? В принципе это можно было сделать, подкупив портовых должностных лиц. Самый дешевый и, пожалуй, самый эффективный способ заключался в том, чтобы пообещать существенную награду первому, кто сообщит о прибытии Герсена. Конечно, Герсен мог приземлиться на любой планете какой-нибудь другой солнечной системы, а затем воспользоваться пассажирским транспортом. Трудно было бы контролировать каждый космический порт Ойкумены.

Но Герсен ни в коем случае не намеревался прятаться. Напротив, на следующем этапе ему необходимо было использовать себя в качестве приманки. Следующим этапом должна была стать идентификация личности Малагейта. В этом отношении приходили в голову два метода: Герсен мог выяснить, кого зарегистрировали владельцем монитора — или ожидать контакта с тем или иным агентом организации Малагейта, а затем выпытать у него, кто именно возглавлял эту организацию и был первоисточником угрозы.

Малагейт несомненно ожидал, что Герсен постарается извлечь записывающее волокно из монитора. Можно было предположить поэтому, что агенты Малагейта будут особенно внимательно следить за космопортом в Киндьюне, который обслуживал Сансонтиану.

Тем не менее, по ряду почти не поддающихся определению причин — не более чем интуитивных предчувствий — Герсен решил приземлиться в Большом межпланетном космопорте Авенты.

Корабль приблизился к Альфанору и занял посадочную орбиту; Герсен загрузил в автопилот утвержденную местными властями программу приземления и снова приготовился ждать. Корабль нырнул в атмосферу и вскоре, слега покачнувшись на выхлопе ревущих двигателей, опустился на выжженный красноватый грунт Альфанора. Двигатели замолкли; наступила тишина. Зашипел автоматически включившийся уравнительный клапан.

На скользящей по воздуху машине подъехали портовые служащие. Герсен ответил на их вопросы, прошел краткое медицинское обследование и получил разрешение на въезд. Должностные лица удалились; передвижной подъемный кран подхватил корабль и переместил его в отсек обширной стоянки на краю посадочного поля.

Герсен спустился на землю, остро ощущая свою уязвимость. Он начал отделять монитор от корпуса корабля, в то же время внимательно наблюдая за происходящим вокруг.

Два человека шли вдоль стоянки слишком спокойной, прогулочной походкой. Герсен немедленно узнал одного из них: саркойца, сопровождавшего Хильдемара Дасса в таверне Смейда.

Пока они приближались, Герсен не подавал виду, что он их заметил, но в то же время следил за каждым их движением. На саркойце был скромный темно-серый костюм с эполетами, украшенными опалами; его спутник, сухощавый субъект с коротко подстриженными желтоватыми волосами и пляшущими светло-серыми, почти белесыми глазами, носил свободный синий комбинезон портового механика.

Двое остановились в нескольких шагах от Герсена и наблюдали за его работой, словно праздные любопытствующие. Покосившись на них, Герсен проигнорировал их присутствие, хотя у него мурашки бежали по коже и часто билось сердце. Саркоец что-то пробормотал, обращаясь к своему спутнику, и подошел ближе.

«Кажется, мы уже встречались?» — иронически, тихо спросил он.

«Не могу припомнить, как вас зовут», — вежливо отозвался Герсен.

«Меня зовут Суфиро, Сивидж Суфиро».

Герсен внимательно рассмотрел его: перед ним был невысокий поджарый человек с типичной уплощенной головой саркойского степного кочевника[3] — в ширину его лицо было больше, чем в высоту. Доброжелательно прищуренные глаза Суфиро отливали мертвенным грязновато-оливковым блеском, на плоском коротком носу выделялись крупные темные ноздри, мясистые губы словно растянулись в замерзшей усмешке — лицо это сформировали тысячи лет специализированного отбора и близкородственного скрещивания. Герсен не замечал никаких признаков «дыхания смерти» — физиологических изменений, к которым принуждали закабаленных наемных убийц, укорачивавших жизнь, придававших коже желтоватый блеск и заставлявших волосы торчать жесткой щеткой. Кожа Суфиро напоминала матово-бледную слоновую кость, его черные блестящие волосы плотно прилегали к черепу, а на правой щеке у него была татуировка саркойского гетмана — маленький мальтийский крест.

«Прошу прощения, скоп Суфиро, — сказал Герсен. — Если мы и встречались раньше, я запамятовал, где и когда это могло произойти».

«А! — прищуренные глаза Суфиро раскрылись, как только Герсен употребил знакомое почтительное обращение. — Значит, вы бывали на Саркое. На незабвенном зеленом Саркое, с его безграничными степями и безудержным весельем!»

«Веселье продолжается, пока в лесах остались харикапы. А когда они переведутся, над кем вы будете издеваться?»

Будучи представителем расы, привыкшей к оскорблениям, Суфиро лишь слегка пожал плечами: «Мы всегда можем издеваться друг над другом... Я вижу, вы разбираетесь в обычаях моей планеты».

«В какой-то мере. Может быть, мы встречались с вами на Саркое?»

«Нет, — язвительно ответил Суфиро. — В другом месте, и совсем недавно».

Герсен покачал головой: «Не может быть. Я только что вернулся из Запределья».

«Именно так. Мы повстречались в Запределье. В таверне Смейда».

«Ах да, действительно».

«Рад, что вы меня вспомнили. Я приехал к Смейду вместе с парой товарищей, чтобы найти там моего старого знакомого, Луго Тихальта. Выпив лишнего, возбудившись и находясь в замешательстве, Луго покинул планету Смейда в вашем корабле. Надо полагать, вам это известно?»

Герсен рассмеялся: «Если Тихальт желает извиниться или на что-нибудь пожаловаться, он всегда может меня найти».

«Именно так. Луго Тихальт попросил меня исправить его ошибку. Он приносит глубочайшие извинения и согласен оставить вам корабль, но хотел бы, чтобы вы вернули ему монитор».

Герсен почесал в затылке: «Боюсь, что это невозможно».

«Неужели? — Суфиро шагнул еще ближе. — Луго предлагает тысячу СЕРСов[4] в качестве возмещения ущерба, нанесенного его забывчивостью».

«С благодарностью принимаю его предложение. Передайте мне деньги».

«А монитор?»

«Я верну его, когда Тихальт сам за ним приедет».

Сухощавый напарник саркойца раздраженно прищелкнул языком, но Суфиро только ухмыльнулся: «Ваше условие не совсем целесообразно. Вы получите деньги, но сперва мы должны получить монитор».

«Нет никаких причин, по которым мне следовало бы отдать монитор вам. Луго Тихальт — законный владелец этого устройства, и я не возражаю против того, чтобы он получил его лично. Луго Тихальт нанес мне ущерб. Следовательно, с вашей стороны будет вполне целесообразно и законно передать мне его деньги. Если, конечно, вы не подозреваете меня в недобросовестности».

«Никаких сомнений в вашей добросовестности не возникнет, так как мы не собираемся подвергать ее каким-либо испытаниям. По сути дела, мы намерены забрать монитор сейчас же».

«Не выйдет, — упорствовал Герсен. — Я хочу извлечь из него записывающее волокно».

«Об этом не может быть речи!» — тихо произнес Суфиро.

«Попробуйте меня остановить!» — буркнул Герсен, вернулся к работе и принялся отделять уплотнительные прокладки от корпуса монитора.

Суфиро невозмутимо наблюдал за ним. Он подал знак тощему блондину — тот отступил подальше и осмотрелся, чтобы убедиться в отсутствии лишних свидетелей.

«Я могу остановить вас мгновенно — вы застынете, как мраморная статуя», — Суфиро оглянулся, его напарник кивнул. Саркоец продемонстрировал зажатое в руке оружие: «Могу устроить вам сердечный приступ, кровоизлияние в мозг или заворот кишок — что вы предпочитаете?»

Герсен прервал свое занятие и глубоко вздохнул: «Ваши доводы убедительны. Заплатите тысячу СЕРСов, и дело с концом».

«Я ничего вам не должен. Но, так и быть, вот тысяча, о которой я упомянул», — саркоец бросил Герсену пачку банкнот и поманил тощего напарника. Тот подошел, взял инструменты Герсена и со знанием дела закончил демонтаж монитора. Герсен пересчитал деньги и отошел в сторону. Два преступника уложили монитор в сумку и удалились без лишних слов. Герсен беззвучно рассмеялся. Этот монитор он приобрел и установил в Ювилле, заплатив четыреста СЕРСов. Монитор Тихальта он надежно спрятал внутри корабля.

Поднявшись в рубку, Герсен задраил люки. Теперь нельзя было терять время. Суфиро потребуется примерно десять минут, чтобы известить о своем успехе Дасса или, возможно, самого Малагейта. В различные другие космические порты Кортежа отправят сообщения, отменяющие слежку. Герсен рассчитывал, что Малагейт не получит монитор по меньшей мере в течение нескольких часов — если повезет, даже нескольких дней, в зависимости от того, где он находился. На обнаружение подлога уйдет еще какое-то время, после чего организация Малагейта будет снова мобилизована, на этот раз для того, чтобы вести наблюдение за посетителями компании «Прецизионные приборы Феритце» в Сансонтиане на планете Оллифейн.

К тому времени Герсен надеялся уже побывать в Сансонтиане и унести ноги. Не задерживаясь, Герсен вызвал кран, переместивший его корабль на взлетное поле, включил двигатели, вознесся в синее небо Альфанора и взял курс на Оллифейн.

Глава 5

Из «Популярного путеводителя по планетам»:

«Оллифейн — девятнадцатая планета Кортежа Ригеля.

Постоянные характеристики

Диаметр: примерно 11 тысяч километров

Масса: 90% массы Земли (и т. д.)

Общие замечания

Оллифейн — самая плотная из планет Ригеля, а ее орбита приближается к дальнему пределу обитаемой зоны. Высказывались предположения о том, что после распада протопланеты третьей группы в ядре Оллифейна скопилось необычно большое количество тяжелых элементов. Так или иначе, до недавнего времени (в астрономическом масштабе) в недрах Оллифейна наблюдалась исключительно интенсивная сейсмическая активность, и даже в наши дни на его поверхности насчитывают девяносто два действующих вулкана.

Оллифейн чрезвычайно богат минералами. Повсеместно пересеченный рельеф местности позволяет использовать огромное множество гидроэлектростанций, что значительно снижает стоимость энергии по сравнению с традиционными методами ее выработки. Пользуясь этими преимуществами, прилежные и дисциплинированные обитатели Оллифейна превратили свою планету в самый индустриализированный мир Кортежа; в этом отношении с Оллифейном способны конкурировать только Турмалин, с его космическими верфями, и Лионесс, где расположился монументальный металлургический комплекс корпорации «Гном».

На Оллифейне преобладает относительно прохладный и влажный климат; население сосредоточено главным образом в экваториальной зоне, в особенности по берегам Светлого озера. Здесь приезжий может посетить десять крупнейших городов планеты, самыми населенными из которых на сегодняшний день являются Киндьюн, Сансонтиана и Новый Оссининг.

Оллифейн может сам себя прокормить. Здесь производятся почти исключительно натуральные продукты, причем, в расчете на душу населения, на Оллифейне потребляется больше таких продуктов, нежели на любой другой планете Кортежа. По этому показателю Оллифейн занимает третье место среди важнейших обитаемых миров Ойкумены. В альпийских долинах, окружающих Светлое озеро, развиты молочное хозяйство и огородничество.

Первоначально ольфы происходили от колонистов, называвших себя «гиперборейскими скакерами», однако впоследствии скакеры смешались со многими другими переселенцами. У типичного ольфа русые или каштановые волосы и светлая кожа (ольфы не пользуются кожными пигментами); ему свойственны коренастое телосложение и, нередко, склонность к полноте. Ольфы отдают дань древним традициям и предпочитают спокойный, оседлый образ жизни, но знамениты своим энтузиазмом в периоды общественных празднеств и гуляний, служащих средством высвобождения эмоций для этих консервативных и сдержанных в других отношениях людей.

Кастовая система, не запечатленная в законодательстве, оказывает влияние на всех уровнях социальной иерархии Оллифейна. Прерогативы тщательно определяются и ревниво защищаются; в языке ольфов закрепились по меньшей мере двенадцать различных форм обращения к представителям тех или иных каст».

Из статьи «Анализ межклассовых компромиссов» Фрерба Хэнкберта, опубликованной в томе MCXIII «Антропоценологического журнала»:

«Когда встречаются два незнакомых друг с другом ольфа, посетитель с другой планеты может наблюдать достопримечательную сцену взаимной кастовой оценки. Процесс этот занимает всего лишь какую-то долю секунды и, по-видимому, носит почти интуитивный характер, так как оба его участника могут носить общепринятую повседневную одежду.

Я расспрашивал по этому поводу многих ольфов, но все еще не могу сделать никаких определенных выводов. Прежде всего, ольфы, как правило, вежливо отрицают существование на их планете какой-либо кастовой системы, утверждая, что во всех слоях их общества соблюдается принцип полного равноправия. Во-вторых, сами ольфы не совсем уверены в том, каким образом они угадывают кастовую принадлежность незнакомца. Они поясняют, что каждому ольфу в той или иной степени свойственно качество, которое они называют «выправкой», и, когда они знакомятся, сразу становится ясно, у кого из них больше или меньше «выправки».

Позволю себе предположить, что оценка «выправки» основана на взаимном наблюдении за быстрыми бессознательными и почти неуловимыми движениями глаз, причем различным кастам свойственна характерная только для них способность в той или иной степени сдерживать такие движения. Сходную функцию могут выполнять мельчайшие бессознательные движения рук.

Так же, как практически в любом другом обществе, на Оллифейне должностными лицами, занимающими самые влиятельные посты в бюрократической структуре, становятся представители высшей касты; в частности, к высшей касте относятся практически все «хранители гражданского равноправия» (так ольфы называют свою полицию)».

Приземлившись в космопорте Киндьюна и положив монитор Тихальта в небольшой чемодан, Герсен занял место в вагоне скоростного подземного поезда, отправлявшегося в Сансонтиану. Насколько он мог судить, никто не уделил особого внимания его прибытию, и никто не спустился вслед за ним на платформу подземки.

Теперь, однако, у него оставалось все меньше времени. Малагейт мог в любой момент обнаружить, что его обвели вокруг пальца, и приказать срочно возобновить слежку. В данный момент Герсен считал, что все еще находится в безопасности; тем не менее, он не преминул применить несколько классических приемов, позволявших избавиться от робохвостов[5] и микропередатчиков. Не обнаружив ничего, что вызывало бы у него беспокойство, Герсен оставил монитор в сейфе платной камеры хранения на пересадочной станции под отелем «Рапунцель», сохранив при себе только бронзовую табличку с серийным номером. Затем он снова занял место в вагоне экспресса и через пятнадцать минут прибыл в Сансонтиану, в ста тридцати километрах к югу от Киндьюна. Сверившись со схемой транспортных путей, он воспользовался пригородным поездом, направлявшимся в округ Ферристоун, и через некоторое время вышел на платформу станции, находившейся в двух кварталах от управления компании «Прецизионные приборы Феритце».

Ферристоун оказался унылым районом фабрик и складов, изредка перемежавшихся тавернами; вопреки окружающим беспардонно утилитарным сооружениям, небольшие уютные таверны радовали глаз изобретательными орнаментами, разноцветными витражами и резными деревянными панелями, имитируя роскошные развлекательные аркады, тянувшиеся по берегам Светлого озера.

Дело шло к полудню, но моросящий дождь сделал булыжные мостовые черными и блестящими. Тяжелые шестиколесные подводы непрерывной чередой переваливались по улицам — казалось, и воздух, и мостовые, и стены зданий дрожали, проникнутые приглушенным гулом двигателей. Когда Герсену удалось перейти улицу и вступить на тротуар, короткая резкая трель парового свистка оповестила о конце смены; тротуары тут же заполнились толпой бледных рабочих с неподвижными мрачноватыми лицами. На них были теплые, добротно сшитые комбинезоны трех цветов — серые, темно-синие или горчично-желтые, контрастирующие черные или белые широкие пояса и черные накидки с капюшонами. Здесь все носили только стандартную одежду; местное правительство — нечто вроде руководства разветвленного промышленного синдиката — отличалось, подобно своим избирателям, предусмотрительностью, тщательным вниманием к деталям и подавляющей неспособностью к легкомыслию.

Прозвучали еще две короткие трели свистка — как по волшебству, улицы мигом опустели; рабочие второй смены нырнули в здания, как тараканы, спасающиеся от включенного света.

Герсен уже приближался к покрытому грязными потеками бетонному фасаду, из которого большими бронзовыми буквами выступало наименование «ФЕРИТЦЕ», дополненное ниже готическим ольфским курсивом: «Прецизионные приборы». Здесь Герсен снова становился легкой мишенью для врагов; риск казался неоправданным. Но что еще оставалось делать? Входом в здание служила единственная небольшая дверь. Герсен вошел и очутился в длинном полутемном вестибюле; прошагав метров тридцать по этому бетонному туннелю, он добрался наконец до административных помещений. Когда он встал перед прилавком, его встретила пожилая женщина добродушной наружности, с приятными манерами. Как того требовали местные традиции, на работе она носила ту же одежду, что и мужчины — темно-синий комбинезон с широким белым поясом. Распознав в Герсене инопланетянина — то есть лицо неизвестной кастовой принадлежности — она поклонилась с нарочитой вежливостью и с таким же напускным почтением тихо спросила: «Чем я могу быть полезна?»

Герсен передал ей бронзовую табличку: «Я потерял ключ к монитору — мне нужен дубликат».

Женщина моргнула. Ее манеры претерпели мгновенную бессознательную перемену. Секретарша неуверенно взяла табличку большим и указательным пальцами, словно та вызывала у нее отвращение, и опасливо оглянулась.

«Так что же? — голос Герсена стал резким от напряжения. — Возникли какие-то трудности?»

«Я получила новые указания, — пробормотала секретарша. — Мне запретили... Мне нужно посоветоваться с директором-контролером Мазенсеном. Прошу прощения».

Она торопливо бросилась к боковой двери и исчезла за ней. Герсен ждал, чувствуя неприятное покалывание в голове — срабатывали подсознательные предупреждающие инстинкты. Он нервничал гораздо больше, чем, по его мнению, было позволительно; возбуждение препятствовало ясности мышления и бдительности... Секретарша медленно вернулась к прилавку, глядя в сторону и старательно не встречаясь глазами с Герсеном: «Пожалуйста, подождите минутку... Нужно проверить записи — когда человек торопится, его всегда что-нибудь задерживает, не правда ли? Так уж повелось...»

«Где табличка с серийным номером?» — спросил Герсен.

«Директор Мазенсен оставил ее у себя».

«В таком случае мне придется срочно с ним поговорить».

«Пойду, спрошу», — предложила секретарша.

«Не беспокойтесь!» — игнорируя ее протестующие восклицания, Герсен прорвался сквозь двустворчатую калитку в конце прилавка и, опередив секретаршу, зашел в боковое помещение. За столом сидел и говорил по телефону грузный человек с мясистым лицом; на нем был синий костюм особого модного покроя, с сизыми нашивками. Увидев Герсена, директор раздраженно поднял брови, его челюсть испуганно отвисла. Он поспешно выключил телефон, смерил Герсена взглядом с головы до ног, оценивая качество его одежды, и рявкнул: «Кто вы такой? Почему вламываетесь ко мне в кабинет без приглашения?»

Наклонившись над столом, Герсен забрал табличку с серийным номером: «Кому вы звонили по поводу этого монитора?»

Мазенсен высокомерно выпрямился, с яростью выкрикивая рубленые фразы: «Это вас не касается! Никоим образом! Какая наглость! У меня в кабинете!»

Герсен говорил тихо и ровно: «Ваши преступные действия безусловно заинтересуют хранителей равноправия. Меня удивляет, что вы решились нарушить закон».

Мазенсен откинулся на спинку кресла, тревожно раздувая щеки. С хранителями шутки были плохи; они принадлежали к касте настолько высокой, что с их точки зрения разница между администратором компании и его секретаршей выглядела несущественной. Личная репутация для них ничего не значила; они предпочитали доверять обвинениям, а не протестующим заверениям в невиновности. Хранители правопорядка носили униформы из роскошной, плотной ворсистой ткани, отливавшей синевато-малиновым, темно-зеленым или золотистым блеском, в зависимости от условий освещения. Они проявляли скорее настойчивую скрупулезность, нежели заносчивость, но их поведение не позволяло ни на секунду забывать о прерогативах и влиянии избранной касты. На Оллифейне пытка считалась более экономичным, если не более эффективным наказанием, чем денежный штраф или тюремное заключение, в связи с чем угроза подачи жалобы в полицию могла напугать даже ни в чем не повинного человека.

Директор-контролер Мазенсен воскликнул: «Я никоим образом не нарушал закон! Разве я отказал в удовлетворении вашего запроса? Ни в коем случае!»

«Тогда немедленно вручите мне ключ от монитора, как того требует закон».

«Не спешите! — отозвался Мазенсен. — Все делается в установленном порядке. Сначала следует проверить записи. Не забывайте, что у нас есть дела поважнее, чем обслуживать каждого оборванца, вернувшегося из Запределья с пустыми руками и ворвавшегося в управление с угрозами и оскорблениями».

Герсен пристально взглянул в бледное круглое лицо, дышащее враждебным упрямством: «Очень хорошо! Я сегодня же подам жалобу в Совет хранителей».

«Зачем же так, мы разумные люди! — с наигранным грубоватым добродушием буркнул Мазенсен. — Я понимаю, что вы торопитесь, но потребуется оформить бумаги...»

«Где мой ключ? Вы все еще намерены нарушать закон?»

«Ни о каком нарушении не может быть речи. Я прослежу за тем, чтобы все было сделано по правилам. Имейте терпение. Присядьте, успокойтесь, подождите несколько минут».

«Я не могу ждать».

«Тогда убирайтесь! — взревел Мазенсен. — Я все делаю правильно, никаких нарушений здесь нет и не может быть!» Он то поджимал, то выпячивал губы, постукивая по столу кулаком, лицо его побагровело. Секретарша, стоявшая в дверном проеме, замерла от ужаса и даже тихонько взвыла. «Зовите хранителей! — орал Мазенсен. — Я сам предъявлю обвинения! Вы хулиган! Мешаете работать, пристаете с угрозами!»

Герсен не посмел задерживаться. В бешенстве развернувшись на каблуках, он вышел через приемную в длинный бетонный коридор, ведущий к выходу. Там он остановился и оглянулся. Возбужденно причитавшая секретарша все еще стояла у открытой двери кабинета и не обращала на него никакого внимания. По-волчьи оскалившись, Герсен быстро прошел по коридору в сторону, противоположную выходу, и вскоре оказался в арочном проходе, за которым начинались производственные участки.

Притаившись в тени, за пилястром арки, Герсен внимательно рассматривал цех, прослеживая этапы производства. Некоторые биохимические процессы контролировались лаборантами; другие операции выполнялись должниками, нарушителями нравственных устоев, бродягами и пьяницами, дешевые услуги которых предоставлялись в аренду городским управлением. Десятки таких каторжан, прикованные цепями к длинным скамьям, с безразличной старательностью работали под наблюдением пожилого надзирателя. Бригадир перемещался по всему цеху сверху, сидя за пультом на площадке, закрепленной на конце телескопической поворотной стрелы.

На участке окончательной сборки Герсен заметил устроенную в нише стены цеха конвейерную линию длиной метров шестьдесят или семьдесят, где устанавливали шифрованные замки мониторов. Рядом, за отгороженной конторкой, на высоком стуле сидел служащий — по-видимому, табельщик или регистратор.

Герсен снова осмотрел обширный цех. Никто не проявлял к нему ни малейшего интереса. Бригадир был занят разговором с лаборантом-биохимиком. Герсен быстро прошел вдоль стены к конторке регистратора — угнетенного скукой и придирками начальства молодящегося старика со впалыми щеками, язвительно приподнятыми черными бровями, желтоватой морщинистой кожей, горбатым носом и цинично кривящимся ртом; человек этот не обязательно был законченным пессимистом, но явно не отличался склонностью к наивному энтузиазму. Герсен приблизился к регистратору сзади, в тени, чтобы меньше выделяться.

Служащий удивленно обернулся: «В чем дело? Что вы тут делаете? Вы прекрасно знаете, что посторонним вход воспрещен».

Герсен спросил: «Хотите заработать сотню СЕРСов за несколько минут?»

Регистратор скорчил скорбную гримасу: «Я так и знал. Кого прикажете прикончить?»

«Мои потребности носят не столь драматический характер, — отозвался Герсен, демонстрируя служащему бронзовую табличку. — Найдите ключ к этому прибору, и пятьдесят СЕРСов ваши». Он положил на конторку пять лиловых купюр: «Узнайте, на чье имя зарегистрирован этот серийный номер, и вы получите еще пятьдесят». Герсен отсчитал еще пять банкнот.

Регистратор взглянул на деньги, опасливо посмотрел по сторонам, оценивая обстановку в цехе: «Почему бы вам не обратиться к администратору? Обычно такими вещами занимается директор-контролер».

«Директор-контролер Мазенсен раздражен моей настойчивостью, — пояснил Герсен. — Он создает препятствия, а я спешу».

«Другими словами, если я вам помогу, Мазенсен еще больше разозлится».

«Именно поэтому я предложил вам сто СЕРСов за выполнение абсолютно законного поручения».

«Вы хотите, чтобы я потерял работу?»

«Я уйду через задний вход, никто ничего не заметит. В любом случае, Мазенсену рано или поздно пришлось бы сделать то же самое».

Служащий задумался. «Хорошо! — сказал он. — Это можно сделать. Но вам придется добавить еще полсотни для техника, копирующего ключи».

Герсен пожал плечами и вынул оранжевую купюру достоинством в пятьдесят СЕРСов: «Будьте добры, поспешите».

Регистратор рассмеялся: «Чем скорее вы уйдете, тем лучше для меня. Придется просмотреть пару ведомостей. Наше предприятие нельзя назвать высокоэффективным. Тем временем держитесь в тени, не попадайтесь на глаза». Старик поднялся из-за конторки и скрылся за перегородкой.

Шло время. Герсен заметил, что стена ниши за конторкой выложена из панелей крашеного серого стекла. Пригнувшись и приложив глаз к царапине, он мог смутно различить происходящее в соседнем помещении.

Регистратор стоял перед старомодным архивным шкафом с выдвинутым ящиком и перебирал пальцами закладки на папках. Он нашел требуемую ведомость и сделал несколько заметок. Тут же из боковой двери в архив ввалился Мазенсен. Регистратор спокойно задвинул ящик и собрался уходить. Мазенсен настороженно остановился и задал служащему резкий вопрос — тот безразлично отозвался парой слов. Герсен внутренне отдал должное хладнокровию видавшего виды старика. Мазенсен возмущенно уставился в спину служащего, недовольно отвернулся и приблизился к архивному шкафу. Покосившись на дородную спину директора, регистратор направился к выходу, по пути наклонившись к работавшему за столом технику и что-то прошептав тому на ухо. Мазенсен с подозрением оглянулся, но регистратор уже вышел из архива.

Техник опустил заготовку ключа в настольный механизм, сверился с заметками, ловко подброшенными проходившим мимо регистратором, и пробежался пальцами по клавиатуре, программируя форму канавок и зарубок ключа, электропроводность его элементов и магнитные коды. Мазенсен, рывшийся в ящике, вынул из папки какую-то карточку, промаршировал к боковой двери и вышел. Регистратор тут же вернулся в архив. Техник бросил ему готовый ключ, и пожилой служащий вернулся к своей конторке. Он передал ключ Герсену и взял с конторки пять лиловых купюр.

«А регистрация владельца?» — спросил Герсен.

«Ничем не могу помочь. Мазенсен опередил меня и вынул карточку».

Герсен мрачно разглядывал ключ. Его основная цель заключалась в том, чтобы установить личность владельца монитора. Ключ в руке, конечно, был лучше, чем ничего — записывающее волокно гораздо легче спрятать, чем монитор как таковой. Но времени не оставалось, Герсен не смел задерживаться. «Оставьте себе еще пол-сотни СЕРСов», — сказал Герсен. В конце концов, это были деньги Малагейта: «Купи́те какой-нибудь подарок детям».

Регистратор покачал головой: «Могу взять деньги за услугу, но подарки мне не нужны».

«Как хотите, — Герсен положил в карман оставшиеся деньги. — Отсюда можно выйти незаметно?»

«Лучше всего — через парадный вход, — ответил служащий. — Если вы попробуете выйти на задний двор, вас, скорее всего, задержит охранник».

«Благодарю вас, — сказал Герсен. — Вы не ольф?»

«Нет, но я прожил на этой планете так долго, что уже не надеюсь на что-нибудь лучшее».

Герсен осторожно выглянул из-за конторки. Ситуация не изменилась. Выскользнув из-за перегородки, Герсен быстро прошел вдоль стены к арочному проходу и снова оказался в длинном бетонном вестибюле. Проходя мимо двери, ведущей в административный отдел, он тихонько приоткрыл ее и заглянул внутрь. Мазенсен, явно доведенный до белого каления, расхаживал взад и вперед за прилавком секретарши. Герсен отпрянул и поспешил по коридору к выходу.

Входная дверь открылась. В проеме появился темный силуэт, плохо различимый на фоне пасмурного дневного света. Герсен продолжал идти уверенным быстрым шагом, как человек, покидавший компанию, закончив повседневные дела.

Вошедший приблизился, встретился глазами с Герсеном и остановился: это был землянин Тристано.

«Повезло! — удовлетворенно пробормотал Тристано. — Вот уж действительно, повезло».

Герсен ничего не ответил. Он попытался медленно и осторожно пройти мимо; первоначальный испуг исчез — нервы были слишком напряжены. Тристано сделал шаг в сторону и преградил ему путь. Герсен остановился и оценил противника. Тристано был на пару сантиметров ниже, но шире и мощнее в плечах; мускулистая шея, плоские ягодицы и утолщенные бедра свидетельствовали о том, что он не пренебрегал тренировками и заботился о сохранении мышечного баланса. У него была маленькая, практически лысая голова с правильными, но мелкими чертами лица. Остроконечные уши без мочек и уплощенный нос были явно модифицированы хирургическими методами; рот окружали жилистые утолщения мышц. На лице землянина сохранялось спокойное, даже безмятежное выражение — только в уголках рта угадывалась тайная усмешка. Тристано производил впечатление готового на все, но не жестокого человека, неспособного ни к ненависти, ни к состраданию и движимого лишь желанием довести до совершенства и успешно применять свои специализированные способности. «В высшей степени опасный тип», — подумал Герсен. Вслух он сказал: «Пропустите меня».

Тристано протянул вперед левую руку — почти дружелюбным укоризненным жестом: «Как бы тебя ни звали, не делай глупостей. Пойдем!» Перебирая пальцами и слегка поводя из стороны в сторону протянутую руку, он наклонился вперед. Герсен смотрел ему в глаза, игнорируя отвлекающую внимание левую руку. Когда правая рука Тристано сделала выпад, Герсен отбил ее и ударил противника кулаком в лицо.

Тристано отшатнулся и сморщился, словно испытывая невыносимую боль, а Герсен притворился, что поддался этой уловке. Он бросился вперед, замахнувшись, чтобы нанести следующий удар, но резко остановился, когда оправленная сталью подошва Тристано с неожиданной скоростью пронеслась у него перед глазами: этот пинок должен был убить на месте или, по меньшей мере, искалечить и оглушить. Герсен успел поймать ступню за носок и пятку и резко повернул ее. Мгновенно расслабившись, Тристано развернулся в воздухе, сжался в комок и, пользуясь инерцией падения, вырвал ступню из рук Герсена, не потерпев никакого ущерба. Упруго опустившись на четвереньки, как кошка, он собрался было отпрыгнуть назад, но Герсен схватил его за шею и с силой опустил лицо Тристано на поднимающееся колено. Треснул хрящ, сломались зубы.

Тристано упал на спину, на этот раз действительно ошеломленный. На мгновение землянин растерялся и лежал неподвижно, раскинув руки. Герсен зажал его лодыжку в рычаге колена, навалился всем весом и почувствовал, как сломалась кость. Тристано зашипел, набирая воздух в легкие. Нащупывая рукой нож, он обнажил горло. Герсен ударил ребром ладони по трахее; шея Тристано была хорошо защищена мышцами, и он не потерял сознание, но снова упал на спину, неуверенно размахивая ножом. Герсен выбил нож пинком из его пальцев, но приближался к противнику очень осторожно, мало-помалу: Тристано мог припасти еще какое-нибудь оружие — или даже дюжину различных убийственных инструментов.

«Оставь меня! — прохрипел Тристано. — Иди своей дорогой!» Он с трудом сел, опираясь спиной на стену.

Герсен осторожно протянул к нему руку, предоставляя землянину возможность перейти в контратаку. Но Тристано отказывался продолжать бой. Герсен схватил его за массивные плечи и сжал их. Тристано терпел. Двое смотрели друг другу в глаза. Тристано внезапно схватил руку Герсена, чтобы зажать ее в сгибе локтя, одновременно упираясь Герсену в грудь ступней здоровой ноги. Герсен, ожидавший нападения, успел вырвать руку из зажима, схватил ногу землянина и приготовился сломать ее. В гулком коридоре у него за спиной послышались крики и поспешное шарканье ботинок. С искаженным яростью лицом к нему неуклюже бежал директор-контролер Мазенсен; за ним трусцой поспевали двое подчиненных.

«Немедленно прекратите! — кричал Мазенсен. — Что вы здесь делаете, в этом здании?» Он практически брызгал слюной в лицо Герсена: «Это черт знает что! Вы — хулиган, преступник! Сначала вы меня оскорбили, а теперь напали на клиента! Хранители вами займутся, и немедленно!»

«Не возражаю, — прорычал Герсен, уже почти не в силах сдерживать накопившуюся злость. — Зовите полицию!»

Мазенсен поднял брови: «Что это значит? Ваша дерзость не знает предела!»

«В дерзости нет нужды, — обронил Герсен. — Как любой добропорядочный гражданин, я готов оказать полиции содействие в задержании преступников».

«Не понимаю».

«Мне достаточно назвать хранителям только одно имя. Здесь я его произносить не хочу. Но мне стоит только намекнуть, что вы и этот субъект заключили сговор с этим преступником. Вам нужны доказательства? — Герсен взглянул на оглушенного, но уже усмехающегося землянина, сидевшего на полу. — Вы знаете этого человека?»

«Нет. Разумеется, мы не знакомы».

«Но вы назвали его клиентом?»

«Мне так показалось».

«Это известный убийца».

«Ошибаешься, мой проворный друг! — прохрипел Тристано. — Я не убийца».

«С нами нет Луго Тихальта — он с тобой никак не согласился бы».

Тристано попробовал изобразить на лице негодование невинности: «Мы же с тобой беседовали на веранде, когда умер старый наводчик!»

«В таком случае Тихальт умер не от руки Дасса, и саркойский токсикант его тоже не убивал. Кто еще прилетел с тобой на планету Смейда?»

«Мы прилетели втроем».

Герсен смотрел на землянина в замешательстве: «В это трудно поверить. Хильдемар Дасс сказал Тихальту, что Малагейт ждет его снаружи».

Тристано слегка пожал плечами.

Герсен продолжал наблюдать за искалеченным противником: «Из уважения к хранителям и не желая подвергаться бичеванию, я тебя не убью. Но я могу переломать тебе еще много костей, и с сегодняшнего дня ты будешь ползать бочком, подобно крабу. Я могу развести тебе глаза, и ты будешь одновременно смотреть в разные стороны до конца своих дней».

Жилистые морщины, окружавшие рот Тристано, стали глубокими и скорбными. Он попробовал устроиться удобнее и тяжело навалился спиной на стену — мозг землянина опьянел от боли, он больше ничем не интересовался. Он пробормотал: «С каких пор расправа в Запределье считается убийством?»

«Кто убил Тихальта?»

«Я не видел, кто. Я стоял рядом с тобой, у выхода».

«Но к Смейду приехали только вы трое».

Тристано не ответил. Герсен наклонился к нему и быстро, одним жестоким движением, сломал ему руку. Мазенсен издал нечленораздельный возглас и, спотыкаясь, отступил на пару шагов, но тут же остановился, словно задержанный невидимой привязью, и снова уставился на Герсена, как завороженный. Тристано тупо смотрел на свою безжизненно обвисшую руку.

«Кто убил Тихальта?»

Тристано покачал головой: «Мне больше нечего сказать. Лучше хромать и щуриться всю жизнь, чем подохнуть от саркойского клюта».

«Я могу заразить тебя клютом».

«Мне больше нечего сказать».

Герсен снова наклонился вперед, но Мазенсен разразился дрожащим блеянием: «Это недопустимо! Я не позволю! Мне будут сниться кошмары! Я и так плохо сплю».

Герсен обратил на него недружелюбный взгляд: «Советую вам не вмешиваться».

«Я вызову хранителей. Вы беспардонно нарушаете закон. В нашем государстве пытки запрещены всем, кроме уполномоченных должностных лиц».

Герсен рассмеялся: «Зовите хранителей! Мы еще посмотрим, кто нарушил закон и кого будут пытать».

Нервно потирая бледные щеки, Мазенсен сказал: «Тогда уходите. Никогда не возвращайтесь, и я никому ничего не скажу».

«Не спешите! — у Герсена исправилось настроение, он начинал веселиться. — Вы влипли в очень неприятную историю. Я обратился к вам с законным запросом. Вы позвонили убийце, и убийца на меня напал. Невозможно не принимать во внимание столь очевидный факт».

Мазенсен облизал губы: «Вы предъявляете ложные обвинения! Это только усугубит вашу вину, когда будут рассматриваться обстоятельства дела».

Жалкая угроза только рассмешила Герсена. Он подошел к Тристано, перевернул его лицом вниз, стянул с него куртку до предплечий и перевязал предплечья поясом землянина. Теперь, без помощи руки, Тристано не мог подняться на одной ноге.

Направившись внутрь здания по коридору, Герсен поманил за собой Мазенсена: «Вернемся в ваше управление».

Директор-контролер неохотно протопал за Герсеном в свой внутренний кабинет, едва держась на ногах от нервного напряжения, и тут же бросился в кресло.

«А теперь, — сказал Герсен, — зовите хранителей».

Мазенсен покачал головой: «Как вам сказать... думаю, лучше не создавать лишних проблем. Хранители не всегда прислушиваются к голосу разума».

«В таком случае вам придется ответить на мои вопросы».

Голова директора поникла: «Спрашивайте».

«Кому вы звонили, когда я зашел в кабинет?»

Руки Мазенсена тряслись от возбуждения. «Я не могу сказать! — выдавил он глухим, срывающимся голосом. — Вы хотите, чтобы меня убили?»

«Хранители зададут вам тот же вопрос, не говоря уже о множестве других».

Мазенсен безнадежно взглянул направо, налево, на потолок: «Постояльцу отеля «Гранд Помадор». Его зовут — Спок».

«Я знаю, что вы врете, — спокойно сказал Герсен. — Даю вам последний шанс: кому вы звонили?»

Директор отчаянно тряс головой: «Я не вру».

«Вы видели этого человека?»

«Да. Он высокого роста. У него коротко подстриженные ярко-розовые волосы и продолговатая большая голова, сидящая прямо на плечах, практически без шеи. У него странное лицо пунцового оттенка, он носит темные очки и защитную планку на носу — необычная внешность, вы не находите? Кроме того, он холоден, как рыба — никаких эмоций».

Герсен кивнул: Мазенсен говорил правду — с ним связался Хильдемар Дасс. Повернувшись к директору лицом к лицу, Герсен сказал: «А теперь — самое важное. Я хочу знать, кто был зарегистрированным владельцем монитора».

Мазенсен начал было отрицательно мотать головой, но фаталистически пожал плечами и поднялся на ноги: «Пойду, возьму эту запись».

«Нет! — отрезал Герсен. — Мы пойдем вместе. И, если вы не найдете запись, клянусь: я предъявлю вам обвинения в тяжком преступлении».

Мазенсен устало растирал лоб: «Теперь припоминаю. Запись у меня». Он вынул карточку из ящика стола: «Университет Морской провинции, Авенте, Альфанор. Благотворительная дотация № 291».

«Имени нет?»

«Нет. И ключ вам не поможет. Устанавливая мониторы на кораблях, университет пользуется собственными шифраторами. Мы продали им несколько таких приборов».

«Понятно». Кодирующие устройства, предотвращавшие двурушничество со стороны недобросовестных наводчиков, нередко использовались спонсорами.

Теперь в голосе Мазенсена звучала невеселая ирония: «Судя по всему, университет продал вам закодированный монитор без дешифратора. На вашем месте я пожаловался бы местным властям в Авенте».

Герсен попытался представить себе последствия полученной информации. Если удовлетворялось одно условие, последствия эти, в самом деле, были далеко идущими.

«Почему вы звонили Споку? Он обещал вам деньги?»

Мазенсен кивнул, как нашкодивший школьник: «Деньги. Кроме того, он угрожал. В молодости я позволил себе безрассудный поступок...» Директор беспомощно развел руками.

«Известно ли Споку, что монитор закодирован?»

«Несомненно. Я упомянул об этом в нашем разговоре, но мое замечание не стало для него новостью».

Герсен кивнул. Условие было удовлетворено. Информация накапливалась. Если можно было верить Хильдемару Дассу, Тихальта убил сам Малагейт. Тристано косвенно подтвердил этот факт — сам того не ведая, он сообщил больше, чем хотел. Но в то же время показания Тристано вносили в ситуацию загадочный элемент. Если Дасс, саркойский токсикант и Тристано прибыли на планету Смейда втроем, как можно было объяснить присутствие на той же планете самого Малагейта? Прибыл ли он одновременно с ними на другом корабле? Возможно, на маловероятно...

Несчастный Мазенсен с тревогой смотрел на опасного посетителя.

«Я ухожу, — успокоил его Герсен. — Намерены ли вы сообщить Споку о моем визите?»

Директор кивнул; от его напыщенной самонадеянности не осталось ни следа: «Что еще мне остается?»

«Вам придется подождать хотя бы час».

Мазенсен не возражал. Он мог выполнить требование Герсена — или позвонить сообщнику, как только Герсен закроет за собой дверь. Наиболее вероятным представлялся второй вариант. Но с этим ничего нельзя было поделать. Герсен отвернулся и вышел из кабинета, оставив в нем директора-контролера, превратившегося в тряпку, как проколотая надувная игрушка.

Проходя по бетонному коридору, Герсен догнал Тристано, каким-то образом умудрившегося занять вертикальное положение, опираясь на ногу и елозя спиной по стене. Теперь землянин прыгал на одной ноге по коридору; вторая, неестественно искривленная нога, волочилась по полу. Обернувшись к Герсену, Тристано все еще вызывающе усмехался, хотя мышцы вокруг его рта туго напряглись. Герсен задержался, разглядывая этого человека. Было бы предусмотрительно — даже желательно — прикончить его на месте, но еще предусмотрительнее было не связываться с местной полицией. Поэтому, ограничившись вежливым кивком, Герсен миновал наемного убийцу и вышел на улицу.

Глава 6

Из предисловия к «Людям Ойкумены» Джана Хольберка Вэнза LXII го:

«Нашей эпохе свойственна подавляющая атмосфера — на это обстоятельство указывали, о нем рассуждали, на него жаловались многие современные антропологи. Странно! Ибо никогда еще у человечества не было столь разнообразных возможностей и такого обширного опыта выживания в постоянно изменяющихся условиях. Полезно заранее рассмотреть эту ситуацию, так как нам еще не раз придется упоминать о ней на страницах этого трактата.

Важнейший факт человеческой жизни заключается в бесконечности космоса: в недостижимости каких-либо границ, в бесчисленности неизведанных миров, ожидающих нашего присутствия — короче говоря, в существовании Запределья. Я считаю, что именно понимание такого пугающего количества возможностей каким-то образом способствует «замыканию в себе» важнейших элементов человеческого сознания и, следовательно, ограничению и даже подавлению человеческой предприимчивости.

Необходимо сразу сделать оговорку. Предприимчивых людей, несомненно, все еще немало, хотя, к сожалению, они главным образом действуют в Запределье, а их предприятия не всегда можно с чистой совестью назвать конструктивными. (Это замечание не следует рассматривать как исключительно саркастическое: жизнедеятельность многих самых тошнотворных организмов приводит к тем или иным полезным побочным эффектам.)

В целом, однако, человеческие амбиции обращены внутрь, а не наружу, не к достижению очевидных целей. Почему? Неужели бесконечность, как объект непосредственного восприятия, а не математическая абстракция, устрашает человеческий ум? Может быть, мы просто успокоились и чувствуем себя в безопасности, сознавая, что сокровища Галактики неистощимы, и что нам стоит только протянуть руку, чтобы ими воспользоваться? Может ли быть, что современная жизнь уже пресытила людей многообразием новизны? Следует ли предположить, что Институт гораздо жестче и успешнее контролирует коллективную психологию человечества, чем мы подозреваем? Или подавленность и ощущение застоя порождены в нас убеждением в том, что все возможные славные победы уже одержаны, что все осмысленные цели уже достигнуты?

Разумеется, на эти вопросы невозможно дать однозначный ответ. Но следует отметить несколько достопримечательных фактов. Во-первых, необходимо учитывать (не вдаваясь в подробности) сложившуюся в Ойкумене необычную ситуацию, в которой наиболее влиятельными и результативными структурами стали частные или, в лучшем случае, лишь частично ответственные перед общественностью ассоциации — МСБР, Институт, корпорация «Джарнелл».

Во-вторых, наблюдается общее снижение уровня образования. В этом отношении продолжает увеличиваться разрыв, превращающийся в пропасть, разделяющую, скажем, мудрецов Института от рабов на плантациях Тертуллиана. Учитывая условия жизни в Запределье, эта полярность становится еще более отчетливой. Упадок объясняется очевидными причинами. Первопроходцев, осваивающих незнакомые, часто неблагоприятные среды обитания, прежде всего беспокоит примитивное выживание. Возможно, однако, что еще более устрашающим фактором стал не поддающийся представлению, необъятный объем накопленных знаний. Тенденция к специализации наблюдалась уже на заре современности, но после прорыва в космос, вызвавшего лавину новой информации, узкая специализация стала повсеместным явлением.

В связи с этим не помешает, пожалуй, рассмотреть характер человека, которого мы условно назовем «новым специалистом». Он живет в материалистическом мире, где абстрактным понятиям уделяется лишь поверхностное внимание. Это обаятельный, остроумный, нередко даже искушенный и утонченный человек, но ему недостает глубины. Его идеалы носят конкретный, а не обобщенный характер. Его устремления, если он считает себя ученым, могут находить удовлетворение в области математики или естественнонаучных дисциплин; гораздо вероятнее, однако, что он предпочитает заниматься тем, что принято называть «гуманитарными науками» — историей, социологией, сравнительными исследованиями, символогией, эстетикой, антропологией, изучением различных культурных и экономических условий, пенологией, образованием, разработкой методов передачи информации, совершенствованием систем административного управления и даже изобретением новых методов принуждения, не говоря уже о загнивающем болоте психологии, где каждая возможная вакансия уже занята погрязшими в невежестве болтунами, или о все еще ожидающем первопроходцев девственном пространстве псионики.

Встречаются также самонадеянные эрудиты, подобные автору этого труда, удобно устроившиеся на вершине головокружительного утеса всеведения и взявшие на себя, под прикрытием неубедительных заверений в своей скромности или при полном отсутствии таковых, неблагодарную обязанность оценивать, поощрять, порицать или обличать современников. В любом случае, зарабатывать на жизнь таким способом, как правило, легче, чем рыть канавы».

Из книги «Десять исследователей: анализ характера первопроходцев» Оскара Андерсона:

«Каждый мир отличается неповторимым психическим ароматом: эта истина подтверждается каждым из десяти исследователей. Айзек Канадэй готов был заключать пари, утверждая, что, если ему завяжут глаза и отвезут на любую планету Ойкумены или Ближнего Запределья, он правильно назовет мир, на который его привезли, как только с него снимут повязку. Как ему удавался этот трюк? С первого взгляда он кажется непостижимым. Сам Канадэй признавался, что ему не был известен источник его интуиции: «Я просто втягиваю носом воздух, поднимаю лицо, гляжу на небо, прыгаю пару раз — и мне в голову приходит правильное название».

Конечно же, объяснение Канадэя притворно; он нарочно придает ему причудливый характер. Восприятие наших органов чувств, несомненно, точнее, чем мы подозреваем. Состав воздуха, оттенок солнечных лучей и цвет неба, кривизна горизонта и приблизительное расстояние до него, сила притяжения — надо полагать, все эти признаки истолковываются и обрабатываются мозгом, определяющим индивидуальность планеты так же, как цвет глаз, нос, волосы, рот и уши позволяют нам распознавать индивидуальность лица.

При этом мы даже не упомянули такие отличительные характеристики, как флора и фауна, изделия или строения аборигенов или людей и характерный облик солнца или солнц...»

Из тома III энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«По мере того, как общество развивается, приоритеты в процессе борьбы за выживание мало-помалу, практически незаметно изменяются, и в конечном счете этот процесс становится ничем иным, как погоней за наслаждениями. Это весьма обобщенное наблюдение, причем далеко не новое. Тем не менее, мой абстрактный тезис чреват богатым многообразием конкретных выводов. Автор предлагает, в качестве увлекательной темы для научной диссертации, обзорный анализ специализированных типов целевых наслаждений, проистекающих из этого принципа. Если задуматься на минуту, представляется возможным, что любой конкретный дефицит, любое конкретное принуждение и любая конкретная опасность вызывают соответствующее психическое напряжение, требующее конкретного удовлетворения».

Герсен вернулся в подземный вокзал Сансонтианы. Он извлек монитор из камеры хранения и тут же попробовал открыть его ключом. К его удовлетворению, замок сработал, и крышка корпуса отодвинулась.

В приборе не было ни взрывчатки, ни кислоты. Герсен вынул маленький цилиндр, содержавший записывающее волокно, и взвесил его в руке. Подойдя к почтовому киоску, он отправил посылку с цилиндром самому себе в отель «Креденца» в Авенте на Альфаноре. Вернувшись на подземном поезде в космопорт Киндьюна и не встретив дальнейших препятствий, он вылетел в космос.

Вскоре голубой полумесяц Альфанора, озаренный ослепительным Ригелем, уже занимал львиную долю неба. Когда семь континентов начали появляться из ночного мрака, Герсен загрузил в автопилот программу посадки в Авенте, и корабль опустился в космопорте. Кран поднял корабль и перенес его в отсек стоянки; Герсен спустился по трапу и осторожно оценил обстановку. Не обнаружив никаких признаков своих врагов, он прошел по стоянке мимо вереницы кораблей в здание космического вокзала. Здесь он позавтракал, размышляя о дальнейших планах. Он решил придерживаться самой прямолинейной программы, основанной на логической последовательности выводов, в которой он не усматривал никаких изъянов.

а) Официальным владельцем монитора Луго Тихальта был Университет Морской провинции.

б) Информация, записанная на волокне монитора, закодирована, и доступ к ней становился возможным только с использованием магнитного дешифратора.

в) Дешифратор находился в распоряжении Университета Морской провинции в Авенте.

г)

1) По словам Луго Тихальта, Аттель Малагейт был его первоначальным спонсором (каковой факт Тихальт, по-видимому, впервые осознал, будучи в Крайгороде. Проболтался Хильдемар Дасс? Учитывая все обстоятельства, Малагейт, скорее всего, еще не беспокоился о том, что его инкогнито может быть раскрыто).

2) Малагейт прилагал всевозможные усилия с тем, чтобы заполучить монитор и содержащееся в нем волокно — следовательно, у него должен быть доступ к дешифратору.

д) Поэтому Герсен должен действовать в следующем порядке.

1) Установить личность тех, у кого был доступ к дешифратору.

2) Узнать, кто из этих людей удовлетворял ряду критериев, соответствовавших характеру и деятельности Малагейта. Кто, например, отсутствовал достаточно долго, чтобы прилететь на планету Смейда и вернуться?

Прямолинейный и логичный план нападения, несомненно. Герсен понимал, однако, что последствия самой логичной последовательности действий могли быть чреваты осложнениями. Он не хотел спугнуть Малагейта, вызвав у того подозрения. Тот факт, что записывающее волокно Тихальта находилось в руках Герсена, обеспечивало ему относительную безопасность; тем не менее, если Малагейт почувствует, что возникает ситуация, угрожающая ему лично, он может беспрепятственно — и без сожалений — организовать наемное убийство. До сих пор у Малагейта не было оснований опасаться разоблачения, и было бы глупо разубеждать его в этом. В данный момент у Герсена было преимущество инициативы, и спешка только подвергла бы его излишнему риску... Его внимание отвлеклось. По другую сторону прохода между перегородками отделения ресторана сидели две хорошенькие девушки, приехавшие в космопорт, чтобы встретить подругу или попрощаться. Герсен тоскливо поглядывал на них; не в первый раз он остро ощущал пустоту своей жизни, неудовлетворенность, стремление к освобождению от какого-то бремени — нечто подобное он испытывал, глядя на черный океан планеты Смейда. Легкомыслие... девушки явно любили поболтать о пустяках. У одной волосы были выкрашены в приглушенный зеленый цвет тенистой лесной листвы, а коже она придала нежно-зеленый капустный оттенок. На другой был парик из лавандовой металлической фольги; у нее была мертвенно-белая крашеная кожа; она слегка надвинула на лоб маленькую колоколообразную шляпку из серебристых листьев, со спускающимися вдоль висков, почти до подбородка, серебряными нитями.

Герсен порывисто вздохнул. Конечно, его образ жизни можно было назвать безрадостным, даже мрачным. В уме проносились картины давнего прошлого, посвященные одной и той же навязчивой теме: другие дети без задних мыслей предавались играм, пока он, одинокий худощавый паренек с серьезной физиономией, наблюдал за ними издали. Насколько он помнил, их беззаботное веселье вызывало у него не более чем любопытство — он никогда не рассматривал себя как возможного участника этих развлечений. Его дед не допустил бы такой возможности...

Одна из девушек заметила его внимание и что-то прошептала подруге. Обе взглянули на Герсена, после чего принялись демонстративно его не замечать. Герсен печально усмехнулся. Когда он имел дело с женщинами, уверенность в себе покидала его; ему редко приходилось вступать с ними в интимные отношения. Герсен нахмурился и тревожно покосился на щебечущих девушек. Возможно ли, что Малагейт подослал их, чтобы его соблазнили? Смехотворная гипотеза! Почему бы он подослал сразу двух? Девушки поднялись и вышли из ресторана; уходя, каждая украдкой обернулась и бросила взгляд на Герсена.

Герсен смотрел им вслед, сопротивляясь внезапному побуждению броситься вдогонку, представиться и подружиться с ними... Опять же, смехотворное, дважды смехотворное побуждение! Что он может им сказать? Он представил себе два привлекательных лица, сначала озадаченных, затем смущенных и насмешливых — и себя, пытающегося снискать их расположение жалкими ужимками... Девушки растворились в толпе. «Ну и ладно! — думал Герсен, посмеиваясь над собой и злясь на себя. — И все же, зачем себя обманывать?» Он вел трудную жизнь одержимого фанатика, постоянно заставлявшую его сдерживать естественные инстинкты.

Ну и что? Зато у него была определенная цель в жизни, и он был прекрасно подготовлен к ее достижению. У него не было сомнений, он точно знал, что делает и зачем. Неожиданная мысль вмешалась в его внутренние попытки самоутверждения. Кем бы он стал, если бы у него не было четко определенной задачи? Если бы он не руководствовался внушенными с детства побуждениями, он вряд ли мог бы конкурировать с другими окружавшими его мужчинами, с их приятными манерами и любезным красноречием... Рассматривая эту мысль с разных сторон, снова и снова, Герсен начинал ощущать духовную недостаточность. Жизнь его продолжалась в заранее установленном порядке, у него не было свободы выбора. Его преданность своему делу слегка поколебалась — разумеется, он не собирался отказываться от обязательств. Но теперь он считал, что не следовало навязывать молодому человеку цели, пока он не накопит жизненный опыт, достаточный для того, чтобы самостоятельно принимать решения. Ему не предоставили такую возможность. Решение было принято за него, и он с этим смирился... В конце концов, разве это так уж важно? Важнее, пожалуй, понять, чтó он будет делать после того, как осуществит свою задачу, если это ему удастся. Герсен признавался себе в том, что шансов у него было очень мало. Однако — допуская, что пять преступников будут казнены — какой станет его дальнейшая жизнь? В прошлом он уже пару раз доходил до этой точки в размышлениях, но никогда не продвигался дальше. И на сей раз он остановился, не переходя эту границу. Герсен покончил с завтраком; девушки, вызвавшие приступ неприятного самокопания, давно ушли. Невозможно было представить себе, что они работали на Палача Малагейта.

Герсен посидел еще несколько минут, сравнивая возможные варианты решения первоочередной задачи, и снова предпочел прямолинейный подход.

Он зашел в телефонную будку и связался со справочным бюро Университета Морской провинции, находившегося в Ремо, пригороде Авенты, километрах в пятнадцати от космопорта.

На экране появилась эмблема университета, сменившаяся обычной схемой расположения корпусов и факультетов учреждения с надписью: «Пожалуйста, говорите отчетливо!» Одновременно прозвучал вопрос автоответчика: «Чем мы могли бы вам помочь?»

Герсен обратился ко все еще невидимому собеседнику: «Я хотел бы получить некоторые сведения об университетской программе исследований. Какой отдел непосредственно координирует эту программу?»

Схема университета растворилась в декоративном прозрачном орнаменте, и на экране появилось выкрашенное в золотистые тона лицо молодой блондинки с пышными начесами над ушами: «Это зависит от того, какие исследования вас интересуют».

«Исследования, финансируемые благотворительной дотацией № 291».

«Одну минуту, я спрошу». Экран снова покрылся орнаментом, превратившимся в схему.

Через некоторое время золотистая физиономия девушки вернулась: «Я соединю вас с факультетом галактической морфологии».

Теперь на Герсена смотрело другое, бледное женское лицо со слегка надменным, но пикантным выражением, украшенное узорами, нанесенными серебром с перламутровым отливом; ее волосы парили над головой наподобие нимба из бесчисленных тончайших лакированных спиц: «Галактическая морфология».

«Меня интересует благотворительная дотация № 291», — повторил Герсен.

Девушка слегка задумалась: «Вы имеете в виду дотацию как таковую?»

«Я имею в виду программу, ее организационную структуру и лиц, ее координирующих».

Молодая ассистентка с сомнением поджала губы: «Не могу сказать ничего определенного. Этим благотворительным фондом финансируется наша программа космических исследований».

«Меня интересует, в частности, наводчик по имени Луго Тихальт. Его работа и его корабль оплачивались за счет этого фонда».

Девушка покачала головой: «Ничего о нем не знаю. Господин Деттерас мог бы вам помочь, но сегодня он занят».

«Наводчиков нанимает господин Деттерас?»

Девушка пошевелила бровями и слегка прищурилась; у нее было очень живое лицо — в особенности подвижен был широкий рот с весело приподнятыми уголками: «Меня обычно не посвящают в такие подробности. Разумеется, наш факультет принимает участие в основной исследовательской программе. Но она финансируется и другими источниками. Господин Деттерас — директор отдела космических исследований. Он сможет ответить на любые ваши вопросы».

«Работает ли в вашем отделе кто-нибудь еще, кто мог бы нанять наводчика, пользуясь дотацией № 291?»

Ассистентка задумчиво взглянула на Герсена искоса, явно пытаясь угадать причину его настойчивого любопытства. «Вы, случайно, не из полиции?» — робко спросила она.

Герсен рассмеялся: «Нет. Я — друг господина Тихальта, мне поручено закончить от его имени некоторые дела».

«О! Что ж, у нас работает господин Келле, он — председатель комитета по планированию исследований. Еще есть господин Войноткач, почетный ректор. Кстати, благотворительная дотация № 291 — его деньги. Господин Келле приходил утром, но отлучился — у его дочери готовится свадьба, он страшно занят».

«Как насчет Войноткача? Не мог бы я с ним встретиться?»

«Посмотрим... — девушка снова поджала губы и наклонилась над панелью с расписанием. — До трех часов он занят, после чего у него освободится час. В перерыве он принимает студентов и посетителей по очереди, без предварительного назначения времени приема».

«Если это возможно, я хотел бы встретиться с ним сегодня же».

«Если вы позаботитесь сообщить, как вас зовут, — скромно прибавила его собеседница, — я запишу вас первым посетителем. Тогда вам не придется ждать, если выстроится очередь студентов».

Герсен удивился такой предупредительности. Он внимательно рассмотрел лицо девушки — и снова удивился, потому что она улыбалась.

«Очень любезно с вашей стороны. Меня зовут Кёрт Герсен».

Он наблюдал за тем, как она записывала его имя. Судя по всему, блондинка не торопилась заканчивать разговор. Герсен спросил: «Чем занимается почетный ректор? Какие у него обязанности?»

Девушка пожала плечами: «Честное слово, не знаю. Он приходит и уходит. Мне кажется, он делает все, что ему хочется. Богачи всегда делают то, что им хочется. Я тоже не прочь разбогатеть».

«Еще один вопрос, — вспомнил Герсен. — Вы хорошо знакомы с распределением обязанностей в вашем отделе?»

«Можно сказать и так! — ассистентка рассмеялась. — В той мере, в какой здесь вообще есть какой-нибудь распорядок».

«Записывающее волокно монитора в корабле наводчика зашифровано. Вам это известно?»

«Мне об этом рассказывали». Девушка несомненно говорила с Герсеном как с человеком, а не как с лицом на экране. Несмотря на весьма экстравагантную прическу, она казалась Герсену восхитительно привлекательной. «Черт возьми, я провел в космосе слишком много времени!» — подумал он. С трудом сдерживая волнение, он спросил: «Кто занимается расшифровкой волокон? Кому известны соответствующие коды?»

И снова брюнетка ответила неуверенно: «Господин Деттерас, скорее всего. Хотя, может быть, у господина Келле тоже есть допуск».

«Вы не могли бы узнать точнее?»

Девушка колебалась, изучая лицо собеседника. Предусмотрительнее было бы не отвечать на вопросы человека, побуждения которого она не понимала. И все же — чему это могло повредить? Незнакомец, задававший вопросы, вызывал у нее интерес — по ее мнению, у него было мечтательное грустное лицо, в какой-то мере таинственное; кроме того, его никак нельзя было назвать непривлекательным, несмотря на появлявшееся то и дело жестковато-упрямое выражение.

«Я спрошу у секретарши господина Деттераса, — с готовностью ответила она. — Вы подождете?»

Экран потемнел, но через пару минут снова загорелся. Девушка улыбнулась Герсену: «Все правильно! Дешифраторами могут пользоваться только три человека — господа Деттерас, Келли и Войноткач».

«Понятно. Деттерас — директор отдела исследований. Келли — председатель комитета по планированию исследований. А Войноткач?»

«Почетный ректор. Ему присвоили это звание, когда он предоставил университету дотацию № 291. Он жутко богат и очень интересуется космическими исследованиями. Нередко летает в Запределье... А вы когда-нибудь были в Запределье?»

«Только что оттуда вернулся».

Девушка наклонилась вперед, ее глаза зажглись любопытством: «Говорят, там живут дикие и опасные люди. Это правда?»

Герсен отбросил всякую осторожность и, удивляясь собственной смелости, выпалил: «Вы могли бы все увидеть своими глазами — если полетите со мной!»

Девушку это предложение не обидело. Но она покачала головой: «Я боюсь. Меня всегда предупреждали не доверять незнакомым людям из Запределья. Кто знает? Вдруг вы — работорговец? А я не хочу, чтобы меня продали».

«Такое случается, — кивнул несколько остывший Герсен. — Для вас, пожалуй, безопаснее всего оставаться в университете».

«Но в безопасности так скучно!» — кокетливо возразила секретарша.

Герсен колебался — начал было говорить, но придержал язык. Девушка наблюдала за ним с провокационным выражением невинности. «Почему нет? — спрашивал себя Герсен. — Дед был стар и уже не интересовался женщинами...»

«В таком случае — если вы не прочь рискнуть — может быть, вы проведете со мной вечер?»

«А зачем? — девушка внезапно стала олицетворением скромности. — Вы хотите продать меня в рабство?»

«Нет. Просто... вы же понимаете. Я хотел бы вас развлечь — а вы сами выбирайте то, что вам нравится».

«Все это очень неожиданно. Я даже не встречалась с вами лицом к лицу».

«Верно, вы правы, — Герсен снова смутился. — Я не умею быть обходительным».

«С другой стороны, если мы проведем вместе вечер, это никому и ничему не помешает, правда? Я часто поддаюсь внезапным порывам — по меньшей мере, так говорят у меня за спиной».

«В жизни многое зависит от случайных обстоятельств — почему бы ими не пользоваться?»

«Вы только что прилетели из Запределья, — великодушно заявила блондинка. — На этом основании вам многое прощается».

«Значит, вы согласны?»

Она притворилась, что задумалась: «Ладно. Волка бояться — в лес не ходить. Где мы встретимся?»

«Я приду в три часа, чтобы задать пару вопросов Войноткачу. После этого я освобожусь».

«А я ухожу с работы в четыре... Значит, вы в самом деле не работорговец?»

«Даже не пират».

«Хм! Может быть, вам не хватает предприимчивости... Но меня это вполне устраивает. В любом случае, нельзя судить о человеке, пока не узнаешь его получше».

Обширный песчаный пляж простирался на полтораста километров к югу от Авенты, вдоль всей вогнутой береговой полосы Серповидного залива. До самого Ремо и на насколько километров дальше на гребнях крутых песчаных откосов выстроились обращенные к морю виллы из слепящего глаза белого ракушечника.

Герсен арендовал небольшую машину, скользящую по воздуху над поверхностью земли, и полетел на юг над широкой, усыпанной мелким белым песком дорогой, поднимая за собой неизбежные облака пыли. Некоторое время дорога тянулась вдоль берега. Песок пылал под сверкающими лучами Ригеля, синее море искрилось за пенистой полосой прибоя, спокойно и равномерно набегая волнами на песок с шумом, одинаковым на любой планете любой галактики там, где море встречается с сушей. Вскоре дорога перевалила за гребни прибрежных откосов; слева обнажились песчаные дюны, поросшие черным и темно-малиновым кустарником-железняком, изредка перемежавшимся торчащими белыми цветами-дирижаблями — наполненными газом пушистыми стручками, парящими на концах длинных стеблей. Белые загородные виллы выглядывали из рощ тенистых зеленых деодаров, туземных перистолистов и гибридных пальм.

Впереди начиналась возвышенность — прибрежные склоны превратились в гряду невысоких холмов, обрывисто спускавшихся к океану. Городок Ремо расположился в плоской долине у основания одного из этих холмов. Пара длинных дугообразных причалов заканчивалась высокими куполами казино, образуя гавань, заполненную небольшими катерами и яхтами. Университет гнездился на гребне холма: вереница низких сооружений с плоскими крышами, соединенных сводчатыми галереями.

По прибытии на стоянку университетского городка Герсен опустил на нее аэромобиль и вышел из него. Движущаяся дорожка привела его к мемориальной арке посреди большого центрального двора, где Герсен спросил одного из студентов, как пройти в колледж галактической морфологии.

«Это в следующем квадранте, сударь — здание в дальнем углу».

Мрачно размышляя о том, что юноша всего лишь лет на семь младше его уже почтительно называл его «сударем», Герсен прошел по открытому внутреннему двору, заполненному многоголосой оравой цветасто разодетых студентов, пересек следующий квадратный двор поменьше и приблизился к зданию в дальнем углу. Под портиком у входа он задержался, охваченный странным чувством, похожим на растерянность или робость, постепенно нараставшим по пути в университет. Герсен усмехнулся: перспектива провести вечер с незнакомой девушкой вызывала у него трепет, как у неискушенного юнца. Что удивительнее всего, необъяснимое смущение, казалось, становилось важнее основной цели его существования! Герсен пожал плечами и зашел в вестибюль в раздраженно-насмешливом настроении.

Девушка, сидевшая за столом в вестибюле, подняла глаза с неуверенностью, явно свидетельствовавшей о примерно таких же внутренних колебаниях. Она была меньше и стройнее, чем он ее себе представлял, но это нисколько не уменьшало ее привлекательность: «Господин Герсен?»

Герсен заставил себя улыбнуться, изображая доброжелательную самоуверенность: «Мне только что пришло в голову, что я не знаю, как вас зовут».

Ее поза стала не столь напряженной: «Паллис — Паллис Этроуд».

«С формальностями покончено! — заявил Герсен. — Надеюсь, наша договоренность остается в силе?»

Она кивнула: «Если вы не передумали».

«Нет, я не передумал».

«На самом деле я не такая смелая, как может показаться, — со смущенным смешком сказала Паллис Этроуд. — Я просто решила игнорировать свое воспитание. Моя мать придерживается очень строгих правил. Может быть, именно поэтому мне хочется их нарушить».

«Вы меня пугаете, — иронически отозвался Герсен. — Я тоже не отличаюсь особой храбростью, а теперь мне придется иметь дело с молодой особой, решившейся порвать со всеми запретами...»

«Нет уж, не подумайте, что я собралась переступить границы дозволенного! Я не намерена напиваться в стельку, ввязываться в драку или...» — она запнулась.

«Или?»

«Просто «или» — ничего больше».

Герсен взглянул на часы: «Мне пора нанести визит Войноткачу».

«Его кабинет в конце коридора. Послушайте, господин Герсен...»

Герсен чуть наклонился и взглянул в поднявшееся навстречу лицо: «Да?»

«Сегодня я проболталась, чего мне делать не следовало. По поводу допуска к кодам мониторов. Оказывается, эти сведения хранятся в тайне. Пожалуйста, не упоминайте о моей неосторожности, когда будете говорить с Войноткачем? Мне здорово влетит».

«Ничего об этом не скажу».

«Благодарю вас».

Герсен повернулся и прошел по коридору туда, куда указала секретарша, по упругому мозаичному покрытию пола, черного с серыми орнаментами. На беленых гипсовых стенах не было никаких украшений или архитектурных деталей, кроме опознавательных надписей на дверях, выкрашенных в различные приглушенные тона — каштановый, розоватый темно-лиловый, темно-зеленый, индиго.

На четвертой двери коридора светящимися голубыми голографическими буквами выделялось обрамленное имя: «ГАЙЛ ВОЙНОТКАЧ»; под именем значилось шрифтом поменьше: «РЕКТОР».

Герсен задержался, пораженный несоответствием личности Аттеля Малагейта окружающей обстановке. Неужели в логике его умозаключений был какой-то изъян? Монитор закодировали и зарегистрировали как собственность университета. Хильдемар Дасс, правая рука Малагейта, стремился заполучить записывающее волокно, бесполезное без дешифратора. Доступ к дешифратору имели три человека: Войноткач, Деттерас и Келле. Следовательно, один из них — Малагейт. Кто? Войноткач, Деттерас или Келле? Строить предположения в отсутствие достаточной информации нельзя — приходилось действовать в зависимости от развития событий. Герсен сделал шаг вперед: дверь почти бесшумно раздвинулась со скоростью фотографического затвора; голографические буквы метнулись в разные стороны, как стайка испуганных рыбок, и вновь сгруппировались в воздухе за спиной у Герсена, как только он вошел.

В приемной стояла высокая тощая особа с враждебно-пронзительными серыми глазами, слушавшая очевидно несчастного молодого человека и непрерывно медленно качавшая головой по мере того, как ее собеседник пытался ее убедить.

«Очень сожалею! — сказала она наконец отчетливым резковатым голосом. — Все подобные меры принимаются официально, в зависимости от успеваемости студентов. Я не позволю вам беспокоить ректора жалобами».

«А зачем он тут вообще, в таком случае? — воскликнул молодой человек. — В расписании сказано, что в это время он принимает любых посетителей — почему он не может выслушать мою точку зрения?»

Секретарша снова покачала головой: «Очень сожалею». Она отвернулась: «Вы — господин Герсен?»

Герсен кивнул и сделал шаг вперед.

«Господин Войноткач вас ожидает — будьте добры, пройдите в эту дверь».

Герсен подчинился. Гайл Войноткач, сидевший за столом, поднялся навстречу — высокий представительный мужчина, сильный на вид и следящий за своей фигурой; возраст его трудно было определить с первого взгляда — скорее всего, он был лет на десять или пятнадцать старше Герсена. Его плотные черные кудри были коротко подстрижены, кожа была выкрашена консервативным бледно-бежевым пигментом. Лицо ректора сразу запоминалось — узкие, глубоко посаженные глаза, черные и задумчивые, хищно выступающие нос и подбородок. Он приветствовал Герсена со сдержанной вежливостью: «Господин Герсен? Будьте добры, присаживайтесь. Рад с вами познакомиться».

«Благодарю вас», — Герсен посмотрел по сторонам. Кабинет ректора был просторнее обычного учрежденческого помещения, причем стол занимал необычное положение в углу, слева от входной двери, в связи с чем входившему посетителю кабинет сначала казался пустым. Высокие окна справа выходили на квадратный внутренний двор; противоположная стена была увешана сотнями карт всевозможных планет в проекции Меркатора. Посреди кабинета оставалось большое свободное пространство, придававшее помещению сходство с конференц-залом, из которого удалили длинный стол и стулья. В дальнем углу, на пьедестале из полированного дерева, возвышалось сооружение из камня и металлических шпилей, происхождение какового Герсену не смог угадать. Герсен уселся и сосредоточил внимание на ректоре.

Гайл Войноткач нисколько не соответствовал представлению Герсена об университетском администраторе. «Конечно, было бы неудивительно, если Войноткач — Палач Малагейт», — подумал Герсен. Вопреки консервативному оттенку кожи, Войноткач носил роскошный ярко-синий костюм с белым кушаком, белые наголенники и бледно-голубые сандалии — наряд, который скорее мог бы приглянуться молодцеватому моднику из сомнительных кварталов за Парусным пляжем, к северу от Авенты... Герсен напрасно пытался уловить ускользающее сходство, фрагмент детского воспоминания, полностью стершийся в памяти.

Войноткач разглядывал Герсена с таким же откровенным любопытством, смешанным с едва заметной долей высокомерия. Герсена ни в коей мере нельзя было назвать франтом. Он носил ничем не выделяющуюся одежду человека, не интересующегося последней модой или даже не имеющего о ней никакого представления. Более того, он не красил кожу (проходя по улицам Авенты, Герсен чувствовал себя почти обнаженным); его густые черные волосы были подстрижены непримечательным ершиком.

Войноткач ждал, вежливо и внимательно. Герсен сказал: «Я побеспокоил вас, господин Войноткач, в связи с довольно-таки сложной проблемой. Мои побуждения не имеют значения, и я хотел бы, чтобы вы меня выслушали, не интересуясь этими побуждениями».

Войноткач кивнул: «Это непросто, но я попытаюсь».

«Прежде всего, знакомы ли вы с господином Луго Тихальтом?»

«Нет, не знаком», — решительный ответ последовал без малейшей задержки.

«Могу ли я спросить: кто несет ответственность за университетскую программу космических исследований?»

Войноткач чуть нахмурился: «Вы имеете в виду крупномасштабные экспедиции, одиночные разведочные полеты или что-нибудь другое? Что, конкретно?»

«Я имею в виду любую программу, в рамках которой используются арендованные космические корабли наводчиков».

«Хм! — Войноткач обратил на Герсена пытливый вопросительный взгляд. — Вы, случайно, не наводчик, ищущий работу? В таком случае...»

Герсен вежливо улыбнулся: «Нет, я не ищу работу».

Войноткач улыбнулся в ответ; его улыбка напоминала угрюмую гримасу и сразу исчезла: «Разумеется, нет. Я плохо разбираюсь в людях. Например, ваш акцент почти ничего мне не говорит. Но вы не родились в Кортеже Ригеля. Если бы у вас были другие черты лица, я принял бы вас за уроженца Третьей планеты Мицара».

«Свою молодость я провел главным образом на Земле».

«Неужели? — Войноткач поднял брови, изображая крайнее удивление. — Знаете ли, у нас в Кортеже преобладают шаблонные представления о землянах: их считают сектантами, мистиками, гиперцивилизованными двуполыми существами, зловещими старцами в черных мантиях Института, разложившимися аристократами...»

«Я не заявляю о своей принадлежности к какой-либо из перечисленных вами категорий, — отозвался Герсен. — Кстати, вы у меня вызываете не меньшее замешательство, чем я — у вас».

Войноткач скорчил капризную гримасу сожаления: «Очень хорошо, господин Герсен. Вас интересуют наши правила, относящиеся к наводчикам. Прежде всего, в рамках основной программы космических исследований мы сотрудничаем с рядом других учреждений. Во-вторых, имеется небольшой фонд, способствующий финансированию некоторых специальных проектов».

«Вы говорите о благотворительной дотации № 291?»

Войноткач коротко кивнул.

«Очень любопытно!» — заметил Герсен.

«Любопытно? Что именно?»

«Луго Тихальт был наводчиком. Его корабль был арендован на средства дотации № 291 Университетом Морской провинции».

Войноткач поджал губы: «Вполне возможно, что господин Тихальт сотрудничал с одним из руководителей нашего факультета, выполняя особое поручение».

«Его монитор закодирован. Таким образом, он мог сотрудничать только с несколькими людьми».

Войноткач пронзил Герсена жестким взглядом черных глаз: «Если бы я знал, в чем заключается причина ваших вопросов, я мог бы дать более определенный ответ».

Герсен ничего не терял, откровенно объяснив свои побуждения — в какой-то мере. Если под личиной Гайла Войноткача скрывался Малагейт, ему была уже известна сущность происходящего. Если же он не был Малагейтом, какая-то часть правды в данном случае не могла нанести никакого ущерба: «Вам известно, кто такой Аттель Малагейт?»

«Палач Малагейт? Один из так называемых «князей тьмы»?»

«Луго Тихальт нашел планету, где, по-видимому, наблюдаются на редкость идиллические условия — буквально бесценный мир, больше напоминающий Землю, чем сама Земля, если можно так выразиться. Малагейт узнал об этом открытии — каким образом, я не знаю. Так или иначе, как минимум четверо подручных Малагейта проследили Тихальта до таверны Смейда.

Тихальт прибыл туда сразу после меня. Он спрятал корабль в соседней долине и пришел в таверну. Вечером того же дня прилетели люди Малагейта. Тихальт попытался бежать, но его поймали в темноте и убили. Убийцы улетели в моем корабле, принимая его за корабль Тихальта. У нас были одинаковые старые корабли модели 9B.

На следующий день я покинул планету в корабле Тихальта. Естественно, его монитор находится в моем распоряжении. Я хотел бы продать записывающее волокно по справедливой цене».

Войноткач сухо кивнул и слегка передвинул направо лежавший у него на столе лист бумаги. Герсен наблюдал за ним, изучая холеные руки, полированные ногти. Подняв глаза, он встретился с глазами ректора, гораздо менее дружелюбными, чем тон его голоса: «И кому вы намерены продать эту запись?»

Герсен пожал плечами: «Прежде всего я предложил бы ее спонсору Тихальта. Как я упомянул, запись закодирована и ничего не стóит без дешифратора».

Войноткач откинулся на спинку кресла: «Насколько я помню, мне никто ничего не говорил о человеке по имени Тихальт. Кто бы он ни был, я не стану покупать кота в мешке».

«Само собой», — Герсен положил на стол ректора фотографию. Войноткач взглянул на нее и опустил ее в прорезь проектора. Вспыхнул цветной экран на противоположной стене. Тихальт сделал эту фотографию, находясь на возвышенности над долиной. С обеих сторон к горизонту и дальше уходили гряды холмов — в туманных далях можно было различить очертания округлых вершин. Вдоль склона, окаймлявшего долину, возвышались рощи темных деревьев. Река извилисто струилась по лугам, ее берега окаймлял тростник. На дальней окраине заливного луга, почти в лесной тени, виднелось нечто напоминающее группу цветущих кустов. Солнце осталось за спиной фотографа, но свет, озарявший пейзаж, был золотисто-белым, теплым, мечтательно рассеянным; судя по теням, фотография была сделана почти в полдень.

Войноткач долго разглядывал ландшафт, после чего ворчливо хмыкнул, не выражая ни восхищения, ни порицания. Герсен передал ему другую фотографию: на экране появился продольный вид долины — петляющая по лугам река скрывалась в дымке расстояния. Высокие деревья по обеим сторонам долины образовывали нечто вроде естественной широкой аллеи, сужавшейся в перспективе и так же растворявшейся в туманных далях.

Войноткач вздохнул: «Прекрасный мир, без всякого сомнения! Гостеприимный мир. Как насчет атмосферы и биогенов?»

«По словам Тихальта, атмосфера полностью совместима с жизнью земного происхождения».

«Если все так, как вы говорите — если это еще неизвестный и не населенный мир — независимый наводчик мог бы назвать любую цену по своему усмотрению. Тем не менее, я родился не вчера, и мне приходит в голову, что эти фотографии могли быть сделаны на одной из уже известных планет. Даже на Земле — растительность напоминает земную».

Герсен молча предъявил третью фотографию. Войноткач опустил ее в прорезь проектора. На экране появился, словно на расстоянии двадцати шагов, один из напоминавших цветущие кусты объектов, заметных на первой фотографии. Теперь можно было видеть, что это было передвигавшееся на двух конечностях изящное, почти человекообразное существо. Стройные серые ноги поддерживали торс, покрытый серыми, серебристыми, синими и зелеными разводами, лиловато-зеленые оптические органы выделялись на голове идеальной яйцеобразной формы, лишенной каких-либо других отличительных черт. Из плеч поднимались в воздух руки, длиной напоминавшие человеческие, но скорее походившие на сучья, а сучья ветвились переплетенными прутьями, увенчанными, наподобие распущенных павлиньих хвостов, веерами блестящих разноцветных листьев.

«Это существо, как бы оно ни называлось...»

«Тихальт называл их дриадами».

«Несомненно, уникальное создание. Никогда не видел ничего подобного. Если фотография не подделана — а я не замечаю никаких признаков фальсификации, — эта планета соответствует вашим заявлениям».

«Я ничего не заявляю. С заявлениями выступал Луго Тихальт. По его словам, этот мир настолько прекрасен, что для него было невыносимо там оставаться — и так же невыносимо было с ним расстаться».

«И записывающее волокно Тихальта находится в вашем распоряжении».

«Да. Я хочу его продать. Круг возможных покупателей, насколько я понимаю, ограничен лицами, имеющими доступ к дешифратору. В первую очередь я хотел бы предложить запись тому, кто финансировал полет Луго Тихальта».

Войноткач смерил Герсена долгим оценивающим взглядом: «Ваше донкихотство мне непонятно. Вы не выглядите как идеалист, стремящийся к самопожертвованию».

«Почему бы не судить о человеке по его поступкам, а не по его внешности?»

Войноткач лишь приподнял брови с выражением, которое можно было назвать в какой-то мере презрительным: «Скажем так. Могу предложить вам задаток в размере двух тысяч СЕРСов за информацию о координатах этого мира, а затем, после проведения инспекции, подтверждающей его существование и характеристики, еще десять тысяч. Может быть, немного больше».

«Разумеется, я продам запись тому, кто предложит лучшую цену, — ответил Герсен. — Поэтому прежде всего я хотел бы обсудить этот вопрос с господами Келле и Деттерасом. Один из них, несомненно, был спонсором Тихальта. Если их не заинтересует приобретение волокна...»

Войноткач резко прервал его: «Почему вы назвали именно этих двух людей?»

«Кроме вас, только они имеют доступ к дешифраторам».

«Откуда вам это известно, позвольте спросить?»

Вспомнив о просьбе Паллис Этроуд, Герсен почувствовал укол совести: «Я расспросил молодого человека на университетском дворе. По-видимому, этот факт известен многим студентам».

«У кого-то язык без костей!» — обронил Войноткач и гневно сжал губы.

Герсену хотелось бы знать, как и где Войноткач провел предшествовавший месяц, но в сложившейся ситуации спрашивать об этом было бы непростительной ошибкой. Если бы он задал такой вопрос в лоб, а Войноткач был Малагейтом, подозрения Малагейта сразу подтвердились бы.

Войноткач постучал пальцами по столу и поднялся на ноги: «Если вы не прочь подождать полчаса, я попрошу господ Деттераса и Келле зайти ко мне, и вы сможете выяснить, кто из них был спонсором наводчика. Вас устраивает такой вариант?»

«Нет».

«Нет? — рявкнул Войноткач. — Почему же?»

Герсен тоже поднялся на ноги: «Так как этот вопрос никак вас не затрагивает, я хотел бы побеседовать с каждым из упомянутых лиц наедине — такой вариант устроит меня гораздо больше».

«Как вам будет угодно», — холодно сказал ректор. Немного помолчав, он сказал: «Не могу понять, чего именно вы добиваетесь. Не стану притворяться, что полностью доверяю вам на слово. Но я готов с вами торговаться».

Герсен ждал.

«Келле и Деттерас — занятые люди. С ними гораздо труднее встретиться, чем со мной. Я могу сразу договориться о том, чтобы они вас приняли — сегодня же, если хотите. Возможно, тот или другой подтвердит, что заключил договор с Луго Тихальтом. Так или иначе, поговорив с ними, вы сообщите мне, какую цену они предложили, и предоставите мне возможность предложить вам ту же или более высокую цену».

«Другими словами, вы предпочитаете приобрести этот мир в частную собственность?»

«Почему нет? Записывающее волокно больше не принадлежит университету. Оно находится в вашем распоряжении. Кроме того, если уж говорить начистоту, благотворительную дотацию № 291 предоставил университету я, то есть я фактически финансировал полет Луго Тихальта».

«Разумный подход».

«Значит, мы договорились?»

«Да. Постольку, поскольку вы понимаете, что непосредственный спонсор Тихальта имеет преимущественное право на покупку».

Войноткач нахмурился и цинично покривил губы, рассматривая Герсена: «Хотел бы я знать, почему вы настаиваете на этом условии».

«Возможно, у меня действительно есть склонность к донкихотству, господин ректор».

Войноткач повернулся и сказал несколько слов в микрофон на столе, прислушался к ответу и снова обратился к Герсену: «Хорошо! Господин Келле увидится с вами в первую очередь. Затем вас примет господин Деттерас. После этого вы вернетесь ко мне и сообщите о результатах ваших интервью».

«Согласен».

«Прекрасно! Кабинет Келле находится с противоположной стороны здания».

Сопровождаемый каменным взором высокой секретарши, Герсен вышел в коридор и вернулся в вестибюль. Паллис Этроуд встретила его вопросительно-нетерпеливым взглядом: «Вы узнали все, что хотели?»

«Еще нет. Войноткач направил меня к Келле и Деттерасу».

«Сегодня?»

«Сию минуту».

Девушка взглянула на него с новым интересом: «Вы удивились бы, если бы узнали, каких важных людей отказались сегодня принять Келле и Деттерас».

Герсен ухмыльнулся: «Не знаю, сколько времени это займет. Вы уходите с работы в четыре часа...»

«Я подожду, — пообещала Паллис Этроуд и рассмеялась. — Если вы не задержитесь надолго. Потому что, если вы задержитесь надолго, мне придется вернуться домой, а тогда мне придется объяснять вам, где я живу. Проще подождать».

«Постараюсь вернуться как можно скорее», — сказал Герсен.

Глава 7

«Рассматривая бездоказательную догму локального религиозного культа как недостойную и неподобающую основу хронологии галактического человечества, участники Конвенции настоящим провозглашают, что отсчет времени отныне начинается с нулевого года, соответствующего 2000 году от Рождества Христова (по древнему летоисчислению). Период обращения Земли вокруг Солнца продолжает оставаться стандартным годом».

— Из «Декларации Ойкуменической конвенции по стандартизации единиц измерения».

«Все, что мы осознаём, имеет еще более глубокий, окончательный смысл. При этом исключительный и единственный способ сделать такой непостижимый смысл постижимым заключается в применении метафизической системы, в которой все вообще рассматривается как имеющее символическое значение».

— Освальд Шпенглер

«Кто наши главные враги? Это тайна еще не раскрыта даже нашими главными врагами».

— Снисходительный ответ Ксавиара Сколькампа, сотрудника Института, входящего в состав высшего руководства (занимающего уровень выше 100), репортеру, задававшему слишком пытливые вопросы.

Кагге Келле оказался маленьким плотным человеком с большой крепкой головой правильных пропорций. Его крашеная кожа, бледнейшего бисквитного оттенка, отливала восковым блеском; на нем был строгий темно-коричневый костюм с узкими лиловыми полосками. Его ясные глаза часто смотрели куда-то вдаль, у него был короткий тупой нос, он чопорно поджимал губы, словно компенсируя их излишнюю полноту.

Судя по всему, Келле придавал огромное значение непроницаемости. Он приветствовал Герсена с суровой вежливостью, выслушал его рассказ без замечаний и просмотрел фотографии, не проявляя признаков интереса. Осторожно выбирая слова, он сказал: «Увы, ничем не могу вам помочь. Я не был спонсором экспедиции Луго Тихальта и ничего о нем не знаю».

«В таком случае, позволите ли вы мне воспользоваться дешифратором?»

Несколько секунд Келле неподвижно молчал, после чего сдержанно произнес: «К сожалению, это противоречит правилам нашего факультета. Если я их нарушу, меня подвергнут безжалостной критике. Тем не менее...» Он взял со стола фотографии и снова рассмотрел их: «Не подлежит сомнению, что этот мир отличается любопытными характеристиками. Как он называется?»

«Насколько мне известно, господин Келле, он еще никак не называется».

«Не могу понять, зачем вы хотите знать, кто был спонсором Тихальта. Вы работаете в МСБР?»

«Я — частное лицо, хотя, конечно, не могу предъявить доказательства этого факта».

Келле скептически поморщился: «Каждый действует в своих интересах. Если бы я знал, чего вы на самом деле хотите, возможно, я мог бы проявить некоторую уступчивость».

«Господин Войноткач занимает примерно такую же позицию», — заметил Герсен.

Келли бросил на Герсена проницательный взгляд: «Ни Войноткача, ни меня нельзя назвать наивными простаками». Он снова помолчал, после чего ворчливо заявил: «От имени отдела космических исследований я мог бы предложить вам определенную сумму за информацию, записанную на волокне монитора — несмотря на то, что, по вашим собственным словам, эта информация принадлежит университету изначально».

Герсен кивнул, не возражая напрямую: «Именно этот факт я хотел бы установить с полной ясностью. Действительно ли записывающее волокно принадлежит университету — и могу ли я им свободно распоряжаться? Если бы я нашел непосредственного спонсора Луго Тихальта — или хотя бы удостоверился в том, что такой спонсор существует — возник бы целый ряд новых возможностей».

Притворство Герсена нисколько не обмануло Келле: «Необычная ситуация... Как я уже сказал, я мог бы предложить привлекательную сумму за волокно — даже в качестве частного лица, если это поможет скорейшему заключению сделки. Хотя, конечно же, я настоял бы на предварительной инспекции планеты».

«Вам известен мой совестливый подход к этому вопросу, господин Келле».

Келле позволил себе мимолетную недоверчивую усмешку и снова рассмотрел фотографии: «Эти, как вы их называете, дриады... Исключительно любопытные существа! Что ж, я помогу вам следующим образом. Я просмотрю университетские записи, относящиеся к Луго Тихальту. В обмен я хотел бы, чтобы вы гарантировали мне возможность приобретения этой планеты в том случае, если вы не найдете так называемого «спонсора» Тихальта».

Герсен не удержался от упрека: «Вы же дали мне понять, что вас не слишком интересует этот мир!»

«Ваши впечатления и допущения не имеют в данном случае никакого значения, — спокойно отозвался Кагге Келли. — Уверен, что вас это обстоятельство не задевает, так как мое мнение о вас лично в равной степени не имеет для вас никакого значения. Вы обращаетесь со мной, как с умственно недоразвитым ребенком, но даже ребенка не убедили бы байки, которые вы рассказываете».

Герсен пожал плечами: «Мои «байки», как вы изволили выразиться, по существу достоверны. Разумеется, я не рассказал вам все, что знаю».

Келле снова улыбнулся, на этот раз чуть дружелюбнее: «Что ж, посмотрим, о чем нам поведают регистрационные записи». Он наклонился к микрофону на столе и произнес: «Кагге Келли запрашивает доступ к конфиденциальной информации».

Компьютер, содержащий базу данных, ответил механическим голосом: «Доступ предоставлен».

«Дело Луго Тихальта», — Келли повторил имя и фамилию наводчика по буквам.

Послышались какие-то приглушенные звуки, в том числе тихое зловещее посвистывание. Снова прозвучал механический голос, зачитывающий собранную информацию: «Дело Луго Тихальта. Содержание дела. Заявление с просьбой о приеме в университет, с подтверждением приема и примечаниями. 3 апреля 1480 года».

«Пропустить», — приказал Келле.

«Заявление с просьбой о приеме в аспирантуру, с подтверждением приема и примечаниями. 2 июля 1485 года».

«Пропустить».

«Дипломная работа соискателя ученой степени в Колледже символогии, под заголовком «Осмысленные элементы движений глаз дебоширов Шестой планеты Мицара». 20 декабря 1489 года».

«Пропустить».

«Заявление с просьбой о назначении на должность помощника преподавателя, с подтверждением назначения и примечаниями. 15 марта 1490 года».

«Пропустить».

«Исключение Луго Тихальта из преподавательского состава Колледжа символогии в связи с поведением, наносящим ущерб нравственной репутации студентов университета. 19 октября 1492 года».

«Пропустить».

«Договор между Луго Тихальтом и факультетом галактической морфологии. 6 января 1521 года».

Герсен выдохнул — разрядилось напряжение, о котором он почти не подозревал. Сомнений не было: Луго Тихальта нанял наводчиком кто-то из колледжа галактической морфологии.

«Зачитать сводку», — скомандовал Келле.

«Луго Тихальт и факультет галактической морфологии настоящим заключают следующий договор, обязуясь неукоснительно выполнять его условия. Факультет предоставит Тихальту подходящий космический корабль, надлежащим образом оснащенный и подготовленный к полету, в типичном пригодном к эксплуатации состоянии, с тем, чтобы Тихальт осуществлял, в качестве представителя факультета, тщательную разведку некоторых областей Галактики. Факультет выплатит Тихальту авансом сумму в размере пяти тысяч СЕРСов и гарантирует ему последующую премию в зависимости от успешности произведенной им разведки (степени успешности разведки и размеры соответствующих премий указаны в приложении). Тихальт обязуется делать все от него зависящее для успешного осуществления разведки и хранить в тайне результаты упомянутой разведки, не разглашая их каким-либо индивидуальным лицам, группировкам или организациям, за исключением лиц, уполномоченных факультетом получать такую информацию. Луго Тихальт подписался от имени Луго Тихальта. Омина Бейзерман подписалась от имени факультета. Дальнейшая информация отсутствует».

«Ммф...» — промычал Келле и сказал, обращаясь к микрофону: «Омина Бейзерман».

Раздался щелчок, прозвучал голос: «Омина Бейзерман, заведующая административным отделом».

«Вас беспокоит Келле. Два года тому назад некоего Луго Тихальта наняли в качестве наводчика. Вы подписали его подрядный договор. Помните ли вы обстоятельства заключения этого договора?»

Наступило непродолжительное молчание.

«Нет, господин Келле, не могу сказать, что я помню что-нибудь по этому поводу. Скорее всего, договор принесли мне на подпись в числе других утвержденных документов».

«Вы не помните, по чьей инициативе был заключен этот договор, кто был спонсором этой конкретной экспедиции?»

«Нет, господин Келле. Такую экспедицию могли утвердить только вы или господин Деттерас. Возможно также, что она финансировалась по программе господина Войноткача. Больше ни у кого нет полномочий на утверждение договоров с наводчиками».

«Понятно. Спасибо!» — Келле обратил на Герсена мягкий, влажный, почти коровий взгляд: «Вот таким образом. Если это не был Войноткач, значит, спонсором был Деттерас. По сути дела, Деттерас занимал должность декана в Колледже символогии. Скорее всего, он был знаком с Тихальтом и раньше...»

Рандл Деттерас производил впечатление человека совершенно непринужденного, довольного собой, своей работой и Вселенной в целом. Когда Герсен зашел к нему в кабинет, Деттерас дружелюбно приветствовал его, протянув руку. Это был крупный, на удивление уродливый человек — учитывая тот факт, что на Альфаноре слишком остроконечный нос или обвисший рот можно было поправить за несколько часов. Он не пытался скрывать уродство — более того, почти кричащая сине-зеленая окраска его кожи, напоминавшая патину, словно подчеркивала грубость лица и неуклюжесть движений. Форма его головы наводила на мысль о бутылочной тыкве; массивный подбородок практически упирался в грудь без какого-либо вмешательства шеи, волосы цвета мокрого мха торчали жесткой щеткой. От колен до плеч ширина его тела не менялась; торс выглядел, как толстое бревно. На нем была полувоенная униформа барона Ордена архангелов — черные сапоги, свободные алые бриджи и роскошная блуза, расшитая зелеными, синими и алыми полосами, с золочеными эполетами и филигранными нашивками на груди. Униформа и странная физиономия придавали Деттерасу достаточно начальственный вид, хотя на его месте другой человек, чуть более застенчивый или сомневающийся в себе, показался бы эксцентричным, даже странным.

«Как по-вашему, господин Герсен, не пригубить ли нам по рюмочке арака?» — предложил Деттерас.

«Я недавно проснулся», — отозвался Герсен и присел на стул.

Деттерас уставился на него в некотором замешательстве, но тут же добродушно расхохотался: «Ну и что? Превосходно! Именно в это время я считаю нужным поднимать флаг гостеприимства. Дымчатого, острого или белого?»

«Немного белого, пожалуйста».

Деттерас налил арак из высокой стройной бутыли, поднял рюмку, провозгласил «За здоровье и благополучие Деттераса!», с наслаждением опрокинул рюмку в глотку, крякнул и заметил: «Хорош первый глоток — словно вернулся в дом родной!» Он налил себе вторую порцию, опустился в кресло и обратил на Герсена ленивый оценивающий взгляд. Тем временем, Герсен спрашивал себя: «Кто из них? Войноткач, Келле или Деттерас?» За одной из этих личин скрывалась свирепая душа Палача Малагейта. Войноткач? Келле? Деттерас? Раньше Герсен склонялся к выбору Войноткача, но теперь сомневался. В Деттерасе безошибочно чувствовалась вульгарная напористость, почти осязаемая жесткость.

Судя по всему, Деттерас на спешил переходить к обсуждению дела Герсена — несмотря на свою общеизвестную занятость. Возможно, он уже советовался с Войноткачем, а может быть и с Келле. «Бесконечная загадка! — величественно заявил Деттерас. — Насколько люди отличаются друг от друга! И почему?»

«Если Деттерас не торопится, я тоже не буду нервничать», — подумал Герсен. «Вы совершенно правы, — сказал он, — хотя я не совсем понимаю, к чему относится ваше замечание».

Деттерас рассмеялся гулким басом: «Я так и думал. Меня немало удивило бы, если бы вы ответили по-другому». Он приподнял ладонь, предупреждая реакцию Герсена: «Нет, выслушайте меня. Позвольте сделать допущение. Вы — трезвый, прагматичный человек. Но вас обременяет тяжелый груз тайн и мрачных намерений».

Герсен с опаской попробовал арак. Словесная пиротехника могла служить отвлекающим маневром, притупляющим бдительность. Он попытался различить в араке какой-нибудь едва заметный привкус. Деттерас наливал арак в обе рюмки из одной и той же бутыли, предварительно предложил три разных варианта рисовой водки и взял рюмки привычным жестом, по-видимому без расчета. Существовало, однако, огромное множество возможностей устроить подвох, незаметный для ничего не подозревающего собеседника... Напиток не был отравлен — об этом свидетельствовали язык и ноздри Герсена, натренированные на Саркое. Герсен сосредоточил внимание на Деттерасе и его последнем утверждении.

«Вы составили обо мне преувеличенное мнение».

Деттерас ухмыльнулся — рот его распахнулся, как темная зубастая пасть: «Но по существу я угадал?»

«Возможно».

Деттерас спокойно кивнул, как если бы Герсен безоговорочно подтвердил справедливость его предположений: «Наблюдательность такого рода — навык или привычка; она развивается за многие годы повседневных упражнений. Раньше я специализировался в области символогии, пока не решил, что исчерпал этот кладезь мудрости настолько, насколько позволяли мои способности и насколько я хотел в него углубляться. Посему я здесь, на факультете галактической морфологии. Не столь хитроумная дисциплина, скорее описательная, нежели аналитическая, более объективная и менее антропоцентрическая. Тем не менее, время от времени я пользуюсь возможностью применять символогические методы. В вашем случае представилась такая возможность. Вы заходите ко мне в кабинет — совершенно незнакомый человек. Я оцениваю ваши внешние символические признаки: цвет кожи, состояние здоровья, прическу, черты лица, одежду, общую манеру поведения. Вы скажете, что так делают все. Не спорю. Все мы едим, но профессиональные дегустаторы редки. Я измеряю символические признаки личности с микроскопической точностью, и они позволяют мне получить информацию об этой личности. С другой стороны, я отказываю вам в способности к такому же анализу. Почему? Я нарочно демонстрирую случайные и противоречивые символы, постоянно маскируюсь, а за этой маской скрывается настоящий Рандл Деттерас, хладнокровно наблюдающий за людьми, как профессиональный импресарио наблюдает за пестрящей карнавальной процессией».

Герсен улыбнулся: «Мой характер может быть не менее экстравагантным, чем ваш, и я могу его скрывать по сходным причинам — каковы бы они ни были. Кроме того, ваше объяснение своего подхода, если ему можно доверять, обнаруживает вашу сущность с ясностью, не уступающей результатам анализа внешних признаков. В-третьих, какое это имеет значение, в конце концов?»

Деттерас, казалось, забавлялся от души: «Ага! Вы разоблачили во мне мошенника и шарлатана! И все же, не могу избавиться от убеждения, что ваши символические признаки говорят мне о вас больше, чем вы можете сказать обо мне».

Герсен откинулся на спинку стула: «С практической точки зрения это несущественно».

«Не судите опрометчиво! — воскликнул Деттерас. — Вы обращаете внимание исключительно на положительные признаки. Но задумайтесь на минуту о признаках негативных. Некоторых людей тревожат непонятные привычки и особенности их коллег. Вы такие особенности игнорируете на том основании, что символические признаки не говорят ни о чем существенном. Другие тревожатся, потому что не могут объединить и проанализировать всю воспринимаемую информацию». Герсен начал было возражать, но Деттерас поднял руку: «Возьмите, например, дебоширов с Шестой планеты Мицара. Вы с ними знакомы? Это религиозная секта».

«Я слышал, как о них упомянули несколько минут тому назад».

«Как я уже говорил, — не унимался Деттерас, — это религиозная община: аскетические, суровые люди, благочестивые до крайности. Мужчины и женщины одеваются одинаково, бреют головы наголо, говорят на языке, состоящем из восьмисот двенадцати слов, едят одно и то же в одно и то же время — и все это для того, чтобы предохранить себя от затруднений, связанных с необходимостью угадывать истинные побуждения окружающих. Именно так! Таково основное назначение образа жизни дебоширов. Не слишком далеко от Мицара находится планета Сирена, обитатели которой, по сходным причинам, от колыбели до могилы носят традиционные маски, выбираемые в соответствии с высшей степени запутанной системой условностей. Настоящая внешность — их самая сокровенная тайна». Деттерас предложил бутыль с араком, Герсен протянул пустую рюмку.

Деттерас продолжал: «Здесь, на Альфаноре, обычаи еще сложнее. Мы вооружаемся на случай нападения или обороны, а иногда просто ради шутки, тысячами многозначных символических признаков. Искусство жизни на Альфаноре требует неистощимой изобретательности, ежедневно возникают напускные напряжения, неопределенность и взаимные подозрения становятся нормой».

Герсен развил мысль собеседника: «В связи с чем в обитателях Альфанора воспитывается чувствительность к мельчайшим вариациям символических признаков, неведомая дебоширам или сиренам».

Деттерас снова поднял руку: «Опять же, не спешите с выводами. Я изучал и дебоширов, и сиренов с величайшим вниманием — о каком-либо отсутствии чувствительности к признакам не может быть речи в обоих случаях. Сирены различают тончайшие нюансы неловкости в ситуациях, когда человек надевает маску «не по чину». Дебоширов я не настолько хорошо понимаю, но, насколько мне известно, их личные отличительные признаки не менее — если не более — рафинированы и разнообразны, чем наши. Позвольте процитировать аналогичную эстетическую аксиому: чем жестче каноны того или иного искусства, тем более субъективны вкусовые критерии. Если занять еще более дидактическую позицию, можно рассмотреть другую категорию разумных существ: звездных королей — нелюдей, внутренние побуждения которых заставляют их добиваться буквально сверхчеловеческого совершенства, доказывающего их превосходство. Они вступают, каждый в одиночку, в соревнование с человечеством, будучи совершенно не подготовлены — у них нет даже присущей людям врожденной подсознательной основы для формирования символов. Возвращаясь к Альфанору, однако, следует отметить, что местные жители предоставляют друг другу огромное количество совершенно достоверной информации, помимо многозначных и противоречивых сигналов».

«Что легко приводит в замешательство, если позволяешь себе отвлечься», — сухо заметил Герсен.

Деттерас тихо рассмеялся, явно довольный собой: «Вы прожили не такую жизнь, как я, господин Герсен. На Альфаноре правильное суждение о людях — не вопрос жизни и смерти, мы достаточно цивилизованы. Во многих ситуациях проще принимать на веру самооценку тех, с кем имеешь дело. Другой подход нередко практически нецелесообразен». Деттерас покосился на Герсена: «Что вас рассмешило?»

«Мне пришло в голову, что досье Кёрта Герсена, которое вы запросили в МСБР, еще не прибыло. Тем временем, вы находите практически нецелесообразным принимать на веру мою самооценку. Или даже свою собственную оценку».

Деттерас снова рассмеялся: «Вы несправедливы ко мне и недооцениваете эффективность МСБР. Ваше досье прибыло вовремя, за несколько минут до вашего прихода». Он указал на фотокопию, лежавшую на столе: «Должен заметить, я запросил досье в качестве ответственного должностного лица нашего учреждения. Надеюсь, вы понимаете обоснованность такой предосторожности».

«Что вы узнали из моего досье? — спросил Герсен. — В последнее время я его не просматривал».

«Оно отличается исключительной скупостью сведений». Деттерас поднял документ: «Вы родились в 1490 году, но где? Ни одна из важнейших планет не указана. В возрасте десяти лет иммиграционная служба зарегистрировала вас в космопорте имени Галилея на Земле, куда вы прибыли в сопровождении своего деда, происхождение которого нам, возможно, также следовало бы проверить. Вы посещали обычные школы, вас приняли в Институт в качестве катехумена, вы достигли одиннадцатого уровня в возрасте двадцати четырех лет (впечатляющий прогресс, надо сказать), после чего покинули Институт по собственному желанию. Дальнейших данных нет; это означает, что вы постоянно проживали на Земле или сбежали с Земли незаконно, без прохождения регистрации. Так как в настоящее время вы находитесь в моем присутствии, последнее наиболее вероятно. Весьма примечательно, что человек может дожить до вашего возраста в таком сложно устроенном обществе, как ойкуменическое, не оставив после себя никаких официальных записей! Все эти долгие безмолвные годы вы были чем-то заняты. Чем и где? И с какой целью вы скрывали свою деятельность?» Деттерас вопросительно взглянул на собеседника.

«Если этих сведений нет в моем досье, — ответил Герсен, — значит, я не хотел, чтобы они туда попали».

«Естественно. Итак, досье нам практически ничего не говорит, — Деттерас отбросил фотокопию. — Вам не терпится задать мне несколько вопросов. Позвольте мне ответить на них с упреждением. Да, я знал Луго Тихальта — мы познакомились очень давно, когда я еще был новоиспеченным выпускником университета. Он ввязался в какую-то пренеприятнейшую историю и пропал бесследно. Пару лет тому назад он обратился ко мне с просьбой о предоставлении ему подряда в качестве наводчика».

Герсен глубоко вздохнул. Деттерас говорил с уверенностью, практически исключавшей притворство. Но ведь все они, все трое, говорили с уверенностью, не так ли? По меньшей мере, Деттерас подтвердил, что кто-то из трех — он сам, Войноткач или Келле — беззастенчиво лгал.

Кто?

Сегодня он видел Аттеля Малагейта, смотрел ему в глаза, слышал его голос... Герсен внезапно напрягся. Почему Деттерас ведет себя так раскованно, почти развязно? Кроме того, будучи исключительно занятым человеком, почему он тратит столько времени на случайного посетителя? Герсен резко выпрямился на стуле: «Перейдем к делу — позвольте мне изложить причину моего визита». Герсен повторил то, что уже рассказывал Войноткачу и Келле; Деттерас слушал — чуть заметная улыбка играла на его мясистых грубых губах. Герсен продемонстрировал фотографии — Деттерас небрежно их просмотрел.

«Прекрасный мир! — заключил Деттерас. — Если бы я был богат, я попросил бы вас продать его мне в качестве частного владения. Я не богат. Напротив, мне едва хватает средств к существованию. В любом случае, возникает впечатление, что вы не столько стремитесь продать эту планету, сколько желаете узнать, кто был спонсором бедняги Тихальта».

Герсен заметно насторожился: «Я готов продать планету спонсору, если он предложит разумную цену».

Деттерас скептически усмехнулся: «Прошу прощения, но я не могу притворяться тем, кем не являюсь. Вам придется иметь дело с Войноткачем или Келле».

«Они отрицают свою причастность к договору с Тихальтом».

«Странно. Что же вы намерены предпринять?»

«В том состоянии, в каком оно находится, записывающее волокно для меня бесполезно. Не предоставите ли вы мне дешифратор?»

«Боюсь, что это исключено».

«Я так и думал. Значит, мне придется продать волокно кому-то из вас или университету. Или уничтожить волокно».

«Хмм... — Деттерас рассудительно кивнул. — Над этим следует подумать. Если бы ваши требования не были чрезмерны, я мог бы заинтересоваться вашим предложением... Или, вероятно, все мы втроем могли бы как-нибудь с вами договориться. Хмм... Я хотел бы обсудить эту ситуацию с Войноткачем и Келле. После чего, если это вас не затруднит, вернитесь ко мне завтра — скажем, в десять утра. К тому времени, возможно, я смогу предложить вам сделку на определенных условиях».

Герсен поднялся на ноги: «Очень хорошо. Завтра в десять».

Глава 8

«Да, мы — реакционная, скрытная, пессимистическая организация. У нас вездесущая агентура. Нам известны тысячи приемов и уловок, препятствующих исследованиям, срывающих эксперименты, искажающих данные. Даже в собственных лабораториях Института работы ведутся осмотрительно и осторожно.

А теперь позвольте мне ответить на некоторые часто возникающие вопросы и предъявляемые нам обвинения. Правда ли, что сотрудники Института пользуются преимуществами богатства, привилегий, власти, свободы от установленных законами ограничений? Откровенно говоря — да, в той или иной степени, в зависимости от иерархического уровня и достижений.

Значит ли это, что Институт — действующее исключительно в собственных интересах, автократическое, непроницаемое извне учреждение? Ни в коем случае! Разумеется, мы рассматриваем себя как интеллектуальную элиту. И почему бы нам не следовало так о себе думать? Поступить в Институт может каждый, хотя мало кому из катехуменов удается достигнуть даже пятого уровня.

В чем заключается наша политика? Это очень просто. Космический двигатель — чудовищное оружие в руках любого обуреваемого манией величия безумца, до поры до времени затерявшегося в бесчисленной массе людей. Существуют и другие знания, которые, будучи доступны таким безумцам, гарантировали бы им тираническое могущество. Именно поэтому мы контролируем распространение знаний.

Язвительные критики называют нас «полубогами-самозванцами», нас обвиняют в педантизме, преступном сговоре, оскорбительно снисходительном отношении к большинству, самодовольстве, неоправданной самонадеянности, фарисейском лицемерии — и это лишь самые мягкие выражения из тех, что нам приходится выслушивать. Нас обвиняют в патерналистской нетерпимости и в то же время укоряют за то, что мы якобы «бесконечно далеки от повседневных общественных интересов». Почему мы не пользуемся сокровищами нашей мудрости для того, чтобы облегчать тяжкий труд, утолять боль, продлевать жизнь? Почему мы бессердечно отстранились? Почему мы не превращаем в утопию трагическое состояние человечества — ведь такая задача нам вполне по плечу?

Ответ прост — хотя, вероятно, его простота обманчива. Мы считаем, что утопические стремления пагубны в принципе, что всеобщий мир и всеобщее благоденствие равносильны смерти. Несмотря на все тяготы и жестокости существования архаического человечества, мы завидуем страстному жизнелюбию древних. Мы убеждены в том, что приобретение, заслуженное тяжким трудом, торжество преодоления препятствий, самостоятельное достижение давно поставленной цели гораздо полезнее для человечества, нежели возможность припасть в любой момент к питательному соску потворствующего паразитизму правительства».

— Из телевизионного обращения Мадиана Карьбюка, сотрудника Института, входящего в состав высшего руководства (занимающего уровень выше 100).

Отрывок из разговора двух высокопоставленных сотрудников Института, упомянувших третьего «ветерана»:

«Рад был бы приехать к вам поболтать, если бы не подозревал, что вы пригласили также и Рамуса».

«За что вы так не любите Рамуса? Он меня часто забавляет».

«Терпеть не могу эту напыщенную старую жабу, этот заумный мешок с дерьмом! Он только и ждет случая заразить всех вокруг своей зловредной софистической плесенью!»

Вопрос, который время от времени задают представителям Института:

«Встречаются ли среди сотрудников Института звездные короли?»

Типичный ответ:

«Будем надеяться, что нет!»

Лозунг Института:

«Недостаточное знание опасно; чрезмерное знание неизбежно приводит к катастрофе».

Критики Института насмешливо перефразировали этот лозунг следующим образом:

«Невежество других — залог нашего благополучия».

Паллис Этроуд снимала, вместе с двумя другими девушками, квартиру в напоминавшем башню доме на взморье, к югу от Ремо. Она побежала наверх, чтобы переодеться и перекрасить кожу, а Герсен остался подождать ее в вестибюле.

Он вышел на веранду, откуда открывался вид на океан, и облокотился на поручень. Огромный пылающий Ригель уже спускался к безбрежному горизонту, проложив по волнам слепящую дорожку до самого берега. Рядом, в гавани, защищенной двумя симметричными дугами волноломов, стояли на якоре сотни моторных яхт, парусных катамаранов и прозрачных прогулочных подводных лодок, не считая целой стаи реактивных аквапланов, позволявших лететь с сумасшедшей скоростью над самой водой — или, по желанию, прыгая по волнам и рассекая их.

Герсена охватило сложное настроение, вызывавшее недоумение у него самого. Сердце его сильно и часто билось в ожидании возможности провести вечер с красивой девушкой — такое ощущение он не испытывал уже многие годы. К возбуждению ожидания примешивалась меланхолия, непременно сопровождающая закат — а сегодняшний закат был бесспорно прекрасен: небо просияло розовато-лиловыми и сине-зелеными сполохами вокруг зеленоватой полосы кучевых облаков, пронизанной напоминающим хурму оранжевым светом с малиновыми наплывами. Печаль, по мнению Герсена, вызывалась не столько красочностью заката, сколько молчаливо-безмятежным вечерним солнцем и его постепенным угасанием... Была и другая печаль, щемящая сердце почти таким же сожалением — печаль, нахлынувшая на Герсена, пока он смотрел на беспечно любезничающих прохожих. Какими элегантными и непринужденными выглядели эти люди, не вынужденные работать до изнеможения, никак не затронутые болью и страхом, повелевающими жизнью в далеких мирах! Герсен завидовал их беззаботности, их умению себя вести среди себе подобных. И все же — предпочел бы он оказаться на месте любого из них? Вряд ли.

Паллис Этроуд спустилась и присоединилась к нему у поручня. Она выкрасилась в красивый мягкий оливково-зеленый цвет с едва заметным золотистым отливом; ее прическа превратилась теперь в шапку рассыпчатых темных кудрей. Заметив явное одобрение на лице Герсена, она рассмеялась.

«Я выгляжу, наверное, как портовая крыса, — пробормотал Герсен. — Мне нужно было переодеться во что-нибудь поновее».

«Не беспокойтесь, — отозвалась она. — Это не имеет никакого значения. Ладно! Так что мы теперь будем делать?»

«Предлагайте — вечер ваш!»

«Хорошо. Поедем в Авенту и посидим на Эспланаде. Мне нравится смотреть на бесконечную вереницу гуляющих. А потом уже решим, куда пойдем дальше».

Герсен не возражал; они вернулись на стоянку университета и направились на север в аэромобиле. Паллис болтала с обезоруживающей откровенностью, рассказывая о себе, о своей работе, о своих мнениях, планах и надеждах. Герсен узнал, помимо прочего, что она родилась на острове Сингал, на планете Исс. Ее родители были люди обеспеченные — им принадлежал единственный холодильный склад на полуострове Лантанго. Когда они решили отойти от дел и переехали на атолл архипелага Пальметто, склад и семейная усадьба перешли в собственность старшего брата Паллис. Другой брат, второй по старшинству, намеревался на ней жениться — близкородственные браки такого рода поощрялись на Иссе, первоначально населенном реформированными рационалистами. По словам Паллис, ее брат-жених был раздражительный толстяк и грубиян, за всю жизнь научившийся только водить складской автофургон, и перспектива быть его супругой нисколько ее не привлекала...

Вспомнив об этой истории, Паллис смутилась и сменила тему разговора — ей явно не хотелось вдаваться в дальнейшие подробности. Герсен догадывался о том, какие драматические столкновения, яростные упреки и взаимные обвинения сопровождали отказ Паллис подчиниться семейным традициям. Теперь Паллис жила в пригороде Авенты уже два года и, несмотря на то, что временами ей не хватало видов и звуков родного острова, считала, что ей, в сущности, повезло. Герсен, никогда не встречавшийся со столь простодушным существом, был очарован.

Они запарковали машину, прошлись по Эспланаде, выбрали столик перед одним из многочисленных кафе и сидели, поглядывая на толпу гуляющих. За освещенной фонарями набережной распростерся темный океан — небо уже приобрело темно-сливовый оттенок, переходящий в иссиня-серый, и только едва различимый лимонный отсвет еще напоминал о погрузившемся в пучину Ригеле.

Выдалась теплая ночь; мимо неспешно проходили люди со всех концов Ойкумены. Официант принес пунш в небольших кубках — прихлебывая освежающую жидкость, Герсен чувствовал, как разряжается его напряжение. Некоторое время они молчали, после чего Паллис внезапно повернулась к нему: «Вы ничего не говорите, все время настороже. Это потому, что вы привыкли к Запределью?»

Герсен слегка растерялся и не смог ответить сразу. В конце концов он горько рассмеялся: «А я то надеялся показаться вам таким же беспечным и любезным, как все остальные...»

«Не притворяйтесь! — дразнила его Паллис. — Ни один человек не похож на другого».

«Не стал бы с уверенностью делать такой вывод, — покачал головой Герсен. — Скорее всего, сходство людей относительно — то есть, зависит от того, насколько хорошо вы знаете того или иного человека. Даже у бактерий, в конце концов, есть какая-то индивидуальность. Если их очень внимательно рассматривать».

«Значит, я для вас — что-то вроде бактерии», — обиделась Паллис.

«Ну, в таком случае я тоже что-то вроде бактерии, и при этом, наверное, навожу на вас скуку».

«Нет-нет! Ни в коем случае! Мне очень нравится тут сидеть».

«Мне тоже. Даже слишком нравится. Я не привык... не привык так расслабляться».

Паллис решила, что он пытается сделать комплимент: «Что вы имеете в виду?»

«Я не могу позволить себе роскошь эмоциональных обязательств — даже если мне хочется взять на себя такие обязательства».

«Вы слишком трезво, слишком сдержанно, слишком рассудительно относитесь к жизни — при том, что вы еще молоды!»

«Я уже не молод».

Паллис возразила веселым жестом: «Вы не можете отрицать, что слишком трезво смотрите на вещи».

«Надо полагать. Но будьте осторожны, провоцировать меня опасно!»

«Женщины любят воображать себя искусительницами и соблазнительницами».

И снова Герсен не нашелся, что ответить. Он изучал Паллис, сидевшую напротив; в этот момент ее мысли, судя по всему, отвлеклись наблюдением за прохожими. «Жизнерадостное, отзывчивое существо! — думал он. — В ней нет ни тени злонамеренности или жестокости».

Паллис снова повернулась к собеседнику: «Вы в самом деле молчаливы. Все мои здешние знакомые болтают без остановки, приходится выслушивать бесконечный поток бессодержательной чепухи. Не сомневаюсь, что вам известно множество интереснейших вещей, но вы отказываетесь о чем-нибудь рассказать».

Герсен усмехнулся: «Известные мне вещи, пожалуй, не так забавны, как вы думаете».

«Тем не менее, я хотела бы в этом убедиться. Поэтому расскажите мне о Запределье. Действительно ли жизнь в Запределье так опасна, как ее изображают?»

«Иногда — да, иногда — нет. Все зависит от того, с кем вы имеете дело, и почему».

«Но — может быть, мне не следовало бы задавать этот вопрос — чем вы занимаетесь? Вы же не пират и не работорговец?»

«Разве я выгляжу, как пират или работорговец?»

«Вы прекрасно понимаете, что я не имею никакого представления о том, как выглядят пираты и работорговцы! Но я любопытна. Вы, случайно... как бы это выразиться — не преступник? Не то, чтобы это обязательно было плохо, — поспешила добавить Паллис. — То, что приемлемо и даже общепринято на одной планете, может быть полностью запрещено на другой. Например, когда я сообщила одной из подруг, что до недавних пор собиралась выйти замуж за старшего брата, у нее кудряшки распрямились и встали дыбом!»

«К сожалению, должен вас разочаровать, — сказал Герсен. — Я не преступник. Боюсь, меня невозможно причислить к какой-либо конкретной категории». Герсен задумался. Не было ничего страшного в том, чтобы сказать ей то, что он уже сказал Войноткачу, Келле и Деттерасу: «Само собой, я прилетел на Альфанор с определенной целью...»

«Давайте поужинаем, — предложила Паллис, — и вы мне расскажете за столом, зачем вы приехали».

«Куда мы пойдем?»

«Недавно открылся новый модный ресторан. Все о нем судачат, а я там никогда не была». Паллис вскочила, взяла Герсена за руку с непринужденной теплотой и заставила его подняться на ноги. Подхватив девушку под локти, он наклонился к ней, но у него не хватило дерзости — рассмеявшись, он отпустил ее.

«Вы легче поддаетесь внезапным порывам, чем может показаться на первый взгляд», — с напускной надменностью заметила Паллис.

Слегка пристыженный, Герсен ухмыльнулся: «Ну ладно, где ваш знаменитый новый ресторан?»

«Недалеко. Туда можно дойти пешком. Он дороговат, но я намерена заплатить половину по счету».

«В этом не будет необходимости, — возразил Герсен. — Пираты не особенно задумываются о расходах. Если у меня кончатся деньги, я всегда могу кого-нибудь ограбить. Вас, например...»

«С меня много не возьмешь. Ну что ж, пойдемте». Паллис взяла его под руку, и они направились на север по Эспланаде подобно тысячам пар, вышедших погулять по набережной в этот погожий вечер.

Паллис привела Герсена к цилиндрической будке, окольцованной надписью из больших светящихся зеленых букв: «НАУТИЛУС». Они спустились на эскалаторе метров на шестьдесят в высокое восьмиугольное фойе со стенами, покрытыми плетеными циновками из раттана. Мажордом провел их на морское дно по туннелю с прозрачным арочным сводом. Из туннеля открывались боковые проходы в различные ресторанные залы; их провели в один из таких залов и посадили за столик рядом с наклонной стеной прозрачного купола. За стеной прожекторы освещали песок, скалы, водоросли, кораллы и проплывавших мимо обитателей подводного мира.

«А теперь, — сказала Паллис, наклонившись над столиком, — расскажите мне о Запределье. И не беспокойтесь о том, что я могу испугаться — мне иногда нравится слушать истории, от которых мурашки бегут по коже. Впрочем, лучше расскажите о себе».

«Удобнее всего будет начать с таверны Смейда на планете Смейда, — кивнул Герсен. — Вы там никогда не были?»

«Конечно, нет. Но я слышала, как о ней кто-то упоминал».

«Планета Смейда — небольшой, едва пригодный к обитанию мир посреди космической пустыни. Там много гор, много холодных ветров и гроз, там есть океан — с непроглядной, как чернила, водой. Таверна — единственное строение на всей планете. Иногда в ней много народу, а иногда — на протяжении нескольких недель — там никого нет, кроме самого Смейда и его домочадцев. Когда я туда прибыл, у Смейда гостил единственный постоялец — звездный король».

«Звездный король? Я думала, они всегда притворяются людьми».

«Не притворяются, — поправил ее Герсен. — Они — люди. То есть, почти люди».

«Никогда этого не понимала. Кто такие, на самом деле, эти звездные короли?»

Герсен пожал плечами: «Каждый, кому задают этот вопрос, отвечает по-разному. Общепринятое представление заключается в следующем. Примерно миллион лет тому назад Третью планету звезды Лямбда Журавля, именуемую аборигенами «Гхнарумен» — чтобы произношение этого названия хотя бы отдаленно напоминало правильное, нужно чихнуть через нос, одновременно мыча с закрытым ртом — населял довольно-таки устрашающий ассортимент плотоядных тварей. В этом зверинце жили также небольшие двуногие земноводные, лишенные каких-либо специализированных средств выживания, кроме сообразительности и способности быстро прятаться в болотной тине. Скорее всего, они чем-то походили на крупных ящериц или безволосых тюленей... Десятки раз этот вид находился на грани вымирания, но несколько особей всегда умудрялись выйти сухими из воды, если можно так выразиться, и как-то находили себе пропитание — а они питались в основном падалью — среди более свирепых, хитрых и проворных хищников, быстрее плававших, быстрее взбиравшихся по скалам и даже чуявших падаль на большем расстоянии. Единственными практическими преимуществами предков звездных королей были самосознание, стремление к соперничеству и готовность выживать любыми способами, чего бы это ни стоило».

«Предков людей на Древней Земле, наверное, можно было охарактеризовать примерно таким же образом», — заметила Паллис Этроуд.

«Никто — по меньшей мере, никто из людей — не знает, какова в точности была эволюция звездных королей. Если это известно звездным королям, они об этом не рассказывают... В некоторых отношениях двуногие предки звездных королей радикально отличались от предков людей. Прежде всего, их биологические свойства изменялись гораздо быстрее — звездные короли способны наследовать признаки, приобретенные на протяжении одного поколения. Во-вторых, им чуждо половое размножение. Звездные короли перекрестно опыляются спорами, которые выделяются с дыханием, причем каждый индивидуум может выполнять функции отца или матери, а детеныши развиваются в мешочках под мышками. Возможно, именно в связи с отсутствием полового диморфизма звездные короли полностью лишены врожденного тщеславия в том, что касается внешнего вида. Их основной врожденный стимул заключается в стремлении превосходить других, функционировать лучше других, решать задачи, непреодолимые для других — то есть выживать в тех условиях, в которых другие погибают. Исключительная генетическая изменчивость, в сочетании с рудиментарным интеллектом, позволила эволюционировать существу, способному и постоянно стремящемуся успешно конкурировать с менее находчивыми соперниками.

Все это, конечно, умозрительные рассуждения, почти не обоснованные фактическими данными; дальнейшие предположения носят еще более гипотетический характер. Допустим, однако, что некая раса, умеющая преодолевать межзвездные расстояния, посетила Землю. Возможно, это были строители таинственных руин на планетах Фомальгаута, гексадельты или даже неизвестные авторы колоссальных рельефов на Монументальном утесе.

Допустим, что представители такой расы космических странников прибыли на Землю сто тысяч лет тому назад. Допустим также, что по какой-то причине они захватили с собой племя мустьерских неандертальцев и отвезли их на Гхнарумен, планету предков звездных королей. Возникла ситуация, весьма затруднительная для обеих сторон. Для звездных королей люди оказались гораздо более опасными противниками, нежели их давно побежденные естественные враги. Люди умны, терпеливы, изобретательны, безжалостны и агрессивны. Под влиянием новой среды люди тоже эволюционировали; на планете Гхнарумен образовался новый тип человека — более проворный физически и быстрее соображавший, чем предки-неандертальцы.

Предки звездных королей понесли несколько поражений, но на их стороне были унаследованная способность быстро восстанавливать почти уничтоженную популяцию, а также важнейшие средства выживания: ненасытное стремление к соперничеству и генетическая изменчивость. Люди превзошли двуногих амфибий; следовательно, для того, чтобы возобладать над людьми, предки звездных королей стали все больше походить на людей, по меньшей мере внешне.

Войны продолжались — звездные короли сами подтверждают, хотя неохотно и только в общих чертах, что некоторые из древних преданий Гхнарумена повествуют о войнах с людьми.

Становится необходимым еще одно допущение. Примерно пятьдесят тысяч лет тому назад космические странники вернулись и препроводили эволюционировавших неандертальцев обратно на Землю — а с ними, может быть, и нескольких звездных королей. Кто знает? Таким образом в Европе появились кроманьонцы.

На своей планете двуногие земноводные стали со временем больше людьми, чем сами люди, начали преобладать и уничтожили настоящих людей, после чего звездные короли не знали соперников — до тех пор, как люди изобрели, пятьсот лет тому назад, гипер-пространственный двигатель. Случайно обнаружив планету Гхнарумен, люди, к своему изумлению, обнаружили существ, внешностью почти не отличающихся от людей — звездных королей».

«Все это притянуто за уши», — с сомнением сказала Паллис.

«Разумеется. Но эволюционная конвергенция представляется еще более невероятной. Неопровержимый факт состоит в том, что звездные короли существуют. Их невозможно считать расой, откровенно враждебной человечеству, но и нашими друзьями их никак не назовешь. Людям не позволяют посещать «Гхнарумен» — каково бы ни было правильное произношение этого названия. Звездные короли рассказывают о себе не больше того, что считают нужным сообщить, и в то же время рассылают наблюдателей — шпионов, если хотите — по всей Ойкумене. Сию минуту по набережной Авенты прогуливаются, наверное, не меньше дюжины звездных королей».

Паллис поморщилась: «Как их отличить от людей?»

«Иногда даже врач не может их отличить после того, как завершается процесс мимикрии и маскировки. Но различия сохраняются, конечно. У звездных королей нет половых органов, у них гладкая паховая область. Состав их физиологических жидкостей — в том числе крови и гормональных выделений — не такой, как у людей. У их дыхания характерный запах. Но шпионов — или наблюдателей, называйте их, как хотите — изменяют настолько, что даже их рентгеновские снимки выглядят так же, как снимки людей».

«Откуда вы знаете, что существо... что постоялец в таверне Смейда был звездным королем?»

«Об этом сообщил Смейд».

«А ему это откуда известно?»

Герсен покачал головой: «Я не удосужился спросить».

Герсен выпрямился и замолчал, пораженный новой догадкой. В таверне Смейда присутствовали три постояльца — он сам, Тихальт и звездный король. Затем, если верить Тристано — а почему бы ему не верить? — Хильдемар Дасс прибыл в сопровождении Тристано и Суфиро. Если можно было доверять тому, что Дасс сказал Луго Тихальту, убийцей Тихальта следовало считать Малагейта. Вне всякого сомнения, Герсен сам слышал последний крик Тихальта, когда Суфиро, Дасс и Тристано находились на веранде, у него на виду.

Если Смейд не был Палачом Малагейтом — а он им, скорее всего, не был — и если на планете Смейда не приземлился, незаметно для Герсена, еще один космический корабль — что, как понимал теперь Герсен, тоже было маловероятно, значит, звездный король и Малагейт — одно и то же лицо! Вспоминая тот вечер, Герсен сделал вывод, что у звездного короля было достаточно времени на то, чтобы перекинуться парой слов с Дассом после того, как он покинул трактирный зал...

Паллис Этроуд слегка притронулась к его щеке: «Вы рассказывали о таверне Смейда».

«Да, — очнулся Герсен, — именно так». Он бросил оценивающий взгляд на секретаршу из университета. Она, конечно же, знала или могла узнать, когда уезжали и когда возвращались Войноткач, Келле и Деттерас. Паллис неправильно поняла его пристальный взгляд, и ее лицо привлекательно порозовело под бледно-зеленым тонирующим пигментом. Герсен смущенно рассмеялся: «Вернемся к таверне Смейда». Он рассказал девушке о событиях того знаменательного вечера.

Паллис Этроуд увлеченно слушала, почти забывая есть. «Так что теперь у вас есть волокно из монитора Луго Тихальта, а в университете хранится дешифратор», — подытожила она.

«Верно. Запись из монитора бесполезна без расшифровки, а дешифратор бесполезен без этой записи».

Они кончили ужинать; у Герсена не было кредитного счета на Альфаноре, и он заплатил наличными. Они поднялись на берег.

«Чего бы вы хотели теперь?» — спросил Герсен.

«Мне все равно, — отозвалась Паллис. — Давайте пройдемся обратно по Эспланаде к какому-нибудь столику — или просто прогуляемся, в любом случае».

Уже совсем стемнело: над океаном раскинулось черное, как бархат, безлунное небо Альфанора. Фасад каждого из зданий, выстроившихся вдоль набережной, слегка озарял мостовую синеватым, зеленоватым или розоватым свечением, сама мостовая мерцала серебристыми искорками, даже от балюстрады исходило приятное для глаз, ненавязчивое янтарно-бежевое излучение — здесь от всего исходил мягкий, не отбрасывающий теней свет, насыщенный приглушенными, таинственными оттенками. Сверху, в темном небе, плавали большие, расплывчатые, бледные звезды.

«Вы не обо всем рассказали», — задумчиво заметила Паллис, присаживаясь за столиком на набережной.

«Конечно, нет, — подтвердил Герсен. — По сути дела...» Он прервался, пытаясь справиться с новой, исключительно неприятной мыслью. Аттель Малагейт мог по-своему истолковать характер заинтересованности Герсена в обществе секретарши факультета галактической морфологии — тем более, что Малагейт мог быть звездным королем, то есть бесполым существом, неспособным хорошо понимать взаимоотношения мужчин и женщин. «По сути дела, — продолжил Герсен упавшим голосом, — мне не следовало вовлекать вас в мои проблемы».

«Я не чувствую себя вовлеченной, — лениво потягиваясь, отозвалась Паллис. — Но даже если бы это было так, что с того? Мы в Авенте на Альфаноре — в цивилизованном городе цивилизованной планеты».

Герсен мрачно усмехнулся: «Я сообщил вам, что моей планетой — планетой Тихальта — интересуются другие люди. Что ж, да будет вам известно, что эти люди — те самые отъявленные разбойники, пираты и работорговцы, о которых вы составили столь романтическое представление... Вы когда-нибудь слышали имя Аттеля Малагейта?»

«Палача Малагейта? Слышала».

Герсен подавил в себе желание объяснить спутнице, что она ежедневно принимала сообщения для Малагейта и выполняла поручения Малагейта. «Почти наверняка, — продолжал он, — за нами ведет слежку робохвост. Здесь и сейчас. А за пультом слежения сидит Малагейт собственной персоной».

Паллис поежилась, взглянула на небо: «Вы имеете в виду, что за мной наблюдает Малагейт? От этого действительно мурашки бегут по коже...»

Герсен посмотрел по сторонам и застыл. За столиком кафе, неподалеку, сидел саркойский токсикант Суфиро. У Герсена душа ушла в пятки. Встретившись с Герсеном глазами, Суфиро вежливо кивнул и улыбнулся. Поднявшись на ноги, он подошел туда, где сидели Герсен и Паллис.

«Добрый вечер, господин Герсен».

«Добрый вечер», — ответил Герсен.

«Не могу ли я присесть и составить вам компанию?»

«Я предпочел бы не находиться в вашей компании».

Суфиро тихо рассмеялся, уселся и обратил сплющенную лукавую физиономию к Паллис Этроуд: «Вы не намерены познакомить меня с этой барышней?»

«Вы уже знаете, кто она такая».

«Но она не знает, кто такой я».

Герсен повернулся к девушке: «Перед вами скоп Суфиро, мастер-токсикант с планеты Саркой. Вас интересовали злодеи; такого редкостного злодея, как Суфиро, вам вряд ли удастся встретить еще раз — рассмотрите его внимательно».

Суфиро снова рассмеялся, злорадно и тихо: «Господин Герсен предусмотрительно использовал выражение «вряд ли». Некоторые из моих друзей настолько же превосходят меня в злодействе, насколько я превосхожу вас. От всего сердца надеюсь, что вам не придется иметь с ними дело. Хильдемар Дасс, например, гордится способностью парализовать собак одним взглядом».

«Не хотела бы с ним встретиться», — выдавила Паллис. Широко раскрыв глаза, она отважилась спросить, однако: «Вы на самом деле... на самом деле признаёте себя злодеем?»

Суфиро еще раз рассмеялся, приглушенно и мягко: «Мне не чуждо ничто человеческое. Кроме того, я вырос на Саркое».

«Я только что рассказывал мадемуазель Этроуд о нашей встрече в таверне Смейда. Может быть, вы меня просветите: кто убил Луго Тихальта?»

Суфиро притворился удивленным: «Малагейт, кто еще? Мы же сидели втроем внутри, у вас перед глазами. Но какое это может иметь значение? Прикончить Тихальта с таким же успехом мог и я, и Красавчик, и Тристано... Между прочим, Тристано чувствует себя очень плохо. Он попал в неприятную переделку, но надеется увидеться с вами снова, когда выздоровеет».

«Он может считать, что ему повезло», — обронил Герсен.

«Тристано сгорает от стыда, — горестно покачал головой Суфиро. — Он считал себя мастером своего дела. Я предупреждал его, что до меня ему далеко. Возможно, теперь он мне поверит».

«Кстати, раз уж речь зашла о мастерстве, — чуть наклонился к столу Герсен. — Вы можете показать бумажный фокус?»

Суфиро наклонил голову набок: «Да, конечно. А где вы узнали про бумажный фокус?»

«В Кальвейнге».

«И что привело вас в Кальвейнг?»

«Я навестил токсиканта Кудиру».

Суфиро поджал пухлые красные губы. Отравитель выкрасил кожу желтым пигментом; гладкий темно-коричневый волосяной покров его черепа блестел, как смазанный маслом мех: «Кудиру знает свое дело не хуже других... Вы хотели, чтобы я показал бумажный фокус». Герсен передал саркойцу бумажную салфетку. Суфиро поднял салфетку большим и указательным пальцами левой руки и нежно погладил ее правой рукой. Салфетка упала на стол, разрезанная на пять полосок.

«Замечательно!» — похвалил Герсен. Обернувшись к Паллис Этроуд, он сказал: «Его ногти тверже металла и заточены, как бритвы. Разумеется, он не стал тратить драгоценный яд на бумагу, но каждый из его пальцев подобен жалу змеи».

Суфиро молчаливо подтвердил разъяснения Герсена.

Герсен снова повернулся к саркойцу: «Где же ваш приятель, Красавчик Дасс?»

«Поблизости».

«Он показывается на людях с пунцовой физиономией и всеми причиндалами?»

Суфиро горестно покачал головой — он не одобрял вкус Хильдемара Дасса в том, что касалось кожного пигмента: «Очень способный, но странный человек. Вы когда-нибудь задавали себе вопрос: почему у него такое лицо?»

«Только в те редкие моменты, когда у меня хватало выдержки взглянуть ему в лицо».

«Вы мне не друг, вы обвели меня вокруг пальца, как мальчишку. Тем не менее, позвольте вас предупредить: не переходите дорогу Красавчику Дассу. Двадцать лет тому назад он потерпел неудачу в незначительном предприятии. Требовалось всего лишь взыскать задолженность с одного упрямца. По недосмотру или по случайности, Хильдемар оказался в незавидном положении. Его повалили на землю и связали по рукам и ногам. Будучи человеком вульгарным, должник раздвоил нос бедняги Хильдемара и отрезал ему веки... В конечном счете Хильдемару удалось сбежать, и теперь его прозвали Красавчиком».

«Какой ужас!» — пробормотала Паллис.

«Совершенно верно, — в голосе токсиканта появилась презрительная интонация. — Через год Хильдемар позволил себе роскошь мести. Он похитил того должника и отвез его в свою частную тюрьму, где должник прозябает по сей день. Время от времени Хильдемар, вспоминая изуродовавшее его надругательство, возвращается в тайное место заключения, чтобы разъяснить узнику на практике недопустимость мучительных пыток».

Паллис обратила на Герсена потускневший взгляд: «И эти люди — ваши друзья?»

«Нет. Нас связывает только дело Луго Тихальта». Суфиро смотрел вдаль, словно заметив кого-то на набережной. Герсен спросил, как бы между прочим: «Вы работаете и тренируетесь вместе с Дассом и Тристано, как одна команда?»

«Нередко, хотя лично я предпочитаю работать в одиночку».

«И несчастный Луго Тихальт проболтался в вашем присутствии, выпив лишнего в Крайгороде».

«Он умер быстро. Годогма дал, Годогма взял — все люди умирают. Подумаешь, несчастье!»

Герсен напустил на себя прилежно-сосредоточенный вид: «Позвольте задать вам один вопрос. Вы можете не отвечать — тем более, что ответ вам, скорее всего, неизвестен. Но я в замешательстве: почему Малагейт, будучи звездным королем, так настойчиво стремится завладеть планетой, найденной Тихальтом?»

Суфиро пожал плечами: «Никогда не задумывался по этому поводу. По-видимому, это ценная планета. Мне платят. Я убиваю только тогда, когда это необходимо или прибыльно. Как видите, — продолжал он, обращаясь к Паллис Этроуд, — не такой уж я злодей, не правда ли? Скоро я вернусь на Саркой и проживу остаток своих дней, кочуя по степи Горобундур. Вот это жизнь! Это другое дело! Когда я представляю себе то, что меня ждет на родине, я спрашиваю себя: зачем я все еще сижу здесь и мокну у отвратительного вместилища влаги, непригодной даже для питья?» Токсикант скорчил гримасу, взглянув на море, и поднялся на ноги: «Вы, конечно, скажете, что с моей стороны самонадеянно что-либо вам советовать, но почему бы вам не руководствоваться здравым смыслом? Вам никогда не удастся одолеть Малагейта. Поэтому отдайте волокно из монитора, и дело с концом».

Герсен задумался на несколько секунд, после чего ответил: «Я тоже позволю себе кое-что вам порекомендовать, в том же духе коллегиальности и взаимопонимания. Советую вам убить Хильдемара Дасса, как только вы его увидите — или даже до того, как вы его увидите».

Суфиро недоуменно нахмурился; на какое-то мгновение белки его глаз сверкнули — он бросил взгляд куда-то вверх.

Герсен продолжал: «За нами следит робохвост, хотя я еще не определил его местонахождение. Наш разговор, скорее всего, прослушивается и записывается. До тех пор, пока вы мне об этом не сообщили, я не имел представления о том, что звездный король, гостивший в таверне Смейда — не кто иной, как Малагейт. Любопытно! Не думаю, что этот факт общеизвестен».

«Тише!» — прошипел Суфиро; в глазах саркойца вдруг зажглись красные искорки гнева.

Герсен понизил голос: «Скорее всего, Малагейт прикажет Дассу вас прикончить. Если вы хотите, чтобы Годогма не прибрал вас к рукам досрочно, если вы надеетесь когда-нибудь кочевать в фургоне по степи Горобундур — убейте Дасса и возвращайтесь на родину».

Суфиро снова прошипел себе под нос какое-то проклятие, вскинул руку, словно собираясь что-то метнуть, но отступил на пару шагов, повернулся и растворился в толпе.

Паллис Этроуд обмякла на стуле и произнесла слегка ломающимся голосом: «Наверное, я не такая любительница опасных приключений, как мне хотелось думать».

«Прошу прощения, — искренне извинился Герсен. — Мне ни в коем случае не следовало приглашать вас провести со мной вечер».

«Нет-нет. Просто не могу поверить, что разговор такого рода состоялся здесь, на Эспланаде, в мирной Авенте! Но все это чрезвычайно интересно, на самом деле я не нахожу места от любопытства. Если вы не преступник, кто вы такой?»

«Кёрт Герсен».

«Конечно же, вы работаете на МСБР».

«Нет».

«Значит, вы — агент Института, из Комитета специального назначения?»

«Я — всего лишь Кёрт Герсен, частное лицо, — Герсен встал. — Пойдемте, прогуляемся».

Они направились по Эспланаде на север. Слева монотонно шумело темное море, справа здания брезжили разноцветными призрачными силуэтами, а за ними реяли огни центра Авенты — светящиеся шпили на фоне черного неба Альфанора.

Через некоторое время Паллис взяла Герсена под руку: «Если Малагейт — звездный король, что это значит? Почему это важно?»

«Я сам пытаюсь в этом разобраться». Действительно, Герсен пытался припомнить внешность звездного короля. На кого он больше походил? На Войноткача, на Келле или на Деттераса? Матово-черная окраска кожи не позволяла четко различить черты лица, полосатая шапочка почти скрывала волосы. Герсен был почти уверен в том, что звездный король был выше Келле, но не так высок, как Войноткач. Но даже черная краска вряд ли могла бы замаскировать исключительно грубые черты Деттераса. Или могла?

Паллис продолжала говорить: «Они действительно убьют этого желтого человека?»

Герсен взглянул наверх, словно надеялся заметить робохвоста, но ничего не заметил: «Не знаю. Токсикант им полезен. Между прочим...» — Герсен колебался, снова задумавшись над тем, насколько этично было вмешивать Паллис Этроуд, даже самым косвенным образом, в кровавый водоворот погони за Малагейтом.

«Между прочим — что?»

«Ничего». Опасаясь микрофона, установленного на робохвосте, Герсен не смел расспрашивать ее о перемещениях Келле, Деттераса и Войноткача. До сих пор у Малагейта не было причин подозревать, что Герсен знал о пребывании Палача на высокопоставленной должности в университете.

«Я все равно не понимаю, какое отношение имеет к вам вся эта история», — обиженно заметила Паллис Этроуд.

И снова Герсен предпочел уклониться от ответа: робохвост мог услышать. Кроме того, сама Паллис Этроуд могла работать на Малагейта, хотя Герсен считал такой вариант маловероятным. Поэтому он сказал: «Никакого. Мой интерес носит исключительно абстрактный характер».

«Но любой из этих людей, — Паллис указала движением головы на прохожих, — может оказаться звездным королем. Как мы могли бы его распознать?»

«Это трудно. Обитатели родной планеты звездных королей — я устал пытаться произнести ее название — встречаются в различных формах, более или менее напоминающих людей. Но их наблюдатели, посещающие известные населенные миры — или шпионы, хотя я не могу себе представить, чтó они надеются узнать — эти звездные короли практически неотличимы от настоящих людей».

На лице Паллис вдруг появилось подавленное, огорченное выражение. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, снова закрыла его, но в конце концов беззаботно всплеснула руками: «Давайте про них забудем. Ходячие кошмары. Из-за вас я буду подозревать звездного короля в каждом прохожем. Даже в университете...»

Герсен взглянул на ее обращенное к нему снизу лицо: «Знаете, что я хотел бы сделать?»

Она соблазнительно улыбнулась: «Нет. Что?»

«Прежде всего я хотел бы избавиться от слежки, что не так уж сложно. А затем...»

«А затем?»

«Я хотел бы уединиться с вами в каком-нибудь тихом, спокойном месте».

Девушка отвернулась: «Я не возражаю. Дальше по берегу есть такое место. Называется «Безмятежные покои». Я там никогда не была». Она смущенно рассмеялась: «Но я слышала, как об этом говорили».

Герсен взял ее за руку: «Прежде всего нужно оторваться от робохвоста...»

Паллис маневрировала, следуя за Герсеном с увлечением ребенка, забывшего обо всем ради новой игры. Поглядывая на ее веселое лицо, Герсен чувствовал, как в нем ослабевает решимость не брать на себя эмоциональные обязательства. Когда они окажутся в «Безмятежных покоях», когда они проведут ночь в настоящей близости — что тогда? Герсен отбросил упреки совести: он как-нибудь справится с дальнейшими проблемами по мере их возникновения.

Если робохвост существовал, теперь он был приведен в замешательство и потерял след; они вернулись на автостоянку. Ночью стоянка была почти не освещена — вереницы округленных корпусов шелковисто поблескивали тусклыми фарами.

Они подошли к аэромобилю; после некоторого колебания Герсен обнял податливо отклонившуюся назад девушку и поцеловал ее обращенное вверх лицо.

За спиной послышалось движение; впереди тоже украдкой переместились какие-то тени. Герсен обернулся и успел взглянуть в кошмарное кроваво-красное лицо с ядовито-голубыми щеками. Рука Хильдемара Дасса опустилась: на голову Герсена свалилась огромная тяжесть, у него в глазах вспыхнул фейерверк белых молний. Пошатнувшись, Герсен упал на колени. Дасс наклонился над ним. Герсен попытался увернуться от следующего удара. Мир закружился и опрокинулся; Герсен увидел токсиканта Суфиро, оскалившегося подобно больной гиене и приложившего руку к шее девушки. Дасс ударил снова, и мир погас. На какое-то мгновение Герсен успел почувствовать укол горького самобичевания — перед тем, как третий чудовищный удар лишил его сознания.

Глава 9

Выдержка из статьи «Когда человек перестает быть человеком?» Подда Хачинского, опубликованной в журнале «Космополис» в июне 1500 г.

«...По мере того, как люди перелетали от одной звезды к другой, они сталкивались с жизнью во многих различных формах, разумных и неразумных (следует подчеркнуть совершенно произвольный и, вероятно, антропоморфический характер критерия «разумности»). Всего лишь полдюжины известных живых организмов заслуживают определения «человекообразных» или «гуманоидов». Только один из этих шести видов отличается почти неоспоримым сходством с человеком — звездные короли с планеты Гхнарумен.

На протяжении столетий после первого ошеломительного контакта с этой расой снова и снова задается один и тот же вопрос: относятся ли звездные короли к той же классификационной категории, что и человек — то есть относятся ли оба вида, по остроумному определению Талье Шантрона, к семейству «двуногих двуруких одноголовых многобрачных»? Ответ на этот вопрос, конечно же, зависит от определения терминов.

Одно можно утверждать с уверенностью, без дальнейшего обсуждения: звездные короли не относятся к виду homo sapiens. Но если «человеком» называется существо, способное говорить на человеческом языке, зайти в магазин готовой одежды и подобрать себе костюм, прекрасно играть в теннис, не уступать мастерам за шахматной доской, правильно вести себя на церемониальном королевском приеме в Стокхольде или плясать хороводы на сельском празднике в Стрильвании так, что у властей предержащих не возникает ни малейшего повода подозревать неладное, значит, такое существо — человек.

Человек он или не человек, звездный король, как правило — вежливый и сдержанный субъект, но подозрительный и лишенный чувства юмора. Сделайте ему одолжение, и он поблагодарит вас, но не сочтет себя обязанным заплатить деньгами или услугой за услугу; нанесите ему ущерб, и он взорвется, как взбешенный тигр — причем, если его не сдерживают угрозы, предусмотренные человеческими законами, он вас убьет. Если, однако, убийство привело бы к столкновению с законом, звездный король мгновенно забудет о причиненном ущербе и даже не затаит обиду. Звездный король безжалостен, но не жесток, его приводят в замешательство такие извращенные проявления человеческой натуры, как садизм, мазохизм, религиозное рвение, самобичевание и самоубийство. С другой стороны, звездному королю свойственны многочисленные странности, привычки и наклонности, не менее необъяснимые с нашей точки зрения, но проистекающие из характерных особенностей его образа мышления.

Сказать, что происхождение звездных королей сомнительно — все равно, что назвать Креза человеком, не нуждавшимся в средствах к существованию. Выдвинута как минимум дюжина теорий, объясняющих достопримечательное сходство между звездными королями и людьми; ни одну из этих теорий, однако, нельзя назвать достаточно убедительной. Если такое объяснение известно самим звездным королям, они в этом не признаются. Так как они запрещают любые антропологические и археологические исследования на своей планете, мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть ни одну из существующих теорий.

На планетах, населенных людьми, звездные короли пунктуально подражают наилучшим наглядным образцам человеческого поведения, но их внутренние побуждения — а следовательно и результирующие последовательности действий — определяются их уникальными видовыми особенностями. Можно сказать (хотя это, конечно, чрезмерно упрощенное наблюдение), что преобладающая черта характера звездных королей — страстное стремление к превосходству, к победе над соперником в той области, в которой он специализируется. Так как человек преобладает в Ойкумене, звездные короли воспринимают человеческие достижения как своего рода атлетические рекорды, которые необходимо побить, как целевые стандарты, несовершенство которых необходимо продемонстрировать — поэтому они стремятся превзойти человека в каждом из специфически человеческих аспектов деятельности. Амбиции звездных королей (в удовлетворении каковых они нередко добиваются успеха) могут представляться, с нашей точки зрения, искусственными и оторванными от действительности не в меньшей степени, чем наше влечение к особям противоположного пола кажется неестественным с точки зрения звездного короля — ибо звездные короли размножаются партеногенетически, способом, подробное описание которого выходит за рамки нашей обзорной статьи. Звездные короли, не имеющие представления о тщеславии и не придающие значения ни красоте, ни уродству, соревнуются, однако, с человеком даже в том, что касается физического совершенства — только для того, чтобы занести на свой счет несколько очков в ходе нескончаемого и не слишком дружественного соревнования с настоящими людьми. ...

Каковы, в сущности, достижения звездных королей? Звездные короли — замечательные строители, смелые инженеры и превосходные технологи. Это прагматическая раса, не слишком выдающаяся в том, что касается математики и теоретических дисциплин. Представляется маловероятным, чтобы среди звездных королей мог родиться такой фантазер-экспериментатор, как Джарнелл, открывший гиперпространственное перемещение совершенно случайно. Города звездных королей — впечатляющее зрелище: они устремляются ввысь из заболоченных равнин подобно порослям металлических кристаллов. Каждый взрослый звездный король строит себе спиральное, пирамидальное или цилиндрическое высотное здание. Чем грандиознее его амбиции и чем почетнее его иерархический ранг, тем выше и роскошнее его небоскреб (служивший, главным образом, своего рода монументом). После кончины звездного короля его небоскреб может занимать тот или иной индивидуум младшего ранга, пользующийся таким жилищем до тех пор, пока он не накопит достаточные средства на возведение собственного памятника. Несмотря на то, что издали города звездных королей образуют вдохновляющий ландшафт, в них не хватает самых очевидных муниципальных служб и коммуникаций; участки между небоскребами — пыльные, замусоренные пустыри без дорожного покрытия. Фабрики, промышленные предприятия и т. п. размещаются под низкими куполами утилитарной конструкции и обслуживаются наименее агрессивными и наименее способными особями — эволюционный уровень развития расы звездных королей далеко не однороден. Если бы состав человеческого общества был подобен обществу звездных королей, в каждом месте сосредоточения множества людей присутствовали бы проконсулы, питекантропы, гигантские синантропы, неандертальцы, представители культур Мадлен, Солютре и Гримальди, кроманьонцы и т. п.»

В полночь на автостоянке появилась группа смеющихся, распевающих песни молодых людей. Они плотно пообедали в ресторане «Чертоги», совершая обильные возлияния, после чего посетили по очереди Льянфельский парк аттракционов, бар в гостинице «Затерянная звезда», варьете «Халюз» и казино «Пляжеаль». Да, они были пьяны, но опьянял их скорее избыток молодых сил, нежели вино, курения, наркотические аэрозоли, подсознательно возбуждающие устройства, массовые песнопения, акробатические трюки и прочие вызывающие экзальтацию развлечения, предлагавшиеся вышеупомянутыми заведениями. Споткнувшись о тело Герсена, юноша сперва отреагировал на это обстоятельство шутливым проклятием, но по ближайшем рассмотрении препятствие вызвало у него тревожный возглас, не лишенный сочувствия. Молодые люди столпились вокруг; один подбежал к своей машине и нажал кнопку экстренного вызова. Через две минуты из неба на стоянку спустился полицейский вертолет, а вслед за ним и воздушное такси скорой помощи.

Герсена отвезли в больницу, где его лечили от сотрясения мозга и шока, вызванного потерей крови, применяя надлежащие средства облучения и массажа, а также общеукрепляющие медикаменты. Через некоторое время к нему вернулось сознание; он лежал, пытаясь понять, что произошло. Внезапно вздрогнув, Герсен попытался встать с койки. Находившиеся рядом врачи-стажеры предупредили, что в его состоянии вставать не следовало, но Герсен, не обращая внимания на их слова, заставил себя подняться на ноги и стоял, заметно пошатываясь.

«Моя одежда! — прохрипел он. — Где моя одежда?»

«В целости и сохранности, сударь, в шкафу. Будьте добры, ложитесь, отдохните. К вам пришел следователь из полиции, он возьмет ваши показания».

Герсен улегся, полный вызывающих тошноту опасений. Приблизился следователь — молодой человек с проницательным лицом, в желтовато-коричневой куртке и черных брюках служащего полицейского управления Морской провинции. Вежливо представившись Герсену, он уселся и снял крышечку с объектива регистрирующей камеры: «А теперь расскажите, что случилось?»

«Я проводил вечер с молодой женщиной, мадемуазель Паллис Этроуд из Ремо. Когда мы вернулись к машине, меня ударили сзади по голове; я не помню, что случилось с мадемуазель Этроуд. Она пыталась вырваться из рук одного из нападавших — это последнее, что я помню».

«Сколько их было?»

«Двое. Я их опознал. Одного зовут Хильдемар Дасс; другого, насколько мне известно — Суфиро, он родом с Саркоя. Оба известны в Запределье как профессиональные убийцы».

«Понятно. Пожалуйста, повторите, как звали вашу подругу, и где она живет?»

«Паллис Этроуд. Она снимает квартиру в комплексе «Мерионет» в Ремо».

«Мы сейчас же проверим, вернулась ли она домой. А теперь, господин Герсен, давайте-ка повторим вашу историю, не упуская никаких деталей».

Монотонно, как автомат, Герсен дал подробное описание нападения и внешности Хильдемара Дасса и Суфиро. Пока он говорил, поступил отчет из полицейского управления: Паллис Этроуд не вернулась к себе в квартиру. Велось наблюдение за дорогами, воздушными путями и космическими терминалами. К рассмотрению дела привлекли МСБР.

«А теперь, сударь, — бесстрастно произнес следователь, — могу ли я поинтересоваться, чем вы зарабатываете на жизнь?»

«Я — наводчик».

«И что вас связывает с двумя упомянутыми преступниками?»

«Меня ничего с ними не связывает. Я видел однажды, как они обделывали свои делишки на планете Смейда. Судя по всему, они рассматривают меня как опасного свидетеля. У меня есть основания полагать, что они входят в организованную преступную группировку Аттеля Малагейта».

«Странно, очень странно! Они открыто совершили здесь, на Альфаноре, тяжкое преступление, преследуемое по суду, прекрасно понимая, что вы их опознали. Если они стремились устранить опасного свидетеля преступления, совершенного в Запределье, почему это потребовалось делать здесь, а не в Запределье, и почему они вас не убили?»

«Не знаю», — Герсен снова с трудом поднялся на ноги.

Следователь наблюдал за ним с профессиональным вниманием: «Что вы собираетесь делать теперь, господин Герсен?»

«Я хочу найти Паллис Этроуд».

«Понятное желание, сударь. Но вам лучше не вмешиваться. Полицейский аппарат эффективнее, чем усилия одного человека. Вы скоро узнаете, где находятся преступники, и что случилось с вашей подругой».

«Не думаю, — сказал Герсен. — Они давно уже в космосе».

Молчание следователя, тоже поднявшегося на ноги, подтвердило, что он придерживался того же мнения. «Естественно, мы проинформируем вас о результатах расследования», — следователь откланялся и вышел.

Герсен сразу же оделся с помощью неодобрительно ворчавшего фельдшера. Колени Герсена дрожали, в голове пульсировала боль, словно распространявшаяся по всему телу с каждым сокращением сердца, у него слегка звенело в ушах — по-видимому, отчасти это было вызвано действием медикаментов.

Спустившись в лифте на пересадочную платформу подземки, Герсен стоял, пытаясь сформулировать последовательный план действий. Одна и та же фраза бесконтрольно повторялась у него в голове, причиняя дополнительную боль, как червь-древоточец, копошащийся с внутренней стороны черепа: «Бедная Паллис! Бедная Паллис!»

Не придумав ничего лучшего, Герсен зашел в кабину и набрал адрес станции под Большой Эспланадой. Поднявшись на поверхность, вместо того, чтобы вернуться к машине, он занял место за стойкой бара и заказал кофе. «Теперь она уже в космосе, — снова говорил он себе. — Из-за меня! По моей вине!» Он обязан был предвидеть такое развитие событий. Паллис Этроуд хорошо знала Войноткача, Келле и Деттераса; она встречалась с ними ежедневно и слышала все, что говорили у них за спиной. Малагейт был звездным королем. Один из трех руководителей факультета галактической морфологии был Палачом Малагейтом, и повседневный опыт, накопленный секретаршей, в сочетании с тем, что неосторожно выболтал Суфиро, подвергал опасности инкогнито Малагейта. Поэтому секретаршу необходимо было устранить. Убить? Продать в рабство? Отдать Красавчику Дассу для личного пользования? Бедная Паллис! Бедная, бедная Паллис!»

Герсен смотрел в океанский простор. На горизонте появилась лавандовая кайма, предвещавшая рассвет. Звезды бледнели.

«Придется смотреть в лицо действительности, — сказал себе Герсен. — Я несу за нее ответственность. Если хоть волосок упадет... Нет, об этом лучше не думать. Хильдемара Дасса я убью в любом случае». Суфиро! Предатель-отравитель с лукавой плоской мордой! Он уже мертв, только еще не знает об этом! Ну и, конечно, оставался Аттель Малагейт, автор всего беспощадного замысла. Звездный король почему-то вызывал у Герсена меньше ненависти, чем если бы Палач был человеком: он был всего лишь свирепым животным, его можно было прикончить, не испытывая никаких особенных чувств.

Переполненный ненавистью, горем и сознанием собственной вины, Герсен вернулся к своей машине на опустевшей к утру стоянке. Здесь он стоял, когда его ударил Дасс. Здесь он лежал без сознания — жалкий, неосторожный глупец! Дед, надо полагать, ворочался в гробу от стыда!

Герсен включил двигатель и вернулся на машине в гостиницу. Никто не оставлял ему никаких сообщений.

В Авенте наступил рассвет. Ригель широко раскинул горизонтальный веер сияния между далекими холмами Катилины и собирающимися грозовыми тучами. Герсен запрограммировал будильник, принял снотворное, действовавшее два часа, и бросился на кровать.

Он проснулся еще мрачнее, в настроении еще более подавленном, чем прежде. Время прошло; какова бы ни была судьба Паллис Этроуд, она уже свершилась. В ресторане гостиницы Герсен заказал кофе — он не мог заставить себя есть.

Что ему было делать? Обратиться в МСБР? В таком случае пришлось бы рассказать все, что он знал. Смогут ли агенты МСБР действовать эффективнее его самого, если он предоставит им эту информацию? Да, он может сообщить, на каких основаниях можно подозревать, что администратор университета Морской провинции — один из так называемых «князей тьмы». Что дальше? МСБР, элитная межпланетная полиция, отличалась всеми пороками и добродетелями, свойственными любой полиции — то есть МСБР можно было доверять или не доверять. Вполне возможно, что звездные короли внедрились в структуру МСБР. В таком случае Малагейта несомненно предупредили бы о расследовании. И каким образом сведения, предоставленные агентам МСБР, помогут спасению Паллис Этроуд? Девушку похитил Хильдемар Дасс; Герсен уже сообщил об этом местным властям, местные власти уже связались с МСБР — МСБР уже располагало более чем достаточными сведениями.

Еще одна возможность: нельзя ли обменять Паллис Этроуд на планету Тихальта? Герсен с радостью заключил бы такую сделку — но с кем торговаться? Он все еще не установил личность Малагейта. У МСБР, конечно, были средства, позволявшие отличать звездных королей от людей на расстоянии. Но если Малагейта найдет МСБР, дальнейший обмен представлялся невозможным. Малагейта могли потихоньку прикончить — хотя МСБР, как правило, действовало только на основании официального запроса какого-либо уполномоченного правительственного учреждения. Тем временем, что произойдет с Паллис Этроуд? Она погибнет: маленькая радостная искра жизни погаснет и забудется.

Но если бы Герсену удалось точно установить личность Малагейта, в его руках оказалось бы огромное преимущество. Он мог бы с уверенностью предложить Палачу сделку. Логика вещей требовала, чтобы Герсен продолжал действовать, как раньше. Но это был такой тягостный, такой медленный процесс! Бедная Паллис! Подумать только, бедная Паллис! Тем не менее, Хильдемар Дасс сбежал в Запределье, и никакие усилия Герсена или МСБР ничего не могли сделать с этим непреложным фактом. Только Аттель Малагейт мог приказать Дассу вернуться. И даже его приказ ничему не поможет, если Паллис Этроуд уже умерла.

Ситуация не изменилась. Как прежде, в первую очередь следовало установить личность Малагейта. После этого можно было либо заключить сделку, либо шантажировать самого князя тьмы.

План действий снова становился ясным — настроение Герсена слегка поправилось. Точнее, его решимость довести дело до конца, его приверженность делу разгорелись с новой яростью. Ненависть кружила ему голову, почти опьяняла, внушала чувство всемогущества. Никто, ничто не могло противостоять бушующему пламени его ненависти!

Приближалось назначенное время совещания Герсена с Деттерасом, Войноткачем и Келле. Герсен переоделся в номере, спустился в гараж, выскользнул в машине на широкий проспект и направился на юг.

Запарковав машину на стоянке университета, он проехал на движущейся дорожке до первого, большого внутреннего двора студенческого городка, пересек второй внутренний двор и зашел в здание факультета галактической морфологии. Вопреки всему, отчаянная надежда еще сжимала его сердце — он взглянул туда, где обычно сидела за столом Паллис Этроуд. Сегодня за этим столом работала другая девушка. Герсен вежливо спросил: «Где сегодня утром мадемуазель Этроуд?»

«Не знаю, сударь. Она не приехала. Может быть, неважно себя чувствует».

«Не сомневаюсь, что чувствует она себя плохо», — мрачно подумал Герсен. Упомянув о том, что ему назначили прием, он прошел к кабинету Рандла Деттераса.

Войноткач и Келле опередили его. Три администратора явно заранее согласовали какое-то решение и общую стратегию. Герсен переводил взгляд с лица на лицо, с Деттераса на Войноткача, с Войноткача на Келле. Одно из этих мыслящих существ только притворялось человеком. В таверне Смейда Герсен видел того, кого искал, и теперь напрягал память, чтобы как можно точнее вспомнить внешность звездного короля. Но четкое визуальное представление ускользало. Выкрашенная в угольно-черный цвет кожа и экзотический наряд не позволяли умозрительно «раздеть и вымыть» постояльца Смейда. Герсен тайком изучал каждого из присутствующих. Кто из них? Войноткач: хищная физиономия с холодным, надменно-вызывающим взглядом? Келле: методичный, лишенный чувства юмора, сдержанно-суровый? Или урод Деттерас, чье дружелюбие теперь казалось неискренним, наигранным, фальшивым?

Герсен не мог принять окончательное решение. Взяв на себя первый ход в опасной игре, он учтиво поклонился администраторам и произнес, тщательно выбирая слова: «Давайте сразу упростим обсуждаемый вопрос. Я заплачу вам — то есть, разумеется, вашему факультету — за расшифровку записи на волокне. Думаю, что университету не помешает тысяча СЕРСов. В любом случае, таково мое предложение».

Его оппоненты были явно шокированы — каждый по-своему. Войноткач высоко поднял брови. Келле сверлил Герсена неподвижным взором. Деттерас недоуменно усмехнулся.

Войноткач сказал: «Вы же дали нам понять, что намерены предложить в продажу то, что, по вашему представлению, принадлежит вам, хотя на самом деле случайно оказалось в вашем распоряжении?»

«Я не прочь продать запись, — отозвался Герсен, — если мне предложат достаточную сумму».

«Какую сумму вы считаете достаточной?»

«Миллион СЕРСов — может быть, два, а может быть и три миллиона, в зависимости от того, насколько мне удастся поднять цену».

Келли хрюкнул; Деттерас покачал большой нескладной головой.

«Наводчики не получают комиссионные в таких размерах», — заметил Войноткач.

«Удалось ли вам установить, кто из вас отправил Тихальта на разведку?» — спросил Герсен.

«Какое это имеет значение? — парировал Войноткач. — Совершенно ясно, что вас на самом деле интересует во всем этом деле — вас интересуют деньги». Войноткач переглянулся с Келле и Деттерасом: «Кто бы ни был первоначальным спонсором Тихальта, спонсор забыл об этом или не желает, чтобы об этом знали. Уверен, что вам не удастся это выяснить и в дальнейшем».

«Это несущественный вопрос, — заключил Деттерас. — Послушайте, господин Герсен! Мы решили предложить вам сумму — разумеется, не столь астрономическую, какая рисуется в вашем воображении...»

«Сколько?»

«Возможно, пять тысяч СЕРСов, не более того».

«Смехотворно! У меня в руках — координаты единственного в своем роде мира».

«Вы не можете это утверждать наверняка, — указал Войноткач. — Вы там не были — если доверять вашим собственным словам».

«Еще важнее то обстоятельство, что мы тоже там не были», — сухо заметил Келле.

«Вы видели фотографии», — возразил Герсен.

«Видели, — кивнул Келле. — Фотографии, и ничего больше. Фотографии можно без труда подделать. Лично я не намерен утверждать выплату вам большой денежной суммы на основании трех фотографий».

«Вашу позицию можно понять, — согласился Герсен. — Со своей стороны, однако, я тоже не могу пойти на уступки, не получив соответствующие гарантии. Не забывайте о том, что мне был нанесен ущерб, а теперь у меня есть возможность этот ущерб возместить».

«Не забывайте о здравом смысле! — с напускным добродушием посоветовал Деттерас. — Без дешифратора волокно — не более чем катушка проволоки».

«Не совсем так. Анализ Фурье в конечном счете позволит расшифровать запись».

«Теоретически. На практике это длительный и дорогостоящий процесс».

«Не настолько дорогостоящий, чтобы я согласился отдать волокно за бесценок!»

Переговоры продолжались еще целый час, и все это время Герсен скрежетал зубами от нетерпения. В конечном счете администраторы согласились перевести сто тысяч СЕРСов на временно блокированный депозитный счет; сделка могла быть завершена после того, как будет удовлетворен целый ряд условий, относившихся к характеристикам обсуждаемой планеты.

Составив текст договора, присутствующие связались по видеофону с бюро регистрации актов и контрактов, находившимся в Авенте. Четыре участника сделки назвали свои имена и определили свои договорные права, после чего договор был зачитан вслух и зарегистрирован.

Затем Войноткач вызвал Альфанорский банк и открыл блокированный депозитный счет, доступ к которому Герсен мог получить только после того, как условия договора будут выполнены.

Три администратора спокойно сидели и разглядывали Герсена. Герсен, в свою очередь, переводил взгляд с одного из них на другого: «Рад, что мы договорились. Кто из вас полетит со мной инспектировать планету?»

Руководители факультета переглянулись. «Я, — сказал Войноткач. — Меня очень интересует этот мир».

«Я тоже хотел бы оказаться полезным», — прибавил Деттерас.

«В таком случае, — вздохнул Келле, — мне тоже не помешает там побывать. Мне давно хотелось сменить обстановку, в любом случае».

Герсен кипел от раздражения. Он рассчитывал, что Малагейт — кто бы он ни был — вызовется проверить достоверность сведений о планете от имени двух других покупателей, после чего Герсен мог бы предложить ему новые условия сделки: волокно монитора в обмен на Паллис Этроуд. Планета как таковая уже не имела для него никакого значения. Его единственная цель состояла в том, чтобы установить личность Малагейта и отправить эту личность на тот свет.

Теперь весь его продуманный план сорвался. Все три начальника решили развлечься экскурсией на планету Тихальта, и возможность установления личности Малагейта теперь зависела от новых, непредсказуемых обстоятельств. Тем временем о судьбе Паллис Этроуд лучше было не вспоминать.

Герсен придумал отчаянную уловку: «В моем корабле мы все не поместимся. Будет лучше, если со мной полетит один из вас».

«Никаких проблем! — заявил Деттерас. — Мы полетим на флагманском корабле факультета, в нем места хватит на всех».

«Еще одно затруднение, — угрюмо сказал Герсен. — В ближайшее время мне нужно закончить одно неотложное дело. Не хотел бы причинять вам лишние неудобства, но вынужден настаивать на том, чтобы мы вылетели сегодня же».

Начальники разразились бурными протестами: все они заявляли, что по меньшей мере неделю будут связаны по рукам и ногам всевозможными совещаниями, встречами и обязательствами.

Герсен притворился, что потерял терпение: «Господа, я затратил достаточно времени. Мы летим сегодня — или я предложу волокно монитора другому покупателю. Кроме того, я могу его уничтожить». Наблюдая за лицами троих администраторов, он надеялся заметить особое недовольство или разочарование и таким образом уличить Малагейта. Войноткач бросил на Герсена металлический неприязненный взгляд; Келле посмотрел на Герсена строго и укоризненно, словно тот был непослушным ребенком; Деттерас скорбно покачал головой. Наступило кратковременное молчание. Кто согласится первый — даже если неохотно — на поставленные условия?

Войноткач произнес бесцветным тоном: «На мой взгляд, ваша позиция произвольна — я бы сказал даже, своевольна».

«Черт возьми! — проворчал Деттерас. — Не могу же я вот так все бросить, за пять минут!»

«Может быть, один из вас все-таки сможет освободиться? — с надеждой спросил Герсен. — Вдвоем мы смогли бы произвести предварительную разведку — достаточную для того, чтобы я забрал деньги и занялся своими делами».

Деттерас неопределенно хмыкнул.

Келле медленно сказал: «Пожалуй, я мог бы взять кратковременный отпуск».

Войноткач кивнул: «Это, конечно, исключительно неудобно, но мои совещания можно на какое-то время отложить».

Деттерас воздел руки к небу, повернулся к экрану видеофона и вызвал секретаршу: «Отмените все мои встречи. Мне придется уехать по срочному делу».

«Как долго вас не будет?»

«Еще не знаю, — Деттерас неприязненно покосился на Герсена. — Это зависит от обстоятельств».

Герсен продолжал внимательно следить за поведением троих начальников. Только Деттерас не скрывал раздражение. Келле очевидно рассматривал предстоящую поездку как возможность развлечься и отдохнуть. Войноткач продолжал держаться холодно и отстраненно.

«Опять ничего не получилось!» — подумал Герсен. Он отошел к двери: «Если не возражаете, мы встретимся в космическом порту. Скажем, в семь часов вечера. Я принесу волокно монитора; один из вас должен принести дешифратор».

Заручившись согласием, Герсен удалился.

Возвращаясь в Авенту, он размышлял о будущем. Какие каверзы еще устроят эти три человека — то есть, два человека и Аттель Малагейт? Было бы непростительно глупо не подготовиться, не принять меры предосторожности — именно на этом всегда настаивал его дед, человек методичный, терпеливо отучавший Герсена от врожденной предрасположенности к импровизациям.

У себя в номере Герсен просмотрел свое имущество, выбрал несколько вещей, упаковал их и выписался из гостиницы. Принимая все возможные меры для того, чтобы избавиться от робохвостов и прочей слежки, он направился в местное отделение «Объединенной службы распределения» — одной из полуобщественных компаний-посредников поистине астрономических масштабов, охвативших всю Ойкумену сетью торговых представительств.

В будке для оформления заказов Герсен сверился с каталогами, содержавшими списки миллионов различных видов продукции, предлагавшихся тысячами изготовителей. Нажимая соответствующие кнопки, он ввел код того, что ему было нужно, после чего подошел к стойке для выдачи товаров.

Ему пришлось подождать три минуты, пока автоматические механизмы перемещались вдоль стеллажей необъятного подземного склада. Наконец заказанное Герсеном устройство появилось на конвейерной ленте. Он осмотрел устройство, заплатил продавцу, вышел на улицу, спустился на станцию подземки и доехал до космопорта. Обратившись к работнику космопорта, он поинтересовался местонахождением флагманского космического корабля факультета галактической морфологии. Служащий вывел его на наружную террасу и указал пальцем на длинную вереницу космических кораблей, больших и малых, каждый в своем отсеке.

«Видите, сударь, красную с желтыми обводами яхту, с боковой платформой? Интересующий вас звездолет — третий по счету от этой яхты, по направлению к нам. Прямо перед ней — внутрисистемный челнок CD16, драндулет перед ним — давно устаревшая «Парабола», а перед «Параболой» — усеченный конус, зеленый с синими обводами, с обзорным куполом сверху. Это и есть ваш исследовательский корабль. Вылетаете сегодня?»

«Да, примерно в семь часов. Откуда вы знаете?»

«Один человек из вашей команды уже на борту. Я его туда и впустил».

«Понятно». Герсен спустился на взлетное поле и прошелся вдоль выстроившихся в несколько рядов космических аппаратов. Остановившись в тени судна, стоявшего в соседнем отсеке, он внимательно изучил университетский корабль. Характерный силуэт и довольно-таки роскошная эмблема на носу, под куполом, не позволяли спутать этот звездолет с каким-нибудь другим. Что-то всколыхнулось в глубине памяти Герсена: где-то он уже видел этот корабль. Где? На посадочной площадке перед таверной Смейда, между горами и черным океаном. Перед ним был корабль звездного короля.

В одном из иллюминаторов Герсен заметил движущийся человеческий силуэт. Когда человек отошел от иллюминатора, Герсен пересек пространство между двумя звездолетами.

Осторожно потянув на себя наружный люк входного шлюза, Герсен обнаружил, что он беспрепятственно открывается. Бесшумно шагнув внутрь шлюзовой камеры, Герсен заглянул через смотровое окно внутренней перегородки шлюза в главный салон корабля. В салоне работал саркойский токсикант Суфиро — судя по всему, он закреплял какой-то предмет под настенной полкой.

Все существо Герсена пронзило, прокатившись волной и взорвавшись, нечто гораздо более яростное, нежели радость — своеобразное торжество ненависти! Он попробовал открыть раздвижную внутреннюю перегородку шлюза — она была заперта изнутри. В любом космическом корабле, однако, был предусмотрен аварийный механизм, позволявший открывать эту дверь снаружи, если давление воздуха в салоне не отличалось от атмосферного давления планеты. Герсен прикоснулся к аварийному переключателю. Послышался отчетливый щелчок. Не смея заглядывать в смотровое окно, Герсен прижался ухом к перегородке. Бесполезно! Звук не проникал через многослойный изоляционный материал. Герсен подождал минуту, после чего снова приподнялся, чтобы заглянуть в салон.

Суфиро ничего не слышал. Саркоец поднялся ближе к носовому отсеку и теперь, судя по всему, поправлял обивку вокруг металлической стойки. Его тяжелая уплощенная голова низко наклонилась, толстые губы сосредоточенно выпятились.

Герсен отодвинул перегородку шлюза и вступил в салон, направив дуло лучемета на квадратную пряжку, крепившую плечевые ремни кочевника к поясному ремню. «Скоп Суфиро! — приветствовал его Герсен. — Какая приятная неожиданность! Не надеялся встретить тебя так скоро».

Желтовато-коричневые собачьи глаза Суфиро раскрылись и тут же прищурились; он широко улыбнулся: «Я ожидал твоего прибытия».

«Неужели? Почему?»

«Хотел продолжить разговор, который мы начали вчера вечером».

«Мы говорили о Годогме, страннике судьбы, шагающем по степи на гигантских ходулях с колесами на концах. Увы, колеса Годогмы пересекли тропу твоей жизни, и твоему фургону не суждено бороздить бескрайнюю степь Горобундур».

Суфиро замер, измеряя глазами фигуру Герсена.

«Что случилось с девушкой?» — ласково спросил Герсен.

Помолчав пару секунд, Суфиро отказался от попытки изображать невинность: «Ее забрал Красавчик Дасс».

«С твоей помощью. Где она теперь?»

Суфиро пожал плечами: «Ему приказано ее убить. Почему? Не знаю. Мне почти ничего не объясняют. Но Дасс ее не убьет. По меньшей мере, пока не позабавится с ней вволю. Дасс — прирожденный кхет». Произнося этот эпитет, токсикант презрительно фыркнул: по его мнению, Хильдемар Дасс был не лучше непристойно плодовитого саркойского грызуна.

«Он улетел с Альфанора?»

«Конечно! — казалось, Суфиро был удивлен наивностью Герсена. — Скорее всего, он на своей маленькой планете». Беспокойно поежившись, словно от холода, токсикант тем самым незаметно приблизился к Герсену примерно на вершок.

«Где его планета?»

«Ха! Ты думаешь, он мне скажет? Или кому-нибудь другому?»

«В таком случае... Должен попросить тебя отойти назад».

Суфиро зашипел, как капризный ребенок: «Подумаешь! Я могу тебя отравить в любой момент».

Герсен позволил себе бледно усмехнуться: «Я тебя уже отравил».

Токсикант поднял брови: «Когда? Ты ко мне не приближался».

«Вчера вечером. Я прикоснулся к тебе, когда передавал салфетку, помнишь? Взгляни на тыльную сторону руки».

Суфиро с ужасом уставился на покрасневший рубчик: «Клют!»

Герсен кивнул: «Клют».

«Но... почему?»

«Ты заслуживаешь такого конца».

Кочевник рванулся вперед, как пантера; из оружия в руке Герсена вырвался голубовато-белый луч энергии. Суфиро упал на палубу, но поднял голову, неподвижно глядя на Герсена. «Лучше плазма, чем клют», — прохрипел он.

«Ты умрешь от клюта», — заверил его Герсен.

Суфиро отрицательно покачал головой: «Не получится — свой яд я всегда ношу с собой».

«Годогма зовет тебя. Настала пора говорить правду. Ты ненавидишь Хильдемара Дасса?»

«Я мечтаю убить Дасса».

«Не ты один. Где его планета?»

«В Запределье. Больше ничего не знаю».

«Когда ты должен встретиться с ним опять?»

«Никогда. Я умираю. Но Дассу не поздоровится в аду — ему придется падать гораздо глубже, чем мне».

«Когда и где ты должен был с ним встретиться?»

«Никогда и нигде. Я собирался вернуться на Саркой».

«Кто знает, где планета Дасса?»

«Малагейт... может быть».

«Тристано?»

«Нет. Дасс мало говорит. На его планете нет воздуха». Суфиро осторожно согнулся, прижав колени к животу: «Кожа уже чешется».

«Слушай, Суфиро! Ты ненавидишь Дасса. Так? Ты ненавидишь меня, потому что я тебя отравил. Курам на смех! Тебя, саркойца, отравил чужеземец — с легкостью, как ребенка!»

«Тебя я тоже ненавижу, на этот счет будь спокоен», — пробормотал токсикант.

«Тогда объясни мне, как найти Дасса. Один из нас должен умереть — либо я, либо Дасс. Если ты поможешь нам встретиться, ты убьешь одного из нас».

Суфиро крутил плоским теменем, словно покрытым влажным мехом: «Как я могу объяснить то, чего не знаю?»

«Дасс рассказывал о своей планете? Что он говорил?»

«Хвастливый скунс! Подлый клоун! Вечно задирает раздвоенный нос! На его планете трудно жить. Там может выжить только ходячий труп — такой, как Дасс. Он живет в кратере потухшего вулкана».

«У какой звезды?»

Суфиро сжался еще плотнее: «Она едва горит. Да. Красное солнце. Дасса спрашивали про его лицо. В таверне. Почему он красит рожу в красный цвет? «У меня рожа цвета солнца, — сказал Дасс. — Солнце у меня, правда, побольше, но ненамного». Так он сказал».

«Красный карлик?» — задумчиво произнес Герсен.

«Должно быть так».

«Думай! Что еще? В каком направлении? В каком созвездии? В каком секторе?»

«Он не говорил. А теперь — теперь мне все равно. Зовет Годогма. Уйди, я хочу умереть достойно».

Герсен смотрел на скорчившегося убийцу без малейшего сочувствия: «Что ты делал здесь, на корабле?»

Суфиро с любопытством взглянул на свою руку, пощупал пальцами грудь: «Чувствую, как он шевелится». Токсикант впился глазами в глаза Герсена: «Что ж, если тебе так хочется, смотри на мою смерть! Смотри...» Он приложил руки к шее и конвульсивно сжал пальцы. Желто-коричневые глаза широко раскрылись: «Осталось тридцать секунд».

«Кто может знать о планете Дасса? У него есть друзья?»

«Друзья?» — в последние секунды жизни кочевник сумел презрительно фыркнуть.

«Где он прячется в Авенте?»

«К северу от Парусного пляжа. В старой хижине на Мельных холмах».

«Кто такой Малагейт? Как его зовут?»

Суфиро уже едва шептал: «У звездных королей нет имен».

«Каким именем он пользуется на Альфаноре?»

Пухлые губы чуть раскрылись и сжались. Из побелевшего горла с булькающим хрипом вырвались слова: «Ты меня убил. Если тебя не убьет Дасс, пусть это сделает Малагейт». Веки токсиканта дрогнули, затрепетали. Суфиро лег на спину и, казалось, затвердел. Больше он не шевелился.

Внимательно наблюдая за лежащим телом, Герсен осторожно обошел его по кругу. Саркойцы были знамениты вероломностью и мстительностью. Герсен попробовал перевернуть тело лицом вниз, подцепив его носком ботинка. С быстротой броска змеи взметнулась рука, расправившая готовые вонзиться жала. Герсен отскочил и пронзил сердце токсиканта еще одним слепящим лучом энергии. На это раз скоп Суфиро был действительно мертв.

Герсен обыскал одежду убитого. В поясной сумке он нашел существенную сумму наличных денег — их он засунул в свой кошелек. В той же сумке хранился комплект маленьких флаконов — так называемая «палитра ядов». Герсен внимательно рассмотрел эту коллекцию, но, будучи неспособен разобраться в тайной номенклатуре Суфиро, отложил ее в сторону. Кроме того, в сумке находилось небольшое устройство — цилиндр не длиннее и не толще большого пальца, позволявшее выпускать струйку кристаллических ядовитых игл или вируса вместе с потоком сжатого воздуха; человека можно было инфицировать этим устройством с расстояния в полсотни шагов, и жертва ничего не чувствовала, кроме слабого покалывания. Суфиро носил с собой лучемет, похожий на оружие Герсена, три стилета и пачку фруктовых жевательных лепешек — несомненно, смертельных.

Герсен наскоро сложил убийственные принадлежности саркойца обратно в его поясную сумку, оттащил тело к корабельному мусоропроводу, срабатывавшему только в космическом вакууме, с трудом затолкнул тело в приемник этого полезного устройства и закрыл крышку приемника. В космосе одно прикосновение к кнопке позволяло навсегда избавиться от останков Сивиджа Суфиро, гетмана с планеты Саркой. Затем Герсен занялся выяснением того, над чем Суфиро так прилежно трудился в салоне корабля. Под полкой он нашел маленький перекидной переключатель, соединенный несколькими парами выводов с реле, в свою очередь открывавшего клапаны четырех баллончиков с газом, замаскированных под обшивкой и под обивкой в различных точках салона. Какой это был газ — отравляющий или усыпляющий? Герсен отделил один из баллончиков от крепления и обнаружил на донышке ярлык с надписью, распечатанной закорючками саркойского силлабария: «Нарколептик мгновенного действия по рецепту Тиронвираско. Снотворный газ без запаха. Последствия минимальны». Малагейт явно не уступал Герсену методичностью и принимал собственные меры предосторожности.

Герсен отнес каждый из четырех баллончиков к выходному люку, выпустил их содержимое на ветер и снова установил баллончики там, где он их нашел. Переключатель Суфиро он оставил под полкой, но изменил его функцию, переставив местами выводы.

Закончив эти приготовления, Герсен вынул свои собственные устройства: таймер, приобретенный на складе «Объединенной службы», и гранату из арсенала, который он возил с собой.

Поразмышляв несколько секунд, Герсен закрепил гранату в корпусе реактора — там, где ее детонация могла нанести максимальный ущерб, но откуда, если потребуется, ее можно было достать.

Герсен взглянул на часы: час пополудни. Времени оставалось все меньше. Слишком мало для того, чтобы сделать все, что нужно было сделать! Герсен покинул корабль, закрыв за собой внутреннюю перегородку и наружный люк входного шлюза. Вернувшись в здание космического порта, он поехал в кабине подземки на Парусный пляж.

У стойки рядом со станцией Герсен выбрал такси самообслуживания — одноместный гироскопически сбалансированный мотороллер с прозрачной откидной крышей. Опустив два СЕРСа в прорезь, он мог пользоваться этой машиной в течение часа. Оседлав такси, Герсен поехал на север по шумным улицам Парусного пляжа.

В этом районе царила единственная в своем роде атмосфера. Центр Авенте, лощеного космополитического мегаполиса, почти не отличался от деловых районов пятидесяти других столичных городов Ойкумены. Парусный пляж, однако, не походил ни на один городок или пригород в известной части Вселенной. Низкие здания с толстыми стенами были построены здесь из бетона, замешанного на ракушечнике, беленого или покрытого клеевой краской; в слепящих лучах Ригеля даже пастельные тона казались яркими. Почему-то самыми популярными оттенками, помимо белого, здесь были бледный розовато-лиловый и бледно-голубой. В этом районе ютились представители десятков инопланетных народов, каждый из которых формировал замкнутую территорию, где в продуктовых лавках, ресторанах и специализированных магазинах предлагались деликатесы, ценившиеся только выходцами с той или иной планеты — или даже из той или иной области какой-нибудь планеты. Несмотря на различия в происхождении, привычках и внешности, почти все обитатели Парусного пляжа были разговорчивы, недоверчивы, и в то же время простодушны; они презирали пришлых незнакомцев, но в той же мере презирали друг друга. Доход они извлекали в основном благодаря туристам, а также в качестве домашней прислуги или поденных рабочих; существенную часть местного населения составляли владельцы небольших лавок и мастерских, торговавших декоративными поделками и сувенирами, а также танцоры, циркачи и музыканты, развлекавшие публику в бесчисленных тавернах, бистро, борделях и ресторанах.

К северу от Парусного пляжа возвышались Мельные холмы, застроенные высокими, почти готически удлиненными многоквартирными домами — каждое из этих зданий словно выглядывало из-за плеча другого. Вереница таких домов тянулась над всем Парусным пляжем и соединяла его с более традиционными районами. По словам Суфиро, где-то здесь, на Мельных холмах, устроил временное логово Хильдемар Дасс. Настолько тщательно, насколько позволяли недостаток времени и тревога, Герсен занялся сбором информации, относившейся к Красавчику Дассу.

Как можно было ожидать, в регистрационном списке жителей Мельных холмов Хильдемар Дасс не значился. Несомненно, Дасс предпочитал жить в относительном уединении, подальше от любопытствующих взоров, но время от времени даже он нуждался в удовлетворении тоски по нормальному существованию.

Герсен стал заходить в таверны, расспрашивая о высоком человеке с раздвоенным носом, красной кожей и щеками, словно вымазанными голубым мелом — такого трудно было не запомнить. Вскоре он встретил нескольких человек, помнивших Дасса, но только в четвертой таверне нашел бармена, неоднократно болтавшего с Дассом.

«Вы имеете в виду Красавчика», — подтвердил бармен, коротышка-крепыш с оранжевой кожей и красновато-коричневыми мелкими блестящими кудряшками, висящими наподобие гирлянд. Герсен с изумлением разглядывал вырезанную из бирюзы цепочку, продетую через отверстие в левой ноздре бармена и через отверстие в мочке его левого уха. «Красавчик заходит пропустить стаканчик-другой. Говорит, что работает в космосе, но кто его знает? Я, например, часто хвалюсь своими подвигами в постели. Все мы врем — столько, сколько вынуждены врать, а то и гораздо больше. «Что есть истина?» — спросил как-то Понтий Пилат, персонаж какой-то древней небылицы. Могу ответить: «Истина — бросовой товар дешевле воздуха, но мы ее бережем, как зеницу ока»». Бармен был явно не прочь пофилософствовать. Герсен заставил его вернуться к более актуальному вопросу: «Где проживает Красавчик Дасс?»

«За верхней дорогой, в холмах, — бармен неопределенно махнул рукой. — Больше ничего об этом не могу сказать, потому что больше ничего не знаю».

Герсен проехал на мотороллере вверх по извилистым крутым переулкам и углубился в Мельные холмы. Разговор в еще одной таверне и утомительные расспросы в нескольких лавках и приемных, а также просто на углу той или иной улицы, позволили наконец получить точные указания по поводу места жительства Дасса. Поднявшись еще выше по узкой грунтовой дороге, покинувшей квартал высоких зданий, Герсен обогнул крутой скалистый склон, по которому проворно, как козы, карабкалась стайка детей. В конце этой дороги стоял прямоугольный коттедж — грубо, но прочно сколоченный. Из коттеджа открывался величественный вид на океан, на Парусный пляж, на Большую Эспланаду и на утопавшие в дымке южные районы Авенты. Приглядевшись, еще дальше можно было различить тени башенных многоквартирных комплексов Ремо.

Герсен подходил к коттеджу, готовый ко всему, хотя от строения исходила не поддающаяся определению, но безошибочная эманация пустующего жилья. Герсен обошел коттедж, заглядывая в окна, но не заметил ничего любопытного. Посмотрев по сторонам, он взломал раму незаметного с дороги окна и осторожно — на тот случай, если Дасс устроил какие-нибудь ловушки — забрался внутрь.

В доме сразу чувствовалось, что Дасс проводил здесь немало времени. В воздухе застоялся какой-то приторно-едковатый запах. Присутствовало также ощущение, которое нельзя было приписать восприятию определенных органов чувств — ощущение вульгарного, мрачного, любующегося собой могущества. Четыре комнаты коттеджа выполняли самые обычные функции. Наскоро их осмотрев, Герсен сосредоточил внимание на гостиной. Гипсовый потолок с декоративными завитками, выкрашенный в бледно-желтый свет, словно отражался на полу зеленовато-желтым ковром из жесткого волокна. Стены были выложены в шахматном порядке каштановой и темно-коричневой плиткой из твердых пород дерева. В дальнем углу гостиной Дасс поставил стол и тяжелый стул. На стене над столом висели десятки фотографий: Красавчик Дасс во всевозможных позах, на фоне всевозможных пейзажей.

Здесь была крупная фотография физиономии Дасса, поразительно высокого разрешения — можно было различить все поры его кожи, выступающие кончики хряща раздвоенного носа, рисунок лишенных век голубых зрачков. Рядом висела фотография Дасса в костюме бернальского огнеборца — весь в лакированных черных пластинках, рогах, шипах и остроконечных серповидных выступах, он напоминал гигантского жука-оленя. На другой фотографии Дасс развалился в паланкине из желтого раттана, задрапированного мягко-оранжевым шелком; паланкин несли на плечах четыре черноволосые девушки. Угол гостиной, однако, украшал набор фотографий, изображавших не Дасса, а другого человека. Судя по всему, снимки эти делались время от времени на протяжении многих лет. На первой фотографии было запечатлено лицо мужчины лет тридцати — твердое, самоуверенное, упрямое лицо, но спокойное, даже в какой-то степени благодушное. На второй лицо это претерпело ужасные изменения: впалые щеки, глаза, почти вылезающие из глазниц, сложная сетка нервов, четко различимая на висках... На каждой следующей фотографии лицо становилось все более изможденным, преждевременно постаревшим. Герсен бегло просмотрел книги, стоявшие на полке: инфантильно похабная порнография, руководства по сборке и техническому обслуживанию оружия, краткая энциклопедия саркойских ядов, последнее издание «Путеводителя по планетам», каталог принадлежавшей Дассу библиотеки книг в электронном формате и «Звездный каталог».

Стол сам по себе отличался исключительно изящной отделкой: резьба на боковых панелях темного дерева изображала грифонов и крылатых змеев в джунглях, поверхность стола была искусно инкрустирована плоскими полированными опалами. Герсен проверил содержимое ящиков и мелких отделений стола. В них не только не было никакой полезной информации — в них ничего не было. Герсен отошел от стола, чувствуя, как в нем поднимается волна зловещего отчаяния. Он взглянул на часы. Через четыре часа он должен был встретиться с Деттерасом, Войноткачем и Келле в космопорте. Стоя посреди гостиной, Герсен внимательно изучал каждую деталь. Где-то должно было быть нечто, связанное с тайной планетой Дасса. Как распознать эту подсказку?

Он снова подошел к книжной полке, снял с нее «Звездный каталог» и проверил состояние корешка. Если красный карлик Дасса был зарегистрирован в каталоге, Дасс, несомненно, должен был найти соответствующую запись. Если он открывал каталог на одной и той же странице несколько раз, на корешке могла образоваться морщинка или хотя бы едва заметно обесцветившаяся линия. Никаких таких признаков не было. Герсен «расправил» книгу, взявшись за обе стороны обложки — так, чтобы страницы свободно развернулись. Примерно на уровне трети толщины справочника страницы разошлись чуть шире, чем в других местах. Герсен осторожно открыл каталог точно на этом развороте и просмотрел записи. В отношении каждой звезды — а на этих двух страницах были перечислены две сотни звезд — приводились данные, подразделенные на одиннадцать категорий, в том числе порядковый номер светила, созвездие, в котором оно находилось с точки зрения астронома, ведущего наблюдение с Древней Земли, классификационная категория звезды, координаты ее планет, расстояние до звезды от центра Ойкумены, примечания.

Двадцать три звезды из двухсот перечисленных были красными карликами. Восемь карликов были двойными звездами. Одиннадцать красных карликов одиноко тлели, затерянные в бездне пустоты и лишенные спутников. У четырех красных карликов были планеты — в общей сложности восемь планет. Характеристики этих миров Герсен проверил с особым вниманием. Ему пришлось неохотно признать, что ни одну из указанных планет нельзя было считать пригодной к обитанию. Пять планет были слишком горячими, одну окружал сплошной океан жидкого метана, две оказались слишком массивными для того, чтобы человек мог выдержать силу их притяжения. Уголки рта Герсена разочарованно опустились. Ничего! Тем не менее, по меньшей мере однажды кто-то сверялся с данными, перечисленными на одной из этих двух страниц — здесь содержалась информация, которая потребовалась Дассу или имела для него какую-то ценность. Герсен вырвал из каталога эти две страницы.

Открылась входная дверь. Герсен вихрем развернулся. В дверном проеме стоял человек средних лет, ростом и пропорциями напоминавший десятилетнего мальчика. У него была круглая голова, глаза искрились от любопытства, бегая по всей комнате, но то и дело останавливались на Герсене. Крупные черты лица, длинные остроконечные уши и большой рот с выпяченными губами однозначно свидетельствовали о его происхождении: Герсена застал с поличным пещерный бес с Нагорья на Крокиноле, представитель одной из самых специализированных человеческих рас.

Незнакомец подошел ближе, переваливаясь с ноги на ногу и не проявляя никаких признаков страха: «Кто вы такой? Почему забрались в дом господина Спока? И при этом роетесь в вещах господина Спока? По-моему, вы грабитель».

Герсен поставил каталог на полку. Пещерный бес сопроводил его действие укоризненным замечанием: «Спок очень дорожит этой толстенной книгой, вот этой самой. Не думаю, что ему понравится, когда он узнáет, что вы ее лапали со всех сторон. Пойду-ка я, вызову полицию».

«Вернитесь! — приказал Герсен. — А вы кто такой?»

«Я — смотритель, присматриваю за жильем, пока жильцы в отлучке, вот кто я такой. Кроме того, это моя земля и мой дом, в полной и неотчуждаемой собственности. Господин Спок — мой арендатор, изволите ли видеть. Почему бы я позволял каждому встречному и поперечному вору и грабителю, промышляющему к северу от Лебединого моря, воровать и грабить у меня в доме?»

«Господин Спок — преступник», — сказал Герсен.

«Даже если это так, в данном случае вор у вора дубинку украл».

«Я не вор, — мягко возразил Герсен. — Вашим жильцом, господином Споком, интересуется МСБР».

Бес недоверчиво набычился: «Вы из МСБР? Покажите-ка «ночник»!»

Допуская, что крокинольский пещерный бес вряд ли отличит поддельное удостоверение агента МСБР от настоящего, Герсен предъявил табличку из прозрачного пластика, с фотографией под золотистой семиконечной звездой. Герсен прикоснулся табличкой ко лбу, и золотая звезда ярко загорелась. Вся эта клоунада произвела на беса глубокое впечатление — он немедленно проникся панибратским дружелюбием.

«Всегда подозревал, что у господина Спока рыльце в пушку, если можно так выразиться о его физиономии. Он плохо кончит, помяните мое слово! Что он теперь натворил?»

«Его обвиняют в похищении и в убийстве».

«Ай-ай-ай! Как нехорошо! Придется вручить господину Споку уведомление о расторжении арендного договора и выселении».

«Он очень опасен. Как долго он здесь прожил?»

«Долго. Даже не припомню, сколько лет».

«Значит, вы его хорошо знаете?»

«Достаточно хорошо. Кто с ним пьет, когда все остальные отшатываются, словно от господина Спока воняет? Я пью! Да уж, мы с ним выпивали частенько. Не каждому выпало иметь такую рожу, как у господина Спока, так что я составлял ему компанию, можно сказать, из сострадания».

«Значит, вы с ним подружились».

Мясистый нос пещерного беса поморщился, по его лицу пробежали последовательно выражения снисходительной терпимости, лукавого расчета и, наконец, добродетельного возмущения: «Кто, я? Ни в коем случае! Разве я выгляжу, как человек, который якшается с преступниками?»

«Как бы то ни было — вы многократно слышали, как господин Спок рассказывал о себе».

«О да, слышал, еще как! Уж он любит байки травить! — бес взялся руками за живот, насмешливо вращая глазами. — Но кто ж ему поверит? Только не я!»

«Спок когда-нибудь говорил о тайной планете, где он устроил себе логово?»

«Тысячу раз. Он называет свою берлогу Подноготной Рытвиной. Почему? Лучше не спрашивайте. Господин Спок только качает головой, когда его просят объяснить. Он умеет молчать, как рыба, господин Спок, несмотря на все свое бахвальство».

«Что еще он рассказывал о своей планете?»

Пещерный бес пожал плечами: «Солнце там кроваво-красного цвета, и почти не греет».

«И где эта планета?»

«Ага! На этот счет он не распространяется. Язык за зубами, ни гу-гу! Сколько раз я задавал себе вопрос: что, если господин Спок заболеет на одинокой, безлюдной планете? Кто сообщит об этом его приятелям?»

Герсен мрачно улыбнулся: «И этот довод никогда не побуждал его раскрыть вам свой секрет?»

«Никогда. А почему вас это так интересует?»

«Он похитил невинную девушку и увез ее на свою планету».

«Вот мерзавец! Развратник, что тут скажешь! — пещерный бес горестно покачал головой, хотя на его остроухой физиономии нельзя было не заметить оттенок зависти. — Никогда больше не позволю ему жить в моем доме, на моей земле!»

«Вспомните. Что еще Спок говорил по поводу своей планеты?»

Глаза беса сфокусировались на кончике носа: «Подноготная Рытвина. Мир больше солнца. Невероятно! Кто этому поверит?»

«Если солнце — красный карлик, это не так уж невероятно».

«Вулканы. На его планете извергаются вулканы».

«Вулканы? Странно! На планетах красных карликов вулканов не бывает. Они слишком древние».

«Древние или молодые, у него на планете полно вулканов, и самых что ни на есть плюющихся огнем. Господин Спок живет в жерле потухшего вулкана, и оттуда ему видно целую цепь вулканов, дымящих на горизонте».

«Что еще?»

«Провалиться мне на этом месте, ничего больше не помню».

«Сколько времени занимает полет до его планеты?»

«Не могу сказать».

«Вы никогда не встречались с его приятелями?»

«В тавернах он засиживается со всякими забулдыгами, но приятелями их не назовешь. Постойте! Один тут был такой. Меньше года тому назад. Жилистый такой землянин, сильный, с жестоким лицом».

«Тристано?»

«Откуда я знаю, как его зовут? Господин Спок тогда только что вернулся из Запределья, с планеты под названием Новая Надежда. Вы там бывали?»

«Нет, никогда там не был».

«Я тоже, хотя я много где побывал. Так вот, в тот самый день, когда он вернулся, мы сидели в салуне Гальперино — и тут вваливается этот землянин. «Где ты пропадал? — спрашивает. — Я здесь уже десять дней, а с Новой Надежды мы улетели вместе». Господин Спок взглянул на него эдак, понимаете ли, высокомерно, и говорит: «Если тебе не терпится знать, я заглянул на полдня в свою маленькую берлогу. У меня есть обязательства, как тебе известно!» И землянин перестал к нему приставать».

Герсен задумался на несколько секунд, после чего заторопился: «Больше вы ничего не знаете?»

«Ничего».

Герсен в последний раз осмотрел помещения коттеджа, повсюду сопровождаемый пытливым бесом, после чего удалился, игнорируя внезапные требования беса о возмещении убытков — тот обнаружил взломанную оконную раму. Герсен спешил. Спустившись по извилистым переулкам, он пересек Парусный пляж и вернулся в центр Авенты. Здесь он направился в управление «Галактической службы технических консультаций» и привлек внимание оператора.

«Запрограммируйте задачу, — сказал Герсен. — Два звездолета вылетают с планеты Новая Надежда. Один летит прямо сюда, на Альфанор. Второй посещает систему красного карлика, проводит там полдня, а затем прилетает на Альфанор на десять дней позже первого корабля. Я хотел бы получить список красных карликов, системы которых мог посетить второй корабль».

Оператор поразмыслил: «Очевидно, здесь имеет место эллипсоидная оболочка, в фокусах которой находятся Новая Надежда и Альфанор. Необходимо учесть ускорения разгона и торможения, вероятную продолжительность гиперпространственного движения по инерции и даты приземления. Таким образом можно рассчитать область наибольшей вероятности, наряду с зонами уменьшающейся вероятности».

«Сформулируйте задачу так, чтобы машина перечисляла звезды в последовательности, соответствующей уменьшению вероятности».

«В каких пределах?»

«Скажем, не меньше одного шанса из пятидесяти. Кроме того, мне потребуются постоянные параметры перечисленных красных карликов в том виде, в каком они указаны в звездном каталоге».

«Очень хорошо, сударь. Это будет стоить двадцать пять СЕРСов».

Герсен расплатился. Оператор перевел условия задачи на понятный машине язык логических операций и прочел сформулированный текст, наклонившись к микрофону. Уже через тридцать секунд из прорези выпал лист бумаги. Оператор взглянул на распечатку, подписал ее и без дальнейших слов передал Герсену.

Машина перечислила сорок три звезды. Герсен сравнил список со страницами, вырванными из «Звездного каталога» Дасса. Только одна звезда значилась и в том, и в другом списке. Герсен нахмурился в замешательстве. Этот красный карлик входил в систему двойной звезды, лишенную планет. Вторая звезда... «Как я не догадался раньше!» — озарило Герсена. Как еще действующие вулканы могли бы существовать на спутнике красного карлика? Мир Дасса не был планетой — это была потухшая звезда, сфера с уже не излучающей поверхностью, но, скорее всего, еще чуть теплая. Герсен слышал о таких мирах. Как правило, плотность потухших звезд была слишком велика, их масса не позволяла людям даже приближаться. Но если небольшая потухшая звезда накопила на поверхности, на протяжении двух или трех миллиардов лет, достаточное количество космического мусора, образовавшего толстую оболочку из относительно легкого материала небольшой плотности, поверхностная сила притяжения вполне могла уменьшиться до приемлемого уровня.

Без десяти семь Келле, Войноткач и Деттерас появились в здании космопорта в космических комбинезонах. Они выкрасили кожу в синевато-коричневый оттенок: согласно распространенному поверью, такой пигмент предохранял человеческий организм от неких таинственных эманаций двигателя Джарнелла; со временем эта манера красить кожу вошла в привычку и теперь считалась на многих планетах неотъемлемой частью обычного космического снаряжения. Администраторы остановились посреди обширного вестибюля, посмотрели по сторонам, заметили Герсена и повернулись к нему, когда он подошел.

Герсен разглядывал троих покупателей планеты с угрюмой усмешкой: «Похоже на то, что все готовы. Благодарю вас, господа, за пунктуальность».

«Не забывайте, что эта пунктуальность дорого обошлась каждому из нас», — отметил Келле.

«В свое время необходимость спешки станет очевидной, — отозвался Герсен. — Ваш багаж?»

«Его уже отвезли», — ответил Деттерас.

«Значит, можно отправляться в путь. Как насчет разрешения на взлет?»

«Бумаги уже оформлены», — сказал Войноткач.

Герсен и три университетских начальника прошли из космического вокзала к причальному отсеку, куда уже спешил, громыхая, подъемный кран.

Багаж — четыре чемодана и четыре свертка поменьше — сложили у корабля. Войноткач открыл входной люк и перегородку шлюза. Герсен и Келле отнесли чемоданы в салон. Деттерас тут же попытался командовать, не заручившись согласием остальных: «На борту четыре каюты. Я размещусь в носовой по правому борту. Келле, занимайте кормовую справа. Войноткач, ваша — носовая слева. Герсену отведем кормовую каюту с левой стороны. Можно уже сейчас распределить багаж по каютам».

«Одну минуту! — прервал его Герсен. — Есть вопрос, который необходимо решить прежде, чем мы займемся другими делами».

Грубая физиономия Деттераса нахмурилась: «Какой еще вопрос?»

«На борту присутствуют две заинтересованные стороны — как минимум две. Ни одна не доверяет другой. Мы отправляемся в Запределье — туда, где нет никаких законов. Прекрасно сознавая этот факт, каждый из нас взял с собой оружие. Предлагаю запереть все наше оружие в корабельном сейфе. Для этого потребуется открыть багаж, предъявив друг другу его содержимое, и даже, если потребуется, раздеться догола, чтобы убедить друг друга в отсутствии спрятанного оружия. Так как вас трое, а я — один, если у какой-либо из сторон есть изначальное преимущество, то оно на вашей стороне».

«Чрезмерно унизительная процедура!» — буркнул Деттерас.

Келле вел себя разумнее, чем мог бы предполагать Герсен: «Рандл, не делайте из этого трагедию. Герсен всего лишь выразил словами то, что пришло бы в голову любому из нас. Короче говоря, я с ним согласен. Тем более, что не взял с собой никакого оружия».

Войноткач пожал плечами: «Обыщите меня, обыщите мой багаж, как вам угодно. Я хотел бы поскорее вылететь и поскорее вернуться».

Покачав головой, Деттерас открыл чемодан, вынул из него мощный лучемет и бросил его на стол: «Не сомневаюсь, что все это целесообразно. Лично я не имею ничего против господина Герсена — но допустим, что он отвезет нас на далекую планету, где будут ждать его сообщники. Из нас сделают заложников и потребуют выкупа. Уверяю вас, преступники нередко составляют хитроумные, далеко идущие планы».

Герсен рассмеялся: «Если вы считаете, что сопровождать меня опасно, оставайтесь на Альфаноре. Мне все равно, кто из вас будет инспектировать планету».

«Как насчет вашего оружия?» — слегка прищурился Войноткач.

Герсен вынул свой лучемет, пару стилетов, кинжал и четыре гранаты размером не больше грецких орехов.

«Вот это да! — воскликнул Деттерас. — Вы носите с собой целый арсенал!»

«Время от времени он становится полезным, — пояснил Герсен. — А теперь — багаж».

Через некоторое время все оружие сложили в сейф, запертый на четыре замка, и каждый из четырех попутчиков получил по ключу от одного из замков.

Стрела подъехавшего крана повернулась. Крюки защелкнулись в проушинах; корабль вздрогнул, приподнялся и поплыл на площадку взлетного поля.

Деттерас подсел к пульту управления и нажал кнопку; зажглась вереница зеленых индикаторов: «Все готово к полету. Баки заправлены, системы в исправности».

Келле прокашлялся и вынул из чемодана красивый деревянный футляр, обитый красной кожей: «Это переносной рационализатор из нашего университета. Надо полагать, вы взяли с собой записывающее волокно из монитора господина Тихальта?»

«Разумеется, — кивнул Герсен. — Я взял с собой волокно. Но спешить незачем. Прежде, чем мы включим монитор, необходимо оказаться в опорной точке отсчета, а до нее еще далеко».

«Хорошо! — сказал Деттерас. — Назовите координаты».

Герсен вынул из кармана бумажную полоску и вежливо обратился к Деттерасу: «Позвольте мне запрограммировать автопилот».

Деттерас неохотно освободил кресло перед пультом управления: «Казалось бы, у нас больше нет оснований не доверять друг другу. Мы разоружились, мы согласовали образ действий. Зачем создавать напряженную атмосферу? Сотрудничество — залог успеха».

«Не сомневаюсь», — отозвался Герсен.

Звездолет опустился на взлетную площадку, подъемные крюки отделились, кран отъехал. Четыре попутчика разместились на стартовых сиденьях; Деттерас включил программу автоматического запуска. Корабль рванулся, ускорение прижало пассажиров к сиденьям, и Альфанор остался за кормой.

Глава 10

Выдержка из раздела «Палач Малагейт» монографии «Князья тьмы» Кароля Карфена, опубликованной издательством «Просвещение» в Новом Вексфорде на планете Алоизий в системе Веги:

«... Наш краткий обзор позволил получить представление о том, насколько уникальный, в высшей степени индивидуальный характер носят личности и образ действий каждого из «князей тьмы».

Это обстоятельство тем более достопримечательно, что множество основных вариантов возможных преступлений ограничено — их можно пересчитать на пальцах. Преступления часто совершаются с целью обогащения: вымогательство, грабеж (в том числе пиратство и разбойничьи набеги на населенные пункты), а также многочисленные разновидности мошенничества. Работорговля проявляется в нескольких различных ипостасях: к этой категории относятся пленение или хищение рабов (охота на рабов), продажа рабов как таковая и дальнейшее использование рабов. Убийства, принуждение и пытки — всего лишь вспомогательные средства, сопровождающие эти виды преступной деятельности. Число возможных персональных пороков также невелико; в общем и в целом их можно подразделить на категории сексуальной извращенности и распущенности, садизма, насилия, удовлетворяющего уязвленное самолюбие, пропорционального и непропорционального возмездия и просто вандализма, то есть врожденной или воспитанной наклонности к разрушению.

Разумеется, приведенный перечень нельзя назвать исчерпывающим или даже логически организованным, но суть дела не в этом. Мое намерение заключается просто-напросто в том, чтобы продемонстрировать исходную недостаточность разнообразия возможностей и тем самым подчеркнуть тот факт, что каждый из «князей тьмы», совершая то или иное отвратительное и жестокое преступление, придает своим действиям свойственный только ему неповторимый характер, изобретая, казалось бы, новый, невиданный доселе способ причинять страдания и скорбь.

В предыдущих разделах мы рассмотрели маниакальные наклонности Кокора Хеккуса и его теоретические постулаты внушения «абсолютного ужаса», а также изворотливое плутовство Виоля Фалюша, сладострастного сибарита и дилетанта, мнящего себя светилом кинестетического анализа.

Аттель Малагейт, по прозвищу «Палач», ничем не напоминает упомянутых мерзавцев личным характером или стилем преступной деятельности. Вместо того, чтобы возвеличивать себя, проецируя в воображении людей гипертрофированное представление о своей персоне и своих достижениях, вместо того, чтобы гипнотизировать жертв и устрашать врагов, Малагейт предпочитает прибегать к другим, возможно, не менее пугающим средствам бесстрастного, но безжалостного подавления любых попыток нарушить его анонимность, его невидимость, неизвестность его местонахождения и его внешности. Не существует ни одного заслуживающего доверия описания внешности Аттеля Малагейта. Само имя «Малагейт», вне всякого сомнения — псевдоним, заимствованный из народных сказаний древнего Квантика. Палач Малагейт действует с беспощадностью дикого варвара, хотя его жестокости никогда не беспричинны — если у него и есть в каком-нибудь закоулке Запределья роскошный притон, где он предается наслаждениям на манер Виоля Фалюша или Ховарда Алана Трисонга, существование такого «дворца любви» хранится в глубокой тайне.

Малагейт занимается главным образом вымогательством и работорговлей. В 1500 году на планете Смейда состоялся знаменитый конклав пяти «князей тьмы» и нескольких руководителей менее крупномасштабных преступных группировок, на котором они согласовали и разграничили сферы деятельности. Малагейту выделили сектор Запределья, окружающий скопление Ферье. В этом секторе находятся более ста населенных пунктов, в том числе городов с пригородами, и все они платят подати Малагейту. Он редко сталкивается с возражениями или жалобами, так как ему достаточно привести в пример судьбу, постигшую Монтплезант — городок с населением в пять тысяч человек, отказавшийся выполнять его требования. В 1499 году Малагейт пригласил четырех других «князей тьмы» присоединиться к его карательной экспедиции. Пиратская хунта высадила вооруженный десант, подавила сопротивление и захватила в рабство всех оставшихся в живых обитателей городка.

На планете Хватирог Малагейт содержит плантацию площадью более двадцати пяти тысяч квадратных километров; численность рабов на этой плантации, по имеющимся оценкам, составляет не менее двадцати тысяч человек. Там аккуратно возделываются поля, там устроены цеха и мастерские, изготовляющие изящную мебель, музыкальные инструменты и электронные приборы. Рабов не бьют и не мучают, но рабочий день длится от рассвета до заката, в унылых бараках нет почти никаких удобств, а возможности непринужденного общения предоставляются очень редко. Непослушные отбывают наказание в рудниках, откуда возвращаются немногие.

Деятельность Аттеля Малагейта обычно носит беспристрастно-массовый характер, но даже он время от времени сосредоточивает внимание на том или ином индивидуальном человеке. Планета Каро находится в области Галактики, не контролируемой кем-либо из «князей тьмы». Мэр города Дезде, Янус Параджилья, поддерживал и пропагандировал создание ополчения и космического флота, достаточных не только для защиты планеты Каро, но и для того, чтобы преследовать и уничтожить Малагейта или любого другого «князя тьмы», осмелившегося напасть на эту планету. Малагейт похитил Януса Параджилью и пытал его тридцать девять дней, транслируя пытки, на всем их протяжении и во всех подробностях, в городах планеты Каро, на всех планетах своего сектора и — редкий для Малагейта случай выставления напоказ своих возможностей и способностей! — даже на планетах Кортежа Ригеля.

Как упоминалось выше, его личные пристрастия неизвестны. Нередко ходят слухи о том, что Аттель Малагейт любит собственной персоной вступать в гладиаторские поединки с сильными и проворными противниками, сражаясь мечом или шпагой. Говорят также, что в том, что касается силы и проворства, у Малагейта нет равных среди людей; по-видимому, ему доставляет удовольствие постепенно кромсать противника, рубить его на куски.

Подобно некоторым другим «князьям тьмы», Малагейт проводит много времени в пределах Ойкумены — инкогнито и под незаметной охраной своих подручных. Если верить сплетням, которые рассказывают, понизив голос, в трактирах Запределья, Аттель Малагейт занимает престижную, респектабельную должность на одной из важнейших планет».

Альфанор превратился в дымчато-бледный диск и растворился в межзвездном пространстве. В корабле четыре пассажира устроились поудобнее, но все еще чувствовали себя не в своей тарелке. Келле и Войноткач тихо разговаривали. Деттерас смотрел в передний иллюминатор, на усыпанную звездами пустоту. Герсен полулежал в кресле поодаль, наблюдая за остальными.

Один из них — не совсем человек или, точнее, имитация человека — был Палачом Малагейтом. Кто?

Герсен считал, что уже знает ответ на этот вопрос.

Полной уверенности у него еще не было; гипотеза была основана на некоторых признаках, на распределении вероятностей, на допущениях. Малагейт, со своей стороны, должен был считать, что его анонимности ничто не угрожало. У него не было причин подозревать, в чем, на самом деле, заключалась цель Герсена; он все еще мог рассматривать Герсена как наводчика-стяжателя, старающегося выжать как можно больше из перспективной сделки. «Тем лучше, — думал Герсен, — если это поможет надежно установить его личность». Герсен хотел только двух вещей: освобождения Паллис Этроуд и смерти Аттеля Малагейта. Конечно же, оставался Хильдемар Дасс. Если Паллис уже умерла, тем хуже для Дасса...

Герсен исподтишка следил за подозреваемым. Был ли он действительно Малагейтом? Герсена раздражала недостижимость близкой цели. Разумеется, у Малагейта были свои планы. Под человекообразным черепом работали мыслительные схемы, несопоставимые с логикой Герсена — работали над решением все еще непонятной задачи.

В сложившейся ситуации Герсен распознавал по меньшей мере три неопределенности. Во первых, осталось ли у Малагейта еще какое-нибудь оружие? Может быть, он знает, где на корабле спрятано другое оружие, и может получить к нему доступ? Вполне вероятно, хотя Палач мог полностью положиться на замаскированные баллончики с анестетическим газом.

Во вторых, нельзя было пренебрегать возможностью того, что Келле или Войноткач — или даже они оба — были пособниками Малагейта. Опять же, это было маловероятно, но такая вероятность существовала.

В третьих, возникал более сложный вопрос: что произойдет, когда корабль прибудет к погасшей звезде Дасса? Снова вероятности расплывались и расползались. Известно ли было Малагейту местонахождение логова Дасса? Если так, поймет ли он, где находится, с первого взгляда? Предусмотрительность требовала ответить на оба вопроса положительно.

Следовательно, необходимо было найти способ застать врасплох и вывести из строя или убить Хильдемара Дасса, не встречая препятствий со стороны Малагейта.

Герсен принял решение. Деттерас призывал к сотрудничеству. Одно было несомненно: его воля к сотрудничеству должна была очень скоро подвергнуться серьезному испытанию.

Шло время; на борту звездолета воцарилось нечто вроде настороженного спокойствия. Герсен воспользовался затишьем и ненадолго отлучился из салона, чтобы спровадить в космос тело Суфиро. Корабль безмятежно скользил мимо пылающих звезд со скоростью, практически не поддающейся пониманию людей, им управлявших.

Граница человеческой цивилизации — в той мере, в какой она опиралась на закон — была пройдена: в какой-то момент звездолет углубился в Запределье, направляясь к мерцающим окраинам Галактики. Герсен непрерывно, хотя и скрытно, наблюдал за попутчиками, пытаясь определить, кто из них первым подаст признаки беспокойства, испуга или подозрительности по поводу пункта назначения.

Первым оказался Келле, хотя три администратора могли обсуждать этот вопрос и раньше — так, чтобы Герсен не слышал. «Что за чертовщина? Куда мы летим? — капризно спросил Келле. — Наводчикам тут нечего делать, мы практически в межгалактическом пространстве!»

Герсен откинулся на спинку кресла: «Должен признаться, господа, что я не совсем откровенно разъяснил вам сущность ситуации».

К нему быстро повернулись три лица, его сверлили три пары глаз.

«Вас, однако, это почти не коснется. Мне пришлось временно отклониться от намеченного маршрута. После того, как я закончу одно неотложное дело, мы вернемся к нашему первоначальному плану». Заметив, что Деттерас приготовился выступить с возражениями, Герсен предупреждающе поднял руку: «Упрекать меня бесполезно: задержка неизбежна».

Войноткач спросил ледяным тоном: «В чем заключается причина этой задержки?»

«Охотно объясню вам эту причину, причем уверен, что все вы поймете, в чем состоит мое затруднение. Прежде всего, насколько мне известно, я нажил смертельного врага, знаменитого преступника. Его прозвали «Палачом Малагейтом», — Герсен переводил взгляд с одного лица на другое. — Не сомневаюсь, что вы о нем слышали, он — один из так называемых «князей тьмы». За день до того, как мы вылетели в космос, один из подручных Малагейта, некий Хильдемар Дасс, похитил молодую женщину, в судьбе которой я заинтересован, и отвез ее в свое убежище. Я чувствую себя обязанным помочь этой девушке — она пострадала совершенно безвинно, только потому, что Малагейт хотел наказать или запугать меня. Судя по всему, мне удалось определить координаты мира, на поверхности которого скрывается Дасс. Я намерен спасти его пленницу и надеюсь на ваше сотрудничество».

Деттерас произнес голосом, мычащим от гнева: «Почему вы не сообщили нам об этих планах прежде, чем мы покинули Альфанор? Вы настаивали на срочном отлете, вы заставили нас отложить все дела и встречи, причинив нам огромные неудобства...»

Герсен сдержанно прервал его: «У вас есть основания для возмущения, но, так как мне приходилось торопиться, с моей точки зрения лучше всего было объединить два проекта». Шея Деттераса побагровела от нового приступа ярости. Герсен усмехнулся: «Если мне будет сопутствовать удача, это дело не займет много времени, и вскоре мы отправимся на планету Тихальта без дальнейших проволочек».

Келле задумчиво спросил: «Похититель увез девушку на планету, находящуюся поблизости?»

«Насколько мне известно. Надеюсь, что это так».

«И вы ожидаете, что мы поможем вам вызволить эту девушку?»

«Только своим бездействием. Не препятствуйте моим планам — это все, о чем я прошу».

«Что, если похитителю не понравится ваше вмешательство? Что, если он вас убьет?»

«Такая возможность существует. Но на моей стороне преимущество неожиданности. Если похититель будет уверен в том, что ему ничто не грозит, для меня не составит большого труда преодолеть его сопротивление».

«Преодолеть сопротивление?» — деликатно-язвительным тоном спросил Войноткач.

«Убить его, если хотите».

Раздался высокий воющий звук: выключился двигатель Джарнелла, и звездолет приобрел менее чем световую скорость. Прямо по курсу тлела тусклая красная звезда. Несмотря на то, что это была двойная звезда, ее погасший спутник еще нельзя было различить на таком расстоянии.

Герсен продолжал: «Как я уже упомянул, неожиданность имеет решающее значение для моего успеха, в связи с чем попрошу каждого из вас ни в коем случае не пользоваться радиосвязью, случайно или злонамеренно, — Герсен уже вывел из строя корабельный радиопередатчик, но не хотел провоцировать Малагейта раньше времени. — Позвольте подробнее изложить мои планы, чтобы не возникало никаких недоразумений. Прежде всего, корабль должен находиться достаточно близко к планете Дасса, чтобы я мог изучить ее поверхность, но достаточно далеко от нее, чтобы радар Дасса не зарегистрировал наше присутствие. Если мои предположения правильны, и мне удастся обнаружить убежище Дасса, я опущу звездолет к поверхности с противоположной стороны планеты и, обогнув ее на бреющем полете, постараюсь приземлиться как можно ближе к жилищу Дасса — опять же, так, чтобы он ничего не заметил. Затем я воспользуюсь реактивной разведочной платформой и сделаю все, что нужно сделать. Вам придется только подождать моего возвращения, после чего мы продолжим полет к планете Тихальта. Я знаю, что могу рассчитывать на ваше сотрудничество, потому что, естественно, возьму волокно монитора с собой и спрячу его где-нибудь перед тем, как заявить о своем присутствии Хильдемару Дассу. Если он меня убьет, записывающее волокно будет потеряно. Разумеется, мне потребуется оружие, находящееся в корабельном сейфе — не вижу причин для каких-либо возражений по этому поводу».

Никто ничего не ответил. Переводя взгляд с одного спутника на другого, Герсен, внутренне посмеиваясь, сосредоточенно изучал выражение лица подозреваемого. Малагейт оказался в логическом тупике и вынужден был сдерживать бешеную злобу. Если он вмешается и как-нибудь предупредит Дасса, Герсен может погибнуть, в каковом случае Малагейту придется распрощаться а надеждами на приобретение планеты Тихальта. Пожертвует ли он Дассом ради планеты? Герсен в этом не сомневался: Малагейт был знаменит бессердечной алчностью.

Деттерас глубоко вздохнул: «Герсен, вы большой хитрец. Вы поставили нас в положение, вынуждающее нас подчиниться вашим требованиям — хотя бы из чисто логических соображений».

«Заверяю вас, что я руководствуюсь безупречными побуждениями».

«Да-да, отважный рыцарь спасает красавицу, попавшую в беду. Все это прекрасно и замечательно — с нашей стороны было бы непростительно отказать вам в возможности вырвать ее из рук преступника. Мое раздражение вызвано не столько вашими целями — если на этот раз вы сказали нам правду — сколько тем, что вы нас обманули в первую очередь».

Герсену было нечего терять, и он проявил скромность: «Да, возможно, мне следовало сразу объясниться с вами начистоту. Но я привык действовать в одиночку. Так или иначе, в данный момент ситуация такова, какой я ее изобразил. Могу ли я рассчитывать на ваше сотрудничество?»

«Ммм... — протянул Войноткач. — Вы прекрасно знаете, что у нас нет выбора».

«Господин Келле?» — спросил Герсен.

«Как отметил господин Войноткач, у нас нет выбора».

«В таком случае я займусь осуществлением своего плана. Кстати, мир, на котором нам предстоит приземлиться — на самом деле погасшая звезда, а не планета».

«Как похититель может жить в таком мире? Разве чрезмерная сила притяжения не препятствует этому?» — поинтересовался Келле.

«Мы скоро узнаем».

Войноткач подошел к иллюминатору, чтобы взглянуть на красного карлика. Теперь можно было заметить невооруженным глазом темный спутник этой звезды: большой коричневато-серый диск, диаметром раза в три больше Альфанора, покрытый сетчатой рябью темно-коричневых и черных пятен. Герсен с удовлетворением заметил, что в системе двойной звезды было много космического мусора: на экране радара высветились десятки больших астероидов и даже небольших лун, кружившихся по сложным орбитам, в том числе поблизости от мертвой звезды Дасса. Прячась за одним из таких спутников, он мог приблизиться к погасшей звезде, почти не опасаясь обнаружения. Включив на несколько секунд гиперпространственный двигатель, а затем тормозя реактивными двигателями, Герсен заставил корабль лениво дрейфовать примерно в четырехстах тысячах километров от погасшей звезды, теперь уже казавшейся огромной.

На тусклой, почти лишенной ориентиров поверхности огромные пространства были покрыты чем-то вроде океанов темно-шоколадной пыли. Узкая кайма этого мира резко выделялась на фоне черного космоса, что свидетельствовало о наличии разреженной атмосферы. Герсен подошел к макроскопу, чтобы рассмотреть поверхность получше. Сразу стал заметен рельеф, хотя открывшуюся взору местность трудно было назвать сильно пересеченной. В пустыне без барханов выделялись только цепочки пологих сопок; местами наблюдались переплетения сдвигов, трещин и провалов, кое-где возвышались магматические останцы. В целом и в общем, в этом мире можно было насчитать сотни вулканов, в основном потухших или бездействующих, хотя некоторые испускали струйки дыма.

Герсен сфокусировал перекрестие макроскопа на небольшом остроконечном пике. Пик этот выделялся на терминаторе — в полосе, разделявшей день и ночь — и, судя по всему, не перемещался по отношению к терминатору; погасшая звезда была постоянно обращена одной стороной к красному солнцу. В таком случае жилище Дасса почти наверняка должно было находиться на освещенной стороне — скорее всего в самом теплом районе, то есть примерно там, где экватор встречался с меридианом, прямо обращенным к солнцу. Герсен тщательно изучил этот район, включив максимальное увеличение. В этой обширной области можно было заметить десятки вулканических кратеров, больших и маленьких.

Герсен занимался поисками не меньше часа. Войноткач, Келле и Деттерас прохаживались по салону, всем своим видом выражая, в той или иной степени, нетерпение и сардоническую неприязнь.

Герсен проанализировал логику своих умозаключений — она представлялась вполне обоснованной. Красный карлик был зарегистрирован на использовавшейся Дассом странице «Звездного каталога»; его система находилась в пределах рассчитанной компьютером эллипсоидной оболочки; у карлика был спутник — погасшая звезда. Дасс должен был прятаться где-то здесь! Причем почти наверняка он должен был устроить убежище где-нибудь в самом теплом районе.

Внимание Герсена привлекла необычная геологическая формация: почти квадратное плато с пятью горными хребтами, расходившимися подобно пяти пальцам руки. Герсен вспомнил название, произнесенное пещерным бесом на Мельных холмах: «Подноготная Рытвина». Герсен внимательно рассмотрел участки, которыми заканчивались напоминавшие пальцы хребты. Под возвышенностью, соответствовавшей «ногтю большого пальца», приютился небольшой кратер. Действительно, он чем-то отличался от других подобных кратеров — то ли оттенком, то ли текстурой поверхности. А это что? Красноватый отблеск солнца на внутренней стене? Еще ниже, в глубине кратера, что-то смутно белело.

Герсен рассмотрел окружающую территорию под меньшим увеличением. Даже если Дасс не мог обнаружить звездолет, приблизившийся на межпланетное расстояние, радар мог предупредить его о попытке приземления. Опустившись к поверхности с ночной стороны мертвой звезды, подкравшись на бреющем полете и приземлившись за возвышением плато, образовавшим «ладонь», расходящуюся пятью «пальцами», Герсен вполне мог застать Дасса врасплох.

Он ввел необходимые данные в навигационный компьютер и включил автопилот. Корабль повернул и начал спускаться.

Келле, больше не в силах сдерживать любопытство, спросил: «Так как же? Вы нашли то, что искали?»

«Скорее всего, — ответил Герсен. — Хотя полной уверенности у меня нет».

«Если вы позволите себя убить, — заметил Келле, — это поставит всех нас в высшей степени неприятное положение».

Герсен кивнул: «Именно это я пытался вам объяснить. Надеюсь, что вы мне поможете — по меньшей мере пассивно».

«Об этом мы уже договорились».

Внизу выросла бурая поверхность погасшей звезды — корабль опустился на голый каменный уступ примерно в полукилометре от вздымающихся черных холмов. Камень здесь напоминал шероховатый кирпич: окружающая равнина была покрыта сухой грязно-коричневой коркой.

В зените набух огромным багровым шаром красный карлик; звездолет отбрасывал короткую ярко-черную тень. Разреженный ветер взметал на равнине небольшие пылевые вихри, отсеивая легчайшую голубовато-серую пыль и укладывая ее пологими шевронными дюнами.

«По-моему, справедливее было бы, если бы вы оставили записывающее волокно на корабле, — задумчиво произнес Деттерас. — За что вы нас наказываете?»

«Я не хочу умирать, господин Деттерас».

«Ваш замысел может сорваться».

«В таком случае ваши проблемы окажутся тривиальными по сравнению с моими. А теперь позвольте мне взять оружие».

Сейф открыли. Три администратора тревожно наблюдали за тем, как вооружался Герсен. Он снова изучил их лица. В уме одного из этих трех лихорадочно кишели расчеты. Поведет ли он себя так, как ожидал Герсен — то есть смирится ли он с временным бездействием? Герсену приходилось рисковать. Он мог ошибаться. Он мог не найти убежище Дасса за возвышенностью, и Малагейт мог об этом знать. Интуиция могла подсказать Малагейту, в чем заключалась настоящая цель Герсена. Он мог быть готов пожертвовать надеждами на приобретение планеты Тихальта ради того, чтобы оставить Герсена навсегда в пустыне потухшей звезды. Со стороны Герсена было бы глупо не принять последнюю меру предосторожности.

Герсен спустился в отсек двигателя и отделил небольшой, но необходимый компонент от энергореактора; приложив немало усилий и терпения, этот компонент можно было изготовить заново, пользуясь бортовыми инструментами и материалами. Герсен засунул компонент реактора, вместе с волокном монитора, в поясную сумку, и только после этого заметил, что во входном проеме двигательного отсека стоит Войноткач. Почетный ректор, однако, никак не прокомментировал его действия.

Герсен надел легкий скафандр с прозрачным шлемом и покинул звездолет. Откинув люк носового трюма, он спустил лебедкой на каменный уступ небольшую реактивную платформу, укрепил на ней запасной защитный костюм и запасные кислородные баллоны, после чего без дальнейших церемоний направился к Подноготной Рытвине. Платформа скользила низко над поверхностью пустыни; ветровое стекло чуть дрожало под порывами разреженного газа.

Открывшийся пейзаж производил странное впечатление даже на взгляд привыкшего ко всему космического бродяги. Непрерывность темной, пузырчатой, напоминавшей застывшую губку поверхности различных каштановых, бурых и серых тонов изредка нарушалась коническими сопками и пологими, волнистыми черными холмами. Черные холмы могли состоять из давно остывшего звездного шлака — но та же возвышенность могла быть сформирована и ударом астероида. Скорее всего, здешний рельеф объяснялся взаимодействием обоих процессов. Способствовало ли осознание того факта, что он летел над поверхностью погасшей звезды, ощущению жутковатой нереальности происходящего? В разреженной атмосфере все очертания были предельно четкими, горизонт убегал в немыслимую даль, панорама казалась бесконечной. А над головой громоздилась заслонившая восьмую часть неба тлеющая сфера красного карлика.

Уступчатый подъем превратился в плоскогорье, напоминавшее из космоса ладонь, а при ближайшем рассмотрении оказавшееся титаническим лавовым полем. Герсен повернул направо. Прямо впереди можно было видеть гряду черных холмов, пересекавших ландшафт наподобие хребта чудовищного окаменевшего ящера. Этот хребет был «большим пальцем», под «ногтем» которого спрятался вулканический кратер Дасса. Герсен летел над самой поверхностью вдоль обрывистой стены плато, поворачивая внутрь и наружу в зависимости от ее изгибов и пользуясь всеми возможными прикрытиями. Так он приблизился к череде зубчатых черных обнажений.

Медленно, осторожно, Герсен поднимался над крошащимся обрывистым склоном — в разреженном воздухе даже рев реактивных двигателей казался приглушенным тихим ворчанием. Дасс мог установить на этих склонах детекторы — но это представлялось исключительно маловероятным. Почему бы Красавчик Дасс стал прилагать такие усилия? Координаты его логова были известны, скорее всего, только Малагейту. А Малагейт всегда мог запустить в кратер торпеду из космоса, он не стал бы подкрадываться к Дассу в скафандре по безжизненным осыпям звездного шлака.

Герсен взлетел на гребень хребта. В трех километрах впереди был кратер, где он надеялся обнаружить тайное убежище Дасса. Справа внизу, на равнине, убегавшей в бесконечную даль, Герсен увидел нечто, впервые в жизни увлажнившее его глаза слезами душераздирающей радости: небольшой космический корабль. Он не ошибся! Перед ним была Подноготная Рытвина, здесь скрылся от всей Вселенной, но только не от него, Красавчик Дасс! Жива ли еще бедная Паллис Этроуд?

Герсен опустил платформу на камни и двинулся дальше пешком, по возможности держась за прикрытиями, избегая показываться там, где его проще всего было бы заметить — хотя такие предосторожности казались уже не более, чем формальностью. Судьба не могла завести его так далеко только для того, чтобы нанести удар в спину! Герсен спустился по оползню из угловатых обломков базальта, обсидиана и туфа. Взобравшись на край кратера, он заглянул вниз: круглую впадину покрывал сетчатый купол из тросов и прозрачной пленки, выпукло натянутой давлением воздуха. Небольшое жерло кратера, метров пятьдесят в диаметре, отличалось почти совершенной цилиндрической формой; стенки цилиндра были образованы слоистым вулканическим стеклом.

На дне кратера можно было заметить результаты равнодушных попыток Дасса придать своему жилищу не столь мрачный и безжизненный вид. Красавчик устроил пруд с коричневатой водой, окруженный несколькими чахлыми пальмами и буйно переплетенными, но облезлыми кустами или лозами. Если бы в эту минуту кто-нибудь заглянул Герсену в лицо, он увидел бы образ неумолимого бога мщения.

В центре кратера находилась клетка, а в клетке сидел обнаженный мужчина — высокий, но скрюченный, изможденный, с искаженным застывшей гримасой лицом, покрытый сотнями рубцов. Герсен вспомнил рассказ Суфиро о том, как Дасс лишился век. Приглядевшись, он вспомнил также фотографии в углу гостиной Дасса: на фотографиях был запечатлен именно этот узник.

Герсен продолжал изучать планировку дна кратера. Прямо под ним виднелась крыша навеса, сооруженного из нескольких соединенных черных брезентовых палаток. Хильдемар Дасс нигде не появлялся. Пройти в кратер, по-видимому, можно было только через туннель в склоне вулкана.

Осторожно переместившись вдоль окружности края вулкана, Герсен разглядел наружный склон. Во всех направлениях, кроме той стороны, где к вулкану почти прилегала осыпь плоскогорья, расстилалась нескончаемая равнина, покрытая пористым коричневато-черным туфом. Неподалеку покоился космический корабль, на фоне беспредельной пустыни похожий на детскую игрушку; невероятная прозрачность атмосферы позволяла различить мельчайшие детали его корпуса.

Герсен снова сосредоточил внимание на куполе. Дотянувшись до прозрачной пленки, он сделал в ней небольшой разрез ножом, после чего приготовился ждать.

Через десять минут сработал датчик, предупреждавший о снижении давления. Из черной палатки выскочил Хильдемар Дасс. Увидев его, Герсен снова почувствовал прилив дикой радости. На Красавчике были свободные белые панталоны и больше ничего. Его цилиндрический торс, окрашенный в бледно-лиловый цвет, бугрился мышцами. Дасс уставился вверх голубыми глазами без век, голубые щеки цвели на его пунцовом лице.

Красавчик решительно куда-то направился по дну кратера. Узник в клетке неотрывно провожал его глазами.

Дасс скрылся из поля зрения. Герсен спрятался в расщелине склона. Через некоторое время Дасс показался на равнине в скафандре, с чемоданчиком в руке. Легко переступая сильными длинными ногами, он поднялся к краю кратера, оказавшись рядом с Герсеном.

Дасс опустил чемоданчик, вынул из него излучатель и облучил купол, поводя трубкой прибора из стороны в сторону. По-видимому, в воздух, выходивший из разреза, был добавлен флуоресцирующий агент, потому что над разрезом образовалась струйка светящегося, расплывающегося оранжевого тумана. Дасс подошел к разрезу, нагнулся над ним — Герсен почувствовал, что Красавчик сразу напрягся. Выпрямившись, Дасс посмотрел по сторонам. Герсен вжался в расщелину.

Когда Герсен снова выглянул, Дасс заклеивал разрез тонкой полоской пленки. На всю эту операцию ушло не больше минуты. Затем Дасс сложил излучатель и рулон неиспользованной пленки в чемоданчик, снова выпрямился и внимательно рассмотрел весь край вулкана, его наружный склон и равнину. Не замечая ничего подозрительного, он стал спускаться по склону.

Герсен тихо выбрался из укрытия и последовал за Дассом шагах в пятидесяти.

Перепрыгивая с камня на камень, Дасс смотрел себе под ноги и не позаботился обернуться — пока обломок туфа, оторвавшийся под ступней Герсена, не проскакал вниз мимо Красавчика. Дасс остановился и резко обернулся. Герсен успел спрятаться за выступом скалы, ухмыляясь до ушей как сумасшедший, придумавший игру в прятки со смертью.

Дасс продолжил спуск. Герсен не отставал — теперь он почти догонял Красавчика. У самого подножия вулкана что-то спугнуло Дасса — звук или вибрация грунта. Он снова обернулся, чтобы взглянуть вверх — и увидел бросившуюся на него сверху фигуру. Герсен расхохотался, заметив раскрывшийся от изумления бледно-розовый рот, и нанес удар. Дасс опрокинулся, перевернулся, вскочил на ноги и неуклюже побежал к воздушному шлюзу. Герсен выстрелил и попал в тыльную часть широкого мускулистого бедра. Дасс упал.

Герсен схватил его за лодыжки, протащил по туннелю в шлюзовую камеру и захлопнул наружную дверь. Дасс вырывался и пинался, его красное с голубыми щеками лицо исказилось ужасной гримасой. Герсен направил на него дуло лучемета, но Дасс только продолжал пинаться, пытаясь выбить лучемет у него из руки. Герсен выстрелил снова — у Красавчика онемела другая нога. Теперь Дасс лежал неподвижно, глядя на Герсена, как загнанный в угол боров. Вынув из поясной сумки моток липкой ленты, который он захватил на такой случай, Герсен связал лодыжки Дасса. После этого, соблюдая осторожность, он схватил правую руку Дасса и загнул ее ему за спину. Дассу пришлось перевернуться лицом вниз. Через некоторое время, несмотря на упорное сопротивление Красавчика, Герсену удалось замотать руки Дасса за спиной. К тому времени автоматический механизм уже заполнил шлюзовую камеру воздухом; Герсен снял с головы Дасса сферический шлем из прозрачного сплава.

«Вот мы и встретились снова!» — негромко, с почтительной радостью сказал Герсен.

Дасс ничего не ответил.

Герсен вытащил его на дно кратера. Узник, сидевший в клетке, вскочил на ноги и прижался лицом к прутьям клетки, глядя на Герсена так, словно тот был архангелом во плоти — с белоснежными крыльями, радужным нимбом и золотой трубой.

Герсен убедился в надежности пут, сковывавших Красавчика, и подбежал к палаткам с лучеметом наготове — на тот случай, если у Дасса был какой-нибудь помощник или сожитель. Узник следил за ним изумленными, широко раскрытыми глазами.

Паллис Этроуд лежала, свернувшись калачиком, на влажной грязной простыне, лицом к стене. Больше никого внутри не было. Герсен прикоснулся к ее плечу и замер, пораженный пробежавшей по всему ее телу дрожью. Его ликование смешалось с ужасом, превратившись в отравляюще зловещее, тошнотворное ощущение — раньше он и представить себе не мог ничего подобного. «Паллис! — тихо позвал он. — Паллис, это я — Кёрт Герсен». Слова, приглушенные прозрачным сферическим шлемом — он забыл его снять — проникли в сознание девушки, но она только плотнее сжалась и скорчилась. Герсен повернул ее к себе — она лежала, зажмурив глаза. Ее лицо, некогда такое веселое, дерзкое, очаровательное, стало суровым, холодным, серьезным. «Паллис! — закричал Герсен. — Открой глаза! Это я, Кёрт Герсен! Ты в безопасности!»

Она отрицательно подернула головой, зажмурившись еще плотнее.

Герсен отвернулся. У выхода из палатки он обернулся. Глаза девушки были изумленно открыты, но она тут же снова зажмурилась.

Герсен оставил ее, обыскал весь кратер, убедился в отсутствии опасности и вернулся к Дассу.

«Приятное гнездышко ты себе устроил, Красавчик! — похвалил Герсен тоном старого приятеля. — Правда, его трудно найти, так что уж извини, что я не навестил тебя раньше».

«Как ты меня нашел? — гортанно спросил Дасс. — Про это место никто не знает».

«Никто, кроме твоего хозяина».

«Он тоже не знает».

«А как еще, по-твоему, я тебя нашел?»

Дасс замолчал. Герсен подошел к клетке, открыл засов и подозвал жестом узника, опасаясь, что тот, подобно девушке, потерял способность соображать: «Выходите».

Спотыкаясь и пошатываясь, заключенный вышел: «Кто вы?»

«Неважно. Вы свободны».

«Свободен?» Узник сделал нижней челюстью такое движение, будто пробовал это слово на вкус, после чего повернулся, посмотрел на связанного Дасса, и благоговейно спросил: «А что будет — с ним?»

«Я его убью. В ближайшее время».

Узник пробормотал: «Мне это снится».

Герсен вернулся к Паллис. Она уже сидела на постели, завернувшись в простыню. Ее глаза открылись — она посмотрела на Герсена, встала и упала в обморок. Герсен поднял ее и вынес на дно кратера. Освобожденный узник стоял и разглядывал Дасса, держась на почтительном расстоянии.

Герсен обратился к нему: «Как вас зовут?»

Тот обернулся, явно в замешательстве, и нахмурился, напрягая память. «Меня зовут... Робин Рампольд, — тихо сказал он наконец. — А вы? Вы — его враг?»

«Я — его палач. Исполнитель воли Немезиды, если хотите».

«Чудеса-то какие! — выдохнул Рампольд. — Прошло столько времени, я даже не помню, когда все это началось...» Слезы текли по его впалым щекам. Он взглянул на клетку, подошел к ней, внимательно рассмотрел и обернулся к Герсену с просветлевшим лицом: «Я хорошо знаю это место. Знаю каждую трещинку, каждый заусенчик, каждое зернышко металла...» Голос его затих. Внезапно он спросил: «Какой нынче год?»

«Тысяча пятьсот двадцать четвертый».

Рампольд будто уменьшился в размерах: «Я не знал! Не знал, что ждал так долго! Я уже столько позабыл, я все забыл!» Он взглянул наверх, на купол: «Здесь не бывает ни дня, ни ночи — ничего, кроме красного солнца. Когда он уходит, здесь вообще ничего не происходит... Значит, я простоял в этой клетке семнадцать лет. А теперь я из нее вышел». Робин Рампольд подошел к Дассу и долго смотрел на него, опустив голову. Герсен встал рядом с бывшим узником. Рампольд сказал: «Давным-давно мы с ним были разными людьми. Я проучил его. Я заставил его страдать. Только память об этом позволила мне выжить».

Дасс рассмеялся — хриплым, тряским смехом: «А я тебе возместил сполна». Взглянув на Герсена, Красавчик прибавил: «Лучше убей меня, пока можешь — или я окажу тебе такую же услугу».

Герсен размышлял. Дасс должен был умереть. Никаких сожалений по этому поводу Герсен не испытывал. Но за пунцовым крашеным лбом скрывалась информация, в которой Герсен нуждался. Как извлечь эту информацию? Пыткой? Герсен подозревал, что Дасс будет хохотать на дыбе или на жаровне. Обмануть его? Обвести вокруг пальца? Наклонив голову, Герсен оценивающе разглядывал уродливое красное лицо с голубыми щеками. Дасс отвечал вызывающим немигающим взглядом.

Герсен повернулся к Рампольду: «Вы сможете управлять звездолетом Дасса?»

Рампольд отрицательно покачал головой.

«Тогда, надо полагать, вам придется вернуться со мной».

Рампольд снова спросил дрожащим голосом: «А что будет — с ним?»

«Его придется прикончить».

Понизив голос, Рампольд буркнул: «Отдайте его мне».

«Нет». Герсен вернулся к осмотру Дасса. Каким-то образом нужно было выведать у него, под каким именем скрывался Малагейт. Задавать такой вопрос напрямую было хуже, чем промолчать. «Дасс! — обратился к нему Герсен. — Почему ты сюда привез Паллис Этроуд?»

«Жалко было убивать такую красавицу», — охотно пояснил Дасс.

«А зачем понадобилось ее убивать?»

«Мне нравится убивать красавиц».

Дасс надеялся его спровоцировать. Герсен усмехнулся: «Ты можешь умереть. Или ты можешь жить и сожалеть об этом».

«Кто тебя сюда прислал?» — спросил Дасс.

«Тот, кто знал, где тебя найти».

Дасс покачал цилиндрической головой: «Этого не может быть. Он никогда бы тебя не прислал».

«Трюк не удался, — подумал Герсен. — Дасса не проведешь так просто». Что ж, в таком случае приходилось отвезти связанного Дасса на борт корабля. Такое событие обязательно должно было вызвать заметную реакцию.

Возникала, однако, еще одна проблема. Герсену нужно было вернуться к реактивной платформе, но Герсен не смел оставить Дасса в обществе Робина Рампольда даже на несколько минут. Рампольд мог убить Дасса. Или Дасс мог приказать Рампольду развязать его. Рампольд подвергался издевательствам и пыткам семнадцать лет — у него вполне мог выработаться рефлекс подчинения. Кроме того — как быть с Паллис Этроуд?

Герсен обернулся и обнаружил, что девушка стояла у входа в палатку, завернувшись в простыню и тревожно глядя на него широко раскрытыми глазами. Герсен подошел к ней — она отшатнулась. Герсен не был уверен даже в том, что она его узнала: «Паллис! Это я — Кёрт Герсен».

Она серьезно кивнула: «Я знаю». Взглянув на валяющуюся фигуру Хильдемара Дасса, она прибавила с недоверчивым удивлением: «Вы его связали».

«Я еще не то с ним сделаю», — пообещал Герсен.

Паллис испуганно вздрогнула. Герсен почувствовал, что не сможет ее понять.

Девушка спросила: «Вы... разве вы ему не друг?»

Герсен познал еще одну новую разновидность тошнотворного ощущения: «Нет. Я ему не друг. Конечно, нет. Он утверждал, что мы — друзья?»

«Он сказал... он...» — Паллис в замешательстве уставилась на Дасса.

«Не верьте ничему, что он вам говорил», — Герсен заглянул в ее лицо, пытаясь оценить степень ее замешательства — или помешательства? «Вы в порядке? Как вы себя чувствуете?»

Девушка отказывалась встретиться с ним глазами. Герсен пообещал ей, мягко и тихо: «Я отвезу вас обратно в Авенту. Теперь вы в безопасности». Паллис кивнула с каменным лицом. Если бы только она проявила какую-нибудь эмоцию! Почему в ней не заметно облегчение? Где слезы? Где, хотя бы, упреки?

Герсен вздохнул и отвернулся. Оставалась нерешенной проблема платформы: как погрузить Дасса, Рампольда и Паллис на платформу? Герсен боялся оставить наедине с Дассом не только Рампольда, но и Паллис — Красавчик слишком долго запугивал и того, и другую.

Герсен надел Дассу на голову прозрачный шлем и вытащил его через шлюзовую камеру и туннель на равнину — туда, где его не могли видеть две жертвы, оставшиеся внутри.

Покачиваясь на ревущих двигателях, перегруженная платформа неохотно обогнула плоскогорье по равнине, вздымая облака пыли, удивительно быстро осаждавшиеся в разреженной атмосфере. Впереди уже показался звездолет, крохотный на фоне гигантского горизонта. Герсен опустил платформу рядом с входным люком. Готовый выхватить лучемет, он поднялся по лесенке трапа. Внутри его ждал Аттель Малагейт — он уже видел в иллюминатор, кого привез Герсен. Малагейт не мог знать, что рассказал и чего не рассказывал Герсену Хильдемар Дасс. Князь тьмы должен был принять трудное решение. Дасс, конечно, уже опознал знакомый корабль, но еще не знал, находится ли на борту Малагейт.

С глухим стуком закрылся люк шлюзовой камеры, послышался пульсирующий звук — сработали насосы; отодвинулась внутренняя перегородка. Герсен зашел в салон. Келле, Деттерас и Войноткач, сидевшие поодаль друг от друга, встретили его недружелюбными взглядами. Никто из них не двинулся с места.

Герсен снял сферический шлем: «Я вернулся».

«Примите наши поздравления», — сухо обронил Деттерас.

«Моя авантюра завершилась успехом, — сообщил Герсен. — Я привез с собой пленника — Хильдемара Дасса. Должен вас предупредить: этот человек — беспощадный убийца. Он готов на все. Я намерен предотвратить любые его попытки освободиться. Прошу не вмешиваться и не общаться с этим человеком. Со мной вернулись также два других человека: мужчина, которого Дасс продержал в пыточной клетке семнадцать лет, и молодая женщина, которую Дасс недавно похитил — вполне возможно, что она помешалась от страха. Я предоставлю ей свою каюту. Дасс будет заперт в трюме. Не сомневаюсь, что Робин Рампольд, многолетний узник Дасса, с радостью согласится спать на диване в салоне».

«Наша экспедиция с каждым часом становится все более невероятной», — заметил Войноткач.

Деттерас нетерпеливо поднялся на ноги: «Почему нужно было привозить сюда этого Дасса? Меня удивляет, что вы его не прикончили».

«Можете считать, что я слишком щепетилен».

Деттерас разразился озлобленным, гавкающим смехом: «Поспешите! Нам не терпится закончить эту поездку как можно скорее».

Герсен провел в салон корабля Робина Рампольда и Паллис Этроуд, после чего переместил платформу под лебедку, поднял платформу вместе с Дассом в трюм и, закрыв трюм, снял с Дасса сферический прозрачный шлем. Тот молча уставился на Герсена.

«На борту ты можешь увидеть знакомое тебе влиятельное лицо, — сказал ему Герсен. — Он не хочет, чтобы его личность стала известна двум его университетским коллегам, так как это помешает осуществлению его планов. Советую тебе держать язык за зубами».

Дасс ничего не ответил. Герсен обеспечил его неподвижность с величайшим вниманием к деталям. Посередине длинного металлического троса он соорудил петлю, тесно обхватившую короткую шею Дасса, и закрепил эту петлю хомутами. Концы троса он так же прочно закрепил с противоположных сторон трюма, туго натянув трос. Теперь Дасс был вынужден оставаться посреди трюма, в трех метрах от обеих стен, правой и левой. Даже высвободив руки, Дасс не мог бы сдвинуться с места или снять с себя петлю. Теперь Герсен разрезал липкую ленту, связывавшую руки и ноги Красавчика. Дасс немедленно нанес удар. Герсен успел увернуться и оглушил Дасса прикладом лучемета. Дасс потерял сознание и повис на тросе. Герсен снял с него защитный костюм и обыскал карманы белых панталон — в них ничего не было. Последний раз проверив путы разбойника, он закрыл дверь трюма на засов и вернулся в салон.

Рампольд уже снял скафандр и тихонько сидел в углу. Деттерас и Келле помогли Паллис Этроуд избавиться от скафандра и одеться в комбинезон из корабельного гардероба. Она присела за столик у стены салона и пила кофе — ее лицо побледнело и осунулось, темные глаза с расширенными зрачками задумчиво смотрели вокруг. Келле устремил на Герсена осуждающий взгляд: «Это мадемуазель Этроуд, секретарша нашего факультета. Каким образом, во имя всего святого, она с вами связалась?»

«Ответ на ваш вопрос неожиданно прост, — отозвался Герсен. — Я встретил ее, когда впервые посетил университет, и пригласил провести со мной вечер. По причинам, известным только ему одному, Хильдемар Дасс огрел меня по голове чем-то тяжелым и похитил мадемуазель Этроуд. Я считал, что обязан был ее вызволить, и я это сделал».

Келле кисло улыбнулся: «Надо полагать, вы не могли поступить иначе».

Войноткач произнес тоном, жгучим, как сухой лед: «Насколько я понимаю, теперь вы могли бы, наконец, приступить к выполнению договорных обязательств?»

«Таково мое намерение».

«В таком случае предлагаю больше не мешкать».

«Да уж! — проворчал Деттерас. — Чем скорее закончится это фантастическое путешествие, тем лучше».

Потухшая звезда и ее тусклый красный компаньон утонули в бездне космоса. В трюме к Хильдемару Дассу вернулось сознание: он монотонно грязно ругался, с бессмысленной яростью атакуя металлический трос. Дасс пытался сломать или разогнуть хомуты петли, стягивавшей его шею, пока не ободрал кожу с пальцев; он пытался разорвать жилы троса, пока не обломал все ногти. Затем он придумал новый способ. Упираясь ногами в пол, он стал резко раскачиваться то направо, то налево, пытаясь выдернуть трос из анкерных гнезд, удерживавших концы троса в стенах. В результате его шея покрылась кровоподтеками. Убедившись наконец в том, что он действительно беспомощен вопреки тому, что его руки и ноги свободны, Дасс внешне успокоился, но тяжело дышал. В его отравленном излишествами мозгу копошились догадки, перемежающиеся яростными взрывами эмоций. Каким образом Герсен нашел погасшую звезду? Кому были известны ее координаты? Никому, кроме него самого — и Аттеля Малагейта. Дасс перебирал в уме все ситуации, в которых он надувал Малагейта, игнорировал приказы Малагейта или не справлялся с поручениями Малагейта, пытаясь понять, какая из этих ситуаций привела к его нынешнему плачевному положению.

В салоне Герсен сидел на диване и предавался мрачным размышлениям. Три университетских администратора, один из которых не был человеком, стояли поодаль, у носового иллюминатора. Любезный, брезгливый, приземистый Келле. Астенический, язвительный Войноткач. Большой, нескладный, беспокойный и капризный Деттерас. Герсен следил за каждым поступком, за каждым словом, за каждым жестом главного подозреваемого в поисках подтверждения, способного придать ему стопроцентную уверенность. Паллис Этроуд молча сидела рядом, погруженная в какие-то мечты или воспоминания. Время от времени ее лицо подергивалось, кулаки сжимались. Хильдемар Дасс заслуживал смерти, ни о каких сожалениях не могло быть речи! Робин Рампольд переминался с ноги на ногу у стеллажа библиотеки микрофильмов и поглаживал длинный тощий подбородок.

Повернувшись, он покосился на Герсена и пересек салон походкой крадущегося волка. Настолько вежливо, что его тон казался раболепным, Рампольд спросил: «Он — он еще жив?»

«Пока что».

Поколебавшись, Рампольд открыл было рот, снова закрыл его. Наконец он смущенно поинтересовался: «Что вы хотите с ним сделать?»

«Еще не знаю, — ответил Герсен. — Я хотел бы извлечь из него какую-нибудь пользу».

Лицо Рампольда стало очень серьезным. Он заговорил, понизив голос — так, словно опасался, что его услышат другие пассажиры: «Почему бы не отдать его мне? Тогда вам не пришлось бы охранять его, кормить его и поить».

«Нет, — сказал Герсен. — Не получится».

Физиономия Рампольда стала еще более отчаянной и несчастной: «Но... но я должен!»

«Вы должны?»

Рампольд кивнул: «Вы не понимаете, вы не можете понять. Семнадцать лет он был...» Рампольд не мог подыскать правильные слова. Наконец он продолжил: «Он был средоточием моего существования. Он был моим личным богом. Он приносил мне еду, он приносил мне питье, он приносил мне страдания. Однажды он принес мне котенка — красивого черного котенка. Он смотрел на то, как я гладил котенка, улыбался, словно это ему нравилось. Но на этот раз я сорвал его планы. Я свернул котенку шею, сразу. Потому что я знал, в чем заключался его план. Он хотел подождать, пока я не привяжусь к пушистой твари, после чего он собирался убить котенка — пытать его у меня на глазах... Конечно, мне пришлось дорого заплатить за его унижение».

Герсен смог только покачать головой: «Мы поговорим об этом позже».

Рампольд многозначительно кивнул и вернулся к стеллажу. Герсен взглянул на Деттераса, Келле и Войноткача, время от времени продолжавших отрывочную беседу у носового иллюминатора. Судя по всему, они согласились — молчаливо или нет — игнорировать новых пассажиров настолько, насколько позволяли обстоятельства. Герсен мрачно усмехнулся. Тот из них, кто был Малагейтом, не хотел встречаться лицом к лицу с Хильдемаром Дассом. Дасс был человек вульгарный и примитивный — того и глядишь, выболтает что-нибудь чреватое неприятнейшими последствиями. Разумеется, Малагейт приветствовал бы возможность перемолвиться с Дассом парой тихих слов, чтобы предупредить и ободрить его — или, что в равной мере согласовалось с характером Палача — возможность незаметно прикончить Дасса.

Сложилась неустойчивая, напряженная ситуация: рано или поздно она должна была разрядиться и привести к формированию более откровенных отношений. Герсен оценил возможности намеренного ускорения развязки — он мог бы, например, привести Дасса в салон или, наоборот, пригласить трех администраторов в трюм... Герсен решил ждать. Никто не возразил против того факта, что он все еще был вооружен. Руководители факультета галактической морфологии, судя по всему, убедились в том, что у Герсена не было преступных намерений, и не требовали, чтобы он вернул лучемет в корабельный сейф. «Поразительно!» — думал Герсен. Даже теперь у Малагейта не было оснований подозревать, что Герсен на него охотился. Значит, он все еще уверен в том, что полностью контролирует положение вещей, и мог бы, сославшись на любопытство, попробовать свидеться с Дассом.

«Бдительность прежде всего!» — повторял себе Герсен. Ему пришло в голову, что в возникшей ситуации Робин Рампольд мог бы оказаться полезным союзником. Какие бы психические искажения и подсознательные мотивы ни вызвала семнадцатилетняя пытка, в том, что касалось Хильдемара Дасса, Рампольд не уступал в бдительности самому Герсену.

Герсен поднялся на ноги и прошел на корму, через двигательный отсек и в трюм. Дасс не изображал стоическую покорность — глаза его впились в Герсена с неизбывной ненавистью. Герсен заметил кровоточащие пальцы Красавчика. Отложив лучемет на полку, чтобы упредить попытку Дасса как-нибудь завладеть оружием, Герсен подошел ближе, чтобы проверить состояние хомутов. Дасс немедленно начал бешено пинаться. Герсен ударил его по шее ребром ладони, и Дасс обмяк. Убедившись в надежности хомутов многожильного троса, Герсен отступил так, чтобы Дасс больше не мог его достать.

«Возникает впечатление, что твои прегрешения не остались незамеченными», — заметил Герсен.

Дасс плюнул в него. Герсен отскочил: «На твоем месте я не стал бы оскорблять тех, от кого зависит твоя судьба».

«Фа! Что еще ты можешь со мной сделать? Думаешь, я боюсь смерти? Я живу только ради ненависти».

«Рампольд просил передать тебя на его попечение».

Дасс фыркнул: «От одного моего вида его прошибает вонючий пот, он начинает лебезить и пресмыкаться. Он мягче меда. Мне даже не доставляет удовольствия причинять ему боль».

«Интересно будет посмотреть, сколько времени потребуется, чтобы сделать из тебя такую же тряпку».

Дасс снова сплюнул. Помолчав, он рявкнул: «Как ты нашел мою звезду? Говори!»

«Мне предоставили информацию».

«Кто?»

«Какое это имеет значение?» — пожал плечами Герсен. Он стремился закрепить в уме Дасса необходимое подозрение: «Тебе никогда не представится возможность с ним рассчитаться».

Дасс оскалился отталкивающей ухмылкой: «Он здесь, на корабле?»

Герсен не ответил. Стоя поодаль, в тени, он наблюдал за Дассом. Конечно, Дасс должен подозревать — должен быть практически уверен — в том, что Малагейт находится на корабле. Он мог быть уверен в этом не меньше самого Малагейта.

Герсен сформулировал и отбросил несколько вопросов, рассчитанных выудить из Дасса имя Малагейта. В лучшем случае такие вопросы были слишком очевидны или, наоборот, слишком коварны; в худшем случае Дасс мог понять, что Герсен нуждается в сведениях, и стал бы еще осторожнее.

Дасс сделал неуклюжую попытку подольститься: «Слушай! Ты же сам говоришь, что у меня не осталось никаких шансов, что я в твоих руках — чего ты боишься? Почему не скажешь, кто меня предал?»

«А кто, по-твоему, мог тебя предать?»

Дасс неискренне усмехнулся: «У меня много врагов. Например, саркойский кочевник. Это он?»

«Токсикант мертв»

«Мертв?»

«Он помог тебе похитить девушку. Я его отравил».

«Фа! — фыркнул Дасс. — Женщин, как собак нерезаных. К чему устраивать истерику по поводу одной? Освободи меня. Я богат — заплачу половину всего, что у меня есть, чтобы узнать, кто меня предал».

«Это не был Суфиро».

«Тристано? Тристано не мог рассказать. Он ничего не знает».

«Когда мы встретились, Тристано не был расположен к длительной беседе».

«Тогда кто?»

Герсен уступил: «Хорошо, я тебе скажу — почему нет? Информацию мне предоставил один из администраторов университета Морской провинции».

Дасс инстинктивно приложил ладонь ко рту и почесал подбородок, искоса поглядывая на Герсена, преисполненный сомнениями и подозрениями. «Почему бы он меня выдал? — пробормотал Красавчик. — Ничего не понимаю».

Герсен надеялся вызвать у Дасса непроизвольное восклицание: «Ты же знаешь, о ком я говорю?»

Дасс упрямо молчал. Герсен взял с полки лучемет и вышел из трюма.

В салоне ситуация не изменилась. Герсен подозвал Рампольда и пригласил его пройти вместе с ним в двигательный отсек: «Вы просили меня передать Дасса на ваше попечение».

«Да!» — глаза Рампольда возбужденно загорелись.

«Я не могу это сделать — но мне нужна помощь. Дасса нужно охранять».

«Разумеется!»

«Дасс — хитрая сволочь. Вы не должны заходить в трюм — ни в коем случае».

Рампольд разочарованно поморщился.

«Важнее не позволять никому приближаться к трюму. В салоне — враги Дасса. Они могут его убить!»

«Нет-нет! — воскликнул Рампольд. — Ему рано умирать!»

Герсену пришла в голову еще одна мысль. Малагейт приказал умертвить Паллис Этроуд, опасаясь того, что она могла, сама того не зная, способствовать установлению его личности. В ее нынешнем состоянии она не представляла опасности; тем не менее, со временем она могла полностью придти в себя. Поэтому Малагейт, скорее всего, не отказался от намерения ее уничтожить и ожидал случая это сделать, не подвергая себя дополнительному риску.

Герсен сказал: «Кроме того, постарайтесь охранять Паллис Этроуд. Ее никто не должен беспокоить».

Это поручение интересовало Рампольда гораздо меньше: «Хорошо, постараюсь».

Глава 11

Выдержка из апокрифа «Ученик аватара» в «Рукописи из девятого измерения».

«Разум? — спросил Мармадьюк, находясь в присутствии Его Преосвященства на Парапете, когда наступил один из дозволенных перерывов. — Что есть разум?»

«Нет ничего проще, — ответствовал Его Преосвященство. — Это всего лишь то, что делают люди. Человек применяет мозг так же, как лягушка дрыгает ногами, когда плавает. Разум — стандарт, посредством которого люди, одержимые самомнением, сравнивают себя с другими, возможно, более благородными существами, тем самым приводя последних в замешательство».

«Значит ли это, о Серый Кардинал, что ни одно живое существо, помимо человека, не наделено разумом?»

«Забавно! Почему бы, в таком случае, не спросить, кого следует считать живыми существами? Что есть жизнь, как не болезнь первородной слизи, нагноение на бесхитростной исконной грязи, поэтапно разраставшееся, циклически прорывавшееся и заражавшее все вокруг своими выделениями, своей отстойной накипью, и кульминировавшее наконец в форме человека?»

«Однако, Ваше Преподобие, общеизвестно, что в других мирах имеются фактические свидетельства существования разумных проявлений жизни. Можно указать, например, на оламские геммы или на обитателей Хтонической Трясины».

«Неразумный! Как далеко ты уклонился от безупречной кривизны Сущности!»

«Молю Ваше Преподобие о снисхождении».

«Тот, чьи ступни направлены только вперед, не может обойти Парапет».

«Молю Ваше Преподобие наставить меня на путь истинный».

«Прозвучали восемь ударов гонга. На сегодня довольно поучений — пойди, принеси мне утреннее вино».

Данные, записанные на волокне монитора Луго Тихальта, загрузили в корабельный компьютер. Компьютер переработал информацию с учетом системы уравнений, описывающих предшествовавшее местонахождение звездолета, и отдал команды автопилоту, повернувшему корабль и взявшему курс, примерно параллельный линии, соединявшей Альфанор и планету Смейда. Тянулось время. Жизнь на борту звездолета превратилась в своего рода рутину. Герсен, с помощью Робина Рампольда, охранял трюм, хотя Герсен запретил Рампольду заходить туда. На протяжении первых нескольких дней Хильдемар Дасс позволял себе наглые шуточки, перемежавшиеся серьезными угрозами возмездия, но отказываясь пояснить, кто именно должен был послужить проводником такого возмездия.

«Спроси Рампольда, что он думает по этому поводу, — советовал Дасс, издевательски поблескивая ярко-голубыми, вечно открытыми глазами. — Разве ты хочешь, чтобы это случилось с тобой?»

«Нет, — отзывался Герсен. — Но я не думаю, что со мной это случится».

Время от времени Дасс требовал, чтобы Герсен отвечал на его вопросы. «Куда ты меня везешь? — спрашивал он. — Обратно на Альфанор?»

«Нет».

«Куда же?»

«Увидишь».

«Отвечай, или... — тут Хильдемар Дасс разражался многоэтажными ругательствами. — Или тебе придется вытерпеть такое, что ты себе даже вообразить не можешь!»

«Нам приходится рисковать», — пожимал плечами Герсен.

«Вам? — тихо переспрашивал Дасс. — Кому это, «вам»?»

«Разве ты не знаешь?»

«А почему тогда он не придет сюда? Скажи ему, что я хочу с ним поговорить».

«Он может придти сюда в любое время, когда пожелает».

После этого Дасс погружался в молчание. К каким бы уловкам ни прибегал Герсен, чтобы заставить Дасса проболтаться, Красавчик упрямо хранил в тайне имя Малагейта. Причем ни один из трех университетских начальников не проявлял к Дассу никакого интереса. Паллис Этроуд поначалу пребывала в состоянии глубокого созерцательного отчуждения. Она сидела часами, провожая глазами проплывавшие мимо звезды. Она ела — понемногу и неохотно, без аппетита. Она спала очень долго, свернувшись калачиком как можно плотнее. Постепенно, однако, к ней стало возвращаться прежнее отношение к жизни, и временами она казалась такой же беззаботной, как некогда.

Перенаселенность звездолета практически не позволяла Герсену говорить с ней наедине — что его, по сути дела, вполне устраивало. Дасс прозябал в трюме, тогда как Аттель Малагейт занимал одну из кают — ситуация и так уже была напряжена почти до предела.

Прошло еще много времени. Звездолет пересекал, одну за другой, области Галактики, где еще никогда не бывал человек — кроме одного человека, Луго Тихальта. Со всех сторон мерцали тысячи звезд, миллионы звезд: они струились, они клубились, зажигаясь впереди и пропадая за кормой — слепящие и тлеющие, беззвучно обгоняющие одна другую, потом еще одну, и еще: бесконечно разнообразные миры, населенные неведомо кем. Каждая привлекала взор, возбуждая воображение, заставляя задумываться о неизвестных возможностях; каждый мир звал, искушал, нашептывал тайны, обещая невиданное, неслыханное, необнаруженные сокровища знаний, непознанную красоту.

В конечном счете прямо по курсу показалась звезда теплого золотисто-белого оттенка. На панели монитора загорались и гасли, чередуясь, зеленые и красные индикаторы. Автопилот сократил выход энергии; гиперпространство начало коллапсировать. Звездолет подвергался необъяснимым инфразвуковым сотрясениям по мере того, как материалы испытывали воздействие завихрений, возмущений и противотечений чего-то, что можно было назвать только «пространством-временем».

Корабль вздрогнул в последний раз с хлопком, от которого заложило уши, и беззвучно заскользил в пустоте как лодка, дрейфующая по зеркальному озеру. Золотисто-белое солнце пылало вблизи; вокруг него обращались три планеты. Первая, ближайшая к светилу, оказалась небольшим оранжевым шаром, дымящимся тлеющей окалиной. Другая — угрюмый газовый гигант цвета замутненной слезы — кружилась очень далеко от солнца. Третья, средняя планета — искрящийся голубой шар с зелеными континентами и белыми кудрявыми облаками — медленно вращалась прямо под кораблем.

Герсен, Войноткач, Деттерас и Келле, временно позабыв о взаимной неприязни, обступили макроскоп. Перед ними был, несомненно, прекрасный мир с плотной влажной атмосферой, обширными океанами и разнообразной топографией.

Первым от экрана отошел Герсен. Настало время подмечать каждую деталь и молниеносно реагировать. Вторым отступил от макроскопа Войноткач: «Я полностью удовлетворен. Несравненная планета. Господин Герсен не вводил нас в заблуждение».

Келле взглянул на него с удивлением: «Вы считаете, что приземляться нет необходимости?»

«Необходимости нет. Но я не прочь приземлиться», — Войноткач прошелся по салону и задержался рядом с полкой, под которой Суфиро закрепил переключатель. Герсен напрягся. Неужели Малагейт — Войноткач? Но Войноткач прошел дальше. Герсен с облегчением выдохнул. Конечно же, решающий момент еще не наступил. Для того, чтобы усыпляющий газ был ему полезен, Малагейту нужно было как-то предохранить себя от воздействия газа.

Келле сказал: «На мой взгляд, следует приземлиться — как минимум необходимо снять биометрические показания. Несмотря на прекрасный внешний вид, биосфера может оказаться неблагоприятной».

«Это было бы исключительно неудобно, с пленником в трюме и двумя помешанными в салоне, — с сомнением проворчал Деттерас. — Чем скорее мы вернемся на Альфанор, тем лучше».

Келле откликнулся настолько резко, что Герсен удивился — он никогда не слышал, чтобы председатель комитета по планированию исследований говорил таким тоном: «Деттерас, вы ведете себя, как последний болван! Проделать такой путь — и сбежать домой, поджав хвост? Мы должны приземлиться, в этом не может быть сомнений — хотя бы только для того, чтобы прогуляться по этой планете пять минут!»

«Будь по-вашему, — угрюмо уступил Деттерас. — Ничего не могу возразить».

«Прекрасно! — заключил Войноткач. — Значит — вниз!»

Герсен молча включил посадочную программу автопилота. Горизонты распахнулись, подробности ландшафта стали четко различимыми: леса, перемежавшиеся пойменными лугами и прогалинами, невысокие округлые холмы, цепочка озер на севере, усыпанные снегами горные утесы на юге. Корабль опустился на луг; рев реактивных двигателей смолкнул. Теперь под ногами была надежная твердь. Наступила полная тишина, нарушаемая лишь тихим пощелкиванием автоматического анализатора; через некоторое время зажглись три зеленых индикатора — условия снаружи были оптимальными.

Пришлось еще немного подождать, пока не уравнялось давление. Герсен и три университетских администратора надели защитные костюмы, натерли руки, лица и шеи ингибитором аллергенов, отрегулировали респираторы с фильтрами, не пропускавшими бактерии и споры.

Паллис Этроуд с детским восхищением смотрела на открывшийся из иллюминатора вид; Робин Рампольд потихоньку перемещался вдоль перегородки салона, как старая, тощая серая крыса, пытаясь робкими жестами выразить желание сойти на поверхность планеты, но в то же время не решаясь покинуть безопасный салон.

Благодаря монитору они приземлились примерно в ста метрах от места первоначальной высадки Луго Тихальта. По мнению Герсена, фотографии не давали достаточного представления о волшебной красоте местного пейзажа. В прохладном воздухе чувствовалась свежесть с незнакомым, но приятным привкусом растительности. С другой стороны долины, за рощей высоких темных деревьев, поднимались холмы, не слишком крутые, но высокие, с серыми обнажениями скал и ложбинами, заполненными мягко-зеленой листвой. Над холмами парило огромное, напоминающее воздушный замок кучевое облако, ярко освещенное полуденным солнцем.

Вдали, на лугу за рекой, Герсен заметил нечто вроде поросли цветущего кустарника и сразу понял, что это дриады. Они стояли на краю леса, покачиваясь на гибких серых конечностях, иногда передвигаясь с места на место, легко и грациозно. «Великолепные создания, вне всякого сомнения! — думал Герсен. — Но в них есть что-то... какое-то несоответствие». Капризное ощущение диссонанса не покидало его. На собственной планете дриады казались не на своем месте — казались чужеродными вкраплениями в картине, вызывавшей драгоценное ощущение возвращения на полузабытую родину — куда? На Землю? Герсен не испытывал никакой врожденной привязанности к Древней Земле. И все же, больше всего на эту планету походила Земля — или, точнее, некоторые районы Земли, чудом избежавшие застройки и приспособления к себе бесчисленными поколениями людей. Красота планеты Тихальта была свежей, естественной, неиспорченной. За исключением дриад, словно вносивших фальшивую ноту в созвучный аккорд, это действительно могла быть Древняя Земля, мир Золотого века, Земля людей, живущих в гармонии с природой...

Герсен ощутил кратковременную радостную дрожь озарения. Вот чем объяснялось особое очарование этого мира — его внешней тождественностью условиям, в которых развился человек! На Древней Земле, скорее всего, было немало таких приятных, гостеприимных долин; воспоминание об именно таких ландшафтах заложено в самой основе человеческого подсознания, его генетической памяти. В Ойкумене были другие приятные и удобные для обитания миры, но ни один не мог сравниться с Древней Землей, ни один из них не был колыбелью... «Действительно, — размышлял Герсен, — я не прочь был бы построить тут небольшой коттедж со старомодным цветником, с фруктовым садом на лугу, привязать весельную лодку к деревянному причалу на берегу реки...» Мечты, бесплодная тоска по недостижимому! Но жажда невозможного и неосуществимые надежды присущи каждому человеку... Новая мысль заставила Герсена моргнуть. Мгновенно насторожившись, он стал следить за другими.

Войноткач стоял на берегу реки и мрачно смотрел в воду. Словно почувствовав взгляд спиной, он повернулся и с подозрением покосился на Герсена.

Келле прогуливался рядом с порослью папоротника высотой чуть ниже его самого и разглядывал то огромную белоснежную наковальню облака в верховьях долины, то расстилавшиеся в низовьях луга и рощи. Лес по обеим сторонам долины образовывал волнистую аллею, тянувшуюся до горизонта и растворявшуюся в дымке.

Деттерас медленно ходил по лугу, заложив руки за спину. Он наклонился, подобрал горсть земли, растер ее пальцами и пронаблюдал за тем, как крупицы почвы сыпались между пальцами. В конце концов он повернулся и воззрился на дриад. Келле сделал то же самое.

Медленно перемещаясь, словно скользя на гибких ногах, дриады направились из лесной тени к пруду. Их ветви переливались блестящей синей, малиновой, медно-красной, золотисто-охряной листвой. Разумные лиственные существа?

Герсен снова обратил внимание на троих спутников. Келле слегка нахмурился. Войноткач любовался дриадами с явным восхищением. Деттерас неожиданно засунул в рот два пальца и произвел режущий уши переливчатый свист; дриады, судя по всему, ничего не услышали.

Со стороны корабля послышались какие-то звуки; обернувшись, Герсен увидел, что по лесенке трапа спустилась Паллис Этроуд. Она подняла руки к солнечным лучам и набрала в грудь воздух. «Какая замечательная долина! — бормотала она. — Кёрт, просто чудесная долина!» Девушка медленно отошла в сторону, то и дело останавливаясь, чтобы с наслаждением посмотреть по сторонам.

Пораженный внезапной догадкой, Герсен развернулся и взбежал по ступенькам трапа в салон. Рампольд — где был Рампольд? Герсен бросился к трюму. Рампольд уже зашел туда. Герсен приблизился потихоньку ко входу в трюм, прислушался.

В грубом, хрипловатом голосе Дасса звучало отвратительное торжество: «Делай, что я тебе говорю, Робин! Ты слышишь?»

«Слышу».

«Подойди к перегородке и освободи зажим троса. Торопись!»

Герсен переместился ко входу так, чтобы незаметно наблюдать за происходящим в трюме. Рампольд стоял шагах в четырех от Дасса и смотрел в упор на его красное лицо.

«Ты слышишь? Поспеши — или я устрою тебе такую взбучку, что ты проклянешь тот день, когда родился на свет!»

Рампольд рассмеялся — тихо и мягко: «Хильдемар, я просил Кёрта Герсена, чтобы он мне тебя отдал. Я сказал ему, что буду заботиться о тебе, как о своем сыне, что буду кормить тебя деликатесами, поить отборными винами... Похоже на то, что он не согласится тебя отдать. Поэтому мне придется проглотить залпом всю радость, которую я обещал себе семнадцать лет... Теперь я изобью тебя до смерти. Наконец представилась возможность...»

Герсен выступил вперед: «К сожалению, Рампольд, я вынужден лишить вас такой возможности».

Рампольд издал нечленораздельный возглас, полный безутешного отчаяния, повернулся и выбежал из трюма. Герсен последовал за ним. Проходя через двигательный отсек, он внимательно проверил состояние лучемета, засунул его в кобуру и вернулся в трюм. Дасс оскалил зубы, как загнанный зверь.

«У Рампольда не хватает терпения», — заметил Герсен, подошел к перегородке и принялся развинчивать зажим троса.

«Что ты делаешь?» — потребовал ответа Дасс.

«Тебя приказано казнить».

Дасс впился глазами в лицо Герсена: «Кто приказал?»

«Идиот! — сказал Герсен. — Неужели ты не понимаешь, что происходит? Я занимаю твою должность, если можно так выразиться». Один конец троса высвободился. Герсен прошел к противоположной перегородке: «Не двигайся, если не хочешь, чтобы я переломал тебе ноги». Он отсоединил другой конец троса: «Теперь вставай. Медленно пройди в салон и спустись по трапу. Одно неправильное движение — и я тебя пристрелю».

Дасс, усевшийся на пол, как только ослабло натяжение троса, с трудом поднялся на ноги. Герсен подбодрил его движением дула лучемета: «Пошли!»

«Где мы?» — спросил Дасс.

«Какое тебе дело? Пошли!»

Дасс медленно повернулся и, продолжая тащить на шее две длинные половины металлического троса, пошел вперед — через двигательный отсек в салон, а оттуда к выходному шлюзу. Здесь он задержался и обернулся. «Спускайся!» — приказал Герсен.

Хильдемар Дасс начал спускаться по лесенке трапа. Герсен, следовавший за ним почти вплотную, наступил на ползущий под ногами трос и потерял равновесие. Ему пришлось спрыгнуть на землю; он упал неудачно, почти плашмя и лицом вниз. Дасс издал дикий торжествующий вопль, прыгнул на Герсена, схватил лучемет и отскочил назад.

Герсен медленно поднялся и отступил на пару шагов.

«Стой, где стоишь! — приказал Дасс. — Ого! Теперь ты у меня попляшешь!» Красавчик посмотрел по сторонам. В полусотне шагов справа от него на лугу стояли Войноткач и Деттерас; Келле находился немного дальше. Рампольд прижался к корпусу корабля, словно пытаясь втереться в него и исчезнуть. Дасс помахивал лучеметом: «Давайте-ка, соберитесь все вместе, а я пока подумаю, что с вами делать. Старина Рампольд, тебя давно пора прикончить. Герсен, само собой, получит ранение в живот, пусть помучается». Хильдемар Дасс взглянул на трех университетских начальников. «А ты, — обратился он к одному из трех, — ты меня предал!»

Герсен сказал: «Тебе это не поможет, Дасс».

«Ого! Не поможет? Кто из нас держит лучемет? Троим из вас уже ничто не поможет — тебе, Робину и Малагейту».

«В лучемете только один заряд. Ты можешь убить одного из нас, но другие тебя схватят».

Быстро взглянув на индикатор заряда, Дасс хрипло расхохотался: «Так тому и быть! Кто хочет умереть? Точнее — кого я хочу убить?» Красавчик обвел немигающими глазами всех стоявших на лугу: «Старина Рампольд... с тобой я довольно позабавился. Герсен? О да, тебя я с удовольствием прикончу — воткнув тебе в ухо раскаленный железный прут! Но Малагейт, подлый пес! Ты меня предал. Не знаю, за что. Не знаю, что ты опять придумал. Не знаю, почему ты меня сюда привез. Но я тебя убью». Хильдемар Дасс поднял лучемет, прицелился и нажал на курок. Из дула вырвался луч энергии — не испепеляющий голубой луч, а бледный, слабый, временно парализующий. Выстрел повалил на землю Войноткача. Герсен тут бросился к Дассу. Вместо того, чтобы драться, Красавчик бросил лучемет Герсену в голову, повернулся и побежал вверх по долине. Герсен подобрал лучемет, вынул обойму и вставил в нее полностью заряженный аккумулятор.

Не торопясь, он направился туда, где Войноткач уже пытался подняться с земли. Деттерас рявкнул на Герсена: «Вы последний болван! Как вы позволили преступнику отнять у вас оружие?»

Келле недоумевал: «Но почему он выстрелил в Гайла Войноткача?»

Герсен сказал: «Предлагаю вернуться в салон корабля. Там господин Войноткач сможет отдохнуть. В лучемете оставался очень небольшой заряд — не сомневаюсь, однако, что он вызвал неприятные ощущения».

Деттерас что-то буркнул и стал возвращаться к звездолету. Келле хотел было помочь Войноткачу, протянув руку, но тот резко отмахнулся и, рывками подтягиваясь на поручнях, поднялся по лестнице трапа вслед за Деттерасом и Келле. Герсен зашел в салон последним.

Герсен спросил Войноткача: «Вам стало лучше?»

«Да, — холодно отозвался Войноткач. — Но я должен согласиться с Деттерасом. Вы ведете себя, как последний болван».

«Я придерживаюсь другой точки зрения, — покачал головой Герсен. — Я нарочно продумал и отрепетировал всю эту сцену».

Деттерас недоуменно раскрыл огромный рот: «Нарочно?»

«Я закоротил контакты лучемета. Я нарочно споткнулся и упал, чтобы Дасс схватил оружие. Я нарочно сообщил ему, что в лучемете остался один заряд — чтобы он мог подтвердить мои подозрения относительно личности Аттеля Малагейта».

«Аттеля Малагейта?» — одновременно переспросили Келле и Деттерас, с недоумением воззрившись на Герсена. Войноткач настороженно прищурился.

«Палача Малагейта. Я давно наблюдаю за Войноткачем и давно подозревал, что под его личиной скрывается небезызвестный «князь тьмы», Аттель Малагейт».

«Безумие! — выдохнул Деттерас. — Вы шутите!»

«Мне не до шуток. Один из трех администраторов вашего факультета был Палачом Малагейтом. Кто именно? Я подозревал Войноткача и оказался прав».

«Неужели? — с издевкой спросил Войноткач. — И почему вы выбрали именно меня, если не секрет?»

«Это не секрет. Прежде всего я отмел кандидатуру Деттераса. Он на редкость уродлив. Звездные короли заботятся о своей внешности».

«Звездные короли? — выпалил Деттерас. — Кто звездный король? Войноткач? Вы с ума сошли!»

«Кроме того, Деттерас любит поесть и выпить, — продолжал Герсен. — А звездные короли испытывают отвращение к человеческой пище. Господина Келле я тоже считал неподходящим кандидатом. Он приземистый и дородный человек — опять же, это не характерно для звездных королей».

Лицо Войноткача растянулось холодной улыбкой: «Вы хотите сказать, что правильные черты лица и пропорциональное телосложение служат доказательством преступных наклонностей?»

«Нет. Я хочу сказать, что звездные короли редко покидают свою планету, если не могут успешно конкурировать с людьми. А теперь — еще два замечания. Келле женат, и у него есть дети — по меньшей мере одна дочь. Во-вторых, Келле и Деттерас сделали карьеру в университете; они — специалисты. Напротив, господин Войноткач, насколько мне известно, получил звание почетного ректора благодаря крупной сумме, пожертвованной университету».

«Какая чепуха! — упрямо заявил Деттерас. — Войноткач — Аттель Малагейт? Да еще и звездный король в придачу? Вы смеетесь!»

«Это именно так», — подтвердил Герсен.

«И что вы собираетесь делать по этому поводу?»

«Я намерен его убить».

Деттерас уставился на Герсена, бросился к нему и с торжествующим ревом схватил его обеими руками — но тут же крякнул от боли: Герсен вывернулся и ударил его локтем в солнечное сплетение, после чего, для ровного счета, не слишком сильно огрел его прикладом лучемета по затылку. Деттерас, пошатываясь, сделал несколько шагов назад.

«Я хотел бы заручиться вашим сотрудничеством и сотрудничеством господина Келле», — спокойно сказал Герсен.

«Кто станет сотрудничать с сумасшедшим? Вы спятили!»

«Войноткач нередко отлучается из университета, и надолго — не правда ли? В частности, он отлучился совсем недавно. Так или не так?»

Деттерас обиженно потирал затылок: «На этот счет ничего не могу сказать».

«Это действительно так», — осторожно и неохотно сказал Келли. Покосившись на Войноткача, он снова обратился к Герсену: «Надо полагать, у вас есть веские основания для обвинений».

«Несомненно».

«Я хотел бы знать, в чем они заключаются».

«Это долгая история. Достаточно сказать, что я проследил Малагейта до университета Морской провинции и ограничил круг подозреваемых тремя администраторами вашего факультета. Войноткача я подозревал почти с самого начала, но не мог полностью убедиться в своей правоте, пока вы не вышли втроем на поверхность этой планеты».

«Не ломайте комедию!» — устало вздохнул Войноткач.

«Планета Луго Тихальта похожа на Землю — на ту Землю, которой не знает ни один из ныне живущих людей, на Землю, которая не существует уже десять тысяч лет. Келле и Деттерас были зачарованы этой планетой. Келле жадно впитывал глазами пейзаж. Деттерас благоговейно пощупал почву. Войноткач смотрел в воду. Звездные короли произошли от земноводных ящериц, обитавших во влажных норах. Появились дриады. Войноткач восхищался ими — по-видимому, ему пришлась по вкусу их разноцветно-изящная, декоративная внешность. С точки зрения Келле и Деттераса — так же, как и с моей точки зрения — дриады здесь чужие. Деттерас засвистел, чтобы поддразнить их. Келле нахмурился. Нам, людям, не нравятся фантастические твари, мешающие любоваться миром, напоминающим древнюю родину людей. Но все это — теории и гипотезы. После того, как мне удалось захватить Хильдемара Дасса, я приложил уйму усилий, убеждая Красавчика в том, что Малагейт его предал. Когда я предоставил ему такую возможность, он окончательно установил личность Аттеля Малагейта, выстрелив в Войноткача».

Войноткач с сожалением покачал головой: «Вынужден заявить, что все эти обвинения ложны». Он обернулся к Келле и Деттерасу: «Вы мне верите?»

Келле поджал губы: «Чертовски неприятная ситуация! Гайл, мы давно знакомы, но факты — упрямая вещь. Я научился доверять господину Герсену — он делает то, что говорит, и знает свое дело. Не думаю, что он безответственный лжец или сумасшедший».

Войноткач повернулся к Деттерасу: «А вы что скажете, Рандл?»

Деттерас поднял глаза к потолку: «Я — рационально мыслящий человек. Не могу слепо доверять ни вам, ни Герсену, ни кому-либо другому. Герсен изложил фактические основания для своих обвинений и, несмотря на всю их невероятность, в них есть логика и смысл. Можете ли вы опровергнуть его утверждения на столь же фактических основаниях?»

Войноткач задумался: «Думаю, что могу». Он подошел к полке, под которой Суфиро установил переключатель. Снаружи Войноткач носил респиратор — он все еще висел у него на руке. «Да, — повторил Войноткач. — Думаю, что мне удастся доказать свое превосходство в этой ситуации». Он быстро прижал к лицу респиратор и прикоснулся к переключателю. На пульте управления загорелся красный индикатор, включился воющий звуковой сигнал, предупреждающий о загрязнении воздуха.

«Если вы вернете переключатель в прежнее положение, — прокричал Герсен, — этот шум прекратится!»

Войноткач неловко протянул руку под полку и выключил сирену.

Герсен повернулся к Келле и Деттерасу: «Войноткач удивлен не меньше вашего. Он думал, что переключатель откроет клапаны баллонов с газом — пару таких баллонов вы можете найти под подушками диванов. Поэтому он воспользовался респиратором в салоне. Я заранее опорожнил баллоны и подсоединил переключатель к цепи предупреждающей сигнализации».

Келле заглянул под подушку дивана и вынул небольшую канистру. Взглянув на Войноткача, он спросил: «Что вы на это скажете?»

Войноткач отбросил респиратор и с отвращением повернулся к нему спиной.

Деттерас внезапно взревел: «Войноткач! Говорите правду и ничего, кроме правды!»

«Вы слышали правду», — отозвался через плечо почетный ректор.

«Вы — Малагейт?» — притихшим голосом, с ужасом спросил Деттерас.

«Да!» Войноткач-Малагейт повернулся к ним лицом и выпрямился во весь рост. Его черные глаза бегали: «Я — звездный король, и никто из людей со мной не сравнится!»

«Человек нанес вам поражение», — возразил Келле.

Глаза Малагейта загорелись черным огнем. Он повернулся к Герсену и смерил его взглядом с головы до ног: «Любопытно! С тех пор, как ты встретился с Луго Тихальтом, ты выслеживал Малагейта. Почему?»

«Малагейт — один из пяти «князей тьмы». Я надеюсь их уничтожить — всех пятерых».

«И что ты собираешься сделать со мной?»

«Я намерен тебя убить».

Малагейт помолчал несколько секунд. «У тебя далеко идущие планы, — произнес он наконец, спокойно и отчетливо. — Таких, как ты, немного».

«Немногие выжили после набега на Монтплезант. Мой дед выжил. Я тоже выжил».

«Любопытно! — повторил Малагейт. — Набег на Монтплезант. Это было давно».

«Наша экспедиция носит весьма необычный характер, — прокомментировал Келле, решивший относиться к происходящему с иронической отстраненностью. — По меньшей мере мы достигли поставленной цели. Планета существует и вполне соответствует описанию господина Герсена. Он получит деньги, перечисленные на депозитный счет».

«Не получит, пока мы не вернемся на Альфанор», — проворчал Деттерас.

Герсен обратился к Малагейту: «Ты приложил много усилий, чтобы заполучить эту планету. Почему?»

Малагейт безразлично пожал плечами.

«Человек мог бы стремиться к тому, чтобы поселиться на этой планете, построить здесь дом или дворец, — продолжал Герсен. — Звездному королю это не нужно».

Через некоторое время Малагейт ответил: «Так же, как большинство твоих соплеменников, в этом ты ошибаешься. У людей, в общем и в целом, весьма ограниченные представления. Ты забываешь, что индивидуальные различия существуют не только среди людей. Допустим, что некоторым из нас отказывают в возможности пользоваться преимуществами свободы на нашей планете. Такие особи становятся отверженными изгоями — они не могут приспособиться к человеческому обществу, но вернуться к соплеменникам тоже не могут. Обитатели Гхнарумена (звездный король с легкостью произнес это название, звучавшее, как приступ хрюкающего кашля) гордятся тем, что они — самая законопослушная раса в Ойкумене. Короче говоря, вовсе не каждый уроженец Гхнарумена решится подражать карьере Аттеля Малагейта. Может быть, они правы — а может быть и нет. Кто знает? Я вправе сам выбирать свой образ жизни. Как вам известно, звездные короли стремятся к соперничеству. Планета, на которую мы прилетели, прекрасна в человеческих глазах. Мне она тоже нравится, более или менее. Я собираюсь привезти сюда соплеменников, звездных королей, чтобы они размножались и развивались в мире прекраснее Земли. Я хочу основать новый мир и населить его существами, более совершенными, чем люди и обитатели Гхнарумена. Такова моя надежда. Вы неспособны ее понять, ибо взаимопонимание между вашей расой и моей невозможно».

Деттерас процедил сквозь зубы: «Вы получили убежище в нашей среде и воспользовались преимуществами наших свобод для того, чтобы наносить нам ущерб и, в конечном счете, опозорить нас! Если Герсен вас не прикончит, я задушу вас собственными руками!»

«Никто из вас не убьет Аттеля Малагейта, звездного короля!» — двумя размашистыми шагами Малагейт скрылся в шлюзовой камере. Деттерас бросился за ним и тем самым помешал Герсену выстрелить из лучемета. Обернувшись на пороге трапа, Малагейт пнул Деттераса в пах, спрыгнул на землю и стал бегом спускаться к реке.

Герсен встал в проеме выходного люка, прицелился в убегающую зигзагами фигуру и выстрелил, но не попал. Спустившись по трапу, Герсен пустился в погоню. Малагейт задержался у кромки воды, оглянулся и побежал дальше, вниз по долине. Герсен бежал выше по склону, где почва была тверже, и стал постепенно настигать почетного ректора, начинавшего вязнуть на болотистом участке. Снова оказавшись у кромки воды, Малагейт нерешительно остановился. Если бы он бросился в реку, Герсен пристрелил бы Малагейта прежде, чем тот успел бы выбраться на противоположный берег. Малагейт повернулся лицом к Герсену — уже не человеческим лицом. Герсен удивился тому, что не распознал притворство «князя тьмы» с первой минуты. Малагейт издал гортанный возглас на булькающем, нечеловеческом языке, опустился на колени и исчез.

Добежав туда, где стоял Малагейт, Герсен увидел темное отверстие в речном берегу, диаметром больше полуметра. Наклонившись, он заглянул в эту нору, но ничего не увидел. Подбежали запыхавшиеся Деттерас и Келли: «Где он?»

Герсен указал на нору: «По словам Луго Тихальта, под землей на болотистых берегах живут громадные белые личинки».

«Гм! — поднял бровь Деттерас. — Предки звездных королей жили в болотах, как раз в таких норах. Он нашел для себя идеальное убежище».

«Ему придется вылезти, — с сомнением сказал Келле, — чтобы есть, чтобы пить».

«Не стал бы с уверенностью на это рассчитывать. Звездным королям не нравится человеческая пища; люди находят пищу звездных королей не менее отталкивающей. Мы выращиваем растения и домашних животных; звездные короли выращивают, в сходных целях, червей, насекомых и прочую гадость. Войноткач — простите, Малагейт — вполне может найти себе подходящее пропитание под землей».

Герсен взглянул на верховья долины — туда, куда убежал Хильдемар Дасс: «Я упустил обоих. Я готов был пожертвовать Дассом ради Малагейта, но обоих...»

Герсен, Келле и Деттерас стояли на берегу реки. Прохладный ветерок поднимал рябь на поверхности воды и шевелил ветви огромных темных деревьев, окружавших подножия холмов. Большая группа дриад, блуждавших по противоположному берегу, повернули серебристые головы с лиловато-зелеными подтеками зрительных органов — они явно смотрели на людей.

Герсен сказал: «Пожалуй, когда мы улетим и оставим бандитов здесь, их судьба на этой планете будет не лучше смертной казни».

«Хуже! — убежденно заявил Деттерас. — Гораздо хуже».

Они медленно вернулись к звездолету. Заметив приближение Герсена, Паллис Этроуд, сидевшая на траве, поднялась на ноги. Нельзя было сказать, что она не заметила или не понимала события последних нескольких минут, но они ее явно мало интересовали. Она подошла к Герсену, взяла его под руку, улыбнулась ему. Ее лицо снова стало подвижным и даже немного дерзким.

«Кёрт, мне здесь нравится — а вам?»

«Мне здесь тоже нравится, Паллис — замечательная планета».

«Представьте себе! — трепетно произнесла Паллис. — Красивый дом — там, на холме. У старого сквайра Мортона Ходенфро был красивый дом на склоне Чернокаменного кряжа. Как было бы хорошо жить в таком доме! Как вы думаете, Кёрт? Может быть... все может быть...»

«Сначала нужно вернуться на Альфанор, Паллис. А потом мы поговорим о том, следует ли нам возвращаться сюда».

«Хорошо, Кёрт, — она поколебалась, после чего положила руки ему на плечи и стала тревожно искать глазами в его глазах. — Вы все еще... все еще... интересуетесь мной? После всего, что случилось?»

«Конечно! — на глаза Герсена навернулись слезы. — Все это случилось из-за меня, вас ни в чем нельзя обвинить».

«Ни в чем... Но там, где я родилась, в Лантанго, мужчины очень ревнивы».

Герсен не нашелся, что на это сказать. Он поцеловал ее в лоб и погладил по плечу.

Сзади послышался шутливо-ворчливый голос Деттераса: «Что ж, Герсен, вы злоупотребили моим временем и временем Келле, самым бесцеремонным образом. Не могу сказать, что мне доставила удовольствие эта экспедиция, но не могу сказать также, что она оказалась бесполезной. Вы преподали нам урок».

Осторожно приблизился Робин Рампольд, до сих пор державшийся в тени звездолета. «Хильдемар сбежал, — скорбно пожаловался он. — Теперь он заберется в горы, потом найдет какой-нибудь город, и больше я его никогда не увижу».

«Забраться в горы он может, — возразил Герсен, — но на этой планете нет никаких городов».

«Я следил за склонами холмов — в лесу темно, почти ничего не видно, — сообщил Рампольд. — Наверняка Хильдемар прячется где-нибудь поблизости».

«Вполне вероятно», — согласился Герсен.

«Вы представить себе не можете, как все это печально!» — почти рыдал Рампольд.

Герсен рассмеялся: «Вы предпочли бы остаться в клетке?»

«Нет, конечно нет! Но в клетке я мечтал. Мечтал о том, что я буду делать, когда освобожусь. Надеялся и мечтал семнадцать лет. Теперь я свободен, а Хильдемар от меня убежал!» — понурив голову, Рампольд вернулся в тень звездолета.

Помолчав, Келле сказал: «Как ученый, я нахожу эту планету исключительно интересной. Как человек, я нахожу ее завораживающей, неизъяснимо притягательной. В качестве Кагге Келле, коллеги бывшего Гайла Войноткача, я нахожу этот мир невыносимо гнетущим. Готов покинуть его в любой момент».

«Да, — хрипловато отозвался Деттерас. — Почему нет?»

Герсен взглянул на верховья долины, где полуголый Хильдемар Дасс в грязных белых панталонах притаился в лесу, как загнанный бешеный зверь. В низовьях холмистая равнина удалялась в дымку горизонта. Ближе спокойно струилась река, огибая излучинами болотистые низины. Где-то там копошился во влажной земле Палач Малагейт. Герсен посмотрел в лицо Паллис Этроуд.

Она глубоко вздохнула: «Все еще не могу поверить своим глазам».

«Глаза вас не обманывают. Но эта планета похожа на сон. Может быть, это и есть своего рода сон — в том смысле, что мы не понимаем того, что видим».

«Все остальное тоже кажется сном. Кошмарным сном».

«Кошмар кончился. И никогда не повторится».

«Я была... — она замешкалась, нахмурилась. — Почти ничего не помню».

«Ну и хорошо».

Паллис указала рукой на заливной луг: «Смотрите, Кёрт! Там ходят серебристые кусты с разноцветными листьями!»

«Это дриады».

«А что они там делают?»

«Не знаю. Ищут что-нибудь съедобное, надо полагать. Луго Тихальт говорил, что они высасывают острыми корнями-щупальцами питательные вещества из огромных личинок, зарывшихся во влажный грунт. А может быть, они откладывают в почву яйца или семена».

Дриады шли по берегу вверх по течению, развернув веерами роскошные ветви и слегка покачивая ими, словно на ветру. На болотистом участке они перемещались медленнее, шаг за шагом. Одна из дриад остановилась и замерла. Под ее ногой мелькнуло что-то белое — хоботок выдвинулся и погрузился в мягкую почву. Прошло несколько секунд. Почва вспучилась и взорвалась, как маленький вулкан; дриада опрокинулась. Из-под болотной травы на поверхность выполз Малагейт, все еще пронзенный белым хоботком дриады — острый наконечник, вонзившийся в спину, торчал у него из груди. Лицо его было покрыто грязью, глаза выпучились; звездный король издал несколько истерических воплей. Встряхнувшись, как мокрая собака, он упал на четвереньки, перевернулся, освободившись от жала трепещущей листьями дриады, вскочил на ноги и, безумно петляя, отбежал от реки вверх по склону. Вскоре шаги его замедлились, ноги подкосились. Малагейт упал на колени, вцепился руками в землю, опрокинулся на спину, вытянул ноги и больше не двигался.

Гайла Войноткача — Аттеля Малагейта — похоронили на склоне холма. К звездолету вернулись пятеро. Робин Рампольд смущенно приблизился к Герсену: «Я принял решение. Я останусь здесь».

В какой-то мере Герсен был удивлен, даже шокирован. С другой стороны, он в какой-то мере ожидал такого поворота событий. «Значит, — вздохнул Герсен, — вы намерены жить на этой планете с Хильдемаром Дассом».

«Именно так».

«Понимаете ли вы, что произойдет? Он снова вас поработит. Или убьет, чтобы заполучить съестные припасы, которые мне придется вам оставить».

Бледное лицо Рампольда вытянулось: «Может быть, так оно и будет. Но я не могу жить без Хильдемара Дасса».

«Опомнитесь! — настаивал Герсен. — Вы останетесь одни. Дасс ожесточился пуще прежнего, он превратится в зверя».

«Смею надеяться, что вы оставите мне несколько вещей: оружие, лопату, несколько инструментов, позволяющих соорудить укрытие, какую-нибудь провизию».

«И что вы станете делать, когда запас провизии кончится?»

«Найду что-нибудь съестное — семена, рыбу, орехи, корнеплоды. Конечно, здесь можно отравиться, но я буду осторожен, буду пробовать понемножку. Что еще мне остается?»

Герсен покачал головой: «Вам лучше вернуться на Альфанор. Хильдемар Дасс отомстит вам за все неудачи своей презренной жизни».

«Мне придется рискнуть», — Робин Рампольд не поддавался на уговоры.

«Как вам угодно».

Когда звездолет стартовал с заливного луга, Рампольд остался стоять на траве рядом со скудным запасом продуктов и утвари.

Горизонты закруглились, планета превратилась в голубой с зелеными наплывами шар и осталась за кормой. Герсен повернулся к Келле и Деттерасу: «Что ж, господа, вы посетили планету Тихальта».

«Да, — без всякого выражения отозвался Келле. — Вы выполнили договорные обязательства, хотя и несколько окольными путями. Деньги на депозитном счету — ваши».

Герсен покачал головой: «Мне не нужны эти деньги. Предлагаю вам сохранить в тайне существование этой планеты, чтобы предотвратить колонизацию, которая неизбежно приведет к ее осквернению».

«Пусть будет так», — сказал Келле.

«Хорошо! — согласился Деттерас. — Но только с тем условием, что я смогу вернуться в этот мир, когда обстоятельства будут способствовать его неторопливому, спокойному изучению».

«Еще одна просьба, — продолжал Герсен. — Треть обещанной мне суммы была выплачена Аттелем Малагейтом. Предлагаю перечислить эти деньги на счет мадемуазель Паллис Этроуд в качестве некоторого возмещения ущерба, нанесенного ей по приказу Малагейта».

Ни Келле, ни Деттерас не возражали. Паллис протестовала, но не слишком убедительно, после чего уступила и даже развеселилась.

Желтовато-белая звезда за кормой стала одной из множества звезд и скоро померкла.

Через год Кёрт Герсен вернулся на планету Тихальта один, в своем старом корабле модели 9B.

Рассматривая знакомую долину в макроскоп с орбиты, он не заметил никаких признаков человеческой деятельности. Там, внизу, он оставил лучемет — теперь это оружие могло быть в руках Хильдемара Дасса. Герсен подождал, пока в долине не наступила ночь, после чего посадил звездолет на плече горного отрога, над речной долиной.

Долгая тихая ночь кончилась. На рассвете Герсен стал спускаться в долину, держась под прикрытием деревьев.

На краю леса Робин Рампольд рубил упавшее дерево. Герсен украдкой приближался, наблюдая за ним. Лицо Рампольда поздоровело и загорело. Он выглядел сильным и ловким. Герсен позвал его по имени. Изумленный Рампольд поднял голову, всматриваясь в лесную сень: «Кто там?»

«Кёрт Герсен».

«Выходите, не бойтесь! Что вы там прячетесь?»

Герсен остановился на краю леса, внимательно глядя по сторонам: «Я опасался встретить Хильдемара Дасса».

«А! — понимающе кивнул Рампольд. — Не беспокойтесь по поводу Хильдемара».

«Он мертв?»

«Нет, он жив и здоров. Живет в маленьком загоне, который я для него соорудил. С вашего позволения, я не хотел бы, чтобы его навещали. Я устроил загон так, чтобы его нельзя было заметить из космоса».

«Понятно. Значит, вы смогли нанести Дассу поражение».

«Конечно! Вы в этом сомневались? Я гораздо изобретательнее его. Ночью — а ночи здесь длинные — я вырыл глубокую яму и замаскировал ее. Утром заявился Красавчик Дасс, чтобы отобрать мои припасы. Хильдемар упал в яму и стал моим воспитанником. Он уже существенно перевоспитался». Рампольд заглянул Герсену в лицо: «Вы не одобряете мой подход?»

Герсен пожал плечами: «Я прилетел, чтобы вы могли вернуться в Ойкумену».

«Нет-нет, — отказался Рампольд. — Я тут замечательно устроился, не беспокойтесь. Я проживу здесь остаток моих дней с Хильдемаром Дассом. Это прекрасная планета. Я нашел достаточное количество съедобных фруктов и корнеплодов, мы не умрем с голоду. Причем я повседневно демонстрирую Хильдемару те приемы и маленькие хитрости, которым он меня так долго учил».

Они вышли на пойменный луг — туда, где раньше приземлялся звездолет. «Жизненный цикл местной флоры и фауны уникален, — заметил Робин Рампольд. — Каждая разновидность превращается в другую, и этот круговорот никогда не прерывается. Постоянную окончательную форму принимают только деревья».

«Луго Тихальт, открывший эту планету, говорил мне что-то в этом роде»

«Пойдемте, я покажу вам могилу Малагейта», — Рампольд провел Герсена вверх по склону, к рощице изящных молодых деревьев с белой корой. В стороне пророс побег, разительно отличавшийся от остальных. Кора его покрылась сеткой лиловых прожилок, темно-зеленые листья блестели, как кожистый покров земноводного. Рампольд указал на этот побег: «Здесь покоится Гайл Войноткач — или, если хотите, Аттель Малагейт».

Герсен помолчал минуту, глядя на необычное деревце, и отвернулся, чтобы посмотреть на долину. Как всегда, она казалась тихой, мирной и прекрасной. «Что ж, — сказал Герсен, — мне пора. Я могу никогда не вернуться. Вы уверены, что хотите остаться?»

«Совершенно уверен! — заверил его Рампольд и взглянул на солнце. — Но я опаздываю. Хильдемар меня ждет. Было бы нехорошо его разочаровывать. Поэтому позвольте с вами попрощаться». Робин Рампольд спустился в долину, пересек ее и скрылся в лесу.

Герсен вернулся к созерцанию долины. Этот мир потерял невинность: он познал зло. Панорама казалась оскверненной. Герсен вздохнул, повернулся и снова посмотрел на могилу Малагейта. Наклонившись, он схватил мерзкий побег, выдернул его из земли, разломал на несколько частей и отшвырнул их в сторону. Только после этого он повернулся и стал подниматься по склону к своему звездолету.

Машина смерти

Глава 1

Из статьи «Межпланетная торговля» Игнаца Водлецкого, «Космополис», сентябрь 1509 г.:

«Во всех коммерческих обществах большое внимание уделяется выявлению и ликвидации фальшивых денег, поддельных переводных векселей, мошеннических долговых расписок и многочисленных прочих средств, позволяющих придавать видимость высокой стоимости чистой бумаге. По всей Ойкумене общедоступны механизмы, позволяющие точно копировать и воспроизводить банкноты и документы, и только тщательный контроль предотвращает хроническое обесценивание валюты. Применяются три средства такого контроля. Во первых, в обороте находится только одна валюта, стандартная единица расчета стоимости (СЕРС); купюры этой валюты, различной нарицательной стоимости, выпускаются только Банком Солнца, Банком Ригеля и Банком Веги. Во вторых, каждой выпущенной этими банками купюре присущи характеристики, подтверждающие ее подлинность. В третьих, три упомянутых банка повсеместно распространили так называемые «фальсометры» — карманные устройства, подающие предупреждающий звуковой сигнал, когда через прорезь устройства пропускается поддельная купюра. Как знают на своем опыте все мальчишки, попытки разобрать фальсометр тщетны: любое повреждение его корпуса приводит к самоуничтожению внутренних схем.

Разумеется, в том, что относится к «характеристикам, подтверждающим подлинность» купюр, строятся всевозможные предположения. По-видимому, на некоторые участки купюр наносят молекулярные конфигурации, вызывающие стандартную реакцию того или иного рода. Какие характеристики измеряются фальсометром: электрическая емкость, магнитная проницаемость, светопоглощение или отражательная способность, спектр изотопного излучения, распределение радиоактивного легирования либо сочетание некоторых или всех этих свойств? Это известно только нескольким специалистам, а они держат рот на замке».

Первое знакомство Герсена с Кокором Хеккусом состоялось, когда Герсену было девять лет. Спрятавшись за старой баржей, он видел, как космические пираты убивали, грабили, жгли и уводили людей в рабство. Ему не посчастливилось присутствовать при знаменитой «резне в Монтплезанте», беспрецедентной в том отношении, что в ней участвовали все пятеро так называемых «князей тьмы». Кёрт Герсен и его дед остались в живых; впоследствии Герсену удалось выяснить имена пятерых главарей пиратов: Аттель Малагейт, Виоль Фалюш, Ленс Ларк, Ховард Алан Трисонг и Кокор Хеккус. Каждому из них были свойственны характерные особенности: Малагейт отличался бесчувственностью и мрачностью, Виоль Фалюш был сибаритом, неспособным обходиться без утонченной роскоши и экзотических наслаждений, Ленс Ларк прославился манией величия, Ховард Алан Трисонг действовал хаотично, избегая закономерностей. Кокора Хеккуса считали самым непоседливым, эксцентричным и недоступным из «князей тьмы». Немногим удалось встретиться с ним, а затем сообщить о своих впечатлениях; его называли обходительным, беспокойным, непредсказуемым и подверженным приступам того, что можно было бы назвать безумием, если бы Хеккус не проявлял, в то же время, умение контролировать себя и силу характера. Насчет его внешности мнения всегда расходились. Ходили настойчивые слухи о том, что Кокор Хеккус бессмертен.

Вторая встреча Герсена с Кокором Хеккусом имела место, когда Герсен выполнял очередное задание МСБР в Запределье; результаты этой встречи невозможно оценить с уверенностью — по меньшей мере, такой вывод можно было сделать тогда. В начале апреля 1525 года Бен-Заум, руководитель оперативного отдела МСБР[6], организовал тайное интервью с Герсеном и предложил ему стать, на некоторое время, «стукачом» — другими словами, провести расследование в Запределье по поручению МСБР. В то время Герсен не знал, чем заняться: его собственные дела зашли в тупик, он соскучился; поэтому он согласился как минимум выслушать предложение Бен-Заума.

В том виде, в каком его разъяснил Бен-Заум, задание выглядело исключительно простым. МСБР заключило подрядный договор, взяв на себя обязательство определить местонахождение некоего беглеца. «Назовем его «господином Хоскинсом»», — постулировал Бен-Заум. Господин Хоскинс был настолько популярен, что на его поиски в различные секторы Запределья откомандировали тридцать оперативных работников. Функция Герсена заключалась бы в наблюдении за населенными пунктами некой планеты. «Назовем ее «Зловредной планетой»», — подмигнул Бен Заум, рассчитывая встретить понимание. Герсен должен был либо найти господина Хоскинса, либо установить с достаточной степенью определенности, что господин Хоскинс не пребывает на Зловредной планете и не посещал ее в последнее время.

Герсен задумался. Бен-Заум обожал мистифицировать агентов, но на этот раз явно перестарался. Герсен принялся постепенно выдалбливать предложенную на его рассмотрение вершину айсберга, надеясь, что обнажатся какие-нибудь свидетельства подразумеваемой сущности: «Почему только тридцать стукачей? На такое дело нужно было бросить тысячу».

Умудренное жизнью лицо Бен Заума придавало ему сходство с огромным филином-альбиносом: «Нам удалось ограничить область поисков. Могу сказать только одно: Зловредная планета — одно из тех мест, где его обнаружение наиболее вероятно. Именно поэтому я хочу, чтобы вы этим занялись. Важность этого дела невозможно переоценить».

Герсен решил не принимать сомнительное предложение. Бен-Заум очевидно вознамерился — или был вынужден по приказу — сообщать как можно меньше. Работа вслепую раздражала Герсена, необходимость руководствоваться гипотезами отвлекала и снижала эффективность — а это значило, что он вполне мог не вернуться из Запределья. Герсен искал способ отказаться от поручения, не испортив отношения с Бен-Заумом и не потеряв, тем самым, полезную связь с МСБР.

«Что, если я найду господина Хоскинса?» — спросил он.

«В таком случае у вас будут четыре возможности. Я начну с наиболее желательного варианта и закончу наименее желательным. Привезите его на Альфанор живым. Привезите его на Альфанор мертвым. Заразите его одним из ваших кошмарных саркойских ядов, вызывающих слабоумие. Убейте его на месте».

«Я не наемный убийца».

«Это не просто убийство! Это... черт возьми, мне не разрешено вдаваться в подробности. Но это необходимо сделать, и сделать срочно, уверяю вас!»

«Не сомневаюсь, что вы говорите правду, — отозвался Герсен. — Тем не менее, я не убью — я не могу убить — человека, не понимая причину, по которой его следует убить. Вам лучше обратиться к кому-нибудь другому».

В обычных обстоятельствах Бен-Заум закончил бы на этом любое интервью с агентом, но он продолжал настаивать. Тем самым он давал Герсену понять, что МСБР испытывало дефицит достаточно квалифицированных агентов, или что Бен-Заум особенно высоко ценил способности Герсена.

«Если обычный оклад вас не устраивает, — начал Бен-Заум, — я мог бы...»

«Думаю, что это задание мне придется пропустить».

Бен-Заум несколько раз осторожно ударил себя кулаком по лбу: «Герсен! Вы — один из немногих людей, компетенции которых я могу доверять. Это невероятно деликатная операция — в том случае, конечно, если господин Хоскинс прибудет на Зловредную планету. Нарушая все правила, могу вам сообщить, что в это дело замешан Кокор Хеккус. Если Хеккус встретится с господином Хоскинсом...» Начальник оперативного отдела МСБР беспомощно развел руками.

Герсен продолжал изображать безразличие, но теперь ситуация радикально изменилась: «Господин Хоскинс — преступник?»

Бен-Заум расстроенно нахмурил белоснежные брови: «Не могу вдаваться в детали».

«В таком случае как вы ожидаете, что я его опознаю?»

«Вы получите фотографии и описание внешних характеристик — этого должно быть достаточно. Как я уже упомянул, это предельно простое задание. Найдите этого человека! Привезите его обратно на Альфанор, сделайте его полоумным идиотом или убейте его!»

Герсен пожал плечами: «Хорошо. В связи с тем, однако, что мои услуги очевидно незаменимы, мне причитается особый гонорар».

Бен-Заум капризно торговался, но в конце концов уступил: «А теперь перейдем к более конкретным вопросам: когда вы можете вылететь?»

«Завтра».

«У вас все еще есть звездолет?»

«Если старую консервную банку можно назвать звездолетом».

«Вы всегда умудрялись возвращаться на нем в целости и сохранности, причем в Запределье на него никто не обратит особого внимания. Где он запаркован?»

«В космопорте Авенты — зона C, отсек 10».

Бен-Заум делал пометки: «Завтра отправляйтесь в космопорт и вылетайте. Корабль будет заправлен и снабжен всем необходимым. В монитор будут загружены координаты... эхм... Зловредной планеты. В своем «Звездном каталоге» вы найдете папку, содержащую информацию о господине Хоскинсе. Вам потребуются только личные вещи — оружие и все такое».

«Как долго я должен вести поиски на этой планете?»

Бен-Заум глубоко вздохнул: «Хотел бы я знать! Хотел бы я знать, что происходит... Если вы не найдете его через месяц после прибытия, значит, скорее всего, мы опоздали. Если бы мы только знали наверняка, куда он направляется и какими побуждениями руководствуется...»

«Таким образом, можно сделать вывод, что он не преступник».

«Нет. Он прожил долгую и полезную жизнь. А потом с ним связался человек по имени Зейман Отваль — насколько мы подозреваем, агент Кокора Хеккуса. По словам жены господина Хоскинса, с этой минуты вся его жизнь пошла кувырком».

«Вымогательство? Шантаж?»

«С учетом известных нам обстоятельств, это исключено».

Герсен не смог выудить никаких дальнейших сведений.

Он прибыл в космопорт Авенты незадолго до полудня следующего дня; в его корабле все было так, как обещал Бен-Заум. Забравшись в спартанскую кабину маленького звездолета, Герсен прежде всего раскрыл «Звездный каталог» и нашел в нем желтоватую папку с фотографиями и распечатанным текстом описания внешности и привычек господина Хоскинса. Хоскинс был запечатлен в различных костюмах и головных уборах, с кожей, выкрашенной различными пигментами. Человек уже пожилой и крупный, с длинными руками и ногами, приветливыми круглыми глазами, оскалившимся в усмешке ртом и небольшим хищным носом, Хоскинс был уроженцем Древней Земли — об этом позволяла судить его манера одеваться и красить кожу, сходная с обычаями жителей столицы Альфанора, но отличавшаяся рядом деталей. Герсен отложил папку и неохотно решил не совершать предварительный визит на Землю, где он несомненно мог бы установить личность господина Хоскинса. Такой крюк занял бы слишком много времени; кроме того, за это его наверняка внесли бы в черный список МСБР. Проверив напоследок состояние корабля, Герсен связался с диспетчером космопорта и сообщил о своей готовности к вылету.

Через полчаса Альфанор превратился в светящийся шар за кормой. Герсен включил монитор; нос звездолета стал поворачиваться и остановился, указывая в направлении, отклонявшемся на шестьдесят градусов от линии, соединявшей Ригель и Солнце.

Теперь корабль подчинялся гиперпространственному двигателю Джарнелла — точнее говоря, возникли условия, в которых сгорание нескольких килограммов горючего приводило к почти мгновенному перемещению в пространстве.

Шло время. Случайные завихрения вызывали проникновение части фотонов через слои гиперпространства, что позволяло видеть находившуюся снаружи Вселенную: сотни и тысячи звезд, проплывавших мимо подобно искрам на ветру. Герсен тщательно регистрировал астронавигационные координаты, взяв за основу триангуляции Солнце, Канопус и Ригель. Через некоторое время корабль пересек границу между Ойкуменой и Запредельем, и с этого момента закон, правопорядок и цивилизация официально перестали существовать. Экстраполируя курс корабля, Герсен смог наконец определить наименование Зловредной планеты: согласно «Звездному каталогу», это была Четвертая планета системы Карины LO 461; в Запределье, однако, ее называли Притоном Биссома. Генри Биссом был мертв вот уже семьсот лет; его мир — по меньшей мере, область, окружавшая столичный город Скузы — теперь контролировался кланом Карзини. «Бен-Заум не зря называл эту планету зловредной», — подумал Герсен. По сути дела, если бы он приземлился в Скузах без основательной причины — а он не мог сразу придумать такую причину — его, без всякого сомнения, встретила бы делегация местного подразделения группировки «Смерть стукачам».[7] Его подвергли бы допросу с пристрастием. После этого, если бы ему повезло, Герсену дали бы десять минут на то, чтобы покинуть планету. Если бы возникли подозрения в том, что он — стукач, его казнили бы. Герсен внутренне проклинал, в самых сильных выражениях, Бен-Заума и его чрезмерную скрытность. Если бы Герсен заранее знал, куда летит, он, может быть, успел бы придумать правдоподобное объяснение своему визиту.

Впереди, в перекрестье носового экрана, не слишком ярко горела зеленовато-желтая звезда. Она становилась все больше и все ярче. Наконец выключился гиперпространственный двигатель; трехмерное пространство сомкнулось — звездолет вздохнул и задрожал всеми атомами, в том числе атомами организма Герсена. Каждый раз, когда это происходило, у него стучали зубы — хотя вполне могло быть, что дрожь эта не имела отношения к реальности как таковой.

Старый корабль модели 9B дрейфовал в пространстве. Рядом висел сравнительно небольшой шар — Притон Биссома. На полюсах планеты белели льды; по экватору ее опоясывала, подобно сварному шву, соединявшему два полушария, цепь невысоких гор. К северу и к югу от этих гор темнели растянутые серые кляксы морей, заметно мелевших примерно на пятидесятых широтах и переходивших в заболоченные излучины и рукава, терявшиеся в джунглях, а дальше простирались болотистые низины и топи — до самой полосы вечной мерзлоты.

На открытом всем ветрам плоскогорье ютился город Скузы — неразборчивое скопление грязноватых каменных строений. Герсен недоумевал: зачем господину Хоскинсу понадобилось бы навещать Притон Биссома? Существовали гораздо более приятные убежища: например, Крайгород можно было назвать почти гостеприимным — если, конечно, у беглеца водились деньги... «Не следует принимать на веру все, что тебе говорят», — напомнил себе Герсен. У господина Хоскинса, вероятно, и в мыслях не было встречаться с кем-то в Скузах — все задание могло оказаться пустой тратой времени; Бен-Заум не отрицал такую возможность.

Герсен изучил планету в макроскоп и не нашел почти ничего любопытного. Экваториальные горы выглядели пыльными и бесплодными; холодные океаны пестрели темными пятнами низких, стремительно несущихся облаков. Герсен вернулся к созерцанию Скуз, где проживали, судя по всему, не больше трех или четырех тысяч человек. На окраине городка выделялась выжженная площадка, окруженная навесами и складами — очевидно, местный космопорт. Не было заметно ни роскошных усадеб, ни замков; Герсен припомнил, что заправилы клана Карзини предпочитали жить в пещерах на склонах гор, подступавших к городку. В полутора сотнях километров на восток и на запад быстро редевшие следы сельского хозяйства полностью исчезали — дальше начиналась пустынная глушь. На планете был еще один городок, рядом с пристанью, выступавшей в Северный океан. Около этого городка находился металлургический завод, о чем можно было судить по отвалам шлака и наличию нескольких крупных цехов. В других районах планеты какие-либо признаки человеческого обитания отсутствовали.

Если Герсен не мог посетить Скузы открыто, приходилось сделать это незаметно. Он выбрал глубокий овраг поодаль от городка, подождал, пока от холмов не протянулись длинные вечерние тени, и приземлился как можно быстрее.

Он провел целый час, привыкая к местной атмосфере, после чего вышел в ночь. Прохладный воздух, так же, как на практически любой другой планете, отличался характерным привкусом, к которому скоро вырабатывалась привычка. На Притоне Биссома пахло едкими химическими испарениями, смешанными с чем-то вроде горелых пряностей — первый запах исходил, по-видимому, от здешней почвы, второй — от туземной растительности.

Герсен не забыл захватить различные приборы и оружие, полезные в профессии «стукача», спустил на лебедке небольшую реактивную платформу и направился на запад.

В первую ночь Герсен разведывал обстановку в Скузах. На извилистых и грязных улицах городка не было никакого покрытия; столица Притона Биссома могла похвалиться продовольственным магазином, несколькими складами, гаражом, тремя церквями, двумя храмами и узкоколейной рельсовой дорогой, ведущей к океану. Герсен нашел гостиницу — прямоугольное трехэтажное сооружение из камня, волокнита и бревен. Скузы дышали тоской и скукой, ленью и невежеством. Герсен допустил, что местное население мало чем отличалось от рабов.

Он сосредоточил внимание на гостинице, где почти наверняка должен был остановиться господин Хоскинс, если бы он соблаговолил приехать. Заглянуть в какое-нибудь окно здесь не было возможности, а толстые каменные стены не позволяли прослушивать происходящее внутри даже с помощью чувствительного микрофона. При этом Герсен не смел обратиться к кому-либо из постояльцев, время от времени вываливавшихся из гостиничного трактира и удалявшихся, пошатываясь, по ночным улицам Скуз.

Вторая ночь прошла не менее безуспешно. Тем не менее, напротив гостиницы Герсен обнаружил пустовавшее здание — судя по всему, когда-то здесь размещалась ремонтная мастерская или фабрика, но теперь в пыльных помещениях не было никого и ничего, кроме небольших белесых насекомых, жутковато напоминавших миниатюрных обезьянок. Здесь Герсен устроился у окна и провел весь зеленовато-желтый день, наблюдая за гостиницей. Перед его глазами проходила жизнь всего городка: угрюмые мужчины и флегматичные женщины шли по своим делам в темных куртках, свободных, в плещущих на ветру бурых или красновато-коричневых штанах, в черных шляпах с загнутыми вверх полями. Они говорили на тягучем монотонном диалекте, который Герсен даже не надеялся имитировать — таким образом, переодеваться в местную одежду и заходить в гостиницу не имело смысла. Ближе к вечеру в Скузы прибыли чужеземцы: судя по их комбинезонам, команда только что приземлившегося звездолета. Герсен прогнал сонливость, проглотив таблетку депривата. Вскоре солнце зашло, городок погрузился в грязноватые сумерки; Герсен покинул убежище и поспешил по неосвещенным улицам к космопорту. Действительно, на посадочной площадке стоял большой грузовой звездолет — из трюма уже выгружали ящики и мешки. Как только Герсен приблизился, из звездолета спустились три человека в комбинезонах; они пересекли залитый лучами прожекторов участок перед выходом за ограду, показали пропуска охраннику в застекленной будке и направились по дороге в городок.

Герсен присоединился к ним, пожелав доброго вечера. Приезжие вежливо ответили тем же, после чего Герсен спросил, как назывался их корабль.

«Это «Иван Гарфанг», — сообщили ему. — Из Халцедона».

«Из Халцедона на Земле?»

«Так точно».

Младший из троих спросил: «Как обстоят дела в Скузах? Чем тут можно развлечься?»

«Здесь не разбежишься, — вздохнул Герсен. — Кроме трактира в гостинице, в городе почти ничего нет. Смертельно скучная дыра, жду не дождусь возможности уехать. Вы берете пассажиров?»

«А как же! Один уже на борту, есть каюты еще на четверых. Освободится и пятая, если господин Хоузи останется в Скузах — насколько я понимаю, он так и собирается сделать. Черт его знает , зачем он сюда приехал...» — молодой человек недоуменно покачал головой.

«Так-так, — сказал себе Герсен, — проще пареной репы». Кем мог оказаться господин Хоузи, как не господином Хоскинсом? Но по какому делу его «пригласил» Кокор Хеккус? Герсен проводил трех космических «дальнобойщиков» до гостиницы и зашел в трактир вместе с ними — любой встречный, даже подозревающий каждого приезжего «охотник на стукачей» решил бы, что Герсен тоже прибыл на грузовом звездолете.

Герсен дополнительно убедил окружающих в справедливости такого вывода, заказав выпивку на четверых за свой счет. В трактире подавали пиво, слабое и кислое, и едкую, мутную рисовую водку.

Внутренность трактира нельзя было назвать мрачной — в камине пылал огонь, официантка в поношенном красном платье и плетеных соломенных тапках стояла за традиционной стойкой и разливала напитки. Младший из троих звездоплавателей, называвший себя «Карло», принялся было заигрывать с официанткой, на что та ответила взглядом, выражавшим полное непонимание и замешательство.

«Оставь ее в покое! — вмешался старший из новых приятелей Герсена, по прозвищу «Бьюд». — У нее не все дома». Он многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

«Мы пролетели столько световых лет, на самое дно Запределья! — ворчал Карло. — И первая женщина, попавшаяся на глаза — идиотка».

«Оставь ее господину Хоузи, — посоветовал Халви, третий астронавт. — Если он тут поселится, с кем еще ему придется проводить время?»

«Он какой-нибудь ученый? Или журналист? — полюбопытствовал Герсен. — Они иногда заезжают в самые странные места».

«Черт его знает, кто он такой! — сказал Карло. — За всю поездку двух слов не сказал».

Тема разговора сменилась. Герсен не прочь был обсудить господина Хоузи подробнее, но не смел задавать вопросы — в Запределье лишние вопросы почти неизбежно приводили к мрачным последствиям.

В трактир зашли несколько местных жителей; они столпились у камина, опрокидывая залпом полулитровые кружки пива и разговаривая на тягучем монотонном наречии. Герсен отвел официантку в сторону и спросил, не сможет ли он переночевать в гостинице.

Женщина стала мотать головой: «У нас давно никто не стоял. Постели простыли, отсырели. Ночуйте у себя на корабле, так будет лучше».

Герсен взглянул на сидевших поодаль Карло, Бьюда и Халви. Бравые звездоплаватели явно не собирались покидать трактир в ближайшее время. Герсен снова повернулся к официантке: «Есть тут кто-нибудь, кто мог бы сбегать с поручением к нашему кораблю?»

«У нас есть паренек, он может сбегать».

«Я хотел бы с ним поговорить».

Официантка позвала подростка — как оказалось, своего сына, увальня с ничего не выражающим лицом. Герсен щедро наградил его чаевыми и заставил трижды повторить сообщение, которое он должен был передать. Увалень промямлил: «Я должен попросить, чтобы меня провели к господину Хоузи, и сказать ему, что его ожидают в гостинице по срочному делу».

Подросток убежал. Герсен немного подождал, после чего быстро вышел из гостиницы и последовал за сыном официантки по дороге в космопорт, держась далеко позади.

Охранник в космопорте знал паренька и, обменявшись с ним парой слов, пропустил его к звездолету. Герсен подкрался как можно ближе к ограде космопорта и притаился в тени высокого куста.

Прошло несколько минут. Из звездолета спустился паренек — один. Герсен разочарованно крякнул. Когда подросток стал возвращаться по дороге, Герсен вышел ему навстречу. Мальчик испуганно вскрикнул и отпрыгнул в сторону.

«Иди сюда, не бойся! — сказал Герсен. — Ты видел господина Хоузи?»

«Да, сударь, видел».

Герсен вынул из-за пазухи фотографию Хоскинса и посветил на нее фонариком: «Это он?»

Паренек прищурился: «Да, сударь. Он самый».

«И что он сказал?»

Подросток отвел глаза в сторону, блеснув белками: «Он спросил, знаю ли я Билли Карзини».

«Даже так, Билли Карзини?»

«Именно так, сударь. Конечно, я не знаю Билли Карзини. Билли Карзини — хормагонт. Хоузи приказал передать вам, если вы — Билли Карзини, что вы должны придти к нему в звездолет. Я объяснил, что вы — астронавт-дальнобойщик с того же корабля. А он сказал, что не будет иметь дело ни с кем, кроме Билли Карзини, и что тот должен явиться собственной персоной. Вот и все».

«Понятно. А что такое хормагонт?»

«Здесь их так называют. Может быть, на вашей планете их прозвали по-другому. Это люди, которые высасывают жизнь из других, а потом улетают и проживают высосанные годы на Тамбере».

«Билли Карзини живет на Тамбере?»

Мальчик серьезно кивнул: «Это настоящая планета, не думайте, что я вру! Я-то знаю, потому что хормагонты живут только там».

Герсен улыбнулся: «Драконы, феи, великаны-людоеды и линдерлинги тоже там живут?»

Паренек скорбно опустил голову: «Вы мне не верите».

Герсен всучил ему еще несколько монет: «Вернись к господину Хоузи. Скажи ему, что Билли Карзини ждет его на дороге, и приведи его сюда, ко мне».

Подросток широко раскрыл глаза: «Вы — Билли Карзини?»

«Кто я такой, не имеет значения. Иди, передай мои слова господину Хоузи».

Мальчик снова направился к звездолету. Через пять минут он спустился по трапу в сопровождении Хоузи — без всякого сомнения того субъекта, который был запечатлен на фотографиях. Они направились к выходу с посадочной площадки.

В этот момент из темного неба на площадку стремительно спустился диск, мигающий бегающими по кругу красными и синими огнями. Это был роскошный аэромобиль, пышно украшенный цветными мерцающими просветами, золотой отделкой с завитками и трепещущими пальмовыми ветвями, отливающими золотом. Костюм водителя — стройного, длинноногого и широкоплечего — не уступал его машине вульгарной колоритностью. Он выкрасил в коричневато-черный цвет молодое, подвижное лицо с правильными чертами; у него на голове был туго затянутый белый тюрбан с парой залихватских кисточек, висевших под правым ухом. Человек этот казался заряженным нервной жизненной энергией: спрыгнув на землю, он почти подскочил, как на пружинах.

Подросток и господин Хоскинс остановились; новоприбывший быстро пересек посадочную площадку и обратился к Хоскинсу. Тот казался удивленным и вопросительно указал на дорогу. «Это и есть Билли Карзини», — скрипя зубами от досады, подумал Герсен. Билли взглянул на дорогу, после чего задал Хоскинсу какой-то вопрос. Хоскинс, судя по всему, неохотно с чем-то согласился и похлопал ладонью по своей поясной сумке. В то же время, продолжая то же движение руки, Хоскинс выхватил оружие и направил дуло на Билли Карзини; Хоскинс явно нервничал и набрался храбрости, чтобы подчеркнуть свое недоверие к собеседнику. Билли только рассмеялся.

Каким образом все это было связано с Кокором Хеккусом? Надо полагать, Билли Карзини — один из его агентов? Существовал простой и прямолинейный способ выяснить, так ли это. Охранник в будке с напряженным вниманием следил за стычкой на посадочном поле. Он не слышал, как сзади подошел Герсен, даже не успел отреагировать и сразу потерял сознание, когда Герсен нанес ему ловкий удар под затылок. Напялив на себя кепку и плащ охранника, Герсен направился к Хоскинсу и Билли Карзини уверенными шагами выполняющего свои обязанности должностного лица. Карзини и Хоскинс были заняты каким-то обменом: каждый держал в руках конверт. Билли взглянул на Герсена и приказал ему взмахом руки вернуться к выходу, но Герсен продолжал приближаться, всем своим видом изображая подобострастное смущение. «Вернись на свой пост, часовой! — резко обронил Билли. — Мы заняты, оставь нас в покое!» В движении его чуть наклонившейся головы было что-то мгновенно вызывавшее страх.

«Прошу прощения, сударь», — сказал Герсен, бросился вперед и огрел Билли Карзини лучеметом по великолепному тюрбану. Билли пошатнулся и упал. Герсен провел парализующим лучом по руке Хоскинса — тот выронил оружие.

Хоскинс закричал от боли и удивления. Герсен подобрал конверт, выпавший из рук Билли и протянул руку, чтобы взять конверт Хоскинса. Хоскинс отступил на пару шагов, но, увидев, что Герсен снова поднимает лучемет, остановился.

Герсен подтолкнул его к машине Карзини: «Быстро! Залезайте, а то хуже будет».

Ноги Хоскинса обмякли и дрожали — спотыкаясь, он побежал шаркающими шажками к аэромобилю. Забираясь в машину, Хоскинс пытался спрятать конверт за пазухой. Герсен дотянулся и схватил конверт, чтобы вырвать его. Пару секунд они боролись — Хоскинс ни за что не хотел отдавать конверт. Конверт порвался, и в руке Герсена осталась его половина; другая половина упала и отлетела куда-то под машину. Билли Карзини кряхтел и поднимался на ноги. Герсен больше не мог задерживаться. В аэромобиле был установлен стандартный пульт управления; Герсен потянул штурвал на себя и вверх, до упора. Двигатели взвыли. Билли Карзини что-то кричал, но Герсен не мог его расслышать; как только машина стала подниматься, одновременно разгоняясь вперед, Билли подобрал лучемет и выстрелил. Разряд прошипел перед самыми глазами Герсена и прожег глубокий косой шрам в голове пригнувшегося рядом Хоскинса. Развернувшись уже на значительной высоте, Герсен ответил бешеным огнем, но противник был слишком далеко, и внизу лишь взметнулись облачка рассыпающейся искрами пыли.

Поднявшись высоко над Скузами, Герсен снова повернул, полетел на запад и опустился в овраге рядом со своим небольшим звездолетом. Он перенес тело Хоскинса в корабль и, бросив на произвол судьбы весело мигающий огнями раззолоченный аэромобиль, поспешно взлетел в черное пасмурное небо. Только включив гиперпространственный двигатель, он почувствовал себя в безопасности — теперь, сколько бы ни старались его враги, они не могли его перехватить. Задание было выполнено профессионально, без лишних усилий и потерь. В соответствии с инструкциями, труп Хоскинса ожидал скорейшей доставки на Альфанор. Дело в шляпе, все в порядке. Но Герсен вовсе не был доволен собой. Он ничего не узнал, ни в чем не преуспел, кроме пустякового поручения, с которым его отправили на Притон Биссома. В этом деле был как-то замешан Кокор Хеккус. Господин Хоскинс, однако, уже ничего не мог рассказать — Герсен так и не понял, почему Кокор Хеккус интересовался персоной убитого.

Наличие трупа создавало проблему. Герсен перетащил тело в рундук кормового трюма и запер его там.

Вынув конверт, экспроприированный у Билли Карзини, Герсен вскрыл его. Внутри лежал сложенный лист розовой бумаги с текстом, написанным мелким витиеватым почерком от руки, лиловыми чернилами. Сообщение было озаглавлено: «Как стать хормагонтом». Герсен приподнял брови: кто-то изволил шутить? Вряд ли. Читая инструкции неизвестного автора, Герсен чувствовал, как холодная дрожь ужаса пробегает у него по спине. Никогда еще чтение не вызывало у него столь неприятные ощущения.

«Старение вызывается истощением жизненных соков юности, это самоочевидно. Хормагонт стремится восполнять в себе запас этих бесценных эликсиров за счет самого доступного источника — за счет тех, кто еще молод. Это дорогостоящий процесс, если под рукой нет достаточного числа молодых особей; обеспечив свой доступ к надлежащему числу доноров, хормагонт приступает к делу следующим образом».

Дальнейшие подробные инструкции предварялись вступительным параграфом:

«Используя организмы живых детей, хормагонт извлекает надлежащие железы и органы, приготавливает экстракты и подвергает экстракты переработке, в конечном счете получая, если все было сделано правильно, воскообразный сгусток. Этот сгусток, будучи вживлен в шишковидное тело мозга хормагонта, предотвращает старение».

Герсен отложил письмо, чтобы изучить обрывок, оставшийся от документа в конверте Хоскинса:

«...микроскладчатость или, точнее выражаясь, штриховые уплотнения. Уплотнения неразличимы невооруженным глазом, и даже при ближайшем рассмотрении их распределение представляется случайным. Их расстановка, однако, имеет решающее значение и определяется последовательностью квадратных корней первых одиннадцати простых чисел. Наличие не менее шести таких штриховых конфигураций на любом из упомянутых участков подтверждает...».

Герсена этот текст чрезвычайно заинтриговал, но он не мог догадаться, к чему относилось описание. Какие сведения, известные господину Хоскинсу, были равноценны секрету вечной молодости?

Он снова изучил отвратительные указания для желающих жить вечно — и усомнился в их эффективности и достоверности. В конце концов Герсен уничтожил оба документа.

В космопорте Авенты он вызвал Бен-Заума по видеофону: «Я вернулся».

Бен-Заум поднял брови: «Так скоро?»

«Задерживаться было незачем».

Через полчаса Бен-Заум и Герсен встретились в зале ожидания космопорта.

«Где же господин Хоскинс?» — деликатно подчеркнув имя Хоскинса, Бен-Заум, чуть наклонился и пытливо прищурился.

«Вам потребуется катафалк. Он покинул этот бренный мир — еще до того, как я покинул «зловредную», как вы предпочитаете выражаться, планету».

«Он пытался... что именно произошло?»

«Хоскинс и человек по имени Билли Карзини собирались заключить какую-то сделку, но никак не могли договориться об условиях. Карзини, по-видимому, был разочарован позицией Хоскинса и прикончил его. Мне удалось найти и увезти тело Хоскинса».

Бен-Заум бросил на Герсена взгляд, полный укоризненной подозрительности: «Они обменялись какими-нибудь документами? Другими словами, успел ли Хоскинс передать Карзини какие-либо сведения?»

«Нет».

«Вы в этом уверены?»

«Совершенно уверен».

Бен-Заум не успокаивался: «Это все, что вы можете сообщить?»

«Разве этого не достаточно? Вы получили Хоскинса — что и требовалось».

Бен-Заум облизал губы, искоса наблюдая за Герсеном: «В одежде покойного не было никаких бумаг?»

«Нет. Я тоже хотел бы задать вам вопрос».

Бен-Заум глубоко, разочарованно вздохнул: «Хорошо. Если смогу, отвечу».

«Вы упомянули Кокора Хеккуса. Каким образом он замешан в это дело?»

Начальник оперативного отдела МСБР немного поразмышлял, поглаживая подбородок: «Кокор Хеккус скрывается под многими личинами. Один из его псевдонимов, по имеющимся сведениям — Билли Карзини».

Герсен печально кивнул: «Так я и думал... Я упустил редкую возможность. Такой случай может больше не представиться... Вы не знаете случайно, что такое хормагонт?»

«Как вы сказали?»

«Хормагонт. Ходят слухи, что на планете Тамбер обитают бессмертные существа — хормагонты».

Бен-Заум ответил размеренно-дидактическим тоном: «Я не знаю, что такое хормагонт. Все, что я знаю о планете Тамбер — слова из детской считалочки: «Захочу — полечу, что ищу, то найду, если курс проложу на Собачью звезду — там, в конце всех путей, открываются вечности двери на планете пропавших детей, на Тамбере». Что-то в этом роде».

«Вы пропустили пару строк после «Собачьей звезды»: «Там на юге горит Ахернар, там никто не становится стар»».

«Неважно, — сказал Бен-Заум. — Изумрудный город я тоже не нашел». Он скорбно вздохнул: «Подозреваю, что вы не сказали мне все, что знаете. Тем не менее...»

«Тем не менее — что?»

«Держите язык за зубами».

«Непременно».

«Кроме того, имейте в виду: если вы, паче чаяния, сорвали какой-нибудь план Кокора Хеккуса, он обязательно встретится с вами снова. Хеккус никогда не прощает долги и не забывает обиды».

Глава 2

Из предисловия к монографии «Князья тьмы» Кароля Карфена, опубликованной издательством «Просвещение» в Новом Вексфорде на планете Алоизий в системе Веги:

«Можно задать вполне обоснованный вопрос: почему из огромного множества воров, похитителей, пиратов, работорговцев и наемных убийц, промышляющих в Ойкумене и за ее пределами, следует выбрать пять человек, прозванных «князьями тьмы», и уделять им особое внимание? Автор признаёт некоторую произвольность такого выбора, но может с чистой совестью определить критерии, по мнению автора позволяющие считать именно этих пятерых исчадиями ада и повелителями зла.

Во первых, «князьям тьмы» свойственно самовлюбленное величие. Задумайтесь над тем, каким образом Кокор Хеккус заслужил репутацию «машины смерти», вспомните о «плантации» на планете Хватирог, где Аттель Малагейт создал нечто вроде уникальной рабовладельческой цивилизации, оцените потрясающий памятник, который воздвиг себе Ленс Ларк, или «дворец любви» Виоля Фалюша — тоже своеобразный монумент в честь самого себя. Невозможно не признать, что свершения этих преступников не относятся к разряду рядовых достижений или к последствиям обыденной порочности (хотя говорят, что Виолю Фалюшу не чуждо мелочное тщеславие в том, что касается внешности, а некоторые авантюры Кокора Хеккуса напоминают чудовищно гипертрофированные эксперименты мальчишки, мучающего насекомое).

Во вторых, эти люди наделены конструктивным гением. Они руководствуются главным образом не злобой, не извращенностью и не человеконенавистничеством, но необузданными внутренними побуждениями, по большей части окутанными тайной и необъяснимыми. Что заставляет Ховарда Алана Трисонга сеять хаос с таким наслаждением? Каковы цели непроницаемого Аттеля Малагейта? Чего добивается зловещий щеголь, Кокор Хеккус?

В третьих, каждый из «князей тьмы» окружил себя завесой тайны, настаивая на анонимности и безличности. Даже ближайшие подручные этих людей неизвестны. У «князей тьмы» нет друзей, нет любовниц или любовников (если не считать «любовью» сибаритское потворство Виоля Фалюша своим эротическим прихотям).

В четвертых, вопреки вышесказанному, «князьям тьмы» свойственно качество, которое точнее всего было бы определить как абсолютную гордыню, абсолютную самодостаточность. Каждый из них рассматривает взаимоотношения между собой и остальным человечеством всего лишь как соперничество равных.

В пятых, позвольте сослаться на беспрецедентный в истории человечества конклав «князей тьмы», состоявшийся в 1500 году в таверне Смейда (см. подробное обсуждение этого совещания в разделе I), на котором все пятеро признали — скорее всего, вынуждены были признать — что им выгоднее сотрудничать на равных, нежели соперничать, и определили различные сферы своих интересов. Ipsi dixeunt![8] ».

Таково было второе свидание Герсена с Кокором Хеккусом. В результате этой встречи Герсен надолго погрузился в подавленное состояние, проводя на Эспланаде Авенты каждый длинный альфанорский день, с утра до вечера, и глядя в просторы Тавматургического океана. Поначалу он рассматривал возможность возвращения на Притон Биссома — но такой проект представлялся ему скоропалительным и почти наверняка бесполезным: Хеккус не стал бы надолго задерживаться на этой заурядной планете. Каким-то образом Герсену нужно было снова установить с ним контакт.

Поставить перед собой такую задачу было легче, чем найти способ ее решения. О Кокоре Хеккусе рассказывали десятки историй, от которых волосы вставали дыбом, но крохи фактической информации в этих небылицах попадались редко. Ссылка на планету Тамбер отличалась новизной, но Герсен не придал ей большого значения: скорее всего, «планета хормагонтов» была порождением богатого воображения скучающего подростка.

Шло время — неделя, две недели. Кокор Хеккус удостоился упоминания в новостях в качестве предполагаемого похитителя некоего коммерсанта с Копуса, восьмой планеты Пи Кассиопеи. Герсен был несколько удивлен этим обстоятельством: «князья тьмы» редко занимались похищениями с целью получения выкупа.

Через два дня поступили известия о еще одном похищении, на этот раз в горах Хаклюз на Орпо, седьмой планете той же звезды, Пи Кассиопеи. Жертвой в этом случае оказался богатый поставщик квашеных спор. Организатором похищения снова называли Кокора Хеккуса; по сути дела, лишь упоминание имени «князя тьмы» делало эти заурядные преступления достойными внимания.

Третья встреча Герсена с Кокором Хеккусом стала возможной непосредственно в связи с упомянутыми похищениями, хотя связь эта оказалась весьма неочевидной. Более того, похищения как таковые явились обратными или косвенными последствиями успеха, достигнутого Герсеном в Скузах.

Ускорению последовательности событий способствовала случайность. Однажды утром, ближе к полудню, Герсен снова сидел на скамье посреди Эспланады. Рядом, на другом конце той же скамьи, присел старик, выкрасивший кожу в бледно-голубой цвет — в черной куртке и бежевых брюках представителя образованного среднего класса. Через несколько минут старик тихо выругался, отшвырнул газету и, повернувшись к Герсену, выразил возмущение беззаконием, творившимся в последнее время: «Еще одно похищение, опять ни в чем не повинного человека утащили к Менялам! Почему это не пресекается? Куда смотрит полиция? Нас предупреждают о необходимости принимать меры предосторожности, понимаете ли! Стыд и срам!»

Герсен выразил безусловное согласие с точкой зрения соседа по скамье, заметив, однако, что ему были неизвестны какие-либо способы эффективного решения этой проблемы, кроме повсеместного, в масштабах Ойкумены, запрещения космических кораблей, находящихся в частной собственности.

«А почему бы их, действительно, не запретить? — потребовал объяснений старик. — У меня, например, нет звездолета, и нет никаких причин, по которым мне потребовался бы собственный звездолет. Все эти частные космические яхты — не более чем роскошные игрушки и показные символы статуса, в лучшем случае! А в худшем случае они способствуют совершению преступлений, в особенности таких, как похищения с целью получения выкупа. Вы только посмотрите! — он постучал пальцами по газете. — Десять похищений, и все стали возможными благодаря бесконтрольному использованию звездолетов!»

«Десять? — переспросил Герсен. — Так много?»

«Десять за последние две недели — и похищают, конечно, только богачей, владельцев крупнейших предприятий и так далее. За них, естественно, платят выкуп, тем самым обогащая негодяев в Запределье — эти деньги растворяются в космосе в ущерб каждому из нас!» Старик продолжал жаловаться на крушение нравственных устоев, общепринятых в дни его молодости, на то, что уважение к закону и правопорядку практически перестало существовать, а также на то, что теперь только самый незадачливый и неудачливый преступник нес наказание за свои действия. Для того, чтобы продемонстрировать справедливость своих наблюдений, долгожитель привел в качестве примера тот факт, что только вчера он собственными глазами видел подручного пресловутого Кокора Хеккуса, несомненно ответственного по меньшей мере за одно из недавних похищений.

Герсен выразил негодование и удивление: не обознался ли его уважаемый собеседник?

«Конечно, я его узнал! Какой может быть разговор! Я никогда не забываю лицо — пусть даже с тех пор прошло восемнадцать лет».

Герсен начинал терять интерес — тем не менее, старик продолжал распространяться на ту же тему. «Невозможно или почти невозможно предположить, — думал Герсен, — что этот столичный старожил подослан Кокором Хеккусом».

«Это было в Понтефракте на Алоизии, где я работал главным протоколистом местной Инквизиции, — не унимался старожил. — Его привели в присутствие Гульдунерии, и я прекрасно помню, с какой поразительной наглостью он себя вел, несмотря на тяжесть предъявленных обвинений».

«В чем заключались эти обвинения?» — полюбопытствовал Герсен.

«Подкуп с целью подстрекательства к ограблению, незаконное приобретение древностей и публичное оскорбление должностных лиц. Его дерзость оказалась вполне обоснованной, так как ему удалось избежать наказания — он отделался выговором. Было совершенно очевидно, что Кокор Хеккус запугал членов комиссии».

«И вчера вы видели этого человека?»

«Его ни с кем невозможно спутать. Он проехал навстречу по Скользящей трассе, направляясь на север, к Парусному пляжу. Если я совершенно случайно встретил этого конкретного подонка, представляете, сколько незнакомых мне преступников проходят мимо каждый день?»

«Недопустимая ситуация! — поддакнул Герсен. — За этим человеком необходимо установить наблюдение. Вы не помните, как его зовут?»

«Нет. И даже если бы я помнил? Бьюсь об заклад, нынче он щеголяет не под тем именем, каким назывался в Понтефракте».

«У него есть какие-нибудь особые запоминающиеся признаки?»

Старик нахмурился: «Ничего особо примечательного, нет. Довольно большие уши, нос тоже крупный. Круглые, близко посаженные глаза. Он выглядит значительно младше меня. Тем не менее, мне говорили, что уроженцы планеты Фомальгаута поздно стареют — благодаря составу их пищи, от нее свертывается желчь».

«Ага! Значит, он — сумереченец».

«Он сам об этом заявлял, причем в несдержанных выражениях, которые я мог бы назвать только проявлением извращенного тщеславия».

Герсен вежливо рассмеялся: «У вас цепкая память. Так вы считаете, что этот преступник с Сумеречья живет на Парусном пляже?»

«Почему нет? Где еще собираются люди с неортодоксальными, мягко выражаясь, привычками?»

«Тоже верно». Сделав из вежливости еще несколько замечаний, Герсен откланялся и ушел.

Скользящая трасса двигалась на север параллельно Эспланаде, после чего поворачивала, углубившись в туннель Лосассо, и заканчивалась на Болотной площади в районе Парусного пляжа. В свое время Герсен уже познакомился с этим районом: глядя с площади в сторону Мельных холмов, можно было заметить обрывистую возвышенность, за которой прятался коттедж, некогда служивший приютом Хильдемару Дассу. На некоторое время мысли Герсена приобрели меланхолический характер... Он заставил себя вернуться к рассмотрению актуального вопроса, а именно необходимости выследить безымянного сумереченца. Это было сложнее, чем найти Красавчика Дасса, отличавшегося незабываемой внешностью.

Площадь окружали низкие толстостенные здания из бетона с наполнителем из ракушечника, расцвеченные клеевой краской — белые, сиреневые, бледно-голубые, розовые. В лучах Ригеля они пламенели словно дрожащими в глазах оттенками и отсветами, тогда как оконные рамы и двери были контрастно выкрашены в самый интенсивный, непроглядно черный цвет. С одной стороны площади тянулся сводчатый пассаж, где теснились магазины и лавки, обслуживавшие главным образом туристов. Во всей Ойкумене — за исключением, пожалуй, одного или двух мест на Земле — не было ничего подобного Парусному пляжу, где в культурно изолированных кварталах теснились представители всевозможных инопланетных народностей, посещавшие отвечающие их особым привычкам продуктовые лавки и рестораны. В ближайшем киоске Герсен купил «Путеводитель по Парусному пляжу». Квартал сумереченцев в нем не упоминался. Герсен вернулся к киоску, где восседала низенькая, толстая, почти шарообразная женщина с кожей, выкрашенной в белесый зеленый цвет — возможно, ктото из ее предков был пещерным бесом с Крокиноля.

«Где тут селятся сумереченцы?» — поинтересовался Герсен.

Продавщица задумалась: «Они редко попадаются. Ниже, на улице Ард, у самого берега, живут несколько сумереченцев. Им приходится там жить, чтобы ветер сдувал в море вонь, исходящую от их деликатесов».

«А где у них продовольственный магазин?»

«Не стала бы называть это продовольствием. Гниль и отбросы! Вы, случайно, не с Сумеречья? Нет, сама вижу, что нет. Есть у них магазин, на той же улице Ард. Поверните вон туда — видите, где стоят два склепца в черных балахонах? Улица Ард — прямо за ними. Не забудьте нос зажать!»

Герсен вернул ей «Путеводитель по Парусному пляжу», не требуя возвращения денег; продавщица сразу выставила путеводитель обратно на витрину. Герсен пересек площадь, обошел двух бледных людей в длинных черных сутанах и повернул на улицу Ард — скорее переулок, нежели улицу, полого спускавшийся к самой воде. В верхней части переулка расположились чайханы и закрытые шторами игорные заведения, откуда исходил довольно приятный запах ароматных курений. Середину улицы Ард занимал обшарпанный квартал, кишащий маленькими черноглазыми детьми с длинными золотыми серьгами-цепочками, одетыми в красные или зеленые рубахи до пупка и больше ни во что. Приближаясь к берегу моря, улица Ард становилась шире и образовывала нечто вроде небольшого двора у волноотбойной стенки. Герсен внезапно осознал значение совета толстой продавщицы из киоска. Воздух на дворе улицы Ард был действительно богат весьма необычными запахами, в сочетании производившими кисло-сладкую вонь, наполнявшую голову тяжестью и напоминавшую о гнилостных органических остатках. Поморщившись, Герсен подошел к лавке, откуда, судя по всему, исходили самые агрессивные дуновения, оскорблявшие обоняние. Сделав глубокий вдох и наклонив голову, чтобы не удариться головой о притолоку, Герсен зашел внутрь. Справа и слева стояли деревянные кадки, содержавшие паштеты, жидкости и погруженные в рассолы продукты неведомого происхождения; под потолком висели гирлянды ссохшихся сине-зеленых плодов величиной с кулак. В глубине лавки, за стойкой, заваленной с обеих сторон мягкими розовыми сосисками, стоял молодой человек лет двадцати со слегка устрашающей физиономией заправского клоуна, в черной блузе, расшитой коричневым узором, и с бархатной черной повязкой на голове. Облокотившись на стойку в полной прострации, продавец без всякого выражения наблюдал за перемещением Герсена по тесному проходу между бадьями.

«Вы с Сумеречья?» — спросил Герсен.

«Откуда еще?» — буркнул молодой человек. Герсену не удалось сразу определить эмоциональный смысл его интонации — в ней было много противоречий: печальная гордость, капризная враждебность, наглое смирение. «Хотите есть?» — спросил лавочник.

Герсен покачал головой: «Я не разделяю ваше вероисповедание».

«Хо-хо! — воскликнул юноша. — Значит, вы бывали на Сумеречье?»

«Нет, но о ваших обычаях много говорят».

Продавец улыбнулся: «Не верьте старым сплетням. Про нас рассказывают, что мы, сумереченцы — религиозные фанатики, что мы едим всякую гниль с целью умерщвления плоти, подобно фанатикам других религий, избивающим себя плетьми до крови. Это неправда! Сами посудите. Вы справедливый человек?»

Герсен задумался: «Пожалуй, хотя я стараюсь не превращать справедливость в культ».

Юноша направился к одной из лоханей и выудил из нее маленьким черпаком кусочек блестящего красно-коричневого паштета с черной корочкой: «Попробуйте! Судите сами! Доверяйте вкусовым ощущениям, а не носу!»

Герсен фаталистически пожал плечами и попробовал. У него во рту возникло покалывание, быстро усиливавшееся и распространявшееся. Герсен судорожно глотнул, подавляя позыв к рвоте.

«Ну, как?» — спросил молодой человек.

«Сказать по правде, — ответил Герсен, когда продышался, — вкус у этой дряни еще хуже, чем запах».

Юноша вздохнул: «Таково всеобщее мнение — среди тех, кто не привык к нашей кухне».

Герсен вытер рот тыльной стороной руки: «Вы знаете всех сумереченцев в округе?»

«Знаю».

«Я ищу высокого человека, слегка косоглазого. У него нет одного пальца, а длинные волосы он перевязывает под затылком на манер конского хвоста».

Молодой человек спокойно улыбнулся: «Как его зовут?»

«Не знаю».

«Таким приметам примерно соответствует Дорогуша Пауэл. Но он вернулся на Сумеречье».

«Понятно. Что ж, неважно. Деньги придется вернуть в провинциальное казначейство».

«Жаль. О каких деньгах вы говорите?»

«О деньгах, оставленных по завещанию. Два сумереченца оказали услугу чудаковатой старухе, и она их не забыла. Другого наследника, как мне дали понять, тоже нет на Парусном пляже».

«А кто второй?»

«Мне сказали, что он улетел с Альфанора месяц тому назад».

«Неужели? — юноша задумчиво почесал в затылке. — Кто бы это мог быть?»

«Опять же, не знаю, как его зовут. Пожилой человек, но еще не состарившийся, с большими ушами и крупным носом, у него близко посаженные глаза».

«Вполне может быть, что это Дольвер Кунд. Но он все еще здесь».

«Как так? Вы уверены?»

«О да. Пройдите вдоль волноломной стенки и постучитесь во вторую дверь слева».

«Спасибо!»

«Как правило, посетители платят за деликатесы, даже если они их только пробуют».

Герсен расстался с монетой и вышел из лавки. Воздух на дворе улицы Ард показался ему почти свежим.

Волноломная стенка тянулась перпендикулярно переулку; в двадцати шагах ниже вздымался и опускался океан, прозрачный и пронзенный лучами Ригеля, как сверкающий звездчатый сапфир. Герсен повернул налево и остановился у второй двери, преграждавшей вход в коттедж с узким шершавым фасадом из общеупотребительного ракушечного бетона.

Герсен постучал в дверь. Изнутри послышались неуверенные шаги. Дверь медленно открылась; выглянул Дольвер Кунд — человек с круглым багровым лицом и посиневшими губами, несколько старше и тяжелее, чем ожидал Герсен: «Да?»

«Позвольте пройти», — Герсен бесцеремонно шагнул вперед. Кунд издал жалобное блеянье, выражавшее протест, но посторонился. Герсен посмотрел вокруг — они были одни в небольшом помещении. Исцарапанная старая мебель стояла на протертом лиловом ковре с красным орнаментом; в кастрюле на плите что-то булькало — Кунд готовил обед. Ноздри Герсена невольно сжались.

Собравшись с духом, Кунд выпрямился и выпятил грудь колесом: «Что означает ваше вторжение? Что вам нужно и к кому вы пришли?»

Герсен бросил на него жесткий презрительный взгляд: «Дольвер Кунд! Восемнадцать лет ты уклонялся от наказания за свои преступления».

«Вы о чем?»

Герсен вынул табличку-удостоверение, имитировавшую «ночник» агента МСБР, с фотографией под полупрозрачной золотистой семиконечной звездой; он прикоснулся звездой ко лбу, и та засветилась. Дольвер Кунд наблюдал за этими фокусами с полуоткрытым от изумления ртом.

«Я представляю исполнительное подразделение нового дисциплинарного управления Инквизиции в Понтефракте на Алоизии в системе Веги. Восемнадцать лет тому назад ты предстал перед арбитражной комиссией, но Гульдунерия была подкуплена. Результаты этого разбирательства объявлены недействительными. Ты задержан на основании вызова в суд и обязан вернуться в Понтефракт, чтобы присутствовать на повторном слушании дела».

Взволнованно заикаясь, Кунд долго не мог ничего сказать, но в конце концов завопил неожиданно высоким голосом: «У вас нет никакого права! Ваша юрисдикция сюда не распространяется! Кроме того, преступление совершил не я!»

«Не ты? А кого я должен арестовать? Кокора Хеккуса?»

Облизывая лиловые губы, Кунд покосился на входную дверь: «Уходите. И не возвращайтесь. Не хочу иметь с вами никакого дела».

«Так как же насчет Кокора Хеккуса?»

«Не произносите при мне это имя!»

«Кому-то придется отчитаться за содеянное — тебе или ему. В данный момент Хеккус недоступен правосудию. Значит, придется задержать тебя. Собирайся — даю тебе десять минут».

«Смехотворно! Чепуха! Вы берете меня на пушку!»

При упоминании о пушке Герсен выставил на обозрение лучемет и направил дуло на Кунда, обжигая собеседника ледяным взглядом. Возмущение Кунда тут же сменилось благодушной ворчливостью: «Послушайте, зачем же так! Достаточно немного подумать, и вы поймете, что совершаете ошибку. Садитесь! Мы — гостеприимный народ. Не хотите ли выпить?»

«Сумереченское варево? Нет уж, благодарю».

«Могу предложить не столь ароматный напиток — от арака не откажетесь? Он здешний, из Морской провинции».

Герсен уступил: «Хорошо».

Кунд подошел к полке, снял с нее бутылку, небольшой поднос и пару стаканов, налил в стаканы арак. Герсен потянулся и зевнул, изображая рассеянную усталость. Кунд медленно поставил поднос на столик и взял один из стаканов. Герсен взял другой стакан и внимательно рассмотрел прозрачную жидкость, стараясь подметить крупицы еще не растворившегося порошка или завихрения, вызванные добавлением другой жидкости, тоже прозрачной, но несколько иной плотности. Кунд с хитрецой посматривал на него. «Этот подонок знает, что его будут подозревать, — подумал Герсен, — и ожидает, что я потребую обменяться стаканами».

«Пейте!» — сказал Кунд, поднимая стакан. Герсен с любопытством наблюдал за ним. Кунд опустил свой стакан, даже не прикоснувшись к нему губами.

«Значит, ты не прочь выпить? — Герсен взял оба стакана и смешал их содержимое, после чего вернул стакан Кунду. — Пей первым».

«Никогда не позволю себе пить раньше гостя. Это неприлично».

«А я не могу пить прежде, чем выпьет хозяин дома. Неважно, однако: мы успеем выпить по пути в Понтефракт. Так как ты не хочешь брать с собой пожитки, пора идти».

Покрасневшее лицо Кунда сморщилось и тут же печально осунулось: «Никуда я с вами не поеду. Заставить вы меня не можете. Я старый человек, мое здоровье оставляет желать лучшего. Имейте сострадание!»

«Ты — или Кокор Хеккус! Таковы мои инструкции».

Кунд снова покосился на входную дверь и сдавленно прохрипел: «Не произносите это имя!»

«Расскажи все, что ты о нем знаешь».

«Не дождетесь».

«Тогда пошли. Попрощайся с Ригелем: отныне тебе придется загорать — и потеть — под Вегой».

«Но я ни в чем не виноват! Неужели вы не можете понять?»

«Расскажи мне все, что знаешь о Кокоре Хеккусе, — настаивал Герсен. — Мы предпочли бы задержать его, а не тебя».

Кунд глубоко вздохнул и закрыл глаза. «Так и быть, — выдохнул он после длительного молчания. — Если я расскажу вам все, что знаю, мне все равно придется тащиться на Алоизий?»

«Ничего не могу обещать».

Кунд еще раз вздохнул: «Мне известно немногое...»

Два часа он утверждал, что его знакомство с Кокором Хеккусом носило исключительно случайный и мимолетный характер: «Мне предъявили ложные обвинения; даже инквизиторам из Гульдунерии пришлось это признать!»

«Оставшиеся в живых члены этой арбитражной комиссии находятся в исправительных учреждениях и несут максимальное наказание за всю совокупность своих преступлений. Никаких уловок, говори правду! Допрос не кончится, пока я не буду удовлетворен!»

В конце концов Кунд обмяк в кресле и объявил, что готов все рассказать. Но прежде всего, по его словам, ему нужно было принести кое-какие заметки и памятные записки, чтобы ничего не забыть. Он отошел в сторону и открыл ящик якобы для того, чтобы достать бумаги, но вынул из ящика оружие. Герсен держал лучемет наготове и одним парализующим выстрелом выбил оружие из руки сумереченца. Кунд медленно повернулся лицом к Герсену, широко открыв слезящиеся глаза. Разминая онемевшую руку, он добрался до кресла, упал в него — и с этой минуты уже не пытался врать. По сути дела, он стал говорлив — практически взорвался информацией, как если бы из него вынули пробку, давно затыкавшую рот. Да, восемнадцать лет тому назад он помогал Кокору Хеккусу обделывать кое-какие делишки в Понтефракте и в других местах. Хеккус стремился приобрести несколько ценных экспонатов. На Алоизии они ограбили замок Крири, аббатство Бодельси и Хоульский музей. В ходе последнего ограбления Кунд был схвачен «сыновьями Немезиды», но Кокор Хеккус воспользовался своими связями и надавил на нескольких людей: инквизиторы, заседавшие в Гульдунерии, объявили Кунду выговор и отпустили его. После этого Кунд реже выполнял поручения Хеккуса и полностью потерял с ним связь лет десять тому назад.

Герсен настаивал на подробностях. Кунд беспомощно разводил руками: «Что я могу сказать о его внешности? Он такой же человек, как все. Ничего особенного в нем нет. Он среднего роста, хорошо сложен, возраст его неизвестен. Он тихо говорит, хотя, когда он не в духе, его голос становится гулким и ухающим, будто он говорит через трубу с далекой планеты. Хеккус — странный человек, обходительный, если на него находит настроение, но чаще всего безразличный. Его завораживают красивые вещи, редкости, хитроумные механизмы. Вам известно происхождение его имени?»

«Эту историю мне никто не рассказывал».

«Кокор Хеккус — эти слова означают «машина смерти» на тайном языке мира, затерянного где-то в Запределье. Мир этот заселили еще в глубокой древности, но он был забыт или потерял связь с остальными людьми — пока Кокор Хеккус не открыл его заново. Для того, чтобы наказать население вражеского города, Хеккус построил гигантского металлического робота-палача, рубившего людей пополам огромным топором. Ужаснее этого топора был только оглушительный скрежет, который металлический монстр издавал при каждом взмахе. С тех Кокор Хеккус и получил прозвище «Машина Смерти»... Это все, что я знаю».

«Жаль, что ты не можешь объяснить, как его найти, — заметил Герсен. — Одному из вас — тебе или ему — предстоит отвечать на обвинения властей в Понтефракте».

Кунд развалился в кресле, как разорванный бурдюк. «Я все рассказал, — бормотал он. — Какой смысл мне мстить, через столько лет? Разве это поможет вернуть экспонаты в ваши музеи?»

«Правосудие должно свершиться. Если ты не выдашь властям Кокора Хеккуса, ты должен будешь заплатить за преступления, которые вы совершали вместе».

«Как я могу выдать Хеккуса? — срывающимся от напряжения голосом вопросил Кунд. — Я боюсь даже произнести его имя».

«Кто его помощники?»

«Не знаю. Я не встречался с ними уже много лет. В те годы...» — Курд замялся.

«Я слушаю».

Кунд облизал посиневшие губы: «Властям в Понтефракте незачем это знать».

«Только я могу судить, о чем следует или не следует знать властям».

Кунд глубоко вздохнул: «Об этом мне нельзя говорить».

«Почему же?»

Кунд отозвался вялым, беспомощным жестом: «Потому что я не хочу, чтобы меня убили каким-нибудь особо жестоким, зверским способом».

«А что, по-твоему, с тобой сделают в Понтефракте?»

«Нет! Больше ничего не скажу».

«На протяжении последнего часа тебе удавалось преодолевать опасения».

«Все, что я сообщил вам до сих пор, общеизвестно», — изобретательно парировал Кунд.

Герсен улыбнулся и поднялся на ноги: «Пошли!»

Кунд не сдвинулся с места. Наконец он произнес низким, глухим голосом: «Я знал трех человек, работавших с Кокором Хеккусом. Их звали Эрмин Странк, Роб Кастиллиган и Хомбаро — последнего величали только по прозвищу. Странк был родом из Кортежа, с какой планеты — понятия не имею. Кастиллиган родился на Балагуре, в системе Веги. О Хомбаро я вообще ничего не знаю».

«Ты встречался с ними в последнее время?»

«Конечно, нет».

«У тебя есть фотографии?»

Кунд утверждал, что у него не было никаких фотографий, и продолжал сидеть, развалившись в кресле, пока Герсен осматривал помещение в надежде найти тайник, в котором Кунд мог хранить сувениры. Через несколько минут Кунд язвительно заметил: «Если бы вы выросли на Сумеречье, то не ожидали бы, что я храню фотографии. Мы смотрим в будущее, прошлое не имеет значения».

Герсен прекратил поиски. Кунд прищурился, задумчиво глядя на Герсена; пока Герсен был занят обыском, он успел о чем-то подумать: «Позвольте поинтересоваться — в какой должности вы состоите?»

«Агент специального назначения».

«Вы не алоизиец. Где ваш трахейный клапан?»

«Это несущественно».

«Рано или поздно Кокор Хеккус узнает, что вы вынюхиваете относящиеся к нему сведения».

«Можешь донести ему сам, если тебе так хочется».

Кунд разразился тявкающим смехом: «Нет уж, уважаемый! Если бы я даже знал, кому пожаловаться, я не стал бы это делать. С меня хватит ужасов».

Герсен задумчиво произнес: «А теперь я отберу все твои деньги и выброшу твою вонючую еду в море».

«Что?» — физиономия Кунда снова стала плаксивой.

Герцен подошел к выходной двери: «Кунд, ты жалкое ничтожество, размазня и подонок. Я не стану тебя казнить — игра не стоит свеч. Прощай. Считай, что тебе повезло».

Герсен вышел из коттеджа, поднялся по улице Ард, вышел на Болотную площадь и проехал по Скользящей трассе в Авенту. Результаты многочасового труда его нисколько не радовали. Дольвер Кунд, конечно же, многое продолжал скрывать, но у Герсена не хватило хитрости или жестокости выдавить из него эти сведения. Что ему удалось узнать?

Кокор Хеккус получил свое прозвище на неизвестной, давно забытой планете.

Десять лет тому назад на Хеккуса работали три человека: Эрмин Странк, Хомбаро и Роб Кастиллиган.

Кокор Хеккус был без ума от хитроумных механизмов, поклонялся красоте и высоко ценил древние редкости.

Герсен снимал номер на верхнем этаже отеля «Креденца». На следующий день после допроса Дольвера Кунда он встал раньше, чем Ригель успел взойти над холмами Катилины, выкрасил кожу модным в последнее время бледным серовато-бежевым пигментом, оделся в строгий темно-зеленый костюм и вышел из отеля через боковой вход. В системе подземки он принял все возможные меры для того, чтобы убедиться в отсутствии робохвоста или другой слежки, после чего направился на станцию Судебной башни. Поднявшись на лифте в вестибюль, он перешел в небольшую одноместную кабину. Когда дверь задвинулась, автоматический голос попросил его назвать свое имя и место назначения. Герсен сообщил эти данные, а также продиктовал свой код допуска, полученный в МСБР. Дальнейших вопросов не было; кабина поднялась на тридцатый этаж, после чего переместилась горизонтально и выпустила его в приемную кабинета Бен-Заума. Приемная и кабинет примыкали к прозрачной западной стене высотного здания, откуда открывался панорамный вид на город и побережье, до самого Ремо. На полках, тянувшихся вдоль противоположной стены, хранились всевозможные трофеи, редкости, оружие и глобусы. Судя по интерьеру, Бен-Заум занимал почетное место в иерархии МСБР — насколько высок был его ранг, Герсен не мог установить в точности: титул «начальник оперативного отдела провинции Умбрия» мог буквально означать то, что он значил, или служить прикрытием для чего-то гораздо большего.

Бен-Заум приветствовал Герсена с осторожным радушием: «Надо полагать, вы ищете работу? На что вы тратите деньги? На женщин? Всего лишь месяц тому назад мы заплатили вам пятнадцать тысяч СЕРСов...»

«Мне не нужны деньги. Откровенно говоря, мне нужна информация».

«Бесплатная информация? Или вы желаете нанять МСБР?»

«Сколько будут стоить все имеющиеся сведения о Кокоре Хеккусе?»

Большие голубые глаза Бен-Заума чуть прищурились: «Предоставляемые нам или нами?»

«И вам, и вами».

Бен-Заум задумался: «В настоящее время он значится в красном списке... Официально мы даже не знаем, жив он или мертв — если не заключили подрядный договор».

Как всегда, Бен-Заум капризничал, на что Герсен ответил понимающей вежливой улыбкой: «Вчера я узнал происхождение его имени».

Бен-Заум рассеянно кивнул: «Я слышал эту легенду. Скверная история, нечего сказать. Небылицы нередко оборачиваются былью. Кстати, чтобы вы могли чем-нибудь развлечься... — Бен-Заум выдвинул ящик стола. — Охотники на стукачей заманили в западню нашего человека на Пало и выдали его Хеккусу. Тело агента вернулось в состоянии, которое я не хотел бы описывать. Кокор Хеккус сопроводил посылку сообщением». Бен-Заум вынул из ящика лист бумаги и прочитал вслух: «На Притоне Биссома стукач позволил себе непростительное вмешательство в мои дела. Считайте сукиного сына, останки которого вы получили, счастливчиком по сравнению с наглецом, осмелившимся напасть на меня в Скузах. Если у него есть воображение, пусть отправится в Запределье и объявит о своем прибытии. Клянусь, в таком случае я отпущу два десятка следующих стукачей, задержанных нашими людьми».

Герсен кисло усмехнулся: «Хеккус недоволен».

«Он в ярости, причем отличается неутомимой мстительностью, — Бен-Заум, казалось, слегка замялся. — Любопытно было бы узнать... насколько можно доверять обещаниям Кокора Хеккуса?»

Герсен поднял брови: «Вы предлагаете мне сдаться Хеккусу?»

«Не совсем так, разумеется — но взгляните на это с моей точки зрения. Одна жизнь в обмен на двадцать, причем в последнее время желающих работать в Запределье явно не хватает...»

«Ловят только недотеп, — заявил Герсен. — Благодаря их потере повышается общий уровень квалификации работников МСБР». Поразмышляв, он прибавил: «Но у вашего предложения есть определенные достоинства. Почему бы вам не отправиться со мной в Запределье и не объявить, что вы — тот самый стукач, который огрел Хеккуса по башке в Скузах, и что нас было двое? Может быть, Хеккус пощадит в обмен на нас обоих не двадцать, а полсотни недотеп?»

Бен-Заум поморщился: «Вы шутите. Почему вас так интересует Кокор Хеккус?»

«Я руководствуюсь альтруистическими побуждениями, свойственными каждому законопослушному гражданину».

Бен-Заум задумчиво переместил несколько украшенных цветными полосками старых бронзовых пластинок, лежавших у него на столе, после чего вернул их в первоначальное положение: «Я руководствуюсь теми же побуждениями. Что вам известно?»

Уклончивость не давала никаких преимуществ, а Бен-Заум несомненно почувствовал бы, что Герсен что-то умалчивает: «Вчера мне удалось узнать имена трех человек, работавших с Хеккусом десять лет тому назад. Может быть, эти имена значатся в вашей базе данных — в чем я не уверен».

«Будьте добры, назовите эти имена».

«Эрмин Странк. Роб Кастиллиган. Хомбаро».

«Расовое происхождение? Родные планеты? Национальность?»

«Неизвестны».

Бен-Заум зевнул, потянулся, взглянул на панораму Авенты. Погода была солнечная, но ветреная — далеко над Тавматургическим океаном нависли огромные наковальни кучевых облаков. Помолчав некоторое время, Бен-Заум снова повернулся к столу: «Все равно мне сейчас нечего делать».

Он пробежался пальцами по сенсорным клавишам на пульте, выступавшем сбоку из стола. Противоположная стена задрожала бесчисленными искрами белого света, после чего на ней вспыхнуло сообщение:

«ЭРМИН СТРАНК

1 из 5 записей»

Под надписью появился столбец с перечнем физических характеристик, слева от столбца — фотография с несколькими именами и кличками, которыми мог пользоваться Странк, справа — краткая сводка биографических сведений:

«Эрмин Странк № 1. Родился на планете Квантик, шестом спутнике звезды Одинокий Альфард; специалист в области контрабандного ввоза наркотиков на острова Вакуана. Эрмин Странк № 1 никогда не покидал родную планету».

«Не тот Странк», — сказал Герсен. Появилась следующая запись, с розовым текстом поперек затемненного фона ранее зарегистрированных данных:

«Эрмин Странк № 2. Ликвидирован 10 марта 1515 г.».

Эрмин Странк № 3 жил на другом краю Ойкумены, на планете Вадилов, единственном спутнике звезды Сабик, она же Эта Змееносца. В настоящее время он промышлял скупкой краденого. Так же, как Эрмин Странк № 1, он почти никогда не покидал родной мир, но провел два года в Дурбане на Земле, по всей видимости законопослушно выполняя функции складского рабочего.

Эрмин Странк № 4 был коротышка с узловатыми конечностями и шишковатой головой, лет тридцати пяти, рыжий, с наглой физиономией. Его содержали в исправительной колонии на планете Килларни в системе Веги, где он провел уже шесть лет.

«Это наш Странк!» — заявил Герсен.

Бен-Заум коротко кивнул: «Подручный Хеккуса, по вашим словам?»

«Насколько мне известно».

Бен-Заум прикоснулся к еще нескольким клавишам. Краткое резюме Эрмина Странка № 4 было снабжено подзаголовком: «По имеющимся сведениям, сообщник Кокора Хеккуса».

Начальник оперативного отдела вопросительно покосился на Герсена: «Вы что-нибудь еще знаете о Странке?»

«Кажется, ничего».

На экране появилась целая вереница уголовников по прозвищу «Хомбаро» — наиболее подходящий кандидат исчез восемь лет тому назад при невыясненных обстоятельствах и считался погибшим.

В базе данных содержались сведения о не менее чем восьми преступниках по имени «Роб Кастиллиган». Роб Кастиллиган № 2 явно был тем самым грабителем, который в сотрудничестве с Кундом обчистил замок Крири, аббатство Бодельси и Хоульский музей. Внимание Герсена привлекла недавняя запись в резюме Кастиллигана: всего лишь пять дней тому назад, в провинции Гаррой континента Скифия, в другом полушарии Альфанора, Кастиллигана задержали по подозрению в содействии похищению.

«Мастер на все руки, старина Кастиллиган, — заметил Бен-Заум. — Вас интересует это похищение?»

Герсен подтвердил свою заинтересованность; Бен-Заум вызвал на экран подробные данные. Похищены были двое детей Душана Одмара, сотрудника Института девяносто четвертого уровня, очень богатого и влиятельного человека. Скоростной катер на воздушной подушке подлетел к яхте, совершавшей морскую прогулку. Детей схватили на ходу, не выключая двигатели; сопровождавший детей преподаватель сумел спастись, спрыгнув с кормы и продолжая плыть как можно дольше под водой. Роба Кастиллигана опознали и арестовали через несколько часов, но двум другим преступникам удалось скрыться вместе с похищенными детьми. Отец детей, Душан Одмар, держался отстраненно, не проявляя особого интереса к этой авантюре. Он не сомневался в том, что детей отвезут к Менялам, где их должны были вернуть под опеку отца после «погашения задолженности» (как эвфемистически выражались Менялы).

Теперь Бен-Заум явно оживился. Откинувшись на спинку кресла, он поглядывал на Герсена с откровенным любопытством: «Насколько я понимаю, вы работаете на Одмара?»

Герсен покачал головой: «На заслуженного сотрудника Института? Вы переоцениваете мою квалификацию».

Бен-Заум пожал плечами: «Он на девяносто четвертом уровне. Вполне может быть, что ему не хватает еще шести-семи ступенек, чтобы убедиться в собственной божественности».

«Если бы он был на шестидесятом или семидесятом уровне, он мог бы нанять такого, как я. Но у него слишком высокий ранг».

Бен-Заум, по-видимому, заметил уклончивость замечания Герсена: «Значит, вас не интересует это похищение?»

«Интересует. Но я впервые о нем узнал здесь и сейчас».

Бен-Заум выпятил губы и тут же поджал их: «Остается, конечно, один вопрос...»

Герсен понял, что начальник оперативного отдела размышляет о связи между похищением и Кокором Хеккусом. Бен-Заум повернулся к пульту: «Посмотрим, о чем нам поведает Кастиллиган».

Пять минут Бен-Заум разговаривал с различными представителями полицейского управления провинции Гаррой; еще через две минуты Кастиллигана привели и посадили перед видеокамерой. На экране появился пригожий щеголеватый тип с холеным, спокойно-отзывчивым лицом и гладкими черными волосами, прилизанными лаком. С него уже смыли пигмент — кожа его белела, как мрамор. Он вел себя вежливо, даже любезно, словно был почетным гостем, а не заключенным в гарройском Карцере. Бен-Заум представился; Герсен оставался за кадром. Кастиллигана, судя по всему, забавляло проявленное к нему внимание.

«БенЗаум, корифей ищеек собственной персоной! И все это изза безродной шантрапы вроде меня! — Кастиллиган говорил с приятно-ритмичным акцентом уроженца Заливных гор с Балагура. — Рад с вами познакомиться. Что я могу для вас сделать — помимо обнажения неприглядных фактов личной жизни?»

«Не кривляйся! — сухо сказал Бен-Заум. — Как ты попался?»

«По глупости. Мне нужно было улететь с Альфанора вместе с другими. Но я решил остаться. Мне опостылело Запределье. Мне нравится легкая жизнь».

«О тебе позаботятся, не беспокойся».

Кастиллиган покачал головой, словно сожалея о себе со стороны: «Что поделаешь? Я мог бы подать запрос о модификации, конечно — но вот в чем закавыка: я нравлюсь себе таким, какой я есть, со всеми пороками и слабостями. Что может быть скучнее модифицированного добропорядочного обывателя?

«Дело твое, — отозвался Бен-Заум. — Ты можешь неплохо провести остаток дней за решеткой, особенно если тебя будут иногда выпускать на свежий воздух».

«Нет-нет! — серьезно возразил Кастиллиган. — Я об этом долго думал, и заключение слишком напоминает смерть при жизни. Любознательный и обаятельный Роб Кастиллиган исчезнет с лица Вселенной, и вместе с ним вся радость бытия, все, ради чего стóит жить! Кому нужен согбенный честным трудом добросовестный болван Роберт Мичем Кастиллиган, неспособный украсть кусок мяса для голодающей бабушки? Если ничто не помешает, я надеюсь попрощаться с этой орбитальной кутузкой лет через пять — а может быть и скорее».

«Значит, ты намерен сотрудничать с властями?»

Кастиллиган скорчил дерзкую гримасу: «По возможности как можно меньше, но в той мере, в какой это необходимо, чтобы пройти на склад и получить медаль».

«Кто тебе помогал в похищении детей Одмара?»

«Постойте-ка, уважаемый! Вы же не ожидаете, что человек станет доносить на своих товарищей. Даже у воров есть понятие о чести и достоинстве, разве вы не слышали?»

«Не становись в позу, — покривился Бен-Заум. — Ты не лучше остальных».

Кастиллиган охотно признал, что ничто человеческое ему не чуждо: «По сути дела, у меня душа нараспашку — я уже все сооб-щил полиции».

«Имена твоих сообщников?»

«Август Вей и Пайгер Симзи».

«Кокор Хеккус не участвовал в похищении непосредственно?»

Уголки рта Кастиллигана внезапно опустились. Он снова надел маску разбитной капризности: «Ну что же вы делаете? Разве можно произносить такие имена вслух? Давайте не выходить за границы возможного».

«Мне показалось, что ты хотел заслужить медаль отличника».

«Разумеется! — заявил Кастиллиган. — Но не золотой венок на могилу».

«Допустим, — как бы между прочим продолжал БенЗаум, — что благодаря твоей помощи мы поймаем Кокора Хеккуса. Представляешь, какие награды ты получишь? Тебя изберут почетным директором МСБР!»

Кастиллиган отвел глаза в сторону и задумчиво пожевал губами: «Вы взяли подряд на поимку Хеккуса?»

«Даже если это не так, мы могли бы предложить его тем, кто даст за него самую высокую цену, и таким образом нажить несметное состояние. Пятьдесят пять планет ждут не дождутся возможности полюбоваться на то, какого цвета кишки у Кокора Хеккуса».

Кастиллиган внезапно обнажил белоснежные зубы в ослепительной улыбке: «Что ж, по правде говоря, мне нечего скрывать, потому что я не знаю ничего, что могло бы нанести ущерб Кокору Хеккусу. Он таков, каков он есть, и я не смогу изменить ваше представление о его персоне».

«Где он теперь?»

«В Запределье, надо полагать».

«Он планировал вместе с тобой похищение детей Одмара».

«Ничего подобного он не делал — если, конечно, он не представился под другим именем. На самом деле я никогда не встречался с Хеккусом лично. Мне всегда тайно передавали поручения, тем или иным способом: «Роб, сделай то! Роб, сделай сё!» Скрытная тварь, этот Кокор Хеккус».

«В старые добрые времена ты занимался ограблениями музеев и частных коллекций. Почему?»

«Потому что мне за это платили. Хеккус хотел заполучить редкие экспонаты, и никто не мог их для него добыть, кроме смышленого смельчака Роба. Но это было давно, на заре моей карьеры, если можно так выразиться».

«Как насчет других похищений? Ты в них тоже участвовал?»

Кастиллиган деликатно поднял одну бровь: «Не смею ответить на ваш вопрос. Это могло бы повредить моей репутации».

«Хорошо. Сколько было известных тебе похищений?»

«В последнее время? Четырнадцать. Если «последним временем» называть прошлый месяц».

«Четырнадцать?!»

Кастиллиган весело улыбнулся: «Понятное дело, тут что-то не так. Я сам себя спрашивал — зачем это нужно и кому?» Он пожал плечами: «Тем не менее... кто я такой, чтобы гадать, что задумал Кокор Хеккус? В любом случае ему, как и всем остальным, нужны деньги».

Бен-Заум покосился на Герсена и выключил микрофон. Герсен спросил: «Что еще он может рассказать о Хеккусе?»

Бен-Заум включил микрофон и повторил вопрос. Заключенный изобразил тревогу и смущение: «Вас нисколько не беспокоит мое здоровье! Если моих показаний окажется достаточно для того, чтобы Кокор Хеккус разозлился — будьте уверены, ничего такого я не скажу, но сделаем чисто гипотетическое допущение — как по-вашему, чтó он со мной сделает? Заглянет в самые темные уголки моей души и наполнит их страданием и ужасом, тем, чего я боюсь больше всего! Человек должен заботиться о себе — кто еще о нем позаботится?»

«Можешь быть уверен: все, сказанное тобой о Хеккусе, никто не станет ему передавать», — доверительно пообещал Бен-Заум.

«Не надо врать! Уже сейчас рядом с вами кто-то стоит — я заметил, как вы на него поглядываете. Кто знает? Может быть, вас навестил Кокор Хеккус собственной персоной — с него станется».

«Ты нарочно преувеличиваешь».

И снова лицо Кастиллигана стало серьезным: «Пожалуй, что так. В любом случае, Хеккус в Запределье и, насколько я понимаю, тратит огромные деньги, присвоенные за последние два месяца».

«Тратит каким образом? На что?»

«На этот счет ничего не могу сказать. Кокор Хеккус стар — одни говорят, что ему триста лет, другие — что четыреста — но в то же время он молод и полон энтузиазма. Если он чего-то хочет, он этого добьется».

Помолчав, Бен-Заум спросил: «Если ты не встречался с Хеккусом лично, откуда ты это знаешь?»

«Слышал, как он говорил, как он строил свои планы, как он ругался. Он переменчив, капризен, изворотлив, как бернальская огнерусалка. Его безумная щедрость общеизвестна, но его жестокость не знает предела — и в том, и в другом он не замечает, не слушает и не понимает никого, кроме себя. Он — ужасный враг и неплохой хозяин. Я говорю это потому, что ему это ничем не грозит, а мне может помочь. Но я никогда не осмелюсь нанести ему малейший ущерб. Он специально изобретает новые, неслыханные пытки для тех, на кого затаил обиду. А если я буду ему верно служить, он построит мне зáмок и сделает меня бароном Робертом Кастиллиганом».

«И где воплотится в жизнь эта романтическая мечта?» — презрительно спросил Бен-Заум.

«В Запределье».

«В Запределье, в Запределье... — проворчал Бен-Заум. — У всех у вас одно на уме — Запределье. В один прекрасный день мы соберемся и покончим с Запредельем на веки вечные!»

«Вы только зря потратите время и деньги. Запределье будет существовать всегда».

«Не зарекайся. Что еще ты знаешь о Кокоре Хеккусе?»

«Знаю, что он собирается и в дальнейшем похищать сыновей и дочерей самых богатых людей. Он сам сказал — ему нужны огромные деньги, и нужны позарез».

Глава 3

Выдержка из главы I, «Астрофизические предпосылки», справочника «Народы Кортежа» Штрика и Чернитца.

«Кортеж существует исключительно благодаря Ригелю, блистательному императору звезд, благодаря его несравненной светимости и обширности пригодной к обитанию зоны. Невозможно не подивиться впечатляющей грандиозности этой солнечной системы! Подумать только! Двадцать шесть миров с благоприятным для человека климатом величественно кружатся по тысячелетним орбитам в лучах слепящего белого светила. Средний радиус планетарной орбиты в системе Ригеля составляет больше двадцати миллиардов километров, не учитывая часто ускользающие от внимания шесть планет внутреннего Раскаленного пояса, а также Голубой Спутник, дремлющий на расстоянии сороковой доли светового года!

Но именно те условия, которые делают возможным существование Кортежа, представляют собой одну из самых неразрешимых загадок Галактики. Большинство специалистов считают Ригель молодой звездой, в возрасте от нескольких миллионов до миллиарда лет. Чем, в таком случае, объясняется образование Кортежа, уже ко времени прибытия сэра Джулиана Хоува способного похвалиться двадцатью шестью полностью сформировавшимися биологическими комплексами? С учетом скорости развития земных организмов, жизнь на планетах Кортежа должна была эволюционировать уже несколько миллиардов лет — допуская ее автохтонное происхождение.

Насколько обосновано такое допущение? Хотя флора и фауна каждой из планет Кортежа бесспорно уникальны, при ближайшем рассмотрении наблюдается ряд сходных характеристик, позволяющих предположить, что все живые организмы Кортежа — когда-то давно, очень давно — произошли от общего предка.

Предлагается множество теорий, объясняющих возникновение такой ситуации. Самый уважаемый из современных космологов, А. Н. дер Поульсон, выдвинул изобретательную гипотезу, согласно которой Ригель, Голубой Спутник и планеты конденсировались в облаке газа, изначально богатого сложными углеводородами, что позволило жизни развиваться раньше и быстрее, чем на Земле. Другие теоретики, поддавшись полету воображения, позволяют себе предположить, что планеты Кортежа были перемещены на оптимальные орбиты, так сказать, «в готовом виде», ныне вымершей расой научных гениев. Регулярность рассредоточения орбит и почти одинаковые размеры планет Кортежа — тогда как внутренние миры Раскаленного пояса составляют весьма разношерстную компанию — придают видимость целесообразности такому невероятному, казалось бы, допущению. Когда? Зачем? Каким образом? Кто? Гексадельты, покрывшие письменами и рельефами Монументальный утес на Десятой планете Кси Кормы? Раса, установившая не поддающийся пониманию механизм в Таинственном гроте на единственной луне Земли? Никто еще не сумел ответить на эти мучительно интригующие вопросы».

Ксавиар Сколькамп, входящий в состав высшего руководства (занимающий уровень выше 100) сотрудник Института, будучи в разговорчивом настроении и обсуждая с журналистом политику Института, позволил себе следующие замечания:

«Человечество существует давно, цивилизация — недавно. Никак нельзя сказать, что механизмы цивилизации работают без сучка без задоринки — само собой, так это и должно быть. Человек, входящий в здание из стекла и металла, в звездолет или в подводную лодку, не может не поражаться в какой-то степени — по меньшей мере, должен поражаться, если он мыслящий человек — тому, что видит. Никому не удается подавить в себе страстный эмоциональный порыв к действию без некоторого усилия... В Институте нам интенсивно прививают взгляд на вещи в исторической перспективе. Мы понимаем людей прошлого и спроецировали десятки возможных вариантов будущего — все эти варианты, без исключения, отвратительны. В том виде, в каком он существует сейчас, человек, со всеми его недостатками и пороками, несмотря на тысячи блаженно нерациональных компромиссов между тысячами бесплодных абсолютов — оптимален. По меньшей мере, мы так считаем, потому что мы тоже люди».

Соображения, приведенные в оправдание своих действий фермером, которого вызвали в полицейский суд в связи с нападением на достопочтенного Боза Коггинделла, сотрудника Института 54 го уровня:

«У них легкая жизнь, у этих умников. Развалились в своих креслах и всех поучают: «Давайте, страдайте, вам это понравится. Делайте все через ухо — так оно труднее, а потому полезнее. Потейте!» Они хотят, чтобы я пристегнул свою жену к плугу, как это делалось при царе Горохе. Так я и показал ему, что я думаю про его драгоценную «беспристрастность»».

Заключение судьи (после наложения на фермера штрафа в размере 75 СЕРСов):

«Беспристрастное отношение к проблемам других людей не запрещено законом».

Из семи континентов Альфанора Скифия была крупнейшим, наименее населенным и, по мнению культивированных умбрийцев, лузитанцев и ликийцев, самым буколическим. Омываемая Мистическим океаном с одной стороны и отделенная горами Моргана с другой, провинция Гаррой считалась наиболее изолированным районом Скифии.

В Тауб, опаленный солнцем сонный поселок на берегу Джерминского залива, Герсен прибыл на воздушном пароме, курсировавшем раз в две недели из Маркари, провинциальной столицы. Он выяснил, что во всем провинциальном центре можно было арендовать только одно транспортное средство: видавший виды аэромобиль с дребезжащими подшипниками и склонностью соскальзывать вбок на спуске. Расспросив местных жителей о маршруте, Герсен забрался в машину и отправился в путь вдоль дороги, ведущей от моря к горам. Он долго поднимался над пологим склоном, утопавшим в слепящем, заставляющем дрожать воздух сиянии Ригеля.

Поначалу дорога петляла среди виноградников, садов с сучковатыми фруктовыми деревьями, огородов, где поспевали сине-зеленая капуста и артишоки, зарослей местной ягоды. То там, то сям виднелись сельские коттеджи, каждый под зонтичной крышей, поглощавшей энергию Ригеля. Дорога перевалила через пологую гряду, и Герсен остановился, чтобы сориентироваться. На юге простирался океан, по накренившемуся к заливу побережью рассыпались мышастые, розовые и белые пятнышки — поселок Тауб. В ослепительном свете все цвета становились фантастическими пастельными тонами, вибрирующими и танцующими. Впереди дорога поворачивала и выходила на равнину, где Герсен заметил виллу Душана Одмара, сотрудника Института девяносто четвертого уровня. Это хаотичное сооружение из камня и выбеленного солнцем дерева пряталось под сенью пары огромных дубов и рощи туземных гинкго.

Герсен прошел пешком по дорожке, ведущей ко входу, после чего приподнял и опустил огромный бронзовый дверной молоток в форме львиной лапы. Ждать пришлось долго. Наконец дверь открыла красивая молодая женщина в крестьянской блузе.

«Я хотел бы поговорить с Душаном Одмаром», — сказал Герсен.

Женщина задумчиво рассмотрела его: «Могу ли я поинтересоваться, по какому делу?»

«Это мне придется объяснить только самому господину Одмару».

Она медленно покачала головой: «Боюсь, что он не сможет вас принять. Возникли трудности семейного характера, и Душан Одмар никого не принимает».

«Мой визит имеет самое непосредственное отношение к этим трудностям».

Лицо женщины внезапно озарилось надеждой: «Их вернули? Детей? Скажите мне, скажите!»

«К сожалению, насколько мне известно, это не так, — Герсен вынул из кармана записную книжку, вырвал из нее листок и настрочил: «Кёрт Герсен, 11 го уровня, желает обсудить Кокора Хеккуса». — Передайте Одмару эту записку».

Женщина прочла записку и молча ушла внутрь.

Вскоре она вернулась: «Пойдемте!» Герсен последовал за ней по полутемному широкому коридору в комнату со сводчатым потолком и голыми белеными стенами. Здесь сидел за столом Одмар — на столе находились пачка белой бумаги, гусиное перо и граненая хрустальная бутылочка с темно-красными чернилами. На бумаге не было никаких записей, кроме одной строчки на верхнем листе, выведенной витиеватым курсивом с заметными утолщениями — почерком, характерным для тех, кто занимал высшие уровни Института. Одмар был человек невысокий, широкоплечий, плотный. У него были резковатые, но правильные черты лица: небольшой прямой нос, узкие, маслянисто поблескивающие черные глаза, поджатые губы над раздвоенным подбородком. Он спокойно приветствовал Герсена, отвернувшись от бумаги, пера и чернил: «Где вы достигли одиннадцатого уровня?»

«На Земле, в Амстердаме».

«Значит, вы занимались под руководством Карманда?»

«Нет. Под руководством ван Блика, предшественника Карманда».

«Хм! Вы были молоды тогда. Почему вы не продолжали подготовку? После одиннадцатого уровня не так уж трудно продвинуться до двадцать седьмого».

«Я не мог подчинить свои личные цели целям Института».

«И в чем заключаются эти цели?»

Герсен пожал плечами: «Они просты, даже достаточно примитивны для того, чтобы удовлетворить сотрудника сто первого уровня, но центростремительны»[9].

Брови Одмара скептически изогнулись, но он решил не настаивать на обсуждении этой темы: «Почему вас интересует Кокор Хеккус?»

«Он интересует нас обоих».

Одмар коротко кивнул: «Он интересный человек, не спорю».

«На прошлой неделе он похитил ваших детей».

Одмар молчал не меньше тридцати секунд. Стало ясно, что до сих пор личность организатора похищения ему была неизвестна: «Каковы основания для такого утверждения?»

«В этом признался арестованный участник похищения по имени Роб Кастиллиган, в настоящее время находящийся в Карцере».

«Вы — официальное должностное лицо?»

«Нет. Я — частное лицо».

«Продолжайте».

«Допускаю, что вы стремитесь к безопасному возвращению детей».

Одмар слабо улыбнулся: «Это всего лишь допущение».

Герсен проигнорировал двусмысленность: «Вы получили уведомление о том, как обеспечить безопасное возвращение детей?»

«Потребован выкуп. Сообщение пришло два дня назад».

«Вы заплатите?»

«Нет», — тихо и спокойно сказал Одмар.

Герсен не ожидал ничего другого. Старейшины Института, достигнувшие сотого уровня или приближавшиеся к нему, были вынуждены беспристрастно и отстраненно подходить к любым и всем внешним воздействиям. Если бы Душан Одмар заплатил выкуп за детей, тем самым он признал бы свою податливость и создал бы предлог для дальнейшего вымогательства извне по отношению к нему и ко всему Институту в целом. Политика Института была общеизвестна — и в десятый раз Герсен задал себе вопрос: почему Хеккус покусился на детей Одмара? Может ли быть, что в прошлом, в каких-то обстоятельствах, Одмар уступил давлению? Или похитители просто не поняли, что от них требовалось?

Герсен спросил: «Вы знали, что в это дело замешан Кокор Хеккус?»

«Нет».

«Теперь, когда вы это узнали, готовы ли вы принять против него меры?»

Одмар досадливо позволил себе слегка пожать плечами — по его мнению, Герсен должен был понимать, что карательные действия были не менее скандальны, чем выплата выкупа.

«Позвольте высказаться откровенно, — продолжал Герсен. — У меня есть причины считать Кокора Хеккуса личным врагом. Меня, в отличие от вас, не связывают никакие ограничения, я могу действовать в соответствии со своими эмоциями».

В глазах Одмара появилась искорка чего-то вроде зависти, но он лишь вежливо подтвердил понимание наклоном головы.

«Я пришел, чтобы получить информацию, — настаивал Герсен, — и для того, чтобы по возможности заручиться вашей помощью».

«Помочь я вам не смогу — или почти не смогу», — сказал Одмар.

«И все же, вы — человек, и, конечно же, любите своих детей. Уверен, что вы не хотите, чтобы их продали в рабство — а ведь так оно и будет».

Одмар улыбнулся — горькой, дрожащей улыбкой: «Кёрт Герсен, я — человек, и моя человеческая сущность, возможно, носит еще более варварский и примитивный характер, чем ваша. Но я достиг девяносто четвертого уровня. Мое самообладание слишком велико, и мне приходится быть осторожным в его применении. А поэтому...» — Душан Одмар сделал многозначный жест рукой.

«Равновесие превыше всего?» — продолжил его мысль Герцен.

Одмар не поддался на колкость. Он спокойно произнес: «О Кокоре Хеккусе я почти ничего не знаю — по меньшей мере не больше того, что известно всем и каждому».

«В настоящее время он, насколько можно судить — самый активный из «князей тьмы». Он наносит огромный ущерб».

«Гнусное, презренное существо».

«Известно ли вам, зачем Хеккус похитил ваших детей?»

«Чтобы получить деньги, я полагаю».

«Какую сумму он потребовал?»

«Сто миллионов СЕРСов».

Пораженный, Герсен не находил слов. Одмар мрачно улыбнулся: «Мои дети, Даро и Викс, дороже ста миллионов».

«Вы могли бы столько заплатить?»

«Мог бы, если бы захотел. Проблема не в деньгах», — Одмар взял гусиное перо и повернулся к пачке бумаги; Герсен чувствовал, что терпение собеседника подходит к концу.

«На протяжении последнего месяца, — сказал Герсен, — Кокор Хеккус похитил не меньше двадцати человек, скорее всего больше. Последний подсчет был произведен в МСБР до того, как я покинул Авенту. Все жертвы похищений — чрезвычайно богатые и влиятельные люди».

«Кокор Хеккус пренебрегает предусмотрительностью», — безразлично заметил Одмар.

«Именно так. В чем заключается его цель? Почему, вдруг, ему понадобились такие огромные суммы?»

Этот вопрос вызвал у Одмара любопытство. Сотрудник Института сразу понял, к чему клонит Герсен, и бросил на него неожиданно проницательный взгляд.

Герсен продолжал: «Возникает впечатление, что Хеккус замыслил некий грандиозный проект. Не думаю, что он собирается отойти от дел».

«Ему двести восемьдесят два года, и все эти годы он никогда не отходил от дел».

Герсен убедился в том, что Душан Одмар знал о Хеккусе гораздо больше, чем дал понять в начале разговора: «Похоже на то, что бюджет — запланированная сумма расходов — Кокора Хеккуса составляет примерно два миллиарда СЕРСов, допуская, что все потребованные им суммы выкупа так же велики, как в вашем случае. Зачем ему такие деньги? Их хватило бы на целый флот звездолетов. Их хватило бы на реконструкцию целой планеты. Может быть, он хочет основать университет имени Машины Смерти?»

Одмар глубоко, тоскливо вздохнул: «Вы считаете, что он поставил перед собой некую труднодостижимую цель, и что ее достижение способно нанести ущерб всему человечеству?»

«Почему бы ему неожиданно потребовалось столько денег?»

Одмар нахмурился и досадливо покачал головой: «Жаль было бы сорвать столь грандиозный план. Но с моей личной точки зрения, а также в соответствии со стратегией Института...» Его голос замер.

«Ваши дети у Менял?»

«Да».

«Возможно, вы не знакомы с протоколом Менял. К рассчитанной продолжительности полета прибавляются пятнадцать суток. На протяжении этого периода времени только так называемая «основная заинтересованная сторона» может «погасить задолженность». По истечении этого срока внести выкуп может любой желающий. Если бы у меня были сто миллионов СЕРСов, я мог бы выкупить ваших детей».

Некоторое время Одмар изучал его лицо: «Почему бы вы это сделали?»

«Я хочу узнать, зачем Хеккусу столько денег. Я многое хочу узнать о Кокоре Хеккусе».

«Насколько я понимаю, при этом вы не руководствуетесь беспристрастной любознательностью?»

«Мои побуждения не играют роли. Я могу сделать следующее. Если бы у меня были сто миллионов СЕРСов, а также деньги на путевые расходы и подготовку, я представился бы Менялам как частное лицо, не связанное с вами никакими обязательствами, и детей передали бы под мою опеку. Кстати, сколько им лет?»

«Даро девять лет. Викс недавно исполнилось семь».

«Тем временем, я попытался бы выяснить побуждения и цели Кокора Хеккуса, а также его нынешнее местонахождение».

«И что потом?»

«Получив максимальное возможное количество информации, я привез бы сюда ваших детей и, если вы пожелаете, представил бы вам подробный отчет».

Лицо Одмара стало совершенно неподвижным: «Ваш адрес?»

«Я остановился в отеле «Креденца» в Авенте».

Одмар поднялся на ноги: «Очень хорошо. Вы достигли одиннадцатого уровня. Вы знаете, чтó нужно сделать. Нужно узнать, зачем Кокору Хеккусу понадобились такие большие деньги. Он изобретателен, у него богатое воображение — он не перестает нас удивлять. Институт считает его достопримечательным персонажем и рассматривает как полезные некоторые побочные последствия причиняемого им зла. Не могу сказать ничего больше».

Герсен покинул помещение без дальнейших слов. В тихом широком коридоре к нему вышла встретившая его женщина. Он обратила на него пытливый вопросительный взгляд. Герсен спросил: «Это ваши дети?»

Она уклонилась от прямого ответа: «Что с ними? Они живы, здоровы?»

Герсен вдруг понял, что она принимает его за агента похитителей. Как опровергнуть такое подозрение, если оно еще не высказано? Чувствуя себя исключительно неудобно, он сказал: «Имеющихся у меня сведений недостаточно, чтобы утверждать что-либо с уверенностью — я не участвую в процессе лично. Но я надеюсь, что существует возможность...» Все, что он мог сказать, представлялось ему либо бессмысленным, либо чрезмерно откровенным.

Она не отступала: «Я знаю — я знаю, что мы обязаны отстраниться... Но это так несправедливо! Они же маленькие дети! Если бы я могла что-нибудь...»

«Не хочу внушать напрасные надежды, — прервал ее Герсен, — но вполне вероятно, что ваших детей вернут».

«Я буду вам благодарна», — просто отозвалась она.

Герсен вышел из прохладного полутемного дома во внезапно ослепительное пространство приусадебного цветника. Наступил тихий, безветренный вечер — когда он включил двигатель аэромобиля, его ворчание показалось неприлично громким. Герсен рад был оставить позади виллу Душана Одмара. Несмотря на великолепие открывавшегося оттуда вида, при всей очаровательности расчетливо непритязательной конструкции, это был дом тишины и строго подавляемых эмоций, где гнев и скорбь тщательно скрывались. «Именно поэтому я никогда не переступил за грань двенадцатого уровня», — сказал себе Герсен.

Через три дня Герсен получил в отеле «Креденца» увесистую посылку. Открыв ее, он нашел восемнадцать пачек новеньких купюр «Банка Ригеля», в общей сложности на сумму в сто один миллион СЕРСов. Герсен проверил их фальсометром: это были настоящие деньги.

Герсен немедленно выписался из отеля и доехал на подземке до космопорта, где его ожидал старый потрепанный космический корабль модели 9B. Уже через час он покинул систему Ригеля и находился в глубоком космосе.

Глава 4

Из труда «Нравственная сущность цивилизации» Кальвина В. Кальверта:

«В некотором смысле взрывообразное распространение человека по Галактике следует считать деградацией цивилизации. На Земле, прилагая усилия на протяжении тысячелетий, люди согласовали наконец понятия добра и зла. Покинув Землю, они оставили за спиной и достигнутое взаимопонимание по этому вопросу...»

Из учебника «Человеческие учреждения» Прейда (для учащихся десятого и одиннадцатого классов):

«Станция Менял — еще один причудливый элемент той совокупности средств, которую мы называем «тотальным механизмом». Невозможно отрицать тот факт, что похищение с целью получения выкупа — общераспространенное преступление, хотя бы потому, что похищать людей и тут же скрываться с помощью космического корабля относительно легко и просто. В прошлом система выплаты выкупа нередко не срабатывала в связи с неизбежно возникавшими взаимной ненавистью и подозрительностью сторон, и многие из похищенных никогда не возвращались домой. В связи с этим возникла необходимость в Менялах, станция которых находится на планете Сасани в Ближнем Запределье и служит местом посредничества между похитителем и теми, кто платит выкуп. Похититель получает сумму выкупа за вычетом комиссионных, причитающихся Менялам; похищенное лицо безопасно возвращается домой. Учреждение Менял официально объявлено незаконным, но практически на него смотрят сквозь пальцы, так как, по общепринятому мнению, отсутствие такого учреждения привело бы к существенному ухудшению ситуации. Время от времени отдельные группы поднимают вопрос о целесообразности заключения подрядного договора с МСБР, предусматривающего захват и ликвидацию станции Менял. По той или иной причине все эти обсуждения никогда ни к чему не приводят».

Станция Менял — небольшая группа сооружений у подножия округлой скалистой возвышенности — находится в пустыне Дар-ар-Ризм на планете Сасани, четвертом спутнике звезды GB 1201 созвездия Орла, если пользоваться геоцентрической номенклатурой, все еще предпочитаемой авторами «Звездного каталога». Когда-то, в далеком прошлом, разумная раса населяла как минимум два северных континента Сасани, ибо там сохранились руины монументальных замков и крепостей.

Частные звездолеты запрещены в пустыне Дар-ар-Ризм, и соблюдение этого правила обеспечивается кольцом лучевых пушек, окружающих обменную станцию. Лица, желающие воспользоваться услугами Менял, должны приземляться в Нихее на берегу мелководного Калопсидского моря и лететь на воздушном корабле в Суль-Арсам — не более чем пересадочный пункт в пустыне. Затем трясущийся на ухабах автобус перевозит их на станцию Менял, расположенную в тридцати километрах.

Когда Герсен прибыл в Суль-Арсам, потрескавшуюся почву пустыни увлажняла холодная морось, и уже за то время, пока он шел от посадочной полосы в здание вокзала, на грунте проявились яркие пятна лишайника. На полпути небольшое жужжащее насекомое ударилось ему в щеку и немедленно принялось зарываться в кожу. Герсен выругался, ударил себя по щеке, и смахнул кровососа на землю. Он заметил, что его попутчики тоже ругаются и отвешивают себе пощечины; заметил он и презрительную усмешку на лице служащего аэровокзала — у того на голове было какое-то отпугивающее насекомых устройство, скорее всего ультразвуковое.

В компании пяти других пассажиров Герсен ждал машину в аэровокзале — не более чем длинном навесе с защищенной мутно-прозрачной пленкой открытой стороной. Морось превратилась в кратковременный ливень, и вдруг солнце ошпарило пустыню, поднимая стелющиеся пряди испарений. Пятна лишайника взорвались маленькими розовыми облачками спор.

Появился совершавший челночные рейсы автобус: неуклюже переваливающийся драндулет на четырех высоких колесах. Автобус остановился, словно нарочно, в самом неудобном месте, метрах в семидесяти от аэровокзала; пассажиры, в том числе Герсен, побежали к машине, размахивая руками, чтобы отпугнуть насекомых, и как можно быстрее забрались в салон.

Подскакивая на камнях и проваливаясь в рытвины, автобус полчаса тащился по засушливой равнине; наконец вдали показалась станция Менял — низкие бетонные строения, окружавшие груду крошащегося красного песчаника. На вершине этой возвышенности, в рощице жухлых деревьев с перистой желтой, буроватой и красноватой листвой, можно было различить три или четыре коттеджа.

Автобус со скрипом остановился на дворе между зданиями; пассажиры вышли и направились, следуя указательным знакам с желтыми стрелками, в приемное помещение. За стойкой сидел и заносил какие-то записи в журнал маленький желтушный служащий в маленькой серой кепке, с аккуратно напомаженными седыми волосами. На тулье кепки красовалась эмблема Менял — пара ладоней, встретившихся в рукопожатии. Молча указав новоприбывшим на сиденья, регистратор продолжал работать. В конце концов он с шумом захлопнул журнал, поднял голову и указал пальцем: «Вы, сударь! Будьте добры, подойдите — я обслужу вас в первую очередь».

Выбранный им мрачный черноволосый субъект в облегающей черной куртке и белых брюках уроженца Бернала, подошел к стойке. Служащий приготовил бланк: «Ваше имя?»

«Ряд Ольгвин 92, шеренга Метье 6».

«Кого вы желаете выкупить?»

«Ряд Сетт 44, шеренга Метье 7».

«Сумма погашаемой задолженности?»

«Двенадцать тысяч пятьсот СЕРСов».

«Кто вы — посредник, основная заинтересованная сторона или независимый скупщик?»

«Посредник».

«Очень хорошо. Будьте добры, предъявите выкуп».

Посредник выложил на стойку деньги, служащий тщательно пересчитал их, пропуская каждую купюру через прорезь фальсометра и убеждаясь в подлинности банкнот. Выписав квитанцию, он потребовал встречную расписку, каковую бернальский посредник отказался предоставить до тех пор, пока выкупленное лицо не окажется в его присутствии. Регистратор откинулся на спинку стула, пораженный таким несоблюдением установленного порядка, и прищурился, глядя бернальцу прямо в глаза: «Сударь, вы не понимаете. Добросовестное выполнение обязательств — непреложное правило Менял. Сам по себе тот факт, что я позволил вам предъявить сумму, погашающую задолженность, служит достаточной гарантией того, что выкупленное лицо имеется в наличии и находится в хорошем состоянии. Ваше недоверие, ваша подозрительность не только бросают тень на нашу репутацию, но и не делают честь вам самому».

Берналец пожал плечами, нисколько не впечатленный полученной отповедью. Тем не менее, он оформил встречную расписку. Служащий сухо кивнул и прикоснулся к кнопке; вышел проводник в красном пиджаке, чтобы проводить бернальца в зал ожидания.

Регистратор неодобрительно покачал головой и снова ткнул пальцем в случайно выбранного посетителя — на этот раз им оказался коренастый хмурый громила с окрашенной в темновато-бежевый цвет кожей; на нем был более или менее стандартный космический комбинезон, такой же, как на Герсене, что не позволяло сразу определить его происхождение.

Нисколько не смущенный угрожающей внешностью клиента, служащий спросил: «Ваше имя?»

«Не твое дело».

Регистратор снова откинулся на спинку стула: «Это еще что такое? Так не пойдет! Я должен записать ваше имя».

«Пиши: господин Безымянный».

Желтушный служащий широко раскрыл глаза: «Наша организация функционирует, не прибегая к какому-либо обману и не нарушая объявленные правила. Естественно, мы ожидаем такого же подхода со стороны наших деловых партнеров. Хорошо, раз вы настаиваете, так и запишем: господин Безымянный». Регистратор со вкусом сделал витиеватую запись: «Будьте добры, назовите гостя, за которого вы вносите сумму погашения задолженности».

«Я выкупаю заложника, а не гостя! — взревел коренастый громила. — Вот твои чертовы награбленные деньги, чтоб вы подавились! Отдавай моего племянника и перестань лапшу на уши вешать!»

Регистратор чопорно поджал губы: «Все будет сделано в кратчайшие сроки, как того требуют правила. Как зовут вашего племянника?»

«Кэйдер, лорд Саттербус. Приведите его — и пошевелитесь!»

Служащий полуприкрыл веки и вызвал проводника: «Будьте добры, приведите к этому господину лорда Саттербуса из номера 14». Сделав ладонью перед лицом такое движение, словно он отмахивался от дурного запаха, регистратор указал пальцем на третьего ожидающего: «Подойдите, сударь — вы следующий».

Третий клиент был стройный человек со смущенным выражением лица; он выкрасил кожу зеленым пигментом с шелковым блеском, на нем был расшитый узорами камзол с брыжами, в последнее время модными в Диковатых горах на Нирване, одной из планет Кортежа. Этот посетитель хотел, чтобы его дело не предавалось гласности — он наклонился над стойкой поближе к служащему и что-то пробормотал полушепотом. Регистратор не желал напрягать слух: «Будьте добры, говорите громче, сударь. Не могу понять, чего вы хотите».

Смущение клиента словно сдуло порывом ветра — он тут же взорвался: «Нет никаких причин, по которым позорными делишками, которые вы тут обделываете, необходимо заниматься во всеуслышание! Вы должны предусмотреть отдельные закрытые кабины для тех из нас, кому еще дороги честь и достоинство».

«Что вы, сударь! — возмутился служащий. — За кого вы нас принимаете? С какой стати вы стали бы пробираться сюда тайком, как в какой-нибудь бордель? Наша организация пользуется самой высокой репутацией. Мы выступаем в качестве доверенных посредников, обеспечивающих соблюдение условий сделки, заключенной между двумя сторонами, добросовестно и неподкупно представляя интересы обеих сторон. Поэтому извольте изложить свой запрос открыто».

Посетитель побагровел — его зеленая кожа приобрела грязновато-серый оттенок: «В таком случае, раз вы такие олицетворения честности и добропорядочности, будьте любезны назвать владельцев вашего предприятия! Кто получает прибыль?»

«Этот вопрос не имеет никакого отношения к погашению задолженностей», — отозвался служащий.

«Мое имя и мой адрес также не имеют никакого отношения к внесению выкупа как такового. Что же вы молчите? Отвечайте: кто снимает сливки с денег, полученных вымогателями? Где ваша хваленая добросовестность?»

«Достаточно сказать, что нашей корпорацией руководят несколько групп владельцев-акционеров».

«Бандитов и вымогателей!»

В конечном счете этот клиент заплатил выкуп, и его провели в зал ожидания. Следующим оказался Герсен. Он назвал свое имя и заявил, что является независимым скупщиком — другими словами, не берущим на себя никаких обязательств предпринимателем, который может «погасить задолженность» (Менялы настаивали на применении этого эвфемизма) по своему усмотрению, заплатив за «гостя» по истечении пятнадцатидневного срока ожидания выкупа заложника «основной заинтересованной стороной»; при этом допускалось, что «скупщик» мог перепродать заложника впоследствии по более высокой цене и таким образом извлечь прибыль. Регистратор сухо кивнул: «В настоящее время в наличии имеются следующие лица, ожидающие погашения просроченной задолженности». Он передал Герсену перечень из нескольких десятков имен с указанием соответствующих сумм «задолженностей». Герсен просмотрел список. Одна из верхних записей гласила:

«Одмар Даро, 9 лет, мужского пола; Одмар Викс, 7 лет, женского пола;

Сумма задолженности: 100 000 000 СЕРСов»

Чуть ниже значилось:

«Кромарти Белла, 15 лет, женского пола;

Сумма задолженности: 100 000 000 СЕРСов»

За пятнадцатилетней Беллой следовал четырехлетний ребенок:

«Дарбассин Олег, 4 года, мужского пола;

Сумма задолженности: 100 000 000 СЕРСов»

И еще, чуть ниже:

«Эперже-Токай, Алюсс-Ифигения, 20 лет, женского пола;

Сумма задолженности: 10 000 000 000 СЕРСов»

Заметив последнюю цифру, Герсен моргнул. Опечатка? Десять миллиардов СЕРСов? Неслыханная сумма выкупа, невозможная! Сто миллионов можно было считать беспрецедентным запросом, хотя в списке — Герсен еще раз пробежался по нему глазами — было семь или восемь «гостей», за которых требовали по сто миллионов. Огромные деньги — но десять миллиардов? В сто раз больше ста миллионов? Здесь что-то было не так. От кого можно было ожидать выкупа в десять миллиардов СЕРСов? Такой расход не выдержали бы бюджеты большинства планет, не говоря уже об индивидуальных лицах. Герсен продолжал просматривать перечень. Вслед за восемью «гостями», стоившими по сто миллионов, значился только один, оцененный больше, чем в сто тысяч:

«Пач Мирон, 56 лет, мужского пола;

Сумма задолженности: 427 685 СЕРСов»

Пока Герсен изучал список, регистратор занимался другими посетителями; через некоторое время он вернулся к Герсену: «Соответствуют ли вашим сегодняшним потребностям какие-либо из имеющихся в наличии гостей?»

«Разумеется, я хотел бы произвести личный осмотр, — сказал Герсен. — Позвольте, однако, спросить — чисто из любопытства. Вот здесь указана сумма в десять миллиардом СЕРСов. Это, случайно, не опечатка?»

«Никаких опечаток в списке нет. На станции Менял, сударь, за этим бдительно следят, мы не смеем ошибаться».

«Кто предлагает выкупить эту молодую особу? От чьего имени вы действуете в данном случае?»

Служащий ощетинился: «Как вам должно быть известно, если мы не получаем особое разрешение на раскрытие информации о спонсорах, она должна храниться в тайне».

«Понятно. Как насчет пары детей Одмара, Кромарти, Дарбассина, Флоя, Хелариопы и прочих, за кого просят по сто миллионов? Кто их спонсор?»

«Мы не получили разрешение на раскрытие этой информации».

Герсен кивнул: «Что ж, в таком случае пора произвести осмотр».

«Одну минуту, сударь. В том, что относится к гостье по имени Эперже-Токай, мы не можем позволить осмотр исключительно из любопытства. Перед тем, как вам будет разрешено осмотреть это имеющееся в наличии лицо, вы должны внести задаток в размере десяти тысяч СЕРСов, который, в случае погашения задолженности, будет зачтен в счет выкупа».

«Я не заинтересован в ней в такой степени», — заявил Герсен.

«Как вам будет угодно». Регистратор подозвал проводника. Следуя за ним, Герсен пересек зал ожидания и прошел по коридору, выходившему на внутренний двор. Здесь проводник остановился: «Каких именно лиц вы хотели бы осмотреть?»

Герсен изучил внешность стоявшего перед ним человека. Судя по интонациям и произношению, он родился и вырос на Земле — хотя, вероятно, сходный акцент был у жителей какой-нибудь планеты Запределья. Ему было примерно столько же лет, что и Герсену — возможно, несколько меньше; плечи его уныло сутулились, а достаточно приветливое, хотя и грубоватое лицо было выкрашено бледно-желтым пигментом. Кепка с эмблемой Менял увенчивала роскошную копну волнистых русых волос, перевязанных так, чтобы они окружали голову на уровне ушей и висели сзади наподобие птичьего хвоста.

«Вам известно, что я — независимый скупщик», — задумчиво сказал Герсен.

«Да, сударь».

«Я мог бы вложить часть своих СЕРСов в полезное дело — вы, конечно, понимаете, что я имею в виду».

Проводник не был уверен в своем понимании, но многозначительно кивнул.

«Вы могли бы оказать мне неоценимую помощь, — продолжал Герсен. — Я уверен, что вы знаете больше об индивидуальных «лицах, имеющихся в наличии» — больше, чем обычно сообщают рядовому клиенту. Если благодаря вам я извлеку дополнительную прибыль, было бы только справедливо, если я поделюсь с вами частью этой прибыли».

Проводник был явно заинтригован направлением, в котором развивались мысли Герсена: «Мне ваше предложение представляется вполне разумным — с тем условием, конечно, что будут соблюдаться правила корпорации. У нас строгие правила, и за их нарушение полагается не менее строгое наказание».

«О каком-либо вопиющем нарушении правил не может быть и речи, — успокоил его Герсен, вынимая пару сотенных купюр. — Вы получите больше, в зависимости от того, какую информацию сможете предоставить».

«Я могу говорить часами — самые странные вещи происходят на станции Менял. Но перейдем к делу. Если я правильно вас понимаю, вы хотели бы осмотреть «имеющихся в наличии» персон?»

«Верно».

«Хорошо. Вот в этом направлении находятся изоляторы класса E для гостей, друзья и близкие которых не смогли вовремя погасить их задолженности. Эти люди — если выражаться откровенно — ожидают продажи в рабство тому, кто предложит достаточно высокую цену. Условия содержания гостей зависят от суммы их задолженности. Лучше всех устроились гости, занимающие помещения в так называемых «Имперских садах» на вершине холма. Гости обязаны находиться в своих помещениях в часы утреннего досмотра, но после полудня им позволяют развлекаться по своему усмотрению, а по вечерам они могут общаться друг с другом. Некоторые из гостей считают, что это способствует повышению их тонуса, и даже испытывают нечто вроде благодарности к своим спонсорам».

В сопровождении проводника, теперь болтавшего без остановки, Герсен осмотрел несчастных узников, томившихся в изоляторах класса E, после чего перешел к изоляторам классов D и C. Перед каждым изолятором висела табличка с указанием имени и статуса заключенного, а также требуемой суммы «погашения задолженности». Проводник, которого звали Арманд Кошиль, указывал на возможности выкупа по сниженным ценам, причем некоторые из предлагаемых им сделок носили характер весьма сомнительных спекуляций: «Невероятный шанс! Взгляните на него! Старший сын Тайвальда Фитцбиттика, богатейшего разработчика карьеров на Балагуре. Что для него значат сорок тысяч СЕРСов? Ничего! Он выложит сто тысяч и не поморщится. Если бы у меня были такие деньги, я купил бы парня, не оглядываясь. Прибыль, можно сказать, гарантирована!»

«Почему же сам Тайвальд Фитцбиттик не выкупил сына за сорок тысяч?»

Кошиль развел руками в замешательстве: «Он занятый человек — возможно, он никак не может отвлечься от управления своими предприятиями. Но рано или поздно, помяните мое слово, он будет здесь, и деньги потекут рекой!»

«Возможно, возможно».

Кошиль указал еще на нескольких «гостей», находившихся примерно в таком же положении, и выразил удивление тем, что Герсен не проявлял особого интереса и не делал никаких заявок: «Поверьте мне, излишние колебания и сомнения нередко приводят к разочарованию. Например — вот, именно здесь, в этом изоляторе, мы содержали привлекательную девушку, отец которой просрочил погашение задолженности. Спонсор предложил скидку, снизив цену до девяти тысяч СЕРСов, и только вчера независимый скупщик — насколько я понял, сарданиполитанец — оформил ее передачу ему на поруки. И — вы не поверите! — почти в тот же момент, когда были подписаны все бумаги, прибыл отец девушки. Надо полагать, он был разочарован, так как покупатель заявил, что удовлетворен сделкой. Последовала пренеприятнейшая сцена».

Герсен согласился с тем, что медлительность иногда приводит к неудобствам.

«Если вы спросите меня, — продолжал разглагольствовать Кошиль, — на Ойкуменической конференции должен быть утвержден бюджет, позволяющий погашать все просроченные задолженности. Почему нет? Большинство наших гостей — жители Ойкумены. Такая организация оплаты способствовала бы повышению качества обслуживания, а гости могли бы гораздо чаще избегать неприятностей и лишений».

Герсен предположил, что выкуп заложников за счет ойкуменического фонда можно было бы рассматривать как общественную поддержку деятельности похитителей, и Кошиль признал существование такой возможности: «С другой стороны, некоторые аспекты сложившейся ситуации вызывают у меня замешательство».

«Неужели?»

«Именно так. Приходилось ли вам иметь дело с «Трансгалактической службой страхования и обеспечения гарантий»? У них есть представительства во многих крупных городах».

«Кажется, я слышал это название».

«Они специализируются в области страхования от похищений. Насколько мне известно, на их долю приходятся от 60 до 70 процентов рынка такого страхования — по той простой причине, что их страховка дешевле, чем у конкурентов. А почему их страховка дешевле? Потому что их клиентов редко похищают, тогда как клиенты их конкурентов неизбежно попадают сюда, на станцию Менял. Я часто спрашиваю себя: принадлежит ли станция Менял «Трансгалактической службе»? Или, может быть, «Трансгалактическая служба» принадлежит Менялам? Конечно, говорить о таких наблюдениях вслух, наверное, не следует».

«Возможно, хотя ваше наблюдение весьма любопытно... Почему нет? Два предприятия взаимовыгодны — рука руку моет, как говорится».

«Вот именно. Да уж, странные вещи делаются на станции Менял, много странных вещей...»

Они подошли к изолятору класса B, где содержали детей Одмара. «Вот замечательная парочка! — хвалил товар Арманд Кошиль. — Уровень задолженности, конечно, установлен слишком высоко — за этих двоих дали бы, вероятно, двадцать или тридцать тысяч, в зависимости от вкусовых предпочтений, так сказать. Срок их выкупа основной заинтересованной стороной уже истек, они «имеются в наличии» — но, разумеется, для того, чтобы согласиться уплатить такую огромную сумму, нужно быть не в своем уме».

Герсен взглянул на двух детей через зеркальное смотровое окно, не позволявшее ничего видеть изнутри. Они апатично коротали время: Даро что-то читал, Викс крутила в руках какой-то шнурок. Брат и сестра походили друг на друга — стройные, темноволосые, с прозрачно-серыми глазами, унаследованными от отца.

Герсен отвернулся: «Не совсем понимаю, почему за них заломили такую высокую цену — простите, «сумму задолженности»? Я заметил, что за нескольких других гостей тоже требуют несусветные деньги. Чем это объясняется?»

Кошиль облизал губы, несколько раз моргнул, опасливо оглянулся: «Мне не следовало бы распространять эти сведения, так как правила запрещают разглашать личность спонсора. Но я уверен, что этому спонсору будет все равно, если я его назову. Потому что спонсор — знаменитый Кокор Хеккус».

Герсен притворился удивленным: «Как так? Кокор Хеккус, Машина Смерти?»

«Он самый. Хеккус давно уже приносил нам некоторый доход, но теперь очевидно стал важнейшим поставщиком. За последние два месяца он привез Менялам двадцать шесть гостей, и каждый из них — за исключением одного — оцениваются в сто миллионов СЕРСов. Причем в большинстве случаев он получает требуемые суммы. Спонсор этих двух детей — Кокор Хеккус».

«Но зачем ему это нужно? — подивился Герсен. — Он задумал какой-то грандиозный проект?»

Кошиль таинственно ухмыльнулся: «О, да! В том-то и дело. Здесь-то и зарыта собака — как сказал сукин сын, навестив могилу своей матери». И снова Кошиль пугливо оглянулся: «Вам следовало бы кое-что знать о Кокоре Хеккусе...»

«Что именно? Все мы кое-что о нем знаем».

«Видите ли, в его характере есть черта, казалось бы, не свойственная людям его профессии — он поклоняется эстетическому идеалу. Возникает впечатление, что Кокор Хеккус безумно влюбился в девушку, которую — уверяю вас, это не преувеличение — можно назвать самым восхитительным созданием во Вселенной. Ей нет равных!»

«Откуда вы знаете?»

«Терпение! Прекрасная дева мечты вовсе не отвечает взаимностью Кокору Хеккусу — напротив, одна мысль о нем вызывает у нее приступ бледности и тошноты. Что ей делать, куда бежать? Как она может противиться его домогательствам? Галактика слишком тесна. Хеккус неутомим, он найдет ее, где бы она ни пряталась. Ни у кого не найдет убежище беззащитное очаровательное существо — ни у кого, кроме Менял. Даже Кокор Хеккус не посмеет нарушить правила Менял. Во первых, его никогда не допустят к изоляторам; во вторых, если он посмеет ее увезти, нарушив правила, Менялы используют все свое влияние и не пожалеют никаких затрат для того, чтобы его наказать. Вполне возможно, что Кокор Хеккус презирает опасность, но он не потерял рассудок. Девушка объявила себя своим собственным спонсором. Она определила сумму своей задолженности в размере десяти миллиардов СЕРСов — по сути дела, она называла гораздо бóльшую сумму, триллион СЕРСов, но ей не разрешили.

Таким образом, возникла смехотворная ситуация. Девушка проживает в покое и безопасности в Имперских садах станции Менял, а Кокор Хеккус обливается вонючим потом, страдая от неутоленной страсти. Причем возникает впечатление, что он вознамерился преодолеть любые препятствия. Ему не хватает наличных денег — где-то нужно добыть десять миллиардов СЕРСов».

«Я начинаю понимать», — пробормотал Герсен.

«Хеккус не отступится! — с восхищенным возбуждением продолжал Кошиль. — Он тушит огонь огнем и заливает воду водой. Девушка попыталась нанести ему поражение, воспользовавшись правилами Менял. Хеккус играет по тем же правилам, чтобы навязать ей свою волю. Десять миллиардов — внушительная цифра, но, с другой точки зрения, это всего лишь сто раз по сто миллионов, не так ли? Так что теперь Хеккус рыщет по всей Ойкумене, похищая родных и близких сотни богатейших людей Галактики! Когда будет выплачет сотый выкуп, Хеккус потребует выдать ему на поруки Алюсс-Ифигению Эперже-Токай, ибо срок «погашения ее задолженности» давно истек».

«Какая романтическая личность, Кокор Хеккус — во всех смыслах слова!» — заметил Герсен.

Кошиль не заметил суховатую язвительность этого замечания: «Не правда ли? Только представьте себе! Ей приходится ждать, день за днем наблюдая за тем, как драгоценный щит ее невинности стоимостью десять миллиардов СЕРСов постепенно превращается в прах! Хеккус уже взыскал задолженность с двадцати доставленных им гостей, и с каждым днем его наличный капитал растет. Тем временем, девушка больше ничего не может предпринять — она попалась в собственные сети».

«Хммф! Печальное положение вещей — по меньшей мере с точки зрения добровольной узницы. Откуда взялась эта девушка?»

Кошиль покачал головой: «На этот счет могу только поделиться слухами; в конце концов все, что я вам сообщил — не более, чем слухи, слухами мир полнится. Но в данном случае разумным людям, таким, как мы с вами, не пристало доверять небылицам. Говорят, наша прекрасная гостья объявила, что она родом из сказочного мира легенд, с планеты Тамбер!»

«Тамбер?» — на этот раз Герсен действительно удивился: Тамбер, легендарный мир ведьм и морских драконов, галантных рыцарей и заколдованных лесов, упоминался лишь в детских сказках. Память подстегнула Герсена, как электрическим разрядом: паренек с Притона Биссома утверждал, что на Тамбере живут хормагонты!

«Именно так, Тамбер! — смеясь, воскликнул Арманд Кошиль, экстравагантным жестом протягивая руку к небу. — Если у вас случайно завалялись десять миллиардов СЕРСов — и вы не знаете, что такое страх — перед вами открывается замечательная возможность! Кокору Хеккусу придется похитить отпрысков еще сотни благословенных небожителей Галактики, но такое вложение денег, несомненно, позволит вам удвоить первоначальный капитал».

«Что, если я выкуплю несравненную красавицу, а она заболеет и умрет у меня на руках? И я, и Кокор Хеккус будем безутешны!»

Продолжая беседу, они прогуливались мимо изоляторов класса B и класса A. Кошиль задержался, указывая на человека средних лет, чертившего, по-видимому, какую-то схему в блокноте: «Здесь вы можете видеть Мирона Пача, еще одного гостя, доставленного Хеккусом. Сумма его задолженности определена в размере 427 685 СЕРСов — что, на мой взгляд, слишком много. Чего нельзя сказать о красавице с Тамбера!» — Арманд Кошиль похотливо подмигнул Герсену и подтолкнул его локтем.

Нахмурившись, Герсен пригляделся к Мирону Пачу — ничем не примечательному субъекту среднего роста, начинающему толстеть, с незлобивым открытым лицом. Сумма его задолженности возбудила в Герсене любопытство. Почему в точности 427 685? За этой цифрой и вынужденным пребыванием Мирона Пача на станции Менял скрывалась какая-то история. Герсен спросил проводника: «Могу ли я поговорить с этим человеком?»

«Разумеется, срок погашения его задолженности давно истек. Если вы считаете, что вам удастся выручить за него больше, чем 427 685 СЕРСов, и таким образом перещеголять Кокора Хеккуса — вам карты в руки, как говорится!»

«Конечно же, в изоляторах установлены потайные видеокамеры и микрофоны?»

«Нет, — решительно заверил его Кошиль, — и по очень простой причине: подслушивание здесь, на станции, не дает никаких преимуществ».

«Тем не менее, — возразил Герсен, — следует принять меры предосторожности. Позвольте мне обратиться к этому узнику».

Кошиль нажал кнопку; в изоляторе послышался тихий звонок, предупреждавший вызванного «гостя» о том, что требуется его присутствие. Мирон Пач поднял голову, встал и медленно подошел к двери. Кошиль вставил ключ в гнездо замка — панель смотрового окна резко сдвинулась в сторону. Мирон Пач взглянул на Герсена — с надеждой, быстро сменившейся замешательством. Герсен взял Арманда Кошиля за плечи, заставил его подвинуться вплотную к проему в двери и повернул его лицом внутрь изолятора: «А теперь пойте, горланьте во весь голос!»

Кошиль глупо ухмыльнулся: «Я помню только колыбельные моей матушки».

«Значит, пойте колыбельные — но громко и без перерыва!»

Кошиль принялся фальшиво распевать колыбельную, перевирая слова, но не останавливаясь. Герсен подозвал еще более недоумевающего Мирона Пача: «Встаньте рядом».

Пач прижал лицо к двери, выглядывая из смотрового окна. Наклонившись к его уху, Герсен спросил: «Почему вы здесь?»

Губы Пача покривились: «Это долгая история».

«Объясните в нескольких словах».

Пач скорбно вздохнул: «Я — инженер-производственник. Я взялся выполнить сложное поручение влиятельного человека — как я теперь понимаю, преступника. Мы разошлись во мнениях; меня схватили и привезли сюда. Сумма выкупа соответствует сумме, вызвавшей наше разногласие».

Кошиль стал горланить другую колыбельную. Герсен спросил: «Преступник — Кокор Хеккус?»

Мирон Пач обреченно кивнул.

«Вы знаете его лично?»

Пач что-то ответил — благодаря вокальному энтузиазму Арманда Кошиля, однако, Герсен его не расслышал. Пач повторил громче: «Я сказал, что знаю его агента — он часто приезжает на Крокиноль».

«Вы могли бы связаться с этим агентом?»

«На Крокиноле — да. Но не отсюда».

«Хорошо. Я погашу вашу задолженность», — Герсен постучал Кошиля по плечу: «Достаточно! Вернемся в приемную».

«Вы уже закончили осмотр? Мы могли бы предложить много других выгодных сделок!»

Герсен колебался: «Я хотел бы взглянуть на девушку, внимания которой добивается Кокор Хеккус».

Кошиль покачал головой: «Только если вы заплатите за такую привилегию десять тысяч СЕРСов. По существу, она отказывается кого-либо принимать — даже таких служащих станции, как я, несмотря на то, что я с удовольствием согласился бы развеять скуку ее добровольного отшельничества и способствовать расслаблению напряжений, несомненно вызванных ее одиночеством».

«Нельзя так нельзя!» — Герсен передал проводнику еще триста СЕРСов, каковые Арманд Кошиль, опьяненный разговорами о миллионах и миллиардах, засунул в карман, мрачновато выразив чисто номинальную благодарность: «Что ж, вернемся в управление».

Глава 5

Из «Популярного путеводителя по планетам», 303 е издание (1292 г.):

«Крокиноль: третья по величине планета Кортежа Ригеля, занимает четырнадцатую орбиту.

Постоянные характеристики

Диаметр: примерно 15 120 километров

Масса: 1,23 массы Земли

Средняя продолжительность суток: 22 часа 16 минут 48,9 секунды (и т. д.)

Общие замечания

Крокиноль иногда называют прекраснейшим из миров Кортежа. Бесспорно одно: Крокиноль заслуженно пользуется репутацией самой разнообразной планеты как в географическом, так и в этническом отношении. На Крокиноле насчитываются восемь континентальных массивов, два крупнейших — Боркленд и Санкленд, и шесть континентов более скромных размеров — Камберленд, Лэйленд, Гардена, Мергенталер, Хопленд и Скакерленд.

Каждый из континентов может похвастаться десятками чудесных достопримечательностей естественного происхождения. Упомянем лишь некоторые из них, в произвольной последовательности: Хрустальные шпили в приходе Бизé и водопады на реке Кард в Лесоповальном приходе (оба прихода — на территории Камберленда), Бездонный провал в Северном штате Санкленда, Подводный лес у побережья Иксеманда на Скакерленде, а также гора Джова в Нагорье Гардены (12 833 метра над уровнем моря, самая высокая вершина из всех на планетах Кортежа).

Флора и фауна Крокиноля знамениты сложностью экологических взаимосвязей и высоким уровнем развития. Почти вымершие ныне суперзавры, некогда безраздельно повелевавшие Крокинолем, демонстрируют признаки интеллекта, который никак нельзя назвать рудиментарным, о чем свидетельствуют их неповторимая система коммуникационных семафоров (назвать их способ общения «языком» значило бы вызвать очередную семантическую потасовку среди лингвистов), их лодки, корзины, орнаментальные узлы и система руководящих комитетов.

Человеческое население Крокиноля не менее разнообразно, чем его топография. Опять же, у нас есть возможность перечислить лишь некоторые примеры такого многообразия. Скакерленд был изначально колонизирован схизматическим культом скакеров, впоследствии переселившихся на Оллифейн. В Нагорье Гардены живут небезызвестные пещерные бесы, Камберленд — родина талантливых и предприимчивых белоколпаков, а друиды-банкиры блуждают по тундрам Северного Хопленда. К числу народов, населяющих Крокиноль, относятся также аркадийцы, батталезы, сингели, рыбаки из Опорто, янсенисты, древние аланы и многие другие...»

Возвращаясь с планеты Сасани на борту принадлежавшего Герсену космического корабля модели 9B, Мирон Пач подробнее разъяснил сущность своих взаимоотношений с Кокором Хеккусом, а также поведал Герсену, в общих чертах, историю своей жизни. Уроженец Земли, уже в молодости Пач стал беженцем, спасаясь от Тексахомских мятежей — ему едва удалось остаться в живых. Он прибыл на Крокиноль без гроша в кармане и устроился на первую попавшуюся работу, ликвидатором морских желудей в компании, обслуживавшей причалы эстуария реки Кард. Через некоторое время он открыл небольшую ремонтную мастерскую в Патрисе, столице белоколпаков. Его предприятие процветало и расширялось на протяжении восемнадцати лет. Пач стал владельцем и директором «Конструкторского бюро Пача», крупнейшей инженерной фирмы на Камберленде. Кроме того, он заслужил известность и высокую репутацию благодаря любознательности, изобретательности и умению решать разнообразные технические задачи; именно любознательность подвела его, когда Зейман Отваль привез в Патрис описание механизма с самыми необычными характеристиками. Пач был заинтригован, но не видел ничего невозможного в осуществлении проекта.

Зейман Отваль, по словам Пача, был человек несколько моложе его самого, с поразительно уродливым лицом, отличавшимся длинным крючковатым носом, почти прикасавшимся к загнутому вверх костлявому подбородку.

Отваль разъяснил сущность своего поручения без обиняков. Он назвался представителем Кокора Хеккуса и, судя по всему, был удовлетворен заявлением Пача о том, что в качестве инженера тот был готов работать на самого дьявола, если деньги заказчика не вызовут короткое замыкание фальсометра.

Когда была заложена реалистическая основа для дальнейшего сотрудничества, Отваль изложил свои планы. Он хотел, чтобы Пач спроектировал и построил шагающий форт, внешне напоминающий гигантскую многоножку, двадцать три метра в длину и три с половиной метра в высоту. Механизм должен был состоять из восемнадцати сегментов, каждый из которых опирался бы на пару ног. Перемещаясь благодаря синхронизированному, слаженному движению ног, этот «форт», как его называл Отваль, должен был развивать скорость, составлявшую не менее шестидесяти четырех километров в час. Форт должен был изрыгать струи жидкого пламени из языка, а также испускать ядовитый газ и производить обстрел лучами энергии из различных отверстий и стволов, предусмотренных в голове. Пач заявил о своей способности изготовить такой механизм и, побуждаемый вполне естественным любопытством, поинтересовался назначением самоходного «форта». Отваль поначалу выразил недовольство этим вопросом, но в конечном счете объяснил, что Кокор Хеккус увлеченно коллекционирует сложные, причудливые и жуткие машины. Зейман Отваль упомянул также о том, что в последнее время интересам Хеккуса угрожала орда вышедших из повиновения варваров, и что «форт», задуманный Хеккусом, позволит ему «говорить с этими дикарями на языке, который они понимают».

Разговорившись, Отваль прочел Мирону Пачу продолжительную лекцию, посвященную методам внушения ужаса. По мнению Отваля, существуют две категории ужаса: инстинктивный и внушенный. Для того, чтобы достигался максимальный эффект, обе разновидности ужаса должны стимулироваться одновременно, так как каждая из них по отдельности поддается сдерживающему контролю. Метод Кокора Хеккуса заключался в идентификации и анализе составляющих ужас факторов, после чего он практически применял полученную информацию, выбирая факторы и усиливая их воздействие таким образом, чтобы они оказывали максимальное воздействие.

«Невозможно запугать рыбу, угрожая ее утопить!» — заявил, в частности, Зейман Отваль.

По мере того, как Отваль излагал сущность целей Кокора Хеккуса, Мирон Пач все больше чувствовал себя не в своей тарелке. После того, как Отваль удалился, Пач долго испытывал мучительные угрызения совести по поводу своего согласия построить механическое чудовище, внушающее максимальный возможный ужас.

Герсен прервал инженера вопросом: «Вы подозревали, в то или иное время, что Зейман Отваль мог оказаться не кем иным, как Кокором Хеккусом?»

«Конечно, подозревал! Но в один не столь прекрасный день Хеккус явился в мой ангар собственной персоной. Он ничем не напоминал Отваля».

«Не могли бы вы описать его внешность?»

Пач сдвинул брови: «Это не так просто, как может показаться. У него нет особых отличительных черт. Телосложением он примерно похож на вас, движется проворно и нервно, голова у него средних размеров, не слишком большая и не слишком маленькая, черты лица — правильные, пропорциональные. Он предпочитал красить кожу мрачноватым темным пигментом и одевался на манер старейшин белоколпаков. Он ведет себя скромно, с почти преувеличенной любезностью, но его вежливость неубедительна и не предназначена располагать к себе. При всем при том он говорит тихо и слушает внимательно, глаза его поблескивают, а по его лицу видно, что Хеккус вспоминает о чудесных вещах, которые ему привелось видеть, и о кошмарных поступках, которые он совершил».

Разговор Герсена с Пачем прервали дети, потребовавшие, чтобы им показали на экране Ригель. Герсен указал на пылающий белый светлячок прямо по курсу, после чего вернулся к Пачу, продолжавшему описывать свое внутреннее смятение. Пач заявил, что ему пришлось претерпеть всевозможные угрызения совести, волнения и страхи, но что в конечном счете он решил руководствоваться двумя стимулами: во-первых, тем обстоятельством, что он себя скомпрометировал — тем более, что он уже получил аванс в размере 427 685 СЕРСов, а во-вторых тем соображением, что существовали десятки других предприятий и цехов, которые согласились бы выполнить заказ Хеккуса, если бы Пач расторгнул договор. Поэтому работы продолжались — несмотря на то, что Мирон Пач прекрасно сознавал, что способствует созданию зловредного механизма.

Герсен слушал, не высказывая замечаний — и, по сути дела, не испытывал никакого желания выражать негодование. Мирон Пач производил впечатление достаточно безобидного человека, всего лишь не унаследовавшего инстинктивную нравственную интуицию.

Строительство «форта» шло полным ходом и близилось к завершению. Наконец прибыл сам Кокор Хеккус, чтобы произвести инспекцию. К величайшему сожалению Пача, Хеккус заявил, что совершенно не удовлетворен результатами. Он насмехался над перемещением ног чудища, называя его неуклюжим и ничем не напоминающим движения живого существа. По его мнению, шагающий «форт» не мог испугать даже ребенка. Мирон Пач, поначалу не смевший возражать, мало-помалу собрался с духом. Он предъявил перечень технических требований и продемонстрировал буквальное выполнение полученных инструкций. Никогда и ни в каком виде он не получал никаких недвусмысленных указаний, относившихся к характеру перемещения ног механизма. Кокора Хеккуса его доводы не впечатлили. Хеккус объявил изготовленный механизм неприемлемым и потребовал, чтобы Пач внес изменения согласно его, Хеккуса, пожеланиям. Пач гневно отказался нести ответственность за прихоти заказчика — да, он будет рад внести требуемые изменения, но только за дополнительную плату. Кокор Хеккус в ярости отшатнулся. Резким взмахом руки он показал, что Пач зашел слишком далеко. Хеккус провозгласил, что Пач не выполнил договор, что договор тем самым стал недействительным, и что Пач поэтому обязан вернуть все деньги, полученные авансом, а именно 427 685 СЕРСов. Мирон Пач отказался возвращать деньги, после чего Кокор Хеккус откланялся и удалился.

Пач вооружился, но тщетно; через четыре дня на него напали три человека. Инженера избили, но без особого пристрастия, затащили в небольшой космический корабль и привезли на станцию Менял, где его «задолженность» определили в размере 427 685 СЕРСов. У Пача не было ни друзей, ни родственников, ни даже деловых партнеров, способных выложить такую сумму. В связи с тем, что к тому времени он уже залез в долги, связанные с расширением предприятия, продажа всего его конструкторского бюро вместе с производственным цехом могла принести не более двухсот тысяч СЕРСов. Мирон Пач оставил всякую надежду на выкуп и смирился с мыслью о рабстве. После чего на сцене появился Герсен. Пач, естественно, интересовался побуждениями Герсена и задал несколько робких вопросов. Он испытывал огромную благодарность за освобождение, восхищался щедростью избавителя — но возникшее положение вещей должно было объясняться какими-то неизвестными инженеру факторами. В чем заключались эти факторы?

Герсен не испытывал желания исповедоваться Мирону Пачу. «Допустим, — сказал он, — что мне известны достоинства вашего конструкторского бюро, и что я рассматриваю внесенный выкуп как вложение капитала, делающее меня владельцем 51 процента акций вашего предприятия».

Пачу ничего не оставалось, как согласиться, хотя он, конечно, подозревал, что дело не ограничивалось капиталовложением: «Вы хотели бы официально оформить такое распределение акционерного капитала?»

«Подготовьте и подпишите меморандум, подтверждающий учреждение корпорации на таких условиях. По существу, я хотел бы контролировать деятельность корпорации на протяжении некоторого периода времени, но не дольше пяти лет. Так как в настоящее время я не нуждаюсь в деньгах, вы можете использовать любую прибыль предприятия в счет погашения задолженности за выкуп».

План Герсена не вызвал у Пача особого энтузиазма, но, опять же, у него не было никаких оснований возражать. Внезапно инженеру пришла в голову какая-то мысль — нервно потирая пальцами виски и лоб, он спросил: «Не собираетесь ли вы, чего доброго, вступить в дальнейшие отношения с Кокором Хеккусом?»

«Раз уж вы спрашиваете — собираюсь».

Пач облизал губы: «Позвольте мне немедленно проголосовать против такого намерения 49 процентами акций. Если вы испытываете какую-либо неуверенность по поводу вашего намерения, которую можно было бы оценить хотя бы в размере двух процентов акционерного капитала, результаты голосования акционеров поддержат резолюцию, предотвращающую попытки удовлетворения ваших безрассудных амбиций».

Герсен усмехнулся: «Все мои голосующие акции дружно и безоговорочно выступают за взыскание с Кокора Хеккуса денежной суммы, незаконно изъятой им из бюджетного фонда корпорации».

Мирон Пач поник головой: «Пусть будет по-вашему».

В черном небе космоса уже вовсю пылал Ригель. Герсен направил корабль к Альфанору; Даро и Викс кипели радостным нетерпением. Наблюдая за детьми, Герсен испытывал противоречивые чувства. Как только они вернутся в полутемный старый дом за обожженными солнцем холмами над Таубом, они поспешат броситься в объятия отца и матери; похищение, заключение в изоляторе и полет домой станут расплывчатым воспоминанием, а Герсена они вообще забудут... Герсен задумался о неисповедимых путях судьбы, сделавшей из него — ему пришлось приложить усилие, чтобы внутренне сформулировать это определение — маньяка, одержимого одной идеей. Что, если, благодаря какому-то фантастическому стечению обстоятельств, ему удастся отомстить за резню в Монтплезанте всем пятерым «князьям тьмы» — что тогда? Сможет ли он отойти от дел, купить участок земли в сельской местности, ухаживать за женщиной и жениться, вырастить детей? Или роль посланца Немезиды стала настолько неотъемлемой частью его натуры, что он никогда не сможет отступиться, не сможет знать о существовании злодеев, не стремясь их прикончить? Второе было вполне возможно. И, к вящему сожалению, его побуждения объяснялись не возмущением и не нравственным убеждением в своей правоте, а выработанным рефлексом, профессиональной реакцией — удовлетворение возмездия, которое он испытывал, носило характер подчинения физиологической потребности, подобного отрыжке или почесыванию.

Как это бывало и раньше, подобные размышления вызвали у Герсена приступ меланхолии, и на протяжении остатка пути он был немногословнее и резче, чем когда-либо. Дети смотрели на него с удивлением, но без страха, потому что уже научились ему доверять.

Корабль устремился вниз — на Альфанор, к Скифии, к устаревшему космопорту провинции Гаррой в Маркари. Оттуда Герсен связался по видеофону с Душаном Одмаром. Лицо заслуженного сотрудника Института заметно осунулось; сразу было видно, что он много беспокоился и сомневался по поводу миссии Герсена. Одмар кратко осведомился о состоянии здоровья своих детей и кивнул в ответ на положительные заверения Герсена.

В тот день между Маркари и Таубом не было воздушного сообщения, а звездолетам разрешалось приземляться только в космопортах. Герсен препроводил детей на борт каботажного маршрутного судна с широкой палубой, обширным грузовым трюмом и пассажирскими каютами в надстройке. До Тауба было восемьсот километров, и плавание вдоль берега занимало целые сутки. В Таубе Герсен арендовал все тот же древний аэромобиль, дребезжавший и норовивший сбиться с курса, и поднялся вдоль длинной извилистой дороги к усадьбе Душана Одмара. Выпрыгнув из машины, дети побежали со всех ног, даже не оглянувшись, к своей матери, стоявшей перед открытой дверью, и бросились к ней в объятия. Лицо их матери было искажено отчаянной попыткой сдержать слезы радости, а Герсен почувствовал внутреннюю пустоту, потому что успел привязаться к детям. Он зашел в дом — Даро и Викс, уже убежденные в своей безопасности, принялись обнимать и целовать его.

Одмар вышел к нему и провел его в простое помещение с белеными стенами, где они уже говорили прежде. Герсен представил свой отчет.

«Кокор Хеккус желает накопить десять миллиардов СЕРСов. Он надеется заполучить эти деньги, вымогая выкуп в размере ста миллионов из ста богатейших людей Ойкумены. У него уже есть примерно треть этой суммы; регулярно поступают новые взносы. Заплатив десять миллиардов, он сможет приобрести в рабство молодую женщину, пытавшуюся избежать этой судьбы, укрывшись на станции Менял и объявив себя в продажу по максимальной возможной цене».

Одмар хмыкнул: «Надо полагать, эта женщина экстравагантно привлекательна, если Кокор Хеккус согласен поступиться из-за нее таким состоянием».

«Надо полагать — хотя верно и обратное: любой товар, предлагаемый по такой цене, вызвал бы у него желание его приобрести, — сказал Герсен. — Я произвел бы «осмотр» этой женщины, как выражаются Менялы, но она, выступая в качестве своего собственного спонсора, взимает десять тысяч СЕРСов только за возможность взглянуть на нее, чтобы отвадить любопытствующих — таких, как я».

Душан Одмар кивнул: «Предоставленная вами информация может стоить или не стоить ста миллионов, поступивших, как вы сами понимаете, из фондов Института. Мои дети вернулись: разумеется, я вам за это благодарен, но не могу допустить, чтобы мои эмоции возобладали над рассудком. Боюсь, что я уже себя скомпрометировал».

Герсен никак не прокомментировал эти объяснения. Он сам придерживался примерно той же позиции. Тем не менее, Институту оставалось винить только себя — если бы его руководители захотели, они могли бы уничтожить Хеккуса в одночасье: «Еще одна деталь, которая могла бы вас заинтересовать. Упомянутую молодую женщину зовут Алюсс-Ифигения Эперже-Токай; она утверждает, что родилась на планете Тамбер».

«Тамбер! — теперь Одмар на самом деле заинтересовался. — Это серьезное утверждение или каприз?»

«Насколько я понимаю, она заявила об этом официально».

«Любопытно. Даже если все это — бутафория, — Душан Одмар покосился на Герсена. — Вы хотите мне сказать что-то еще?»

«Вы предоставили мне некоторое количество денег на расходы. Я потратил часть этих денег надлежащим, с моей точки зрения, образом, а именно приобрел контрольный пакет акций «Конструкторского бюро Пача», базирующегося в Патрисе на Крокиноле».

Одмар не возражал: «Вы поступили предусмотрительно».

«Такая возможность представилась на станции Менял. Инженер Мирон Пач был похищен Кокором Хеккусом, оценившим «задолженность» Пача в 427 685 СЕРСов. Эта цифра меня заинтересовала. Я навел справки и, когда Пач подтвердил, что лично имел дело с Кокором Хеккусом, я выкупил его с тем условием, что в обеспечение долга Пач станет моим партнером».

Душан Одмар встал, подошел к двери и вернулся с подносом ароматных крепких настоек.

«Дело в том, — продолжал Герсен, — что Мирон Пач изготовлял по заказу Кокора Хеккуса механическое чудовище — шагающий форт в виде гигантской многоножки из восемнадцати сегментов».

Одмар пригубил настойку и поднял рюмку повыше, наблюдая за розовыми и фиолетовыми проблесками. «С вашей стороны нет необходимости отчитываться в затратах, — сказал он. — Они позволили приобрести ряд весьма любопытных сведений, а побочным следствием стало возвращение к родителям двух милых детей». Сотрудник Института осушил рюмку и поставил ее на стол с отчетливым стуком. Герсен понял, что недосказано было гораздо больше, чем сказано, поднялся на ноги и попрощался.

Патрис, столица Ассоциации приходов Камберленда, широко и хаотично раскинулся по берегам эстуария реки Кард, причем многие пригородные жилые районы окружали озеро Ок. В центральном Старом квартале сохранились архитектурные памятники тысячелетней древности, в том числе трех- и четырехэтажные здания из неровного черного кирпича с узкими фронтонами, высокими узкими окнами и остроконечными крышами. Выше по течению реки, в основанном семьсот лет тому назад Новом городе, возвышались знаменитые Речные Арки — одиннадцать монументальных сооружений, опиравшихся на берега широкого устья. Во всей известной человеку части Вселенной не было других таких высотных домов — на двести пятьдесят метров устремлялись в небо усеченные треугольники с вырезанными в основаниях арками радиусом по шестьдесят метров. По форме и размерам все здания были одинаковы, но отличались расцветкой; в основании каждого небоскреба размещались магазины, ателье и различные службы, а на верхних этажах — квартиры городской элиты. Между арками Нового города и черными кирпичными домами Старого квартала находился обширный промышленный район — здесь-то и приютился ангар Мирона Пача. Проявляя смешанные признаки усердия, нерешительности, гордости, тревоги и уязвленного самолюбия, Пач провел Герсена к главному входу. Предприятие оказалось более внушительным, чем ожидал Герсен — главный сборочный цех занимал шестьдесят метров в длину и тридцать в ширину, а на верхнем этаже хранились компоненты и материалы. Пач огорчился от того, что ангар был заперт на замок и покинут: «Казалось бы, в трудные времена работники предприятия должны были бы оказывать посильную помощь, следя за тем, чтобы все работало, как обычно, или даже предпринимать какие-то попытки погасить задолженность своего работодателя. Благодаря мне работали и обеспечивали свои семьи более ста служащих — и ни один из них даже не поинтересовался у Менял, в каком положении я находился!»

«Надо полагать, они были заняты поиском нового места работы», — предположил Герсен.

«Как бы то ни было, мне не за что их благодарить». Пач распахнул двери, пригласил Герсена пройти в гулкое полутемное пространство ангара и указал на отсек, отгороженный стеной из металлических щитов. «Зейман Отваль настоял на том, чтобы работы велись с соблюдением строжайшей тайны, — объяснил Пач. — Я использовал только самых доверенных служащих, а затем, по требованию Отваля, они были подвергнуты гипнотическому внушению: им было приказано забывать все, что они видели в отсеке B, как только они из него выходили. Кроме того, — задумчиво прибавил Мирон Пач, — пока они были в состоянии гипнотического транса, я дополнительно внушил им, что они должны работать усерднее и аккуратнее, чем когда-либо, не испытывая в рабочее время ни жажды, ни голода, ни потребности в болтовне. Должен сказать, что на протяжении некоторого времени все они демонстрировали безукоризненную дисциплину и завидную производительность — вплоть до того дня, когда меня похитили. Я как раз собирался расширить программу, чтобы весь персонал моего предприятия прошел такую полезную гипнотическую подготовку; по сути дела, когда на меня напали, сначала я подумал, что бандитов нанял профсоюз — так называемая Гильдия защиты интересов производственных рабочих».

Инженер показал Герсену оборудование цеха — различные прессы для ковки и штамповки, резаки, литейные формы, сварочные аппараты, фрезерные и токарные станки — после чего они приблизились к двери с наклеенным ярко-красным символическим изображением ладони, означавшим по всей Ойкумене одно и то же: «Вход воспрещен». Пач пробежался пальцами по цифровой клавиатуре замка: «Так как мы — партнеры, между нами не должно быть никаких секретов».

«Совершенно верно», — подтвердил Герсен.

Дверь сдвинулась в сторону, и они прошли через небольшой тамбур в отсек B. Перед ними вырос шагающий форт. В связи с привычкой Пача к недоговоркам и преуменьшениям, Герсен недостаточно приготовился к свирепому, жуткому внешнему виду механизма, представшего перед его глазами. Голова чудища была оснащена шестью серповидными жвалами и ошейником с длинными зазубренными шипами. Посреди головы блестел рубиновый полу-обруч единственного фасетчатого глаза. Поглощающим отверстием служила овально-коническая пасть в верхней части головы, снабженная парой сочлененных манипуляторов по бокам. За головой следовали восемнадцать сегментов — каждый был соединен подвеской с парой высоких суставчатых ног, обтянутых складчатой желтой кожей. На заднем конце чудища был закреплен шишковатый выступ, по форме напоминавший голову, но поменьше — тоже с фасетчатым глазом и комплектом зазубренных шипов. Отделку торса механизма не успели закончить: он все еще отливал металлическим блеском.

«Как вы думаете?» — с беспокойством спросил Мирон Пач, словно ожидая осуждения или похвалы.

«В высшей степени впечатляющий механизм, — отозвался Герсен, и его слова, казалось, разрядили напряжение, одолевавшее Пача. — Хотел бы я знать, зачем он понадобился Хеккусу».

«Смотрите!» — пользуясь металлическими шипами, как лестницей, инженер взобрался на голову чудища, спустился в коническую пасть и скрылся в утробе механизма. Герсен остался наедине с двадцатитрехметровым порождением кошмарного сна с форсунками, способными плеваться ядом, и глазом, готовым изрыгать пламя. Одним взмахом жвал-серпов чудище могло подкосить дерево. Герсен посмотрел по сторонам и отступил в тамбур отсека — Пач был, конечно, добрый малый, но зачем лишний раз искушать человека?

Разместившись в тамбуре так, чтобы его нельзя было увидеть из головы монстра, Герсен ждал. Пач включил силовой блок и приводную систему: каким-то образом почувствовалось, что чудище ожило. Голова стала крутиться и мотаться, зазвенели шипы, защелкали жвала. Из отверстий по бокам головы вырвался дикий воющий вопль — Герсен вздрогнул. Вопль умолк. Теперь механизм сдвинулся с места; ноги сегментов поочередно зашевелились: одни поднимались, другие упирались в пол.

Чудище надвигалось и отступало; членистые ноги работали слаженно, хотя и несколько неуклюже, порывисто. Механическая многоножка остановилась и принялась пританцовывать наподобие краба, крадущимися скачками вбок — на один шаг, на два, на три. Затем ноги передних сегментов, по-видимому, подогнулись, и механизм со звоном обрушился на пол, привалившись к стене отсека. Если бы Герсен оставался в отсеке там, где стоял раньше, под машиной уже лежало бы его раздавленное тело. Конечно же, такую аварию невозможно было предотвратить — какая-то неполадка, какая-то ошибка оператора... Из пасти на лбу чудовища выбрался Мирон Пач — побледневший, вспотевший, с испуганно выпученными глазами. Наблюдая за ним из тамбура, Герсен мог бы поклясться, что беспокойство инженера было неподдельным, что Пача ужасала мысль о том, чтó он мог найти на полу своего ангара. Соскочив на пол, Пач бегал вокруг металлической туши, заглядывал под нее и звал: «Герсен! Герсен!»

«Я здесь», — сказал Герсен, появившись у него за спиной. Пач подпрыгнул и повернулся к нему лицом — опять же, если облегчение, изобразившееся на его физиономии, было поддельным, театры Галактики потеряли в инженере великого актера.

Задыхаясь, Пач благодарил судьбу за то, что Герсен остался в живых. Фазирующая сигнальная схема правой вереницы ног механизма отказала — инженер никогда раньше не замечал таких неисправностей. Но это уже не имело значения, так как всю машину теперь надлежало рассматривать как груду металлолома.

Пач вывел Герсена из отсека и закрыл за собой дверь. «Завтра, — сказал он, — мне предстоит вернуться к работе. Не знаю, что стало с моими регулярными заказчиками, но они всегда были довольны моей продукцией в прошлом — надеюсь, они не откажутся обратиться ко мне снова».

Герсен стоял, повернувшись лицом к отсеку B: «Какие именно недостатки механизма Кокор Хеккус назвал неприемлемыми?»

Пач скорчил гримасу: «Ему не понравилось движение ног. Он сказал, что оно не производило желаемый эффект, что ноги двигались слишком неуклюже, порывисто и шумно. Его удовлетворило бы только вкрадчиво шелестящее, проворное и гибкое, непрерывно-циклическое скольжение. Я указал на технические трудности и существенные затраты, связанные с выполнением такого требования. На самом деле я сомневаюсь, что механизм такой величины может успешно подражать движениям многоножки, учитывая массу металла и пересеченный характер местности, по которой, как мне сообщили, должна двигаться машина».

«Мой план заключается в следующем, — сказал Герсен. — Кокор Хеккус отнял у нас почти полмиллиона СЕРСов. Я намерен добиться возвращения этих денег».

Мирон Пач улыбнулся — печальной, дрожащей улыбкой: «Было бы предусмотрительнее игнорировать его существование. Нам не нужны такие заказчики. Что было, то прошло — забудем о Хеккусе, так будет лучше всего. Пойдемте в управление, проверим счета».

«Нет, — отказался Герсен. — Я полностью доверяю вам решение коммерческих и финансовых вопросов. В том, что касается шагающего форта, однако, я считаю, что мы должны возместить наши расходы. Причем мы можем это сделать совершенно безопасным и законным способом».

«Каким именно?» — с сомнением спросил Пач.

«Нам придется модифицировать машину так, чтобы она отвечала требованиям Кокора Хеккуса. После чего мы продадим ее Хеккусу по первоначальной цене».

«Есть такая возможность. Но существуют и многочисленные проблемы. Что, если машина больше не нужна Хеккусу? У него может не оказаться под рукой таких денег. Или — что еще более вероятно — мы так и не сможем усовершенствовать аппарат к его полному удовлетворению».

Герсен задумался: «Где-то я видел средство, позволяющее преодолеть ваши технические затруднения... На другом краю Ойкумены, в созвездии Скорпиона, есть планета Ванелло, служащая чем-то вроде курорта для желающих поправить здоровье. Там, во время одного из религиозных фестивалей, на платформе, поддерживаемой длинным гибким стеблем, поднимается жрица в одеянии из цветочных лепестков. На другой, сходной платформе, поднимается стол с размещенными на нем символическими объектами — насколько я помню, в их числе были книга, кувшин и человеческий череп. Это несущественно. Пока жрица совершает обряды, стебли обеих платформ сплетаются, образуя нечто вроде волнообразно колеблющейся спиральной опоры. Мне говорили, что каждый из стеблей состоит из нескольких десятков гибких трубок небольшого диаметра, заполненных пастообразной пульпой из порошкового ферромагнетика — по сути дела, из мелких железных опилок в вязкой жидкости. Реагируя на электромагнитные поля, индуцированные в наружных обмотках, эти трубки избирательно сокращаются подобно мышечным волокнам, причем создается очень большое усилие. Надлежащие триггерные схемы позволяют обеспечивать быстрое искривление трубок в любом направлении. Мне кажется, что такую систему можно было бы применить в ногах шагающего форта».

Мирон Пач почесал маленький круглый подбородок: «Если вы сами наблюдали эту систему в действии, что тут можно сказать? Надо попробовать».

«Прежде всего следует известить Зеймана Отваля и убедиться в том, что Кокор Хеккус все еще желает заполучить шагающий форт».

Пач глубоко вздохнул и мелодраматически развел руками: «Так и быть — хотя, честно говоря, я предпочел бы не копошить это осиное гнездо».

Когда Пач позвонил в гостиницу, где обычно останавливался Зейман Отваль, ему сказали, однако, что господина Отваля в настоящее время нет, и что никому не известно, когда он может вернуться.

Пач выслушал эту новость с огромным облегчением. Только по настоянию Герсена инженер попросил регистратора отеля сообщить Отвалю, как только тот появится, что Мирон Пач желает с ним связаться при первой возможности.

Когда лицо регистратора исчезло с экрана видеофона, Пач снова повеселел: «В конце концов, нам не нужны их грязные деньги, нажитые самыми гнусными преступлениями, доступными воображению! Может быть, мы могли бы продать механического монстра как редкий экспонат — или даже установить на нем сиденья и рекламировать развлекательные поездки на спине чудовища в качестве аттракциона. Не беспокойтесь, Кёрт Герсен, мы как-нибудь вернем ваши деньги!»

«Меня не интересуют деньги, — возразил Герсен. — Меня интересует Кокор Хеккус».

Мирон Пач явно рассматривал такую одержимость как опасное извращение: «Зачем вам понадобился Хеккус?»

«Я намерен его убить», — ответил Герсен — и сразу пожалел о своей откровенности.

Глава 6

Выдержка из раздела IV, «Кокор Хеккус или Машина Смерти», монографии «Князья тьмы» Кароля Карфена, опубликованной издательством «Просвещение» в Новом Вексфорде на планете Алоизий в системе Веги:

«Если Палача Малагейта можно назвать безразлично беспощадным, а Ховарда Алана Трисонга — непостижимо жестоким, остальных «князей тьмы» — Ленса Ларка, Виоля Фалюша и Кокора Хеккуса — следовало бы охарактеризовать как эксцентрично безжалостных. Кто из этих троих превосходит других в экстравагантности? Любопытный, хотя и бесполезный вопрос. Попробуйте представить себе «дворец любви» Виоля Фалюша, монумент Ленса Ларка или чудовищные, невероятные катастрофы, учиненные Кокором Хеккусом — если столь изобретательные и причудливые в своей бесчеловечности эксперименты не поддаются представлению, как их можно сравнивать? Справедливо будет отметить, однако, что гротескное, зловещее чувство юмора Кокора Хеккуса сумело завладеть воображением масс. Прислушаемся к его собственным словам — ниже приводится цитата из его знаменитого выступления по видеофону с лекцией «Теория и практика устрашения» перед студентами Университета имени Сервантеса:

«Для того, чтобы произвести максимальный эффект, необходимо распознать и преувеличить основные опасения, уже существующие в психике субъекта. Не следует рассматривать страх смерти как наиболее интенсивную разновидность ужаса — это ошибка. Мне известны десятки гораздо более мучительных вариантов страха, например:

боязнь неспособности защитить своих близких;

боязнь потерять уважение к себе;

боязнь осязательного или вкусового контакта с тем, что вызывает сильнейшее отвращение;

боязнь неспособности справиться со страхом как таковым.

Моя цель заключается в том, чтобы вызывать ужас, отличающийся характером «кошмара», и обеспечивать достаточную продолжительность этого ощущения. Кошмар является результатом подсознательного перевозбуждения наиболее чувствительных участков мозга, ответственных за эмоциональное восприятие, и, таким образом, становится показателем, полезным для вызывающего ужас оператора. После того, как будет локализована такая очевидно уязвимая область, оператор изобретает, в меру своих способностей, средства, драматизирующие и многократно усиливающие — сенсибилизирующие — эту конкретную разновидность страха. Если, например, субъект боится высоты, оператор приводит его к подножию головокружительного обрыва, подвешивает на тонкой, явно ненадежной или местами протертой веревке и поднимает его параллельно вертикальной поверхности утеса — не слишком далеко от нее, но и не слишком близко. При этом необходимо тщательно рассчитывать масштабы конфигурации, приводящей к судорожному стремлению вцепиться в неровности обрыва и в то же время к отчаянному пониманию их недостижимости. Подъемный механизм подготавливается так, чтобы субъект поднимался рывками и раскачивался. Для того, чтобы сенсибилизировать клаустрофобию, субъекта приводят в пещеру или спускают в яму, после чего заставляют погружаться головой вперед в узкий, направленный вниз наклонный лаз, время от времени изменяющий направление под различными углами и дополнительно сужающийся в той или иной степени. Яма или пещера заполняется песком или щебнем, после чего субъект вынужден продвигаться только вперед, главным образом вниз»».

На протяжении первого месяца Зейман Отваль не появлялся. Прошел второй месяц — Отваля не было. За это время служащие Мирона Пача вернулись на рабочие места; инженеру удалось получить новые заказы, и вскоре ангар «Конструкторского бюро Пача» снова наполнился грохотом, звоном и запахом искрящегося металла.

Герсен взял на себя модификацию шагающего форта. Он связался с местным отделением ГСТК[10], упомянул ежегодный «обряд цветения» на планете Ванелло, описал гибкие, волнообразно движущиеся опоры сорока пяти символизирующих чашелистники платформ и уже через несколько минут получил увесистую папку, содержавшую таблицы, графики, схемы и технические характеристики материалов. Он принес эти документы Пачу. Инженер просматривал бумаги, многозначительно кивая и приговаривая: «М да... Ага!... Да-да...». В конце концов он скорбно вздохнул: «И что же? Мы затратим сумасшедшие деньги, чтобы довести до совершенства этот слоноподобный макет букашки-таракашки — после чего ни Зейман Отваль, ни Кокор Хеккус, ни кто-либо другой не согласится выложить за него ни гроша. Что тогда?»

«Мы подадим в суд», — с каменным лицом ответил Герсен.

Мирон Пач хрюкнул и вернулся к изучению предоставленных Герсеном данных. Наконец он неохотно признал: «Система вполне целесообразна; она отличается гибкостью и синхронизацией движений, невозможной при использовании сочлененных ног. Тем не менее, проектирование фазирующих процессоров, их соединение с модуляторами, а также изготовление модуляторов как таковых выходят за пределы моих возможностей... Есть в высшей степени компетентная группа инженеров-кибернетиков — насколько я понимаю, основные сложности в данном случае связаны с проектированием и программированием логических контроллеров... Управление их фирмы находится в нескольких кварталах отсюда — предлагаю связаться с ними и поручить им эту часть проекта».

«Сделаем так, как вы считаете нужным».

Прошло еще два месяца — Зейман Отваль не появлялся. Невзирая на яростные протесты Пача, Герсен заставил его снова связаться с гостиницей «Халкшир», но Отваля там не видели. Герсен начал испытывать приступы беспокойства и пытался найти какие-нибудь другие способы установить контакт с Кокором Хеккусом. Может быть, о местонахождении Хеккуса могли что-то сообщить характеристики самого шагающего форта? Герсен раскопал в архиве конструкторского бюро все, что относилось к машине — планы, технические условия и корреспонденцию — и разложил эти документы перед собой на столе.

Нигде не упоминалась конкретно планета, по поверхности которой должен был передвигаться механический монстр.

Герсен просмотрел документы снова, на этот раз разыскивая косвенные указания на «планету X», подразумевавшиеся техническими данными.

Какое-либо оборудование для кондиционирования воздуха не требовалось — следовательно, состав атмосферы на «планете X» был близок к оптимальному.

В одном из разделов технических условий говорилось следующее:

«При полной нагрузке машина должна быть способна подниматься и спускаться по склонам крутизной до 40° (допуская отсутствие чрезмерных препятствий) со скоростью, составляющей не менее 15 километров в час, беспрепятственно двигаться по пересеченной местности — в частности, по участкам, загроможденным скальными обломками неправильной формы, до двух метров в диаметре — и пересекать трещины, провалы и рвы шириной до шести с половиной метров».

В другом документе указывалось:

«Требования к потреблению энергии рассчитывались с учетом термодинамического коэффициента полезного действия, составляющего 75%, и запаса прочности, составляющего 100%».

Герсен вооружился логарифмической линейкой, калькулятором и графопостроителем. Ему были известны масса шагающего форта и количество энергии, необходимое для подъема машины по склону крутизной 40° со скоростью 15 километров в час. На основе этих данных, с учетом указанных к.п.д. и запаса прочности, он сумел рассчитать силу притяжения на поверхности «планеты X», равную 0,84 стандартной земной, что означало, в свою очередь, что диаметр планеты не мог быть меньше 11 тысяч километров или больше 13 тысяч километров.

Полученные результаты, однако, не позволяли выявить индивидуальную планету среди множества подобных. И снова Герсен изучил технические требования — исключительно жесткие, не допускавшие никаких отклонений. Четырнадцать цветных эскизов изображали форт со всех сторон. Машина должна была быть покрыта эмалью различных оттенков черного, темно-коричневого, розового и мутно-голубого. Даже эмали и пигменты определялись графиками, определявшими зависимость длины волны от отражательной способности. Герсена заинтересовало, однако, отсутствие одного показателя, а именно цветовых характеристик падающего света. Глубоко задумавшись, он вызвал специалиста, заведовавшего в конструкторском бюро окраской и отделкой поверхностей, и поручил ему приготовить комплект образцов, покрытых эмалями, соответствующими графикам заказчика.

Ожидая получения этих образцов, Герсен изучил еще одну возможность. Исключительная точность технических условий позволяла предположить, что они соответствовали свойствам некой действительно существующей гигантской многоножки. Настолько кошмарную тварь трудно было себе представить, но такая гипотеза вполне согласовывалась с философией Кокора Хеккуса. Герсен подготовил подробную сводку характеристик шагающего форта и представил ее в ГСТК. Через двенадцать минут он получил отчет, сообщавший, что животное с указанными таксономическими показателями не значилось в стандартной справочной литературе и не описывалось в бестиариях, монографиях или дневниках космических исследователей. Во многих мирах, однако, обитали общеизвестные существа со сходными признаками. На Айдоре, одиннадцатой планете звезды Сад-аль-Сауд, водился сегментированный пресноводный червь, в длину достигавший десяти метров; на Земле встречалось множество похожих миниатюрных многоножек, а в Нагорье на Крокиноле обитали морфологически сходные чердачные бегунки — небольшие ядовитые захребетники. Согласно тому же отчету, любопытная ссылка на подобное гигантское членистоногое содержалась в не переиздававшемся уже несколько веков и предназначенном для детей сборнике сказочных повествований под наименованием «Легенды древнего Тамбера» — Герсен тут же наклонился над отчетом с напряженным вниманием. Соответствующий отрывок гласил:

«Извиваясь и скользя, перетекая по осыпям и протискиваясь в расщелинах, рыская и вынюхивая, она спускалась с горы, дробно шелестя тридцатью шестью проворными ногами-крюками! Внушающая цепенящий ужас неспешной стремительностью тварь длиннее вереницы из дюжины человеческих тел!

«Все потеряно! — воскликнула принцесса Созанелла. — Что нам осталось? Нас растерзает это чудище, если мы не сдадимся на милость мерзких троллей из Таддо!»

«Надейся! Остается надежда! — прошептал Д’Антинет. — Ибо чудище — извечный враг троллей! Смотри! Его черная голова повернулась, оно смотрит на Таддо! Смотри! Оно вздыбилось, обнажая голубое брюхо цвета плесени и разложения! Тролли заходятся визгом, тролли прыснули во все стороны, но поздно, поздно! Чудище подбрасывает их в воздух и ловит стрекочущей пастью! А нам пора спешить — скроемся в мрачном лабиринте подземных проходов: на сей раз само олицетворение Деймоса спасло нас от ужасной судьбы!»»

Герсен медленно отложил отчет. Тамбер! Еще одна ссылка на мифический мир!

Вошел Ксавар Манкинелло, инженер-декоратор, с набором небольших пластинок, покрытых эмалями, нанесенными в точном соответствии со спецификациями Кокора Хеккуса. Проявляя редкое для него нетерпение, Герсен разложил пластинки на цветном эскизе форта. Цвета образцов эмалей явно отличались от цветов на эскизе. Манкинелло тревожно наклонился над столом: «Никаких ошибок не было — я тщательно сверял показания приборов с графиками».

Герсен рассматривал эмалированные пластинки: «Допуская, что эти цвета точно соответствуют требованиям заказчика, какое освещение позволило бы образцам эмалей выглядеть так же, как цвета на эскизе?»

Манкинелло задумался: «Цвета образцов эмалей, несомненно, холоднее тех, что на эскизе. Давайте зайдем в лабораторию».

В лаборатории Манкинелло разместил пластинки под спектральным проектором: «Вас интересуют цвета при стандартном освещении?»

«Разве стандартное освещение и освещение солнцем — не одно и то же?»

«Не совсем. Спектр солнечного излучения зависит от температуры и химического состава атмосферы звезды. Но я могу запрограммировать спектры излучения звезд различных категорий, это очень просто. Начнем с температуры примерно 4000 градусов». Инженер отрегулировал верньер, щелкнул переключателем, сравнил цвета с помощью компаратора: «Почти, но должно быть немного теплее». Он повернул регулятор еще чуть-чуть: «Вот, пожалуйста! 4350 градусов». Он еще раз заглянул в окуляр: «Смотрите сами».

Герсен приложил глаз к окуляру. Теперь цвета эмалированных пластинок точно соответствовали цветам на эскизе: «Цветовая температура 4350 градусов. Звезда класса К?»

«Сейчас я вам скажу точно, — Манкинелло сверился со справочником. — Звезда класса G8».

Герсен отнес эскиз и эмалированные пластинки обратно в помещение, самовольно занятое им в качестве кабинета. Фактическая информация накапливалась. Искомая планета была спутником звезды класса G8, а сила притяжения на ней составляла 0,84 земной. Ссылки на легендарный мир Тамбер встречались с необычной настойчивостью... Герсен снова позвонил в ГСТК и запросил сводку любых упоминаний — гипотетических, фиктивных, мифических, исторических, истерических, каких угодно — о планете Тамбер. Через полчаса ему доставили папку, содержавшую несколько десятков цитат. Увы, эти тексты не содержали практически никаких полезных сведений. Какой-то намек на информацию можно было угадать только в уже известных Герсену словах детской считалочки:

«Захочу — полечу, что ищу, то найду,

Если курс проложу на Собачью звезду:

Там на юге горит Ахернар,

Там никто не становится стар,

Там, в конце всех путей,

Открываются вечности двери

На планете пропавших детей,

На Тамбере».

Практическое применение могли найти только сведения, содержавшиеся во второй и третьей строчках; остальные указания — если это были указания — оставались бессмысленными. Изучение форта не открывало больше никаких возможностей. Герсен решил, что зашел в тупик. Где-то в глубинах космоса таился тот мир, куда Кокор Хеккус намеревался привезти металлическое чудище. Возможно, этот мир действительно был родиной Алюсс-Ифигении Эперже-Токай, оценившей себя в десять миллиардов СЕРСов. Может быть, этот мир действительно был мифическим Тамбером. Никакие поиски, однако, не позволили Герсену подтвердить или опровергнуть эти гипотезы.

В дверном проеме кабинета появился Мирон Пач. Его круглое лицо исказилось напряженным, обвиняющим выражением. Несколько секунд он молча смотрел на Герсена, после чего произнес тоном, не предвещавшим ничего хорошего: «Зейман Отваль приехал».

Глава 7

Из предисловия к «Краткой истории Ойкумены» Альберта Б. Холла:

«Эволюция человека никогда не была непрерывной и постепенной — напротив, это всегда был циклический, даже конвульсивный процесс, если рассматривать всю историю человечества в целом. Племена смешивались и сливались, образуя расы, после чего начинался период изгнания, миграции, обособления, разделения на новые племена.

Последний такой процесс продолжался больше тысячи лет по мере того, как расширялась сфера захваченного людьми космического пространства. Изоляция, особые условия и близкородственное скрещивание привели к формированию десятков новых расовых категорий. В последнее время, однако, в Ойкумене наступила стагнация — разумеется, происходит масса всевозможных событий, но возникает впечатление, что маятник эволюции, возможно, замер и начинает перемещаться в другую сторону.

Я говорю, конечно, только об Ойкумене! Люди продолжают заселять новые миры Запределья, сфера человеческого обитания неудержимо растет. Никогда еще изоляция не достигалась так легко, никогда индивидуальная свобода не обходилась так дешево!

К чему это приведет? Остается только гадать. Возможно, Ойкумену ждет вынужденное расширение. Могут образоваться другие Ойкумены. Можно представить себе, что рано или поздно люди вторгнутся в жизненное пространство другой, нечеловеческой расы — ибо на сегодняшний день уже найдено более чем достаточно свидетельств того, что другие существа пересекали межзвездные пространства гораздо раньше нас; почему и куда они исчезли, никто не знает».

«Где Зейман Отваль? — спросил Герсен. — Здесь, в конструкторском бюро?»

«Нет. Но он в Патрисе. Он хочет знать, зачем я оставил ему сообщение, — выражение на лице Мирона Пача стало еще более обвиняющим. — Я не знал, что ему сказать... Унизительно лебезить перед человеком, устроившим такую подлость... Словно тебя заставляют глотать пепел...»

«Но что вы сказали?»

Пач беспомощно развел руками: «Что я мог сказать, кроме правды? Я сообщил ему, что мы нашли способ модифицировать форт».

«Мы?»

«Разумеется, я сослался таким образом на «Конструкторское бюро Пача», ни на что иное».

«Он заинтересовался?»

Пач неохотно кивнул: «Отваль заявляет, что получил новые инструкции свыше. Он скоро прибудет».

Герсен сидел и думал. Зейман Отваль мог быть или не быть одним из многих аватаров Кокора Хеккуса, а Кокор Хеккус мог знать или не знать, что Кёрт Герсен был стукачом, нарушившим его планы в Скузах. Герсен встал: «Когда придет Зейман Отваль, примите его у себя кабинете. Представьте меня как Ховарда Уолла, заведующего производством или главного инженера — что-нибудь в этом роде. Не удивляйтесь ничему, что я скажу». Помолчав, Герсен прибавил: «Не удивляйтесь также изменению моей внешности».

Продолжавший негодовать Пач сухо кивнул и отвернулся. Герсен направился в душевую предприятия, где настенный дозатор позволял выбирать пигменты для кожи. Выкрасив кожу в экзотический двойной тон, багрянистый темно-бордовый с зеленым блеском, он причесался так, чтобы его волосы были разделены пробором точно посередине и ниспадали на щеки — на манер столичных белоколпакских «знатоков». У него не было другого костюма, в который он мог бы переодеться, в связи с чем он накинул белый лабораторный халат. Все еще не удовлетворенный, Герсен нацепил на себя украшения, оставленные в душевой одним из техников, предпочитавшим придавать себе щегольской вид: пару филигранных позолоченных «феерических раковин», закрывавших уши, и позолоченную полоску на нос. Расфуфыренный по последнему слову моды, теперь Герсен сам себя не узнавал в зеркале.

Герсен прошел по коридору в управление конструкторского бюро. Секретарша встретила его удивленным взглядом; Герсен молча прошел мимо нее и сразу зашел в кабинет Мирона Пача. Он застал Пача врасплох — тот поспешно спрятал оружие, которое только что разглядывал. Поднявшись на ноги, инженер раздул щеки: «Да, сударь? Что вам угодно?»

«Меня зовут Ховард Уолл», — сказал Герсен.

«Ховард Уолл? — Пач напряженно нахмурился. — Мы знакомы? Кажется, я где-то слышал ваше имя».

«Разумеется, — отозвался Герсен. — Я произнес это имя несколько минут тому назад».

«О! Герсен. Да уж, в самом деле! — Пач прокашлялся. — Вы меня здорово напугали». Инженер снова уселся: «Зачем такой маскарад?»

«Для Зеймана Отваля. Он меня не знает, и я хочу, чтобы он продолжал меня не знать в дальнейшем».

Всем своим видом Пач изображал упрямое недовольство: «Мне не нравится якшаться с бандой оголтелых преступников, это бросает тень на репутацию фирмы, а высокая репутация — наш самый ценный актив».

Герсен игнорировал возражения: «Не забывайте: я — Ховард Уолл, заведующий производством».

«Как вам будет угодно», — с достоинством уступил Пач.

Уже через пять минут секретарша объявила о прибытии Отваля. Герсен подошел к двери и сдвинул ее в сторону. В кабинет бодро вошел Зейман Отваль. Его кожа была раскрашена бросающимися в глаза темно-рыжими и черными узорами; длинный горбатый нос, костлявые скулы, подчеркнутые впалыми щеками, и выступающий острый подбородок, а также высокие заостренные раковины на ушах, из черного агата с перламутровой инкрустацией, делали его лицо похожим на гротескную маску, вырезанную на носу корабля. Герсен пытался сравнить этого субъекта с воспоминанием о человеке, с которым он столкнулся на Притоне Биссома. Было ли между ними какое-то сходство? Возможно. Отваль был сложен примерно так же, но физиономические пропорции были явно другими. Герсену приходилось слышать о косметических операциях, приводивших к радикальному изменению лицевых метрических показателей, но Отваль отличался от «Билли Карзини» не только носом и не только впалыми щеками... Вопросительно взглянув на Герсена, Зейман Отваль молча перевел такой же взгляд на Мирона Пача — тот неуверенно поднялся на ноги и представил Герсена: «Наш генеральный директор».

Отваль вежливо кивнул: «Значит, у вас стало больше заказчиков?»

«Мне пришлось нанять директора, — ворчливо пояснил Пач. — Кому-то надо было присматривать за предприятием в мое отсутствие. В связи с чем никак не могу выразить вам благодарность».

Отваль беззаботно махнул рукой: «Кто прошлое помянет, тому глаз вон. У патрона свои причуды — он никогда не скупится, но требует, чтобы щедрое вознаграждение оправдывалось ценностью приобретения. Господину Уоллу известно, чьи интересы я представляю?»

«Разумеется. Он понимает необходимость конфиденциальности».

Герсен кивнул с подобающей случаю торжественностью.

Зейман Отваль слегка пожал плечами: «Очень хорошо, господин Пач. Это приемлемо. О чем вы хотели со мной говорить?»

Указав на Герсена большим пальцем не так любезно, как предпочел бы Герсен, Мирон Пач произнес напыщенно-ироническим тоном: «Господин Уолл понимает характер трудностей, возникших в прошлом в связи с выполнением вашего заказа, и предложил несколько новых идей».

Казалось, Отваль не замечал, что Пач явно не проявлял энтузиазма: «Буду рад вас выслушать».

«Прежде всего — вопрос, — сказал Герсен. — Заинтересована ли все еще сторона, которую вы представляете, в приобретении механизма на условиях, предусмотренных первоначальным договором?»

«Вполне может быть, — ответил Отваль, — если наши требования будут удовлетворены. Патрон был чрезвычайно огорчен неуклюжестью перемещения прототипа. Ноги двигались угловато, рывками, как ножницы парикмахера».

«И это был единственный недостаток?» — поинтересовался Герсен.

«Без сомнения, это была важнейшая недоработка. Допускаю, что в остальных отношениях механизм изготовлен в соответствии с общеизвестными высокими стандартами «Конструкторского бюро Пача»».

«Разумеется!» — заявил Пач.

«Значит, теперь у заказчика не может быть никаких претензий, — сказал Герсен. — Господин Пач, с моей помощью, разработал систему, позволяющую программировать любые плавные движения ног и синхронизировать их в любой последовательности».

«Если это так, и если система соответствует нашим требованиям к надежности, патрон будет приветствовать такую новость».

«Прекрасно. В таком случае необходимо рассмотреть вопрос о возмещении расходов и вознаграждении. В том, что касается финансовых вопросов я, конечно, представляю интересы владельца предприятия, господина Пача. Он хотел бы получить в полном размере сумму, предусмотренную первоначальным договором, а также сумму, возмещающую затраты на внесение изменений и включающую обычную ставку прибыли».

Отваль ненадолго задумался: «За вычетом, разумеется, денежных средств, уже вложенных в разработку механизма. Насколько я помню, ваша фирма получила 427 685 СЕРСов».

Мирон Пач начинал вскипать. Герсен не мог удержаться от усмешки: «Наши дополнительные расходы в итоге составили 437 685 СЕРСов. Эту цифру следует учитывать при окончательном расчете». Отваль начал было возражать, но Герсен решительно поднял руку: «Мы не намерены торговаться. Механизм может быть доставлен заказчику, но мы настаиваем на оплате в том размере, какой я указал. Разумеется, если ваш работодатель желает обсудить этот вопрос более подробно, мы будем рады выслушать его доводы, но только в ходе личной встречи».

Зейман Отваль холодно рассмеялся: «Как хотите! Я согласен. Патрон ждет доставки с нетерпением».

«И все же — ни в коем случае не преуменьшая вашу роль в заключении сделки — мы предпочли бы иметь дело с вашим работодателем. Хотя бы для того, чтобы не возникали дальнейшие недоразумения».

«Это невозможно. Он занят в другом месте. Зачем осложнять дело пустяками? Я уполномочен действовать от его имени».

Инженер начинал беспокойно ерзать на стуле: так называемый «партнер», единственным вкладом которого в «Конструкторское бюро Пача» было «погашение задолженности» на станции Менял, безжалостно узурпировал его прерогативы. Герсен следил одним глазом за Пачем, другим — за Отвалем; оба были непредсказуемы.

«На нет и суда нет, — пожал плечами Герсен. — А теперь, господин Отваль, от вас потребуется очередное вложение капитала в разработку механизма — в размере примерно полумиллиона СЕРСов».

«Ни в коем случае! — отрезал Отваль. — Патрон занят другим предприятием, где он должен сосредоточить все свои ресурсы».

Мирон Пач наконец взорвался: «Сначала вы заплатите, и только после этого...»

Герсен поспешно вмешался: «Допустим, что изготовление механизма завершено, что он готов к доставке. Где гарантия того, что мы получим свои деньги?»

«Вполне достаточно моего личного заверения», — сказал Отваль.

«Недостаточно! — рявкнул Пач. — Еще чего! Вы уже надули меня раньше и обманете опять, как только представится такая возможность!»

Отваль придал лицу обиженно-непонимающее выражение и повернулся к Герсену: «Если мы не выполним свои обязательства — смехотворное предположение! — мы не получим от вас механизм. Все предельно просто».

«И что мы будем после этого делать с шагающим фортом на тридцати шести ногах? — поинтересовался Герсен. — Мы вынуждены настаивать на выплате аванса в размере одной трети договорной цены, на выплате второй трети после утверждения удовлетворительного движения новых ног механизма и на выплате последней трети непосредственно в момент доставки».

«Я считаю, что вы обязаны уплатить штрафные убытки! — бормотал Мирон Пач. — Десяти тысяч недостаточно. С вас причитаются сто, двести тысяч! За все, что мне пришлось претерпеть, за все неудобства и тревоги, за...»

Пререкания продолжались. Отваль потребовал подробного описания новой системы перемещения ног; Герсен отвечал в расплывчатых выражениях: «Мы используем гибкие элементы, по своей конфигурации точно соответствующие техническим условиям. Они приводятся в движение специализированными гидравлическими трубчатыми устройствами и контролируются модуляторами электромагнитного поля, обеспечивающими неограниченное множество позиционных сочетаний».

Наконец Отваль уступил: «Мы могли бы без труда поручить выполнение заказа другому предприятию, но у нас мало времени. В какие сроки вы можете гарантировать доставку? В новом договоре необходимо предусмотреть пункт о штрафной неустойке — мы и так уже проявили чрезмерную снисходительность».

И снова разгорелся спор. В какой-то момент Пач вскочил и наклонился над столом, потрясая в воздухе кулаком; Отваль презрительно отступил на пару шагов.

Наконец все вопросы были согласованы. Зейман Отваль настаивал на осмотре незаконченного форта, и Пач, продолжавший возмущенно бормотать, повел его в ангар; Герсен замыкал шествие. По пути Герсен изучал фигуру и походку Отваля. Тот двигался вкрадчивой уверенной поступью пантеры, широкий в плечах, узкий в бедрах — то же можно было сказать о Билли Карзини, но то же можно было сказать и о миллионах других подвижных мускулистых людей.

Отваль был удивлен тем, что техники и механики уже работали вовсю. Повернувшись к Герсену с мрачной усмешкой, он спросил: «Вы ожидали, что я уступлю?»

«Несомненно — после того, как попытаетесь выжать из нас все, что можно».

Отваль рассмеялся: «Вы правильно оценили ситуацию. У вас недюжинные умственные способности, господин Уолл. Вы бывали в Запределье?»

«Никогда. Я придерживаюсь строгих правил и не люблю приключений».

«Странно! — сказал Зейман Отваль. — В тех, кто работал в Запределье, всегда чувствуется что-то особенное, вроде излучения. Мне показалось, что я заметил в вас эту эманацию. Разумеется, мои предположения не всегда оправдываются». Он снова повернулся лицом к шагающему форту: «Что ж, на мой взгляд все правильно, если не считать, конечно, отделки поверхностей».

«Не могли бы вы удовлетворить мое любопытство? — спросил Герсен. — В чем заключается конечное предназначение этой машины?»

«Могу. Патрон проводит много времени на далекой планете, где ему постоянно досаждают варвары. Каждый раз, когда ему нужно куда-нибудь поехать, на него нападают. Шагающий форт обеспечит ему необходимую безопасность».

«Значит, форт будет использоваться чисто в оборонительных целях?»

«Конечно. Моему работодателю приписывают всевозможные пороки, его проклинают и поносят. На мой взгляд, однако, он вполне разумный человек. Да, он дерзок, предприимчив, временами даже опрометчив; вне всякого сомнения, он — самый изобретательный из всех ныне живущих людей — но при этом остается разумным человеком, во всех отношениях».

Герсен задумчиво кивнул: «Насколько мне известно, он особенно изобретателен в том, что касается запугивания, то есть эксплуатации страха и ужаса».

«Гораздо лучше угрожать действием, чем прибегать к жестокостям как таковым, — заметил Зейман Отваль. — Вы не согласны?»

«Возможно, вы правы. Но мне приходит в голову, что человек, одержимый абстрактными аспектами ужаса, скорее всего, сам страдает от приступов мучительного страха».

Судя по всему, Отвалю это наблюдение показалось неожиданным. «Об этом я не думал, — признался он. — Возможно, что так оно и есть. Настойчиво стремящийся к самовыражению человек живет стократно: он испытывает во всевозможных ипостасях радость, печаль, торжество, отчаяние и, конечно же, страх, причем все его ощущения выходят за границы эмоционального диапазона обычных людей. Он ликует, как никто, он страдает, как никто — он боится, как никто! — но никогда не согласился бы жить по-другому».

«Чего, по-вашему, он боится больше всего?»

«Это не секрет: больше всего он боится смерти. Ничего другого он не боится, но для того, чтобы избежать смерти, принимает самые экстравагантные и далеко идущие меры».

«Вы говорите со знанием дела, — заметил Герсен. — Вы хорошо знакомы с Кокором Хеккусом?»

«Не хуже любого другого. И, само собой, я тоже изобретателен, у меня тоже яркое воображение».

«Мне тоже хватает изобретательности и воображения, — вмешался Мирон Пач, — но я не решаю свои финансовые проблемы с помощью Менял».

Зейман Отваль тихо рассмеялся: «Достойный сожаления эпизод. Предлагаю оставить его в прошлом и больше никогда о нем не вспоминать».

«Вам легко говорить! — пожаловался Пач. — Вас не отлучали от дел и не держали взаперти два месяца».

Они вернулись в управление конструкторского бюро, где у Зеймана Отваля, по-видимому, испортилось настроение; он угрюмо и раздраженно подписал поручительство о переводе полумиллиона СЕРСов с номерного счета, после чего к нему вернулась прежняя любезность, и он откланялся. Герсен немедленно отнес поручительство Отваля в местное отделение «Банка Ригеля», где подлинность расписки была подтверждена и деньги были перечислены на счет «Конструкторского бюро Пача».

Вернувшись в ангар, Герсен нашел Мирона Пача в состоянии агрессивного возбуждения. Пач хотел, чтобы Герсен взял аванс, выплаченный Отвалем, и отказался от своей доли акционерного капитала. Герсен отказался это сделать. Пач угрожающе проворчал что-то о соглашениях, заключенных под принуждением, и принялся рассуждать о том, что он закроет предприятие до тех пор, пока не добьется удовлетворения своих претензий по суду. Герсен рассмеялся ему в лицо: «Вы не можете закрыть предприятие. Я — владелец контрольного пакета акций».

«Я не понимал, что имею дело с гангстерами и бандитами! — выпалил инженер. — Не понимал, что доброе имя «Конструкторского бюро Пача» будет запятнано. Монстры! Убийцы! Террористы! Воры! Грабители! Во что я вляпался?»

«В конечном счете вы станете полноправным владельцем своей фирмы, — утешил его Герсен. — И не забывайте, что ваша корпорация извлечет большую прибыль».

«Если меня снова не изобьют на улице и не отвезут на станцию Менял, — горько вздохнул Пач. — Это произойдет с минуты на минуту, помяните мое слово!»

Герсен тихо выругался — Пач с удивлением взглянул на него; он не привык к подобным проявлениям эмоций со стороны своего партнера: «Что случилось?»

«Я забыл об одной вещи — точнее, даже не подумал об этом заранее».

«О чем именно?»

«Я мог бы следить за Отвалем с помощью робохвоста — или даже самостоятельно».

«Зачем? Он остановился в гостинице «Халкшир». Вы его там найдете».

«Да, разумеется», — Герсен подошел к видеофону и соединился с регистратурой отеля «Халкшир». Ему сообщили, что в данный момент господин Отваль не проживает в гостинице, но может получить оставленное для него сообщение. Герсен повернулся к Пачу: «Осторожная сволочь! Полагаю, что он сумел бы ускользнуть и от моего робохвоста».

Пач смотрел на Герсена с выражением настороженного внимания, никогда раньше не появлявшимся на его лице: «Я так и знал!»

«О чем вы?»

«Вы — ищейка из МСБР».

Герсен рассмеялся и покачал головой: «Должен вас разочаровать. Я — Кёрт Герсен, и больше никто».

«А каким образом, если вы не из полиции и не из МСБР, вы могли бы воспользоваться робохвостом?» — с проницательной усмешкой поинтересовался Пач.

«Это нетрудно, если знать подходящих людей. Давайте лучше займемся нашим чудищем».

На следующий день Зейман Отваль позвонил по видеофону, чтобы сообщить, что он покидает планету. Он намеревался вернуться примерно через два месяца и надеялся, что к тому времени работы существенно продвинутся.

Еще через день по телевидению передали сенсационные новости. Предыдущей ночью неизвестные вымогатели похитили одного или нескольких представителей каждой из пяти богатейших семей Камберленда.

«Вот зачем Зейман Отваль прилетел на Крокиноль», — сказал Герсен Пачу.

Сооружение шагающего форта продвигалось достаточно быстро — факт, вызывавший удовлетворение у Мирона Пача и беспокойство у Герсена. Следовало ли считать Зеймана Отваля и Кокора Хеккуса одним и тем же лицом? Если нет, каким образом можно было заставить Отваля выдать местонахождение Хеккуса? Герсен надеялся, что Хеккус снова решит самолично явиться в ангар и произвести инспекцию. Но это могло и не случиться... Герсен подумывал о возможности устройства в шагающем форте потайного отделения, где он мог бы спрятаться, но отказался от этой идеи — несмотря на размеры чудища, в его утробе было недостаточно свободного места. Может быть, ему удалось бы сопровождать шагающий форт в качестве инструктора или эксперта? Но если механизм действительно подлежал доставке на Тамбер, Герсен мог тем самым обречь себя на пожизненное изгнание или рабство.

Ему в пришла в голову мысль о возможности совсем другого рода, и на протяжении нескольких следующих дней Герсен воспользовался этой возможностью. Сигналы управления циклическим процессом перемещения шагающего форта поступали по продольному гибкому кабелю, закрепленному на нижней внутренней поверхности сегментов; ответвления кабеля соединялись слева и справа с реле, установленными в каждом сегменте. Кабелепровод начинался в голове чудища, и здесь Герсен спрятал выключатель, срабатывавший при возбуждении миниатюрных газовых датчиков, установленных снаружи по бокам головы монстра. Ионизация газа в любом из этих датчиков — вызванная, например, воздействием слабого парализующего разряда лучемета — приводила к возникновению электрического тока в проводнике, подсоединенном к выключателю, выключатель размыкал цепь, и шагающий форт застывал в неподвижности по меньшей мере на десять минут, пока происходила аварийная перезагрузка программ.

Тем временем на поверхности механизма наносили эмали. Проверялись и регулировались сервомоторы и цепи, перемещение ног испытывалось в различных режимах. В конце концов инженеры вынесли приговор: механизм был готов к доставке заказчику. В сумрачные предрассветные часы шагающий форт накрыли брезентовым чехлом и «вывели» своим ходом на улицу, где его подхватили мощным электромагнитом грузового вертолета и перевезли в пустынный район на юге прихода Бизе с целью проведения полевых испытаний. Мирон Пач гордо восседал за пультом управления; Герсен устроился рядом. Дробно перестукивая ногами, форт плавно двигался по пересеченной местности, заваленной камнями и поросшей кустарником, и легко поднимался по склонам холмов. Обнаружились некоторые неисправности, надлежащим образом учтенные и устраненные. За несколько минут до полудня шагающий форт перевалил через невысокую гряду и, проворно перебирая тридцатью шестью ногами, спустился по ложбине прямо в палаточный городок, где устроили пикник завсегдатаи Общества любителей дикой природы. Многочисленные туристы, отвлеченные от мирного походного полдника, одновременно ахнули от ужаса и с воплями разбежались по холмам. «Еще один успех! — отметил Герсен. — Теперь мы можем с чистой совестью гарантировать Кокору Хеккусу достижение требуемого эффекта».

Пач развернул форт и направил его обратно за холмы. В вечерних сумерках чудище снова облачили в брезентовый чехол и перевезли в ангар конструкторского бюро.

Словно ясновидящий, Зейман Отваль позвонил уже на следующий день и потребовал отчета о результатах работ. Пач заверил его в том, что форт успешно прошел испытания и что, если Отваль того пожелает, он может сам испробовать механизм. Отваль согласился. Снова покрытый чехлом форт, с цокотом перебирая ногами, вынырнул из ангара на безлюдную предрассветную улицу промышленного района и был перевезен на обширную пустошь за Хрустальными шпилями; Отваль следовал за грузовым вертолетом в небольшом, ничем не примечательном аэромобиле.

Герсен, выкрасивший кожу в прежний бордовый оттенок с зеленым отблеском и нацепивший модные украшения, сел за пульт управления — снова шагающий форт стал плавно и быстро подниматься и спускаться по каменистым отрогам холмов.

В соответствии с условиями договора, оружие еще не было установлено; тем не менее, упругие баллоны для ядовитого газа и плюющиеся вонючей кислотной жидкостью «железы» монстра заправили газом, образующим дымовую завесу, и подкрашенной водой. Форсунки и разбрызгиватели срабатывали бесперебойно и точно поражали цели. Отваль спрыгнул на землю и пронаблюдал за тем, как форт перемещается передним и задним ходом, после чего снова залез в голову чудища и уселся за пульт управления. Он говорил очень мало, но по нему можно было видеть, что он доволен. Мирон Пач, тоже необычно молчаливый, явно поздравлял себя с тем, что ненавистная афера должна была скоро завершиться.

В сумерках форт перевезли обратно в Патрис. Отваль, Пач и Герсен собрались в управлении конструкторского бюро. Отваль расхаживал взад и вперед, словно погруженный в глубокое раздумье. «Судя по всему, форт функционирует приемлемо, — сказал он. — Тем не менее, если уж говорить начистоту, его стоимость представляется слишком высокой. Я порекомендую патрону произвести окончательную инспекцию механизма только в том случае, если цена будет снижена до разумного и целесообразного уровня».

Пач отшатнулся и побагровел. «Как?! — взревел он. — Как вы смеете здесь стоять и говорить такие вещи? После всего, что вы заставили меня перенести, после всего, что я сделал, чтобы изготовить ваше треклятое пугало?»

Зейман Отваль смерил инженера холодным взглядом: «Громогласное пустословие ничему не поможет. Я уже разъяснил мои...»

«Вон! — закричал Мирон Пач. — Вы ничего от меня не получите! Вон отсюда! И не смейте возвращаться, пока не заплатите все до последнего грязного гроша!» Пач решительно подступил вплотную к бандиту: «Убирайтесь, или я прикажу вас выбросить на улицу! Это доставит мне огромное удовольствие. По сути дела...» Инженер схватил Отваля за плечо и стал толкать его к двери. Отваль слегка пошатнулся и безмятежно улыбнулся Герсену, словно забавляясь яростным нападением игривого котенка. Пач снова потянул его к выходу — Отваль сделал небольшое резкое движение; Пач отлетел на несколько шагов, ударился головой об стол и упал, часто моргая от боли. Отваль повернулся к Герсену: «Как насчет вас? Хотите попытать счастья?»

Герсен покачал головой: «Я хотел бы только завершить сделку. Привезите своего работодателя, чтобы он произвел окончательную инспекцию, после чего, если он будет удовлетворен, получите заказанный механизм. Мы не согласимся снизить цену ни в каких обстоятельствах и ни на каких условиях; начисление процентов на сумму вашей задолженности начинается с сегодняшнего дня».

Зейман Отваль рассмеялся: «Вы заняли твердую позицию. На вашем месте я сделал бы то же самое. Что ж, я вынужден уступить. Когда вы сможете передать нам форт?»

«Согласно условиям договора, мы обязаны упаковать его в пеноматериал, погрузить в контейнер и отвезти в космопорт — это займет три дня после приемки товара заказчиком и обработки платежа».

Отваль слегка поклонился: «Очень хорошо. Я попробую связаться с патроном, после чего вы получите от меня соответствующее уведомление».

«Насколько я понимаю, — сказал Герсен, — настало время для перечисления второго платежа». Мирон Пач растирал ушибленную голову, уставившись на Отваля так, словно надеялся испепелить его ненавистью.

«К чему беспокоиться? — пожал плечами Зейман Отваль. — Все эти скучные финансовые вопросы можно решить впоследствии».

Герсен не отступал: «Чего стоит договор, если его положения не рассматриваются как подлежащие обязательному исполнению?» Опираясь на стол, с трудом поднявшийся на ноги Пач стал обходить стол с поспешностью больного, срочно нуждающегося в дозе лекарства. Герсен быстро обогнал его и вынул лучемет из полуоткрытого ящика стола. Отваль покровительственно рассмеялся: «Вы только что спасли ему жизнь».

«Я спас вторую выплату, — возразил Герсен. — В случае смерти Пача мне пришлось бы прикончить вас на месте».

«Ладно, ладно! Не будем говорить о смерти, мысль о прекращении существования меня пугает! Скучные люди, вы думаете только о деньгах. Еще полмиллиона, надо полагать?»

«Совершенно верно. Третий платеж, — Герсен сверился с заметками, — в размере 681 490 СЕРСов, позволит вам окончательно рассчитаться с «Конструкторским бюро Пача»».

Отваль медленно расхаживал по кабинету: «Придется сделать некоторые приготовления... Упаковка займет три дня, вы говорите?»

«На мой взгляд, это разумный срок».

«Слишком долго. Вот как можно упростить этот процесс. Закройте форт чехлом; в полночь выведите его на улицу. Грузовой вертолет подхватит его и отвезет к нашему звездолету — по счастью, он под рукой, и его трюм достаточно вместителен».

«Возникает одно препятствие, — возразил Герсен. — Ночью банки закрыты, и действительность вашего чека не может быть подтверждена».

«Я принесу наличные деньги, всю сумму — вторую и третью выплаты вместе».

На самом деле Герсена платежи нисколько не интересовали — но в этот момент он вдруг почувствовал, что ни в коем случае не должен был допустить, чтобы Отваль снова надул «Конструкторское бюро Пача». Герсен заставил себя рассмотреть ситуацию в более далекой перспективе. Он спросил: «Так ваш работодатель не приедет проводить инспекцию?»

Отваль ответил нетерпеливым жестом: «За качество продукции придется отвечать мне. Патрон слишком занят и предоставил мне все полномочия. Так что же, по рукам?»

Герсен раздраженно усмехнулся. Кто был этот человек с ястребиным носом: Кокор Хеккус или его подручный? Иногда возникало впечатление, что Отваль — не кто иной, как Хеккус, но уже через минуту становилось очевидно, что это не так. Герсен тянул время: «Еще один вопрос — как быть с техническим обслуживанием? Вы ожидаете, что машину будет сопровождать техник?»

«Если обслуживание потребуется, вас об этом известят. В конце концов, у нас есть свой собственный технический персонал — кто, по-вашему, подготавливал эскизы и определял размеры? Насколько я понимаю, необходимость в дополнительных специалистах не предвидится».

Мирон Пач, присевший в кресло, порывисто выпрямился. «Убирайтесь! — бормотал он срывающимся голосом. — Оба, убирайтесь! Убийцы, бандиты! Вы тоже — Уолл или Герсен — как бы вас ни звали. Не знаю, что вам здесь нужно, и знать не хочу».

Герсен безразлично взглянул на инженера, игнорируя его истерику. Зеймана Отваля происходящее, казалось, забавляло. Герсен сказал: «Если вы хотите, чтобы форт доставили в полночь, переведите всю причитающуюся нам сумму на банковский счет конструкторского бюро. Мы не желаем принимать оплату наличными, проверять деньги фальсометрами и носить их с собой до тех пор, пока не откроется банк. Не сомневаюсь, что вам и вашему работодателю можно безусловно доверять, но существование подлых и бесчестных грабителей общеизвестно, и их приходится принимать в расчет. Как только платеж будет подтвержден, форт будет передан в вашу собственность».

Зейман Отваль серьезно поразмыслил над словами Герсена и в конечном счете согласился. «Будь по-вашему». Он бросил по-змеиному быстрый взгляд на часы: «Время еще есть. Где ваш банк?»

«В Патрисе. «Банк Ригеля» на главной площади в Старом квартале».

«Примерно через полчаса вы можете проверить перечисление денег. Я подготовлю все необходимое для приемки форта в полночь».

С некоторым запозданием вспомнив о своей роли генерального директора корпорации, Герсен повернулся к Пачу: «Вас устроит такое решение вопроса, господин Пач?»

Мирон Пач прорычал нечто нечленораздельное. И Герсен, и Отваль сочли целесообразным истолковать его реакцию как согласие. Зейман Отваль откланялся, а Герсен повернулся к инженеру, ответившему вызывающим взглядом. Герсен подавил в себе желание устроить Пачу хорошую взбучку и присел напротив: «Нам тоже нужно приготовиться».

«О каких приготовлениях вы говорите? Как только деньги будут перечислены на наш счет, я намерен выкупить вашу долю акций, даже если на это уйдет все, что у меня есть, до последнего гроша, и спровадить вас в шею из моего бюро!»

«Вы неблагодарны, — заметил Герсен. — Если бы не я, вы все еще сидели бы в изоляторе у Менял».

Пач с сожалением кивнул: «Вы погасили мою задолженность — в своих собственных целях. Каковы эти цели? Не имею ни малейшего представления, но у меня с ними нет ничего общего. Как только деньги появятся в банке, я выкуплю вашу долю. Заплачу любую дополнительную сумму, по вашему усмотрению — в разумных пределах, конечно — и попрощаюсь с вами с неописуемой радостью».

«Пусть будет по-вашему, — пожал плечами Герсен. — Меня не привлекает перспектива оставаться там, где меня не терпят. По моему усмотрению дополнительная сумма составит, скажем, полмиллиона».

Мирон Пач раздул щеки: «С моей точки зрения это вполне приемлемо».

Через полчаса Пач позвонил в местное отделение «Банка Ригеля» и вставил в прорезь видеофона свою кредитную карту. Работник банка подтвердил, что на счет инженера была переведена сумма в 1 181 490 СЕРСов.

«В таком случае, — сказал Пач, — будьте добры, откройте счет на имя Кёрта Герсена». Инженер продиктовал имя Герсена по буквам: «И переведите на его счет, пожалуйста, 500 тысяч СЕРСов».

Деньги были перечислены, после чего Пач и Герсен оба подписали квитанции, распечатанные видеофоном, и зарегистрировали на экране отпечатки больших пальцев правой руки. Мирон Пач повернулся к Герсену: «Вы расписались в получении денег — осталось только скрепить нашими подписями документ, подтверждающий расторжение договора о передаче вам контрольного пакета акций».

Герсен выполнил требование инженера.

«А теперь, — сказал Пач, — будьте любезны, освободите помещения моего конструкторского бюро и больше не возвращайтесь».

«Как вам будет угодно, — вежливо отозвался Герсен. — Наше сотрудничество было конструктивным и динамичным. Желаю вам и вашей фирме всяческого процветания. Напоследок позвольте вам кое-что посоветовать: после того, как форт будет доставлен заказчику, позаботьтесь о том, чтобы вас не похитили снова».

«На этот счет можете не беспокоиться, — по-волчьи осклабившись, заявил Пач. — Недаром я — инженер-конструктор. Я разработал защитный костюм, который оторвет руки и снесет полголовы любому, кто ко мне прикоснется — пусть они только попробуют меня похитить!»

Глава 8

Любимая присказка Раффлза, взломщика-дилетанта:

Деньги часто не нужны,

совесть обойдется:

то, что сделано в штаны,

больше не вернется.

Ночь на планетах Кортежа редко бывает непроглядной. В мирах, занимающих ближайшие к нему орбиты, Голубой Спутник служит небольшой яркой луной; кроме того, вокруг миров Кортежа ночью мерцают как минимум несколько планет-сестер.

На Крокиноле Голубой Спутник становился заметным только в качестве вечерней звезды, причем такое положение вещей должно было продолжаться еще несколько веков в связи с огромной протяженностью орбит всех планет Кортежа и, соответственно, большой продолжительностью периода их обращения — в случае Крокиноля год длится 1642 земных года.

Полночь на Крокиноле была настолько темной, насколько можно было ожидать в этой многонаселенной солнечной системе. В Патрисе, где все еще соблюдались древние «протокольные запреты» белоколпаков, горожане, как правило, рано ложились спать, а те немногие речные рестораны, где эмансипированная молодежь продолжала пьянствовать и веселиться до утра, были сосредоточены главным образом в Новом городе. На улицах Старого квартала, замутненных туманом, наползавшим из эстуария, царил влажный мрак — островком яркого света оставались только окна управления «Конструкторского бюро Пача».

За полчаса до полуночи Герсен тихо шел по опустевшим улицам промышленного района. Голубой Спутник давно скрылся за горизонтом; фонарей здесь почти не было — только редкие шары, окруженные золотистым нимбом тумана, тускло озаряли перекрестки. В прохладном воздухе пахло мокрым кирпичом, причальными доками эстуария, топкими илистыми отмелями, обнаженными отливом — возвращаясь из дальних странствий, местные жители сразу узнавали этот неприятный, но и не слишком сильный аромат тления, характерный для Старого квартала Патриса. Напротив «Конструкторского бюро Пача» находился ряд зданий с высокими остроконечными крышами; перед каждым зданием был устроен глубокий тенистый дворик. Теперь Герсен крадучись перемещался из одного такого темного алькова в другой, приближаясь к косой полосе света, исходившего из открытых ворот отсека B. Приблизившись настолько, насколько, по его мнению, это было целесообразно, Герсен прислонился спиной к плесневеющей кирпичной стене, ослабил крепления различных ремней и застежек, крепивших его оружие, и приготовился ждать. Он надел черную одежду и обувь, выкрасил кожу черным пигментом и даже скрыл блеск белков глаз черными декоративными раковинами. Его неподвижная фигура полностью сливалась с тенями туманной ночи: еще одна зловещая тень.

Герсен взглянул на часы: без пяти полночь. Герсен надел на голову очки ночного видения и надвинул их на глаза: улица мгновенно стала яркой, но брезжащей нереальными нюансами и оттенками — местами негативной, местами позитивной светотенью. Сияние окон конструкторского бюро компенсировалось метахроматическим фильтром — они выглядели, как темные пятна. Герсен внимательно рассмотрел небо, но ничего не заметил.

За минуту до полуночи Мирон Пач вышел на улицу. Два тяжелых лучемета в кобурах демонстративно висели у него на поясе, а на шее инженера был закреплен микрофон — несомненно, настроенный на частоту аварийной полицейской связи. Герсен усмехнулся: Пач приготовился ко всему. Прошла минута. Со стороны колоссальной статуи Мермианы, стоявшей по колено в море, послышалось продолжительное унылое гудение — наступила полночь. В небе появился силуэт грузового воздушного судна. Судно немного опустилось, но повисло высоко над улицей. Глядя вверх через прибор ночного видения, Герсен прищурился и на всякий случай взял на изготовку гранатомет. Воздушным кораблем наверняка управляли люди Хеккуса — Галактика только выиграла бы от их смерти... Но где сам Кокор Хеккус? Герсен выругался, проклиная неопределенность, мешавшую нажать на спусковой крючок.

Приближался небольшой аэромобиль. Нырнув между домами вопреки всем городским правилам воздушного движения, машина приземлилась примерно в сотне шагов от того места, где прятался Герсен. Герсен плотно прижался к стене в темном углу и поднял очки на лоб — размытые очертания и отсутствие правильной перспективы теперь только мешали.

Из аэромобиля вышли двое. Герсен крякнул от досады. Ни один из них не был Зейманом Отвалем, и ни один из них не мог быть Кокором Хеккусом. Оба незнакомца — плотные, приземистые, темнокожие — носили облегающую тело темную одежду и облегающие голову черные капюшоны. Они подошли быстрыми шагами к воротам цеха и заглянули внутрь; один из них сделал повелительный жест. Опустив на глаза очки ночного видения, Герсен взглянул вверх, на грузовое судно. Оно продолжало парить в воздухе. Герсен поднял очки на лоб и снова сосредоточил внимание на двух субъектах, прибывших на аэромобиле. Мирон Пач вышел им навстречу, неубедительно пытаясь придать своей походке уверенность. Он остановился и сказал несколько слов; двое одновременно кивнули, после чего один что-то проговорил в микрофон.

Пач повернулся и подал знак рукой; шагающий форт выполз на улицу — брезентовый чехол колыхался в такт цокающим движениям многочисленных ног. Грузовое судно спустилось ближе. Герсен наблюдал за происходящим, будучи уверен в том, что последовательность событий, начавшаяся с разговора со стариком на Эспланаде в Авенте, теперь закончится ничем к его вящему разочарованию. Пач отступил в освещенный цех, не снимая руки с обоих лучеметов на поясе. Люди в черном игнорировали его; из днища воздушного судна спускался, слегка покачиваясь, продольный брус с кольцевыми кранцами и десятью повисшими на кольцах тросами. Два незнакомца взобрались на хребет шагающего форта и пристегнули тросы крюками к проушинам, выступавшим из прорезей вдоль брезентового чехла. Соскочив на землю, они просигналили, размахивая руками; форт взмыл в ночное небо. Люди в черном быстро вернулись в свою машину, даже не обернувшись в сторону Пача, стоявшего в вызывающей позе и гневно провожавшего их пристальным взглядом. Аэромобиль поднялся над улицей по диагонали и тоже пропал в сумраке ночи; в поле зрения остались только Мирон Пач и его опустевший цех, казавшиеся почему-то одинокими и обездоленными.

Ворота отсека B закрылись, на улице стало темно и пусто. Конечности Герсена затекли от неподвижности, он слегка пошевелился. Ему нанесли поражение, он злился на себя. Почему, по меньшей мере, он не сбил воздушное судно вместе с чудовищным фортом? Вполне может быть, что на борту находился Кокор Хеккус. Даже если он не прилетел сам, разрушение форта привело бы его в ярость и побудило бы к какому-нибудь действию.

Герсен прекрасно знал, однако, почему он не уничтожил шагающий форт. Нерешительность сдержала палец, готовый нажать на спусковой крючок. Герсен страстно стремился столкнуться с Хеккусом лицом к лицу. Кокор Хеккус должен знать, почему он умер, и кто его убил! Увидеть, как он гибнет, обрушиваясь на крыши в охваченном пламенем порождением своего извращенного воображения, было бы неплохо — но недостаточно.

Как и где найти еще одну возможность? Пожалуй, связующим звеном мог послужить Зейман Отваль и его излюбленная гостиница «Халкшир». Герсен выступил из теней на улицу. От него испуганно отскочили три темные фигуры — одна прокричала хриплый приказ; вырвался ослепительный белый луч — Герсен перестал что-либо видеть. Он схватился за оружие — одна из черных фигур бросилась вперед и ударила его по руке; другая раскрутила длинный черный кабель, тут же обвивший плечи Герсена тугой металлической змеей. Еще один металлический удав стянул ему ноги — Герсен пошатнулся и упал. Его тяжелое оружие пнули в сторону, у него из-за пояса выхватили лучемет и нож.

Человек с ярким фонарем приблизился, направил сноп света в лицо Герсену и усмехнулся: «Неплохо! Это партнер, он контролирует капитал».

Герсен узнал холодный, спокойный голос Зеймана Отваля.

«Вы ошибаетесь, — сказал Герсен. — Пач выкупил мои акции».

«Превосходно! Значит, у вас есть деньги».

Осторожные пальцы обыскали Герсена и удалили с его персоны метательный кинжал, пипетку-шприц с быстродействующим анальгетиком и несколько других устройств, очевидно вызвавших у его оппонентов некоторое замешательство. Один из них уважительно произнес: «Прямо-таки ходячий арсенал. Не хотел бы встретиться с ним в одиночку».

«Да... — задумчиво протянул Зейман Отваль. — Странный субъект! Вооружился до зубов, как заправский наемник. Кто он такой, черт его знает... Неважно! Вселенная полнится странными субъектами — достаточно взглянуть на нас самих. Теперь он — наш гость, незачем тратить время на Пача».

Начинало светать. Связанного Герсена затолкнули в багажник; аэромобиль тихо поднялся в воздух и растворился во все еще темном небе Крокиноля.

Через некоторое время Зейман Отваль открыл багажник и заглянул в него: «Вы действительно странный человек, господин Уолл — как бы вас ни звали на самом деле. Увешались всевозможным оружием, будто знаете, как им пользоваться, прятались так хитро и терпеливо, что мы — а хитрости и терпения нам тоже не занимать — даже не подозревали о вашем присутствии. А потом берете и выходите, даже не оглянувшись, на самую середину улицы».

«Непростительная ошибка», — согласился Герсен.

«Непростительную ошибку вы совершили с самого начала, связавшись с Пачем. Это бесполезно отрицать, нам все известно. Тогда как вы должны были бы понимать, что недотепе Пачу никогда не заплатят за форт. Его заставили раскошелиться на станции Менял — теперь ваша очередь. Если вы можете немедленно передать нам 1 681 490 СЕРСов, дело быстро закончится ко всеобщему удовлетворению. Если же вы решили упираться — боюсь, вам придется отправиться в космический отпуск».

«У меня нет таких денег, — возразил Герсен. — Позвольте мне объяснить обстоятельства...»

«Нет, объясняться я с вами не буду. Мне предстоит далекий путь, у меня дел по горло. Если у вас нет денег, придется воспользоваться общеизвестной процедурой».

«Помощью Менял?» — невесело усмехнулся Герсен.

«Именно так. Желаю вам всего наилучшего, господин Уолл — как бы вас ни звали на самом деле. Рад был возможности с вами сотрудничать».

Зейман Отваль удалился, и Герсен больше его не видел. Герсена перевели в космический корабль, где он оказался в компании трех детей, двух молодых женщин, трех женщин постарше и мужчины средних лет — по-видимому, представителей различных богатых семей с планет Кортежа. Шло время — как долго, Герсен не мог знать. Он ел и спал много раз, но в конце концов корабль приземлился — настал знакомый, но, как всегда, тревожный период ожидания, во время которого уравнивалось давление атмосфер, после чего пассажиров-заложников вывели на пустынную поверхность планеты Сасани, загнали в автобус и повезли по ухабистой колее на станцию Менял.

В небольшой аудитории один из служащих Менял провел краткий инструктаж: «Дамы и господа, мы рады вашему прибытию и надеемся, что, пока вы будете гостить на станции, вы попытаетесь отдохнуть, развлечься и приятно провести время. На станции Менял предлагаются те же удобства, что и в любом санатории: мы позволяем гостям общаться в той мере, в какой они понимают необходимость вежливости и соблюдения правил. Мы приветствуем занятия, соответствующие вашим увлечениям и наклонностям, а также некоторые виды спорта, такие, как плавание, шахматы, калинго и теннис, игру на музыкальных инструментах и использование хроматиля. У нас нет возможности разрешать вам длительные прогулки по пересеченной местности, полеты на планерах, бинокли для изучения повадок птиц, участие в марафонских бегах или использование транспортных средств для изучения диких просторов планеты Сасани. Предлагаются помещения шести категорий — от личных номеров люкс класса AA до стандартных изоляторов класса E, непритязательных, но оснащенных всеми основными удобствами. Наша кухня предлагает блюда восьми стандартных категорий, соответствующих наиболее распространенным гастрономическим привычкам народов Ойкумены. Лицам, нуждающимся в более специализированной диете, предоставляются особые кулинарные услуги за дополнительную плату. Мы гордимся тем, что на станции Менял каждый может выбирать для себя вкусную и здоровую пищу, даже если дорогостоящие деликатесы не входят в наше меню.

Наши правила несколько строже тех, что обычно применяются на курортах, и я должен предупредить вас, что попытки совершать в одиночку несанкционированные вылазки в пустыню могут привести к плачевным последствиям. Прежде всего, в пустыне водятся многочисленные разновидности плотоядных насекомых. Во вторых, там нет воды и нечего есть. В третьих, автохтонные обитатели Сасани, покидающие берлоги только по ночам, охотятся на людей и поедают их. В четвертых, мы обязаны защищать интересы наших клиентов, и особо непокорные индивидуумы — которые, к счастью, встречаются редко — могут быть лишены всех привилегий.

Теперь каждый из вас получит анкету. Пожалуйста, укажите предпочитаемые вами класс изолятора и категорию меню. На обороте анкеты приводится также перечень действующих правил. Будьте добры, внимательно их прочтите. Наш обслуживающий персонал вежлив, хотя и держится несколько отстраненно. Служащим станции хорошо платят — пожалуйста, воздерживайтесь от попыток навязывать им чаевые. Мы рассматриваем такие попытки с подозрением и внимательно изучаем побуждения тех, кто предлагает персоналу дополнительное вознаграждение за какие-либо услуги.

Завтра вам предоставят средства установления связи с теми, от кого может ожидаться погашение ваших задолженностей. Это все — благодарю за внимание».

Герсен просмотрел анкету и выбрал изолятор класса B, позволявший пользоваться всеми оздоровительными и развлекательными помещениями станции и в то же время рассчитывать на некоторую уединенность личной жизни. Во время своих странствий Герсен испробовал всевозможные блюда, предлагавшиеся обитателям планет Ойкумены («В том числе сумереченцам», — с иронией подумал он, вспомнив лавочника с улицы Ард), и от природы не был особенно брезглив. Он выбрал «классическую» кухню Альфанора и Запада Земли, предпочитаемую примерно третью населения Ойкумены.

Герсен прочел перечень правил; они не показались ему неожиданными или зловещими, за исключением пункта 19: «Лица, продолжающие проживать на станции по истечении срока погашения их задолженности основными заинтересованными сторонами и, следовательно, относящиеся к категории «имеющихся в наличии», обязаны оставаться в отведенных им помещениях в утренние часы с тем, чтобы их осмотр могли производить независимые скупщики, заинтересованные в выплате задолженностей тех или иных гостей».

В свое время Герсена препроводили в отведенную ему небольшую квартиру, вполне отвечавшую его ожиданиям. В «гостиной» находились рабочий стол, обеденный стол и несколько стульев, на полу — зеленый ковер с черным орнаментом, на стене — полка с периодическими изданиями. Розовато-лиловые стены были украшены оранжевыми «брызгами», а потолок выкрашен в рыжеватый оттенок лисьего меха. В объединенном санитарном узле предусмотрели все обычные удобства; стены, пол и потолок ванной комнаты были отделаны блестящей коричневой плиткой. В комнатушке, называемой «спальней», над узкой кроватью с аскетически тонким матрацем с потолка свешивался ничем не прикрытый инфракрасный радиатор — наподобие тех, что использовались в старомодных сельских гостиницах.

Герсен вымылся, переоделся в приготовленную для него свежевыстиранную одежду, улегся на кровать и стал размышлять о дальнейших возможностях. Прежде всего следовало избавиться от подавленности и позывов к самоуничижению, преследовавших его с того момента, когда его ослепил фонарь Зеймана Отваля. Он слишком давно считал себя неуязвимым, защищенным покровительством судьбы — исключительно в силу повелевавших им побуждений. Пожалуй, таково было его единственное предубеждение: солипсистическая уверенность в том, что пятеро организаторов резни в Монтплезанте, один за другим, неизбежно падут от его руки. Окрыленный этой верой, Герсен пренебрег здравым смыслом и не убил вовремя Зеймана Отваля — за что и поплатился.

Необходимо было реорганизовать структуру мышления. Его прежний подход был самодовольным, доктринерским, дидактическим. Он вел себя так, словно ему было суждено добиться успеха во всех своих начинаниях, словно он был наделен сверхъестественными способностями. «Как я ошибался!» — думал Герсен. Зейман Отваль с подручными поймали и связали его, как ребенка. Отваль настолько презирал Герсена, что не удосужился даже устроить ему допрос и запихнул его в багажник вместе со своей походной сумкой. Тем самым он унизил достоинство Герсена гораздо больше, чем намеревался. Герсен никогда раньше не осознавал масштабы своего тщеславия. «Что ж! — сказал он себе. — Если непревзойденные изобретательность и неукротимость — неотъемлемые черты моего характера, настало время найти им надлежащее применение».

Уже не столь раздраженный — по сути дела, даже несколько насмехаясь над своей серьезностью — Герсен оценил сложившуюся ситуацию. Завтра он мог бы известить Мирона Пача о своем похищении. Это не принесло бы никакой пользы. У Герсена были полмиллиона СЕРСов, выплаченных ему Пачем — первоначально все эти деньги были предоставлены Душаном Одмаром — и примерно семьдесят или восемьдесят тысяч, оставшиеся от денег, унаследованных от деда. Сумма его задолженности была гораздо больше — на миллион СЕРСов больше — того, что он мог заплатить.

Если бы Кокора Хеккуса или Зеймана Отваля — одного и того же человека? — можно было убедить в том, что Герсен и Пач расторгли партнерский договор, бандиты могли бы снова похитить Пача и уменьшить «задолженность» Герсена, сведя ее к сумме, полученной Герсеном за контрольный пакет акций. Но Мирон Пач, если он был человеком хоть сколько-нибудь предусмотрительным, должен был сделать все возможное для того, чтобы избежать повторного похищения. Таким образом, Герсен мог провести на станции Менял месяцы, если не долгие годы. В конце концов комиссионные сборы Менял и расходы на содержание узника начали бы угрожать потенциальной прибыли «спонсора», и сумма «задолженности» была бы уменьшена. Как только она уменьшилась бы до полумиллиона, Герсен мог бы сам себя выкупить — если какой-нибудь независимый скупщик не оценил бы его выше, что было маловероятно.

Таким образом, Герсен мог оставаться на станции Менял в течение неопределенно длительного срока.

Как насчет побега? Герсен никогда не слышал, чтобы кому-нибудь удавалось бежать от Менял. Даже если человек мог ускользнуть от внимания охраны и обмануть тщательно продуманную систему сигнализации, автоматических камер слежения и лазерных инфракрасных датчиков, куда он мог пойти? Пустыня была смертельна днем, не говоря уже о ночах. Автоматические лучевые пушки предотвращали приземление поблизости каких-либо космических кораблей, способных оказать помощь беглецам. Покидали станцию Менял только те, кого выкупили — или те, кого выносили в гробу. Мысли Герсена непроизвольно вернулись к Алюсс-Ифигении Эперже-Токай, девушке с Тамбера. Она заломила за себя фантастическую цену, десять миллиардов СЕРСов: как скоро Кокор Хеккус накопит достаточно выкупов для того, чтобы купить ее? Приятно было бы выплатить ее «задолженность» и выхватить ее из-под носа Кокора Хеккуса! Бесплодная мечта! Герсен не мог погасить даже собственную «задолженность».

Прозвучал удар гонга, оповещавший о начале ужина. Герсен прошел в трапезную по проложенной между голыми стенами дорожке с шероховатым покрытием из плотно переплетенного стекловолокна — такое покрытие использовалось во всех переходах и коридорах станции Менял. В трапезной — просторном помещении с высоким потолком и стенами, выкрашенными в аскетический серый цвет — «гости» ели за небольшими отдельными столиками; блюда развозили на тележках, то и дело проезжавших мимо столиков. Здесь царила безошибочно тюремная атмосфера, в других помещениях станции Менял не ощущавшаяся столь остро. Герсен затруднялся определить причину этой особенности — возможно, она объяснялась очевидной необщительностью едоков, тем, что они не обменивались сплетнями и шутками. Синтетическая пища отличалась неправильной расцветкой, была плохо приготовлена и раздавалась не слишком щедрыми порциями. Даже Герсен, обычно мало интересовавшийся едой, находил кулинарию Менял неаппетитной. «Если так кормят «гостей» класса B, что подают тем, кто томится в изоляторах низшего класса E?» — спрашивал себя Герсен. Возможно, однако, что разница была невелика.

После ужина наступал так называемый «общий час» — «гостей» выпускали на большой двор, защищенный куполом от пыльного вечернего ветра сасанийской пустыни. Здесь, покончив с вечерней пайкой, собиралось все заключенное население станции Менял — люди скучали, они интересовались новоприбывшими и проверяли, кого и когда уже выкупили. В киоске посреди двора Герсен получил под расписку картонную банку пива и уселся с ней на скамье. На дворе было не меньше двухсот человек: «гости» всех возрастов, представители всевозможных рас — одни просто прогуливались, некоторые играли в шахматы, другие беседовали, но многие, подобно ему самому, сидели на скамьях и угрюмо прихлебывали напитки. Даже дети казались зараженными всеобщей мрачностью, хотя проявляли более заметную тенденцию собираться группами. Среди заключенных можно было заметить примерно два десятка молодых женщин, еще более отстраненных, оскорбленных и молчаливо возмущенных, чем остальные. Герсен рассматривал их с особым интересом: кто из них — пресловутая Алюсс-Ифигения? Если Кокор Хеккус безудержно стремился ее приобрести, она должна была быть выдающейся красавицей — на первый взгляд, ни одна из присутствующих молодых особ не отвечала этому критерию. Неподалеку высокая девушка с поразительно яркими рыжими волосами грустно разглядывала свои длинные тонкие пальцы, каждый сустав которых был окольцован черной металлической втулкой — что свидетельствовало о ее происхождении из Эгинанда на Копусе. Чуть дальше темнокожая девушка небольшого роста, грациозная и привлекательная, пила вино из бумажного стаканчика; невозможно было себе представить, однако, чтобы она оценила себя в десять миллиардов СЕРСов.

Вокруг были и другие женщины, но все они казались либо значительно старше двадцати лет, либо слишком юными, или не отличались особой красотой — только одна девушка, сидевшая на другом конце той же длинной скамьи, которую выбрал Герсен, могла оправдывать восхищенные отзывы Арманда Кошиля. Бледная кожа оттенка чуть потемневшей слоновой кости, ясные серые глаза и правильные черты лица, золотистые русые волосы — все это позволяло назвать ее красавицей, но в ней, пожалуй, не было ничего, что стоило бы десяти миллиардов. Герсен не взглянул бы на нее снова, если бы не заметил слегка надменную посадку ее головы, а также движения серых глаз, говорившие о наблюдательном и расчетливом уме... Нет, несмотря на ясность взора и классические черты античной богини, в ней не было ничего необычайного, ничего немедленно внушавшего пылкую страсть... Двор пересекал, не глядя по сторонам, служащий станции Менял, с которым Герсен разговаривал во время предыдущего визита — Арманд Кошиль. Герсен помрачнел и замкнулся пуще прежнего. «Общий час» закончился; «гости» разбрелись по изоляторам, квартирам и номерам.

Завтрак для новоприбывших — пару кексов, чай и компот — подавали непосредственно в изоляторах. После завтрака Герсена вызвали в здание центрального управления, где он снова встретился с несколькими людьми, прибывшими на станцию Менял вместе с ним.

Через некоторое время объявили его имя. Герсен зашел в кабинет конторского служащего с сердитой физиономией, едва приветствовавшего посетителя небрежным жестом и заученной наизусть речью: «Господин Уолл, будьте добры, присаживайтесь. С вашей точки зрения пребывание на нашей станции — достойная сожаления трагедия. С нашей точки зрения вы — гость, заслуживающий вежливого и достойного обращения. Мы постоянно стремимся к тому, чтобы повышать репутацию нашей организации в глазах общественности, и принимаем с этой целью все возможные практические меры. В качестве вашего спонсора выступает господин Кокор Хеккус. Он требует погашения вашей задолженности в размере 1 681 490 СЕРСов. Теперь я вынужден поинтересоваться, каким образом вы рассчитываете выплатить эту сумму». Служащий ожидающе замолчал.

«Хотел бы я знать, — пожал плечами Герсен. — Это фантастическая, высосанная из пальца цифра».

Служащий кивнул: «Многие из наших гостей находят потребованные за них суммы чрезмерными. Как вам известно, от нас не зависит размер объявленной спонсором задолженности. Мы можем только рекомендовать спонсору умеренность, а гостю — стремление к сотрудничеству. Так что же — можете ли вы обеспечить выплату такой суммы?»

«Нет».

«А ваша семья?»

«У меня нет семьи».

«Друзья?»

«У меня нет друзей».

«Деловые партнеры?»

«Нет».

Служащий вздохнул: «Тогда вам придется оставаться здесь, пока не будет удовлетворено одно из следующих условий. Спонсор может уменьшить сумму задолженности таким образом, чтобы вы могли ее погасить. Через пятнадцать дней после того, как заинтересованным в вашем освобождении сторонам будет предоставлена первая возможность погасить вашу задолженность, вы будете отнесены к категории «лиц, имеющихся в наличии», после чего затребованная спонсором сумма может быть выплачена любой стороной, под опеку которой вы будете переданы. По прошествии некоторого времени, если наши сборы за питание и проживание не будут регулярно оплачиваться, мы будем вынуждены передать вас под опеку любого независимого посетителя станции, готового возместить расходы Менял. Что вы можете сказать по этому поводу?»

«У меня нет названной суммы. И мне не с кем связаться».

«Мы сообщим об этих обстоятельствах вашему спонсору. Желаете ли вы назвать сумму, которую вы могли бы предложить в счет вашей задолженности?»

«Примерно полмиллиона», — неохотно ответил Герсен.

«Мы сообщим об этом спонсору, — повторил служащий. — Тем временем, господин Уолл, надеюсь, что вы найдете пребывание на нашей станции не слишком неприятным».

«Благодарю вас».

Герсена отвели обратно в его квартиру и вскоре, когда наступило время обеда, выпустили в трапезную.

Во второй половине дня он мог бесплатно пользоваться помещениями станции, предназначенными для «отдыха и развлечения гостей». Развлекаться можно было не занимавшими слишком большое пространство спортивными и прочими играми, а также различными ремеслами; Герсен мог упражняться в гимнастическом зале и плавать в бассейне. Или же он мог оставаться в своей квартире. Посещение изоляторов и квартир других «гостей» запрещалось.

Прошло несколько дней. Отходя от киоска с картонной банкой пива, Герсен почти столкнулся с Армандом Кошилем, расписание работы которого, по-видимому, требовало, чтобы он время от времени проходил по двору станции, заполненный «гостями» во время «общего часа». Кошиль вежливо извинился и сделал шаг в сторону, после чего с недоумением обернулся, глядя на Герсена.

Герсен мрачно усмехнулся: «С тех мор, как мы встретились в последний раз, многое изменилось».

«Мягко говоря! — заметил Кошиль. — Я хорошо вас помню. Господин Гассун, кажется? Гриссон?»

«Уолл, — поправил его Герсен. — Ховард Уолл».

«Да-да, конечно: господин Уолл, — Кошиль недоуменно покачал головой. — Пути нашей судьбы неисповедимы, не правда ли? Но мне пора идти. Нам не разрешают болтать с гостями».

«Скажите мне одну вещь. Насколько приблизился Кокор Хеккус к накоплению десяти миллиардов?»

«Насколько мне известно, существенно. Этот процесс вызывает на станции всеобщее любопытство — никто никогда еще не погашал задолженность таких размеров».

Герсен ощутил нерациональный укол раздражения — или, может быть, ревности?

«Эта женщина когда-нибудь появляется на дворе?»

«Я замечал ее здесь несколько раз», — Кошиль явно не хотел продолжать разговор.

«Как она выглядит?»

Арманд Кошиль нахмурился, опасливо оглянулся: «Она выглядит не так уж поразительно, как можно было бы ожидать. Ее нельзя назвать искрометной или игривой, если вы понимаете, что я имею в виду. Но прошу меня извинить, господин Уолл — я должен идти, или мне сделают выговор».

Герсен присел на уже привычную скамью, разгоряченный новыми огорчениями. Исходя из логики вещей, неизвестная женщина не должна была иметь для него никакого значения... Но это было не так. Герсен недоумевал: что с ним происходило? Что возбудило в нем такой интерес к этой девушке? Только то, что она оценила себя в десять миллиардов? Тот факт, что Кокор Хеккус, самовлюбленный кровавый маньяк, мог в ближайшее время приобрести ее в собственность? (Именно эта мысль вызывала у Герсена особую ярость.) Потому что она утверждала, что родилась на легендарном Тамбере? Потому что в нем самом проснулись тщательно подавлявшиеся прежде романтические инстинкты? Какова бы ни была причина, Герсен беспокойно разглядывал всех выходивших на тюремный двор в поисках красавицы, которая могла оказаться Алюсс-Ифигенией с планеты Тамбер. Конечно же, она не могла быть ни миниатюрной темнокожей девушкой, ни огненно-рыжей красавицей из Эгинанда на Копусе. Надменной девушки с золотистыми русыми волосами на дворе сегодня не было, но и она вряд ли была подходящей кандидаткой. «Хотя, — поправил себя Герсен, — у нее исключительно светлые серые глаза и безупречная фигура, достаточно стройная и грациозная, и при этом строго пропорциональная». Прозвучал гонг; Герсен вернулся в свою квартиру, разочарованный и снедаемый тревогой.

Начался еще один день — Герсен с нетерпением ждал «общего часа». Наконец он наступил; на дворе появилась новая молодая женщина, атлетически гибкого телосложения, с длинными ногами, удлиненным аристократическим лицом и ошеломительной ярко-белой шевелюрой — несомненно, произведением дорогостоящего парикмахера. Герсен внимательно рассмотрел ее. «Нет! — решил он с облегчением. — Это не может быть Алюсс-Ифигения с Тамбера». У роскошной заложницы был слишком сложный, слишком искусственный характер. Она вполне могла бы оценить себя в десять миллиардов СЕРСов, однако, и Герсен поймал себя на мысли, что не возражал бы против того, чтобы Кокор Хеккус расстался со всеми своими сокровищами ради подобной воображули. Тем временем, девушка с золотистыми русыми волосами не появлялась. Раздираемый досадой, Герсен с отвращением вернулся к себе в квартиру. Пока он здесь сидел взаперти, неспособный что-либо предпринять, Кокор Хеккус уже настигал свою жертву. Чтобы отвлечься, Герсен до полуночи листал старые журналы.

Следующий день почти ничем не отличался от предыдущего; дни начинали сливаться, терять индивидуальность. На обед в трапезную явились два «новичка». Герсен подслушал разговор о том, что оба они были мультимиллионерами с Земли — Тайхус Хассельберг, председатель совета директоров корпорации «Джарнелл», и Скерде Форек, главный исполнительный директор акционерного общества «Лесные угодья». «Хеккус сделал еще два шага к своей цели», — с унынием подумал Герсен.

Во второй половине дня он упражнялся в гимнастическом зале. Блюда, поданные на ужин, показались ему в этот день особенно безвкусными. Герсен поплелся проводить «общий час» в подавленном настроении. Он приобрел в киоске кружку затхлого сасанийского чая и уселся в ожидании еще одного тоскливого вечера. Прошло полчаса; у входа на двор появилась девушка с золотистыми русыми волосами. Сегодня вечером она казалась еще более отстраненной, чем в прошлый раз. Герсен напряженно наблюдал за ней. «По сути дела, — сказал он себе, — в ней несомненно есть нечто особенное». Она тоже купила себе кружку чая в киоске, после чего села на скамью недалеко от Герсена. Герсен изучал ее с возрастающим интересом, сердце его стало биться чаще. «Почему? Что происходит?» — с нетерпением спрашивал он себя. Почему эта молодая женщина, не более чем просто привлекательная по всем общепринятым меркам, возбуждала в нем такие чувства?

Он поднялся на ноги и прошел туда, где она сидела: «Позволите ли вы мне составить вам компанию?»

«Если вам так будет угодно», — ответила она достаточно неуверенно, чтобы показать, что в сущности она предпочла бы проводить время в тишине и одиночестве. Она говорила с приятным архаическим акцентом, происхождение которого Герсен не мог определить.

«Простите за любопытство, — сказал он наконец. — Я хотел бы проверить правильность моей догадки. Вы — Алюсс-Ифигения Эперже-Токай?»

«Я — Алюсс-Ифигения Эперже-Токай», — подтвердила она, при этом поправив его произношение.

Герсен глубоко вздохнул. Инстинкт не подвел его! Теперь, когда он сидел рядом и смотрел ей прямо в лицо, ее скромная приятная внешность уже не казалась такой скромной. Да, ее можно было назвать почти красавицей. По его мнению, такое впечатление создавали в особенности ее глаза. Тем не менее, трудно было поверить, что девушка такого темперамента могла побудить Кокора Хеккуса к приложению столь экстравагантных, титанических усилий.

«И вы действительно родились на Тамбере?»

Она бросила на Герсена еще один скучающий взгляд: «Да».

«Вам, наверное, известно, что для большинства людей Тамбер — не более чем воображаемый мир легенд и сказочных баллад?»

«Я была очень удивлена, когда мне впервые об этом сказали. Уверяю вас, Тамбер — вовсе не воображаемый мир». Прихлебнув чаю, она еще раз быстро взглянула на Герсена. Ее глаза — большие, ясные, искренние — несомненно были ее самой привлекательной особенностью. Их можно было назвать прекрасными. Но теперь она едва заметно изменила позу, показывая, что продолжение разговора ее не интересовало.

«Я не стал бы вас беспокоить, — натянуто произнес Герсен, — если бы не тот факт, что я сюда попал из-за Кокора Хеккуса, которого рассматриваю как своего кровного врага».

Помолчав, Алюсс-Ифигения ответила: «Рассматривать Хеккуса в качестве врага небезопасно».

«Если ему удастся вас выкупить, что тогда?»

Она пожала плечами: «Этот вопрос я не хотела бы обсуждать».

«Она бесспорно красива, — подумал Герсен. — Даже более чем красива — когда она говорит, ее лицо словно озаряется внутренним светом, живостью, способной преобразить самые обыденные черты».

Герсен не мог найти повод продолжать беседу. Наконец он спросил: «Вы хорошо знаете Хеккуса?»

«Не слишком. Он проводит время главным образом в Миске, в Захребетном краю. А я родом из Драсцана, в Жантийи».

«Но как вы попали сюда? Разве с Тамбером есть регулярное космическое сообщение?»

«Нет». Ее взгляд внезапно стал жестким и подозрительным: «Кто вы такой? Работаете на Хеккуса?»

Герсен покачал головой. Глядя в ее лицо, он с изумлением думал: «Как я мог не понимать, что она — красавица? Она невыразимо прекрасна!» Вслух он сказал: «Если бы я был свободен, я бы вам помог».

Она рассмеялась, довольно-таки жестоко: «Как вы можете мне помочь, если вы не можете помочь самому себе?» Герсен ощутил нечто, почти никогда с ним не случавшееся: он покраснел.

Поднявшись на ноги, он сказал: «Спокойной ночи».

Алюсс-Ифигения ничего не ответила. Герсен отправился к себе в квартиру-изолятор, принял душ и бросился на постель. Стоило ли пробовать связаться с Душаном Одмаром? Бессмысленно! Ветеран Института не удостоит его даже отказом. С Мироном Пачем? Еще бессмысленнее. С Бен-Заумом? Тот согласился бы прислать пять или десять тысяч СЕРСов, но никак не миллион... Герсен схватил какой-то старый журнал и стал нервно перелистывать страницы. На одной из промелькнувших фотографий он заметил лицо, показавшееся знакомым. Герсен взглянул на имя под фотографией: Дэниел Трембат. Нет, это имя ему ничего не говорило. Странно! Герсен перевернул страницу. Лицо на фотографии необычайно напоминало кого-то — кого? Герсен вернулся к фотографии. Да, он знал этого человека — под именем «господина Хоскинса». Он привез его труп на Альфанор с Притона Биссома. Герсен внимательно прочел весь текст под фотографией:

«Дэниел Трембат, архидиректор «Банка Ригеля», вышел на пенсию. Пятьдесят один год его превосходительство служил народам Кортежа, будучи руководителем знаменитого банка. На прошлой неделе он объявил о выходе в отставку. Каковы его планы на будущее? «Хочу отдохнуть, — говорит он. — Я работал много и упорно — может быть, слишком долго и слишком упорно. Теперь я не прочь взять от жизни те удовольствия и радости, в которых мне отказывали многочисленные обязанности».

Герсен проверил дату — этот выпуск журнала «Космополис» был опубликован в январе 1525 года. Через три месяца Трембат исчез, а еще через неделю был убит выстрелом Билли Карзини — то есть Кокора Хеккуса — на неприятнейшей захолустной планете в Запределье. К Герсену вернулась ясность мышления — он припомнил все, что тогда происходило. Зачем вышедший на пенсию архидиректор крупнейшего банка Ойкумены отправился в такую даль на тайную встречу с гангстером, называвшим себя «Билли Карзини»? Трембат хотел вечной молодости, хотел стать хормагонтом — что он мог предложить взамен? Учитывая характер его карьеры, он не мог предложить ничего, кроме денег. Встреча в Скузах имела место сразу после того, как Алюсс-Ифигения нашла убежище на станции Менял. Взаимосвязь мест, событий, дат и личностей становилась интригующей. Хеккусу нужны были деньги: десять миллиардов СЕРСов. Дэниел Трембат, архидиректор «Банка Ригеля» в отставке, олицетворял собой деньги — а также консервативную респектабельность. Почему МСБР стремилось во что бы то ни стало добиться его возвращения, живым или мертвым? Не мог же Трембат украсть десять миллиардом? Герсен вспомнил обрывок письма, отобранный у господина Хоскинса в Скузах. Теперь, когда содержание этого отрывка могло открыть перед ним долгожданные возможности, Герсен напряженно восстанавливал его в памяти:

«...микроскладчатость или, точнее выражаясь, штриховые уплотнения. Уплотнения неразличимы невооруженным глазом, и даже при ближайшем рассмотрении их распределение представляется случайным. Их расстановка, однако, имеет решающее значение и определяется последовательностью квадратных корней первых одиннадцати простых чисел. Наличие не менее шести таких штриховых конфигураций на любом из упомянутых участков подтверждает...».

Напрашивались сногсшибательные выводы. Кроме того, во всей этой истории присутствовал аспект, способный послужить основой опереточной трагикомедии. Герсен вскочил с постели и принялся расхаживать по тесной квартире. Если его догадки справедливы, как он мог использовать то, что узнал?

Герсен думал целый час, формулируя и отбрасывая различные варианты. Важнейшую роль теперь могла сыграть тюремная мастерская, где заключенные развлекались ремеслами. Менялами допускались сравнительно простые занятия, за которыми можно было легко наблюдать: резьба по дереву, изготовление игрушек и кукол, вышивка, вязание шалей, рисование акварельными красками, выдувание безделушек и украшений из плавленой стекломассы. Фотография? Может быть... Утро тянулось невыносимо долго. Герсен развалился на самом удобном стуле, заложив руки за голову. Он внезапно рассмеялся: его воображению представился чрезвычайно удачный вариант основного замысла... Сразу после обеда он направился в мастерскую. Она оказалась примерно такой, какой он ожидал ее увидеть: большим помещением с ткацким станком, горшками с глиной для лепки, наборами красок, ящичками с бисером, мотками проволоки и всевозможными ремесленными принадлежностями. Наблюдал за мастерской дородный служащий средних лет, лысый, с напоминающими марионетку мелкими чертами округлого пухлого лица. Он достаточно терпеливо отвечал на вопросы Герсена. Нет, на станции не было фотографического оборудования. Несколько лет тому назад предпринимались попытки установить такое оборудование, но от этого намерения отказались, потому что руководство считало чрезмерными затраты времени и средств на техническое обслуживание и пополнение запасов химикатов и материалов. Герсен выдвинул тщательно сформулированное предложение: он, Герсен, ожидал, что ему придется провести на станции Менял не меньше месяца, а то и пару месяцев; перед тем, как его похитили, он интересовался возможностями создания декоративных произведений искусства, сочетавших фотографию с живописью, и экспериментировал в этом направлении. Теперь он хотел бы продолжать свои занятия, чтобы скоротать время — и не прочь был бы закупить необходимое для этого оборудование за свой счет.

Заведующий мастерской задумался, выпятив влажные губы. По его мнению, проект Герсена был связан с чрезмерными заботами — как для самого Герсена, так и для всех причастных к проекту лиц. В принципе, конечно, в закупке такой аппаратуры не было ничего невозможного, но... — тут заведующий красноречиво пожал плечами. Герсен успокоительно рассмеялся: как звали заведующего? Фьюниан Лабби. Любое дополнительное внимание к его проекту, по словам Герсена, должно было быть, разумеется, надлежащим образом — и даже щедро (осторожно прибавил Герсен) — вознаграждено. Лабби тяжело вздохнул. Правила Менял предусматривали всестороннее сотрудничество с «гостями» — в определенных теми же правилами пределах, само собой. Вознаграждение, о котором упомянул господин Уолл, выходило за рамки установленных правил, но только господин Уолл мог судить о том, целесообразно ли, с его стороны, было такое нарушение правил. Как скоро заведующий мог закупить и установить требуемое оборудование? Если господин Уолл предоставит перечень аппаратуры и необходимые для ее закупки средства, заведующий мог бы оформить заказ в Сагбаде, ближайшем населенном пункте, где был торговый центр; оборудование могло быть получено не раньше, чем на следующее утро, а скорее всего — только на второй день.

«Превосходно!» — сказал Герсен. Усевшись за стол, он составил список — длинный список, содержавший ряд устройств и материалов, предназначенных лишь для того, чтобы сбить с толку Фьюниана Лабби и отвлечь его внимание от основной цели проекта. Увидев перечень, Лабби выпятил губы пуще прежнего: объем поручения удивил его и вызвал инстинктивное неодобрение. Герсен поспешно спросил: «Я понимаю, какое огромное неудобство это причиняет вам лично — надеюсь, ста СЕРСов будет достаточно, чтобы возместить вам эти хлопоты?»

«Вы же знаете, — строго ответствовал Лабби, — что правила запрещают персоналу станции принимать деньги от гостей. В данном случае деньги используются исключительно с целью приобретения для мастерской станции оборудования и материалов, в которых уже давно ощущался острый недостаток — в связи с чем, надо полагать, вы намерены оставить приобретенное оборудование на станции после того, как ваша задолженность будет погашена?»

Герсен не хотел, чтобы заведующий заметил его нетерпение: «Возможно. Я мог бы оставить здесь, по меньшей мере, какую-то часть оборудования — то, что у меня уже установлено дома». В общем и в целом у Герсена были основания для оптимизма. Тот факт, что Лабби свободно обсуждал предложенный проект, означал, что мастерская не прослушивалась — по меньшей мере, не прослушивалась непрерывно.

«Как по-вашему, во сколько обойдутся эти устройства и материалы?» — поинтересовался Герсен.

Лабби просмотрел список: «Широкоформатная камера... увеличитель и принтер... микроскоп с прецизионной шарнирной фокусировкой... Все это недешево! Дупликатор пересеченных матриц? Зачем вам понадобился дупликатор матриц?»

«Я проецирую калейдоскопические комбинаторные сочетания поверхностей естественных объектов в увеличении, — охотно пояснил Герсен. — Для этого иногда требуется изготовление двадцати или тридцати копий одного оттиска, в связи с чем дупликатор оказывается полезным».

«На это уйдет уйма денег, — ворчал заведующий мастерской. — Но если вы не прочь потратиться...»

«Придется, что поделаешь! — развел руками Герсен. — Я не люблю разбрасываться деньгами, но перспектива провести два месяца без моего любимого занятия мне нравится еще меньше».

«Я вас хорошо понимаю, — Лабби снова взглянул на список. — Впечатляющий набор химикатов! Надеюсь, — тут пухлые губы заведующего язвительно покривились, — что вы не намерены взорвать наше учреждение и тем самым лишить меня скромного, но постоянного заработка».

Герсен оценил юмор заведующего, громко рассмеявшись: «Не сомневаюсь, что вы достаточно разбираетесь в своем деле, чтобы предотвращать любые инциденты такого рода. Нет, в моем списке нет никаких взрывчатых веществ, сильнодействующих кислот или убийственных токсинов: только красители, фоточувствительные эмульсии и прочие химикаты, позволяющие получать высококачественные изображения».

«Да-да, разумеется. Меня нельзя назвать полным невеждой в том, что касается профессионального фотографирования. Я аккредитован в качестве научного сотрудника колледжа Бумаро на Лоргане и некоторое время занимался исследованиями популяции плоскорыбицы в Нестерильном океане, пока руководство не перестало субсидировать мой проект — надо полагать, в Институте решили, что анализ закономерностей размножения плоскорыбицы каким-то образом угрожает будущему человечества».

«Достойное сожаления вмешательство, — согласился Герсен. — Каждому, кто пытается приносить пользу, вечно ставят препоны. Чем все это кончится? Они что, хотят загнать нас назад в пещеры?»

«Кто знает, на что рассчитывают проклятые умники-вредители! Поговаривают, что Институт постепенно скупает акции корпорации «Джарнелл». Когда они добьются своего и получат контрольный пакет, мы оглянуться не успеем, как больше не будет никаких звездолетов, и вся экономика Ойкумены рухнет. Что тогда? Что будет со мной? Я потеряю работу — чем я стану добывать пропитание? Институт! Чтоб они провалились!»

Герсен тем временем обозревал помещение: «Где я смогу работать, чтобы как можно меньше мешать другим? Я предпочел бы какой-нибудь угол, где можно было бы установить ширму, заслоняющую лишний свет. Естественно, любая помощь с вашей стороны не останется безвозмездной... По сути дела, если у вас есть на примете какой-нибудь чулан, подсобное помещение, что-нибудь в этом роде...»

«Ладно, — Фьюниан Лабби тяжело поднялся на ноги. — Посмотрим. Старой студией для скульптурной лепки никто уже не пользуется — нынче никто из гостей не желает заниматься серьезной работой».

Стены небольшой восьмиугольной студии были обшиты панелями из местного дерева, покрытыми лаком ядовито-коричневого цвета; из застекленного люка в потолке сочился сероватый, почти лиловато-розовый свет, придававший выложенному грязным желтым кирпичом полу какой-то невообразимый оттенок. «Световой люк я закрою чем-нибудь черным, — сказал Герсен. — А в остальном это помещение мне вполне подойдет». Для того, чтобы проверить, насколько тщательно заведующий собирался следить за происходящим в студии, он спросил: «Я понимаю, что правила запрещают обмен деньгами между персоналом и гостями, но, опять же, нет правил без исключений, и было бы несправедливо, если бы вы прилагали дополнительные усилия исключительно из альтруистических побуждений. Не так ли?»

«Думаю, что вы правильно сформулировали мое отношение к этому вопросу».

«Хорошо. В таком случае пусть то, что я буду делать в этой студии, не беспокоит никого, кроме меня и вас. Я не очень богатый человек, но ни в коем случае не скряга и, когда дело касается моего любимого времяпровождения, расходы перестают быть препятствием». Герсен вынул чековую книжку и выписал платежное поручение на сумму в три тысячи СЕРСов, подлежавшее оплате предъявителю в любом представительстве «Банка Ригеля»: «Этого должно быть достаточно для приобретения всего, что указано в моем списке, а остаток послужит вознаграждением за ваши труды».

Лабби раздул щеки: «Этого более чем достаточно. Я уделю особое внимание вашему проекту. Кто знает? Может быть, оборудование смогут доставить уже завтра утром».

Герсен покинул мастерскую, довольный собой. Его надежды могли основываться на ошибочных предпосылках — однако, проверяя и перепроверяя логику своих умозаключений, он каждый раз убеждался в том, что сделал единственный возможный вывод. Как еще все это можно было объяснить?

Но он нуждался в еще одной вещи, в самой важной вещи, приобретение которой не следовало доверять Фьюниану Лабби — по меньшей мере в отсутствие крайней необходимости. Герсен выписал еще одно платежное поручение, на этот раз на сумму в двадцать тысяч СЕРСов, и положил его в карман.

Вечером этого дня Алюсс-Ифигения не соизволила выйти на тюремный двор. Герсена это не волновало. Он медленно прохаживался туда-сюда, выжидая, оглядываясь — наконец, когда он уже почти потерял терпение, появился Арманд Кошиль, спешивший к какому-то корпусу по другую сторону двора. Герсен приблизился к нему, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. «Я пройду мимо урны, — сказал он Кошилю. — Я уроню рядом с ней подписанный чек на двадцать тысяч СЕРСов. Через некоторое время пройдите мимо той же урны и поднимите чек. Получите для меня купюру «Банка Ригеля» достоинством в десять тысяч СЕРСов. Остальные десять тысяч возьмите себе». Не ожидая ответа, Герсен повернул в сторону и подошел к киоску. Уголком глаза он заметил, что Кошиль слегка пожал плечами и продолжал идти своей дорогой.

В киоске Герсен купил небольшой пакет с леденцами; открыв пакет, он вынул из него леденец и вложил в него чек, после чего прошел мимо урны и бросил в нее пакет, но не попал. Завершив эту операцию, Герсен прошел к скамье и сел.

Скомканный пакет с небольшим чеком внутри теперь казался огромным, ярко-белым, заметным для всех. Но Кошиль уже возвращался. Подойдя к киоску, он перекинулся парой шуток с продавцом, сам купил пакет леденцов и бросил пустой пакет в сторону урны, но не попал. Наклонившись, чтобы поднять пакет, он подобрал пакет Герсена и опустил оба пакета в урну — по меньшей мере, только так можно было истолковать его движение — после чего ушел по своим делам.

Герсен вернулся в свою квартиру, дрожа от напряжения. Механизм его замысла пришел в движение. Надеяться на то, что все пройдет без сучка без задоринки, было бы глупо, но до сих пор причин для особого беспокойства не было. Просматривая видеозапись камеры наблюдения в замедленном темпе, можно было, конечно, заметить, как чек Герсена исчез в рукаве Кошиля, когда тот бросал пакет в урну. Фьюниан Лабби мог слишком внимательно следить за занятиями Герсена в студии. Новое оборудование могло привлечь нежелательное внимание служащих, менее расположенных смотреть сквозь пальцы на нарушения плавил, чем заведующий мастерской. Тем не менее, пока что все обошлось.

На следующий день Герсен заглянул в мастерскую. Лабби был занят с парой детей, спасавшихся от скуки посредством изготовления карнавальных масок. Лабби сообщил, что оборудование будет доставлено на следующий день, и Герсен удалился.

Закончился вечерний «общий час» — ни Кошиль, ни Алюсс-Ифигения на дворе не появлялись. Прошла ночь. Утром, возвращаясь из трапезной в квартиру, Герсен нашел у себя на столе конверт, а в нем — зеленую с розовыми узорами купюру достоинством в десять тысяч СЕРСов. Герсен проверил банкноту фальсометром, который, вместе с другими безопасными личными вещами, разрешалось хранить в изоляторе. Купюра была настоящая. Превосходно! Герсен не позволил себе никаких других экспериментов — даже сейчас за ним могли наблюдать. Но оборудование еще не прибыло, причем сегодня Фьюниан Лабби пребывал почему-то в скверном настроении. Герсен вернулся из мастерской в квартиру, сгорая от нетерпения. Никогда еще день не тянулся для него так долго; к счастью, на Сасани сутки продолжались всего двадцать один час.

После полудня на следующий день Фьюниан Лабби указал дружелюбным жестом пухлой руки на несколько больших картонных коробок в углу мастерской: «Вот, все прибыло, господин Уолл. Высококачественное оборудование! Теперь вы можете забавляться со своими призмами и калейдоскопами, сколько вам заблагорассудится».

«Благодарю вас, господин Лабби! Это просто замечательно!» — отозвался Герсен. Он перенес картонки в бывшую студию для скульптурной лепки и распаковал их с помощью Лабби, умилявшегося блестящим новеньким приборам.

«Калейдоскопическое комбинирование требует исключительного внимания к деталям, — сообщил заведующему Герсен. — Некоторые даже считают этот процесс утомительным, но мне нравится работать постепенно и методично. Прежде всего, думаю, следовало бы завесить световой люк и дверные щели черной тканью».

Пока Лабби поддерживал стремянку, Герсен прикрепил проволочными скобами к потолку кусок светонепроницаемой ткани, полностью закрывавший люк. Спустившись с лестницы, Герсен приготовил и повесил с наружной стороны двери студии знак, предупреждавший: «Фотографическая темная комната! Стучитесь перед тем, как входить!»

«А теперь, — объявил он, — я готов приступить к делу». Поразмышляв, Герсен прибавил: «Пожалуй, начнем с простого воспроизведения и наложения зеленых и розовых тонов».

Лабби наблюдал за его махинациями с огромным интересом. Герсен торжественно сфотографировал булавку, увеличил ее изображение в десять раз, подготовил эталон и распечатал с помощью автолитографического принтера тридцать оттисков зеленого цвета и тридцать оттисков розового.

«Что дальше?» — спросил Лабби.

«Теперь начинается самая трудоемкая часть процесса. Каждое из этих изображений булавки необходимо вырезать так, чтобы они были совершенно одинаковыми. После этого, располагая увеличенными макетами двух цветов и вырезами в форме булавки, я могу составить композицию в соответствии с рассчитанным алгоритмом повторяемости. Если хотите, можете заняться вырезанием, пока я приготовляю краски нужных оттенков».

Лабби с сомнением взглянул на пачку оттисков: «Все это нужно вырезать?»

«Да, и без малейшего нарушения идентичности».

Фьюниан Лабби взялся за ножницы без особого энтузиазма. Герсен постоянно проверял, как продвигалась работа заведующего, предоставлял рекомендации и подчеркивал необходимость прецизионной точности. Между тем, позаимствовав в мастерской логарифмическую линейку, Герсен рассчитал значения квадратных корней первых одиннадцати простых чисел, начиная от 1 и кончая 4,79. За это время Лабби успел вырезать три увеличенных изображения булавки, но в одном случае отрезал лишний кусочек, на что Герсен немедленно пожаловался. Лабби отложил ножницы: «Все это чрезвычайно любопытно, но, к сожалению, мне нужно заняться другими делами».

Как только заведующий удалился, Герсен сравнил цвета банкноты достоинством в десять тысяч СЕРСов с цветами распечатанных зеленых и розовых изображений, отрегулировал состав красок, добавил в краски протраву и катализатор, а затем распечатал новые оттиски той же увеличенной фотографии булавки.

Герсен выглянул в основное помещение мастерской; Лабби помогал детям раскрашивать маски. Положив купюру под микроскоп, Герсен — так же, как делали до него тысячи любопытствующих — изучил ее, пытаясь обнаружить секретные признаки, подтверждавшие ее подлинность. Так же, как тысячи других, он таких признаков не нашел. А теперь — важнейший эксперимент, от результатов которого зависел успех всего замысла. Герсен взял лист из пачки заказанной им бумаги, толщина и текстура которой примерно соответствовали характеристикам бумаги для банкнот, и вырезал прямоугольник тех же размеров, что и купюра: точно пять дюймов на два с четвертью. Он пропустил этот бумажный прямоугольник через прорезь фальсометра: загорелся красный предупреждающий индикатор. Затем Герсен разметил на бумажном прямоугольнике точки, соответствовавшие рассчитанным значениям квадратных корней, после чего приложил к бумажному прямоугольнику металлическую линейку и соединил каждую пару размеченных точек тонкой вмятиной, нанесенной острием гвоздя — тем самым он надеялся воспроизвести «уплотнения» или «складчатость» бумажных волокон. Дрожащими от волнения пальцами он поднял фальсометр...

Дверь открылась, в студию зашел Фьюниан Лабби. Герсен одним движением левой руки отправил в карман фальсометр, банкноту и бумажный прямоугольник. Правой рукой он взял ножницы и притворился, что увлеченно и сосредоточенно вырезает изображение на оттиске. Лабби был разочарован тем, что такое множество новых приборов и аппаратов позволило сделать так мало. Он выразил свое мнение по этому поводу; Герсен пояснил, что ему пришлось произвести перерасчет некоторых эстетически существенных пропорциональных закономерностей, что заняло много времени. Если Лабби хотел ускорить процесс, он мог бы способствовать этому, вырезая дальнейшие изображения булавки, уделяя исключительное внимание точности. Заведующий заявил, что у него не было времени на дальнейшее оказание такой помощи. Герсен продолжал вырезáть изображения булавки из оттисков; Лабби не уходил и продолжал наблюдать. Герсен тщательно разместил вырезки на столе и осветил их яркой лампой. Лабби взглянул на зеленые и розовые шаблоны: «Вы будете пользоваться только этими двумя цветами?»

«По меньшей мере в том, что относится к первой пробной композиции, — ответил Герсен. — Сочетание розового и зеленого на первый взгляд может показаться несколько очевидным, даже наивным, но в моих целях оно совершенно необходимо».

Лабби хмыкнул: «Эти оттенки выглядят довольно-таки неинтересными, даже выцветшими».

«Верно, — согласился Герсен. — Я добавил к пигментам несколько присадок и, судя по всему, воздействие света на присадки приводит к быстрому обесцвечиванию оттисков».

Через некоторое время Лабби наконец вернулся в мастерскую. Герсен достал фальсометр и пропустил свой бумажный прямоугольник через прорезь. Красный индикатор не загорелся; сработал зуммер прибора, подтверждавший подлинность несуществующей купюры. Сердце Герсена наполнилось неистовым ликованием: никакая музыка никогда не услаждала его слух больше этого тихого жужжания!

Герсен взглянул на часы: период «развлечений» подходил к концу. Сегодня уже не было времени продолжать работу.

Наступил «общий час» — Алюсс-Ифигения соблаговолила выйти на двор и с безразличной холодностью стояла у стены. Герсен не пытался к ней приближаться; насколько он мог судить, девушка нисколько не интересовалась его присутствием... На каких основаниях он считал поначалу, что у нее ничем не примечательная внешность? Как он сумел придти к выводу, что у нее неинтересное лицо? Ее внешность была идеальна, лицо — безукоризненно! Он никогда не видел ничего более притягательного, чем это порождение мечты с планеты легенд! Десять миллиардов СЕРСов? Мелочь! Герсен чувствовал, что готов аплодировать выбору Кокора Хеккуса... Ему не терпелось вернуться в мастерскую.

Но на следующий день, после полудня, Фьюниан Лабби пребывал в самом занудном расположении духа. Других любителей заняться поделками в мастерской не было, и Лабби просидел два часа, пристально наблюдая широко раскрытыми глазами за кропотливыми манипуляциями сосредоточенно хмурившегося Герсена, вырезавшего, раскладывавшего и перекладывавшего увеличенные изображения булавки и внутренне молившего всех богов и дьяволов Вселенной, чтобы Лабби убрался ко всем чертям.

День был потерян впустую. Герсен покинул мастерскую вне себя от подавленного раздражения.

На следующий день удача ему улыбнулась. Фьюниан Лабби был занят. Герсен сфотографировал банкноту, наложив маскирующую полоску на серийный номер, и распечатал двести оттисков, пользуясь тщательно сверенными с оригиналом красками. Еще через день, под тем предлогом, что ему нужно было экспонировать фоточувствительную бумагу большой площади, он запер дверь студии на замок. Соорудив приспособление, плотно прижимавшее поддельные купюры к столу, Герсен нанес на каждую из них рассредоточенные в требуемой последовательности уплотняющие «складки», после чего, пользуясь миниатюрным принтером, напечатал на купюрах новые серийные номера. Поддельные купюры выглядели примерно так же, как настоящие; естественно, они несколько отличались на ощупь, и при внимательном рассмотрении можно было заметить некоторое расхождение оттенков и качества печати — но какое это имело значение для тех, кто привычно проверял деньги фальсометром?

Поглощая тюремный ужин, Герсен размышлял над последним препятствием: как «погасить задолженность», не вызывая подозрений? Если бы он просто явился в управление станции, сразу возник бы вопрос о том, каким образом в его распоряжении оказались такие деньги... Герсен никак не мог придумать практически целесообразный способ организовать доставку на станцию Менял посылки, содержавшей большую сумму. Арманду Кошилю, конечно же, нельзя было доверять пакет, содержавший два миллиона СЕРСов.

Герсен решил, что ему требовалась дополнительная информация. Когда наступил «общий час», он отправился в управление станции и обратился к помощнику ординатора, человеку с пронырливой физиономией подхалима, носившему темно-синюю форму станции Менял так, словно это была невесть какая привилегия. Герсен придал своему лицу обеспокоенное выражение: «У меня возникло своего рода затруднение. Мне сообщили, что завтра на станцию приедет мой старый знакомый, чтобы выкупить одного из гостей. Не могу ли я заглянуть в регистратуру, когда автобус прибудет из космопорта?»

Ординатор нахмурился: «Это не предусмотрено правилами».

«Я понимаю, — почтительно продолжал Герсен. — Тем не менее, политика Менял состоит в том, чтобы способствовать скорейшему погашению задолженностей, а мой знакомый может этому способствовать».

«Хорошо! — согласился ординатор. — Приходите в управление сразу после завтрака, и я все устрою».

Герсен вернулся на тюремный двор и выпил много дешевого вина, чтобы успокоить нервы, но продолжал взволнованно расхаживать из стороны в сторону. Прошла ночь. Наскоро покончив с завтраком, Герсен поспешил в управление; ординатор притворился, что не помнит о вчерашнем разговоре, и Герсену пришлось терпеливо повторять свои разъяснения и доводы.

«Ладно, ладно! — сказал наконец ординатор. — Полагаю, что можно воспользоваться таким случаем, чтобы обеспечить ваш выкуп, хотя, конечно, обычно так дела не делаются». Он провел Герсена в зал ожидания рядом с приемной регистратурой, и они стали ждать автобуса.

Старый дребезжащий автобус наконец прибыл — из него вылезли восемь пассажиров, один за другим заходившие в регистратуру.

«Так что же? — спросил ординатор. — Кто из них — ваш знакомый?»

«Он здесь! — заявил Герсен. — Коротышка с синей кожей, видите? Я обменяюсь с ним парой слов и организую свой выкуп». Не дожидаясь возражений ординатора, Герсен быстро вышел в приемную и подошел к человеку, на которого он указал ординатору: «Прошу прощения! Вы, случайно, не Мирон Пач из Патриса?»

«Нет, сударь. Вы обознались».

«Еще раз прошу меня извинить, — Герсен вернулся к ординатору с пакетом в руках. — Все в порядке, он привез мои деньги. Я — свободный человек!»

Ординатор крякнул. Ситуация показалась ему необычной — но, в конце концов, деньги часто переходили в руки Менял самым необычным образом из самых необычных источников: «Ваш знакомый приехал, чтобы выкупить вас и кого-то еще?»

«Да. Он — сотрудник Института и не желает публично демонстрировать чрезмерное сочувствие к кому бы то ни было».

Ординатор снова крякнул. Такое объяснение было не хуже любого другого. «Ладно! — сказал он. — Раз у вас есть деньги — идите, погасите свою задолженность. Я объясню регистратору, что происходит, потому что, как бы то ни было, так дела не делаются».

Когда автобус покинул станцию Менял, в нем сидел Герсен. В Нихее он нанял аэротакси, и его сразу отвезли в ближайший крупный город, Сагбад.

Еще через пять дней, выкрасив кожу в черный цвет, в черной тунике с коричневыми отворотами и черных брюках, Герсен вернулся на станцию Менял на той же четырехколесной развалюхе. Оказавшись в уже знакомой регистратуре, он дождался, пока его не вызвал наслаждавшийся мелкой бюрократической властью служащий: «Чью задолженность вы желаете погасить?»

«Ее зовут Алюсс-Ифигения Эперже-Токай».

Брови регистратора поднялись. «Я имею честь говорить с Кокором Хеккусом?» — с почтительным ужасом спросил он.

«Нет».

Регистратор явно нервничал: «Речь идет об очень большой сумме. Десять миллиардов СЕРСов».

Герсен открыл плоский черный чемодан и выложил на стойку регистратора несколько толстых пачек купюр по 100 тысяч СЕРСов каждая — банкноты большего достоинства банками Ойкумены не выпускались: «Вот ваши деньги».

«Да-да... Вынужден, однако, поставить вас в известность о том, что Кокор Хеккус уже внес в счет этой задолженности залог в размере более девяти миллиардов СЕРСов».

«А я привез десять миллиардов. Пересчитайте».

Служащий издал такой звук, словно у него внутри перегрелся клапан, выпустивший струйку пара: «Вы в своем праве. Упомянутая особа имеется в наличии». Регистратор прикоснулся к деньгам дрожащими пальцами: «Для того, чтобы пересчитать такую сумму, мне потребуется помощь».

Шесть человек проверяли фальсометрами десять миллиардов СЕРСов в течение четырех часов. Регистратор подписал расписку нервным витиеватым росчерком: «Очень хорошо, сударь — вот таким образом. Я попрошу вызвать гостью, чью задолженность вы погасили. Ее сейчас же приведут». Он не удержался и пробормотал напоследок: «Хеккусу это не понравится. Полетят головы».

Через десять минут Алюсс-Ифигению привели в зал ожидания. Ее лицо было искажено, глаза горели от страха. Она уставилась на Герсена, не узнавая, после чего направилась к выходу, словно желая убежать в пустыню. Герсен удержал ее: «Успокойтесь! Я не Хеккус. Я ничего вам не сделаю, вам ничто не угрожает».

Она ответила недоуменным взглядом, приглянулась; Герсену показалось, что она наконец его узнала.

«Остается решить еще один вопрос!» — заявил регистратор и обратился к Алюсс-Ифигении: «Так как вы выступаете в необычной роли своего собственного спонсора, сумма комиссионных, за вычетом двенадцати с половиной процентов комиссионных — ваша».

Алюсс-Ифигения смотрела не служащего, явно ничего не понимая. «Предлагаю вам выписать чек, подлежащий оплате в банке, — вмешался Герсен, — чтобы вашей гостье не нужно было носить с собой наличные деньги в таком количестве».

Работники станции Менял принялись совещаться приглушенными голосами, пожимая плечами и размахивая руками; в конце концов был выписан кассирский чек, подлежавший оплате в отделении «Планетарного банка Сасани» в Сагбаде, на невероятную сумму 8 749 993 581, то есть десять миллиардов минус двенадцать с половиной процентов комиссионных и минус 6419 СЕРСов за особые удобства, предоставленные в апартаментах класса AA.

Герсен с подозрением изучил чек, выданный Менялами: «Вы утверждаете, что этот документ позволит получить названную сумму? На счету Менял есть достаточные средства?»

«Разумеется! — заявил регистратор. — По сути дела, Кокор Хеккус уже перевел на наш кредитный счет сумму, превышающую такой дебет».

«Хорошо, — сказал Герсен. — Придется этим удовольствоваться». Он повернулся к Алюсс-Ифигении: «Пойдемте, нас ждет автобус».

Выходя наружу, она все еще колебалась и тревожно смотрела по сторонам, словно опять подумывала о побеге в пустыню Дар-ар-Ризм. Но одно из летучих черных насекомых ударилось в нее и вцепилось ей в руку — испуганно вскрикнув, она смахнула кровососа на землю.

«Пойдемте! — повторил Герсен. — Выбирайте: Кокора Хеккуса, пустыню, кишащую гнусом — или меня. По меньшей мере, я не буду вас насиловать или сосать вашу кровь».

Без дальнейших возражений она последовала за Герсеном в автобус. Машина покачнулась, взревела, затряслась — вскоре станция Менял стала едва заметным в пыльной дымке скоплением сероватых и белых корпусов.

Они сидели рядом на скамье прыгающего по ухабам автобуса. Через некоторое время Алюсс-Ифигения искоса бросила на Герсена озадаченный взгляд: «Кто вы?»

«Враг Кокора Хеккуса».

«Что... что вы хотите со мной сделать?»

«Ничего, что не позволил бы себе уважающий себя человек».

«Куда, в таком случае, мы едем? Вы не понимаете! Кокор Хеккус выследит нас и настигнет нас в любом закоулке Галактики!»

Герсен ничего на это не ответил, и разговор закончился. По правде говоря, Герсен сам не чувствовал себя в безопасности — их все еще могли перехватить. Но поездка по каменистым пустошам обошлась без происшествий.

Переваливаясь из рытвины в рытвину, автобус прибыл в Суль-Арсам. Герсен и его спутница взошли на борт уже ожидавшего пассажиров воздушного судна и вскоре приземлились в космопорте Нихеи. Неподалеку стоял новый звездолет модели «Арминтор», заранее приобретенный Герсеном в Сагбаде. Алюсс-Ифигения поколебалась, прежде чем заходить в салон звездолета, но в конце концов фаталистически пожала плечами и поднялась по трапу.

В Сагбаде им пришлось еще немного задержаться, чтобы посетить местное отделение «Планетарного банка». Работники банка позвонили на станцию Менял. Служащие Менял неохотно и нервно подтвердили подлинность чека — они явно понимали, что происходит нечто исключительно подозрительное, но все правила были соблюдены, и им не оставалось ничего другого. Директор «Планетарного банка» тоже не испытывал энтузиазма. «Благодаря маловероятному стечению обстоятельств, — сказал он Герсену, — в наших сейфах хранится достаточная сумма, накопленная в результате поступления ряда последовательных взносов на счет Менял. Эти деньги, однако, вносились купюрами самой различной номинальной стоимости».

«Это несущественно, — заверил его Герсен. — Уверен, что вы все подсчитали правильно».

Деньги, с таким трудом накопленные Кокором Хеккусом, упаковали в четыре чемодана и погрузили в багажник нанятого Герсеном аэротакси.

В этот момент на стоянку перед входом в банк выбежал главный кассир: «Срочное сообщение со станции Менял! Для господина Уолла!»

Герсен подавил в себе сильнейшее желание бежать сломя голову и вернулся в банк. На экране видеофона его ожидало лицо начальника станции Менял; за спиной начальника маячил незнакомый Герсену субъект.

«Господин Уолл! — сказал начальник. — Возникли затруднения. У меня в управлении — Ахилл Гоган, представитель Кокора Хеккуса. Он желает поговорить с вами лицом к лицу и настоятельно рекомендует вам оставаться в Сагбаде вплоть до его прибытия».

«Никаких проблем, — ответил Герсен. — Нас всегда можно найти в отеле «Аль-Амут»».

Снова покинув банк, Герсен сел в аэротакси, где его ожидали деньги и унылая Алюсс-Ифигения. «В космопорт!» — приказал он водителю.

Уже через двадцать минут планета Сасани осталась за кормой звездолета; включив гиперпространственный двигатель, Герсен наконец почувствовал себя в безопасности. Облегчение опьяняло его. Он присел на диван в салоне и стал смеяться. Алюсс-Ифигения, стоявшая напротив, смотрела на него с осторожным любопытством: «Почему вы смеетесь?»

«Меня забавляет способ погашения наших задолженностей».

«Наших задолженностей — наших?»

Значит, она до сих пор не узнала его! Герсен встал и подошел к ней — она слегка отшатнулась, явно испытывая более чем недоверие.

«Как-то вечером мы беседовали с вами на дворе станции Менял», — напомнил Герсен.

Она изучила его лицо: «Теперь вспоминаю. Молчаливый человек, вечно сидящий в тени. Откуда у вас столько денег?»

«Я их сам напечатал — потому и смеюсь».

Она ошеломленно раскрыла глаза: «Но деньги проверили! Они выдали расписку!»

«Именно так. Самое смешное не в этом: я подмешал в краску выбеливающий агент. Через неделю у них на руках будут пачки белой бумаги. Я выкупил себя у Кокора Хеккуса — макулатурой! Я выкупил вас у Менял за десять миллиардов СЕРСов — никчемной бумагой! Я обвел Хеккуса вокруг пальца! Я провел Менял на мякине! И смотрите — вот они, перед вами: награбленные деньги Хеккуса!»

Алюсс-Ифигения долго смотрела на него, спокойно и внимательно, после чего повернулась к иллюминатору и взглянула в космическую пустоту, где уже исчезла планета Сасани. Девушка задумчиво улыбнулась: «Кокор Хеккус будет вне себя. А во всей Галактике нет человека, придающего большее значение своим эмоциям и лучше умеющего заставить других их почувствовать». Она взглянула на Герсена с чем-то вроде удивления, смешанного с сожалением: «Он готов был приобрести меня за десять миллиардов — только потому, что я назвала такую сумму. А потратив на меня эти сумасшедшие деньги, — она содрогнулась, — он заставил бы меня их отработать до последнего гроша, тем или иным способом. Что он сделает с вами, когда он вас поймает? Немыслимо!»

«Если я не убью его раньше».

«Вы увидите, как это трудно. Сион Трамбл — самый талантливый военачальник на Тамбере, и даже ему это не удалось».

Герсен зашел в кубрик и вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами. Алюсс-Ифигения сначала отказалась жестом, но потом передумала и взяла бокал.

Герсен спросил: «Вы знаете, почему я вас выкупил?»

«Нет». Она невольно сделала беспокойное движение, ее лицо медленно порозовело. «Никогда! — подумал Герсен. — Никогда не видел ничего прекраснее!»

Вслух он сказал: «Потому что вы можете привести меня на Тамбер, где я найду Хеккуса и убью его».

Порозовевшее лицо так же медленно побледнело. Девушка попробовала вино и задумчиво опустила глаза, глядя в бокал: «Я не хочу возвращаться на Тамбер. Я страшно боюсь Кокора Хеккуса. А теперь он обезумеет от злости».

«Тем не менее, мы должны отправиться на Тамбер».

Она задумчиво покачала головой: «Ничем не могу вам помочь. Я не знаю, как найти Тамбер».

Глава 9

Обращение арестованного революционера Тедоро к собратьям-заключенным:

«Не уступайте ни в чем! Не поддавайтесь ни на йоту, ни на четверть йоты! Ешьте то, что вам дают, но не выполняйте никаких приказов! Кто они, наши тюремщики? Разбойники, убийцы! Позорьте их! Бросайте им вызов! Колебание подобно трещине в стали — разве вы хотите, чтобы они гнули вас то в одну сторону, то в другую, и в конце концов переломили пополам? Не поддавайтесь ни на что, не уступайте ни в чем! Если комендант разрешит вам сидеть, стойте! Если вам прикажут писать на разлинованной бумаге, пишите наискось!»

Герсен ошеломленно уставился на Алюсс-Ифигению. Через секунду он почти подбежал к пульту управления и резко выключил гиперпространственный двигатель. Весь корпус звездолета, все его переборки и палубы содрогнулись со звуком, напоминавшим человеческий вздох; по коже Герсена и девушки одновременно пробежала электрическая дрожь.

Звездолет «Арминтор» бесшумно дрейфовал в пустом пространстве. Далеко за кормой сияла звезда 1201 GB Орла — точнее, еще почти солнце, но психологически она уже воспринималась как одна из звезд.

Герсен отправился в душевую, смыл с себя черный пигмент и надел то, что обычно носил в космосе: шорты, сандалии и рубашку с короткими рукавами. Когда он вернулся в салон, Алюсс-Ифигения продолжала по-прежнему сидеть, неподвижно глядя в пол.

Герсен молча уселся напротив и стал задумчиво потягивать вино.

Наконец девушка заговорила: «Почему вы выключили двигатель?»

«Зачем куда-то лететь, если мы не знаем, куда? У нас нет пункта назначения — следовательно, с таким же успехом можно ничего не делать и оставаться неизвестно где».

Она пожала плечами, нахмурилась: «Оставьте себе все деньги и отвезите меня на Землю. Я не хочу глупо торчать в космосе».

Герсен покачал головой: «Я выкупил вас, подвергая себя серьезному риску — главным образом для того, чтобы выяснить местонахождение Тамбера. Кроме того, я нахожу вас привлекательной. Приходится согласиться с Кокором Хеккусом — вы стóите десяти миллиардов СЕРСов».

Алюсс-Ифигения разгневалась: «Вы мне не верите! Но это правда: я не могла бы вернуться на Тамбер, даже если бы хотела этого всеми фибрами души!»

«Как вы покинули Тамбер?»

«Сион Трамбл захватил небольшой звездолет, когда совершил набег на остров Омад, где Кокор Хеккус содержит космодром. Я прочла «Руководство по эксплуатации», оно показалось мне достаточно простым. Когда Хеккус стал угрожать Жантийи войной в том случае, если отец не отдаст меня ему в наложницы, я могла сделать только две вещи. Я могла покончить с собой или покинуть Тамбер. Я улетела. В корабле я нашла «Путеводитель по планетам». Там было сказано, что на планете Сасани есть станция Менял, и что эта станция — самое безопасное место в населенной человеком части Галактики, недоступное для преступников».

Она испепелила Герсена презрительным взглядом: «Авторы путеводителя ошибались. Судя по всему, станция Менял не может защитить своих подопечных даже от фальшивомонетчика».

Герсен самодовольно усмехнулся и налил себе еще вина. Но перед тем, как пригубить из бокала темно-красную жидкость, он усомнился: открытая бутылка оставалась в салоне, пока он принимал душ — его спутница вполне могла отравить вино. Герсен поставил бокал на столик: «Кто такой Сион Трамбл?»

«Принц Вадруса, граничащего с Миском на востоке. Мы должны были быть обручены... Он храбрый воин и знаменит многими благородными подвигами».

«Понятно, — Герсен задумался. — Разве вы не знаете, как вы прилетели с Тамбера на Сасани?»

«Я ввела координаты Сасани в астронавигационный компьютер и оставила Тамбер позади. Больше я ничего не знаю. Кокор Хеккус — единственный человек на Тамбере, у которого есть звездолеты».

«Как вы называете свое солнце?»

«Просто Солнцем».

«У него свет слегка оранжевого оттенка?»

«Да. Откуда вы знаете?»

«Посредством дедукции. Как выглядит на Тамбере ночное небо? Наблюдаются ли в вашем небе какие-нибудь необычные объекты? Есть поблизости двойные или тройные звезды?»

«Нет. Ничего необычного».

«И в последнее время в вашем секторе не было сверхновых?»

«Что такое сверхновая?»

«Внезапный взрыв звезды, сопровождающийся огромным количеством излучения».

«Нет, ничего такого не было».

«Как насчет Млечного пути? Как вы видите Галактику на ночном небе: в виде полосы, опоясывающей небо, звездного облака или как-нибудь еще?»

«Зимой по ночам небо пересекает неровная полоса мерцающего света — вы это имеете в виду?»

«Да. По-видимому, Тамбер где-то на окраине Галактики».

«Может быть», — разговор не вызывал у Алюсс-Ифигении особого интереса.

«Как насчет ваших традиций? — настаивал Герсен. — Есть у вас какие-нибудь древние сказания о Земле или о других планетах?»

«Ничего особенного... Несколько легенд, несколько песен, которые поют с незапамятных времен». Девушка смотрела на Герсена со слегка презрительным выражением: «Почему вы не можете найти то, что хотите узнать, в вашем «Звездном каталоге» или в «Путеводителе по планетам»?»

«Тамбер — затерянный мир. Древние правители вашей планеты хорошо умели хранить тайну. В наши дни о Тамбере не сохранилось почти никаких сведений — кроме детской считалочки:

Захочу — полечу, что ищу, то найду,

Если курс проложу на Собачью звезду:

Там на юге горит Ахернар,

Там никто не становится стар,

Там, в конце всех путей,

Открываются вечности двери

На планете пропавших детей,

На Тамбере».

Алюсс-Ифигения слабо улыбнулась: «Это не считалочка, а заклинание, чтобы загадывать желания перед сном — я его помню с детства, полностью».

«Полностью? У него есть продолжение?»

«В нем есть другие строчки. Вы что-то пропустили посередине:

Захочу — полечу, что ищу, то найду,

Если курс проложу на Собачью звезду,

Чтоб полдюжины карликов справа

Голубому гиганту кровавой

Угрожали расправой,

Чтобы нос повернулся в беззвездный туман,

Чтобы сверху пронесся, блестя, ятаган:

Там на юге горит Ахернар,

Там никто не становится стар,

Там, в конце всех путей,

Открываются вечности двери

На планете пропавших детей,

На Тамбере».

«Любопытно!» — заметил Герсен. Поднявшись со скамьи, он пересел в кресло перед пультом управления, настроил несколько параметров и снова включил гиперпространственный двигатель.

«Куда мы летим?» — поинтересовалась Алюсс-Ифигения.

«Собачья звезда — Сириус. Я проложил курс на Собачью звезду».

«Вы всерьез воспринимаете эти стишки?»

«Других указаний у меня нет — приходится воспринимать всерьез то, что есть, или ничего не делать».

«Хм! — Алюсс-Ифигения пригубила вино. — В таком случае, так как я вам рассказала все, что знаю, не согласитесь ли вы высадить меня на какой-нибудь планете Сириуса — или, может быть, на Земле?»

«Нет».

«Но... я же не могу вам больше ничем помочь!»

«Вы знаете, как выглядят созвездия с Тамбера. Вашему рифмованному заклинанию, даже если в нем содержатся какие-то полезные указания, больше тысячи лет. С тех пор положение Сириуса сместилось, и Ахернар тоже не там, где был когда-то. Мы можем оказаться где-нибудь поблизости от Тамбера — надеюсь, не больше чем на расстоянии десяти или двадцати тысяч световых лет. А тогда нам придется прибегнуть к старому трюку заблудившихся астронавтов — осматривать небо, пока мы не заметим где-нибудь знакомое созвездие. Такое созвездие будет только одно, и оно будет меньше, чем тогда, когда вы смотрели на него с Тамбера, потому что мы будем дальше от него, чем Тамбер. Все остальные созвездия будут искажены, и даже на фоне знакомого созвездия могут гореть более близкие светила — в частности, солнце Тамбера. Тем не менее, всегда есть одно знакомое созвездие, которое можно найти. И когда вы его найдете, мы возьмем курс прямо на него, а когда оно вырастет до привычных вам размеров, рядом будет мир, в котором вы родились».

«Что, если мы не найдем знакомое созвездие?»

«Даже в таком случае вы можете найти дорогу домой. Для этого придется лететь перпендикулярно плоскости галактической эклиптики, на север или на юг, то есть вверх или вниз, до тех пор, пока вы не сможете обозревать всю Галактику, как звездную карту, и найти на этой карте ориентиры. Такой поиск занимает много времени, требует больших затрат энергии и угрожает перегрузкой даже двигателю Джарнелла. Если во время такого поиска что-нибудь сломается, мы действительно потеряемся навсегда и будем висеть в пространстве, любуясь на Млечный путь, сияющий, как роскошный водоворот бесчисленных огней, пока не кончится энергия в аккумуляторах — и тогда мы умрем». Герсен пожал плечами: «Я еще никогда не терялся в космосе». Приподняв бокал, он снова с подозрением взглянул на вино, поставил бокал обратно на столик, сходил в кубрик и принес новую бутылку: «Расскажите мне о Тамбере».

Алюсс-Ифигения говорила два часа — Герсен устроился в углу дивана с бокалом вина. Ему было приятно смотреть на нее и слушать: хотя бы на какое-то время треволнения повседневного существования забылись, и он блуждал мыслями где-то далеко... Девушка упомянула Аглабат, город за стеной из бурого камня, и Герсен очнулся. Расслабляться было опасно. Время, проведенное на станции Менял, не пошло ему на пользу. Он слишком легко поддавался влиянию, становился рассеянным... Тем не менее, мало-помалу он снова успокоился, потягивая вино и слушая рассказ Алюсс-Ифигении.

Тамбер — чудесный мир. Никто не помнил, когда первые люди прибыли на эту планету: история терялась во мгле прошлого. На Тамбере было несколько различных континентов, субконтинентов и полуостровов, а также огромный тропический архипелаг. Алюсс-Ифигения родилась в Драсцане, столице княжества Жантийи на западном берегу наименьшего из континентов. К востоку находился Вадрус, где правил Сион Трамбл, а еще дальше — Миск. Остальная территория континента, за исключением нескольких вечно враждующих государств на восточном берегу, одичала, и ее населяли только варвары. Сходные условия преобладали и на других континентах. Алюсс-Ифигения назвала десятка два тамберских народов — каждый отличался особым характером. Некоторые племена были замечательными музыкантами и устраивали великолепные процессии, поражавшие воображение. Другие поклонялись идолам, совершали ритуальные убийства и подчинялись ограм. В горах водились дерзкие разбойники — предводители их кланов величали себя «лордами» и жили в неприступных замках. Повсюду встречались чародеи и колдуны, способные творить самые удивительные чудеса, а одной таинственной страной на севере крупнейшего континента правили демоны и бесы. Флора и фауна Тамбера, высокоразвитая, многообразная и радующая взор, была нередко опасна: на корабли нападали морские чудовища, в тундрах рыскали чешуйчатые волки, а в горах к северу от Миска на всех наводил ужас кошмарный дназд.

Технология и современный образ жизни на Тамбере были неизвестны. Даже элитные «смуглые стрелки» Кокора Хеккуса были вооружены только палашами и кинжалами, а рыцари Миска пользовались мечами и арбалетами. Миск и Вадрус нередко воевали, причем правители Жантийи, как правило, выступали на стороне Вадруса. Сион Трамбл был человеком героической доблести, но ему не удавалось сломить сопротивление «смуглых стрелков». В кровавой битве он отразил нападение варваров из Скар-Сакау, в результате вымещавших неутолимую злобу на обитателях Миска, где они грабили селения, уничтожали пограничные укрепления и устраивали опустошительные пожары.

Герсен слушал и диву давался. Оказывается, романтические легенды о Тамбере ничего не преувеличивали — скорее, даже преуменьшали сказочный характер планеты. Когда он высказался по этому поводу, Алюсс-Ифигения пожала плечами: «Конечно, Тамбер — мир романтических свершений. В замках тамберских лордов — величественные хоромы, где поют барды, в садах возводят павильоны, где под музыку лютнистов танцуют прекрасные девы, но под башнями цитаделей — темницы и пыточные камеры. Рыцари в блестящих латах и с разноцветными хоругвями выглядят великолепно, а потом, в снегах степей Скава, кочевники-скодолаки отрубают им ноги, и они лежат, беспомощные, пока волки не разрывают их на куски. Ведьмы варят зелья, колдуны тревожат города дымом пророческих снов и насылают на врагов гибельную порчу... Двести лет тому назад настала эпоха великих героев. Тайлер Трамбл завоевал Вадрус и построил город Карай, где теперь правит Сион Трамбл. Джадаск Дуско основал Миск, страну скотоводов, и Аглабат, селение рыбаков. Через десять лет он сформировал первый отряд «смуглых стрелков», и с тех пор войны не прекращались». Девушка вздохнула: «В Драсцане жизнь относительно спокойна — у нас четыре древних колледжа и сотни библиотек. Жантийи — мирная древняя страна, но Миск и Вадрус почему-то неспособны жить в мире. Сион Трамбл хочет сделать меня своей королевой — принесет ли это Вадрусу мир и благоденствие? Или Сион будет вечно драться со скодолаками, тадушко-ойями и «морскими богатырями»? И, как назло, во все вмешивается Кокор Хеккус — теперь он станет совершенно неумолим...»

Герсен молчал.

Алюсс-Ифигения продолжала: «На станции Менял я много читала — о Земле, о Кортеже Ригеля, об Алоизии. Теперь я знаю, как вы живете. Сперва я не понимала, почему Хеккус так долго остается в Аглабате, почему он вооружает своих «смуглых стрелков» мечами и луками, если у него есть возможность привезти тысячи лучеметов. Но никакой тайны тут нет. Его снедает жажда эмоций — так, как других людей снедает голод. Он не может жить без ликования и ужаса, без ненависти и вожделений. В Захребетном краю Миска он находит то, в чем нуждается. Но в один прекрасный день он перейдет все границы, и Сион Трамбл его убьет». Девушка печально рассмеялась: «Или в один ужасный день Сион Трамбл отважится на какую-нибудь безрассудную эскападу, и Кокор Хеккус отрубит ему голову — что было бы достойно сожаления».

Герсен хмыкнул: «Вы очень привязаны к этому, как его... Сиону Трамблу?»

«Да. Он добрый, щедрый, храбрый. У него в мыслях не было бы кого-нибудь ограбить — даже Менял».

Герсен кисло усмехнулся: «Значит, я отношусь скорее к категории Кокора Хеккуса... Как насчет остальной планеты, что там делается?»

«Везде разные обычаи, разные порядки. В Бирзуле правитель Годмус содержит гарем из десяти тысяч наложниц. Каждый день он вербует десять девственниц и выгоняет десять отслуживших срок наложниц — или, если у него плохое настроение, топит уволенных женщин. В Каластанге по городу носят Божественное Око на пунцовом алтаре длиной сорок шагов и такой же высоты. В Латкаре знать выращивает и обучает особую породу борзых рабов — посмотреть на их состязания собираются толпы латтов. Тадушко-ойи строят свои жилища на самых высоких и неприступных утесах и сбрасывают с них инвалидов и дряхлых стариков. Тадушко-ойи — самые бешеные бойцы на Тамбере; они поклялись снести стены Аглабата. Рано или поздно это произойдет, потому что «смуглые стрелки» не могут с ними справиться».

«Вы когда-нибудь встречались с Кокором Хеккусом лицом к лицу?»

«Да».

«Как он выглядит?»

«Дайте мне бумагу и перо — я вам покажу».

Герсен принес ей бумагу и перо. Она нанесла несколько разрозненных меток, после чего начала быстро рисовать. Линия за линией, участок за участком на бумаге появилось лицо — умное, проницательное, с широко открытыми, пытливыми глазами. Волосы были густыми, темными, блестящими, нос — коротким и прямым, рот — небольшим, даже слишком маленьким. Алюсс-Ифигения сделала также эскиз фигуры Хеккуса, изобразив человека несколько выше среднего роста, широкоплечего, узкого в талии, с длинными ногами. Телосложением он походил и на Билли Карзини, и на Зеймана Отваля, но его лицо ничем не напоминало хищную костлявую физиономию Отваля, а лицо Билли Карзини Герсен не успел толком рассмотреть на тускло освещенной посадочной площадке запредельного космопорта.

Наблюдая за Герсеном, разглядывавшим ее рисунок, Алюсс-Ифигения поежилась: «Я не понимаю жестокость. Почему люди убивают, ненавидят? Я вас боюсь почти так же, как боюсь Хеккуса».

Герсен отложил рисунок в сторону: «Когда я был мальчиком, поселок, в котором я родился и вырос, был уничтожен, население увезли в рабство, и вся моя семья — за исключением деда — была убита. Уже тогда я понял, чему посвящу свою жизнь. Я знал, что убью, одного за другим, пятерых главарей пиратов, устроивших этот погром. Жизнь сама поставила передо мной эту цель, других целей у меня нет. Я не злодей, я — орудие судьбы. Я выше добра и зла — как машина смерти, построенная Кокором Хеккусом».

«А мне не посчастливилось стать орудием в ваших руках», — заметила Алюсс-Ифигения.

Герсен усмехнулся: «Позволю себе допустить, что лучше быть орудием в моих руках, нежели игрушкой в руках Хеккуса. Все, что мне от вас нужно — сведения, позволяющие найти Тамбер».

«По меньшей мере вы галантны», — промолвила красавица. Герсен никак не мог решить, следовало ли воспринимать это замечание как колкость или как комплимент.

Впереди пылал белый Сириус; чуть поодаль мерцала желтовато-белая звезда, пригревшая на своей груди юное человечество. Алюсс-Ифигения с тоской поглядывала на Солнце, повернулась было к Герсену, чтобы о чем-то его попросить, но передумала и промолчала.

Герсен указал на Ахернар, мерцавший в истоках звездной реки Эридана: «Плоскость, соединяющая Сириус и Ахернар, смещена по отношению к плоскости, перпендикулярной галактической эклиптике, на одиннадцать с четвертью градусов к северу. Рифмованному заклинанию, которым мы руководствуется, должно быть не меньше тысячи лет — поэтому прежде всего нам следует находиться там, где Сириус находился тысячу лет тому назад. Это нетрудно. Затем мы рассчитаем координаты Ахернара тысячелетней давности — что опять же нетрудно. Установив местонахождение этих двух пунктов, мы повернем на север вдоль плоскости, смещенной на одиннадцать с четвертью градусов, и будем надеяться, что нам повезет. Кстати, я уже сделал все необходимые расчеты...» Герсен тщательно откорректировал астронавигационные приборы; Сириус величественно отплыл в сторону.

Через некоторое время двигатель Джарнелла замолк; «Арминтор» снова дрейфовал в трехмерном пространстве. Герсен повернул звездолет кормой к той точке, где Ахернар должен был находиться тысячу лет тому назад, после чего взял курс, смещенный на одиннадцать с четвертью градусов к северу от плоскости, параллельной оси вращения Галактики. «Вот таким образом!» — сказал он, включая гиперпространственный двигатель. Лишенные инерции и освобожденные от ограничений эйнштейновского времени-пространства, «Арминтор» и его пассажиры стали перемещаться почти со скоростью мысли вдоль разрыва, образовавшегося в квантовом континууме. «Теперь нужно следить за появлением шести красных карликов. Они могут все еще догонять голубую звезду, но за тысячу лет все могло измениться; они могут даже не появиться с правой стороны, если заклинание не подразумевает, что продольная ось звездолета должна быть ориентирована параллельно оси вращения Галактики...»

Шло время. Ближние звезды проплывали мимо, заслоняя дальние, а те, в свою очередь, ползли на фоне мерцающего фона Галактики.

Герсен начинал нервничать. Он выразил сомнение в том, что Алюсс-Ифигения правильно запомнила стихи. Она ответила пожатием плеч, означавшим, что, даже если она в чем-то ошиблась, ее это мало беспокоило, но через некоторое время предположила, что Герсен, скорее всего, допустил какую-то ошибку в своих расчетах.

«Сколько продолжался ваш полет до станции Менял?» Герсен задавал этот вопрос и раньше, но девушка всегда отвечала неопределенно, что она сделала и на этот раз: «Я много спала. Мне показалось, что время прошло быстро».

Герсен начинал подозревать, что древнее заклинание заставило его отправиться в погоню за призраками. Тамбер вполне мог находиться в другом квадранте Галактики, причем этот факт мог быть хорошо известен Алюсс-Ифигении.

Девушка догадывалась о его сомнениях, и в ее голосе прозвучало некоторое злорадство, когда она указала на вереницу из шести красных карликов, протянувшуюся дугой в направлении ярко-голубой звезды.

В ответ Герсен ворчливо заметил: «Что ж, их заметно с правого борта, так что и стихи, и мои расчеты оказались более или менее полезными». Он выключил двигатель Джарнелла; «Арминтор» вынырнул в обычное пространство. «А теперь где-то должно быть созвездие или скопление, напоминающее кривую саблю — если верить заклинанию, его должно быть видно невооруженным глазом».

«Вот оно! — протянула руку Алюсс-Ифигения. — Тамбер где-то близко».

«Откуда вы знаете?»

«Созвездие в виде ятагана. В Жантийи его называют Кораблем Богов. Хотя отсюда оно выглядит немного по-другому».

Герсен повернул звездолет под «ятаган» и снова включил гиперпространственный двигатель. Космический корабль помчался среди плывущих звезд и через некоторое время пролетел «сквозь» напоминающее ятаган скопление. Они оказались в почти лишенной звезд, бархатно-черной области космоса. «По сути дела, — сказал Герсен, — мы на самом краю Галактики, «в конце всех путей». Где-то прямо впереди должно мерцать солнце Тамбера».

Впереди мерцала россыпь редких звезд.

«Ваше солнце — звезда класса G8, оранжевого оттенка, — рассуждал Герсен. — Какая из этих звезд — оранжевая? Вот она. Другие не подходят».

Оранжевая звезда горела несколько ниже и в стороне, не прямо по курсу. Герсен выключил двигатель Джарнелла и отрегулировал макроскоп. Около оранжевой звезды тлело пятнышко единственной планеты. Герсен довел увеличение до максимума — теперь можно было различить размытые очертания континентов.

«Тамбер!» — сказала Алюсс-Ифигения Эперже-Токай.

Глава 10

«Человеку свойственно нечто не поддающееся точному определению — возможно, самая благородная из его особенностей. Она включает, но в то же время превосходит такие качества, как откровенность, щедрость, сочувственное понимание, способность к тактичному признанию оригинальности и таланта, способность к энергичному приложению усилий, целеустремленность, беззаветная преданность своему делу. С этим свойством связаны причастность ко всем человеческим восприятиям и память о всей человеческой истории. Это свойство характерно каждому выдающемуся творческому гению, ему невозможно научиться: любая попытка учиться в этом направлении — напыщенная профанация, анатомирование великолепной бабочки, изучение заката с помощью спектроскопа, психоанализ смеющейся девушки. Попытка научиться этому свойству саморазрушительна: с появлением эрудиции исчезает поэзия. Как часто встречаются интеллектуалы, неспособные чувствовать! Как ничтожны суждения интеллектуала по сравнению с суждениями земледельца, извлекающего свою силу, подобно Антею, из плодородной эмоциональной почвы, накопленной всей человеческой расой! По существу, вкусы и предрасположенности интеллектуальной элиты, основанные на результатах образования, фальшивы, носят доктринерский, искусственный характер, бестактны и поверхностны, сомнительны, эклектически бесплодны и неискренни».

— «Жизнь», том IV, барон Бодиссей Невыразимый.

Мнения критиков о многотомной энциклопедии «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«Монументальный труд — если вам по душе монументы. ... Читателю невольно приходит в голову скульптурная группа, подобная «Лаокоону», в которой доблестный барон корчится, связанный по рукам и ногам анакондами здравого смысла; разумеется, серьезный читатель не желает становиться жертвой этих конвульсивно удушающих околичностей и откладывает книгу в сторону».

— «Панкритическое обозрение», Сент-Стефан, Балагур

«Как громоздкий всеядный комбайн, безостановочно поглощающий кипы и связки всевозможных сведений, со стонами и содроганиями перемалывая их в механистическом чреве, барон извергает с другого конца конечный продукт: небольшие расплывчатые облачка едкого разноцветного тумана».

— «Экскалибур», Патрис, Крокиноль

«Шесть томов бахвальства и пустой болтовни».

— «Академия», Лондон, Земля

«Вопиющая демагогия, неприемлемое хамство».

— «Ригелиана», Авента, Альфанор

«Дилетант, ревниво насмехающийся над карьерами настоящих специалистов. ... Вызывает добродетельный гнев у любого порядочного человека».

— «Ежеквартальный галактический вестник», Балтимор, Земля

«Невозможно не представить себе барона Бодиссея, работающего в условиях рекомендуемой им пасторальной идиллии в окружении восхищенных свинопасов».

— «Эль-Орхид», Серле, Квантик

Континент Деспаз начинали озарять рассветные лучи. Алюсс-Ифигения показывала на экране различные географические области: «На юге, длинная полоса в предгорьях Скар-Сакау — это и есть Захребетный край, то есть Миск. Аглабат трудно различить; там коричневатые стены, они сливаются с ландшафтом. Но Аглабат вот здесь, где берег изгибается бухтой».

«А где ваш родной город?»

«На западе. Сначала, вдоль этого ответвления горного хребта, простирается Вадрус. Отсюда видно столицу, Карай — белое пятнышко с серыми прожилками. Потом снова начинаются горы, а за ними — Жантийи. Вот это побережье — к нему только начинает прикасаться солнечный свет — это Жантийи». Она отвернулась от макроскопа: «Но, конечно же, я никогда туда не вернусь. И в Карай тоже».

«Почему нет?»

«Потому что ни мой отец, ни Сион Трамбл не позволят мне оставаться вашей рабыней».

Не высказывая никаких замечаний, Герсен наклонился над экраном макроскопа и почти целый час внимательно изучал ландшафт, постепенно становившийся ярким и рельефным.

«Кое-что совершенно ясно, — сказал он наконец, — а кое-что еще предстоит выяснить. Например: как приблизиться к Кокору Хеккусу, не подвергая себя смертельной опасности? Несомненно, он пользуется радаром и, скорее всего, его город защищен лучевыми орудиями противовоздушной обороны. Мы должны приземлиться где-то за пределами радиуса действия его датчиков. На мой взгляд, удобнее всего это сделать здесь, за горным хребтом».

«И после того, как вы приземлитесь — что тогда?»

«Для того, чтобы убить Хеккуса, его нужно найти. Для того, чтобы его найти, его придется искать».

«И что будет со мной? — сокрушенно пожаловалась Алюсс-Ифигения. — Я покинула Тамбер, чтобы ускользнуть от Хеккуса, а теперь вы привезли меня назад. После того, как вас убьют — что совершенно неизбежно — что тогда? Мне придется возвращаться на станцию Менял?»

«Возникает впечатление, что наши интересы совпадают, — возразил Герсен. — Мы оба хотим, чтобы Кокор Хеккус умер. Мы оба не хотели бы, чтобы он знал о нашем присутствии на Тамбере. Значит, мы останемся вместе».

Он направил «Арминтор» вниз, к поверхности Тамбера — туда, где начинались северные предгорья системы возвышенностей, именуемой Скар-Сакау. Внимательно изучив местность, Герсен нашел изолированную седловину под выдающейся вершиной, и там опустил свой корабль. Справа и слева высились открытые всем ветрам обнаженные пики, перемежающиеся ледниками; ниже, к югу, простиралась путаница хребтов, пропастей и ущелий — судя по всему, дикая и необжитая страна. Пока давление воздуха в звездолете приводилось в соответствие с атмосферным давлением на Тамбере, Герсен опустил лебедкой из трюма небольшой аэромобиль, хорошо вооружился и завернулся в плащ; Алюсс-Ифигения тоже надела плащ. Открыв входной люк, Герсен спрыгнул на каменистую почву Тамбера. Ярко светило солнце, но предгорья дышали прохладой — к счастью, сильного ветра не было. Алюсс-Ифигения встала рядом с ним, глядя вокруг со сдержанно-ликующим возбуждением — по-видимому, вопреки всем ее опасениям, она была рада вернуться домой. Повернувшись к Герсену, она поддалась внезапному порыву и выпалила: «Несмотря на то, как мрачно вы о себе отзываетесь, вы не злодей. Вы обращались со мной хорошо — гораздо лучше, чем я могла бы ожидать. Почему не забыть о несбыточных планах? Кокор Хеккус в полной безопасности за стенами Аглабата — даже Сион Трамбл не может ему там угрожать. Что вы можете сделать? Для того, чтобы убить Хеккуса, нужно его как-то выманить или преодолеть все его коварные западни. И не забывайте о том, что теперь он ненавидит вас больше всех людей во Вселенной и жаждет вас найти больше, чем вы хотите найти его».

«Мне все это известно», — сказал Герсен.

«И вы все еще упорствуете? Это безумие — если, конечно, вы не чародей».

«Я не волшебник».

«У вас есть какие-то планы?»

«Как я могу составлять планы, не располагая фактическими данными? Прежде всего мы займемся сбором информации. Видите эту коробку? — Герсен поддел носком ботинка черный металлический ящик с ручкой для переноски. — В ней аэрошпион — дистанционно управляемый бесшумный летательный аппарат с камерой наблюдения. Я могу сидеть в пятнадцати километрах от Аглабата и видеть все, что происходит в городе».

Алюсс-Ифигения не стала возражать. Герсен оценивающе посмотрел на свой звездолет и на окружающие горы — вряд ли бродячие варвары забирались так высоко или так далеко. Угадав, о чем он думает, девушка сказала: «Они держатся к югу от Скара, где можно выпасать скот и удобнее грабить житницы Миска. Если мы полетим на юг, мы увидим их селения. Здешние горцы — самые яростные и безжалостные бойцы, они пользуются только кинжалами и голыми руками».

Герсен погрузил черный ящик в багажник аэромобиля — в отличие от открытой реактивной платформы, которой он пользовался, когда летал на старом корабле модели 9B, эта машина была оснащена прозрачным куполом и удобными сиденьями. Алюсс-Ифигения забралась в машину; Герсен присоединился к ней и закрыл купол. Аэромобиль поднялся в воздух и скользнул вниз вдоль склона седловины, после чего повернул на юг, в хаотический лабиринт головокружительных пропастей и зубчатых кряжей. Грозное великолепие пейзажа произвело впечатление даже на видавшего виды Герсена. Отвесные утесы поднимались по бокам напоминавшего гигантскую трещину каньона, с отливающей тусклым металлическим блеском нитью реки где-то далеко внизу, различимой только благодаря ярко-оранжевому полуденному солнцу, пылавшему в зените. Одна пропасть открывалась в другую; внезапные порывы ветра налетали то с одной, то с другой стороны, встряхивая машину. То и дело с кромки очередного утеса обрушивался в бездну водопад, распылявшийся волнистыми струйками брызг, похожими на белый шелк.

Утесы и хребты один за другим оставались за кормой; теперь долины были направлены главным образом на юг. Далеко в предгорьях уже можно было заметить в солнечной дымке леса и луга, и через некоторое время Алюсс-Ифигения указала на нечто вроде сложно устроенного осиного гнезда, прилепившегося к почти отвесному обрыву: «Селение тадушко-ойев. Они подумают, что мимо пролетела сказочная птица».

«Пусть думают, что хотят, лишь бы не стреляли».

«Они сбрасывают на врагов валуны, а луками и рогатками пользуются только для охоты».

Тем не менее, Герсен обогнул заоблачное селение, держась ближе к противоположной стене пропасти, странная поверхность которой казалась бугорчатой и пористой. Только когда машину отделяли от этой стены какие-то сто метров, Герсен понял, что смотрит на еще одно селение, невероятным образом прилепившееся к отвесной скале. Он сумел различить несколько темных фигур; человек, стоявший на одной из узких крыш-выступов, поднял какое-то оружие и прицелился. Герсен выругался и резко свернул в сторону, но короткий и острый металлический дротик пробил носовую часть аэромобиля — машина вздрогнула со звоном и накренилась носом вниз.

Девушка вскрикнула. Герсен шипел сквозь зубы — он не провел на Тамбере двух часов и уже нажил крупные неприятности. «Передние подъемные пропеллеры разбиты, — сообщил он, стараясь говорить спокойно. — Мы в безопасности, не бойтесь. Вернемся к звездолету».

Но надеяться на возвращение явно не приходилось: аэромобиль висел в воздухе под угрожающим углом, поддерживаемый только центральными и задними пропеллерами.

«Придется где-нибудь сесть, — признал Герсен. — Может быть, я смогу отремонтировать лопасти... Вы же сказали, что у горцев нет дальнобойного оружия?»

«Наверное, он выстрелил из арбалета, захваченного у людей Кокора Хеккуса. Не могу придумать никакого другого объяснения... Мне очень жаль, что так получилось».

«Вы ни в чем не виноваты», — Герсен сосредоточил все внимание на клевавшей носом машине, стараясь удерживать ее от вертикального падения, пока они спускались в долину. В последний момент он выключил задние пропеллеры и максимально повысил частоту вращения центральных — аэромобиль выровнялся, и они достаточно мягко опустились на покрытый гравием уступ шагах в пятидесяти от реки.

Все еще скованный напряжением, Герсен вылез из машины, чтобы проверить состояние передних пропеллеров, и в отчаянии развел руками — неисправимость повреждений была очевидна.

«Это нельзя починить?» — с тревогой спросила Алюсс-Ифигения.

«Нельзя. Может быть, нам удастся вернуться к звездолету, если я установлю центральные пропеллеры спереди — или что-нибудь в этом роде... Что ж, за работу!» Он вынул те инструменты, какие нашлись в стандартном комплекте, и занялся ремонтом. Прошел час. Полуденный солнечный свет покидал дно каньона, надвигались голубовато-черные тени, а с ними подступал промозглый холодок, пахнувший снегом и мокрым камнем. Алюсс-Ифигения потянула Герсена за рукав: «Скорее, прячьтесь! Тадушко-ойи!»

Растерявшись от неожиданности, Герсен позволил ей оттащить себя за локоть в расселину между скалами. Через несколько секунд перед его глазами открылась странная картина — никогда в жизни он не видел ничего подобного. Вниз по долине спускалась шеренга из более чем двадцати гигантских многоножек, на каждой из которых сидели пять человек. Животные были меньше шагающего форта, построенного «Конструкторским бюро Пача», но своему строению почти не отличались от него. Они плавно перебегали — можно сказать, перетекали — по камням и углублениям между ними. Всадники отличались исключительно неприятной внешностью: покрытые бугорчатыми сплетениями мышц дикари с красновато-коричневой кожей, блестевшей, как старая навощенная обивка мебели. Неподвижно открытые глаза, жесткие искривленные рты и толстые горбатые носы придавали их лицам выражение каменного упрямства. На дикарях были безрукавки и штаны из соединенных грубыми швами кусков черной кожи, их головы защищали аляповатые железные шлемы с тульями и наушниками из той же черной кожи. Каждый держал в руке копье, за поясом у каждого висели боевой топор и тяжелый кинжал.

При виде сломанного аэромобиля банда удивленно остановилась. «По меньшей мере их не выслали нас подобрать», — прошептал Герсен.

Алюсс-Ифигения промолчала. В расселине они прижались друг к другу; несмотря на смертельную опасность, Герсен не мог не почувствовать возбуждение, вызванное такой близостью.

Тадушко-ойи окружили летательный аппарат. Некоторые спешились и стали обсуждать находку приглушенными хрипло-ворчливыми голосами. Они начинали поглядывать по сторонам, вверх и вниз по течению реки — уже через несколько секунд кто-нибудь из них догадался бы заглянуть в расселину.

Герсен прошептал девушке: «Оставайтесь здесь. Я отвлеку их внимание». Он выступил вперед и встал, засунув большие пальцы за ремень, на котором висело оружие. Бойцы замерли, оценивая молчаливого незнакомца, после чего к Герсену медленно приблизился тот из них, шлем которого отличался несколько более сложной конструкцией. Он что-то сказал, хрипло и гулко, на диалекте, явно происходившем от древнего общечеловеческого языка, но совершенно непонятном для Герсена. Мутно-серые глаза предводителя горцев — а его, по-видимому, следовало считать таковым — метнулись в сторону: он снова удивился. Алюсс-Ифигения вышла из укрытия. Она обратилась к предводителю на языке, напоминавшем диалект тадушко-ойев. Предводитель что-то ответил. Остальные бойцы не двигались с места — сцена носила зловещий характер.

Девушка сообщила Герсену: «Я сказала ему, что мы — враги Кокора Хеккуса, что мы прилетели с далекой планеты, чтобы убить Хеккуса. Гетман говорит, что они едут воевать, что они должны присоединиться к другим бандам и собираются напасть на Аглабат».

Герсен несколько пересмотрел первое впечатление, произведенное на него гетманом: «Спросите его, не смогут ли они привезти нас обратно к звездолету. Скажите, что я ему хорошо заплачу».

Алюсс-Ифигения перевела; гетман насмешливо хмыкнул, подернув плечами, и произнес несколько слов.

Девушка объяснила: «Он отказывается. Отряд твердо намерен участвовать в долгожданном набеге на Аглабат. Он говорит, что, если нам так хочется, мы могли бы присоединиться к их отряду. Я ответила, что вы, скорее всего, предпочитаете починить летающую машину».

Гетман снова заговорил; Герсен уловил неоднократно повторявшееся слово «дназд». Алюсс-Ифигения повернулась — после показавшегося ему необычным колебания — к Герсену: «Он говорит, что ночью мы тут не выживем, дназд придет и сожрет нас».

«Что такое «дназд»?»

«Чудовище. Оно тут живет. Этот каньон называют Долиной дназда».

Гетман продолжал говорить на глуховато-ворчливом диалекте; уши Герсена, привыкшие извлекать смысл из тысяч местных вариантов общечеловеческого наречия, начинали улавливать понятные сочетания слогов в хриплой гортанной мешанине звуков, доносившихся из гулкой грудной клетки тадушко-ойя. Несмотря на угрожающие интонации, гетман, по-видимому, не имел враждебных намерений. Герсен догадался, что с точки зрения этих горцев, отправлявшихся на войну, убийство или порабощение двух путников, попавших в беду, представлялось недостойным поведением. Насколько мог понять Герсен, предводитель считал, что, поскольку Герсен назвался врагом Кокора Хеккуса, с его стороны было бы естественно присоединиться к отряду тадушко-ойев, если, конечно, Герсен — уважающий себя человек и не прочь подраться, несмотря на болезненно-бледный оттенок его кожи.

Алюсс-Ифигения переводила: «Они едут на войну. У вас бледная кожа, и поэтому гетман думает, что вы чем-то больны. Он говорит, что, если мы хотим ехать вместе с ними, нам придется зарабатывать на пропитание, прислуживая бойцам. Работы будет много, опасностей — еще больше».

«Гм! И это все, что он сказал?»

«Он выразился примерно в этом роде».

Алюсс-Ифигения очевидно не испытывала желания присоединяться к военному отряду. Герсен сказал: «Спросите гетмана, нет ли у нас какой-нибудь возможности вернуться к звездолету».

Девушка задала вопрос. Гетмана, казалось, этот вопрос позабавил — он ответил язвительно: «Если вас не сожрет дназд, вам придется блуждать в горах без крова и без пищи, а путь далек».

«Он ничего не может для нас сделать, — упавшим голосом переводила Алюсс-Ифигения. — Если мы решим возвращаться, он не станет нас задерживать, но не советует даже пытаться». Девушка взглянула на аэромобиль: «Мы можем починить эту машину?»

«Не думаю. У меня нет подходящих инструментов. Придется сопровождать этот отряд — пока не подвернется что-нибудь получше».

Алюсс-Ифигения неохотно перевела слова Герсена. Предводитель тадушко-ойев безразлично согласился и подал знак — подбежала многоножка, на спине которой сидели только четыре бойца. Герсен забрался на кожаную прокладку, служившую седлом, и посадил Алюсс-Ифигению себе на колени. Такая близость девушки возбуждала его чрезвычайно; он удивлялся сдержанности, которую сумел проявлять до сих пор. Ей, по-видимому, приходили в голову сходные мысли — она бросила на него задумчивый взгляд. Некоторое время она держалась очень напряженно, но постепенно расслабилась.

Многоножки бежали без малейшей тряски, словно скользя по маслу. Отряд бойцов спускался по каньону вдоль едва заметной тропы, карабкаясь вверх и вниз в обход громадных валунов и пересекая многочисленные трещины, расселины и провалы. Временами, когда стены каньона близко сходились и небо Тамбера становилось узкой темно-синей лентой, а вода в реке — бурлящей черной патокой, веренице многоножек приходилось взбираться на утесы. Бойцы упорно молчали, гигантские многоножки не издавали ни звука; слышны были только вздохи ветра и шум горной реки. На Герсена все сильнее действовала теплота прижавшегося к нему тела девушки. Он тоскливо напомнил себе, что обязан отказываться от потворства таким слабостям — самой судьбой было предрешено, что жизнь его будет мрачной, скорбной и одинокой. Но все клетки его организма, все инстинкты и нервы протестовали, и его руки невольно обняли Алюсс-Ифигению крепче. Она обернулась — он заметил, что лицо ее стало отчаянно-неподвижным, на ее глаза навернулись слезы. Почему она отчаивалась? Герсен не понимал. Конечно, сложилась весьма нежелательная, вызывающая раздражение, но далеко не отчаянная ситуация — напротив, тадушко-ойи обращались с ними вполне достойно... Внезапная остановка прервала ход его мыслей. Гетман советовался с группой помощников; их внимание сосредоточилось на головокружительном утесе, под самой вершиной которого прилепилось еще одно тускло-серое «осиное гнездо» горного селения.

Алюсс-Ифигения неловко повернулась у него в руках. «Это поселок врагов, — объяснила она. — Кланы тадушко-ойев часто ненавидят друг друга».

Гетман подал знак; три лазутчика спешились и побежали вперед, проверяя тропу. Примерно в ста метрах впереди они перекликнулись гортанными предупреждающими возгласами и успели отскочить назад перед тем, как поперек тропы обрушился большой кусок скалы.

Бойцы не шелохнулись. Лазутчики поспешили дальше и скрылись за поворотом каньона. Через полчаса они вернулись.

Гетман взмахнул рукой. Одна за другой, многоножки устремились вперед. Высоко в небе появились точки, превращавшиеся в серые горошины и падавшие со странной медлительностью, словно они парили в воздухе. Но их размеры и скорость их падения были обманчивы — это были валуны, с глухим треском разбивавшиеся на осколки на тропе и рядом с ней. Бойцы, внешне не проявляя никакого беспокойства, избегали попадания этих каменных бомб, то ускоряя, то замедляя движение многоножек, то резко останавливая их, то срываясь с места в карьер. Когда Герсен и Алюсс-Ифигения миновали опасный отрезок пути, канонада прекратилась.

Сразу за поселком каньон расширялся — по берегам реки раскинулся серповидный луг, а у самой воды росли многочисленные деревца с пушистой листвой. Здесь головная многоножка остановилась, и вереница бойцов впервые обменялась какими-то ворчливыми фразами, в которых угадывалось часто повторявшееся слово «дназд».

Но дназд не появился. Пригнувшись в седлах и опасливо озираясь, бойцы проехали по лугу.

Начинало смеркаться. Высоко над стенами каньона пряди перистых облаков озарились бронзовыми лучами заходящего солнца. Через некоторое время отряд повернул в боковую расщелину между скалами — не более чем трещину, где многоножки могли протиснуться, только поджимая свои обычно дугообразно расставленные конечности. Время от времени Герсен почти прикасался плечами к скалам то с одной, то с другой стороны. Трещина вывела их на обширную круглую площадку, усыпанную плотным песком. Все спешились; многоножек отвели в сторону и пристегнули застежками сбруи так, чтобы голова одной была обращена к хвосту другой. Неподалеку сочился родник, образовавший маленькую глубокую заводь. Несколько бойцов набрали в кожаные бадьи воды, размешали в воде нечто вроде порошковой крови и подали эту смесь многоножкам. Другие развели небольшие костры, развесили на треножниках котелки и стали варить жирную кашу с прогорклым вяленым мясом.

Гетман и его помощники собрались отдельной группой и вполголоса что-то обсуждали. Гетман бросил взгляд в сторону Герсена и его спутницы, сделал повелительное движение рукой — два бойца тут же установили нечто вроде палатки из черной ткани. Алюсс-Ифигения порывисто вздохнула и опустила глаза к земле.

Каша сварилась. Каждый из бойцов взял железную миску, служившую подкладкой его шлема, и зачерпнул миской рагу из котелка, не обращая внимания на обжигающие пальцы пар и кипящее варево. Не располагая посудой, Герсен и Алюсс-Ифигения терпеливо сидели и ждали, пока бойцы ели, зачерпывая кашу ломтями твердого хлеба и помогая себе пальцами. Первый тадушко-ой, покончивший с ужином, прочистил свою миску песком и вежливо передал ее Герсену; тот взял миску, поблагодарив бойца, зачерпнул кашу с мясом и подал миску Алюсс-Ифигении — поступок, вызвавший у тадушко-ойев перекличку ворчливо-иронических замечаний. Герсену предложили другую миску, и он тоже стал подкрепляться. Походное варево оказалось вполне съедобным, хотя было приправлено какой-то жгучей пряностью и показалось Герсену пересоленным; от жесткого хлеба пахло паленой травой. Бойцы сидели на корточках вокруг костров; никто не болтал и не смеялся.

Гетман встал, подошел к палатке и залез внутрь. Герсен смотрел по сторонам, чтобы подыскать место для ночлега себе и девушке. Ночь обещала быть холодной, а они захватили с собой только плащи. У тадушко-ойев не было даже плащей — они явно собирались развалиться на песке поближе к огню. Герсен заметил, что бойцы поглядывают на Алюсс-Ифигению в некотором замешательстве. Герсен тоже взглянул на нее. Девушка сидела и смотрела в огонь, обняв руками колени — казалось бы, для недоумения не было никакого повода.

Гетман вылез из палатки, нетерпеливо нахмурившись, и поманил к себе рукой Алюсс-Ифигению. Герсен медленно поднялся на ноги. Не отрывая глаз от огня, девушка тихо проговорила: «Для тадушко-ойев женщины — создания низшего сорта, животные... Они держат их в загонах, а перед сном воин высшего ранга первый выбирает любую доступную женщину».

Герсен взглянул на гетмана: «Объясни ему, что у нас другие обычаи».

Алюсс-Ифигения медленно подняла голову и оглянулась: «Здесь ничего не поделаешь, мы...»

«Объясни ему!»

Девушка повернулась к гетману и повторила слова Герсена. Бойцы, сидевшие вокруг костров, замерли. Гетман явно удивился и сделал два шага вперед. «В вашей стране, — сказал он, — вы соблюдаете свои обычаи. У нас вы обязаны соблюдать наши. Вокруг — Скар-Сакау, здесь действуют наши законы. Разве этот бледнокожий человек — воин высшего ранга, превосходящий доблестью всех бойцов отряда? Конечно, нет. Поэтому ты, бледнокожая женщина, должна спать в моем шалаше. Так это делается в Скар-Сакау».

Герсен не стал ожидать перевода: «Скажи ему, что в моем племени я — воин самого высокого ранга, и что, если тебе придется с кем-нибудь спать, то только со мной».

На это гетман отозвался достаточно вежливо: «Опять же, законы Скар-Сакау непреложны. Я — гетман, здесь никто не может со мной соперничать — очевидно, что бледнокожий человек уступает мне в ранге. Поэтому, женщина, ступай в палатку, пора положить конец бесполезному спору, унижающему и мое, и ваше достоинство».

Герсен сказал: «Передай ему, что мой ранг гораздо выше, что я — космический адмирал, правитель и лорд — назови любой титул, способный произвести на него впечатление».

Девушка слегка покачала головой и встала: «Мне лучше подчиниться».

«Передай ему мои слова!»

«Вас убьют».

«Переводи!»

Алюсс-Ифигения перевела. Гетман приблизился еще на пару шагов и подозвал дюжего молодого воина: «Поставь бледнокожего чужеземца на место! Пусть хорошая взбучка научит его не зазнаваться».

Боец сбросил кожаную куртку. Гетман продолжал: «Бледнокожий трус полагается на оружие, запрещенное в поединках. Женщина, объясни ему, что он должен драться, как мужчина — кинжалом или голыми руками. Пусть снимет и бросит на землю свои огнеметы».

Рука Герсена почти потянулась к лучемету. Но подступившие горцы уже приготовились схватить его. Герсен медленно передал оружие Алюсс-Ифигении и тоже обнажился до пояса. Противник держал в руке увесистый обоюдоострый кинжал. Герсен тоже вынул из-за пояса стилет — гораздо тоньше и несколько длиннее, чем у дикаря.

Тадушко-ойи освободили песчаную площадку между тремя кострами и уселись на корточках кружком — с серьезными, бесстрастными красновато-коричневыми лицами, напоминая непроницаемой неподвижностью застывших насекомых.

Герсен шагнул вперед, оценивая реакцию противника. Дикарь с обширной грудной клеткой, оплетенной жгутами мышц, был выше его и двигался мелкими проворными бросками. Он вращал в пальцах тяжелый кинжал, словно тот был птичьим перышком. Герсен не сжимал стилет, а слегка подбрасывал его в кулаке. Молодой боец медленно очертил кинжалом гипнотическую полуокружность — железо тускло поблескивало, отражая сполохи костров.

Герсен сделал внезапное резкое движение. Его стилет сверкнул в воздухе и пригвоздил кисть дикаря к его плечу. Кинжал выпал из онемевших пальцев бойца — тот в изумлении уставился на свою беспомощную руку. Герсен подступил почти вплотную, подобрал упавшее оружие, увернулся от пинка и ударил бойца в висок плашмя лезвием тяжелого кинжала. Воин пошатнулся; Герсен ударил его снова — оглушенный дикарь упал на песок.

Герсен вытащил из раны свой стилет и вежливо вложил кинжал бойца в ножны у того на поясе, после чего вернулся к Алюсс-Ифигении и стал надевать майку и куртку.

Впервые зрители начали тихо переговариваться; они не приветствовали победу Герсена, но и не выражали негодование. Их голоса выражали скорее некоторое недоумение, с примесью разочарования.

Все обернулись к гетману — тот вышел на середину освобожденной площадки и гулко произнес, ритмично распевая рубленые фразы: «Бледнокожий чужеземец! Ты победил этого юнца. Не могу осуждать твои необычные приемы — ты не из нашего племени. Мы, тадушко-ойи, считаем, что только слабак полагается на один удачный бросок. Кроме того, ты ничего не доказал победой — кроме того, что твой ранг выше ранга молодого бойца. Тебе придется драться снова». Он уже переводил взгляд с одного красно-коричневого лица на другое, но Герсен вмешался. «Передай гетману, — сказал он девушке, — что мой спор по поводу того, где и с кем ты проведешь эту ночь, касается только меня и его самого. Драться я буду только с ним».

Алюсс-Ифигения тихо повторила его слова на местном наречии; теперь аудитория была поистине поражена. Гетман даже позволил себе изумленно поднять брови: «Таков его выбор? Он не понимает, что я — чемпион, что до сих пор я не уступил ни в одной схватке никому из воинов — ни врагу, ни другу? Объясни ему также, что гетман может драться с человеком не из своего клана только насмерть».

Девушка объяснила. Герсен сказал: «Сообщи гетману, что у меня нет особого желания доказывать свое превосходство, что я предпочитаю спать, а не драться — если он не будет настаивать на твоем подчинении его прихоти».

Алюсс-Ифигения перевела. Гетман сбросил куртку, после чего ответил: «Мы быстро решим вопрос о превосходстве, так как у военного отряда не может быть двух предводителей. Трусливое метание ножей тебе не поможет — мы будем драться голыми руками».

Герсен внимательно рассмотрел фигуру гетмана. Это был высокий и плотный, но явно проворный человек с темной кожей, напоминавшей задубевшую шкуру вола. Герсен взглянул на Алюсс-Ифигению, следившую за ним с напряженным вниманием, после чего медленно шагнул навстречу гетману. Рядом с бугристым темно-багровым телом дикаря его торс казался бескровным и гибким. Для того, чтобы проверить реакцию гетмана, Герсен ткнул кулаком, словно наугад, ему в лицо; жесткая рука мгновенно схватила его за кисть, мелькнула ступня гетмана, наносившая удар с разворота. Герсен тоже развернулся и вырвал кисть из хватки противника; он мог бы схватить ступню гетмана и повалить его на спину, но вместо этого позволил ей слегка задеть свое бедро. Снова взмахнув левой рукой, он будто случайно попал ребром ладони по шее гетмана. С таким же успехом он мог бы ударить ствол дерева.

Гетман подскочил ближе, подпрыгнув на обеих ногах и широко раскинув руки в стороны, что выглядело исключительно странно. Герсен нанес удар кулаком в левый глаз тадушко-ойя, но тут же оказался в тисках захвата, грозившего через секунду переломить его локтевую кость — Герсен никогда не сталкивался с подобным приемом. Герсен подогнул колени и совершил безумное сальто-мортале, перекувыркнувшись в воздухе колесом, ударив гетмана пяткой в лицо и высвободив руку из захвата. Когда Герсен снова взглянул гетману в лицо, тот уже не был так уверен в себе. Гетман медленно поднял обе руки; Герсен опять ударил его в левый глаз. Снова нога гетмана взметнулась — и снова Герсен не схватил его за лодыжку, а позволил ступне скользнуть по бедру. Глаз гетмана вспух. После пинка он отскочил назад, и Герсен воспользовался мгновенной передышкой, чтобы сделать канавку в песке носком ботинка. Гетман стал обходить его по кругу; Герсен подвинулся в сторону и притворился, что споткнулся. Гетман тут же схватил его за кисть — огромная рука размахнулась, чтобы нанести удар сзади по шее. Герсен тут же нырнул вперед, толкнув гетмана плечом в твердый, как камень, живот; удар проскользнул по плечу. Герсен надавил еще раз; гетман принялся пинать Герсена коленом в грудь — Герсен подхватил его колено, сделал шаг в сторону, сжал лодыжку противника и резко повернул. Гетману пришлось упасть, чтобы спасти колено. Герсен пнул его в правый глаз и отскочил, увернувшись от взмаха могучей красно-коричневой руки. Герсен стоял, часто дыша и даже постанывая — у него болели легкие; но правый глаз гетмана тоже начинал закрываться. Нагнувшись, Герсен тщательно углубил и удлинил канавку в песке. Поднимаясь на ноги, гетман уставился на него, как разъяренный дикий кабан и, словно отбросив всякую осторожность, рванулся вперед. Герсен отступил в сторону, опять притворяясь опрометчиво неуклюжим. Он ткнул пальцами в левый глаз гетмана, но тот повредил ему кисть молниеносным взмахом левой руки, — пронзительная боль заставила левую руку Герсена бессильно опуститься. Это была серьезная потеря, но правый глаз гетмана уже ничего не видел, а левый вспух и покраснел. Игнорируя боль, Герсен махнул бесполезной левой рукой в направлении лица противника; снова левая рука гетмана приготовилась рубить, но Герсен схватил его левую кисть правой рукой, подсек гетмана пяткой под левое колено и боднул гетмана в шею — тот успел отшатнуться, смягчив удар; гетман все еще прекрасно контролировал и координировал свои движения. Со стоном напряжения и шипя сквозь зубы, Герсен изо всех сил ударил по обнажившейся ненадолго шее ребром правой ладони. Побагровев, предводитель тадушко-ойев размахнулся открытой мясистой ладонью — Герсен, начинавший выдыхаться, перехватил правым предплечьем удар, отбросивший его, словно кувалдой. Теперь и правая рука Герсена онемела и отказывалась слушаться. Противники стояли, обливаясь пóтом и тяжело дыша. Гетман уже почти ничего не видел обоими глазами; Герсен пытался скрывать свою неспособность действовать руками — показывать слабость было равносильно смерти. Собравшись с последними силами, он пригнулся и стал подкрадываться к гетману, держа руки наготове, словно собирался напасть. Гетман взревел и прыгнул вперед, оттолкнувшись обеими ногами; Герсен рванулся навстречу и погрузил локоть в почерневшую от ушибов шею противника. Руки гетмана обхватили Герсена, дикарь принялся колотить его головой по затылку. Герсен опустился, боднул гетмана под подбородок и подцепил его сзади пяткой под колени. Оба они свалились — гетман пытался перевернуть Герсена и навалиться сверху. Герсен поддался натиску и потянул в том же направлении, что позволило ему перевернуться еще раз и усесться на гетмана, сжимавшего Герсена мокрыми красно-коричневыми руками. Герсен наносил головой удары по подбородку и в нос; гетман делал встречные выпады головой, щелкая зубами, и раскачивался, упираясь в песок плечами и ногами, чтобы сбросить Герсена и оказаться сверху. Герсен пресекал эти попытки, широко расставляя ноги. Он продолжал бить лицо гетмана головой; зубы дикаря оцарапали ему лоб. Герсен сломал гетману нос своим окровавленным лбом. Он продолжал колотить головой, зубы противника снова содрали ему кожу со лба — но гетман терял сознание и слабел. Он ослабил хватку, чтобы взять Герсена рукой за горло, но Герсен ожидал этого и, отодвинувшись на живот противника, вырвал свою взмокшую, окровавленную шею из пальцев гетмана и из последних сил нанес с размаха удар головой в сломанный нос.

Гетман поперхнулся и расслабился, оглушенный болью, усталостью, ударами по шее и по голове. Герсен с трудом поднялся на ноги, глядя на распростертое на песке огромное красно-коричневое тело. Руки Герсена висели, как плети; еще никогда ему не приходилось иметь дело со столь устрашающим соперником. Трудно было сказать, умер ли предводитель тадушко-ойев. Любой другой противник уже давно испустил бы дух.

Спотыкаясь, Герсен добрался туда, где сидела, всхлипывая, Алюсс-Ифигения. Едва выговаривая слова, он пробормотал: «Скажи им, чтобы позаботились о гетмане. Он доблестный воин, враг моего врага».

Алюсс-Ифигения обратилась к тадушко-ойям. Свидетели поединка отозвались приглушенным ворчанием. Несколько бойцов собрались посмотреть на неподвижного гетмана, потом обернулись в сторону Герсена. Герсен шатался, у него кружилась голова. В глазах мелькали сумасшедшие отсветы костров, лица плясали кошмарным подпрыгивающим хороводом. Откинув голову назад, он ловил ртом воздух — наверху, в черном небе, мерцало скопление звезд, напоминавшее блестящий ятаган...

Алюсс-Ифигения поднялась на ноги. «Пойдем!» — сказала она и повела его к черной палатке. Никто не преградил им путь.

Глава 11

Из статьи «Как правильно пахнуть» Руди Тумма, опубликованной в журнале «Космополис» в январе 1521 года:

«Позвольте привести выдержку из каталога «Эмистес: благоухания, ароматы, эссенции», популярного в Памифиле, столице государства Заккарé на Квантике. В дальнейших разделах каталога приводятся более подробные описания каждой из перечисленных категорий, причем характер и качества каждого ингредиента не только точно определяются, но и сопровождаются пахучими образцами.

Раздел I. Ароматы для личного пользования

Соблазнительные ароматы

Для очарования прелестной незнакомки

Для привлечения нового поклонника

Для демонстрации торжества

Дабы ошеломить назойливого ребенка

Дабы приветствовать любовника

Дабы намекнуть на отвращение

Ароматы, полезные в одиночестве

В окружении других

В немногочисленном собрании

В торжественных обстоятельствах

При обсуждении семейных тайн

Во время богохвальства:

– утром;

– вечером;

– притворно;

– непредумышленно.

На фестивалях

Во время прогулки

На пьянке

Танцуя тарантеллу

и т. п.

Раздел II. Церемониальные благоухания

Во время частных приемов

Домашние приготовления:

– различные эссенции.

Ароматизация трупопровода

Орошение древнего дерева

Во время дегустации вод

– на рассвете;

– в сумерках.

Утешение скорбящих

Подавление угрызений совести

Празднование убийства

В публичных местах

Омовение ног Заткуна

Заклятие поля предстоящей битвы

Ускорение побега

Облагораживание ветров

Приветствие удачи

и т. п.

Вышеизложенное позволяет сделать очевидный вывод: посещая Заккарé по приглашению или без оного, не применяйте парфюмерию — иначе вы можете поставить себя в неожиданное и нежелательное положение. Обитатели этой фантастической и прекрасной страны настолько же чувствительны к оттенкам обонятельного воздействия, насколько сирены восприимчивы к музыке, и в их окружении самая незначительная примесь специфического запаха способна передавать баснословное количество информации. Как можно видеть, по каждому случаю следует правильно выбирать парфюмерную палитру, отвечающую характеру оказии, и любая ошибка в таком выборе воспринимается жителями Заккарé как смехотворная и нелепая бестактность. Если вы не следуете рекомендациям друга, хорошо знакомого с местными обычаями, не пользуйтесь ароматизирующими веществами. Нейтралитет лучше непристойности!

В Заккарé парфюмерия — процветающая промышленность. Главные управления десятков фирм, изготовляющих ароматические ингредиенты и композиции, базируются в Памифиле. Они импортируют со всех концов Ойкумены всевозможные масла, экстракты и эссенции, но самое драгоценное и редкое ароматное сырье поставляется сборщиками-знатоками из близлежащих Талалангийских лесов.

Прилагаются образцы заккарейских ароматов».

(На развороте журнала наклеены ароматизированные плашки.)

Перед рассветом бойцы встрепенулись, раздули угли костров и снова подвесили котелки, чтобы подогреть кашу с мясом. Гетман — с головой, сплошь покрытой кровоподтеками — сидел, прислонившись спиной к скале, и угрюмо наблюдал за соплеменниками заплывшими глазами. С ним никто не говорил, и он ни к кому не обращался. Из палатки выбрался Герсен, за ним последовала Алюсс-Ифигения. Она перевязала кисть левой руки Герсена и долго массажировала его правое предплечье; он тоже был покрыт сотней синяков и ушибов, и растяжение сухожилий кисти давало о себе знать, но в общем и в целом он вышел сухим из воды. Подойдя к сидящему гетману, он попытался сказать несколько слов на хрипло-ворчливом диалекте Скар-Сакау: «Ты хорошо дрался».

«Ты дрался лучше, — пробормотал гетман. — С детства меня никто не мог побить. Я обозвал тебя трусом. Я ошибся. Ты меня не убил — тем самым ты стал нашим соплеменником и гетманом. Что прикажешь?»

«Что, если я прикажу отряду отвезти нас к звездолету?»

«Тебя не послушаются. Все разъедутся куда глаза глядят. Я был военачальником; теперь ты — военачальник. Помимо того, что относится к войне, моя власть ограничивалась возможностями принуждения. Теперь ты в таком же положении».

«В таком случае будем рассматривать события вчерашнего вечера как не более чем дружескую демонстрацию приемов рукопашной схватки. Ты — гетман, мы — твои гости. Когда настанет время расстаться, мы пойдем своим путем».

Кряхтя, гетман поднялся на ноги: «Раз так, пусть будет по-твоему. Мы выступим вместе против нашего врага, Кокора Хеккуса, правителя Миска».

Вскоре отряд был готов выступить. Лазутчик пробрался в каньон, чтобы разведать обстановку, и поспешно вернулся: «Дназд!»

«Дназд!» — приглушенно отозвался нестройный хор голосов.

Прошел час, небо просветлело. Лазутчик снова отправился вперед и, вернувшись, сообщил, что путь свободен. Вереница многоножек выскользнула из расщелины и стала спускаться по каньону.

К полудню каньон стал гораздо шире; обогнув очередной скальный выступ, отряд поднялся на отрог, откуда через развал в стене каньона открывался далекий вид на солнечные зеленые просторы.

Уже через десять минут они выехали на относительно ровный берег излучины, где толпились не меньше шестидесяти привязанных гигантских многоножек; поодаль сидели на корточках две или три сотни бойцов. Гетман выехал вперед и посовещался с другими предводителями того же ранга — без дальнейших задержек вся небольшая армия двинулась вниз по долине. Незадолго до захода солнца они выехали из предгорий на холмистую саванну. Здесь паслись стада небольших черных жвачных животных; несколько пастухов — взрослых мужчин и подростков — разъезжали на животных примерно того же типа, но повыше. При виде тадушко-ойев они бросились врассыпную, но, заметив, что их никто не преследует, остановились, с удивлением оглядываясь на дикарей.

Постепенно местность становилась все более населенной. Сначала попадались редкие хижины, затем отдельные круглые строения с низкими стенами и высокими коническими крышами, а затем и целые поселки. Везде местные жители обращались в бегство — никто не смел противостоять орде тадушко-ойев.

Перед заходом солнца впереди показался господствующий над равниной город Аглабат. Зубчатые стены из бурого камня, испещренные бойницами, издали казались увенчанными почти непрерывной чередой высоких круглых башен. Над центральной, самой высокой башней развевался длинный узкий флаг из двух полос, коричневой и черной.

«Кокор Хеккус дома, — заметила Алюсс-Ифигения. — Когда он в отъезде, стяг опускают».

Бойцы приближались к городу по зеленому дерну, ровному, как парковый газон.

Алюсс-Ифигения встревожилась: «Нам пора расстаться с горцами, прежде чем они нападут на Аглабат».

«Почему?» — поинтересовался Герсен.

«Ты думаешь, Кокора Хеккуса можно застать врасплох? С минуту на минуту навстречу выступят «смуглые стрелки». Начнется страшная резня — нас могут убить или, что еще хуже, захватят в плен, и у тебя не будет никаких шансов встретиться с Хеккусом лицом к лицу».

Герсен никак не мог возразить на ее доводы, но в то же время чувствовал, что связан с отрядом горцев какими-то странными узами. Покинуть их сейчас — тем более, что он разделял убежденность Алюсс-Ифигении в том, что тадушко-ойи, скорее всего, были обречены — казалось непростительным предательством. Тем не менее, он прибыл на Тамбер не для того, чтобы погибнуть на всем скаку в порыве рыцарской солидарности.

Когда до городских стен оставалось километра три, отряд остановился. Герсен подошел к гетману: «Какие у вас планы?»

«Мы осадим Аглабат. Рано или поздно Кокору Хеккусу придется высунуть нос. Прежде, когда его армия выходила за стены, нас было слишком мало, и мы разбегáлись. Теперь нас все еще мало, но уже не так мало. Мы уничтожим смуглых стрелков, мы повергнем в прах его рыцарей, мы привяжем Кокора Хеккуса веревкой к седлу и будем таскать его по равнине, пока он не сдохнет! А потом все сокровища Аглабата будут наши!»

«По меньшей мере, такая стратегия отличается преимуществом простоты», — подумал Герсен. Вслух он сказал: «Что, если армия Хеккуса не выступит?»

«Им придется выступить — кому охота помирать с голоду?»

Солнце опустилось за лиловый горизонт, в башнях Аглабата зажглись огни. Сегодня никто не заявлял свое право на Алюсс-Ифигению и, так же, как и прошлой ночью, Герсен и девушка устроились в черной палатке.

Ее близость возобладала, наконец, над сдержанностью Герсена. Он взял девушку за плечи, заглянул в ее почти неразличимые в темноте глаза и поцеловал ее — казалось, она охотно ответила ему. Но не ошибся ли он? Выражение ее лица невозможно было разглядеть. Он снова поцеловал ее и почувствовал влагу на губах — девушка плакала. Герсен раздраженно отшатнулся: «Почему ты плачешь?»

«Наверное, я слишком волнуюсь».

«Потому что я тебя поцеловал?»

«Конечно».

На Герсена накатила внезапная волна бешенства — все на свете сговорились ему досаждать! Она была в его власти, вынуждена подчиняться его приказам. Но он не хотел подчинения, он хотел взаимности, он хотел страсти! «Что, если бы все было по-другому? — спросил он. — Если бы мы вернулись в Драсцан и у тебя не было бы никаких тревог — и если бы я пришел к тебе, как сейчас, и поцеловал тебя, что бы ты сделала?»

«Я никогда не вернусь в Драсцан, — печально прошептала она. — И у меня много тревог. Я — твоя рабыня. Делай все, что хочешь».

Герсен уселся, как деревянный, на полу палатки: «Хорошо, я буду спать».

На следующий день тадушко-ойи переместились ближе к городу и разбили лагерь в полутора километрах от главных ворот. Отсюда можно было видеть, как по парапетам сновали солдаты. В полдень ворота поднялись — на луг промаршировали шесть полков копейщиков с арбалетами за плечами, в коричневых мундирах с черными панцирями и в черных шлемах. Тадушко-ойи ответили хриплым боевым кличем и вскочили на своих многоножек. Герсен и Алюсс-Ифигения наблюдали за битвой из лагеря. Как и ожидалось, бойня была кровавой и беспощадной. «Смуглые стрелки» дрались храбро, но им не хватало дикой ярости горцев; через некоторое время остатки полков Хеккуса отступили в город, оставив зеленое поле, усеянное трупами.

Следующий день обошелся без событий. На шпиле центральной башни цитадели продолжал развеваться черно-коричневый флаг. Герсен спросил Алюсс-Ифигению: «Где Кокор Хеккус прячет свой звездолет?»

«На острове, к югу от города. У Хеккуса есть летающая машина, вроде твоей. Пока Сион Трамбл не напал на его остров и не захватил звездолет, я думала, что Кокор Хеккус — великий чародей».

Герсен был раздражен больше, чем когда-либо. Становилось ясно, что ни в каких обстоятельствах он не мог встретиться с Хеккусом. Даже если бы тадушко-ойям удалось взять Аглабат штурмом, Хеккус сбежал бы на аэромобиле... Герсену необходимо было вернуться к «Арминтору». Пользуясь звездолетом, пока его присутствие на планете было еще неизвестно противнику, он мог бы перехватить аэромобиль Хеккуса, который рано или поздно должен был покинуть Аглабат, независимо от исхода осады.

Он сообщил Алюсс-Ифигении о принятом решении; она одобрила его: «Нам нужно только добраться до Карая. Сион Трамбл сопроводит тебя через Скар-Сакау, и твоя цель будет достигнута».

«А что будет с тобой?»

Она повернулась лицом к северу: «Сион Трамбл давно объявил меня своей невестой. Он признался мне в любви. Я выйду за него замуж».

Герсен презрительно крякнул. Благородный Сион Трамбл, видите ли, признался ей в любви! Галантный рыцарь Сион Трамбл! Герсен пошел поговорить с гетманом: «В битве полегло много бойцов. Я заметил, что освободилось много седел. Если бы вы могли уступить мне одну из этих многоногих тварей, я попытался бы вернуться к своему космическому кораблю».

«Как тебе угодно — выбирай, какую хочешь».

«Я хотел бы, чтобы мне отдали самую смирную и легко управляемую из этих тварей».

Ближе к вечеру к палатке Герсена подвели оседланную многоножку; Герсен и Алюсс-Ифигения собирались выехать на рассвете.

Ночью защитники Аглабата сделали тайную вылазку, чтобы построить перед воротами покрытый бурым чехлом огороженный загон длиной метров тридцать и высотой метров семь. Тадушко-ойев такая наглость привела в бешенство. Оседлав многоножек, они бросились в атаку — соблюдая осторожность, однако, ибо таинственный загон, несомненно, был построен с опасной целью.

Их предчувствия оправдались. Как только передние ряды многоножек оказались поблизости от загона, бурый чехол всколыхнулся и раскрылся: из загона выбежала чудовищных размеров многоножка на тридцати шести высоких ногах, с пламенеющим глазом посреди лба.

Тадушко-ойи развернулись в ужасе и замешательстве. «Дназд! — кричали они. — Дназд!»

«Это не дназд, — сообщил своей спутнице Герсен. — Это изделие «Конструкторского бюро Пача». А нам пора». Они вскочили в седла ожидавшей их многоножки и поспешили на северо-запад. Шагающий форт носился по лугу перед городской стеной, преследуя истерически орущих тадушко-ойев, обратившихся в беспорядочное бегство. Механизм перемещался с устрашающей плавной грацией, вызвавшей у Герсена смешанное чувство раскаяния и гордости. Алюсс-Ифигения все еще сомневалась: «Ты уверен, что это чудище сделано из металла?»

«Совершенно уверен».

Некоторые горцы мчались в том же направлении, что и Герсен с его спутницей, и механическое чудище погналось за ними, излучая лиловато-белые молнии. Каждое попадание молнии испепеляло очередную многоножку и ее пятерых седоков; через некоторое время ни один из беглецов не остался в живых, кроме Герсена и Алюсс-Ифигении, опередивших остальных примерно на километр. Они пытались как можно быстрее добраться до предгорий, но шагающий форт побежал наперерез. Бешено погоняя многоножку, Герсен заставил ее взобраться на первый склон и повернуть за скальный выступ. Там он спрыгнул на землю и снял с седла Алюсс-Ифигению; их многоножка сразу убежала. Герсен спрятался в углублении под заросшим мхом выступом песчаника. Девушка залезла туда же вслед за ним, взглянула на него и хотела что-то сказать, но промолчала. Она испачкалась, исцарапалась, ее волосы растрепались, платье порвалось, глаза с почерневшими от страха зрачками широко раскрылись. У Герсена не было времени на то, чтобы ее успокаивать. Он взял лучемет на изготовку и ждал.

Послышался дробный перестук тридцати шести проворных механических ног; шагающий форт взбежал на склон и остановился, высматривая беглецов.

На какое-то мгновение Герсен вспомнил, что давным-давно, еще в отсеке B «Конструкторского бюро Пача», он подсознательно представлял себе именно такое столкновение. Переключив лучемет в режим слабого парализующего огня, он тщательно прицелился в едва заметный датчик на голове монстра и выстрелил. Датчик среагировал: выключатель магистральной цепи сработал. Ноги чудища застыли и подогнулись, сегментированный корпус осел на землю. Открылся люк — на землю спрыгнули операторы убийственного механизма; они окружили машину в явном замешательстве. Герсен сосчитал их: вылезли девять человек, тогда как для управления всеми орудиями форта требовалась команда из десяти наводчиков и водителя. Значит, двое оставались внутри. Все находившиеся снаружи носили бурые комбинезоны; их походка и жесты выдавали уроженцев другой планеты — на Тамбере так себя не вели. Двое походили телосложением на Зеймана Отваля и Билли Карзини — то есть, судя по всему, Кокора Хеккуса — но с расстояния в пятьдесят метров Герсен не мог их опознать с уверенностью. Один повернулся; у него была слишком длинная шея — явно не тот, кого искал Герсен. Другой? Другой уже залез обратно в машину. Ионизированный газ в датчике начинал разряжаться, энергия уже возвращалась к ногам шагающего форта... «Слушай!» — прошептала Герсену на ухо Алюсс-Ифигения.

Герсен ничего не слышал. «Слушай!» — повторила девушка. Наконец уши Герсена смогли различить мягкое цоканье — ритмичный шелест, заставлявший инстинктивно цепенеть от страха. Звук, судя по всему, доносился откуда-то сзади и сверху. По горному склону спускалось существо, послужившее моделью шагающему форту: настоящий дназд. Теперь Герсену было трудно понять, каким образом металлическая конструкция могла кого-нибудь обмануть. Шагающий форт напугал тадушко-ойев, но дназда было не так просто провести. Гигантская тварь проворно приблизилась и резко остановилась — по-видимому, машина вызвала у дназда любопытство, даже изумление. Команда форта поспешно забралась внутрь механизма, люк захлопнулся. Ноги машины все еще не оправились; красный глаз испустил прерывистый, слабый всплеск огня, слегка опаливший задний сегмент дназда. Чудовище вздыбилось с диким свистящим ревом и бросилось на шагающий форт. Чудовище и машина повалились на землю, перекатываясь с треском и звоном. Жвала судорожно хватались за металлический корпус, дназд бодал и царапал эмалированное брюхо механизма шипами, наполненными ядом. Команда, кувыркавшаяся внутри, сначала ничего не могла поделать, но в конце концов кому-то удалось включить стабилизирующий алгоритм. Энергоснабжение уже восстановилось, и шагающий форт поднялся на ноги. Дназд снова высоко вздыбился, чтобы навалиться на металлические сегменты туловища форта. Из красного глаза механизма вырвался луч огня: дназд потерял одну из ног. Оператор орудия прицелился получше: теперь огненный луч поразил сегмент посреди туловища дназда. Чудовище осело, скребя землю слабеющими ногами. Форт отодвинулся задним ходом, продолжая испепелять противника почти непрерывными сполохами излучения: дназд превратился в дымящуюся груду горелой плоти.

Герсен подвинулся чуть вперед, опять прицелился в датчик на голове шагающего форта и выстрелил. Механизм снова пошатнулся и грохнулся брюхом на землю. Через некоторое время люк на голове открылся; слегка оглушенная встряской команда стала осторожно спускаться по лестнице. Герсен считал: девять, десять, одиннадцать. Все вылезли. Посовещавшись, операторы форта отошли от машины, чтобы взглянуть на мертвого дназда. Когда они обернулись, перед ними стоял Герсен с лучеметом наготове.

«Повернитесь ко мне спиной и постройтесь в ряд! — приказал Герсен. — Руки вверх! Я убью на месте каждого, кто вздумает не повиноваться!»

Операторы форта нерешительно переминались с ноги на ногу: каждый напряженно рассчитывал свои шансы, но не хотел стать героем. Герсен подчеркнул свои намерения вспышкой энергии, опалившей землю в двух шагах перед ними. Бормоча проклятия, с лицами, искаженными ненавистью, один за другим они повернулись спиной к Герсену. Подошла Алюсс-Ифигения. Герсен сказал ей: «Загляни внутрь машины, проверь, нет ли там кого-нибудь еще».

Девушка вернулась и сообщила, что шагающий форт был пуст.

«А теперь, — обратился Герсен к одиннадцати пленникам, — если хотите жить, точно выполняйте мои указания. Первый справа, сделай шесть шагов назад!» Крайний справа бандит угрюмо подчинился; Герсен отобрал его оружие — небольшой, но отвратительного вида лучемет неизвестной Герсену конструкции. «Ложись лицом вниз и заложи руки за спину!»

Один за другим все одиннадцать человек отошли назад, были разоружены и легли лицом вниз с руками, связанными за спиной их собственными ремнями.

Одного за другим, Герсен переворачивал их на спину, разглядывая лица — ни один из пленных не был Зейманом Отвалем.

«Кто из вас — Кокор Хеккус?» — спросил Герсен.

Наступило молчание; наконец бандит, у которого Герсен отнял необычный лучемет, произнес: «Хеккус в Аглабате».

Герсен повернулся в Алюсс-Ифигении: «Ты знаешь Хеккуса — его среди них нет?»

Девушка настороженно смотрела на человека, ответившего Герсену: «У него другое лицо — но он говорит и ведет себя так же, как Хеккус».

Герсен изучил лицо разбойника: оно выглядело вполне естественным, без каких-либо следов заживления швов или несоответствий текстуры участков кожи, которые свидетельствовали бы об изменении внешности. Это лицо явно не было маской. Но глаза! Глаза чем-то напоминали Зеймана Отваля? Герсен заметил в этих глазах что-то знакомое, не поддающееся определению особое выражение циничной житейской мудрости. Не говоря больше ни слова, Герсен рассмотрел лица остальных членов команды шагающего форта, после чего вернулся к человеку, ответившему на его вопрос: «Как тебя зовут?»

«Франц Падербуш», — тихо, почти подобострастно ответил бандит.

«Ты откуда?»

«Я — рыцарь, наследник владетеля замка Падер, к северу от Миска... Ты мне не веришь?»

«Почему бы я стал тебе верить?»

«Тебе достаточно навестить замок Падербушей, — ответил пленник беззаботным тоном, не вязавшимся с возникшей ситуацией, — и мой отец поручится за меня своей головой».

«Вполне возможно, — кивнул Герсен. — Тем не менее, ты напоминаешь мне некоего Билли Карзини из Скуз, а также некоего Зеймана Отваля, встречавшегося мне на Крокиноле». Герсен обратился к остальной команде шагающего форта: «Эй вы! Все, кроме этого подонка — поднимайтесь на ноги и валяйте отсюда!»

«Куда?» — спросил один из лежащих.

«Куда глаза глядят».

«У нас руки связаны — дикари нас перебьют», — проворчал другой.

«Найдите какую-нибудь канаву и прячьтесь до темноты».

Десять пленников уныло побрели вниз по склону. Герсен еще раз обыскал Падербуша, но не нашел никакого другого оружия. «А теперь, рыцарь-наследник, — сказал ему Герсен, — вставай и полезай в машину».

Падербуш подчинился с охотным проворством, немедленно вызвавшим у Герсена подозрения. Надежно привязав пленника к скамье внутри форта, Герсен впустил внутрь девушку, задраил люк и сел за знакомый пульт управления.

«Ты знаешь, как погонять это чудище?» — спросила Алюсс-Ифигения.

«Я помогал его строить».

Она бросила на него задумчивый, даже недоумевающий взгляд и повернулась посмотреть на Франца Падербуша, одарившего ее глупой ухмылкой.

Герсен наклонился над приборами управления: туловище форта приподнялось, ноги заработали — машина двинулась на север.

Через некоторое время Алюсс-Ифигения спросила: «Куда мы едем?»

«Назад к звездолету, конечно».

«Через Скар-Сакау?»

«Напрямик или в объезд, как получится».

«Ты сошел с ума!»

Несколько обескураженный, Герсен заметил: «В этой машине мы как-нибудь доберемся».

«Ты даже не знаешь, куда ехать. В Скар-Сакау тропы часто обрываются в пропасть. Тадушко-ойи будут сбрасывать на нас валуны. В каньонах водятся дназды. Даже если ты не попадешь в западню, нам придется карабкаться на утесы, пересекать расселины, ползти по узким уступам над бездной. И нам будет нечего есть».

«Все это так. Тем не менее...»

«Поверни на запад, в Карай. Сион Трамбл примет тебя с почестями и сопроводит тебя на север, в объезд Скар-Сакау».

Не находя возражений, Герсен неохотно развернул форт, и они спустились на равнину.

Их окружала радующая глаз, слегка холмистая местность. Вершины Скар-Сакау уменьшились и растворились в голубой дымке. На протяжении всего теплого летнего вечера форт бежал на запад мимо небольших ферм и пастбищ с каменными амбарами и коттеджами с высокими крышами; изредка попадались поселки. При виде шагающего форта местные жители застывали на месте, провожая машину остекленевшими от ужаса глазами. Эти светлокожие и темноволосые люди не отличались каким-нибудь особенным телосложением; женщины носили колоколообразные юбки и облегающие корсажи с орнаментальной вышивкой, мужчины — короткие свободные штаны с буфами на коленях, рубахи яркой расцветки и куртки-безрукавки, тоже украшенные вышивкой. Время от времени в глубине парка можно было заметить усадьбу, а изредка вершину обрывистого холма увенчивал замок. Некоторые из этих усадеб и замков, судя по всему, уже превращались в руины. «Там живут призраки, — пояснила Алюсс-Ифигения. — Это древняя страна, здесь много призраков».

Бросив взгляд на Франца Падербуша, Герсен успел заметить на его лице задумчивую улыбку. Такую же молчаливую улыбку он не раз замечал на лице Зеймана Отваля — но ни чертами лица, ни светлой молодой кожей его пленник не напоминал Отваля.

Солнце зашло, сельская местность погрузилась в сумерки. Герсен остановил форт на краю безлюдного заливного луга. Им пришлось поужинать рационами, предназначенными для команды; после еды Падербуш был заперт в хвостовом лазарете форта.

Герсен и Алюсс-Ифигения вышли на луг и стояли, наблюдая за пляской светлячков. Над головой мерцали созвездия Тамбера: многочисленные на юге, редкие на севере, где начиналось межгалактическое пространство. В близлежащем лесу пело какое-то ночное существо, мягкий воздух был напоен запахами влажной тенистой растительности. Герсен не знал, о чем говорить. Через некоторое время он вздохнул и взял девушку за руку; та не попыталась отнять руку.

Несколько часов они просидели спиной к форту. Светлячки перемигивались над лугом. Каждый час из далекого селения доносился печальный отголосок колокола. Наконец Герсен расстелил свой плащ, и они уснули в мягкой траве.

На рассвете шагающий форт снова двинулся на запад. Характер местности изменился: лесистые холмы и долины становились все круче и постепенно превратились в горы, поросшие высокими остроконечными деревьями, напоминавшими ели. Населенные пункты встречались реже и становились более примитивными; усадеб больше не было, остались только крепости, мрачно наблюдавшие сверху за долинами и реками. Однажды почти бесшумно бежавший форт догнал шайку пьяниц, горланивших песни посреди дороги. Они были одеты в какие-то лохмотья, но у них были луки и стрелы.

«Дезертиры, — заметила Алюсс-Ифигения. — Отребье из Миска и Вадруса».

Границу охраняла пара небольших каменных крепостей. Форт пробежал между ними, не останавливаясь; сзади послышалась поспешная перекличка фанфар, призывавших гарнизоны к оружию.

Еще через час машина выбежала на открытую холмистую равнину, простиравшуюся на север и на запад. Алюсс-Ифигения протянула руку: «Это уже Вадрус. Видишь, за темной полосой леса, белеют стены? Это Карай. Жантийи — к западу от Карая, но меня хорошо знают в столице Вадруса. Сион Трамбл нередко оказывал гостеприимство нашей семье, потому что в Жантийи я — принцесса».

«А теперь ты станешь его невестой».

Алюсс-Ифигения смотрела в сторону Карая с печальным сожалением, словно вспоминая что-то дорогое ее сердцу, но безвозвратно утерянное: «Нет. Я больше не ребенок. Жизнь больше не кажется мне такой простой. Раньше в моей жизни были Сион Трамбл — и Кокор Хеккус. Сион — военачальник, и в битвах он так же беспощаден, как любой другой. Но в своей стране он пытается быть справедливым правителем. Кокор Хеккус, конечно же — олицетворение зла. Раньше я охотно вышла бы замуж за Сиона. Теперь я не хочу жить ни с одним из них. Мне слишком многое пришлось пережить... В самом деле, — тоскливо прибавила она, помолчав, — с тех пор, как я покинула Тамбер, я слишком многое узнала — и потеряла детскую веру в правильность устоявшегося порядка вещей».

Обернувшись, Герсен снова застал улыбку на лице пленника: «А тебя что так забавляет?»

«Припоминаю сходное разочарование, постигшее меня в молодости».

«Не соблаговолишь ли ты посвятить нас в обстоятельства, вызвавшие такое разочарование?»

«Нет. Они имеют лишь косвенное отношение к вашей беседе».

«Как давно ты служишь Кокору Хеккусу?»

«Всю жизнь. Он правит Миском — он мой хозяин».

«Может быть, ты расскажешь нам о его нынешних планах?»

«Боюсь, что по этому поводу ничего не могу сказать. Сомневаюсь, что у него есть какие-нибудь особые планы, а если есть, он о них не распространяется. Хеккус — достопримечательный человек. Думаю, что потеря шагающего форта его изрядно огорчила».

Герсен рассмеялся: «Потеря этой машины — еще не самое большое огорчение из тех, какие я ему причинил. В Скузах я сорвал его сделку с Дэниелом Трембатом. На станции Менял я похитил его принцессу и обменял его деньги на макулатуру». Говоря, Герсен внимательно следил за глазами Падербуша: показалось ли ему, или зрачки пленника слегка расширились? Неуверенность приводила Герсена в отчаяние — настойчивые подозрения казались бессмысленными и безосновательными. Билли Карзини, Зейман Отваль и Франц Падербуш ничем не напоминали друг друга, кроме общих пропорций телосложения и какой-то не поддающейся определению манеры себя вести. По словам Алюсс-Ифигении, ни один из них не мог быть Кокором Хеккусом... Шагающий форт соскользнул со склонов предгорий и пересек район фруктовых садов и виноградников, за которыми начинались хорошо орошаемые луга, усеянные фермерскими домиками и поселками. Здесь они поднялись на плечо невысокого холма, откуда открывался вид на Карай — город, поразительно отличавшийся от Аглабата. Вместо мрачных бурых стен с контрфорсами здесь простирались широкие проспекты, мраморные колоннады, виднелись окруженные деревьями виллы, дворцы среди ухоженных парков, великолепием не уступавшие жилищам древней знати на Земле. Если в Карае были трущобы или нищие лачуги, они ютились поодаль от главных дорог.

При въезде в город огромная мраморная арка поддерживала шар из горного хрусталя. Здесь поперек дороги выстроился взвод охранников в лиловых мундирах с зеленой оторочкой. Заметив приближающуюся кошмарную машину, лейтенант выкрикнул несколько приказов: медленно шагая в ногу, охранники выступили навстречу форту, бледные, но решительные; остановившись, они воткнули пики древками в землю, направив острия вперед, и ждали неминуемой смерти.

В пятидесяти метрах от ворот Герсен открыл люк и спрыгнул на землю. Солдаты оторопели от изумления. Алюсс-Ифигения последовала за Герсеном — несмотря на растрепанность ее платья, лейтенант, по-видимому, ее узнал: «Что я вижу? Из утробы дназда вышла принцесса Ифигения из Драсцана?»

«Внешность чудовища обманчива, — ответила ему Алюсс-Ифигения. — Это не более чем механическая игрушка Кокора Хеккуса — мы ее похитили. Находится ли Сион Трамбл в своей резиденции?»

«Нет, принцесса. Владыка выступил на север, но его канцлер только что вернулся в Карай и находится неподалеку. Я сейчас же пошлю за ним».

Вскоре появился высокий седобородый аристократ в черном бархатном одеянии с пурпурным отливом. Алюсс-Ифигения с облегчением приветствовала его — наконец она узнала кого-то, на кого могла положиться без опасений. Она представила старика Герсену: «Барон Эндель Тобальт». Девушка снова поинтересовалась местонахождением Сиона Трамбла. Барон Тобальт ответил тоном, в котором нельзя было не уловить оттенок иронии: Сион отправился в карательный поход против гроднедзов, корсаров Северного Променейского моря. Ожидалось, что он вернется — в обозримом будущем. Тем временем принцессе надлежало рассматривать столицу как свою вотчину, ибо таково было бы, разумеется, пожелание Сиона Трамбла.

Алюсс-Ифигения повернулась к Герсену; на ее лице просияло новое, незнакомое ему выражение изящной благосклонности: «Никак не могу отплатить тебе за предоставленные услуги — не стану даже пытаться. Тем более, что с твоей точки зрения, конечно, все, что ты сделал, никак нельзя рассматривать как «услуги». Тем не менее, предлагаю тебе гостеприимство. Теперь, наконец, я могу его предложить — каковы бы ни были твои пожелания, тебе достаточно их высказать, и они будут выполнены».

Герсен вежливо ответил в том духе, что он рад был возможности оказать ей помощь, и что любые обязательства, какие могли бы возникнуть с ее стороны, были более чем восполнены тем обстоятельством, что она помогла ему найти Тамбер: «Тем не менее, я намерен воспользоваться твоим предложением. Я хотел бы, чтобы Падербуша содержали в охраняемой камере, абсолютно исключающей всякую возможность побега, до тех пор, пока я не решу, что с ним делать».

«Мы разместимся в Государственном дворце; в подземельях дворца достаточно подходящих темниц». Алюсс-Ифигения сказала несколько слов лейтенанту охраны, и злосчастного Падербуша увели, подгоняя тычками в спину.

Вернувшись внутрь шагающего форта, Герсен выключил блок энергоснабжения и отсоединил несколько кабелей, тем самым предотвратив возможность использования механизма людьми, незнакомыми с его конструкцией. Тем временем подъехала карета — высокий, украшенный изящной резьбой экипаж на позолоченных колесах. Герсен присоединился к Алюсс-Ифигении и барону Тобальту, занявшим места в переднем салоне экипажа, испытывая некоторое смущение: его пыльная и грязная одежда никак не вязалась с пунцовым бархатом сидений, отороченных мягким белым мехом.

Карета поехала по бульвару: мужчины в роскошных плащах и высоких остроконечных шляпах, женщины в длинных белых платьях с многочисленными оборками оборачивались, чтобы взглянуть на новоприбывших.

Впереди показался Государственный дворец Сиона Трамбла — прямоугольное в плане здание в глубине великолепного сада. Приятный стиль архитектуры дворца, так же, как и многих других дворцов Карая, можно было назвать одновременно вычурным и наивным: шесть высоких башен были опоясаны спиральными лестницами; между ними блестел купол из стеклянных пятиугольников, ажурно обрамленных бронзовыми прожилками; к парку были обращены балюстрады террасы с балясинами в форме обнаженных нимф. Поднявшись по дугообразной мраморной эстакаде, карета остановилась. Здесь гостей ожидал очень высокий и необычайно тощий старик в черной мантии поверх серого костюма. Он держал в руке булаву с большим яйцевидным изумрудом на конце — очевидно, этот инструмент служил символом его статуса. Старик приветствовал Алюсс-Ифигению со сдержанным почтением. Барон Тобальт представил его Герсену: «Ютер Каймон, сенешаль Государственного дворца».

Сенешаль поклонился, не забыв смерить критическим взглядом потрепанную и запыленную одежду Герсена, после чего сделал быстрое движение сверкнувшей булавой. Появившиеся как из-под земли лакеи провели Алюсс-Ифигению и Герсена во дворец. Они прошли вдоль длинного зала со стенами, увешанными завесами из хрусталя, переливавшимися радужными искрами при малейшем движении воздуха, по ковру, сотканному из орнаментально переплетающихся полос лавандового, розового и бледно-зеленого оттенков. Герсен и его спутница расстались в круглом вестибюле — их повели дальше по разным коридорам. Герсена разместили в многокомнатных апартаментах с высокими окнами, выходившими в окаймленный стеной сад, где цветущие деревья окружали центральный фонтан. После всех тягот проделанного пути внезапная роскошь казалась нереальной.

Герсен выкупался в теплом бассейне; тут же появился и выполнил свои обязанности брадобрей. Слуга принес из гардероба свежую одежду: свободные темно-зеленые бриджи с подвязками на лодыжках, темно-синюю рубаху, расшитую белыми узорами, зеленые кожаные тапки с причудливо закрученными носками и залихватскую остроконечную шапочку, служившую, по-видимому, неотъемлемым элементом мужского костюма.

В саду накрыли стол — принесли фрукты, печенье и вино. Герсен закусил и выпил вина, спрашивая себя: почему, будучи окружен такими удобствами, Сион Трамбл считал своим долгом выступить в поход против корсаров или подвергать себя каким-либо иным лишениям и тяготам?

Покинув апартаменты, Герсен бродил по дворцу; всюду ему встречались искусно изготовленные, изысканные ковры, гобелены и мебель, драгоценные поделки и редкости самых различных стилей, привезенные со всех концов Тамбера.

В просторной и светлой гостиной Герсен нашел барона Тобальта, приветствовавшего его с мрачноватой вежливостью. Поразмыслив несколько секунд, барон поинтересовался характером Вселенной за пределами Тамбера — откуда, «насколько он понимал», прибыл Герсен.

Герсен подтвердил справедливость предположения барона. Он вкратце рассказал ему об Ойкумене, о различных мирах и об организованной структуре их взаимоотношений, о Запределье и об отсутствии в нем какой-либо организованной структуры, а также о Земле — планете, откуда произошли все люди. Вернувшись к Тамберу, Герсен упомянул о том, что эта планета превратилась в не более чем легенду — на что барон Тобальт ответил: «Что ж, для нас все остальное человечество, о котором вы говорите, превратилось в не более чем миф». В голосе барона появился оттенок меланхолии: «Не сомневаюсь, что вы намерены вернуться в лоно привычной для вас цивилизации?»

«В свое время», — осторожно отозвался Герсен.

«А вернувшись, вы сообщите всем и каждому, что Тамбер на самом деле существует?»

«Я еще не рассматривал этот вопрос, — признался Герсен. — Как вы считаете? Возможно, обитатели Тамбера предпочитают оставаться в изоляции?»

Тобальт покачал головой: «К счастью, на меня не возложена обязанность принимать такие решения. До сих пор только один человек заявлял, что посещал миры, вращающиеся вокруг других солнц, и этот человек — Кокор Хеккус; но его повсеместно отвергают, так как он — хормагонт, то есть человек без души, недостойный доверия».

«Вы знакомы с Хеккусом?»

«Я видел его издали, на поле битвы».

Герсен решил не спрашивать, заметил ли барон Тобальт какое-нибудь сходство между Кокором Хеккусом и Падербушем. Вспомнив о Падербуше, томившемся в подземельях дворца, Герсен почувствовал укол совести: если Франц Падербуш не был Кокором Хеккусом, его единственная вина состояла в том, что он участвовал в контратаке против тадушко-ойев.

Герсен подозвал лакея: «Проведи меня в подземелье — туда, где содержится мой пленник».

«Одну минуту, высокородный рыцарь, я сообщу о вашем пожелании сенешалю: у него все ключи от темниц».

Вскоре явился сенешаль. Рассмотрев запрос Герсена, он неохотно — насколько можно было судить по внешним признакам — провел Герсена к огромной двери из резного дерева и открыл ее замок. За деревянной дверью оказалась другая, чугунная дверь, запертая на засовы, а за чугунной дверью открывался пролет каменной лестницы. Под лестницей начинался вымощенный гранитными плитами широкий коридор, освещенный узкими амбразурами, сквозь которые просачивался дневной свет — скорее всего, благодаря какой-то системе зеркал. С противоположной амбразурам стороны чередовались закрытые чугунными решетками входы в казематы; все камеры, кроме одной, пустовали.

«Вот ваш узник, — протянул руку сенешаль. — Если вы пожелаете его убить, будьте добры, воспользуйтесь помещением в конце коридора, где предусмотрено используемое с этой целью оборудование».

«Я не намерен никого убивать. Я хотел всего лишь убедиться в том, что пленника не подвергают лишним жестокостям».

«Мы не в Аглабате — у нас такими вещами не занимаются».

Герсен заглянул в камеру сквозь промежутки между прутьями решетки. Падербуш, развалившийся на стуле, ответил ему презрительно-издевательским взглядом. В камере было сухо, она хорошо проветривалась; на столе можно было заметить остатки не слишком скудного обеда.

«Вы удовлетворены?» — спросил сенешаль.

Герсен кивнул и отвернулся: «Пара недель, проведенных в одиночестве и размышлениях, только пойдет ему на пользу. Не позволяйте ему, однако, встречаться ни с кем, кроме меня».

«Как вам будет угодно», — сенешаль проводил Герсена обратно в гостиную, где к барону Тобальту успела присоединиться Алюсс-Ифигения. Там же собрались другие дамы и рыцари, гостившие во дворце. Принцесса взглянула на Герсена с некоторым удивлением: «Я почему-то не ожидала увидеть тебя в костюме вадрусского вельможи».

Герсен усмехнулся: «Я-то не изменился, несмотря на всю эту мишуру. Но ты...» — он не мог найти слов.

Алюсс-Ифигения поспешила сменить тему разговора: «Мне сказали, что Сион Трамбл скоро вернется. Ожидается, что он прибудет к вечеру и встретится с нами на банкете».

Герсен остро ощутил внутреннюю пустоту. Сколько бы он ни пытался притворяться, никакой роскошный костюм не делал его вельможей ни в Вадрусе, ни где бы то ни было — он везде оставался Кёртом Герсеном, случайно выжившим во время резни в Монтплезанте и посвятившим свою жизнь мрачному делу возмездия: «Вот почему ты вся сияешь от радости — скоро приедет твой жених?»

Девушка покачала головой: «Ты прекрасно знаешь, что это не так. Я радуюсь потому, что... Но я не радуюсь, нет! Меня разрывают противоречия!» Она возбужденно всплеснула руками: «Посмотри вокруг! Все это — мое, стоит мне только захотеть! В моем распоряжении все самое лучшее, что может предложить Тамбер. Но — хочу ли я этого? Кроме того, остается непредсказуемый Кокор Хеккус. Но почему-то как раз о нем я не думаю... Может быть, мне больше нравится скитаться — может быть, теперь, когда я убедилась собственными глазами в существовании бесчисленных миров за пределами Тамбера, меня неудержимо влечет их неизвестность?»

Герсену было нечего сказать. Алюсс-Ифигения вздохнула, наблюдая за ним краем глаза: «Но у меня почти нет выбора. Теперь я здесь, и здесь мне придется остаться. На следующей неделе я вернусь в Драсцан, а ты уедешь... Ты уедешь, не так ли?»

Герсен трезво рассмотрел свои возможности: «Куда и каким образом я уеду, зависит от того, как я мог бы быстрее всего вернуться к звездолету».

«А потом?»

«Потом — я продолжу заниматься тем, зачем я сюда прилетел».

Принцесса вздохнула: «Унылая перспектива. Обратно в Скар-Сакау... Опять утесы, опять пропасти. И Аглабат. Как ты собираешься проникнуть сквозь городские стены? А если тебя схватят...» Она поморщилась: «Когда мне впервые рассказали о темницах под Аглабатом, я не могла спокойно спать несколько месяцев — от страха, что когда-нибудь туда попаду».

Мимо проходил с подносом слуга в бледно-зеленой ливрее. Алюсс-Ифигения сняла с подноса пару бокалов и протянула один Герсену: «А если тебя схватят или убьют — как я смогу улететь с Тамбера, когда мне захочется отсюда сбежать?»

Герсен смущенно рассмеялся: «Если бы я постоянно воображал себе такие вещи, меня тоже мучили бы всевозможные страхи. Страхи мешали бы мне действовать эффективно, и вероятность того, что меня схватят или убьют, только увеличилась бы. Насколько я понимаю, если ты выйдешь замуж за Сиона Трамбла, тебе предстоит иметь дело со сходными проблемами».

Алюсс-Ифигения пожала изящными обнаженными плечами — на ней было длинное белое платье с оборками и без рукавов, модное в Карае: «Сион — любезный, справедливый и галантный человек приятной внешности; может быть, для меня он даже слишком хорош. В последнее время мне в голову приходят мысли и желания, о которых я никогда раньше не имела представления». Девушка обвела глазами гостиную, прислушалась к смешанному бормотанию вежливых бесед и снова повернулась к Герсену: «Мне трудно объяснить, что со мной происходит — но в эпоху, когда мужчины и женщины могут мгновенно пересекать космические бездны, когда существует ассоциация сотен миров, именуемая Ойкуменой, когда кажется, что для человеческого разума нет ничего невозможного, наша заброшенная маленькая планета, со всеми ее преувеличенными доблестями и пороками, представляется немыслимой».

Герсен, гораздо лучше познакомившийся с мирами Запределья и Ойкумены, чем Алюсс-Ифигения, не разделял ее чувств. «Все зависит от того, с какой точки зрения ты рассматриваешь человечество, — ответил он. — Что тебя больше беспокоит: прошлое человечества, его настоящее или его надежды на будущее? Большинство обитателей Ойкумены, скорее всего, согласилось бы с тобой. Институт, с другой стороны...» Герсен невесело рассмеялся: «Ветераны Института, пожалуй, предпочли бы Тамбер повседневному прозябанию в Ойкумене».

«Я ничего не знаю об Институте, — призналась принцесса. — Они — злодеи, преступники?»

«Нет, — сказал Герсен. — Они — философы».

Алюсс-Ифигения вздохнула и почти бессознательно взяла его за руку: «Я слишком многого не знаю».

В гостиную прошествовал герольд в сопровождении пажей с длинными горнами в руках. Герольд воскликнул: «Сион Трамбл, великий князь Вадрусский, прибыл во дворец!»

Все присутствующие притихли. Из коридора послышались приближающиеся, размеренно позвякивающие шпорами шаги. Пажи подняли горны и протрубили заздравный клич. В гостиную вступил Сион Трамбл — в запятнанных грязью и кровью латах, в помятом гребенчатом шлеме с открытым забралом. Воевода снял шлем, высвободив целую лавину русых кудрей и коротко подстриженную русую бороду; у него были необычайно яркие голубые глаза и тонкий прямой нос. Сион Трамбл приветствовал всех окружающих величественным взмахом руки, тут же направился к Алюсс-Ифигении и наклонился, чтобы поцеловать ей руку: «Моя принцесса! Вы соблаговолили вернуться».

Алюсс-Ифигения хихикнула. Сион Трамбл взглянул на нее с удивлением. «Своим возвращением я обязана исключительно этому господину, — сделав небольшой реверанс, девушка представила жестом Герсена. — По сути дела, он не оставил мне в этом отношении никакого выбора».

Сион Трамбл повернулся, чтобы оценить внешность Герсена. «Мы с Сионом не станем приятелями», — подумал Герсен. Исключительно благородный, галантный, любезный и справедливый великий князь был, вне всякого сомнения, полностью лишен чувства юмора, в высшей степени самодоволен и бесконечно упрям.

«Мне сообщили о вашем прибытии, — произнес Сион Трамбл. — Я видел ужасный механизм, в котором вы ехали. Нам многое предстоит обсудить. Но в данный момент прошу меня извинить. Мне нужно избавиться от доспехов». Князь повернулся и вышел из гостиной. Приглушенное бормотание разговоров возобновилось.

Алюсс-Ифигения погрузилась в задумчивость и не проявляла желания продолжать беседу. Примерно через час вся компания перешла в пиршественный зал. За особым поперечным столом, установленным на возвышении, восседал Сион Трамбл в пунцовой мантии с оторочкой из белого меха, в окружении самых знатных вассалов. Ниже, в последовательности, строго соответствовавшей иерархическому уровню, вдоль длинного стола расселись другие гости. Герсену отвели место поблизости от выхода; он заметил, что даже Алюсс-Ифигении, несмотря на ее предполагаемый статус невесты великого князя, пришлось сидеть дальше от престола, чем шестерым другим дамам, по местным понятиям, по-видимому, превосходивших ее древностью рода.

Роскошный пир затянулся; подавали крепкие вина. Герсен ел и пил не слишком много, вежливо отвечал на вопросы и безуспешно пытался не привлекать к себе внимание — все глаза все равно то и дело поглядывали на него с нескрываемым любопытством.

Сион Трамбл тоже ел мало, а пил еще меньше. Не дожидаясь окончания банкета, князь поднялся и, сославшись на усталость, попросил прощения у гостей и удалился.

Через некоторое время один из заходивших в трапезный зал пажей наклонился сзади к Герсену и прошептал ему на ухо: «Достопочтенный рыцарь, если вы не возражаете, князь хотел бы с вами поговорить».

Герсен поднялся на ноги; паж провел его в круглый вестибюль дворца, а оттуда, по коридору, в небольшую гостиную со стенами, обшитыми светлым зеленоватым деревом. Здесь сидел Сион Трамбл, переодевшийся в свободный халат из бледно-голубого шелка. Князь жестом пригласил Герсена сесть в стоявшее неподалеку кресло и указал на этажерку, уставленную бокалами и бутылями. «Будьте как дома, — сказал Сион. — Вы — человек с далекой планеты; бессмысленно было бы ожидать, что вы знакомы с нашими вычурными церемониями. Поговорим без задних мыслей, как два попутчика, повстречавшихся по дороге. Скажите: зачем вы здесь?»

Герсен не видел никаких причин скрывать правду: «Я здесь для того, чтобы убить Кокора Хеккуса».

Брови Сиона Трамбла поднялись: «В одиночку? Как вы намерены преодолеть его укрепления? Как вы справитесь с его смуглыми стрелками?»

«Еще не знаю».

Князь смотрел в пламя, бушевавшее за решеткой камина: «В настоящее время между Миском и Вадрусом установилось перемирие. Принцесса Ифигения согласилась со мной обручиться, когда мы воевали с Хеккусом, но теперь возникает впечатление, что она не желает связывать свою судьбу ни с одним из нас». Сион Трамбл нахмурился, продолжая смотреть в огонь, и крепко сжал ручки кресла: «Я не стану провоцировать Хеккуса, нарушив перемирие».

«Не могли бы вы как-нибудь мне помочь?» — Герсен подумал, что лучше всего было сразу объясниться начистоту.

«Вполне возможно. За что вы ненавидите Кокора Хеккуса?»

Герсен рассказал владыке Вадруса о набеге на Монтплезант: «Пять человек уничтожили мой город, убили моих родителей, братьев и сестер и увели в рабство всех моих друзей. Я поклялся отомстить пятерым главарям пиратов. Аттель Малагейт уже получил свое. Кокор Хеккус — следующий».

Сион Трамбл снова нахмурился и кивнул: «Вы поставили перед собой труднодостижимую цель. Чего именно вы хотите от меня?»

«Прежде всего я хотел бы, чтобы вы помогли мне вернуться к моему звездолету — я оставил его к северу от Скар-Сакау».

«Это я постараюсь сделать, в меру своих возможностей. Княжества к северу от Скара настроены враждебно, а тадушко-ойи неукротимы».

«У всего этого дела есть еще одна сторона», — Герсен колебался; он внезапно догадался о поразительной возможности, раньше не приходившей ему в голову. Теперь он говорил медленно, тщательно выбирая слова: «Когда я захватил шагающий форт Кокора Хеккуса, я взял в плен одного из водителей форта; мне показалось, что он может быть Хеккусом, изменившим обличье. Принцесса Ифигения считает, что я ошибаюсь, но я все еще не уверен. Было маловероятно тогда — и, с моей точки зрения, все еще маловероятно — что Кокор Хеккус не поддался искушению позабавиться своей новой игрушкой при первой возможности... И что-то в этом пленнике, в его манере выражаться и держаться, напоминает мне другого субъекта, который тоже мог быть Кокором Хеккусом».

«Я могу избавить вас от сомнений, — заявил Сион Трамбл. — У меня во дворце гостит барон Эри Кастильяну, некогда ближайший союзник Кокора Хеккуса, а ныне — его ненавистный враг. Если кто-нибудь может узнать Хеккуса в любом обличье, это барон Кастильяну. Почему бы вам не показать ему вашего узника завтра же?»

«Буду рад узнать его мнение».

Сион Трамбл принял решение: «К сожалению, не могу оказать вам более существенную помощь; не хотел бы снова навлекать войну и лишения на мой народ. Пока Кокор Хеккус не показывает нос из Аглабата, я не стану его провоцировать».

Князь дал понять жестом, что аудиенция закончилась. Герсен поднялся на ноги и вышел из гостиной. В небольшой приемной между гостиной и коридором его ожидал сенешаль, проводивший Герсена в отведенные ему апартаменты. Герсен вышел в сад, взглянул на небо и нашел яркое созвездие в форме ятагана — Корабль Богов, как его называли на Тамбере. Представив себе все, что ему еще предстояло сделать, Герсен почти испугался. Тем не менее — что еще он мог предпринять? Зачем еще он прибыл на Тамбер?

Герсен лег в постель и хорошо выспался. Его разбудил яркий солнечный свет, озаривший спальню. Он принял душ, оделся в самый темный из нарядов, обнаруженных в гардеробе, и позавтракал фруктами и пирожными с чаем. На западе собирались тучи; вскоре в саду за окном начался дождь. Герсен смотрел на дрожащие пересекающиеся круги, разбегавшиеся по поверхности бассейна, и оценивал различные аспекты сложившейся ситуации. Все его размышления неизбежно сводились к одной и той же задаче: прежде всего, тем или иным способом, необходимо было безошибочно установить личность Франца Падербуша.

Появился паж, сообщивший о прибытии барона Эри Кастильяну. Барон оказался сухим, как палка, человеком средних лет со строгими манерами и глубокими шрамами на обеих щеках. «Князь Сион Трамбл приказал мне предоставить в ваше распоряжение мой особый опыт, проистекающий из близкого знакомства с небезызвестным субъектом, — сказал барон Кастильяну. — Я буду рад это сделать».

«Вы знаете, что мне потребуется?»

«Лишь в общих чертах».

«Я хотел бы, чтобы вы очень внимательно рассмотрели моего пленника и распознали в нем Кокора Хеккуса — или исключили всякую возможность того, что под его личиной скрывается Кокор Хеккус».

Барон поморщился: «Что еще?»

«Вы можете это сделать?»

«Разумеется. Обратите внимание на шрамы, изуродовавшие мое лицо по приказу Хеккуса. Я провисел три дня на стержне, продетом через мои щеки, и выжил только благодаря ненависти».

«Тогда пойдемте, я покажу вам этого человека».

«Он здесь?»

«Его содержат в камере, в подземелье дворца».

Паж привел сенешаля; тот отворил обе двери, деревянную и чугунную. Они спустились втроем в подземелье. Падербуш стоял в камере, взявшись руками за прутья решетки, слега расставив ноги и неподвижно глядя в тускло освещенный амбразурами коридор. Герсен указал на него рукой: «Вот мой пленник».

Барон подошел ближе и внимательно рассмотрел узника.

«Так что же?» — спросил Герсен.

«Нет, — помолчав, сказал барон. — Это не Кокор Хеккус. По меньшей мере... нет, конечно нет... Хотя в его глазах есть та же искорка злобной, безжалостной проницательности... Нет. Я не знаю этого человека. Никогда не встречал его ни в Аглабате, ни в каком-либо другом месте».

«Очень хорошо — значит, я ошибался». Герсен повернулся к сенешалю: «Выпустите его».

«Вы намерены освободить пленника?»

«Не совсем. Но его больше незачем держать в темнице».

Сенешаль открыл решетчатую дверь камеры. «Выходи! — приказал Герсен. — Судя по всему, я обознался, и тебе не следует больше злоупотреблять гостеприимством великого князя».

Падербуш медленно вышел из камеры; он не ожидал освобождения и двигался настороженно.

Герсен крепко взял его за кисть — так, чтобы пленнику можно было в любой момент заломить руку за спину: «Пойдем — вверх по лестнице».

«Куда вы его ведете?» — капризно спросил недовольный сенешаль.

«Князь Сион Трамбл и я совместно вынесем приговор», — ответил Герсен. Повернувшись к барону Эри Кастильяну, он прибавил: «Благодарю вас за сотрудничество; вы мне очень помогли».

Барон сомневался: «Этот разбойник может быть опасен в любом случае; он может попробовать напасть на вас или сбежать».

Герсен указал на лучемет, висевший у него на поясе: «Я готов ко всему».

Барон поклонился, быстро поднялся по лестнице и удалился — выполнение распоряжения князя его явно тяготило. Герсен отвел Падербуша к себе в апартаменты и закрыл дверь перед носом сенешаля.

Герсен беззаботно уселся на диван; Падербуш продолжал стоять посреди гостиной. Наконец он спросил: «Что ты собираешься со мной сделать?»

«Я все еще в замешательстве, — признался Герсен. — Вполне возможно, что ты — тот, за кого себя выдаешь, в каковом случае мне практически не в чем тебя обвинить — кроме как в том, что ты служишь Кокору Хеккусу. Так или иначе, я не хотел гноить человека в темнице исключительно на основании гипотетических подозрений. Ты весь в грязи — хочешь выкупаться?»

«Нет».

«Предпочитаешь быть потным и грязным? Может быть, хочешь переодеться?»

«Нет».

Герсен пожал плечами: «Дело твое».

Падербуш скрестил руки на груди и смерил Герсена горящим взглядом: «Почему ты меня здесь держишь?»

Герсен задумался: «Подозреваю, что твоя жизнь в опасности. Я хотел бы тебя защитить».

«Я сам могу себя защитить».

«Тем не менее, будь так любезен, присаживайся, — Герсен указал на кресло дулом лучемета. — Ты стоишь посреди комнаты как хищник, готовый броситься на жертву. Это меня нервирует».

Падербуш холодно усмехнулся и уселся. «Я не нанес тебе никакого вреда, — сказал он через некоторое время. — Но ты меня унизил, бросил в темницу, а теперь пытаешься вывести меня из себя оскорбительными намеками. Не забывай, что Кокор Хеккус не прощает тех, кто намеренно наносит ущерб его подчиненным. Если ты не хочешь, чтобы владелец этого дворца оказался в постыдном положении, тебе следовало бы отпустить меня, чтобы я мог вернуться в Аглабат».

«Ты хорошо знаешь Хеккуса?» — спросил Герсен, словно продолжая светскую беседу.

«Конечно. Он похож на хасферугского орла. В его глазах светится ум. Его радость и гнев подобны всепожирающему пламени. Его воображение беспредельно, как небо; каждый пытается угадать, какие мысли бродят у него в голове, и что послужило причиной его размышлений».

«Любопытно! — заметил Герсен. — Мне не терпится с ним познакомиться — и наша встреча скоро состоится».

Падербуш изумился: «Ты встретишься с Кокором Хеккусом?»

Герсен кивнул: «Мы с тобой вернемся в Аглабат в шагающем форте — после того, как отдохнем пару недель здесь, в Карае».

«Я предпочел бы отправиться в Аглабат сегодня же».

«Невозможно. Никто не должен предупредить Хеккуса о моем прибытии; я хочу застать его врасплох».

Падербуш презрительно усмехнулся: «Глупец! Ты самоуверенный глупец, не подозревающий о своей глупости, что еще ничтожнее. Как ты можешь застать врасплох Кокора Хеккуса? Он знает больше тебя о твоих намерениях и действиях».

Глава 12

Выдержка из апокрифа «Ученик аватара» в «Рукописи из девятого измерения»:

«Справа и слева клубились, одна за другой, непроглядные завесы студнеобразного тумана, ничто не позволяло определить направление вверх или вниз. Что-то постоянно прибывало и удалялось, вызывая трепещущее ощущение поступления невидимых сообщений: все они далеко выходили за пределы возможностей осознания, доступных Мармадьюку. Он начинал подозревать, что доктрина темпорального стаза каким-то образом повлияла на транспозицию восприятий. «Почему бы еще? — дивился он, пробираясь на ощупь по лиловато-румяному полумягкому субстрату. — Почему бы еще мне приходило в голову, снова и снова, одно и то же слово: «плаксивость»?

Он оказался на краю выпяченного полупрозрачного просвета — за ним плясали анаморфотические видения. Взглянув наверх, он заметил бахрому изогнутых стержней; снизу простирался розовый, слегка закругленный уступ, в который врастали такие же стержни. Сбоку нечто бугристое и пористое выступало подобно громадному носу; по сути дела — теперь он распознал чудовищный объект — это и был нос, со всеми присущими носу характеристиками: невероятное обстоятельство! Образ мыслей Мармадьюка претерпел соответствующие изменения. По-видимому, основная проблема заключалась в том, чтобы узнать, из чьего глаза он смотрел. В конце концов, многое зависело от точки зрения».

Приближался полдень. Время от времени казалось, что Падербуш задремал в кресле, но уже через несколько секунд он наполнялся напряженной бдительностью, явно готовый внезапно наброситься на Герсена. Когда наступил очередной период такого напряжения, Герсен сказал: «Настоятельно рекомендую проявлять терпение. Прежде всего, как тебе известно, я вооружен, — Герсен приподнял и продемонстрировал пленнику лучемет. — Во-вторых, даже если бы я не был вооружен, ты ничего не смог бы со мной сделать».

«Ты в этом так уверен? — с усталой дерзостью спросил Падербуш. — Мы с тобой примерно одного роста — сделаем пару выпадов врукопашную, посмотрим, кто из нас лучше умеет драться?»

«Нет уж, благодарю — мне надоело драться. Зачем выкладываться? Скоро подадут обед, давай лучше посидим спокойно».

«Как хочешь».

В дверь тихо постучали. Герсен подошел к толстой деревянной панели: «Кто там?»

«Ютер Каймон, сенешаль, — послышался приглушенный голос. — Будьте добры, откройте дверь».

Герсен открыл дверь; в гостиную вошел престарелый сенешаль: «Князь желает вас видеть у себя в апартаментах, и немедленно. Он выслушал мнение барона Эри Кастильяну и просит вас немедленно освободить пленника. Он не желает предоставлять Кокору Хеккусу никаких поводов для претензий».

«В свое время я намерен полностью освободить этого человека из-под моей опеки, — возразил Герсен. — Пока что, однако, он согласился, так же как и я, воспользоваться гостеприимством Сиона Трамбла на протяжении примерно двух недель».

«Это очень великодушно с его стороны, — сухо заметил сенешаль. — Тем более, что великий князь очевидно забыл предложить вашему пленнику оказанное вам гостеприимство. Так вы готовы проследовать за мной в апартаменты Сиона Трамбла?»

Присевший было Герсен снова поднялся на ноги: «Рад буду снова навестить князя. Но что мне делать с моим гостем? Я не смею оставить его одного, но в то же время не хотел бы, чтобы он повсюду сопровождал меня, как на привязи».

«Пусть возвращается в темницу, — буркнул сенешаль, — и пользуется тем гостеприимством, какого заслуживает».

«Великий князь не может с вами согласиться, — заявил Герсен. — Он только что потребовал, чтобы я освободил пленника».

Сенешаль моргнул: «Действительно».

«Пожалуйста, передайте мои глубочайшие извинения и спросите князя, не соблаговолит ли он встретиться со мной здесь».

Сенешаль что-то проворчал себе под нос, в отчаянии воздел руки к потолку, бросил желчный взгляд на Падербуша и удалился.

Герсен и Падербуш снова сидели лицом к лицу. «Скажи-ка, — встрепенулся Герсен. — Ты знаешь человека по имени Зейман Отваль?»

«При мне упоминали его имя».

«Он — подручный Кокора Хеккуса. У тебя есть с ним нечто общее — манеры, интонации».

«Вполне может быть... В конце концов, мы оба служим Хеккусу, а его манеры заразительны. В чем именно проявляется это сходство?»

«Посадка головы, некоторые характерные жесты, а также то, что я назвал бы психической аурой. Странно, не правда ли?»

Падербуш торжественно кивнул, но больше не сказал ни слова. Еще через несколько минут к двери гостиной подошла Алюсс-Ифигения, и Герсен впустил ее. Девушка с удивлением переводила взгляд с Герсена на Падербуша и обратно: «Почему этот человек здесь?»

«Он считает, что его содержание в одиночной камере несправедливо, так как он не виновен ни в каких преступлениях, если не считать дюжины убийств».

Падербуш по-волчьи оскалился: «Я — Франц Падербуш, наследник рыцаря-владетеля замка Падер. В нашей семье никто не придает значение умерщвлению нескольких врагов на поле боя — в конце концов, тадушко-ойи сами на нас напали, а я защищал город, рискуя своей головой».

Алюсс-Ифигения отвернулась от него и обратилась к Герсену: «В Карае уже не так весело, как бывало раньше. Что-то изменилось, чего-то не хватает; может быть, я сама изменилась... Я хочу вернуться домой, в Драсцан».

«Я слышал, что в твою честь готовится всеобщее празднество — бал-маскарад или что-то в этом роде?»

Алюсс-Ифигения пожала плечами: «Может быть, об этих приготовлениях уже забыли. Сион Трамбл гневается на меня — или, по меньшей мере, уже не так любезен, как раньше». Она бросила на Герсена опасливый взгляд: «Возможно, он ревнует».

«Ревнует? Почему бы он стал ревновать?»

«В конце концов, мы провели много времени вдвоем. Этого вполне достаточно для возбуждения подозрений — и ревности».

«Смехотворно!» — заявил Герсен.

Алюсс-Ифигения подняла брови: «Я настолько непривлекательна, что даже предположение возможности наших интимных отношений кажется тебе нелепым?»

«Ни в коем случае! — уступил Герсен. — Напротив! Но мы не можем допустить, чтобы Сион Трамбл предавался мучительному заблуждению». Герсен выглянул из гостиной, подозвал пажа и послал его к великому князю, испросить разрешение на аудиенцию.

Паж вскоре вернулся и сообщил, что князь никого не принимает.

«Вернись к нему! — приказал Герсен. — Сообщи Сиону Трамблу следующее: завтра утром мне придется уехать. Совершенно необходимо, чтобы, отправившись на север в шагающем форте, я смог каким-то образом найти свой звездолет. Кроме того, извести князя о том, что принцесса Ифигения намерена сопровождать меня. После этого спроси, отказывается ли он все еще принимать нас».

Алюсс-Ифигения повернулась к Герсену: «Ты действительно собираешься взять меня с собой?»

«Если ты не прочь вернуться в Ойкумену».

«Но как быть с Кокором Хеккусом? Я думала...»

«Неважно, все это мелочи».

«Значит, ты все-таки шутишь», — печально вздохнула Алюсс-Ифигения.

«Да. А ты со мной поедешь?»

Поколебавшись, она кивнула: «Поеду. Почему нет? У тебя настоящая жизнь. Моя жизнь на Тамбере, да и весь Тамбер — легенды, небылицы, сны далекого прошлого! Гальванизированный миф, архаические сцены в театре манекенов! Мне душно на этой планете».

«Хорошо. Мы скоро отсюда уедем».

Девушка взглянула на Падербуша. «А что будет с ним? — с сомнением спросила она. — Ты его отпустишь — или оставишь Сиону Трамблу?»

«Нет. Он поедет с нами».

Алюсс-Ифигения не поняла: «С нами?»

«Да. Ненадолго».

Падербуш встал и потянулся: «Мне надоел этот разговор. Я никогда никуда с тобой не поеду».

«Неужели? Не поедешь даже в Аглабат, чтобы вернуться к Хеккусу?»

«Я сам вернусь в Аглабат — и никого не стану ждать!» — Падербуш один броском пересек гостиную, выпрыгнул из окна в сад, подбежал к стене, перемахнул через нее и был таков.

Алюсс-Ифигения подбежала к окну, глядя в сад, вернулась к Герсену: «Позови слуг! Он не мог далеко убежать, все эти сады — часть большого внутреннего двора. Скорее!»

Герсен явно не торопился. Девушка потянула его за локоть: «Ты хочешь, чтобы он сбежал?»

«Нет! — внезапно преисполнившись энергией, объявил Герсен. — Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он сбежал. Мы немедленно сообщим о побеге Сиону Трамблу — он лучше всех знает, как поймать беглеца. Пойдем!»

В коридоре Герсен сказал пажу: «Быстро проводи нас к апартаментам князя. Бегом!»

Паж провел их по длинному коридору в круглый вестибюль, а оттуда по еще одному широкому коридору, устланному красным ковром, к широкой белой двери. Здесь стояли два часовых в белых мундирах и черных чугунных шлемах.

«Откройте! — потребовал Герсен. — Мы должны немедленно видеть Сиона Трамбла».

«Невозможно, уважаемый рыцарь. Сенешаль приказал никого не впускать».

Герсен направил дуло лучемета на замок. Вырвался луч огня — замок почернел, дверь задымилась. Часовые отшатнулись с протестующими возгласами. «Отойдите, охраняйте коридор! — закричал на них Герсен. — Во имя безопасности Вадруса!»

Ошеломленные часовые топтались на месте. Герсен распахнул дверь ударом ноги и зашел внутрь вместе с Алюсс-Ифигенией.

Они оказались в приемной, окруженной нишами, где стояли белые мраморные статуи. Герсен заглянул в соседний зал через арочный проход, поспешно подошел к двери противоположного помещения и прислушался. Из-за двери доносился шорох какого-то движения. Герсен попробовал открыть эту дверь — она была закрыта на замок. Герсен снова воспользовался лучеметом, взломал дверь и ворвался в помещение.

Полуодетый Сион Трамбл обернулся и подскочил от неожиданности. Он открыл рот и проревел что-то нечленораздельное. Алюсс-Ифигения ахнула: «На нем одежда Падербуша!»

Действительно, рядом на подставке висел зеленый с синей вышивкой костюм Сиона Трамбла, а сам Сион Трамбл снимал с себя грязную одежду Франца Падербуша. Князь потянулся за шпагой — Герсен ударил его по кисти правой руки и выбил шпагу. Сион Трамбл сделал два шага к полке, где лежал небольшой карманный лучемет — Герсен уничтожил лучемет одним выстрелом.

Медленно повернувшись на месте, Сион Трамбл бросился на Герсена, как дикий зверь. Громко рассмеявшись, Герсен нагнулся, встретил бросок Трамбла ударом плеча в солнечное сплетение, схватил князя за поднявшееся сразу же колено и резко подбросил его в воздух, спиной вперед. Мгновенно схватив упавшего князя за кудрявые русые волосы, Герсен стал тянуть их на себя, пока Трамбл пытался оттолкнуть его и вырваться. Русая шевелюра отделилась от головы вместе с лицом — Герсен держал за волосы теплую маску из напоминавшего мягкую резину материала: тонкий прямой нос свернулся набок, рот маски глупо распахнулся. У человека на полу не было лица. Скальп и лицевые мышцы, розовые и темно-красные, проглядывали сквозь пленку прозрачной ткани. Глаза без век выпучились под ободранным лбом, над черной черепной впадиной ноздрей. Лишенный губ рот ощерился, внезапно обнажив десны с хищными белыми зубами.

«Кто... что это?» — сдавленно воскликнула Алюсс-Ифигения.

«Хормагонт, — пояснил Герсен. — Это Кокор Хеккус. Он же Билли Карзини. Он же Зейман Отваль. Он же Франц Падербуш. Он же — многие другие. А теперь его время пришло. Кокор Хеккус! Помнишь набег на Монтплезант? Я нашел тебя, чтобы заплатить сполна».

Кокор Хеккус медленно поднялся на ноги — на Герсена уставилось олицетворение ужаса.

«Когда-то ты мне сказал, что боишься только смерти, — продолжал Герсен. — Теперь ты умрешь».

Хормагонт с шумом втянул воздух.

«Ты прожил больше двух столетий и наполнил их бесчисленными бесчинствами и надругательствами, — говорил Герсен. — По всей справедливости мне следовало бы пытать тебя, долго и терпеливо, чтобы причинить тебе как можно больше ужаса и боли. Но достаточно того, что ты умрешь». Он направил на хормагонта лучемет. Кокор Хеккус издал дикий хриплый вопль и бросился вперед, широко раскинув руки, чтобы встретить грудью испепеляющий поток пламени.

На следующий день на центральной площади города казнили другого хормагонта, сенешаля Ютера Каймона — пособника, наперсника и приближенного Кокора Хеккуса. Стоя на высокой раскладной лестнице с петлей на шее, старец кричал, обращаясь к притихшей от ужаса толпе: «Глупцы! Глупцы! Теперь вы понимаете, сколько лет вам пускали кровь, сколько лет вас водили за нос, доили, грабили? Все ваше золото, всех ваших бойцов, всех ваших красавиц — мы все пустили на ветер! Двести лет! Мне двести лет, а Хеккус был старше! Он науськивал ваших храбрых сыновей на смуглых стрелков из Аглабата, и ваши сыновья гибли только для того, чтобы его позабавить! Он затаскивал в постель ваших невинных дочерей — немногие из них вернулись домой. О, как вы будете рыдать, когда узнаете о судьбе тех, что не вернулись! Все люди умирают — Кокор Хеккус умер, сегодня умру и я. Но какие вы идиоты! Слабоумные ничтожества...»

Палач повалил лестницу. Толпа долго смотрела опустевшими глазами на то, как дергалась и раскачивалась на веревке длинная тощая фигура.

Алюсс-Ифигения и Герсен прогуливались в саду у дворца барона Энделя Тобальта. Девушка, все еще бледная от пережитого страха, спросила: «Как ты догадался? Что выдало Хеккуса?»

«Я стал подозревать Сиона Трамбла, когда взглянул на его руки. У него хватило ума вести себя совсем не так, как Падербуш, но у него были те же руки: с длинными пальцами, с гладкой блестящей кожей, с необычно узкими ногтями больших пальцев. Я видел эти руки, но ему удавалось меня обманывать, пока я не пригляделся к Падербушу снова. Сион Трамбл выдал себя и по-другому. Он знал, что ты решила не выходить за него замуж — он сам мне об этом сказал. Но только три человека могли об этом знать наверняка — ты, я и Падербуш — потому что ты приняла это решение, пока мы ехали в механическом чудище. Услышав об этом от Сиона Трамбла, я взглянул на его руки и понял, что говорю с Кокором Хеккусом».

«Неописуемо зловредная тварь! С какой он планеты, хотела бы я знать? Кто были его родители?»

«Кокор Хеккус нес в себе благословение и проклятие чрезмерного воображения. Одной жизни ему было недостаточно — он должен был испить из каждого источника, познать каждую страсть, исчерпать каждую возможность до предела. На Тамбере он нашел мир, отвечавший его темпераменту. Выступая в различных ролях, он создавал свою собственную эпическую историю. Когда он уставал от Тамбера, он возвращался в другие человеческие миры — не столь покорные его воле, но, тем не менее, позволявшие ему развлекаться от души. Теперь он мертв».

«И теперь больше, чем когда-либо, я хочу улететь с Тамбера», — сказала Алюсс-Ифигения.

«Нас здесь ничто не задерживает. Завтра мы уедем».

«Почему завтра? Давай уедем сейчас же! Я думаю... я уверена, что смогу найти дорогу к твоему звездолету. Объехать Скар-Сакау стороной не так уж трудно, все ориентиры известны».

«Пожалуй, оставаться незачем, — согласился Герсен. — Поехали!»

Их провожала в лучах вечернего солнца небольшая группа столичных аристократов. «Вы пришлете к нам космические корабли из Ойкумены?» — с внезапной тревогой спросил барон Эндель Тобальт.

Герсен кивнул: «Как обещал, так и сделаю».

Алюсс-Ифигения с легким вздохом взглянула на окружающий пейзаж: «Когда-нибудь — не знаю, когда — я тоже вернусь на Тамбер».

«Не забывайте, — обратился Герсен к барону, — что ваши традиции, ваш образ жизни — все изменится, когда прибудут звездолеты из Ойкумены! Многие будут недовольны, многие будут тосковать по старому доброму времени. Может быть, вы все-таки предпочитаете, чтобы Тамбер остался таким, какой он есть?»

«Могу говорить только от своего имени, — ответил Эндель Тобальт. — Думаю, что нам следует покончить с изоляцией и присоединиться к остальному человечеству, чего бы это ни стоило».

Другие аристократы разделяли точку зрения барона.

«Пусть будет по-вашему», — сказал Герсен. Алюсс-Ифигения уже забралась в шагающий форт. Герсен последовал за ней, задраил люк, сел за пульт управления и взглянул на закрепленную на пульте бронзовую табличку с надписью:

«Конструкторское бюро Пача

Патрис, Крокиноль»

«Старина Пач! — сказал Герсен. — Надо будет послать ему отчет о том, как хорошо работает его машина — допуская, что она довезет нас до звездолета».

Сидя рядом с ним, Алюсс-Ифигения склонила голову ему на плечо. Глядя на ее блестящие волосы, словно припорошенные золотом, Герсен вспомнил о том, как он впервые увидел ее на тюремном дворе станции Менял и решил, что у нее ничем не примечательная внешность. Он тихо рассмеялся. Она подняла голову: «Почему ты смеешься?»

«Когда-нибудь я тебе расскажу. Но не сегодня».

Улыбаясь своим собственным воспоминаниям, Алюсс-Ифигения промолчала.

Герсен передвинул рычаг переднего хода. Тридцать шесть ног стали подниматься и опускаться в такт; восемнадцать сегментов сдвинулись с места. Шагающий форт почти бесшумно скользил на северо-запад — туда, где длинные косые лучи вечернего солнца золотили снежные пики Скар-Сакау.

Дворец любви

Глава 1

Из «Популярного путеводителя по планетам», 348-е издание 1525 г.:

«САРКОЙ: единственная планета звезды Фи Змееносца.

Постоянные характеристики

Диаметр:15 360 километров

Масса:1,40 массы Земли

Средняя продолжительность суток:37 часов 12 минут (и т. д.)

Общие замечания

Саркой — влажная и пасмурная планета; так как ось ее вращения перпендикулярна плоскости орбиты, на Саркое нет смены времен года.

Поверхность Саркоя отличается отсутствием физиографических контрастов. Характерный для этой планеты ландшафт — степи: степь Хопмана, степь Горобундур, Большая Черная степь и другие. Обильная туземная флора позволяет печально известным саркойским токсикантам выщелачивать и дистиллировать свои знаменитые яды.

Обитатели планеты ведут в основном кочевой образ жизни, хотя некоторые племена, известные под общим наименованием «никтастолопов», живут в лесах. (Более подробные сведения о довольно-таки отталкивающих обычаях саркойцев см. в «Социологической энциклопедии» и в трактате «Сексуальные привычки саркойцев» Б. А. Эдгара.)

Пантеоном саркойцев правит Годогма, шагающий на колесах; в одной руке он держит цветок, в другой — плетку. Повсюду в степях Саркоя можно видеть высокие шесты с колесами наверху, установленные во славу Годогмы, неумолимого бога Судьбы, переступающего гигантскими ходулями на колесах через степные колеи жизни».

Из новостей, опубликованных в журнале «Ригелиана» в Авенте на Альфаноре:

«Страдах, Годоланд, Саркой: 12 июля

Как будто Кларис Эйдам следовало испепелить за то, что она соблазнила Вильяма, принца Уэльского!

Как будто Аббатрама Памифильского следовало утопить в духах за то, что он слишком благоухал!

Как будто дьякона Фитцбаха из Города Трясунов следовало принести в жертву за чрезмерное рвение!

Сегодня с Саркоя поступили известия о том, что мастер-токсикант Какарсис Азм приговорен к «сотрудничеству с гильдией» за продажу ядов.

Фактические обстоятельства дела, разумеется, не так просты, как может показаться на первый взгляд. Заказчик Азма не был рядовым убийцей — это был не кто иной, как Виоль Фалюш, один из «князей тьмы». Сущность правонарушения, однако, заключалась не в «заключении сделки с объявленным в галактический розыск преступником» и не в «разглашении секретов гильдии», а в «продаже со скидкой ядов, подлежащих сбыту только по твердо установленным ценам».

Итак, Какарсис Азм должен умереть.

Как он умрет? Как вы думаете?»

Чем дольше Алюсс-Ифигения путешествовала в компании Кёрта Герсена, тем больше она сомневалась в том, что понимает его. Настроения Герсена приводили ее в замешательство; его поступки вызывали у нее тревогу. Его умеренность, его стремление постоянно держаться в тени — чем они объяснялись? Замкнутостью в себе, склонностью к тягостным циничным размышлениям? Его безукоризненная вежливость — не скрывалось ли за этим камуфляжем нечто зловещее? Такие вопросы все чаще приходили ей в голову, несмотря на то, что она старалась их решительно подавлять.

Однажды — а именно 22 июля 1526 года — они сидели перед Большой Ротондой на Эспланаде в Авенте; Герсен пытался объяснить кажущиеся противоречия его характера: «На самом деле нет никакой тайны. С детства меня обучали выполнению определенной функции. Это все, что я знаю. Для того, чтобы оправдывать усилия, затраченные на мою подготовку, для того, чтобы моя жизнь имела смысл, я должен выполнять эту функцию. Вот и все».

Прошлое Герсена, в общих чертах, было уже известно Алюсс-Ифигении. Пять «князей тьмы», объединившись, совершили исторический пиратский набег на Монтплезант и уничтожили или поработили пять тысяч мужчин и женщин. Среди немногих оставшихся в живых были Рольф Герсен и его малолетний внук. Алюсс-Ифигения понимала, что такое переживание должно было отразиться на жизни любого человека. Тем не менее, ей самой пришлось испытать трагический ужас. «Я не изменилась, — серьезно говорила она Герсену. — Во мне не осталось ни ярости, ни ненависти».

«Ярость и ненависть ощущал мой дед, — почти безразлично отвечал Герсен. — Для меня ненависть — скорее абстрактное понятие».

Алюсс-Ифигения встревожилась еще больше: «Значит, ты просто действуешь, как автомат? Ты служишь инструментом чьей-то ненависти, у тебя нет своей воли, своего понимания вещей?»

Герсен усмехнулся: «Это не совсем так. Дед обучал меня — точнее, поручал другим меня обучать — и я ему за это благодарен. Без полученной подготовки меня давно уже не было бы в живых».

«Должно быть, он был ужасный человек, если ему удалось так исковеркать душу ребенка!»

«Он был человек, преданный своему делу, — возразил Герсен. — Он любил меня и допускал, что я разделяю преданность его делу. Я ее разделял и продолжаю разделять».

«Но что тебя ожидает в будущем? Неужели месть — это все, чего ты хочешь от жизни?»

«Месть? Нет, не думаю. У меня только одна жизнь, и я знаю, на что могу надеяться».

«Но почему не попытаться достичь тех же целей, обратившись в законные учреждения? Неужели нет никакого другого способа?»

«Никакие законные учреждения мне не помогут. Только МСБР[11] иногда оказывает мне содействие, но в целом они тоже недостаточно эффективны».

«Почему не привлечь к существующим проблемам внимание народов планет Кортежа и других важнейших миров? Ты достаточно энергичный человек, у тебя более чем достаточно денег. Разве это не лучше, чем убивать людей собственными руками?»

Герсен не мог выдвинуть рациональных возражений. «У меня нет способностей, необходимых для общественной деятельности, — говорил он. — У меня что-то получается только тогда, когда я работаю один».

«Но ты мог бы научиться!»

Герсен качал головой: «Как только я начинаю заниматься прениями и разглагольствованиями, я попадаю в западню — все, что я делаю, становится бесполезным».

Алюсс-Ифигения поднялась на ноги и подошла к балюстраде, глядя в простор Тавматургического океана. Герсен изучал ее безукоризненный профиль, ее гордую позу так, словно никогда раньше их не видел. «Скоро наступит время, когда мне придется с ней расстаться, и все непринужденное и приятное, свежее и не обремененное лишними сложностями снова исчезнет из моей жизни», — думал он. Легкий бриз шевелил ее яркие волосы; она наклонила голову и смотрела вниз, в синие воды, наблюдая за зыбучими отблесками и бесплотными переплетениями голубовато-белого света Ригеля. Герсен вздохнул, взял газету и угрюмо просмотрел страницу новостей.

«ПОГИБ КОСМОЛОГ!

Большой гиркан напал на группу туристов!»

Герсен прочел заметку:

«Тровеней, Фригия, 21 июля. Йохан Штруб, известный сторонник теории «захвата планет», согласно которой первым «хозяином» планет Кортежа был Голубой Спутник, вчера подвергся нападению крупного матерого гиркана, почти мгновенно его растерзавшего. Доктор Штруб и его семья проводили отпуск в малоизученных горах Мидаса в Верхней Фригии и нечаянно пересекли площадку молодняка «царя зверей». Прежде, чем родственники космолога успели уничтожить трехметрового хищника, тот уже нанес доктору Штрубу несколько смертельных ударов когтистыми передними лапами.

Доктор Штруб известен, главным образом, своим упорным стремлением доказать, что Голубой Спутник и двадцать шесть миров Кортежа первоначально составляли независимую систему, которая случайно забрела в зону гравитационного притяжения Ригеля. Таким образом можно было бы объяснить явное несоответствие возраста планет Кортежа и самого Ригеля, относительно молодой звезды...»

Герсен поднял голову. Алюсс-Ифигения стояла в той же позе. Герсен стал читать дальше:

«ЖУРНАЛ «КОСМОПОЛИС» ОБЪЯВЛЕН В ПРОДАЖУ!

Знаменитому периодическому изданию, выходящему с незапамятных времен, грозит банкротство

Директора предпринимают отчаянные попытки спасти журнал

Лондон, Англия, Земля, 25 июня. Древнее издательство «Радиан» обратилось сегодня к инвесторам и банковским учреждениям с призывом предоставить ему срочный временный заем, покрывающий хроническую ежегодную недостачу, связанную с опубликованием журнала «Космополис», выходящего уже 792 года и посвященного жизни и проблемам цивилизованной части Галактики. Председатель совета директоров издательства «Радиан», Шерман Цугвайль, признал существование кризиса, но заявил, что совершенно уверен в способности издательства преодолеть все трудности, и что подписчики будут получать старый добрый журнал еще восемьсот лет...»

Поза Алюсс-Ифигении слегка изменилась. Облокотившись на балюстраду и опустив подбородок на руки, она изучала горизонт. Глядя на ее мягкие формы, Герсен чувствовал, как внутри него тоже что-то смягчается. Теперь в его распоряжении было несметное богатство; они могли бы вести легкую и приятную жизнь... Герсен поразмышлял несколько минут, после чего пожал плечами и снова взглянул на газетный заголовок:

«САРКОЙСКИЙ МАСТЕР-ТОКСИКАНТ ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ! НАРУШЕНЫ ПРАВИЛА ГИЛЬДИИ

Страдах, Годоланд, Саркой, 12 июля. Как будто Кларис Эйдам следовало испепелить за то, что она соблазнила Вильяма, принца Уэльского...»

Алюсс-Ифигения бросила взгляд через плечо. Герсен был полностью поглощен чтением заметки. Подруга Герсена в ярости повернулась к нему лицом. Вот уж действительно, его хладнокровию можно было позавидовать! Ее раздирают мучительные сомнения и внутренние противоречия, а он, понимаете ли, читает газету. Демонстративная бесчувственность!

Герсен взглянул на нее и улыбнулся. Его настроение изменилось. Он снова ожил. Ярость Алюсс-Ифигении поубавилась. Герсен просто не поддавался ее пониманию — либо он был человеком гораздо более тонким и сложным, чем она могла себе представить, либо он руководствовался гораздо более примитивными побуждениями, чем она. Так или иначе, ей приходилось только смириться с неизвестностью.

Герсен поднялся на ноги: «Пора отправляться в путь. В далекий путь — к Змееносцу. Ты готова?»

«Готова? Ты хочешь лететь сейчас?»

«Да. Сейчас. Почему нет?»

«Не знаю... Хорошо. Я буду готова — через два часа».

«Я позвоню в космопорт».

Глава 2

Звездолетостроительная корпорация «Дистис» предлагала девятнадцать моделей — от нового варианта тесного космического корабля 9B до роскошного лайнера «Дистис императрикс» с эмалированным черным корпусом, отделанным золотом. Пользуясь денежными средствами, приобретенными благодаря эпохальному ограблению Менял[12], Герсен приобрел «Фараон» — просторный звездолет, оснащенный такими удобствами, как автоматическая система кондиционирования воздуха, постепенно изменявшая давление и состав газовой среды корабля в соответствии с характеристиками атмосферы в пункте назначения.

Ригель и планеты Кортежа остались за кормой. Впереди темнело усеянное звездами пространство. Озабоченно нахмурившись, Алюсс-Ифигения просматривала «Звездный каталог»: «Змееносец — не звезда. Это целый сектор Галактики. Куда мы летим?»

«Звезда — Фи Змееносца, — ответил Герсен после едва заметной паузы. — Мы летим на Саркой».

«На Саркой? — Алюсс-Ифигения быстро подняла голову. — Саркойцы, если я не ошибаюсь, наперебой соревнуются в приготовлении ядов?»

«Саркойцы — отравители, это уж как пить дать», — кивнул Герсен.

Алюсс-Ифигения с сомнением посмотрела на передний экран. Желание Герсена как можно скорее покинуть Альфанор озадачило ее. Она надеялась, что он внезапно решил радикально изменить образ жизни; теперь оснований для такой надежды почти не оставалось. Она открыла «Путеводитель по планетам» и прочла статью, посвященную Саркою. Тем временем Герсен стоял у фармацевтического шкафа, приготавливая смесь сывороток, защищавшую от потенциально вредоносных белков, вирусов и бактерий Саркоя.

«Зачем тебе понадобилась эта планета? — спросила Алюсс-Ифигения. — Судя по тому, что пишут в справочнике, это какое-то змеиное гнездо».

«Мне нужно поговорить с одним человеком, — тщательно сдержанным тоном ответил Герсен и передал ей бумажный стаканчик. — Выпей эту микстуру, она предохранит тебя от чесотки и коросты».

Алюсс-Ифигения молча выпила приготовленное Герсеном зелье.

* * *

На Саркое не было особых формальностей; Герсен приземлился в космопорте Страдаха, как можно ближе к вокзалу — бревенчатому строению с крышей из лакированного тростника. Таможенный служащий зарегистрировал их как посетителей, после чего их немедленно окружили десятки горластых субъектов в темно-коричневых халатах со взъерошенными меховыми воротниками и манжетами. Каждый громко утверждал, что он — лучший местный экскурсовод и устроитель развлечений.

«Чего пожелаете, уважаемый господин, драгоценная леди? Посетить саркойское селение? Я — гетман...»

«Не прочь позабавиться харбайтом? Могу предложить трех превосходных харикапов в самом разъяренном состоянии...»

«Яды, яды в розницу и оптом! Гарантирую свежесть и безошибочную точность воздействия! Моим ядам можно доверять без опасений!»

Герсен переводил взгляд с одного лица на другое. У нескольких гидов и продавцов на щеке была татуировка — небольшой темно-синий мальтийский крест. У одного из них такая татуировка была на обеих щеках.

«Как тебя зовут?» — спросил его Герсен.

«Эдельрод, к вашим услугам. Мне известны древние легенды Саркоя, чудесные сказания! Я могу сделать так, чтобы ваше пребывание на нашей планете стало радостным и познавательным...»

«Насколько я понимаю, ты — токсикант, кандидат в мастера?»

«Верно, — Эдельрод казался несколько разочарованным. — Вы уже бывали на Саркое?»

«Я здесь провел некоторое время».

«А, вы приехали пополнить свою палитру? Будьте уверены, сударь, я могу устроить для вас поразительно выгодные сделки и показать никому еще не известные новшества!»

Герсен отвел Эдельрода в сторону: «Тебе известен мастер по имени Какарсис Азм?»

«Я его знаю. Его приговорили к сотрудничеству».

«Значит, он еще не умер?»

«Он умрет завтра вечером».

«Прекрасно! — заявил Герсен. — В таком случае я мог бы тебя нанять, если твои услуги не обойдутся слишком дорого».

«Я предлагаю все мои познания, а также мою дружбу и охрану — всего за пятьдесят СЕРСов в день».

«По рукам. Прежде всего, нам нужно как-то доехать до постоялого двора».

«Сию минуту!» Эдельрод вызвал ветхий экипаж; переваливаясь и подпрыгивая по испещренным лужами улицам Страдаха, экипаж привез их к гостинице «Отравский замок» — внушительному трехэтажному сооружению со стенами из вертикально установленных бревен и двенадцатиконьковой крышей, покрытой зеленой стеклянной черепицей. Полы в помещениях первого этажа были выстланы домоткаными коврами с яркими черными, белыми и багряными орнаментами; из стен выступали резные пилястры, изображавшие укрощенных харикапов с изможденными, осунувшимися мордами; с бревенчатых перекладин крыши свисали угловатые лозы с зелеными листьями и лиловыми цветами. Из огромных окон десятиметровой высоты открывался вид на степь Горобундур — на западе парило туманом черно-зеленое болото, на востоке темнела полоса леса. Постояльцы подкреплялись в просторном трапезном зале, меблированном столами, стульями и буфетами из плотного черного дерева. К облегчению Алюсс-Ифигении, кухней заведовали, судя по всему, иммигранты с другой планеты, предлагавшие блюда в кулинарных традициях шести миров Ойкумены. Тем не менее, принцесса с Тамбера не доверяла местной пище: «Кто их знает? Вместо приправы здесь могут подсыпать какой-нибудь кошмарный наркотик».

Герсен успокоил ее: «Саркойцы не станут разбрасываться дорогостоящими зельями только для того, чтобы над нами подшутить. Ничего другого, однако, гарантировать не могу. Вот местные чуреки — лепешки кочевников из пресного теста, горки маленьких черных зернышек в пиалах — тростниковые ягоды, а в этом котле — какое-то рагу или гуляш». Герсен попробовал гуляш: «Бывает хуже».

Алюсс-Ифигения угрюмо попробовала тростниковые ягоды, вкусом напоминавшие о копоти костра, разведенного на болоте. «Сколько ты собираешься оставаться на этой планете?» — вежливо спросила она.

«Примерно два дня, если не будет никаких неприятностей».

«Я не хочу совать нос в твои дела, но мне все-таки было бы любопытно узнать...»

«Никакой тайны здесь нет. Я хотел бы получить некоторые сведения от человека, которому осталось жить чуть больше суток».

«Понятно». Тем не менее, было очевидно, что Алюсс-Ифигению мало интересовали планы Герсена; когда Герсен вышел, чтобы найти Эдельрода, она осталась сидеть в вестибюле.

«Я хотел бы поговорить с Какарсисом Азмом, — сказал проводнику Герсен. — Это можно устроить?»

Эдельрод задумчиво потянул себя за длинный нос: «Щекотливое дело. Он приговорен к сотрудничеству с гильдией: таких, как он, строго стерегут — по очевидным причинам. Конечно, я могу попытаться организовать вашу встречу. Вы готовы понести некоторые затраты?»

«В разумных пределах. Я мог бы заплатить не больше пятидесяти СЕРСов в казну гильдии, еще полсотни гроссмейстеру токсикантов и, пожалуй, еще двадцать или тридцать СЕРСов тебе, в качестве премиальных».

Эдельрод — дородный человек неопределенного возраста с шапкой мягких, густых черных волос — поджал губы: «Вашу щедрость нельзя назвать королевской. На Саркое самым уважаемым достоинством считается готовность безрассудно швыряться деньгами».

«Насколько я могу судить, моя готовность понести дополнительные расходы произвела на тебя впечатление, — возразил Герсен. — Названные суммы — самое большее, что я могу потратить. Если ты не можешь устроить встречу на таких условиях, мне придется обратиться к кому-нибудь другому».

«Сделаю все, что смогу, — уныло отозвался Эдельрод. — Пожалуйста, подождите в вестибюле, я наведу справки».

Герсен сел рядом с Алюсс-Ифигенией, демонстративно не задававшей вопросов. Через некоторое время вернулся торжествующий Эдельрод: «Лед тронулся! Но затраты несколько превысят установленные вами ограничения». Он прищелкнул пальцами, всем своим видом выражая ликующее нетерпение.

«Я передумал, — заявил Герсен. — Мне не нужно встречаться с мастером Азмом».

Эдельрод встревожился: «Но это вполне возможно! Я уже говорил с гроссмейстером!»

«Как-нибудь в другой раз».

Эдельрод разочарованно поморщился: «Жертвуя всей прибылью, причитающейся мне как посреднику, я мог бы организовать интервью с Азмом за смешные деньги — какие-нибудь двести СЕРСов».

«Интересующие меня сведения не отличаются особой ценностью. Завтра я отправлюсь в Худах, где мой старый знакомый, мастер-токсикант Кудиру, сможет все устроить наилучшим образом».

Эдельрод поднял брови и почтительно выпучил глаза: «Это полностью меняет дело! Вам следовало сразу же упомянуть о ваших связях с Кудиру. Думаю, что теперь гроссмейстер согласится взять гораздо меньше, чем требовал до сих пор».

«Вы знаете, сколько я согласен заплатить», — упорствовал Герсен.

«Хорошо, — вздохнул Эдельрод. — Интервью может состояться сегодня вечером. Тем временем, чем бы вы хотели развлечься? Не желаете ли полюбоваться на окрестности? Вам повезло с погодой: в лесу настоящий калейдоскоп цветов, пылких знойников, корорваток. Я знаю сухую тропу».

Алюсс-Ифигения, не находившая места от скуки, поднялась на ноги. Эдельрод повел их по тропе, пересекавшей по мосту коричневатую речку и углублявшейся в лес.

Флора отличалась типичным для Саркоя мрачноватым разнообразием: в подлеске росли бесчисленные разновидности кустарника, саговников, пузырчаток и трав. Листва в кронах деревьев была в основном черной и коричневой, с отдельными сполохами темно-красного оттенка; кустарник, однако, радовал глаз фиолетовыми, зелеными и бледно-голубыми тонами. Эдельрод оживлял прогулку обсуждением различных достопримечательностей, попадавшихся по пути. Он указал на небольшую поросль серого грибка: «Это источник твитуса, превосходного селективного яда, смертельного только с условием употребления в пищу два раза в неделю. В этом отношении он не уступает мервану, безболезненно и незаметно пропитывающему кожу и оказывающему летальное воздействие только после облучения солнечным светом. Я знал нескольких людей, опасавшихся мервана настолько, что они проводили целые дни, не выходя из юрт».

Они вышли на небольшую прогалину. Эдельрод бдительно поглядывал по сторонам: «У меня нет явных врагов, но в последнее время здесь умерли несколько человек... Сегодня, кажется, все в порядке. Обратите внимание на это деревце, растущее в стороне от других, — проводник указал на гибкий побег с белой корой и круглыми желтыми листьями. — Одни называют его «монетным деревом», другие — «никчемником». Оно совершенно безобидно как в качестве основного материала, так и в качестве катализатора. Можно съесть любую часть этого дерева — лист, кусочек коры, сердцевину или корень — и не заметить ничего, кроме легкого несварения желудка. Недавно один из наших токсикантов, раздраженный очевидной бессодержательностью «никчемника», уделил существенное время исследованию возможностей этого растения, и через несколько лет сумел выделить из монетного дерева необычно сильнодействующее вещество. Для того, чтобы оно оказывало действие, необходимо растворить его в метицине и распылить в воздухе так, чтобы оно образовало туман или дымку, в каковом случае оно проникает в организм через глаза и вызывает сначала слепоту, затем онемение членов и, наконец, полный паралич. Подумать только! Из бросового, казалось бы, материала он сумел добыть полезный, высокоэффективный яд! Разве это не замечательный пример свойственной человеку изобретательности и настойчивости?»

«Впечатляющее достижение!» — откликнулся Герсен. Алюсс-Ифигения промолчала.

Эдельрод продолжал: «Нас часто спрашивают: почему мы настаиваем на приготовлении ядов с использованием только натуральных ингредиентов? Почему не затвориться в лабораториях и не заняться синтезом? Ответ, конечно же, заключается в том, что яды естественного происхождения, изначально непосредственно связанные с живыми тканями, более эффективны».

«Я скорее предположил бы, что это объясняется наличием в естественных ядах малозаметных примесей сложных катализирующих веществ, нежели метафизической «взаимосвязью» с живыми организмами», — возразил Герсен.

Эдельрод поучительно поднял указательный палец: «Никогда не следует недооценивать роль человеческой психики! Например — посмотрим, где-то здесь должен быть хоть один экземпляр... Да-да, вот она, взгляните — маленькая рептилия».

Под белесым листом с голубыми пятнышками притаилось небольшое существо, напоминавшее ящерицу.

«Это менг. В одном из его органов содержится вещество, которое могут предлагать в продажу как ульгар или фурукс. Одно и то же вещество, позвольте напомнить! Если оно продается и применяется в качестве ульгара, симптомы отравления проявляются в судорогах, откусывании собственного языка и безумии, сопровождающемся пеной у рта. Но если оно покупается и употребляется в качестве фурукса, его воздействие приводит к растворению межкостного хряща и, в конечном счете, к полной потере способности к передвижению. Что вы на это скажете? Разве это не метафизическая зависимость самого трансцендентального свойства?»

«Любопытно, в самом деле... хм... А что произойдет, если то же самое вещество будет использоваться и продаваться, предположим — исключительно гипотетически — с целью утоления жажды?»

Эдельрод потянул себя за нос: «Интересный эксперимент. Хотел бы я знать... Но в вашем допущении содержится логический изъян. Кто станет пить драгоценный экстракт вместо воды?»

«Я недостаточно продумал свой аргумент», — признал Герсен.

Эдельрод ответил великодушным жестом: «Нет-нет, ни в коем случае! Именно такие смелые — на первый взгляд, лишенные логики — предположения приводят к открытию замечательных вариантов. Возьмите хотя бы сероцвет. Кто бы подумал, что его душистый аромат может приносить какую-то пользу? Но гроссмейстер-токсикант Струбал перевернул цветок стеблем вверх и оставил в темноте на месяц. Эссенция его запаха после такой выдержки — знаменитый токсмератис! Одно дуновение убивает — токсиканту достаточно пройти мимо субъекта отравления».

Алюсс-Ифигения нагнулась и подняла небольшой окатыш кварца: «Какую ужасную отраву можно приготовить из этого камешка?»

Эдельрод отвел глаза, будучи слегка смущен: «Пожалуй, что никакую. По меньшей мере, насколько мне известно. Хотя мы используем такие окатыши в шаровых мельницах, измельчая в муку семена фотиса. Не беспокойтесь — этот камешек не так бесполезен, как может показаться».

Алюсс-Ифигения с отвращением выбросила кусочек кварца в траву. «Не могу поверить, — пробормотала она. — чтобы целый народ посвятил себя подобной деятельности!»

Эдельрод пожал плечами: «Мы служим полезной цели — каждый время от времени нуждается в яде. Мы можем достигнуть совершенства в этой области и считаем своим долгом стремиться к совершенству». Он с любопытством взглянул на принцессу из Жантийи: «Разве у вас нет никаких навыков в этой области?»

«Никаких».

«В гостинице вы можете купить брошюру под заголовком «Основы искусства приготовления и применения ядов». Насколько я помню, к ней прилагается небольшой комплект элементарных алкалоидов для начинающих. Если вы хотели бы научиться...»

«Благодарю вас, у меня нет таких намерений».

Эдельрод вежливо развел руками, словно подтверждая, что каждому суждено выбирать интересы и род занятий согласно своим наклонностям.

Прогулка продолжалась. Через некоторое время лес поредел, и тропа вывела их в открытую степь. На окраине городка темнело длинное сооружение из скрепленных чугунными скобами бревен, с восемью коническими выступами на крыше и десятью чугунными дверями, обращенными к степи. Напротив этого здания, на обширной площади, покрытой утрамбованной глиной, теснились сотни мелких киосков и лавочек.

«Караван-сарай! — пояснил Эдельрод. — Здесь заседает Соглашательство, выносящее приговоры». Он указал на площадку посреди крыши караван-сарая, где в четырех узких клетках, безутешно глядя на площадь, стояли четыре узника: «Крайний справа — Какарсис Азм».

«Смогу ли я поговорить с ним сейчас?» — поинтересовался Герсен.

«Пойду спрошу. Подождите, пожалуйста, у этого киоска — там заправляет кухней моя бабушка, она заварит вам прекрасный чай!»

Алюсс-Ифигения опасливо заглянула внутрь указанного заведения. На плите, в большой бронзовой чаше, что-то яростно кипело; рядом стояли бронзовые пиалы. На полках выстроились сотни стеклянных банок с травами, кореньями и не поддающимися определению ингредиентами.

«У нее всегда чисто, и никто лучше нее не разбирается в целебных травах! — радостно заявил Эдельрод. — Садитесь, выпейте чего-нибудь горячего и бодрящего. Я скоро вернусь — надеюсь, с хорошими новостями».

Алюсс-Ифигения молча присела на скамью. Посоветовавшись с бабушкой Эдельрода, Герсен приобрел две пиалы умеренно стимулирующего горячего чая из вербены. Они наблюдали за тем, как из степи прибывал громыхающий караван. Первым приехал восьмиколесный фургон, перевозивший святилище, кабину гетмана и большие бронзовые емкости с водой. За ним следовали десятки других фургонов — одни побольше, другие поменьше; двигатели ревели, лязгали, выли. Каждый фургон представлял собой колесную платформу с поразительно высокой надстройкой, заполненной всевозможными тюками, товарами, пожитками и утварью, на самом верху которой располагались жилые юрты. Некоторые мужчины ехали на мотоциклах, другие сидели, развалившись, на фургонах; правили фургонами старые женщины или рабы племени. Дети бежали сзади, ехали на велосипедах или болтались с опасностью для жизни на подножках и поручнях фургонов.

Караван остановился; женщины и дети установили треножники, развесили котлы и занялись приготовлением обеда, а рабы разгружали с фургонов товары — меха, ценные породы дерева, связки трав, куски агата и опала, птиц в клетках, бочонки с камедью и ядовитым сырьем, а также двух пойманных по пути харикапов — полуразумных автохтонных существ, предлагавшихся в продажу любителям популярного на Саркое спорта, харбайта. Тем временем мужчины-кочевники собрались молчаливой группой, пили чай и бросали подозрительные враждебные взгляды на базар, где, как они ожидали, их непременно должны были обсчитать или надуть каким-нибудь новым, еще более изобретательным способом.

Эдельрод поспешно возвращался из караван-сарая. Герсен проворчал, обращаясь к Алюсс-Ифигении: «Сейчас он перечислит шесть причин, по которым разрешение на встречу с приговоренным обойдется втридорога».

Эдельрод взял у престарелой прародительницы пиалу отвара из опаленного айоля, присел на скамью и принялся с молчаливым озлоблением прихлебывать обжигающее варево.

«Так что же?» — поинтересовался Герсен.

Эдельрод вздохнул и покачал головой: «Все мои хлопоты оказались ни к чему. Главный староста заявляет, что устроить интервью невозможно».

«Ну и ладно! — отозвался Герсен. — Я всего лишь хотел передать ему соболезнования от Виоля Фалюша. Так или иначе, разница невелика. Где он будет сотрудничать?»

«В «Отравском замке». Соглашательство нынче заседает в Страдахе — а мастерам гильдии тоже охота поразвлечься».

«Может быть, у меня будет возможность перекинуться с Азмом парой слов в гостинице — или, по меньшей мере, подбодрить его каким-нибудь жестом, — Герсен пожал плечами. — А пока что пойдем, посмотрим, что делается на базаре».

Присмиревший и притихший, Эдельрод провел их по базару. Живость вернулась к нему только на рынке ядов; здесь он то и дело указывал гостям на продавцов, предлагавших выгодные скидки на заслуживающие особого внимания препараты. Эдельрод схватил с прилавка комок серого воска: «Взгляните на этот убийственный материал! Я держу его в руках без малейших опасений. Почему? Я приобрел необходимый иммунитет! Но стóит только натереть этим воском предмет, принадлежащий вашему врагу — расческу, ухочистку — и считайте, что с ним покончено! Кроме того, этим составом можно натереть удостоверение личности. Если к вам пристанет особенно назойливый бюрократ, он заразится и дорого заплатит за свою мелочность».

Алюсс-Ифигения порывисто вздохнула: «Как саркойцы доживают до зрелого возраста?»

«Секрет в двух словах! — заявил Эдельрод, дидактически поднимая два пальца. — Осторожность — раз! Иммунитет — два! Я выработал в себе невосприимчивость к тридцати ядам. Ношу с собой индикаторы и детекторы, предупреждающие о клюте, мератисе, чернояде и фволе. Соблюдаю исключительную осторожность, когда ем что-нибудь, нюхаю что-либо, надеваю одежду, ложусь в постель с незнакомой женщиной. Ха-ха! Это излюбленный трюк отравителей — не в меру нетерпеливый развратник наживает кучу неприятностей. Но не будем отвлекаться. Я не теряю бдительность во всех этих ситуациях и даже тогда, когда прохожу с подветренной стороны от переодетого токсиканта — несмотря на то, что не боюсь мератиса. Осторожность становится второй натурой. Если я подозреваю, что у меня появился или может появиться враг, я навязываюсь этому человеку в друзья и отравляю его первый, чтобы не подвергаться лишнему риску».

«Ты доживешь до преклонных лет», — заметил Герсен.

Эдельрод чуть поклонился и сделал почтительные круговые движения обеими руками, правой рукой по часовой стрелке, а левой — в противоположном направлении, тем самым символизируя милосердие Годогмы, соблаговолившего вращать свои колеса на одном месте вместо того, чтобы сразу переехать колею жизни: «Надеюсь. А здесь, — проводник указал на колбу с белым порошком, — здесь у нас клют. Полезное, эффективное средство, находит самое разнообразное применение. Если вам нужен доброкачественный клют, покупайте здесь».

«Клют у меня есть, — почесал в затылке Герсен. — Хотя, может быть, он уже выдохся».

«Выбросьте лежалый клют — чрезмерная скупость нередко приводит к большому разочарованию! — посоветовал Эдельрод. — Враг, покрывшийся гнойными язвами и потерявший ногу из-за гангрены, но выживший, будет опаснее прежнего!» Саркойский гид повернулся к продавцу: «Клют свежий?»

«Свежее утренней росы!»

Поторговавшись на славу, Герсен приобрел небольшую шкатулку с клютом. Все это время Алюсс-Ифигения стояла, отвернувшись и приподняв голову, полная гневного неодобрения.

«А теперь, — сказал Герсен, — давайте вернемся в гостиницу».

«Мне пришла в голову одна идея, — осторожно произнес Эдельрод. — Если бы я подарил старостам бочонок хорошего чая — стоимостью в двадцать или тридцать СЕРСов — возможно, они разрешили бы вам посетить приговоренного».

«Прекрасная мысль! Подари им бочонок чая».

«Но вы, само собой, возместите мне затраты?»

«С какой стати? Я уже пообещал тебе немалую сумму — в общей сложности сто двадцать СЕРСов».

Эдельрод раздраженно махнул рукой: «Вы не понимаете сложность ситуации!» Помолчав и прищелкнув пальцами от досады, он сказал: «Хорошо, так и быть! Исключительно потому, что я испытываю к вам дружеское расположение, мне придется поступиться своими интересами. Где деньги?»

«Вот пятьдесят СЕРСов. Остальное — после интервью».

«Как быть с вашей спутницей? Где она будет ждать?»

«Только не на базаре. Кочевники могут подумать, что ее выставили на продажу».

Эдельрод усмехнулся: «Такое бывало. Не беспокойтесь, однако! Она под защитой Идделя Эдельрода, бакалавра токсикологии! Она не чувствовала бы себя в большей безопасности, даже если бы была стопудовым чугунным монументом покойному бульдогу!»

Герсен настоял, однако, на том, чтобы проводник нанял экипаж, усадил в него Алюсс-Ифигению и отправил ее обратно в гостиницу. После этого Эдельрод проводил Герсена к караван-сараю; они миновали несколько просторных пустующих помещений и поднялись по лестнице на крышу. Шестеро старост сгорбились, поеживаясь от ветра, на табуретках вокруг кипящего котла; застегнув меховые воротники, они без особого интереса взглянули на Эдельрода, вернулись к распитию обжигающего чая и перебросились парой тихих ворчливых замечаний — судя по всему, сатирического свойства, так как все они одновременно зашлись кашляющим смехом.

Герсен приблизился к клетке Какарсиса Азма, некогда мастера-токсиканта, а ныне смертника, приговоренного к сотрудничеству. Азм был несколько выше среднего саркойца, хотя его обширная грудная клетка и выпуклый живот были типичными для этой расы. Формой головы он тоже отличался от соплеменников — его челюсти и скулы были широкими и массивными, но узкий лоб словно вытянулся по вертикали. На этот лоб черным клином наползли густые матовые волосы, напоминавшие мех; длинные черные усы Азма уныло повисли. Осужденному преступнику не полагалось носить обувь: ноги токсиканта, украшенные традиционными татуировками, изображавшими колеса с многочисленными спицами, от холода покрылись синеватыми и розовыми пятнами.

Эдельрод повелительно обратился к Азму: «Гнусный злодей! Благородный господин с другой планеты пожелал тебя осмотреть. Веди себя прилично!»

Азм взмахнул рукой, словно собираясь швырнуть яд — Эдельрод отскочил, испуганно выругавшись. Какарсис Азм расхохотался. Герсен обратился к проводнику: «Подожди в стороне. Я хотел бы поговорить с мастером Азмом наедине».

Эдельрод неохотно отошел. Азм уселся на табурет, стоявший посреди клетки, и уставился на Герсена, прищурив матовые, как кремень, серые глаза.

«Я заплатил за то, чтобы мне разрешили с вами встретиться, — сказал Герсен. — По сути дела, я для этого прилетел сюда с Альфанора».

Азм никак не отозвался.

«Виоль Фалюш не заступился за вас?», — спросил Герсен.

В мутных глазах появилась искорка: «Тебя прислал Фалюш?»

«Нет».

Искорка погасла.

«Казалось бы, — продолжал Герсен, — в связи с тем, что Фалюш подстрекал вас нарушить правила гильдии, его тоже следовало бы посадить в клетку и приговорить к сотрудничеству».

«Я не стал бы возражать», — отозвался Азм.

«Не совсем понимаю, в чем именно вы провинились. Вас посадили в клетку и приговорили за то, что вы продали яд общеизвестному преступнику?»

Азм хрюкнул и сплюнул в угол клетки: «Откуда я знал, что он — Виоль Фалюш? Давным-давно я знал его под другим именем. Он изменился — его невозможно было узнать!»

«За что же, в таком случае, вас приговорили к сотрудничеству?»

«С постановлением гильдии невозможно спорить. Гроссмейстер приготовил для Фалюша особый прейскурант. Я ничего об этом не знал и продал Фалюшу две драхмы патциглопа и драхму фволя — немного, но любое отступление от прейскуранта не подлежит помилованию. Гроссмейстер гильдии токсикантов — мой заклятый враг, хотя он никогда не смел инспектировать мои яды». Азм снова сплюнул и задумчиво, искоса взглянул на Герсена: «Почему я должен перед тобой исповедоваться?»

«Потому что я могу устроить так, чтобы вы умерли от альфа- или бета-токсина, а не в процессе экспериментального сотрудничества».

Азм крякнул и мрачно усмехнулся: «В присутствии гроссмейстера Петруса? Ничего у тебя не выйдет. Он ждет не дождется испробовать свой новый пиронг».

«Гроссмейстера Петруса можно переубедить. Деньгами, если не поможет ничто другое».

Азм пожал плечами: «Мне не на что надеяться, болтовня не поможет. С другой стороны, мне нечего терять. Что ты хочешь знать?»

«Насколько я понимаю, Виоль Фалюш уже покинул Саркой?»

«Конечно».

«Где и когда ты с ним познакомился?»

«Давным-давно. Сколько лет прошло? Двадцать? Тридцать? Давно. Он уже тогда был работорговцем, в молодости. Еще будучи почти подростком. По сути дела, я никогда не видел работорговца моложе Фалюша. Он приземлился на развалюхе с барахлящими двигателями, набитой девчонками — все они его страшно боялись. Поверите ли? Они были счастливы, когда я их купил!» Какарсис Азм недоуменно покачал своей странной головой: «Пренеприятнейший юноша! Он весь трепетал и содрогался, словно у него внутри извивался змеиный клубок страстей. Теперь он стал другим. Неутолимые страсти все еще его терзают, но Виоль Фалюш научился их сдерживать — пока это требуется. Да, он стал другим человеком».

«Как его звали, когда ты с ним встретился впервые?»

Азм снова покачал головой: «Не припомню. Не знаю. Может быть, я даже тогда не знал, как его звали. Он обменял двух первосортных девочек на палитру ядов, хотя мне пришлось приплатить деньгами. Подружки рыдали от облегчения, когда выбежали из его корабля. А остальные рыдали потому, что им не повезло — я не смог их купить. А, как они плакали!» Какарсис Азм поморщился и вздохнул: «Подружек звали Инга и Дандина. Они без конца болтали! Девочки слишком близко познакомились с Фалюшем и поносили его без устали».

«Что с ними теперь? Они еще живы?»

«Понятия не имею, — Азм вскочил на ноги и стал нервно расхаживать из одного угла клетки в другой, после чего так же неожиданно снова плюхнулся на табурет: «Меня вызвали на юг, в Согмир. Я их продал. Почти за те же деньги — девушки были еще молодые и свежие. Я пользовался ими всего два года».

«Кто их купил?»

«Оптовик, Гаскойн с планеты Мерчисона. Больше я о них ничего не знаю».

«А откуда они были, эти девушки?»

«С Земли».

Герсен поразмышлял немного: «Не могли бы вы подробно описать внешность Виоля Фалюша — такого, каким он стал теперь?»

«Он высокий человек, довольно приятной внешности. У него темные волосы. Никаких особых примет или манер у него нет. Когда он был молод, было сразу заметно, что у него не все дома — лицо у него то и дело искажалось гримасами, голос срывался. Теперь он следит за собой и ведет себя вежливо. Больше не кричит и не повышает голос. Улыбается. Если бы я не знал Фалюша практически с детства, никогда не догадался бы с первого взгляда, что имею дело с сумасшедшим».

Герсен задал еще несколько вопросов; Какарсис Азм не смог ничего добавить к тому, что уже сказал. Герсен собрался уходить. Азм спросил с притворным безразличием: «Ты намерен вступиться за меня перед Петрусом?»

«Да».

Азм задумался. Открыв рот, он несколько секунд молчал, после чего произнес явно через силу: «Будь осторожен. Петрус — влиятельный человек, и его влияние пагубно. Не доверяйся ему — он может тебя отравить только потому, что ты ему не понравишься».

«Благодарю за предупреждение, — отозвался Герсен. — Я постараюсь вам помочь». Он подал знак Эдельроду, наблюдавшему за разговором с плохо скрываемым любопытством: «Отведи меня к гроссмейстеру Петрусу».

Следуя за проводником, Герсен спустился по лестнице в караван-сарай и, после некоторого блуждания по извилистым коридорам и асимметричным полутемным закоулкам, они зашли в помещение, напоминавшее шатер из желтого шелка. На подушке сидел, скрестив ноги, тощий субъект с изощренной татуировкой на щеках; субъект изучал или сравнивал несколько небольших флаконов, аккуратно выстроенных в ряд на ковре у него под рукой.

«Господин с другой планеты желает говорить с гроссмейстером», — тихо объявил Эдельрод.

Тощий человек одним движением вскочил на ноги, подошел к Герсену, внимательно понюхал его руки, похлопал его по одежде, попросил показать язык и зубы. «Один момент!» — он бесшумно исчез за завесой желтого шелка, почти мгновенно вернулся и подозвал Герсена жестом: «Сюда, будьте добры».

Герсен последовал за ним и оказался в комнате без окон, но с высоким потолком — настолько высоким, что он терялся во мгле. Четыре шарообразных светильника, низко подвешенных на длинных цепях, отбрасывали маслянисто-желтый свет. На столе побулькивал вездесущий бронзовый котел. Тяжелый теплый воздух полнился запахами мускуса, тканей, кожи, пота, резковатых испарений сушеных трав. Гроссмейстер гильдии токсикантов Петрус — бледный старик с яркими черными глазами — только что проснулся. Приподнявшись на узком ложе, он подбросил трав в котел и налил себе пиалу горячего отвара. Старец приветствовал Герсена коротким кивком.

«Вы уже немолоды», — констатировал очевидный факт Герсен.

«В земном летоисчислении мне сто девяносто четыре года».

«Сколько еще вы рассчитываете прожить?»

«Как минимум шесть лет — надеюсь. Многие хотят меня отравить».

«На крыше сидят четыре преступника, ожидающих казни. Все они приговорены к сотрудничеству?»

«Все. Мне нужно провести испытания дюжины новых ядов. Другие мастера тоже ожидают своей очереди».

«Я заверил Какарсиса Азма в том, что он умрет от альфа- или бета-токсина».

«Значит, вы наделены даром предвосхищения чудес. Я скептически отношусь к подобным прорицаниям. Азм давно уже подрывает репутацию региональной ассоциации токсикантов своей самонадеянной дерзостью. Теперь ему придется сотрудничать с ревизионной комиссией гильдии».

В конечном счете Герсену пришлось заплатить 425 СЕРСов за обещание гроссмейстера допустить смерть Какарсиса Азма от быстродействующего и безболезненного альфа-токсина.

Несколько помрачневший Эдельрод вывел Герсена на базарную площадь, и они стали возвращаться в гостиницу, для чего пришлось пройти через весь городок. Вдоль топких улиц Страдаха выстроились высокие бревенчатые избы на сваях; фасад каждой избы был выложен так, чтобы из него получилась карикатурная физиономия — скорбная, нахмурившаяся или изумленная.

В «Отравском замке» Герсен узнал, что Алюсс-Ифигения уже поднялась к себе в номер, и решил ее не беспокоить. Выкупавшись в большом деревянном ушате, он спустился в вестибюль и подошел к огромному окну, глядя на степь. В сумерках пейзаж казался размытым, но четкие черные силуэты высоких столбов с навершиями-колесами продолжали выделяться на фоне пасмурного неба, словно аккуратно нарисованные.

Герсен заказал пиалу чая и, так как ему все равно нечего было делать, стал размышлять о себе и своей жизни... С точки зрения обывателя Ойкумены, он был счастливчиком, обладателем состояния, не поддававшегося представлению. Но что ждало его в будущем? Допустим, по какому-то капризу судьбы ему удалось бы достигнуть своей цели и уничтожить троих оставшихся «князей тьмы» — что тогда? Сможет ли он вжиться в повседневную рутину существования? Или воспитание и опыт настолько изуродовали его, что до конца своих дней он будет выслеживать очередных кандидатов на уничтожение? Герсен невесело усмехнулся. Вряд ли он доживет до той минуты, когда ему придется решать этот вопрос. Тем временем, чтó ему удалось узнать у Какарсиса Азма? Только то, что двадцать или тридцать лет тому назад помешанный юнец продал Азму двух девочек, Ингу и Дандину, которых Азм впоследствии сбыл оптовику Гаскойну с планеты Мерчисона. Скудные сведения... Тем не менее, Инга и Дандина близко познакомились со своим похитителем и «поносили его без устали».

В вестибюль спустилась Алюсс-Ифигения. Игнорируя Герсена, она тоже подошла к окну посмотреть на темную степь, где теперь перемигивалась пара далеких огней. Тучи озарились темно-лиловым заревом, под ними появилось кольцо ярких белых огней, и на взлетное поле опустился пассажирский космический лайнер компании «Робарт-Геркулес». Понаблюдав за приземлением звездолета, Алюсс-Ифигения отвернулась от окна и, чопорно выпрямившись, присела рядом с Герсеном. Когда он предложил ей чаю, принцесса отказалась: «Сколько еще ты собираешься здесь пробыть?»

«Только до завтрашнего вечера».

«Почему мы не можем улететь сегодня же? Ты уже беседовал со своим приятелем и купил свой яд».

Словно отвечая на ее вопрос, появился Эдельрод, отвесивший любезный поклон, в его случае выглядевший достаточно нелепо. Теперь он нарядился в длинный халат из зеленого сукна и напялил высокую меховую шапку. «Крепкого здоровья и прочного иммунитета! — приветствовал он своих гостей. — Вы будете присутствовать при отравлениях? Они состоятся в ротонде гостиницы, для развлечения и просвещения собравшихся знаменитостей и экспертов».

«Сегодня вечером? Насколько я понял, сотрудничество было назначено на завтра».

«Колеса Годогмы повернулись, и казнь перенесли на сегодня. Мерзавцам придется сотрудничать раньше, чем они думали».

«Я непременно приду», — пообещал Герсен.

Алюсс-Ифигения быстро поднялась на ноги и удалилась из вестибюля.

Герсен поднялся к ней в номер: «Ты на меня сердишься?»

«Я не сержусь. Я совершенно ошеломлена. Не могу понять, почему тебя так интересуют эти отвратительные, болезненно извращенные люди... Почему тебя так интересует смерть...»

«Это не совсем справедливое заключение. Да, жизнь саркойцев устроена по-другому. Да, она меня интересует. Я могу у них чему-то научится — чему-то, что поможет мне выжить».

«Но тебе не нужно у них учиться! У тебя есть огромные деньги, десять миллиардов СЕРСов...»

«У меня больше нет этих денег».

«Как то есть, нет? Ты их потерял?»

«Мое богатство больше не исчисляется наличными. Сформирована анонимная корпорация, владельцем акций которой являюсь я. Вложение капитала приносит постоянный доход — что-то вроде миллиона СЕРСов в день, насколько мне известно. Конечно, это все еще большие деньги».

«Об этом я и говорю — тебе, с такими деньгами, нет необходимости самому ввязываться в грязные истории. Если тебе нужно кого-то убить, найми убийц, в конце концов! Найми этого жуткого душегубца, Эдельрода. По сходной цене он с радостью отправит на тот свет родную мать!»

«Любому наемному убийце могут поручить отправить на тот свет меня самого, заплатив еще больше. Но есть еще одно соображение. Я не хочу, чтобы обо мне знали — чтобы знали о том, чем я занимаюсь. Для того, чтобы у меня был хоть какой-нибудь шанс добиться успеха, я должен быть абсолютно неизвестен — незаметен, как призрак. Боюсь, что Институт уже взял меня на заметку, и это огромная потеря».

Алюсс-Ифигения возразила со страстной серьезностью: «Ты одержим, ты маньяк! Ты весь сосредоточился на умерщвлении врагов и ни о чем не беспокоишься, ничем не интересуешься, кроме повышения эффективности своей смертоносности!»

Яростная атака подруги ошеломила Герсена. Ее обвинения были достаточно преувеличены для того, чтобы не нанести болезненный удар; тем не менее, если она верила в то, что говорила — каким чудовищем он должен был казаться в ее глазах! Герсен успокоительно ответил: «Ты говоришь неправду. Может быть, в один прекрасный день ты поймешь...» Алюсс-Ифигения зажала уши руками и гневно трясла головой — ее золотистые волосы болтались из стороны в сторону. Голос Герсена замер. В любом случае то, что он собирался предложить, по ближайшем рассмотрении представлялось маловероятным, даже абсурдным: он не смел помышлять об отдыхе в кругу семьи, о домашнем уюте...

«Что будет со мной?» — холодно спросила Алюсс-Ифигения.

«Я не вправе распоряжаться твоей судьбой или даже препятствовать тебе в чем-либо, — сказал Герсен. — У каждого из нас только одна жизнь — каждый делает все, что может, руководствуясь своими наклонностями и своим чувством долга».

Алюсс-Ифигения продолжала молча стоять, теперь уже собранная и сдержанная. Герсен печально вернулся к себе в номер. В каком-то смысле, однако, он приветствовал эту ссору. Вполне может быть, что подсознательно он хотел привезти ее на Саркой, чтобы показать, в каком направлении будет развиваться его дальнейшая жизнь, и предоставить ей возможность уклониться от участия в этой жизни.

Он был несколько удивлен, когда Алюсс-Ифигения спустилась к ужину — замкнутая и бледная.

В трапезном зале было людно, всюду жестикулировали и разговаривали видные и влиятельные саркойцы в халатах с меховыми воротниками; их густые черные волосы тоже напоминали шкурки пушных зверей. Кроме того, сегодня вечером можно было заметить необычное для Саркоя множество женщин в характерных длинных платьях из блестящего лилового, красновато-коричневого и черного атласа, обремененных ожерельями, браслетами и крупными заколками из бирюзы и нефрита. В углу расселась многочисленная группа туристов, прибывших в Страдах на экскурсионном звездолете — объявление о предстоящих публичных отравлениях вызвало интерес не только на Саркое. Судя по их манере одеваться, туристы прилетели с одной из планет Кортежа — скорее всего, с Альфанора, так как они красили кожу в бежевые и сероватые тона. Рядом с Герсеном вырос, как из-под земли, Эдельрод: «Ага, лорд Герсен! Рад вас видеть в этом блестящем собрании! Могу ли я присоединиться к вам и к вашей очаровательной спутнице? Возможно, мне удастся сопроводить экзекуцию полезными пояснениями». Не дожидаясь ответа, напористый гид уселся за стол: «Сегодня подадут ужин из шести блюд, в саркойском стиле. Пока вы здесь, на нашей чудесной планете, вы обязаны насладиться ее дарами в полной мере! И я чрезвычайно рад содействовать вам в этом начинании. Надеюсь, у вас все идет хорошо?»

«Все в порядке, благодарю вас».

Прогноз Эдельрода оказался правильным — сегодня кухня гостиницы предлагала только саркойские блюда. На первое подали отчетливо горьковатый бледно-зеленый бульон из болотных овощей и болотной живности, с гарниром из обжаренных в масле стеблей молодого тростника, а также салат из сельдерея и черники, приправленный стружкой пикантной черной коры. Пока постояльцы ели, прислуга вынесла на дощатую террасу четыре столба и установила их в предусмотренных гнездах.

Вторым блюдом оказалось рагу из бледного мяса в соусе из болотных полипов, обильно удобренное специями, с гарниром из студенистых овощных бананов, кондированного жаоика и местных фруктов.

Алюсс-Ифигения ела без особого аппетита; Герсен вообще не был голоден.

Перед ними поставили третье блюдо: тонкие ломтики душистого вареного теста на кружочках охлажденной дыни, в сопровождении чего-то вроде небольших моллюсков в перченом масле. По мере того, как посуду убирали, приготавливая столы к четвертому блюду, приговоренных вывели на террасу, где те стояли, жмурясь от непривычно яркого света. На них не было никакой одежды, кроме массивных ошейников, подбитых мехом, огромных набитых войлоком рукавиц и тугого кушака, продетого между ногами и перевязанного на поясе.

Алюсс-Ифигения взирала на них с напускным безразличием: «Это преступники? Что они натворили?»

Эдельрод с трудом отвлекся от только что выставленной перед ним вереницы небольших мисок, содержавших кишмиш из давленых насекомых и зерновых хлопьев, маринад, красновато-фиолетовый джем и катышки жареного мяса. Вспомнив, в чем заключался смысл вопроса, он бросил взгляд на осужденных: «Справа — Какарсис Азм, он предал интересы гильдии. Рядом с ним — кочевник, обвиненный в сексуальном правонарушении».

Алюсс-Ифигения рассмеялась, не веря своим ушам: «На Саркое такое возможно?»

Эдельрод болезненно поморщился и посмотрел на нее с укоризной: «Третий облил свою бабушку скисшим молоком. Четвертый осквернил фетиш».

Алюсс-Ифигения явно недоумевала. Она взглянула на Герсена, чтобы проверить, не шутит ли саркойский гид.

Герсен сказал: «С нашей точки зрения обвинения могут показаться странными, а проступки — не заслуживающими казни. В то же время, некоторые общественные запреты Земли и Альфанора, например, кажутся не менее бессмысленными саркойцам».

«Именно так! — подтвердил Эдельрод. — На каждой планете свои порядки. Меня просто поражает бесчувственность некоторых господ, прибывающих к нам с других планет. Как правило, их самый заметный порок — скаредность. На Саркое имущество одного принадлежит всем. Деньги? Мы расстаемся с деньгами без задних мыслей. Чтобы заслужить настоящее уважение на Саркое, проявляйте щедрость без оглядки!» Бакалавр токсикологии с надеждой посмотрел на Герсена, но тот только улыбнулся.

Алюсс-Ифигения даже не попробовала четвертое блюдо. Подали пятое — трех больших пареных сколопендр на лепешке из слоеного теста, с гарниром из мелко нарубленного синего овоща и пиалой шелковисто-черной пасты, мгновенно наполнившей воздух едким ароматом. Алюсс-Ифигения поднялась со стула и покинула трапезный зал. Эдельрод с соболезнованием проводил ее глазами: «Она нездорова?»

«Боюсь, что так».

«Жаль! — Эдельрод с энтузиазмом набросился на еду. — Ужин еще далеко не кончился».

На террасу вышли четыре бакалавра; они установили перед каждым из приговоренных по табурету, а на каждом табурете — белое блюдце с ядом.

«В первую очередь испытанию подвергнется небезызвестный Какарсис Азм! — объявил мастер-токсикант. — В качестве возмещения ущерба, нанесенного гильдии его махинациями, он согласился испробовать разновидность активанта, именуемого «альфа-токсином». Оральное употребление альфа-токсина вызывает почти мгновенный шок главного спинномозгового ганглия. Сегодня вечером альфа-токсин приготовлен в новом растворителе, который, возможно, катализирует летальное воздействие эффективнее любого другого вещества, известного человечеству. Преступник Азм, будьте добры, приступите к сотрудничеству».

Какарсис Азм не шевелился, но глаза его бегали. К нему подошел бакалавр; Какарсис Азм открыл рот, проглотил дозу и уже через две секунды был мертв.

«Потрясающе! — заявил Эдельрод. — Каждую неделю что-нибудь новое!»

Экзекуция продолжалась; мастер-токсикант подробно пояснял присутствующим происходящее. Сексуальный правонарушитель попытался пнуть блюдце, стоявшее на табурете, так, чтобы яд плеснул в лицо бакалавру, за что получил выговор. Остальные отравления завершились без непристойных инцидентов. За шестым блюдом — сложносоставным салатом — последовали всевозможные чаи, отвары и подносы с леденцами и цукатами; торжественный ужин подходил к концу.

Герсен медленно поднялся на второй этаж и постучался в номер своей спутницы. Алюсс-Ифигения уже собрала багаж. Герсен стоял в дверном проеме, озадаченный внезапным блеском паники в глазах принцессы — ему было невдомек, что на фоне светлой деревянной обшивки стен он казался ей темной зловещей фигурой.

Алюсс-Ифигения поспешно проговорила, словно запыхавшись: «Экскурсионный корабль возвращается на Альфанор. Я заказала каюту. Нам придется расстаться».

Некоторое время Герсен не отвечал, после чего сказал: «На твоем банковском счету есть деньги. Я прослежу за тем, чтобы там всегда были деньги — столько, сколько понадобится... В чрезвычайной ситуации, даже если ты истратишь все, что у тебя есть, тебе достаточно будет известить управляющего отделением банка, и он переведет тебе требуемую сумму».

Алюсс-Ифигения молчала. Герсен повернулся, чтобы уйти: «Если тебе когда-нибудь нужна будет помощь...»

Алюсс-Ифигения Эперже-Токай, принцесса Жантийи, коротко кивнула: «Я знаю».

«Тогда до свидания».

«Прощай».

* * *

Герсен вернулся в свою комнату и лег на постель, подложив руки под голову. Так закончилась приятная интерлюдия в его жизни. «Больше никогда! — поклялся он себе, — Никогда не стану вовлекать женщину в темные хлопоты моего дела. Благородству, великодушию и доброте нет места в преступном мире...»

Рано утром пакетбот компании «Робарт-Геркулес» вылетел из Страдаха с Алюсс-Ифигенией на борту. Герсен отправился в космопорт, подписался в ведомости для выезжающих, уплатил налог на выезд, наградил Эдельрода чаевыми и тоже покинул Саркой.

Глава 3

Из «Популярного путеводителя по планетам», 348-е издание 1525 г.:

«АЛОИЗИЙ: шестая планета Веги.

Постоянные характеристики

Диаметр:11 744 километра

Масса:0,86 массы Земли

Средняя продолжительность суток:19 часов 48 минут (и т. д.)

Общие замечания

Алоизий и две другие планеты системы Веги, Балагур и Катберт, были первыми мирами, успешно колонизированными выходцами с Земли. Поэтому Алоизию свойственны аспекты седой древности — тем более, что первой на этой планете высадилась энергичная группа консервационистов, отказывавшихся возводить какие-либо сооружения, не гармонировавшие с ландшафтом.

Консервационистов больше нет, но их влияние еще чувствуется. На Алоизии нет претенциозных стеклянных небоскребов Альфанора и Земли, бетонных глыб Оллифейна или необузданной мешанины архитектурных стилей, преобладающей на планетах системы Маркаба.

Ось вращения Алоизия наклонена к плоскости орбиты под углом в 31,7°; соответственно, смена времен года на этой планете сопровождается суровыми климатическими возмущениями, несколько смягченными повышенной плотностью атмосферы. На Алоизии семь континентов, крупнейший из которых — Земля Марси, известная также под наименованием Дорган, где находится самый многонаселенный город, Новый Вексфорд. Благодаря муниципальным традициям терпимости и расчетливой политике необременительного налогообложения, Новый Вексфорд давно стал одним из важнейших финансовых центров Ойкумены, влияние которого непропорционально велико по сравнению с его относительно скромными индустриальными ресурсами.

Туземные флору и фауну Алоизия нельзя назвать достопримечательными. Благодаря упорным стараниям первопоселенцев, здесь широко распространены земные деревья и кустарники, причем местные условия особенно благоприятны для хвойных растений».

Иммиграционные процедуры на Алоизии были настолько же строгими и утомительными, насколько они были небрежными и поверхностными на Саркое. Уже на расстоянии полутора миллионов километров, пересекая «первую стратисферу», Герсен сообщил о намерении приземлиться, указав свое имя, наименование, номер и модель своего звездолета, нескольких лиц, способных за него поручиться, а также причины своего визита, после чего ему разрешили приблизиться ко «второй стратисфере», на расстояние в один миллион километров. Здесь он ожидал, пока его заявка рассматривалась компетентными властями. Через некоторое время ему приказали занять орбиту на уровне «третьей стратисферы», на высоте ста пятидесяти тысяч километров над планетой, и только здесь, после непродолжительной задержки, он получил разрешение на посадку. Формальности вызывали раздражение, но они были неизбежны. Если бы Герсен забыл остановиться на уровне «первой стратисферы», на его звездолет немедленно навели бы дальнобойные орудия. Если бы он пересек «вторую стратисферу», не ожидая дальнейших инструкций, его корабль обстреляли бы из так называемых «ускорителей Трибольта»[13] клейкими дисками, выводящими из строя навигационные приборы и оптические датчики. Если бы он не остановился даже после этого, его звездолет был бы аннигилирован.

Герсен выполнил все инструкции и, еще раз подтвердив выдачу разрешения, приземлился в Центральном космопорте Доргана.

Новый Вексфорд находился в тридцати километрах к северу — город извилистых улочек, крутых холмов и древних зданий почти средневекового вида. Центр города занимали банки, биржи и представительства посреднических фирм, а окружающие холмы оцепили отели, магазины и более специализированные учреждения; пригороды Нового Вексфорда гордились тем, что здесь, в изящных и просторных усадьбах, разбросанных среди радующих глаз пасторальных просторов, жили некоторые из богатейших людей Ойкумены.

Герсен занял номер в огромном отеле «Конгрив», купил несколько газет и подкрепился ленчем, приготовленным без кулинарных излишеств. Вокруг бурлила городская жизнь: меркантилисты в нарочито архаических пиджачных парах, аристократы с Балагура — этим не терпелось вернуться домой, как только они сходили с трапа звездолета; изредка попадался приезжий с Катберта, выделявшийся из толпы нарядом кричащих расцветок и блестящей головой, лысой, как биллиардный шар. Землян в отеле «Конгрив» можно было распознать благодаря их скромной одежде приглушенных оттенков и какой-то не поддающейся точному определению самонадеянной манере себя вести — это свойство уроженцев колыбели человечества донельзя раздражало обитателей других миров, не меньше, чем возмутительная привычка землян отзываться о других планетах как о «колониях».

Герсен расслабился. Атмосфера Нового Вексфорда успокаивала — здесь каждая деталь придавала уверенность в солидной надежности, благоустройстве, законности и упорядоченности. Кроме того, Герсену нравились местные крутые улицы с их каменными зданиями и чугунными оградами; теперь, через тысячу лет, эту архитектуру уже невозможно было сбрасывать со счетов как «жеманное ханжество», хотя авангардисты с Катберта все еще придерживались такого мнения.

Герсен уже бывал однажды в Новом Вексфорде. Две недели осторожного наведения справок позволили ему выяснить, что некий Джехан Аддельс из инвестиционной корпорации «Транскосмос» заслужил репутацию исключительно находчивого и проницательного финансиста. Герсен позвонил Аддельсу из телефонной будки на улице, предварительно выключив видеокамеру. Аддельс оказался человеком моложавым, но худосочным, с продолговатым лицом, словно постоянно сохранявшим вопросительное выражение, и лысеющей головой; последнее обстоятельство свидетельствовало о том, что он мало заботился о внешности, так как услуги парикмахеров, выращивающих новые волосы, на Алоизии были легкодоступны.

«Аддельс слушает».

«Вы меня не знаете, и мое имя не имеет значения. Насколько я понимаю, вы работаете в корпорации «Транскосмос»?»

«Верно».

«Сколько вам платят?»

«Шестьдесят тысяч в год, не считая кое-каких льгот, — без малейшего колебания ответил Аддельс, невзирая на тот факт, что говорил с совершенно незнакомым человеком, предпочитавшим не показывать лицо. — Почему вас это интересует?»

«Я хотел бы нанять вас примерно в том же качестве, но за сто тысяч в год, с ежемесячным увеличением оклада на тысячу СЕРСов и с выплатой премиальных каждые пять лет — в размере, скажем, миллиона СЕРСов».

«Привлекательные условия, — сухо отозвался Аддельс. — Кто вы такой?»

«Я предпочитаю сохранять инкогнито, — сказал Герсен. — Если вы настаиваете, я могу встретиться с вами и все объяснить лицом к лицу. По существу, однако, достаточно знать, что я не преступник, и что деньги, управление которыми я хотел бы вам поручить, приобретены без нарушения действующих законов Нового Вексфорда».

«Гм! О каких деньгах мы говорим? И в каких ценных бумагах они содержатся?»

«Сумма составляет десять миллиардов СЕРСов наличными».

«Ха! — выдохнул Аддельс. — Где...» — по лицу экономиста промелькнула тень раздражения, и он тут же оборвал себя. Джехан Аддельс предпочитал думать о себе как о человеке невозмутимом в любых обстоятельствах. Он продолжал: «Это огромный капитал. Не могу поверить, что он приобретен традиционными средствами».

«Я не утверждал, что приобрел эти деньги традиционными средствами. Деньги поступили из Запределья, где традиции, как правило, не имеют значения».

Аддельс бледно усмехнулся: «Законы, как правило, там тоже не имеют значения. А следовательно, не имеют значения и нарушения законов. Таким образом, юридических проблем у вас не будет. В любом случае, источник ваших финансовых средств меня не интересует. Что, в точности, вы хотели бы мне поручить?»

«Я хочу, чтобы вы вложили этот капитал, и чтобы он приносил постоянный доход, но таким образом, чтобы мои деньги не привлекали внимания. Я хочу, чтобы не распространялись никакие слухи, чтобы сведения о моих инвестициях не попадали в новости. Я хочу, чтобы вы вкладывали мои деньги, не вызывая ни у кого ни малейшего интереса или подозрения».

«Это затруднительно, — Аддельс поразмышлял немного. — Тем не менее, это возможно, если тщательно спланировать программу инвестиций через посредников».

«Я оставляю это на ваше усмотрение. Вы будете контролировать все финансовые операции — учитывая, разумеется, рекомендации, которые я могу время от времени предоставлять. Естественно, вы можете нанимать необходимый персонал, хотя персонал не должен ничего знать обо мне».

«В этом отношении не предвижу никаких проблем, так как я сам о вас ничего не знаю».

«Вы согласны работать на таких условиях?»

«Несомненно — если все, что вы говорите, не мошенничество и не глупая шутка. Получая обещанный вами оклад и вкладывая его вместе с вашими деньгами, я очень скоро стану богатым человеком. Но я вам поверю только тогда, когда увижу деньги своими глазами. Надеюсь, они не поддельные».

«Вы сможете убедиться в их неподдельности с помощью собственного фальсометра».

«Десять миллиардов СЕРСов! — размышлял вслух Аддельс. — Непомерный капитал, способный соблазнить самого честного и добросовестного человека. Как вы узнáете, что я не расхищаю ваши деньги?»

«Насколько мне известно, вы заслужили репутацию не только осторожного, но и дисциплинированного финансиста. Вы будете получать достаточно для того, чтобы не рисковать этой репутацией. Других сдерживающих средств у меня нет».

Джехан Аддельс сухо кивнул: «Где деньги?»

«Они будут доставлены по любому указанному вами адресу. Или вы можете сами зайти в отель «Конгрив» и забрать их».

«Все не так просто. Что, если я умру сегодня вечером? Как вы вернете свои деньги? А если вы умрете, как я об этом узнаю? Как, в таком случае, я должен буду распорядиться вашим капиталом — допуская, что он существует?»

«Приходите в шестьсот пятидесятый номер отеля «Конгрив». Я передам деньги и мы составим соглашение, предусматривающее возможные варианты, даже самые нежелательные».

Джехан Аддельс явился в номер Герсена уже через полчаса. Он пересчитал деньги, содержавшиеся в двух больших чемоданах, проверил несколько случайно выбранных банкнот фальсометром и почтительно покачал головой: «Вы возлагаете на меня огромную ответственность. Я мог бы выписать квитанцию, подтверждающую получение десяти миллиардов, но, учитывая все обстоятельства, это была бы излишняя формальность».

«Возьмите деньги, — сказал Герсен. — Завтра внесите в свое завещание указание на то, что в случае вашей смерти эту сумму, с начисленными на нее процентами, следует вернуть мне. Если я умру или не свяжусь с вами в течение года, используйте доход с этого капитала в благотворительных целях. Но я собираюсь вернуться в Новый Вексфорд через два-три месяца. Начиная с сегодняшнего дня я буду сообщаться с вами только по видеофону, под именем Генри Лукаса».

«Хорошо, — Аддельс вздохнул. — Кажется, мы предусмотрели любые неожиданности».

«Не забывайте о строгой конфиденциальности! Даже ваших ближайших родственников нельзя посвящать в подробности ваших новых обязанностей».

«Как вам будет угодно».

На следующее утро Герсен вылетел с Алоизия на Альфанор.

Теперь, через три месяца, он вернулся в Новый Вексфорд и снова остановился в отеле «Конгрив».

Герсен зашел в телефонную будку на улице, снова выключил видеокамеру и набрал номер Джехана Аддельса. Экран взорвался ярким сплетением зеленых листьев и светлых роз шиповника. Женский голос произнес: «Инвестиционная компания «Бреймар»».

«Господин Генри Лукас хотел бы поговорить с господином Аддельсом».

«Одну минуту, благодарю вас».

На экране появилось лицо Аддельса: «Слушаю».

«Вас беспокоит Генри Лукас».

Аддельс откинулся на спинку кресла: «Очень рад — можно сказать, даже счастлив — что вы мне позвонили».

«Ваша линия связи не прослушивается?»

Аддельс проверил показания индикатора: «Никто не слушает».

«Как идут дела?»

«Достаточно хорошо», — Аддельс разъяснил, в общих чертах, структуру своих инвестиций. Он депонировал десять сумм, наличными деньгами, на десять различных счетов в пяти местных банках и в пяти банках на Земле, и постепенно конвертировал эти деньги в приносящие доход капиталовложения, принимая все возможные меры для того, чтобы не вызывать возмущений, способных потревожить обнаженные нервы финансового мира.

«Я недооценил масштабы поставленной передо мной задачи, когда взялся ее выполнять, — сказал Аддельс. — Трудности почти непреодолимы! Прошу заметить, я не жалуюсь. Днем с огнем я не мог бы найти более интересную работу, требующую приложения всех моих способностей. Но незаметно вложить десять миллиардов СЕРСов — все равно, что бултыхнуться в пруд вниз головой и выйти на берег сухим. Мне пришлось нанять нескольких человек только для того, чтобы они оборонялись вежливыми отписками от организаций, желающих проводить расследования, и прочих любопытствующих. Боюсь, нам придется учредить свой собственный банк — может быть, даже несколько банков».

«Делайте все, что считаете целесообразным, — отозвался Герсен. — Тем временем, у меня есть для вас особое поручение».

Аддельс немедленно встревожился: «Поручение — какого рода?»

«Недавно я узнал из газетной заметки, что издательство «Радиан», публикующее журнал «Космополис», находится в стесненном финансовом положении. Я хотел бы, чтобы вы приобрели контрольный пакет акций этого издательства».

Аддельс поджал губы: «Это нетрудно, конечно. По существу, я мог бы купить все издательство на корню. «Радиан» на краю банкротства. Но вам следует знать, что такое вложение капитала может оказаться невыгодным. «Радиан» уже много лет теряет деньги — именно поэтому их так легко купить».

«Я понимаю, что в данном случае мы позволим себе некоторый риск. Попробуем сделать издательство прибыльным. Я хотел бы стать владельцем «Космополиса» по особой причине».

Аддельс поспешил подтвердить, что у него не было никакого намерения противоречить пожеланиям Герсена: «Я всего лишь хотел убедиться в том, что у вас нет преувеличенных ожиданий по этому поводу. Начну скупку акций «Радиана» завтра же».

* * *

Звезда Мерчисона — № 203 созвездия Стрельца по «Звездному каталогу» — находится недалеко от плоскости вращения Галактики, но значительно дальше Веги, в тридцати шести световых годах за границей Запределья. Она входит в скопление пяти разноцветных солнц: двух красных карликов, голубовато-белого карлика, не поддающейся обычной классификации сине-зеленой звезды средних размеров и желто-оранжевой звезды Мерчисона, класса G6. Единственная планета последней звезды, тоже названная «Мерчисон» по имени первооткрывателя, несколько меньше Земли; ее опоясывает единственный огромный континент. В экваториальной зоне постоянно перемещаются гонимые обжигающим ветром дюны; от горных хребтов к полярным морям спускаются долины. В горах обитают аборигены — черные существа с непредсказуемыми свойствами; они могут быть, попеременно, кровожадно дикими и агрессивными, тупыми и вялыми, безобидно истеричными или склонными к сотрудничеству. В последнем расположении духа они полезны, так как поставляют красители и волокна, применяемые при изготовлении ковров и гобеленов — важнейших предметов экспорта с планеты Мерчисон. Фабрики, производящие ковры, сосредоточились вокруг населенного пункта под наименованием Сабра; в ткацких цехах работают тысячи женщин. Женщин этих поставляет дюжина работорговых ассоциаций; среди них наибольшей известностью в последнее время пользовался оптовый концерн Гаскойна. Благодаря хорошо продуманной системе пополнения инвентаря, Гаскойн был способен быстро удовлетворять спрос по разумным ценам. Гаскойн не пытался конкурировать с более специализированными фирмами и поставлял, главным образом, товар промышленной и сельскохозяйственной категорий. В Сабре сущность его коммерции заключалась в предложении в продажу и в аренду высококачественных работниц промышленной категории F 2: женщин не слишком выдающейся внешности или уже не первой молодости, но отличавшихся крепким здоровьем и сноровкой, склонных к сотрудничеству, прилежных и добродушных — в полном соответствии с десятью пунктами гарантии Гаскойна.

Сабру, скучный беспорядочный город на берегу северного полярного моря, населяли выходцы со всех концов Запределья, основная цель которых заключалась в том, чтобы заработать достаточно денег для переезда в какое-нибудь другое место. Простиравшаяся к югу прибрежная равнина была усеяна сотнями причудливых вулканических останцев, увенчанных шапками желтовато-коричневой растительности. Единственной достопримечательностью Сабры был Цирк Орбана — открытая площадь в центре города, посреди которой возвышался останец с плоской вершиной, одна из характерных местных вулканических пробок. На вершине этого столба расположился отель «Гранд Мерчисон», а по окружности Цирка — другие важнейшие заведения планеты: гостиница «Торговый дом Вильгельма», Ковровый рынок, представительство оптовой торговой фирмы Гаскойна, техническая академия Оденура, таверна Кейди, постоялый двор «Синяя образина», импортная контора «Геракл», склад и выставочный торговый зал Кооператива изготовителей ковров, магазин «Спортивные товары и трофеи», управление фирмы Гэмбела, занимавшейся перепродажей бывших в употреблении и краденых космических кораблей, а также склад и магазин окружной корпорации продовольственного снабжения.

Обитатели Сабры были достаточно многочисленны и зажиточны для того, чтобы нуждаться в защите от набегов космических разбойников и охотников за рабами — несмотря на то, что этот город, подобно Крайгороду в другом секторе Запределья, выполнял полезную функцию для тех, кто родился или предпочитал жить там, где охрана правопорядка в лучшем случае носила локальный импровизированных характер. Батареи ускорителей Трибольта находились под неусыпным присмотром городской милиции, и прибывающие космические корабли рассматривались с исключительным подозрением.

Приближаясь к Мерчисону с осторожностью, Герсен связался по радио с космопортом и занял указанную посадочную орбиту. В космопорте его допросили представители местной бригады организации «Смерть стукачам»[14]; на них произвел благоприятное впечатление роскошный звездолет «Фараон». Стукачи — агенты МСБР — обычно отправлялись в космос под видом наводчиков, в дешевых кораблях модели 9B, так как МСБР не желало рисковать в Запределье более дорогостоящим оборудованием. По меньшей мере на этот раз Герсен мог отвечать на вопросы откровенно. Он прибыл в Сабру, чтобы найти женщин, привезенных на Мерчисон больше двадцати лет тому назад оптовым работорговцем Гаскойном. Наблюдая за мигающими индикаторами детектора лжи, бравые блюстители беспорядка обменялись ироническими взглядами — их позабавило такое донкихотство — и без дальнейших задержек пропустили Герсена в город.

Приближался полдень; Герсен остановился в отеле «Гранд Мерчисон» на вершине столба Орбана. Свободных номеров в отеле почти не оставалось в связи с наездом скупщиков ковров, коммивояжеров из Ойкумены и спортсменов, собравшихся охотиться на аборигенов Поклонной горы.

Герсен принял душ и переоделся в местную одежду: алые плюшевые панталоны и черную куртку. Спустившись в обеденный зал, он закусил местными продуктами — салатом из морской капусты и тушеными моллюсками. Прямо напротив, под окном, находилось управление оптовой фирмы Гаскойна: видавшее виды неуклюжее трехэтажное сооружение с бараками, окружавшими обширный внутренний двор. На фасаде красовалась огромная надпись розовыми и голубыми буквами:

«РЫНОК ГАСКОЙНА

Отборные рабы и рабыни любого назначения».

Под надписью были изображены силуэты пары статных женщин и дюжего мужчины. Вдоль нижнего края плаката курсивом было прибавлено: «Недаром знамениты 10 пунктов гарантии Гаскойна!»

Покончив с обедом, Герсен спустился на круглую площадь и направился к «Рынку Гаскойна». Ему посчастливилось — сегодня в управлении присутствовал Гаскойн собственной персоной, и Герсена сразу провели в его частный кабинет. Владелец предприятия оказался пропорционально сложенным человеком приятной наружности и неопределенного возраста, с темными кудрявыми волосами, щегольскими черными усами и выразительными бровями. Обстановка в кабинете Гаскойна была простой, почти домашней: дощатый деревянный пол, старый письменный стол; даже внешний вид информационного экрана свидетельствовал о том, что им пользовались уже много лет. В рамке на стене висела табличка с витиеватым текстом из сусального золота, окруженным гирляндами алых искусственных цветов: пресловутая гарантия из десяти пунктов. Герсен объяснил назначение своего визита: «Примерно двадцать пять лет тому назад — плюс-минус пять лет — вы прилетели на Саркой и приобрели пару молодых женщин у некоего Какарсиса Азма. Их звали Инга и Дандина. Я хотел бы найти этих женщин; может быть, вы согласитесь оказать мне такую любезность и просмóтрите записи, относящиеся к тому времени?»

«Буду рад возможности оказать вам помощь, — с не меньшей вежливостью отозвался Гаскойн. — Не могу сказать, что помню обстоятельства этой конкретной сделки, но...» Оптовый работорговец подошел к информационному экрану и стал нажимать на клавиши, что привело к нескольким вспышкам голубого света и внезапному появлению чьей-то ухмыляющейся физиономии, которая, впрочем, сразу пропала. Гаскойн с прискорбием покачал головой: «Электронная окаменелость! Придется опять его ремонтировать... Что ж, посмотрим, посмотрим. Будьте добры, следуйте за мной». Работорговец провел Герсена в соседнее помещение, уставленное стеллажами с учетными книгами. «Саркой! Не так уж часто я туда заезжал. Зачумленный мир, породивший опасную и порочную расу!» Гаскойн торопливо просматривал ведомости одну за другой: «Вот, кажется, балансовый счет, относящийся к той поездке. Как давно это было! Увы, прошло уже тридцать лет... Посмотрим, посмотрим... Боже мой, какие только воспоминания не пробуждает этот пожелтевший лист бумаги! Вот уж действительно, можно сказать без преувеличения — старые добрые времена... Как их звали, я запамятовал?»

«Инга и Дандина. Их фамилии мне неизвестны».

«Неважно. Вот они! — Гаскойн записал номера в блокнот, раскрыл другую учетную книгу и нашел в ней соответствующие номера. — Обе проданы здесь, на Мерчисоне. Инга поступила на фабрику Квалага. Вы знаете, где она? Третья вниз по течению, на правом берегу реки. Дандину приобрела Можжевеловая фабрика, напротив Квалага, на левом берегу. Насколько я понимаю, эти женщины — ваши знакомые или родственницы? В моем бизнесе, как в любом другом, есть свои неприятные стороны. И у Квалага, и в «Можжевеловке» женщины ведут здоровую, продуктивную жизнь, хотя, конечно, их там не балуют. Тем не менее, у кого из нас легкая жизнь?» Приподняв брови, Гаскойн обвел рукой непритязательный интерьер своей конторы.

Герсен выразил соболезнование ироническим кивком, поблагодарил Гаскойна и удалился.

Фабрика Квалага представляла собой комплекс из шести четырехэтажных зданий, окружавших огороженные бараки. Герсен зашел в вестибюль главного управления, где висели многочисленные образцы ковров. К нему навстречу вышел бледный приказчик с лакированным ежиком русых волос: «Чем могу служить?»

«Гаскойн сообщил мне, что тридцать лет тому назад Квалаг приобрел женщину по имени Инга, зарегистрированную в счете-фактуре № 10V623. Не могли бы вы сообщить, работает ли она все еще на вашей фабрике?»

Приказчик поплелся просматривать записи, после чего подошел к переговорному устройству и произнес несколько слов. Герсен ждал. В управление зашла высокая женщина с неподвижной физиономией и мускулистыми конечностями.

Приказчик капризно пояснил: «Этот господин наводит справки по поводу Инги, B2 AG95. Я нашел ее желтую карточку, отмеченную двумя белыми скрепками, но нигде не вижу ее послужной список».

«Потому что вы ищете в разделе барака F. Работниц категории B2 размещают в бараке A». Женщина нашла требуемый послужной список: «Инга, B2 AG95. Скончалась. Я хорошо ее помню. Она была с Земли и много о себе воображала. Постоянно жаловалась то на одно, то на другое. Ее перевели в красильный цех, когда я заведовала административно-бытовым корпусом. Да, хорошо ее помню. Ей поручили вымачивать волокна в синих и зеленых красителях, и ей не нравилось, что у нее руки стали сине-зелеными. Может быть, поэтому она и утопилась в баке с оранжевой краской. Давно это было... Как летит время!»

Покинув фабрику Квалага, Герсен перешел по мосту через реку и направился к Можжевеловой фабрике —предприятию несколько более внушительных размеров. Приемная здесь напоминала вестибюль на фабрике Квалага, но в управлении «Можжевеловки» преобладала оживленная деловая атмосфера.

Герсен снова поинтересовался судьбой работницы — на этот раз Дандины. Приказчик Можжевеловой фабрики, однако, отказался сотрудничать и проверять записи. «Нам не разрешают разглашать такую информацию!» — заявил он, презрительно взирая на Герсена с высокого табурета за стойкой.

«Позвольте мне обсудить этот вопрос с заведующим», — предложил Герсен.

«Такими делами занимается только господин Плюсс, владелец предприятия. Будьте добры, присядьте, я сообщу ему о вашем запросе». Герсен занялся изучением гобелена трехметровой ширины и двухметровой высоты, изображавшего стаю фантастических птиц на усеянном цветами поле.

«Господин Плюсс готов вас принять, сударь».

Плюсс оказался маленьким угрюмым человечком с перевязанными пучком белоснежными волосами и глазами, напоминавшими маслянистые агаты. Он явно не намеревался оказывать одолжение ни Герсену, ни кому-либо другому: «Прошу прощения, уважаемый. Мы должны сосредоточивать все внимание на производстве. Женщины и так доставляют нам слишком много беспокойства. Мы делаем для них все, что можем — их хорошо кормят, они моются раз в неделю, мы им устраиваем кое-какие развлечения. Тем не менее, они всегда недовольны, им вечно чего-то не хватает!»

«Не могли бы вы сообщить, работает ли она все еще на вашей фабрике?»

«Какая разница? Вам не позволят ее беспокоить в любом случае».

«Если Дандина здесь — и если это именно та женщина, которую я ищу — я буду рад возместить вам ущерб, нанесенный таким беспокойством».

«Хмф! Одну минуту», — Плюсс наклонился к микрофону системы внутренней связи: «Кажется, у нас работает Дандина? В прошивочном отделе... хмф... понятно». Плюсс снова повернулся к Герсену, теперь задумчиво рассматривая его с новой точки зрения: «Ценная работница. Не могу допустить, чтобы ей надоедали. Если вы непременно желаете с ней встретиться, вам придется ее купить. За три тысячи СЕРСов».

Герсен молча выложил деньги на стол. Господин Плюсс причмокнул маленьким розовым ртом: «Хмф». Он снова наклонился к микрофону: «Без лишнего шума, приведите Дандину ко мне в управление».

Прошло десять минут — Плюсс демонстративно делал пометки в какой-то таблице. Открылась дверь — вошел приказчик в сопровождении полногрудой женщины в белом халате; у нее были крупные, влажные черты лица, коротко подстриженные волосы мышастого оттенка, перевязанные тесьмой. Тревожно ломая руки, она переводила взгляд с Плюсса на Герсена и обратно.

«Ты покидаешь наше предприятие, — сухо сообщил ей Плюсс. — Тебя приобрел этот господин».

Дандина смотрела на Герсена с нескрываемым ужасом: «Ой, зачем? Чего вы от меня хотите? Я тут стараюсь быть полезной, прилежно работаю, мне тут хорошо. Я не хочу работать на ферме где-нибудь в глуши, мне там будет страшно. А грузчицей на барже я уже не вытяну — годы не те».

«Ничего страшного не будет, Дандина. Я выкупил тебя у господина Плюсса, теперь ты свободна. Если хочешь, можешь вернуться домой».

Из глаз Дандины покатились слезы: «Я вам не верю».

«Это правда».

«Но... почему?» — ошеломленное лицо Дандины подергивалось, ее одолевали сомнения и страх.

«Только потому, что я хочу задать тебе несколько вопросов».

Дандина повернулась к нему спиной и опустила голову, погрузив плачущее лицо в ладони.

Подождав несколько секунд, Герсен спросил: «Ты ничего не хочешь взять с собой?»

«Нет. Ничего. Если б я была богата, я взяла бы маленький коврик со стены, на котором танцуют девочки. Я сама прошивала этот коврик, он мне напоминал о детстве».

«Сколько стоит этот коврик?» — спросил Герсен владельца фабрики.

«Это гобелен девятнадцатого стиля, розничная цена — семьсот пятьдесят СЕРСов».

Герсен уплатил 750 СЕРСов за коврик, снял его со стены и свернул в рулон. «Пойдем, Дандина! — сказал он. — Пора идти».

«Но мне же нужно попрощаться! Мои подруги...»

«Невозможно! — отрезал Плюсс. — Беспокоить других работниц не разрешается».

Дандина шмыгнула носом и протерла глаза: «Мне полагаются премиальные. Три получасовых перерыва на отдых. Я хотела бы передать их Альмерине».

«Ты сама знаешь, что так не делается. Передача и обмен льгот не допускаются. По желанию, ты можешь использовать их сейчас и провести полтора часа в гимнастическом зале и в душевой перед тем, как покинешь зону».

Дандина неуверенно взглянула на Герсена: «Вы спешите? Жаль было бы потерять заработанное время отдыха — но теперь, наверное, это уже не имеет смысла...»

Они направились вдоль берега реки в город; по пути Дандина то и дела опасливо посматривала на Герсена. «Никак не могу понять, чем я могла бы вам пригодиться, — произнесла она наконец дрожащим голосом. — Я совершенно уверена, что никогда в жизни с вами не встречалась».

«Меня интересует все, что ты можешь рассказать о Виоле Фалюше».

«Кто такой Виоль Фалюш? Я не знаю и не знала никакого Виоля Фалюша!» Дандина резко остановилась, у нее дрожали колени: «Теперь вы отведете меня назад в «Можжевеловку»?»

«Нет, — глухо ответил Герсен. — Я не поведу тебя назад». Взглянув на нее с глубоким разочарованием, он спросил: «Разве ты — не та Дандина, которую похитили вместе с Ингой?»

«О да, я та самая Дандина. Бедная Инга! Я ничего о ней не слышала с тех пор, как ее увели к Квалагу. Говорят, там плохо кормят и не дают никаких поблажек».

В голове Герсена одна догадка лихорадочно сменялась другой: «Тебя похитили с Земли и привезли на Саркой?»

«Так оно и было — и как мы веселились на Саркое! Колесили по степи на старых тряских фургонах, насмотрелись всякой всячины!»

«Кто был тот молодой человек, который вас похитил и привез на Саркой? Насколько мне известно, его звали Виоль Фалюш».

«Ах, этот! — рот Дандины покривился, словно она проглотила что-то гнилое. — Нет, его звали не так».

Герсен вспомнил слова покойного Какарсиса Азма: юноша, продавший ему двух девушек тридцать лет тому назад, пользовался тогда другим именем.

«Нет-нет, — тихо вспоминала Дандина потерянную молодость. — Никакого Фалюша не было. Этого сопливого подонка звали Фогель Фильшнер».

* * *

На протяжении всего полета из Запределья Дандина рассказывала свою историю — сбивчиво, с восклицаниями и вздохами, собирая воедино отрывки воспоминаний и перескакивая с одного на другое; Герсен скоро отказался от попыток заставить ее излагать события последовательно.

Разговорчивая от природы и возбужденная неожиданной свободой, Дандина болтала, как заведенная. Да уж, конечно, она знала Фогеля Фильшнера. Как облупленного! Значит, теперь он скрывается под другим именем? Неудивительно — как должна стыдиться своего сыночка его престарелая мамаша! Мадам Фильшнер, конечно, не пользовалась завидной репутацией, а отца Фогеля Фильшнера никто не знал. Он ходил в ту же школу, что и Дандина, но был на два года старше.

«Где это было?» — спросил Герсен.

«Как то есть где? В Амбейле!» — Дандина искренне удивлялась тому, что Герсен был способен не знать таких простых вещей. Герсен успел побывать в Роттердаме, Гамбурге и Париже, но никогда не посещал Амбейль, пригород Ролингсхавена на западном берегу Европы.

По словам Дандины, Фогель Фильшнер уродился странным мальчиком, замкнутым и мечтательным. «Он был ужасно чувствительный, — призналась она. — Чуть что, устраивал истерику или заливался слезами. Никак нельзя было угадать, что Фогель выкинет и когда!» Дандина немного помолчала, качая головой и вспоминая причуды Фогеля: «А потом, когда ему исполнилось шестнадцать лет — мне тогда еще четырнадцати не было — к нам в школу поступила новая девочка, хорошенькая такая. Джераль Тинзи ее звали. И кто в нее влюбился по уши? Фогель Фильшнер, кто еще!»

Но Фильшнер не умел себя вести и вечно совал руки, куда не следует; Джераль Тинзи, девушка воспитанная и щепетильная, находила его приставания отвратительными. «И кто бы стал ее за это осуждать? — размышляла вслух Дандина. — В Фогеле было что-то зловещее. Как сейчас его помню — высокий для своих лет, но хилый, с выпуклым животиком и круглой задницей, как у плюшевого мишки. Расхаживал, склонив голову набок, и всех разглядывал горящими темными глазами. О, скажу я вам! Эти глаза все видели и ничего не забывали, глаза Фогеля Фильшнера! Честно говоря, Джераль Тинзи бессердечно его дразнила — она вообще была баловница, любила пошутить. Насколько я понимаю, она доводила Фогеля до отчаяния. А тут еще Фогель связался с одним бродячим поэтом — никак не припомню, как его звали! Поэт писал стихи — для чего еще нужны поэты? — но странные какие-то, путаные. Его считали нечестивцем и богохульником — хотя у него водились покровители в высших сферах. Все это было так давно, словно в сказке, и все это так печально! Ах, если бы только я могла начать всю жизнь заново, все было бы по-другому!»

Дандина погрузилась в ностальгические мечты: «Как сейчас помню дыхание моря. Наш старый пригород, Амбейль, на берегу Гааса — самый очаровательный район, хотя, конечно, не самый богатый. Сколько там цветов — вы представить себе не можете! Вы не понимаете: я не видела живых цветов тридцать лет, кроме тех, что вышивала на коврах». И опять Дандина не удержалась и пошла рассматривать и поглаживать свой коврик с танцующими девочками — она повесила его на перегородке салона.

Через некоторое время Дандина вернулась к обсуждению Фогеля Фильшнера: «Самый болезненно чувствительный и обидчивый юноша из всех, каких я знала! Причем приятель-поэт только подогревал в нем эту извращенность. При этом невозможно отрицать, что Джераль Тинзи страшно унижала Фогеля, это само собой. Как бы то ни было, что бы ни послужило этому причиной, Фогель решился на жуткую авантюру. Мы пели в хоре, нас там было двадцать девять девочек. Мы собирались репетировать по вечерам, каждую пятницу. Фогель умел управлять звездолетом — у нас все мальчики этому учились. Так вот, Фогель украл маленький космический корабль — из тех, какими пользуются наводчики. Когда мы вышли после репетиции и сели в автобус, Фогель занял место водителя, отвез нас к краденому звездолету и заставил всех подняться по трапу. Но именно в этот вечер Джераль Тинзи пропустила репетицию! Фогель об этом не знал, пока последняя девочка не вышла из автобуса — а когда он это понял, просто окаменел. Но было слишком поздно, ему оставалось только улепетывать, — Дандина вздохнула. — Двадцать восемь девочек, чистых и свежих, как бутоны! Что он с нами делал! Мы знали, что у него не все дома, но представить себе не могли такой кошмар! Кто из нас, неопытных девчонок, мог вообразить такие зверства? Но по каким-то причинам, известным только ему самому, он никого из нас не тащил в постель. Инга считала, что он злился, потому что не сумел поймать Джераль Тинзи. Годелия Парвитц и Розамонда — не помню ее фамилию — пытались оглушить его какой-то металлической палкой, хотя никто из нас не знал, как управлять звездолетом, и мы, наверное, погибли бы, оставшись одни. Он ужасно с ними расправился — они всю дорогу всхлипывали и вскрикивали. Инга и я, мы сказали ему после этого, что он — подлое чудовище. А Фогель только расхохотался: «Подлое чудовище, я? Я покажу вам подлое чудовище!» И он отвез нас на Саркой и продал нас колдуну Азму.

Но перед этим он приземлился еще на какой-то планете и продал десять девочек, самых непривлекательных. Ингу, меня и еще шестерых — тех, кто ненавидел его от всей души — он продал на Саркое. А других, самых красивых, увез с собой, о них я ничего не знаю. По меньшей мере я осталась в живых — и за то слава Кальцибаху!»

* * *

Дандина хотела вернуться на Землю. В Новом Вексфорде Герсен купил ей целый гардероб одежды и билет на Землю, а также снабдил ее деньгами, достаточными для того, чтобы она могла жить, не зная горя, до конца своих дней. В космопорте она поставила его в чрезвычайно неловкое положение, когда опустилась на колени и принялась целовать ему руки: «Я уже думала, что умру, и прах мой рассеется в холодных волнах далекой планеты! За что мне такая удача? Почему из всех жертв безжалостной судьбы Кальцибах выбрал меня своей любимицей?»

Тот же вопрос, сформулированный несколько иначе, беспокоил самого Герсена. Располагая несметным богатством, он мог купить и снести фабрику Квалага, «Можжевеловку» и прочие потогонные барачные зоны в окрестностях Сабры, устроив так, чтобы несчастные рабыни вернулись домой, к родным и близким... «И что потóм?» — спрашивал он себя. Ковры из Сабры пользовались спросом. Предприниматели Запределья построили бы новые фабрики, импортировали бы новых рабов. Уже через год все вернулось бы на круги своя.

И все же... Герсен тяжело вздохнул. Вселенная кишела злом. Ни одному человеку не суждено справиться со всем злом во Вселенной. Тем временем Дандина протирала платком покрасневшие глаза, явно собираясь снова грохнуться на колени.

«Я хотел бы попросить тебя об одной вещи», — поспешно сказал Герсен.

«Просите о чем угодно, я все сделаю!»

«Ты собираешься вернуться в Ролингсхавен?»

«Я хочу домой, да».

«Держи язык за зубами. Не обмолвись ни словом, даже случайно, даже во сне, о том, кто и как привез тебя из Сабры. Не говори никому! Придумай какую-нибудь небылицу, но ни в коем случае не упоминай обо мне. И никому не говори, что тебя расспрашивали о Виоле Фалюше — это опасно».

«Поверьте мне! Пусть черти в аду пытают меня раскаленными клещами, я даже им ничего не скажу!»

«Тогда прощай!» — Герсен поторопился уйти, прежде чем Дандина снова принялась бы демонстрировать свою благодарность.

Воспользовавшись телефонной будкой, Герсен позвонил в инвестиционную компанию «Бреймар»: «Генри Лукас хотел бы поговорить с господином Аддельсом».

«Одну минуту».

Аддельс появился на экране: «Господин Лукас?»

Герсен включил камеру видеофона, чтобы собеседник мог видеть, с кем разговаривает: «Как идут дела?»

«Настолько хорошо, насколько можно ожидать. Проблемы возникают только в связи с неповоротливостью нашего громоздкого капитала. Точнее говоря, вашего капитала, — финансист позволил себе улыбнуться. — Но я постепенно наращиваю организационную структуру. Кстати, издательство «Радиан» приобретено. Причем оно обошлось очень дешево, по известным причинам».

«Никто не задавал по этому поводу никаких вопросов? Не распускались какие-нибудь слухи?»

«Насколько мне известно, нет. «Радиан» продан другой издательской фирме, под наименованием «Зейн». «Зейн» принадлежит компании «Ирвин и Джедда». Владельцем «Ирвина и Джедды» является банк в Понтефракте, служащий доверенным посредником конечного бенефициара, владельца безымянного номерного счета. Кто открыл номерной счет? Инвестиционная компания «Бреймар» — то есть, по существу, ваш покорный слуга».

«Замечательно! — отозвался Герсен. — Вы прекрасно справились с этой задачей».

Аддельс отреагировал на похвалу сухим кивком: «Должен еще раз повторить, что покупка издательства «Радиан» — не самое выгодное капиталовложение. По меньшей мере, такой вывод позволяют сделать его балансовые отчеты за последние годы».

«Почему они теряли деньги? Насколько я могу судить, «Космополис» популярен. Он продается в каждом газетном киоске».

«Возможно, так оно и есть. Тем не менее, число постоянных подписчиков давно и неуклонно уменьшается. Кроме того, что еще важнее, типичный читатель «Космополиса» больше не представляет деловые и политические круги, принимающие важнейшие решения. Редакция журнала пыталась угодить всем и каждому, в том числе рекламодателям; в результате журнал потерял свой особый шарм — и, в какой-то мере, свой интеллектуальный вес».

«Надо полагать, эта ситуация поправима? — предположил Герсен. — Наймите нового главного редактора — человека умного, наделенного воображением. Поручите ему возрождение журнала. Разрешите ему не уделять на первых порах особое внимание рекламе или числу подписчиков, предоставьте редакции достаточные средства — в разумных пределах, разумеется. Когда престиж журнала снова повысится, число подписчиков тоже возрастет, и рекламодатели вернутся».

«Хорошо, что вы не преминули ограничить концепцию достаточных средств разумными пределами, — напоминающим прикосновение к сухому льду тоном ответил Аддельс. — Я все еще не привык жонглировать миллионами так, будто это сотенные бумажки».

«Я тоже не привык, — признался Герсен. — Деньги для меня ничего не значат — помимо того, что я нахожу их чрезвычайно полезными. Еще один вопрос. Сообщите в главное управление редакции «Космополиса» — насколько я помню, оно находится в Лондоне — что редакцию навестит человек по имени Генри Лукас. Представьте его как работника издательской фирмы «Зейн», если это удобно. Редакция должна зачислить его в штат как специального корреспондента, время от времени публикующего заметки по своему усмотрению, без какого-либо вмешательства».

«Очень хорошо, будет сделано».

Глава 4

Из сборника «Важнейшие сведения о Древней Земле» Ференца Санто:

«Землерадство: таинственное, глубоко волнующее чувство, сопровождающееся расширением кровеносных сосудов, прохладной дрожью, пробегающей по подкожным нервным окончаниям, а также припадками тревожных предчувствий и возбуждения, подобными ощущениям девушки-дебютантки, собирающейся на первый бал. Как правило, приступ землерадства испытывают уроженцы колонизированных людьми планет, впервые приближающиеся к Земле. Только косные и бесчувственные личности не подвержены этому эмоциональному недомоганию. С другой стороны, известны случаи, когда особо чувствительные посетители колыбели человечества падали в обморок или нуждались в госпитализации в связи с опасным для жизни учащением сердцебиения.

Специалисты продолжают спорить по поводу причин, вызывающих такие приступы. Неврологи рассматривают это состояние как инстинктивную упреждающую адаптацию организма к абсолютной нормальности всех видов сенсорного восприятия, в том числе зрительного (гаммы цветов), слухового (палитры звуков) и кинестетического (силы Кориолиса и равновесия в условиях земного притяжения). Психологи возражают. С их точки зрения, землерадство — поток бесчисленных реминисценций и ретроспекций, заложенных в генетической памяти и всплывающих под воздействием внешних стимулов на почти сознательный уровень. Генетики пытаются обнаружить вместилище такой врожденной памяти, анализируя ДНК; метафизики возвращаются к концепции «души»; парапсихологи ограничиваются тем наблюдением — возможно, не относящимся непосредственно к феномену землерадства как таковому — что жилища, в которых водятся призраки, встречаются только на Древней Земле».

* * *

«Вся так называемая «история» — вранье и вздор».

— Генри Форд

* * *

Герсен провел на Земле девять лет; тем не менее, он тоже ощущал нечто вроде легкого возбуждения, свойственного прибывающим на Землю уроженцам других планет, ожидая на орбите огромного голубого шара разрешения на посадку от Службы космической безопасности. Через некоторое время разрешение поступило, вместе с точными инструкциями, и звездолет Герсена опустился на взлетно-посадочное поле Западноевропейского космопорта в Тарне. Герсен прошел медицинское обследование и дезинфекционные процедуры (самые строгие во всей Ойкумене) и нажал надлежащие клавиши на пульте автоматизированного иммиграционного контроля, после чего ему позволили, наконец, заниматься своими делами.

Герсен прибыл в Лондон подземным скоростным поездом и остановился в отеле «Королевский дуб», в одном квартале от Стрэнда. В северном полушарии наступила ранняя осень; Солнце пробивалось через тонкую завесу перистых облаков. Старый Лондон, проникнутый эманациями древности, блестел, как редкостная серая жемчужина.

Герсен прилетел в одежде, купленной на Альфаноре — более роскошного покроя и более яркой расцветки, чем было принято в Лондоне. На Стрэнде он зашел к портному, выбрал ткань, после чего разделся до белья и позволил измерить себя лазерными сканерами. Уже через пять минут ему выдали новый костюм: черные брюки, темно-коричневый пиджак с бежевыми отворотами, белую рубашку и черный галстук. Неотличимый от множества других прохожих, Герсен продолжил прогулку по Стрэнду.

Уже смеркалось. «На каждой планете свои сумерки», — подумал Герсен. Сумерки на Альфаноре, например, знаменовались ярко-голубым закатом, постепенно сгущавшимся до глубочайших ультрамариновых тонов. На Саркое сумеречное небо было подавляющего мертвенно-серого оттенка, с рыжеватыми проблесками. Сумерки в Сабре окружали город глухим золотисто-коричневым полумраком с подцвеченными ореолами вокруг ближайших звезд скопления. Земные сумерки были такими, какими должны быть сумерки — мягкими, лиловато-серыми, успокаивающими предвозвестниками конца и начала... Герсен поужинал в ресторане, открытом в одном и том же месте под одним и тем же наименованием тысячу семьсот лет. Старые дубовые брусья под потолком, закопченные и навощенные, упрямо выполняли свою функцию, но гипсовое покрытие потолка и стен недавно очистили от нескольких десятков слоев побелки и покрасили заново — эта процедура повторялась каждые несколько веков. Мысли Герсена вернулись к дням его ранней молодости. Он посещал Лондон дважды в сопровождении деда, хотя бóльшую часть времени они жили в Амстердаме. Они никогда не ужинали в таких респектабельных заведениях, никогда не отдыхали без дела, никогда не развлекались. Герсен печально покачал головой, вспоминая бесконечные упражнения, которые дед безжалостно заставлял его повторять снова и снова. Удивительно, что Кёрт умудрился ни разу не нарушить дисциплину!

Герсен купил последний выпуск «Космополиса» и вернулся в отель. Присев за столиком в баре, он заказал пинту эля «Уортингтон», который все еще варили в Бертоне-на-Тренте, где секрет его изготовления изобрели чуть меньше двух тысяч лет тому назад. Просмотрев «Космополис», было нетрудно понять, почему журнал пришел в упадок. В нем содержались три многословные статьи под заголовками «Правда ли, что земляне становятся женственными?», «Патриция Пуатрин: в центре внимания нуворишей» и «Духовное возрождение: рекомендации для священнослужителей». Герсен прочел несколько страниц и отложил журнал. Осушив кружку эля, он поднялся к себе в номер.

Наутро он нанес визит в управление редакции «Космополиса» и попросил провести его к начальнику отдела кадров. Таковым начальником оказалась госпожа Нейтра — хрупкая черноволосая женщина, увешанная невероятным количеством нелепых украшений и драгоценностей. Она не проявила ни малейшего намерения говорить с Герсеном: «Тысячу раз прошу прощения! В данный момент не могу отвлекаться ни на кого и ни на что. Я в цейтноте. Все в цейтноте. Перетряска руководства, сами понимаете — никто не может поручиться, что нас всех не выкинут на улицу сегодня же...»

«Может быть, в таком случае мне лучше поговорить с главным редактором, — сказал Герсен. — Вы должны были получить относящееся ко мне письмо из издательства «Зейн»».

Начальница отдела кадров раздраженно махнула рукой: «Какое еще такое издательство «Зейн»?»

«Новые владельцы», — вежливо пояснил Герсен.

«О! — хрупкая мегера в ожерельях и браслетах торопливо порылась в бумагах, заваливших ее стол. — Может быть, вот оно». Она прочла письмо: «Ага, теперь я вижу — вы господин Лукас?»

«Он самый».

«Гмм... ффф... шшш... Вас надлежит, видите ли, устроить специальным корреспондентом. В такое время! Нам еще специальных корреспондентов не хватало! Но кто я такая? Всего лишь начальница отдела кадров. Ладно, чем черт не шутит? Заполните заявку, пусть вам назначат расписание психиатрических обследований. Если вы их пройдете и вас допустят к работе — что очень маловероятно! — на следующий день вы сможете начать прохождение ознакомительного инструктажа».

Герсен покачал головой: «У меня нет времени на формальности. Сомневаюсь, что новым владельцам понравятся подобные бюрократические препоны».

«Ничего не могу поделать, господин Лукас. Наш внутренний распорядок установлен раз и навсегда».

«Что говорится в письме?»

«Что господина Генри Лукаса надлежит зачислить в штат на должность специального корреспондента».

«Будьте добры, выполняйте указания владельцев издательства».

«О, будь они четырежды прокляты! Если так теперь будут делаться дела, какого дьявола им нужна начальница отдела кадров? Зачем тогда нужны психиатрические обследования и обязательный инструктаж? Почему не поручить уборщикам издание нашей бездарной макулатуры?»

Мегера схватила бланк и заполнила его быстрыми росчерками фальшивого гусиного пера, разукрашенного во все цвета радуги: «Вот, отнесите это к главному редактору, он найдет для вас какое-нибудь занятие».

Тучный главный редактор тревожно поджал пухлые губы: «Да-да, господин Лукас... Госпожа Нейтра уже мне позвонила. Насколько я понимаю, вас к нам прислало новое руководство».

«Я уже давно сотрудничаю с владельцами издательства «Зейн», — соврал Герсен. — В данный момент, однако, все, что мне от вас нужно — одно из удостоверений, которые вы выдаете специальным корреспондентам, чтобы я мог предъявлять его по мере надобности, подтверждая, что работаю на «Космополис»».

Редактор наклонился к микрофону и дал указания конторскому служащему, после чего недовольно откинулся на спинку кресла и снова обратился к Герсену «На пути к выходу зайдите в отдел 2А — там вы получите удостоверение. Насколько я понимаю, вы станете выездным репортером и не обязаны ни перед кем отчитываться. Завидная должность, нечего сказать. О чем вы собираетесь писать?»

«О разных вещах, — пояснил Герсен. — Обо всем, что привлечет мое внимание».

Челюсть главного редактора отвисла: «Вы не можете просто так взять и публиковать в «Космополисе» все, что вам взбредет в голову! Наши выпуски планируются за несколько месяцев! Мы проводим опросы общественности, определяя, какие темы больше всего интересуют читателей».

«Как вы можете знать, интересуются ли они тем, чего не читали и не прочтут? — возразил Герсен. — Новые владельцы намерены покончить с зависимостью от опросов».

Редактор скорбно покачал головой: «Каким образом, в таком случае, мы узнáем, о чем следует писать?»

«У меня есть несколько идей на этот счет. Например, Институту давно пора задать трепку. В чем заключаются его нынешние цели? Кто именно занимает 101 й, 102 й и 103 й уровни? Они подавляют распространение информации — какой именно информации? Почему мы больше ничего не слышим о Трайоне Руссе и его антигравитационном аппарате? Институт заслуживает всестороннего расследования. Вы могли бы посвятить целый выпуск этой злободневной проблеме».

Редактор коротко кивнул: «А вы не думаете, что в таком случае мы в какой-то степени... зашли бы слишком далеко? Кроме того, почему вы так уверены, что читатели на самом деле интересуются Институтом?»

«Даже если это не так, им следовало бы им интересоваться».

«Легко сказать! Но таким образом издавать журнал невозможно. На самом деле люди не хотят ни в чем разбираться, они хотят думать, что уже всему научились, не прилагая ни малейших усилий. В наши «серьезные» статьи мы стараемся вставлять наводящие намеки и ссылки — по меньшей мере для того, чтобы им было о чем посудачить на вечеринках. Но продолжайте — что еще вы могли бы предложить?»

«У меня вызывают любопытство личность Виоля Фалюша и его Дворец Любви. Что, в сущности, происходит в этом небезызвестном заведении? Как Виоль Фалюш представляется своим клиентам? Под каким именем он скрывается, когда прилетает из Запределья? Кто гостит в его Дворце Любви? Как гости туда попадают? Возвращаются ли они оттуда и, если да, по своему желанию или по желанию Фалюша?»

«Интересная тема, — согласился редактор. — Пожалуй, несколько щекотливая. Мы предпочитаем не увлекаться сенсациями и — если можно так выразиться — неприглядными сторонами жизни. Тем не менее, я сам нередко задумывался о Дворце Любви. Что, в самом деле, там скрывается? Обычные пороки, надо полагать. Но никто в этом не уверен, никто не знает наверняка. Что еще?»

«На сегодня хватит, — Герсен поднялся на ноги. — Кстати, над отчетом о Фалюше и Дворце Любви я собираюсь работать сам».

Главный редактор пожал плечами: «Воля ваша — вам предоставлена полная свобода действий».

* * *

Герсен немедленно отправился на скоростном поезде по туннелю под Ламаншем в Ролингсхавен и прибыл на огромный Центральный вокзал Западноевропейской зоны за несколько минут до полудня. Он пересек выложенный белой плиткой зал ожидания, проходя мимо эскалаторов, обозначенных наименованиями Вены, Парижа, Царьграда, Берлина, Будапешта, Киева, Неаполя и дюжины других древних городов, остановился у киоска, чтобы купить карту, зашел в кафе и уселся за столом, заказав кружку пива и жареные колбаски.

Герсен долго жил в Амстердаме и неоднократно пересаживался на Центральном вокзале, но почти ничего не знал о Ролингсхавене. Поэтому он ел, изучая карту города.

Ролингсхавен, метрополия внушительных размеров, был разделен на четыре основных муниципальных округа двумя реками, Гаасом и Шлихтом, а также Большим Эвресским каналом. На севере находился Цуммер, мрачноватый район многоквартирных высотных домов и аккуратных торговых центров, тщательно спланированных каким-то городским советом в далеком прошлом. На мысу Хейбау, выступавшем далеко в море, расположились знаменитая консерватория Гендельхалле, чудесный Галактический зоопарк и Детский парк аттракционов. В других отношениях Цуммер не заслуживал особого внимания.

Южнее, на другом берегу Шлихта, ютился Старый город — разношерстная мешанина лавочек, гостиниц, молодежных общежитий, ресторанов, подвальных пивных, миниатюрных книжных базаров, тесных контор и покосившихся маленьких домов, каменных и бревенчатых — некоторые из них сохранились со Средних веков. Этот район был настолько же оживленно хаотичен и колоритен, насколько Цуммер был безжизненно упорядочен и угрюм. Старый город был пристанищем древнего Университета, окна которого выходили на рыбный рынок, протянувшийся вдоль берегов Эвресского канала.

Напротив, по другую сторону канала, простирался Амбейль — район девяти холмов, сплошь застроенных домами; по периметру Амбейля чередовались доки, склады и верфи, а также отмели, где выращивали знаменитых фламандских устриц. Широкое устье Гааса отделяло Амбейль от Дуррая, не столь холмистого округа, опять же сплошь застроенного небольшими домами, но там вдоль всего побережья простирались на юг, до самого горизонта, огромные промышленные комплексы.

В этом городе родился Виоль Фалюш — точнее, Фогель Фильшнер; здесь он совершил свое первое выдающееся преступление. Так как юный Фильшнер жил в Амбейле, Герсен решил сделать именно Амбейль отправным пунктом своих изысканий.

Покончив с пивом и сосисками, Герсен поднялся на эскалаторе на третий ярус вокзала, откуда вагон городского метро, нырнув под Эвресский канал, быстро отвез его на станцию Амбейля. Поднявшись на поверхность, Герсен смотрел по сторонам, пытаясь разобраться в кривых улицах, озаренных характерным для этих мест туманно-золотистым светом. Подойдя к старухе, торговавшей в киоске газетами, он поинтересовался: «Есть тут где-нибудь неподалеку хорошая гостиница?»

Старуха указала темным сморщенным пальцем: «Вверх по Хеблингассе есть гостиница «Рембрандт», не хуже любой другой в Амбейле. Конечно, если вы привыкли красиво жить, вам больше подойдет отель «Принц Франц-Людвиг» в Старом городе — лучший в Европе, но и цены там соответствующие».

Герсен остановился в гостинице «Рембрандт» — приятном старомодном сооружении с вестибюлем и коридорами, обшитыми панелями темного дерева; ему отвели номер из двух комнат с высокими потолками, выходивших окнами на серый простор Гааса.

Муниципальные учреждения еще не закрылись. Герсен вызвал такси и отправился в мэрию, где, уплатив небольшой сбор, получил доступ к городскому архиву. Просматривая записи на букву «Ф», относившиеся к 1495 году, он нашел адреса трех семей по фамилии «Фильшнер» и записал их. Кроме того, Герсен записал адреса двух семей по фамилии «Тинзи». Произведя поиск среди записей, действительных на сегодняшний день, Герсен обнаружил два адреса Фильшнеров и четыре адреса горожан по фамилии Тинзи. Один из адресов Фильшнеров и один из адресов Тинзи не изменились за тридцать лет.

Затем Герсен посетил редакцию местной газеты «Гелион» — здесь ему помогло в качестве пропуска удостоверение репортера «Космополиса». Пользуясь компьютером справочного отдела редакции, Герсен нашел имя «Фогель Фильшнер» и вызвал на экран все относящиеся к этому имени материалы.

Содержание газетных заметок, посвященных Фогелю Фильшнеру, соответствовало рассказу Дандины, хотя отличалось относительной лаконичностью. Журналист отзывался о Фогеле как о «подростке, подверженном приступам мрачной меланхолии и часто бродившем по ночам в полном одиночестве». Его мать, Хедвига Фильшнер, работавшая в косметическом салоне, заявляла, что невероятный и возмутительный поступок Фогеля стал для нее полной неожиданностью. Она называла своего отпрыска «послушным мальчиком — пожалуй, слишком мечтательным и склонным к уединенным размышлениям».

У Фогеля Фильшнера не было близких друзей. В биологической лаборатории, однако, он нередко проводил время в обществе юноши по имени Роман Хенигсен, чемпиона школы по шахматам. Иногда они играли в шахматы во время обеденного перерыва. Хенигсена преступление Фогеля нисколько не удивило: «Этот парень не умел мириться с поражением. Каждый раз, когда я ставил ему мат, он в ярости сбрасывал фигуры на пол. Тем не менее, играть с ним было интересно. Мне не нравятся легкомысленные противники».

«Да уж, Фогель Фильшнер не был легкомысленным подростком!» — подумал Герсен.

На экране появилась фотография группы похищенных девочек под заголовком «Хоровое общество лицея Филидора Бохуса». В переднем ряду ухмылялась пухлая девчонка, в которой Герсен узнал Дандину. В том же хоре пела Джераль Тинзи. Судя по списку имен под фотографией, Джераль должна была быть третьей слева в четвертом ряду. Увы, она умудрилась повернуться к подруге в тот момент, когда снималась фотография, а стоявшая перед ней высокая девочка закрыла головой ее профиль. Различить можно было только часть прически и затылок, не позволявшие установить внешность зазнобы Фогеля.

Фотографии Фогеля Фильшнера в местной газете не публиковались.

В дальнейших выпусках Фогель Фильшнер не упоминался. «Негусто!» — подумал Герсен. По-видимому, в Амбейле никто — или почти никто — не догадывался о том, что Фогель Фильшнер и Виоль Фалюш были одним и тем же лицом. Для того, чтобы проверить это обстоятельство, Герсен произвел поиск местных газетных материалов, в которых упоминалось бы имя «Виоль Фалюш». Любопытство у него вызвал только один отрывок: «Виоль Фалюш неоднократно давал понять, что он родом с Земли. Несколько раз распускались слухи о том, что Фалюша видели в Амбейле. Невозможно себе представить, по какой причине всесильный «князь тьмы» стал бы посещать наш ничем не примечательный город. Для таких абсурдных сплетен нет никаких фактических оснований».

Покинув редакцию газеты, Герсен остановился на тротуаре. Зайти в жандармерию? Герсен решил не связываться с полицией. Вряд ли они могли сообщить ему что-нибудь, чего он еще не знал. Даже если у местной полиции были какие-то полезные сведения, они наверняка не стали бы ими делиться с человеком, называющим себя журналистом. Кроме того, Герсен не хотел привлекать к себе внимание властей.

Развернув карту города, Герсен отметил местонахождение найденных адресов, а также лицея Филидора Бохуса. Лицей оказался ближе всего, на другом конце прихода Лотар. Остановив трехколесное автоматическое такси, Герсен поехал вверх по склону одного из девяти холмов по улице, окруженной небольшими отдельно стоящими домами. Некоторые дома, с высокими крутыми крышами, выложенными молочно-белой черепицей, были построены согласно древней традиции, из глазированного темно-красного кирпича. Другие проектировались в новом стиле «пустотелого ствола» — узкие бетонные цилиндры, погруженные под землю на две трети высоты. Встречались дома из искусственного песчаника — цельно сформованного прессованного грунта, дома из розовых или белых панелей, увенчанные куполами гофрированного металла, дома из многослойного картона с электрически заряженными прозрачными крышами, отталкивающими пыль. Дома-пузыри, отлитые из стекла или стеклометалла, широко распространенные на планетах Кортежа, не приобрели популярность среди обитателей Западной Европы, называвших такие сооружения «подсвеченными тыквами» и «бумажными фонарями», а их обитателей — «мутантами, порвавшими с человеческими обычаями». Такси остановилось напротив лицея Филидора Бохуса — угрюмого куба из синтетического черного камня, с парой кубов поменьше слева и справа.

Директор лицея, доктор Виллем Ледингер, оказался флегматичным дородным человеком с кожей оттенка яблочного пюре и длинным хохлом соломенных волос, завитым причудливой загогулиной на черепе, обритом наголо по бокам и на затылке. Герсен подумал, что не всякий директор школы осмелился бы появляться в таком виде перед тысячами подростков. Ледингер принял Герсена дружелюбно и без подозрений отнесся к фикции Герсена, заявившего, что журнал «Космополис» готовит обзор, посвященный современной молодежи.

«Не думаю, что вы найдете что-нибудь, что вызвало бы особый интерес у читателей, — заметил Ледингер. — Должен признаться, нынешние молодые люди, как бы это выразиться... исключительно обыкновенны. Конечно, у нас много талантливых учащихся и, само собой, достаточная доля тупиц...»

Герсен постепенно свел разговор к обсуждению разницы между сегодняшней молодежью и теми, кто учился в лицее больше двадцати лет тому назад; после этого уже не так трудно было упомянуть о Фогеле Фильшнере.

«Ах да! — вспомнил доктор Ледингер, поглаживая свой желтоватый хохол. — Фогель Фильшнер. Не слышал это имя уже много лет. Разумеется, тогда меня в лицее не было — я преподавал, ничтоже сумняшеся, на другом конце города, в технической академии Хульбы. Но мне были знакомы все подробности этого скандала. В образовательных учреждениях у каждой стены десятки ушей, как известно. Какая трагедия! Трудно понять, что заставило еще не оперившегося юнца отомстить таким образом всему, что ему было дорого и знакомо».

«Значит, с тех пор он не возвращался в Амбейль?»

«С его стороны это было бы глупо. Даже если возвращался, то не афишировал свое присутствие».

«В вашем архиве нет, случайно, какой-нибудь фотографии Фильшнера? Может быть, я посвятил бы отдельную статью этому знаменитому похищению».

Доктор Ледингер неохотно признал, что в архиве лицея должны были быть фотографии Фогеля Фильшнера: «Но зачем ворошить грязное прошлое? Это попахивает гробокопательством».

«С другой стороны, такая статья могла бы способствовать опознанию беглеца и его привлечению к ответственности».

«Ответственность? — доктор Ледингер скептически поджал губы. — С тех пор прошло тридцать лет! Да, истерический юнец совершил ужасную ошибку. Но, какова бы ни была тяжесть его преступления, с тех пор он, конечно же, успел раскаяться, возместить по возможности нанесенный им ущерб и помириться с собой. Какой смысл теперь имело бы так называемое «привлечение к ответственности»?»

Герсен был несколько озадачен неожиданным отпором со стороны директора: «Это имело бы смысл хотя бы потому, что убедило бы других в том, что похищения такого рода не остаются безнаказанными. Кто знает? Может быть, среди ваших учеников зреет новый Фогель Фильшнер».

Доктор Ледингер криво усмехнулся: «Не сомневаюсь в этом ни на минуту. Некоторые из наших юнцов — поразительные мерзавцы. Но не буду распространять школьные сплетни. И фотографии Фильшнера тоже распространять не буду. Нахожу ваше предложение совершенно неприемлемым».

«Сохранился ли школьный альбом, относящийся к году похищения девочек? Или, что было бы еще полезнее, альбом за предыдущий год?»

Несколько секунд доктор Ледингер молча смотрел Герсену в лицо — и с каждой секундой доброжелательность директора лицея улетучивалась. Поднявшись с кресла, он подошел к стене и снял с полки увесистый альбом. Директор молча наблюдал за тем, как Герсен перелистывал страницы альбома, пока не нашел уже известную ему фотографию девочек из хорового общества. Ткнув пальцем в фотографию, Герсен заметил: «Вот Джераль Тинзи, девушка, отвергнувшая Фогеля, что и побудило его к похищению».

Доктор Ледингер соблаговолил взглянуть на фотографию: «Подумать только! Двадцать восемь девочек пропали в Запределье, как в воду канули! Они погибли — или вся их жизнь изувечена. Я нередко задумываюсь над тем, что с ними стало. Какие-нибудь из них, наверное, все еще живы».

«А что стало с Джералью Тинзи? Надо полагать, вы знаете, что ее не было среди похищенных?»

Ледингер снова уставился Герсену в лицо, с еще бóльшим подозрением: «Возникает впечатление, что вы хорошо знакомы с этим делом — и что вы не вполне откровенно объяснили причину своего визита».

«Не вполне, — усмехнулся Герсен. — Меня интересует, главным образом, Фогель Фильшнер, но я не хочу, чтобы это было очевидно. Чем меньше людей знают, что я собираю информацию о Фильшнере, тем лучше».

«Вы работаете в полиции? Или в МСБР?»

Герсен продемонстрировал свое удостоверение репортера «Космополиса»: «Больше никаких рекомендаций у меня нет».

«Гмм... «Космополис» намерен опубликовать статью о Фогеле Фильшнере? На мой взгляд, это пустая трата времени, бумаги и чернил. Неудивительно, что «Космополис» быстро теряет престиж».

«Как насчет Джерали Тинзи? В вашем архиве есть ее фотография?»

«Несомненно, — доктор Ледингер положил ладони на стол, показывая, что интервью закончено. — Но мы не можем раскрывать конфиденциальные материалы кому попало. Очень сожалею».

Герсен поднялся на ноги: «Так или иначе, благодарю вас за помощь».

«Я ничем вам не помог», — с каменным лицом отозвался Ледингер.

* * *

Фогель Фильшнер когда-то жил со своей матерью в узком маленьком доме на восточной окраине Амбейля, граничившей с сомнительным районом складов и транспортных депо. Герсен поднялся по сетчатым чугунным ступенькам, прикоснулся к кнопке звонка и повернулся лицом к смотровому глазку. Женский голос спросил: «Кто там?»

Герсен ответил самым успокоительным тоном: «Я пытаюсь найти мадам Хедвигу Фильшнер — она здесь жила много лет тому назад».

«Вы ошиблись адресом. Спросите у Юэна Клодига, домовладельца. Мы ничего не знаем, только платим за квартиру».

Юэн Клодиг, которого Герсен нашел в управлении фирмы «Недвижимость Клодига», охотно просмотрел записи: «Мадам Хедвига Фильшнер... Кажется, я что-то такое припоминаю... В списке жильцов ее не видно... Нет, вот она! Переехала — смотрите-ка — тридцать лет тому назад!»

«А ее нынешнего адреса у вас нет?»

«Нет, сударь. Это было слишком давно. Она не оставила даже адреса для пересылки запоздавшей почты... Но теперь я вспомнил! Ее сын был тот самый Фогель Фильшнер, мальчишка-работорговец!»

«Именно так».

«Что ж, одно я могу вам сказать. Когда все узнали о его преступлении, мадам Фильшнер собрала пожитки и пропала — с тех пор ее больше никто не видел».

* * *

Дом Джерали Тинзи — высокое восьмиугольное сооружение в так называемом «четвертом палладианском стиле» — нашелся на полпути вверх по склону холма Байлейль. Адрес Герсен нашел в текущих записях городского архива — семья не переезжала.

На звонок ответила женщина средних лет, приятной наружности, в расшитом узорами крестьянском платье и головном платке с цветочным орнаментом. Пока Герсен оценивал ее внешность, женщина отвечала ему открытым, даже вызывающим взглядом.

«Вы, случайно, не Джераль Тинзи?» — с надеждой спросил Герсен.

«Джераль? — брови женщины высоко взметнулись. — Нет — вот уж никак не Джераль!» У нее из груди вырвался иронический смешок: «Что за вопрос? А кто вы такой?»

Герсен предъявил удостоверение. Женщина прочла его и вернула карточку: «Почему вы подумали, что я — Джераль Тинзи?»

«Она когда-то здесь жила. Кроме того, теперь она была бы примерно вашего возраста».

«Я ее кузина, — собеседница рассмотрела Герсена еще внимательнее. — А почему вас интересует Джераль?»

«Не могу ли я зайти? Я все объясню».

Женщина колебалась. Когда Герсен сделал движение, чтобы шагнуть вперед, она остановила его таким же быстрым движением. Затем, с сомнением оглянувшись, отступила в сторону. Герсен прошел в широкий коридор с полом, выложенным безукоризненно чистой белой стеклянной плиткой. Одна из стен, как это было принято во многих европейских семьях среднего класса, была отведена под сувениры. Здесь красовались панель, искусно инкрустированная деревом, костью и раковинами — изделие ремесленников народа ленкка с Чертовщины, диковатой планеты Кортежа, набор ароматических кружев из Памифиля, перфорированная полированная табличка из обсидиана и так называемая «молебственная плита»[15] со Второй планеты 23 й звезды созвездия Волка.

Герсен задержался, чтобы полюбоваться на небольшой коврик исключительно изящной расцветки и выделки: «Красивый ковер. Вы знаете, откуда он?»

«Ручной выделки, на него приятно смотреть, — согласилась кузина Джерали Тинзи. — Откуда-то с другой планеты, точно не помню».

«Похоже на работу ткачих из Сабры», — предположил Герсен.

С верхнего этажа послышался резкий оклик: «Эмма! Кто там пришел?»

«Уже проснулась!» — пробормотала Эмма. Повысив голос, она ответила: «Репортер из «Космополиса», тетушка!»

«Нам не нужны никакие журналы! — прокричал голос. — Я много раз говорила!»

«Хорошо, тетушка! Я так ему и скажу!» — Эмма знаком пригласила Герсена в гостиную и кивком головы указала на лестницу, ведущую наверх: «Это мать Джерали. Она больна».

«Жаль! — сказал Герсен. — Кстати, а где сама Джераль?»

Эмма снова обратила на гостя вызывающий взор: «Почему вы хотите знать?»

«Откровенно говоря, я пытаюсь найти некоего Фогеля Фильшнера».

Эмма рассмеялась — бесшумно и невесело: «Вы шутите! Вы пришли спрашивать о Фогеле Фильшнере, и не куда-нибудь, а к нам? Хуже вы ничего не могли придумать?»

«Вы его знали?»

«Конечно. Он был на год младше меня и учился в том же лицее».

«Но вы не видели его после похищения?»

«О нет. Не видела. И все же... странно, что вы об этом спрашиваете, — Эмма колебалась, ее улыбка смущенно дрожала. — Словно туча набежала на солнце. Иногда я смотрю вокруг... и мне кажется, что я заметила Фогеля — но его нигде нет».

«Что случилось с Джералью?»

Эмма присела и вздохнула, вспоминая далекое прошлое: «Учитывайте, что вокруг похищения поднялась шумиха, потерпевшие семьи искали виновников. Весь город кипел, у нас никогда не случалось ничего подобного. На Джераль стали указывать пальцем, родственники пропавших девочек устраивали ей отвратительные сцены на улице. Несколько матерей дошли до того, что надавали ей пощечин и пинков; это она унизила Фогеля, довела его до отчаяния, толкнула его на преступление — значит, отчасти виновата в том, что произошло...» Помолчав, Эмма задумчиво продолжала: «Должна признаться, Джераль действительно была бессердечной вертихвосткой. Конечно, она вызывала всеобщее восхищение. Ей достаточно было искоса посмотреть на парня, вот так, — Эмма продемонстрировала, — и он готов был встать перед ней на колени... Негодница! Она флиртовала даже с Фогелем. Что было чистейшим садизмом, потому что она терпеть его не могла. Ох уж этот мерзкий Фогель! Каждый день, приходя из школы, Джераль рассказывала нам о какой-нибудь очередной гнусности, устроенной Фогелем. О том, как он резал живую лягушку, а потом вытер руки салфеткой и тут же стал пожирать полдник. О том, как от него воняло, как он никогда не менял одежду — видимо, даже спал в одежде. О том, как он хвастался своим поэтическим воображением и пытался впечатлить ее величием своего таланта. Но это правда! Джераль спровоцировала Фогеля — и двадцать восемь других девочек дорого заплатили за ее ужимки».

«И что же случилось потом?»

«Всеобщее возмущение. Все отвернулись от Джерали — пожалуй, многие ей завидовали и наконец дождались повода, так сказать, «поставить ее на место». В конце концов Джераль сбежала с мужчиной гораздо старше ее. Она так и не вернулась в Амбейль. Даже ее мать не знает, где она и что с ней».

В гостиную сбежала по лестнице старуха с горящими глазами и растрепанными седыми волосами. Герсену пришлось вскочить и спрятаться за креслом, чтобы уклониться от ее кулаков.

«Что вы тут делаете, что разнюхиваете у меня в доме? Ступайте прочь! Вам мало горя, которое вы мне причинили? У вас лживая физиономия — вы такой же, как все! Вон, и никогда не возвращайтесь! Мошенник! Какая наглость! Вломился сюда, задавать свои паршивые вопросы...»

Герсен покинул этот дом настолько поспешно, насколько это было возможно. Эмма пыталась проводить его к выходу, но тетка резво проковыляла по коридору и оттолкнула ее назад.

Дверь захлопнулась; за дверью продолжалась почти истерическая приглушенная перепалка. Фурия! Герсену повезло, что она не успела исцарапать ему лицо.

В прибрежном кафе неподалеку Герсен заказал бутылку вина и наблюдал за тем, как солнце склонялось к морскому горизонту... Не исключено было, конечно, что все его расследование, начавшееся с газетной заметки, попавшейся на глаза в Авенте — бесполезная погоня за призраками. До сих пор единственным звеном, связывавшим Виоля Фалюша и Фогеля Фильшнера, была исповедь Какарсиса Азма. Эмма Тинзи явно считала, что несколько раз видела Фогеля в Амбейле; Виолю Фалюшу могло доставлять особое удовольствие возвращаться время от времени в город своего детства. Если так, почему он скрывался от старых знакомых? Надо полагать, среди них у него не было друзей, которые не поспешили бы его выдать. Джераль Тинзи, со своей стороны, приняла самое мудрое решение, когда бесследно скрылась из Амбейля: Виоль Фалюш был знаменит злопамятностью. Одним из его ближайших местных знакомых был чемпион-шахматист, Роман Хенигсен. Дандина упоминала также о поэте, побуждавшем Фогеля Фильшнера к эксцессам воображения... Герсен попросил принести ему телефонную книгу и стал искать фамилию «Хенигсен». Она нашлась почти сразу — справочник буквально раскрылся на нужной странице. Герсен записал адрес Хенигсена и спросил у официанта, как туда проехать. Оказалось, что Роман Хенигсен жил в пяти минутах ходьбы. Оставив на столе недопитую бутылку вина, Герсен снова вышел на улицу, где уже начинало смеркаться.

Дом Романа Хенигсена был элегантнее всех жилищ, какие Герсен посетил в этот день: трехэтажная усадьба из металла и панелей плавленого камня, с окнами из поляроидного стекла, становившегося прозрачным, зеркальным или темным по команде.

Приближаясь к входной двери, Герсен чуть не столкнулся с Хенигсеном, возвращавшимся домой. Невысокий подвижный человек с большой головой и щепетильно-придирчивым выражением лица, Хенигсен с подозрением взглянул на Герсена и спросил, по какому делу тот явился. В данном случае Герсен решил, что откровенность будет полезнее уклончивости: «Я навожу справки по поводу Фогеля Фильшнера, учившегося с вами в одном классе. Насколько мне известно, вы — единственный человек, которого в каком-то смысле можно было назвать его приятелем».

«Хм! — Роман Хенигсен задумался. — Заходите, будьте добры, и мы обсудим этот вопрос».

Он провел Герсена в кабинет, украшенный всевозможными шахматными трофеями и сувенирами: призовыми кубками, портретами, бюстами, коллекцией шахматных досок и фигур из редких и полудрагоценных материалов, фотографиями.

«Вы играете в шахматы?» — поинтересовался Хенигсен.

«Мне случалось играть в шахматы, но только изредка».

«Как любому другому специалисту, чтобы оставаться в форме, шахматисту приходится постоянно практиковаться. Древняя игра! — Хенигсен подошел к шахматной доске и с заботливой небрежностью переместил несколько фигур. — Каждая комбинация проанализирована, зарегистрировано столько партий, что компьютер может предсказать последствия любого разумного хода в любой позиции. Если бы человек мог помнить все игры и позиции, ему не нужно было бы думать, чтобы выигрывать! К счастью, ни у кого, кроме роботов, такой памяти нет. Но вы пришли не для того, чтобы говорить о шахматах. Не желаете ли немного выпить?»

Герсен принял из рук хозяина дома граненый хрустальный стаканчик, наполненный на два пальца крепкой настойкой: «Благодарю вас».

«Фогель Фильшнер! Странно снова услышать это имя. Где он сейчас?»

«Именно это я пытаюсь узнать».

Роман Хенигсен иронически покачал головой: «От меня вы это не узнаете. Я его не видел и ничего о нем не слышал с 1494 года».

«Честно говоря, я не ожидал, что Фогель осмелится возвращаться в родной город. Но существует возможность...» — Герсен осекся, потому что Роман Хенигсен вздрогнул и прищелкнул пальцами.

«Любопытно! — воскликнул Хенигсен. — По четвергам, вечером, я играю в шахматном клубе. Примерно год тому назад я заметил человека, стоявшего у входа, под часами. Я подумал: «Фогель Фильшнер? Не может быть!» Человек повернулся, я увидел его лицо. Он чем-то походил на Фогеля, но в то же время это ни в коем случае не был Фогель. Представительная внешность, выправка ничем не напоминали сутулую узкоплечую фигуру Фогеля. И все же — раз уж вы об этом упомянули — в нем несомненно что-то было от прежнего Фогеля. Может быть, манера держать опущенные руки ладонями назад».

«С тех пор вы больше его не видели?»

«Ни разу».

«Вы говорили с ним?»

«Нет. Заметив его, я удивился и, пожалуй, даже уставился на него, но я опаздывал на турнир и прошел мимо».

«С кем, по-вашему, Фогель Фильшнер мог бы встречаться в Амбейле? У него были какие-нибудь приятели или знакомые, кроме вас?»

Роман Хенигсен слегка поморщился и поджал губы: «Меня трудно назвать его приятелем. Мы занимались за одним и тем же столом в лаборатории. Иногда я играл с ним в шахматы — причем он нередко выигрывал. Если бы Фогель взялся за шахматы всерьез, из него вполне мог бы получиться мастер или даже гроссмейстер. Но ему было интереснее волочиться за девчонками и писать стихи, подражая некоему Наварту».

«Ага, Наварт! Так звали поэта, которому подражал Фогель Фильшнер?»

«К сожалению. На мой взгляд, Наварт — шарлатан, напыщенный бахвал, человек с самыми сомнительными привычками и наклонностями».

«Что стало с этим Навартом?»

«Насколько я знаю, он все еще ошивается где-то поблизости, хотя, конечно, он уже не тот человек, каким был тридцать лет тому назад. С тех пор публика стала благоразумнее: изощренный декаданс уже не шокирует людей так, как бывало в дни моей молодости. Фогель, естественно, был зачарован этим виршеплетом и выкидывал всевозможные нелепые выходки, чтобы его знакомство с идолом богемы замечали и помнили. Да уж, конечно! Если кого-то можно назвать подстрекателем, подтолкнувшим Фильшнера к преступлению, этот подстрекатель — сумасшедший поэт Наварт!»

Глава 5

Стакан пустел, двоились строчки,

И пьяный гогот отвлекал меня —

Я мог бы высосать полбочки,

Но Тим Р. Мортисс избррлевал меня.

Похвальных нравов мясорубкой

Филистер не остановил меня —

Гонялся б я за каждой юбкой,

Но Тим Р. Мортисс испстощил меня.

Припев хором:

Тим Р. Мортисс, Тим Р. Мортисс![16]

С ним не пропадешь в запое,

С ним всегда в постели трое,

Друг надежный, драгоценный,

С нами до конца Вселенной!

Во мне проснулся Квазимодо,

Порыв геройский окрылил меня:

Не зная броду, прыгнул в воду —

Но Тим Р. Мортисс остстудил меня.

В зловещей роскоши дворца

Яд пресыщенья отравлял меня:

Безумец, я искал конца —

Но Тим Р. Мортисс испррпугал меня.

Припев хором (подпрыгивая высоко в воздух и прищелкивая в такт пальцами и каблуками):

Тим Р. Мортисс, Тим Р. Мортисс!

С ним не пропадешь в запое,

С ним всегда в постели трое,

Друг надежный, драгоценный,

С нами до конца Вселенной!

— Наварт

На следующий день Герсен нанес еще один визит в редакцию «Гелиона». Досье Наварта здесь вели прилежно и подробно — газета сообщала о всевозможных скандалах, непристойностях, случаях демонстративного неповиновения полиции и возмутительных заявлениях, имевших место на протяжении сорока лет. Первая заметка относилась к опере, исполнявшейся студентами Университета — либретто сочинил Наварт. Премьеру объявили позорным фарсом, обесчестившим почтенное учебное заведение; всех девятерых исполнителей исключили из Университета. Впоследствии карьера Наварта то взлетала выше облака ходячего, то проваливалась в бездну безвестности, снова возрождалась и снова рушилась — в последний раз уже безвозвратно. Последние десять лет стареющий поэт жил на борту небольшой жилой баржи, стоявшей на приколе у набережной в устье Гааса, неподалеку от Фитлингассе.

Герсен проехал подземным поездом до станции Хедрик на бульваре Кастель-Виванс и вышел на поверхность в коммерческом экспедиторском районе Амбейля, прилегавшем к портовым сооружениям устья Гааса. Здесь кипела бурная деятельность, теснились сотни агентств, складов, контор, верфей, закусочных, ресторанов, винных лавок, фруктовых ларьков, газетных киосков, аптек. Баржи причаливали в доках и разгружались роботами, самоходные подводы громыхали по бульвару, мостовая дрожала, когда грузы везли подземными составами. В кондитерской Герсен спросил, где находится улица Фитлингассе, и ему посоветовали ехать по бульвару на восток.

Бульвар обслуживался автоматическими открытыми платформами — пассажиры сидели на скамьях лицом к улице. Герсен проехал больше четырех километров вдоль набережной Гааса, тянувшейся справа. Толчея кончилась; внушительные массивные сооружения делового района сменились древними трех- и четырех-этажными постройками — причудливыми жилищами из панелей плавленого камня и терракоты с узкими окнами и стенами, покрывшимися расплывчатыми потеками и пятнами под воздействием задымленного соленого воздуха. Иногда платформа проезжала мимо пустыря, поросшего сорняками. В этих промежутках можно было видеть на севере следующую улицу, параллельную бульвару Кастель-Виванс, с плотно прижавшимися одно к другому высокими многоквартирными зданиями.

Фитлингассе оказалась узкой темноватой улочкой, поднимавшейся в сторону от бульвара по склону холма. Герсен сошел с платформы и почти сразу заметил нескладную двухэтажную постройку на барже, пришвартованной к обветшалому причалу. Из печной трубы поднималась струйка дыма. Кто-то был дома.

Герсен осмотрел окрестности. Солнечные лучи переливались дымчатыми отблесками в широком устье реки; на далеком противоположном берегу сотни домов с красновато-коричневыми черепичными крышами подступали шеренгами к самой реке. Ближе виднелись заброшенные верфи, гниющие кучи мусора, пара складов и питейное заведение с выпуклыми лиловыми и зелеными окнами. На причале сидела скучающая девушка лет семнадцати или восемнадцати, бросавшая камешки в воду. Бросив на Герсена быстрый безразличный взгляд, она отвернулась. Герсен разглядывал домик на барже. Если здесь жил Наварт, из его окон открывался неплохой вид — хотя бледный солнечный свет, коричневые крыши Дуррая, полуразрушенные верфи и тихий плеск речной волны навевали меланхолию. Даже девушка на причале, в короткой черной юбке и коричневой блузе, казалась не по летам серьезной и угрюмой. Ее темные волосы были взъерошены — ветром или просто по небрежности. Герсен подошел к ней и спросил: «Наварт живет на этой барже?»

Она кивнула, нисколько не оживившись, и продолжала сидеть с неподвижно сосредоточенным лицом, провожая глазами Герсена — тот спустился по лесенке на причал и пробрался по грозившему провалиться узкому трапу на бак старой баржи.

Герсен постучался в дверь. Никто не ответил. Герсен снова постучал. Дверь резко распахнулась; выглянул заспанный небритый субъект неопределенного возраста, тощий, с костлявыми руками и ногами, кривым горбатым носом, почти бесцветными свалявшимися волосами и глазами, не косившими, но все равно словно смотревшими в разные стороны. Он выкрикнул диким грубым голосом: «Почему в этом мире нигде никому не дают покоя? Убирайся с моей палубы! Стоит только прилечь отдохнуть, какой-нибудь безмозглый чиновник или назойливый барахольщик обязательно ломится в дверь и поднимает меня с постели! Ты еще здесь? Разве я недостаточно ясно выражаюсь? Смотри, я тебе покажу, где раки зимуют...»

Герсен пытался объяснить причину своего визита, но тщетно. Когда Наварт повернулся, чтобы достать что-то из-за спины, Герсен поспешно отступил на причал. «Мне нужно с вами поговорить! — прокричал он оттуда. — Я не чиновник и не продавец, меня зовут Генри Лукас, и я хотел бы...»

Наварт тряс тощим кулаком: «Ни сейчас, ни завтра, ни в обозримом будущем, ни в необозримом будущем не желаю с тобой якшаться! Убирайся! У тебя лицо предвестника беды! По твоей хищной роже сразу видно, что ты шальной! Не хочу тебя видеть. Уходи!» С торжествующей злобной ухмылкой поэт перетащил дощатый трап на палубу, вернулся в домик и захлопнул дверь.

Герсен вернулся на набережную. Девушка продолжала сидеть, как раньше. Обернувшись к барже поэта, Герсен недоуменно спросил: «Он всегда такой?»

«Наварт есть Наварт», — пожала плечами девушка, словно больше никакие объяснения не требовались.

* * *

Герсен зашел в кабак с выпуклыми окнами и заказал кружку пива. Бармен, молчаливый верзила с выдающимся брюхом и проницательными глазами, либо ничего не знал о Наварте, либо не хотел ничего говорить. Из него Герсен не выудил никаких сведений.

Пока Герсен сидел и размышлял с кружкой в руке, прошло полчаса. Наконец он взял лежавшую в углу стойки местную телефонную книгу и открыл раздел, посвященный сбору и переработке металлолома. В глаза тут же бросилось напечатанное большими буквами объявление:

«СПАСАТЕЛЬНАЯ И БУКСИРНАЯ СЛУЖБА ДЖОБАНА

БУКСИРНЫЕ СУДА — ПЛАВУЧИЕ КРАНЫ — ВОДОЛАЗНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ

Беремся за любую работу, сдельная оплата!»

Герсен позвонил в службу Джобана и разъяснил свои пожелания. Его заверили в том, что утром следующего дня требуемое оборудование будет в его распоряжении.

Наутро вверх по течению прибыло громоздкое буксирное судно. Рыча двигателями и поднимая волну, судно развернулось, остановилось и осторожно, кормой вперед, протиснулось левым бортом к пристани буквально в двух шагах от баржи Наварта. Высунув голову из рубки, помощник капитана прокричал команду, матросы забросили тросы на тумбы причала. Тросы натянули, буксир пришвартовался.

Наварт выскочил на палубу, танцуя от ярости: «Почему вы швартуетесь под самым носом? Поднимется ветер, эта громадина раздавит мою баржу!»

Облокотившись на поручень кормы буксирного судна, Герсен смотрел сверху на обращенное к нему лицо Наварта: «Вчера я выразил желание с вами поговорить — может быть, вы помните?»

«Помню, как же! Прекрасно помню — я послал вас подальше, а вы вместо этого вернулись, да еще на какой-то чертовой посудине!»

«Может быть, вы согласитесь уделить мне несколько минут? Наш разговор может оказаться полезным для меня и выгодным для вас».

«Выгода? Нужна мне ваша выгода! Я оставил в пивных больше денег, чем вы заработаете за всю жизнь. Убирайте свой буксир к чертовой матери! Больше мне от вас ничего не нужно».

«Уберу. Мы здесь остановились всего на несколько минут».

Наварт капризно кивнул. Тем временем на правый борт буксира уже понимался нанятый Герсеном водолаз. Оглянувшись, Герсен заметил это и снова повернулся к Наварту: «Для меня важно с вами поговорить. Если бы вы были так добры...»

«Для вас это важно, для меня — нет. Убирайтесь вместе со своей пузатой вонючей посудиной!»

«Один момент», — отозвался Герсен. Обернувшись, он кивнул водолазу; тот нажал кнопку.

Под баржей поэта что-то глухо грохнуло — баржа вздрогнула и тут же стала крениться. Наварт принялся лихорадочно бегать по палубе, заглядывая в воду. С буксира на баржу сбросили тросы с крюками, зацепившими габаритный брус.

«По-видимому, ваш двигатель взорвался», — сообщил Наварту Герсен.

«Как это может быть? У меня никогда не было никаких взрывов! Кроме того, у меня нет никакого двигателя. А теперь я тону!»

«Вы не утонете, пока баржу поддерживают наши тросы. Но через минуту мы отплываем, и захваты придется отцепить».

«Как же так? — всплеснул руками Наварт. — И я пойду ко дну вместе с баржей? Вы этого хотите?»

«Учтите, что вы сами приказали мне убираться, — спокойно ответил Герсен. — А поэтому...» Повернувшись к матросам, он сказал: «Снимайте швартовы. Мы отплываем».

«Нет, нет! — заорал Наварт. — Я утону!»

«Если вы пригласите меня к себе, поговорите со мной и поможете мне подготовить статью для моего журнала, вы не утонете, — пояснил Герсен. — В таком случае я, возможно, помогу вам найти выход из неприятного положения — может быть, даже заплачу за ремонт днища вашей баржи».

«Почему бы вы не заплатили за ремонт? — возмутился Наварт. — Вы устроили этот взрыв!»

«Будьте осторожны, Наварт! Ваши утверждения попахивают клеветой. Не забывайте, что у вас нет никаких свидетелей».

«Мерзавец! Это пиратство, разбой, вымогательство! Ему приспичило писать статью, понимаете ли. Что ж — почему вы не сказали об этом с самого начала? В конце концов, я тоже литератор! Заходите, поговорим. Я никогда не прочь немного развлечься — человек без друзей подобен дереву без листьев».

Герсен спрыгнул на баржу. Наварт, на сей раз излучая дружелюбие, расставил стулья так, чтобы их озарял тусклый солнечный свет. Он принес бутылку белого вина: «Садитесь, устраивайтесь поудобнее!» Наварт открыл бутылку, налил два стакана и, откинувшись на спинку стула, с удовольствием выпил. У поэта было незлобивое, даже простодушное лицо — словно весь жизненный опыт и вся память бесчисленных поколений предков не оставили на нем никаких следов. Так же, как сама Земля, Наварт был старым безответственным меланхоликом, полным скрытого опасного веселья.

«Значит, вы — писатель? Должен сказать, вы не похожи на писателя».

Герсен протянул ему удостоверение репортера «Космополиса». «Господин Генри Лукас, — прочел вслух Наварт. — Специальный корреспондент! Зачем вы ко мне пришли? Меня больше никто не слушает, я вышел из моды. Дискредитированный, обнищавший чудак. И чем я провинился? Я пытался сказать правду, во всей ее неистовой страстности. А это опасно. Подлинный смысл можно затрагивать лишь ненароком, не акцентируя. Тогда слушатель не вынужден реагировать, его ум не приготовился к обороне, и смысл проникает в ум. Я мог бы многое сказать об этом мире, но с каждым годом желание к кому-нибудь обращаться становится все слабее. Пусть они живут и умирают — мне все равно. Так о чем же ваша статья?»

«О Виоле Фалюше».

Наварт моргнул: «Любопытная тема. А причем тут я?»

«Потому что вы его знали — под именем Фогеля Фильшнера».

«Хм. Да, я его знал. Это общеизвестный факт, — схватив бутылку внезапно задрожавшими пальцами, Наварт налил себе еще вина. — Что именно вас интересует?»

«Сведения».

«Было бы гораздо лучше, — с неожиданной деловитостью отозвался поэт, — если бы вы добывали сведения непосредственно из первоисточника».

Герсен кивнул, выражая полное согласие: «Это было бы лучше всего, если бы я знал, где найти первоисточник. Но Фалюш, скорее всего, в Запределье? В Дворце Любви?»

«Это не так. Фалюш здесь, на Земле», — как только Наварт произнес эти слова, он нахмурился, явно пожалев о своей откровенности.

Герсен словно сбросил с плеч огромную тяжесть: все его сомнения и опасения рассеялись. Фогель Фильшнер и Виоль Фалюш — один и тот же человек. Перед Герсеном сидел свидетель, знавший его и под тем, и под другим именем.

Наварт беспокоился, ему не нравился этот разговор: «Есть тысячи гораздо более интересных тем. Зачем интересоваться Фалюшем?»

«Откуда вы знаете, что он на Земле?»

Наварт высокомерно хмыкнул: «Откуда я знаю все, что знаю? Я — Наварт!» Он указал пальцем на струйку дыма, поднимавшуюся в небо: «Я вижу — я знаю». Он указал на дохлую рыбу, проплывавшую мимо вверх брюхом: «Я вижу — я знаю». Наварт приподнял бутылку вина так, чтобы ее пронизывали солнечные лучи: «Я вижу — я знаю».

Герсен задумался. Помолчав, он сказал: «Не мне критиковать вашу эпистемологию. В любом случае, я ее не понимаю. У вас есть какие-нибудь фактические сведения о Виоле Фалюше?»

Наварт попытался лукаво приложить палец к носу, но промахнулся и угодил себе в глаз: «Всему свое время — время для самопожертвования еще не настало. Зачем вы пишете свою статью?».

«Я намерен подготовить продуманный, хорошо обоснованный текст, не содержащий ни преувеличений, ни оправданий. Хочу, чтобы факты сами говорили за себя».

Наварт поджал губы: «Опасная затея. Виоль Фалюш — самый раздражительный из людей. Помните сказку о принцессе на горошине? Виоль Фалюш способен уловить смертельное оскорбление в утренней молитве слепого младенца... С другой стороны, свет не сошелся клином на Фалюше, ковер бытия плетется своим чередом, и мы можем расплетать его по ниточке. У меня нет никаких причин испытывать благодарность к Виолю Фалюшу».

«Таким образом, вы не одобряете его характер?» — осторожно спросил Герсен.

Наварт больше не мог сдерживаться. Он опорожнил стакан и со стуком поставил его на стол великолепным широким жестом: «Не одобряю? Мягко сказано! Если бы я мог творить чудеса, какой шедевр возмездия я воплотил бы на объемном, подвижном холсте картинной галереи жизни!» Откинувшись на спинку стула, старый поэт протянул дрожащий указательный палец к невидимому горизонту: «Пирамида из хвороста выше гор, на вершине привязан к столбу Виоль Фалюш. Вокруг пирамиды, на сцене гигантского амфитеатра — десять тысяч оркестрантов и тысячеголосый хор. Бросив быстрый взгляд наверх, я поджигаю хворост. Музыканты гремят, хор завывает — жар пламени опаляет потные лица, в животах вскипает виски, инструменты плавятся. Виоль Фалюш заливается колоратурным сопрано...» Наварт налил себе еще вина: «О, если б так было! Несбыточная мечта. Меня вполне устроит, если Фалюша сбросят в колодец с камнем на шее или отдадут на съедение голодным гиенам...»

«Заметно, что вы хорошо с ним знакомы».

Наварт кивнул, взгляд его был устремлен в прошлое: «Фогель Фильшнер читал мои стихи. У него было воображение, но в молодости он не умел сосредоточиться. Как он изменился, как вырос! Теперь к воображению он прибавил жесткий самоконтроль. Он стал поистине великим артистом».

«Артистом? В каком смысле?»

Наварт отмел вопрос как нечто несущественное: «Никогда он не стал бы тем, чем он стал, без мастерской интуиции, без чувства стиля и пропорции. Не заблуждайтесь! Так же, как я, он — человек простой, и поставил перед собой самую очевидную цель. Вот вы... вы самый сложный и непонятный из людей. Иногда я начинаю догадываться, чтó у вас на уме, но догадка тут же прячется за смутной завесой, завеса колышется и темнеет... Вы не родились на Земле? Нет, ничего не говорите». Наварт выставил ладони вперед и развел их в стороны, словно предупреждая любой ответ, способный сорваться с языка Герсена: «В мире и так уже слишком много информации, мы используем факты как костыли, притупляя наше восприятие. Факты — что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Логика — самообман. Мне известен только один непритворный способ общения: поэтическая декламация».

«Виоль Фалюш — тоже поэт?»

«Он лишен дара словесного самовыражения», — недовольно проворчал Наварт; ему не нравилось, когда собеседник прерывал его разглагольствования и навязывал свои мнения.

«Когда Виоль Фалюш прилетает на Землю, где он останавливается? У вас?»

Наварт ошеломленно уставился на Герсена: «У меня? Как вам приходят в голову такие нелепости?»

«В таком случае, где?»

«Фалюш мне не докладывается. Он скользкий, как ртуть».

«Как же вы его находите?»

«Я его не ищу. Он иногда меня навещает».

«И он навещал вас в последнее время?»

«Да, да, да! Разве я уже не дал вам понять? Почему, в самом деле, вас так интересует Виоль Фалюш?»

«Для того, чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось бы навязать вам фактическую информацию, — с мрачной усмешкой парировал Герсен. — Но это не секрет. Как я уже упомянул, я — корреспондент «Космополиса» и желаю опубликовать статью о биографии и деятельности Фалюша».

«Хммф. Тщеславный попугай, этот Виоль Фалюш! Но почему бы вам не взять у него интервью вместо того, чтобы расспрашивать меня?»

«Хотел бы я знать, как это устроить. Для начала нужно как-то с ним познакомиться».

«Нет ничего проще, — заявил Наварт. — Если вы можете заплатить взнос».

«Почему нет? Редакция оплатит любые непредвиденные расходы».

Наварт вскочил на ноги, внезапно полный энтузиазма: «В таком случае нам понадобится красивая девушка, молодая, неиспорченная. Ее должна окружать особая мерцающая аура восприимчивости и настойчивого пыла!» Поэт водил вокруг блуждающим взором, словно в поисках чего-то потерянного. Взглянув в окно, он заметил на пристани девушку — ту самую, мимо которой еще вчера проходил Герсен. Засунув в рот два пальца, Наварт оглушительно свистнул и знаком показал девушке, что желает ее видеть: «Она подойдет».

«Это ваше неиспорченное райское создание, излучающее мерцающую ауру? — спросил Герсен. — У нее такой вид, словно она провела ночь в канаве».

«Ха-ха! — злорадствовал Наварт. — Вот увидите! Пусть я худосочный старец, но я — Наварт! Время надо мной не властно, женщины расцветают от одного моего прикосновения. Вот увидите».

Девушка спустилась на палубу баржи и выслушала инструкции поэта, не высказывая никаких замечаний.

«Мы отправимся ужинать, — говорил Наварт. — Деньги ничего не значат, мы позволим себе все самое лучшее. Нарядись в шелка, в драгоценности, освежись духами, умастись экзотическими лосьонами. Этот господин богат, у него все на мази. Как вас зовут, напомните?»

«Генри Лукас».

«Предположим. Генри Лукас. Ему не терпится приступить к делу. Ступай, приготовься».

«Я готова», — пожала плечами девушка.

«Только тебе дано об этом судить, — заявил Наварт. — Тогда заходи, а я подыщу себе что-нибудь поприличнее». Поэт взглянул на небо: «Сегодня желтый день, будет желтый вечер. Я оденусь в желтое».

Наварт провел девушку и Герсена в свой кабинет, где находились деревянный стол, два стула из резного дуба, полки с книгами и сувенирами, а также ваза, содержавшая несколько стеблей пампасной травы. Поэт открыл шкафчик, достал новую бутылку вина, открыл ее и со звоном поставил ее на стол вместе со стаканами: «Пейте!» Отдав этот приказ, он скрылся в соседней комнате.

Герсен остался наедине с девушкой и тайком наблюдал за ней. На ней была все та же короткая черная юбка, что и вчера, но она сменила коричневую блузу на черную, с короткими рукавами. На ногах у нее были сандалии; она не носила никаких украшений и не красила кожу — кожные пигменты на Земле вообще не пользовались популярностью. Девушка отличалась приятной наружностью, хотя волосы у нее были по-прежнему растрепаны. Либо она была флегматична до безразличия, либо удивительно умела сдерживать эмоции. Подчинившись внезапному порыву, Герсен взял расческу с умывальника Наварта, подошел к девушке и стал причесывать ее. Бросив на него единственный удивленный взгляд, она продолжала стоять, тихо и смирно. Герсен не мог понять, что у нее было на уме. Может быть, она затаила злобу на Наварта?

«Вот таким образом! — сказал он наконец. — Теперь ты не выглядишь такой замарашкой».

Наварт вернулся в каштановом пиджаке на пару размеров больше, чем следовало, и в желтых башмаках: «Вы даже не попробовали вино!» Он наполнил до краев три стакана: «Нас ожидает забавный вечер! Смотрите-ка, нас трое — три острова в океане, на каждом — одинокая неприкаянная душа. Судьба свела нас вместе — что еще она готовит?»

Герсен попробовал вино — приятный крепковатый мускат — и выпил все, что было в стакане. Наварт опрокинул стакан в глотку так, будто выплеснул в реку содержимое ведра с помоями. Девушка выпила вино без малейшей дрожи и не выказывая никаких эмоций. «Странное существо!» — подумал Герсен. Где-то за ее застывшим лицом скрывалась экстравагантность. Какие стимулы заставят проявиться ее внутреннюю сущность? Что заставит ее смеяться?

«Так что, мы готовы? — Наварт перевел вопросительный взгляд с девушки на Герсена, после чего распахнул дверь и с вежливым поклоном пригласил их выйти. — Вперед, на поиски Виоля Фалюша!»

Глава 6

Выдержка из раздела III, «Виоль Фалюш», монографии «Князья тьмы» Кароля Карфена, опубликованной издательством «Просвещение» в Новом Вексфорде на планете Алоизий в системе Веги:

«Каждому из князей тьмы приходится иметь дело с проблемой известности. Каждый из них (за исключением, пожалуй, Аттеля Малагейта) достаточно тщеславен, чтобы стремиться к демонстрации своей колоритной личности и навязывать свои вкусы и пристрастия как можно большему количеству людей. Практические соображения, однако, принуждают их к анонимности и скрытности — особенно тогда, когда они наслаждаются властью и богатством в мирах Ойкумены, к чему стремятся все князья тьмы. Виоль Фалюш — не исключение. Подобно Аттелю Малагейту, Кокору Хеккусу, Ленсу Ларку и Ховарду Алану Трисонгу, он ревностно охраняет свою конфиденциальность; даже постояльцы его Дворца Любви не знают, как он выглядит.

В некоторых отношениях Виоль Фалюш — самый человечный из пяти князей тьмы; это не значит, конечно, что масштабы его преступлений поддаются человеческому пониманию. Кошмарная жестокость, рептильная бесчувственность, мания величия и фатальная клоунада, свойственные, соответственно, Хеккусу, Малагейту, Ларку и Трисонгу, в Фалюше полностью отсутствуют. Зло, характерное для Виоля Фалюша, можно сравнить с терпеливой кровожадностью паука, наделенного в то же время инфантильной сентиментальностью и чудовищной самовлюбленностью.

Если забыть на минуту о его пороках, у Фалюша наблюдаются некоторые странно привлекательные черты — в том числе идеализм и энтузиазм; этого не отрицают даже самые неуступчивые моралисты. Прислушайтесь к словам самого Виоля Фалюша, выступившего с докладом (разумеется, только в виде звукозаписи) перед студентами Университета имени Сервантеса:

«Я — несчастный человек. Меня преследует неспособность выразить невыразимое, сорвать покров с неизвестности. Жажда познания красоты, конечно же — один из основных психологических стимулов. Это стремление проявляется в различных формах — в том числе в желании достигнуть совершенства, в тоске по слиянию с вечностью, в ненасытном любопытстве исследователя, в реализации абсолюта, сформулированного самим человеком, но превосходящего все его возможности. Вероятно, таково важнейшее из человеческих побуждений.

Меня терзает эта жажда. Я делаю все, что могу, я созидаю — и в то же время, парадоксально, страдаю от убеждения в том, что достижение моих незаурядных целей не приведет к удовлетворению. В данном случае само соревнование с невозможностью, созидательный процесс как таковой важнее победы. Не стану посвящать вас в подробности моей борьбы, моих горьких сожалений, моих полночных бдений, моих мучительных разочарований. Вам они покажутся непостижимыми или, что еще хуже, смехотворными.

Обо мне нередко отзываются как об исчадии зла — не стану спорить с этим определением, меня не трогает даже самая суровая критика. Зло — понятие со сложной размерностью, оперирующее лишь в направлении единичного вектора, и нередко поступки, вызывающие наибольшее возмущение, не наносят никакого существенного ущерба и даже полезны тем, к кому они непосредственно относятся.

Меня часто спрашивают о Дворце Любви, но я не намерен удовлетворять похотливое любопытство, сопровождающее такие расспросы. Достаточно сказать, что я способствую расширению сферы восприятия и не нахожу ничего достойного порицания в чувственных наслаждениях — хотя вы, несомненно, удивились бы аскетизму моей личной жизни. Дворец Любви занимает значительную территорию и ни в коем случае не является одиночным сооружением; это, скорее, комплекс парков, павильонов, залов, куполов, башен, прогулочных аллей и живописных панорам. Обитатели Дворца молоды, прекрасны и не знают другого существования; поистине, они — счастливейшие из смертных.»

Так сказал Виоль Фалюш. Слухи о его привычках не соответствуют тому возвышенному представлению, какое он пытается создать. Говорят, он одержим эротическими извращениями и способами достижения оргазма. Одна из его излюбленных игр (опять же, по слухам) заключается в том, чтобы терпеливо выращивать, с детства, красивую девушку в изолированной келье. Девушку воспитывают в убеждении, что в один прекрасный день она встретит чудесного богочеловека, который будет ее любить, а затем умертвит ее. После чего, в один ужасный день, девушку выпускают на небольшой остров, где ее ждет Виоль Фалюш».

* * *

Отель «Принц Франц-Людвиг» слыл самым элегантным местом встреч и свиданий в Ролингсхавене. Размеры его главного фойе были невероятны: больше шестидесяти метров в ширину и тридцать метров в высоту. Двенадцать огромных люстр излучали золотистый свет; пол покрывал мягкий золотисто-коричневый ковер, украшенный орнаментальными вариациями основного оттенка. Стены были обиты бледно-голубым и желтым шелком, потолок оживляли росписи, изображавшие средневековые придворные церемонии. Мебель отеля, изящная, но прочная, искусно подражала стилю, ценившемуся в древности — с розовыми и желтыми атласными подушками и резными деревянными ножками и спинками, покрытыми матово-золотым лаком. На мраморных столешницах возвышались вазы высотой в полтора человеческих роста, изливавшие лавины цветов; рядом с каждой такой вазой дежурил застывший паж в роскошной ливрее. Здесь преобладала изощренная роскошь незапамятных времен, которую нельзя было найти нигде, кроме старинной Европы. Герсен никогда еще не видел столь великолепного интерьера.

Наварт выбрал софу рядом с альковом, где струнный квартет исполнял сюиту каприсов. Поэт подозвал пажа и заказал шампанское.

«Здесь следует искать Виоля Фалюша?» — поинтересовался Герсен.

«Я несколько раз встречал его именно здесь, — отозвался Наварт. — Не теряйте бдительность».

Они пили шампанское, сидя в наполненном бормочущим эхо и золотистым светом фойе. Черные юбка и блуза девушки, ее голые загорелые ноги и сандалии каким-то парадоксальным образом — или благодаря необычности сопоставления — не казались здесь безвкусными или непристойными. Герсен был озадачен этим обстоятельством. Как ей удалось такое превращение?

Наварт говорил о самых разных вещах; девушка почти ничего не говорила. Герсена вполне устраивала возможность наблюдать за развитием событий, не вмешиваясь. По сути дела, ему нравилось такое времяпровождение. Девушка выпила довольно много вина, но это ни в чем не проявлялось. Судя по всему, ее интересовали люди, ходившие по огромному фойе, но только с точки зрения отстраненной наблюдательницы. В конце концов Герсен спросил: «Как тебя зовут? Я даже не знаю, как к тебе обращаться».

Девушка не ответила сразу. Наварт заметил: «Называйте ее, как хотите. Таков мой обычай. Сегодня она — Зан-Зу из города Эриду».

Девушка на мгновение улыбнулась — первый раз ее что-то позабавило. Герсен решил, что все-таки она, скорее всего, не идиотка.

«Зан-Зу? Так тебя зовут?»

«Чем такое имя хуже других?»

«Шампанское кончилось — а жаль, оно было отличного урожая! Теперь пора ужинать!» Наварт поднялся на ноги и предложил девушке взять его под руку. Они пересекли фойе и спустились по четырем широким лестничным пролетам в ресторан отеля, не менее великолепный, чем фойе.

Наварт заказал ужин с энтузиазмом и со вкусом знатока; никогда еще Герсен не ел ничего вкуснее — сожалеть оставалось только о том, что в желудке больше не оставалось места. Наварт ел с жадным наслаждением. Зан-Зу из города Эриду, как ее теперь следовало называть, ела деликатно и без особого интереса. Герсен искоса наблюдал за ней. Может быть, она больна? Или недавно пережила какую-то трагедию, какое-то потрясение? Девушка хорошо умела держать себя в руках — даже слишком хорошо, учитывая количество выпитого ею вина: мускателя, шампанского и различных вин, заказанных Навартом к ужину... «Что ж, мне, в сущности, все равно, — говорил себе Герсен. — Меня волнует только Виоль Фалюш». Тем не менее, в отеле «Принц Франц-Людвиг», в компании Наварта и Зан-Зу, Виоль Фалюш казался нереальным. Герсену пришлось сделать усилие, чтобы снова сосредоточиться на своей задаче. Как легко его соблазнили роскошь, элегантность, изысканные блюда, золотистый свет люстр и канделябров! Герсен спросил: «Если Фалюша здесь нет, где, по-вашему, его следует искать?»

«У меня нет никаких определенных планов, — пояснил Наварт. — Нужно следовать влечениям души. Не забывайте, что Фогель Фильшнер когда-то рассматривал меня как пример для подражания. Разве не целесообразно предположить, что его образ действий совпадет с нашим?»

«Вполне может быть».

«А тогда — проверим справедливость моей теории».

Пиршество закончилось черным кофе, маленькими ароматными пирожными и стопками кристаллека, после чего Герсен уплатил за ужин больше 200 СЕРСов, и они покинули отель «Принц Франц-Людвиг».

«Куда теперь?» — спросил Герсен.

Наварт размышлял: «Еще даже не стемнело. Тем не менее, в кабаре Микмака всегда устраивают что-нибудь забавное, а даже если нет, наблюдать за тем, как добропорядочные обыватели позволяют себе распускаться, в любом случае забавно».

Из кабаре Микмака они перешли в салун Парю, в трактир «Летучий голландец», а оттуда — в таверну «Голубая жемчужина». Каждое следующее заведение было несколько менее благопристойным, нежели предыдущее — по крайней мере возникало такое впечатление. Из «Голубой жемчужины» Наварт повел их в кафе «Закат» на бульваре Кастель-Виванс в Амбейле, а затем в несколько разносортных рюмочных, пивных и танцевальных залов на набережной. В заведении под наименованием «Всеобщее рандеву Задиэля» Герсен позволил себе прервать очередное разглагольствование Наварта: «Значит, здесь тоже следует ожидать появления Виоля Фалюша?»

«Где, как не здесь? — вопросил сумасшедший поэт, уже порядочно нализавшийся. — Здесь соль Земли, здесь кровь течет гуще и жарче! Густая, багровая, пахнущая суслом, как кровь крокодила, как кровь мертвого льва! Не беспокойтесь — кто ищет, тот найдет! О чем я говорил? О моей молодости, о моей пропащей молодости! Когда-то я работал на компанию «Теллур-транзит», изучая содержимое забытых чемоданов. Именно тогда, пожалуй, я глубже всего заглянул в бездну человеческой природы...»

Герсен поудобнее устроился на стуле. В сложившихся обстоятельствах оптимальной стратегией была пассивная бдительность. К своему удивлению, он обнаружил, что слегка опьянел, хотя пытался соблюдать умеренность. Разноцветные огни, музыка и дикие рассуждения Наварта, вероятно, способствовали этому не меньше, чем спиртное. Зан-Зу держалась так же отстраненно, как прежде. Весь вечер Герсен наблюдал за ней уголком глаза и спрашивал себя: «О чем думает это непроницаемое создание? Что она надеется получить от жизни? У нее вообще есть какие-нибудь мечты? Тоскует ли она по красавцу-любовнику? Или хочет путешествовать, видеть далекие миры?»

С башни древнего собора на Фламандских высотах послышались двенадцать гулких ударов басового колокола. «Уже полночь!» — крякнул Наварт. Пошатываясь, он поднялся на ноги и перевел взгляд с Герсена на Зан-Зу из города Эриду: «Пора идти».

«Куда теперь?» — поинтересовался Герсен.

Наварт указал на другую сторону улицы, где в гирляндах зеленых огней темнел длинный низкий павильон с экстравагантной крышей: «Предлагаю посетить кафе «Небесная гармония», место свидания путешественников, астронавтов, инопланетных странников и заблудившихся бродяг — таких, как мы».

Пока они шли в кафе «Небесная гармония», Наварт сокрушался по поводу ухудшения качества жизни в нынешнем Ролингсхавене: «Всюду застой, тягостное разложение! Где наша жизненная сила? Утекла, улетучилась, высосанная инопланетными колониями! Мы истощены, мы увяли! На Земле остались только болезненные, развращенные любители рассуждать выше облака ходячего, блуждающие в лучах заката по илистым отмелям, оставшимся после отлива, параноидные носители заумной заразы, жадные до чувственных наслаждений, не смеющие мечтать и копающиеся в трухлявой древности!»

«Вы когда-нибудь бывали на других планетах?» — поинтересовался Герсен.

«Никогда нога моя не ступала на неземную почву!»

«К какой из перечисленных вами категорий носителей разложения вы относите себя?»

Наварт возвел руки к небу: «Разве я не осудил их всех, до единого? А вот и «Небесная гармония»! Мы прибыли вовремя, в час пик!»

Они зашли в кафе и пробрались через плотную толпу к свободному столику; Наварт заказал двухлитровую бутыль шампанского. Гвалт громких разговоров, звон посуды и шум передвигающихся стульев соревновались с шумом, который производил оркестр из дудки, гармони, тубы и банджо. Многие танцевали, кружась, подпрыгивая, размахивая руками и выделывая кренделя ногами — кто как умел или не умел. Вдоль всего помещения, на небольшом возвышении, тянулась стойка. На фоне оранжевых и зеленых огней бара мужчины, стоявшие у стойки, казались темными силуэтами. За столами кафе сидели мужчины и женщины всевозможных возрастов, рас, социальных рангов и степеней трезвости. Большинство носило одежду европейского покроя, хотя попадались и костюмы, характерные для других регионов Земли и других планет. Всюду сновали, разнося и предлагая выпивку, отзываясь смехом и дерзкими шутками на замечания посетителей и договариваясь о встречах в условленных местах, девушки-официантки — как работавшие в кафе, так и самозваные. Через некоторое время музыканты взяли другие инструменты — баритоновую лютню, виолу, флейту и тимпан — и принялись аккомпанировать труппе акробатов. Наварт поглощал шампанское так, словно страдал неутолимой жаждой.

Зан-Зу из города Эриду оглядывалась то в одну, то в другую сторону, словно ее снедало любопытство, беспокойство или желание выйти на свежий воздух — Герсен не мог понять, чтó именно. Когда она взяла бокал, суставы ее пальцев побелели. Она повернулась и внезапно встретилась с ним глазами; ее губы подернулись едва уловимым намеком на улыбку — или это был намек на гримасу смущения? Девушка подняла бокал и пригубила шампанское.

Наварт веселился вовсю. Он подпевал музыкантам, стучал пальцами по столу и попытался обнять за талию проходившую мимо официантку, отступившую в сторону со скучающим видом.

Неожиданно, словно ему пришла в голову новая мысль, старый поэт внимательно посмотрел на Зан-Зу, после чего обратил вопросительный взгляд на Герсена, явно говоривший: «Почему ты ничего не предпринимаешь?» Герсен не удержался и снова взглянул на девушку; может быть, на него так подействовали вино, цветные огни, шум и общая атмосфера этого вечера, но беспризорная бродяжка, бросавшая камешки с причала, исчезла. Герсен изумленно уставился на Зан-Зу: поразительное преображение! Она превратилась в волшебное существо, неотразимо очаровательное.

Наварт настороженно наблюдал, в нем вдруг не осталось ни следа пьяной развязности. Герсен повернулся к нему; Наварт тут же отвел глаза в сторону. «Чем я занимаюсь? — спрашивал себя Герсен. — Чем занимается Наварт?» Герсен неохотно отверг догадки, промелькнувшие в его воображении, и снова откинулся на спинку стула.

Зан-Зу, девушка из города Эриду, угрюмо разглядывала бокал. С облегчением? Печально? Изнывая от скуки? Герсен ничего не мог понять. Но побуждения и поведение этой девушки, несомненно, имели большое значение. «Что мне навязывают, и зачем?» — снова спросил себя Герсен, почувствовав болезненный укол раздражения. Он посмотрел в упор на старого поэта; тот невозмутимо встретил его взгляд. Зан-Зу потягивала шампанское.

«На лозе жизни зреет единственный плод, — нараспев произнес Наварт. — Какого цвета его мякоть? Мы не узнаем, пока не лопнет кожура».

Герсен обозревал публику за столами кафе. Наварт снова наполнил бокалы; Герсен выпил. Наварт был прав. Для того, чтобы ощущать необузданное, восхитительное волшебство жизни, необходимо было изначально раскрепоститься, сжечь все мосты. Как насчет Виоля Фалюша? Неужели он забыл о своей основной цели? Словно отвечая на мысли Герсена, Наварт схватил его за локоть: «Он здесь!»

Хмельные размышления немедленно испарились из головы Герсена: «Где?»

«Там. У стойки бара».

Герсен рассмотрел вереницу силуэтов, тянувшуюся вдоль стойки. Силуэты были почти одинаковы — один смотрел перед собой, другой в сторону; у одних в руках были кружки, другие наливали вино из бутылок в стаканы; некоторые облокотились на стойку, опустив головы.

«Кто из них — Виоль Фалюш?»

«Разве ты не видишь? Он смотрит на девушку. Он не видит ничего другого. Он заворожен».

Герсен искал глазами среди фигур, загородивших бар. На его взгляд, никто из них не обращал особого внимания на их стол. Наварт хрипло прошептал: «Она знает! Она чувствует его острее, чем я!»

Герсен обратил внимание на девушку — та явно тревожилась, играя пальцами с ножкой бокала. Пока он на нее смотрел, Зан-Зу смотрела на одну из фигур у стойки бара. Как она догадалась о том, что именно этот человек за ней наблюдал? Герсен не мог ответить на этот вопрос.

К девушке подошла официантка и что-то прошептала ей на ухо — Герсен не смог ничего расслышать. Зан-Зу смотрела вниз, в бокал с шампанским, и вертела ножку бокала пальцами то направо, то налево... Она приняла какое-то решение и, опираясь ладонями на стол, встала. Герсена охватил страстный порыв. Унизительно было смирно сидеть и не вмешиваться. Его оскорбили! У него грабительски похищали нечто, никогда раньше ему не принадлежавшее, но, тем не менее, приобретенное им сегодня. Герсен лихорадочно пытался понять: не опоздал ли он? Может быть, уже слишком поздно? Рванувшись вперед, он схватил девушку за талию и посадил ее себе на колени. Она изумленно взглянула ему в лицо, словно только что проснувшись: «Что вы делаете?»

«Я не хочу, чтобы ты ушла».

«Почему нет?»

Герсен не мог говорить, у него перехватило дыхание. Зан-Зу продолжала смирно, хотя и несколько напряженно, сидеть у него на коленях. Герсен заметил, что она плачет — у нее на щеках появились мокрые следы. Герсен поцеловал ее в щеку. Наварт взорвался истерическим, безудержным хохотом: «Никогда, никогда этому не будет конца!»

Герсен посадил девушку обратно на ее стул, но продолжал удерживать за руку. «Чему не будет конца?» — спросил он нарочито сдержанным тоном.

«Я тоже любил. Что с того? Время любви прошло. А теперь готовься к неприятностям. Неужели ты не понимаешь, насколько обидчив Виоль Фалюш? Он чувствует каждое дуновение, как деликатно скрученный усик папоротника. Поражение для него невыносимо — он скрипит зубами, он болен!»

«Это не пришло мне в голову».

«Ты совершил большую ошибку! — выговаривал ему Наварт. — Он был полностью сосредоточен на девушке. Тебе оставалось только последовать за ней, и ты встретился бы с тем, кого искал, лицом к лицу».

«Да, — пробормотал Герсен. — Верно — верно! Теперь я понимаю». Нахмурившись, он взглянул в бокал с вином и снова поднял глаза к веренице силуэтов за стойкой бара. Кто-то за ним наблюдал — Герсен инстинктивно чувствовал напряженное внимание. Да, следовало ожидать неприятностей. Герсен не был в лучшей форме, он не упражнялся несколько недель. Кроме того, он изрядно захмелел.

Проходивший мимо субъект словно ненароком поскользнулся, навалился на стол и выплеснул вино Герсену на колени. Взглянув в лицо Герсену глазами, белыми, как кость, он возмутился: «Ты почему подножки ставишь, сукин сын? Сейчас отшлепаю тебя, как младенца, будешь знать!»

Герсен изучал хулигана. У него была бульдожья физиономия с обвисшими щеками, он коротко стриг желтоватые волосы, а короткая шея была чуть ли не шире головы. Мускулистый и приземистый, он напоминал жителя одной из массивных планет, где сила тяжести значительно превышала земную. «Насколько я помню, я не ставил никаких подножек, — ответил ему Герсен. — Но присаживайтесь. Выпейте с нами. И попросите своего патрона тоже к нам присоединиться».

Несколько секунд белоглазый субъект озадаченно молчал. Наконец он придумал: «Ты должен извиниться!»

«Охотно! — отозвался Герсен. — Прошу прощения за любые действия, которые могли причинить вам беспокойство».

«Ты что думаешь, этим дело кончится? Каждая макака вроде тебя будет позволять себе все, что угодно, а потом мямлить несколько слов, усмехаться и думать, что все обошлось — как бы не так! Презираю макак!»

«Если вам так угодно, презирайте любую разновидность обезьян, воля ваша, — согласился Герсен. — Но почему вы не позовете босса? У нас было бы о чем поговорить. Вы с какой планеты?» Герсен поднес бокал к губам.

Белоглазый тип вырвал бокал у него из руки и со стуком поставил на стол: «Довольно оскорблений! Убирайся отсюда!»

Герсен заглянул за спину обидчика: «Ага! Несмотря на твое ослиное упрямство, босс все равно решил нас навестить!»

Белоглазый субъект обернулся. Герсен пнул его под колено и в то же время ударил ребром ладони по шее. Схватив субъекта за руку, Герсен развернул его и с силой толкнул в спину ногой. Тот упал и проехался на брюхе по паркету, но тут же вскочил, как ванька-встанька, и, пригнувшись, побежал обратно. Герсен ткнул стулом ему в лицо; белоглазый тип отмахнул стул, как щепку — в тот же момент Герсен ударил его кулаком в живот, бронированный мышцами, как ребристыми дубовыми досками. Чуть сгорбившись, белоглазый тип бросился на Герсена, но уже подоспели четверо вышибал. Двое оттащили Герсена к заднему входу в заведение и вытолкнули вон; два других вывели белоглазого субъекта через главный вход.

Герсен безутешно стоял на набережной. Весь вечер — коту под хвост! Какая муха его укусила?

Белоглазый субъект, скорее всего, уже обходил павильон, чтобы найти его. Герсен отступил в тень. Через некоторое время он стал осторожно продвигаться вдоль павильона, чтобы выйти на улицу. Белоглазый тип ждал за углом: «Подлый пес! Ты меня пнул, ты меня ударил! Теперь моя очередь».

«Для вас будет лучше, если вы пойдете домой, — успокоительно сказал Герсен. — Я — опасный человек».

«А я что, по-твоему, плюшевый зайчик?» — белоглазый тип приближался. Герсен отступал — у него не было ни малейшего желания устраивать потасовку. Конечно, он был вооружен, но на Земле на убийство не смотрели сквозь пальцы. Белоглазый тип подбирался бочком, с кулаками наготове. Шагнув назад, Герсен наткнулся на какое-то ведро. Подобрав его, он швырнул ведро в лицо противнику и быстро шмыгнул за угол. Подручный Фалюша погнался за ним. Герсен развернулся и продемонстрировал лучемет: «Ты хочешь смерти?»

Противник отступил, с презрением поблескивая белыми глазами.

Герсен направился к главному входу кафе «Небесная гармония»; белоглазый громила следовал за ним в тридцати шагах.

Стол, за которым сидели Наварт и девушка, опустел. Силуэт, облокотившийся на стойку бара? Слился с остальными.

Белоглазый бандит все еще ждал у стены павильона. Поразмышляв немного, Герсен медленно, словно погруженный в свои мысли, прошелся по бульвару и свернул в темный переулок.

Здесь он остановился и стал ждать. Прошла минута. Герсен тихо отступил еще на двадцать шагов, на более выгодную позицию, продолжая непрерывно следить за перекрестком переулка и бульвара. Никто не появился, его никто не преследовал.

Герсен подождал еще минут десять, прижавшись спиной к стене, наблюдая за происходящим с обеих сторон и даже выгнув шею, чтобы взглянуть наверх — на тот случай, если противник решил наброситься с крыши. Наконец Герсен вернулся на бульвар. Провал был полным и окончательным. Белоглазый тип — единственное звено, непосредственно связывавшее Герсена с Виолем Фалюшем — не позаботился продолжать знакомство.

Кипя от досады, Герсен проехал по бульвару Кастель-Виванс обратно к Фитлингассе. Буксирного судна уже не было; водолазы починили корпус баржи Наварта — темная и молчаливая, она слегка покачивалась на воде. Герсен вылез из такси и подошел к причалу. Тишина. Огни Дуррая отражались в ряби широкого устья реки.

Герсен скорбно, иронически покачал головой. Чего еще можно было ожидать от вечера, проведенного в компании сумасшедшего поэта и девушки из города Эриду?

Герсен поймал такси и вернулся в гостиницу «Рембрандт».

Глава 7

«Я встретил девушку из города Эриду —

Не знаю, чем я заслужил ее приязнь,

Но в час разлуки — нет! — не подавал я виду,

Что легче было б мне смеясь идти на казнь.

На летнем берегу, под сенью ив плакучих,

В прохладе мы легли забыться пылким сном,

И сладок был инжир среди цветов пахучих,

И поцелуй пьянил гранатовым вином.

Я ей рассказывал о времени-пространстве,

О древних подвигах, о дальних чудесах,

Я умолял ее поверить страсти странствий

И побывать со мной в неведомых мирах.

Обняв колени, Зан-Зу тихо возразила:

«Мне нравятся твои бессвязные слова,

Но в бездне пустоты, где кружатся светила,

Закружится моя пустая голова:

Ты — это ты, а я — всего лишь я. Хламиду

Надень свою, поэт, и отправляйся в путь,

А я останусь здесь, на берегу в Эриду,

Вздыхать до слез о том, что не смогу вернуть».

— Наварт

На следующее утро, в десять часов, Герсен вернулся к плавучему дому Наварта. Все изменилось. Светило теплое желтое солнце. В небе, сияющем подлинно земной голубизной, растворялись последние следы перистых облаков. Ссутулившись, Наварт дремал на скамье передней палубы.

Герсен спустился по лесенке на причал и остановился перед узким трапом: «Эй, на борту! Можно зайти?»

Медленно повернув голову, Наварт сонно уставился на Герсена полуприкрытыми желтыми глазами, как больная курица. Отвернувшись к веренице беззвучно скользящих мимо барж, оснащенных струйными электростатическими двигателями, поэт монотонно произнес: «Я не испытываю ни малейшей симпатии к бесхребетным недотепам, поднимающим паруса только для того, чтобы плыть по течению».

Герсен воспринял это замечание как приглашение взойти по трапу на палубу: «Забудьте о моих недостатках. Что произошло?»

Наварт раздраженно отмахнулся: «Мы заблудились. Наш поиск, наше предприятие...»

«Какой поиск? Какое предприятие?»

«...ведут нас окольным путем. Прежде всего — солнечный свет. Перед нами широкая кремнистая дорога, но вскоре она сужается. И в конце ждет ужасная трагедия. Тысяча цветов, взрывающих мозг — возможно, закат. Если бы я снова был молод — о, как бы я изменил последовательность событий! Меня носило ветрами, как клочок мусора. Для тебя все будет так же. Ты не воспользовался возможностью. Шанс встречается только однажды...»

Герсен находил эти рассуждения неинтересными: «Все это очень замечательно, но удалось ли вам вчера поговорить с Виолем Фалюшем?»

Наварт поднял костлявую руку, отталкивая ладонью воздух: «Переполох, сумятица форм. Гневные лица, мелькающие глаза, противоборство страстей! Я сидел, и у меня в ушах был оглушительный рев».

«Что случилось с девушкой?»

«Согласен во всех отношениях. Она великолепна».

«Где она? Кто она?»

Внимание Наварта сосредоточилось на объекте, нарушавшем гладкую равномерность воды — на чайке, белой снизу и серой сверху. Судя по всему, он не намеревался осмысленно отвечать на вопросы.

Герсен не терял терпение: «Как насчет Виоля Фалюша? Откуда вы знали, что он появится в кафе «Небесная гармония»?»

«Что может быть проще? Я сказал ему, что мы туда придем».

«Каким образом вы ему это сообщили?»

Рука Наварта снова раздраженно подернулась: «Твои вопросы утомительны. Почему я должен сверять свои часы с твоими? Почему я должен обо всем тебе докладываться? Почему я...»

«Кажется, мой вопрос достаточно прост».

«Мы живем в разных системах координат. Транспонируй свою систему, если тебе так приспичило. Моя система незыблема».

Старый поэт был явно в настроении поскандалить. Герсен успокоительно сказал: «Так или иначе, по той или иной причине, вчера вечером мы упустили Фалюша. Каким образом, по-вашему, мы могли бы снова его найти?»

«Я больше ничего не предлагаю... На кой черт тебе сдался Виоль Фалюш?»

«Вы забыли, что я это уже объяснял».

«Как же, как же... Что ж, организовать встречу очень просто. Нужно устроить небольшое развлечение и пригласить его. Банкет, званый ужин, что-нибудь в этом роде».

Что-то в тоне голоса Наварта — а может быть, в остро блеснувшем взгляде, сопровождавшем его слова, насторожило Герсена.

«Вы думаете, он придет?»

«Конечно, если мы тщательно продумаем спектакль».

«Как вы можете быть в этом уверены? И почему вы так уверены в том, что Фалюш все еще на Земле?»

Наварт с упреком поднял указательный палец: «Ты наблюдал когда-нибудь за тем, как кошка крадется в высокой траве? Иногда она застывает, приподняв переднюю лапу, и тихонько мяукает. Почему она мяукает?»

Герсен не мог проследить общую идею, связывавшую последовательность ассоциаций поэта. Он терпеливо напомнил: «Вернемся к ужину, к банкету, о котором вы упомянули».

«Ах да, банкет! — теперь Наварт вроде бы заинтересовался. — Его нужно устроить роскошно, великолепно, безукоризненно! Он обойдется в миллион СЕРСов».

«Один ужин? Один банкет? Кого пригласят? Все население Суматры?»

«Нет. Ужин для избранного круга — для двадцати гостей. Но готовиться нужно уже сейчас, время не ждет. Кто для него — образец для подражания, кто вдохновляет Виоля Фалюша? Я, никто другой! Он превзошел меня космическим величием масштабов, не спорю. Но в мире человеческих пропорций у меня нет соперников. Что такое миллион СЕРСов? За какой-нибудь час я потратил больше в своих мечтах».

«Очень хорошо, — сказал Герсен. — У вас будет миллион». Про себя он подумал: «Мой ежедневный доход больше миллиона».

«Мне потребуется неделя. Недели может не хватить. Но задерживаться больше нельзя».

«Почему нет?»

«Потому что Фалюш вернется в Дворец Любви».

«Откуда вам это известно?»

Наварт устремил невидящий взор в солнечное речное пространство: «Как ты не понимаешь, что одним движением мизинца я нарушаю покой самой далекой из звезд? Что каждая мысль вызывает турбулентные возмущения в парапсихическом пространстве?»

«Таков источник вашей информации — возмущения парапсихического пространства?»

«Этот подход не хуже любого другого. Но в том, что касается банкета, придется поставить предварительные условия. В высоком искусстве необходима строгая дисциплина, и, чем выше искусство, тем строже дисциплина. Следовательно, тебе придется смириться с некоторыми ограничениями».

«В чем они заключаются?»

«Прежде всего — деньги. Принеси мне миллион СЕРСов, сейчас же!»

«Разумеется. В мешке?»

Наварт отозвался безразличным жестом: «Во вторых, устройством всей этой аферы буду заниматься только я. Ты не должен вмешиваться».

«Это все?»

«В третьих, ты обязан вести себя сдержанно. Иначе тебя не пригласят».

«Я ни в коем случае не хотел бы пропустить этот ужин, — сказал Герсен. — Но я тоже поставлю свои условия. Во первых, на банкете должен присутствовать Виоль Фалюш собственной персоной».

«На этот счет не беспокойся! Ничто не заставит его отказаться от такого удовольствия».

«Во вторых, вы должны будете мне его представить».

«В этом нет нужды. Он сам представится».

«В третьих, я хочу знать, каким образом вы его пригласите».

«Каким образом? Я позвоню ему по телефону — так же, как я приглашаю любых других гостей».

«Какой у него телефон?»

«Как правило, с ним можно связаться по телефону SORA 6152».

Герсен кивнул: «Хорошо. Я скоро вернусь и принесу деньги».

* * *

Герсен вернулся в гостиницу «Рембрандт» и перекусил в ресторане на первом этаже, размышляя за столом. Насколько безумен был Наварт? Приступы сумасшествия чередовались у него с периодами лукавой практичности, причем и то, и другое каким-то образом способствовало осуществлению планов самого Наварта. Взять, например, номер телефона — SORA 6152. Наварт сообщил его с подозрительной уступчивостью... Герсен больше не мог сдерживать любопытство. Он зашел в ближайшую телефонную будку, загородил объектив видеокамеры и набрал номер. На экране появилось графическое изображение: стилизованное изумленное человеческое лицо. Голос спросил: «Кто это?»

Герсен нахмурился и прислушался, наклонив голову. «Кто это?» — повторил голос. Голос Наварта.

Герсен сказал: «Я хотел бы поговорить с Виолем Фалюшем».

«Кому он понадобился?»

«Тому, кто хотел бы с ним познакомиться».

«Будьте добры, сообщите свое имя и номер своего телефона. В свое время он вам позвонит». Герсену показалось, что Наварт презрительно фыркнул в тот момент, когда бросил трубку.

Глубоко задумавшись, Герсен вышел из будки. Его задевало то, что сумасшедший поэт обвел его вокруг пальца — уже дважды. Он направился в «Банк Веги», потребовал миллион наличными и получил эти деньги. Упаковав банкноты в небольшой чемоданчик, он вернулся в такси по бульвару Кастель-Виванс к Фитлингассе. Выходя из машины, он заметил Зан-Зу, девушку из города Эриду, выходившую из рыбной лавки с бумажным кульком, полным жареной корюшки. На ней была обычная черная юбка, волосы ее были снова растрепаны, но что-то от волшебства вчерашнего вечера в ней еще оставалось. Она присела на старый деревянный брус и, глядя на устье Гааса, жевала рыбу. Герсену она показалась уставшей, вялой, даже осунувшейся. Он прошел на палубу жилой баржи.

Получив деньги, Наварт не выразил ни удовлетворения, ни удивления, только крякнул: «Банкет состоится через неделю».

«Вы уже пригласили гостей?»

«Еще нет. Предоставь это мне. Виоль Фалюш будет среди участников».

«И, конечно же, вы позовете его, позвонив по телефону SORA 6152?»

«Конечно, — Наварт многозначительно кивнул три раза. — Как еще?»

«А Зан-Зу? Она придет?»

«Зан-Зу?»

«Зан-Зу, девушка из города Эриду».

«А, эта! Нет, это было бы непредусмотрительно».

* * *

Субъекта, интересовавшего Герсена, звали Холлистер Хаусредель; он занимал должность заведующего архивом лицея Филидора Бохуса. Человек еще сравнительно молодой, Хаусредель отличался почти полным отсутствием характерных примет. Он носил скромный серый костюм с черными манжетами и жил в одном из высотных многоквартирных домов Шлихта с женой и двумя маленькими детьми.

Герсен решил, что сделку с Хаусределем лучше всего было бы заключить как можно дальше от места его работы, в связи с чем он приблизился к заведующему архивом, когда тот поднялся на эскалаторе со станции подземки, в ста шагах от своего дома.

«Господин Хаусредель?»

«Да?» — Хаусредель был несколько удивлен.

«Не могли бы вы уделить мне пару минут? — Герсен указал рукой на ближайшее кафе. — Может быть, вы не откажетесь выпить со мной чашку кофе».

«О чем вы хотите говорить?»

«Об услуге, которую вы могли бы мне оказать — за приличное вознаграждение».

В ходе переговоров не возникло никаких трудностей; Хаусредель оказался значительно уступчивее своего начальника, доктора Виллема Ледингера. На следующий день Хаусредель встретился с Герсеном в том же кафе; у него в руках был большой конверт: «Дело сделано. Никаких проблем. Вы принесли деньги?»

Герсен протянул архивариусу свой конверт, поменьше. Хаусредель заглянул в открытый конверт, проверил пару банкнот фальсометром и кивнул: «Прекрасно. Надеюсь, мне удалось помочь вам не меньше, чем вы помогли мне». Тепло пожав Герсену руку, он вышел из кафе.

Герсен вскрыл конверт Хаусределя и вынул из него две фотографии, скопированные из архива лицея. Впервые Герсен увидел лицо Фогеля Фильшнера: брюзгливое, угрюмое лицо. Хмурые черные брови образовывали нечто вроде разорванной галочки над горящими черными глазами, уголки рта разочарованно опустились. Внешность молодого Фогеля нельзя было назвать привлекательной. У него были пухлые младенческие щеки и длинный комковатый нос, а также слишком длинные черные волосы, даже на фотографии казавшиеся немытыми. Бóльшую противоположность всеобщему представлению о Виоле Фалюше трудно было себе представить. Но, разумеется, это был Фогель Фильшнер в возрасте пятнадцати лет — с тех пор, надо полагать, он сильно изменился.

На другой фотографии была запечатлена девочка исключительно привлекательной внешности — Джераль Тинзи; у нее были блестящие черные волосы, ее губы были шаловливо поджаты, словно она сдерживала готовый сорваться с языка забавный секрет. Герсен долго изучал эту фотографию. Она скорее приводила его в замешательство, нежели что-либо объясняла, так как лицо на фотографии Джерали Тинзи почти не отличалось от лица Зан-Зу, девушки из города Эриду.

Герсен задумчиво просмотрел другие материалы, остававшиеся в конверте: информацию о нынешнем местопребывании одноклассников Фогеля Фильшнера, указанную в той мере, в какой она была известна.

Герсен скоро вернулся к рассмотрению изображения Джерали Тинзи. На лице Зан-Зу не было никакого кокетства, но во всех других отношениях она была точной копией девушки на фотографии. Такое сходство не могло быть случайным.

Герсен проехал в подземном поезде до станции Хедрик в Амбейле, а затем, на пассажирской платформе, вдоль уже знакомого бульвара Кастель-Виванс.

Приближался вечер; устье реки все еще было залито золотистым солнечным светом. В доме на барже не было огней, и на стук никто не отозвался. Герсен попробовал нажать на кнопку, закрепленную на дверной раме: дверь отодвинулась в сторону.

Как только Герсен шагнул внутрь, зажегся свет. Герсен сразу подошел к телеэкрану поэта; как он и ожидал, на нем был указан номер SORA 6152. Хитрец Наварт! Сбоку лежал список других телефонных номеров. Герсен просмотрел его, но не обнаружил ничего любопытного. Герсен внимательно изучил стену, пространство под полкой и тыльную поверхность телеэкрана — на тот случай, если Наварт пометил где-нибудь номер, который не хотел вносить в общий перечень. Но никакого особого номера не было. С полки Герсен снял потрепанную папку, содержавшую баллады, оды, дифирамбы: «Ворчание голодного брюха», «Выдавленные соки», «Неуловимый менестрель», «Они проходят!», «Мечта Друзиллы», «Заоблачные замки и нечистоты, падающие на голову тем, кто под ними живет».

Герсен положил стихи обратно на полку и осмотрел спальни. На потолке одной из спален, явно принадлежавшей Наварту, красовалась огромная, в два человеческих роста, фотография обнаженной женщины, поднявшей разведенные в стороны руки и широко расставившей вытянутые ноги, со взметнувшимися вверх волосами — словно ее засняли во время гимнастического прыжка. В гардеробе Наварта обнаружился фантастический набор костюмов всевозможных стилей и расцветок; тут же на полке лежали шляпы, кепки и даже шлемы. Герсен изучил содержимое ящиков и шкафов, находя множество неожиданных предметов, но ничего, что непосредственно относилось бы к интересовавшему его вопросу.

В доме были еще две спальни, поменьше, интерьер которых можно было назвать аскетическим. В одной еще чувствовался сладковатый запах духов, напоминавший о фиалках или о сирени; в другой, под окном, выходившим к устью реки, стоял стол — по всей видимости, именно здесь Наварт писал стихи. Стол был завален листками бумаги с заметками, именами, ссылками и адресованными кому-то прокламациями — Герсен даже не пытался просмотреть такую удручающую массу записей.

Вернувшись в гостиную, Герсен налил себе стакан прекрасного муската Наварта, приглушил свет и устроился в самом удобном кресле.

Прошел час. В небе погасли последние отблески заката, на спокойной речной ряби мерцали отражения огней Дуррая. В нескольких сотнях метров от берега проявился темный силуэт небольшой лодки. Лодка приблизилась к плавучей барже; послышались стук складываемых весел, легкие шаги на палубе. Дверь скользнула в сторону, и в полутемную гостиную зашла Зан-Зу. Испуганно ахнув, она отскочила к выходу.

Герсен поймал ее за руку: «Подожди, не убегай! Я ждал, чтобы с тобой поговорить».

Зан-Зу несколько успокоилась и вернулась в гостиную. Герсен повернул выключатель — в комнате стало светло. Девушка настороженно присела на край софы. Сегодня на ней были черные брюки и темно-синяя блуза; ее волосы были перевязаны сзади черной лентой, у нее было бледное, осунувшееся лицо.

Некоторое время Герсен молча разглядывал ее, потом спросил: «Ты хочешь есть?»

Она кивнула.

«Пойдем!»

В ресторане неподалеку девушка ела с аппетитом, устранившим всякие сомнения Герсена по поводу ее здоровья.

«Наварт называет тебя «Зан-Зу». Тебя действительно так зовут?» — спросил Герсен

«Нет».

«Как тебя зовут на самом деле?»

«Не знаю. Не думаю, что меня как-нибудь зовут».

«Как так? У тебя нет имени? У каждого есть какое-нибудь имя».

«У меня нет».

«Где ты живешь? С Навартом?»

«Да. С тех пор, как себя помню».

«И он никогда тебе не говорил, как тебя зовут?»

«Он называл меня по-всякому, то так, то эдак, — с некоторым ожесточением отозвалась девушка. — По мне так лучше, если у меня не будет никакого имени. Тогда я могу быть кем угодно, правда?»

«Кем бы ты хотела быть больше всего?»

Девушка обожгла Герсена язвительным взглядом и подернула плечами. «Болтливостью она не отличается!» — подумал Герсен.

Девушка внезапно спросила: «Почему вы мной интересуетесь?»

«По нескольким причинам. Некоторые из них трудно объяснить, другие очень просты. Прежде всего, ты привлекательна».

Зан-Зу задумалась, словно на ее рассмотрение предложили какую-то головоломку: «Вы правда так думаете?»

«Разве тебе никто об этом не говорил?»

«Нет».

«Странно!» — подумал Герсен.

«Я почти не разговариваю ни с мужчинами, ни с женщинами. Наварт предупреждает, что это опасно».

«В чем заключается опасность?»

«Работорговцы охотятся на девушек. А я не хочу попасть в рабство».

«Понятное нежелание. А меня ты тоже боишься?»

«Немножко».

Герсен подозвал официанта. Посоветовавшись с ним, он заказал большой кусок вишневого торта, погруженный во взбитые сливки; этот величественный десерт поставили под самым носом Зан-Зу из города Эриду.

«А теперь скажи мне, — продолжал Герсен, — ты училась в школе?»

«Иногда». Она пояснила, что Наварт возил ее с собой по всему миру — в отдаленные поселки, на труднодоступные острова, в пасмурные города Скандинавии, на курорты Синкьянга, в Левант. Время от времени он нанимал домашнего учителя, порой она проводила несколько месяцев в каком-нибудь необычном интернате, а по большей части просто читала книги из библиотеки Наварта.

«Неортодоксальное образование», — заметил Герсен.

«Мне оно вполне подходит».

«Кем тебе приходится Наварт?»

«Не знаю. Он всегда был со мной. Иногда он... — она замялась. — Иногда он добрый, а иногда мне кажется, что он меня ненавидит.... Я его не понимаю, но это не так уж важно. В конце концов, Наварт есть Наварт».

«И он никогда не упоминал о твоих родителях?»

«Никогда».

«А ты его спрашивала?»

«О да! Несколько раз. Когда Наварт не слишком пьян, он становится красноречив: «Афродита вышла из пены морской! Лилит была сестрой древнего бога! В Арренис проснулась жизнь, когда молния ударила в куст шиповника!» Наварт предлагает мне самой выбрать миф моего происхождения».

Герсен слушал — история девушки одновременно удивляла и забавляла его.

«Когда Наварт пьян — или возбужден вдохновением — он рассказывает больше, но я понимаю его еще меньше. Он говорит о каком-то полете. «Куда мы полетим?» — я его спрашиваю. Но он молчит. Я знаю, что он имеет в виду что-то страшное... Я не хочу никуда лететь».

Девушка замолчала. Герсен не преминул заметить, что беседа нисколько не помешала ей атаковать торт с завидной энергией.

«Наварт когда-нибудь упоминал при тебе человека по имени Виоль Фалюш?»

«Может быть. Я не прислушивалась».

«Фогель Фильшнер?»

«Нет... Кто это такие?»

«Это один и тот же человек. Он пользуется разными именами. Ты помнишь субъекта, стоявшего за стойкой бара в кафе «Небесная гармония»?»

Зан-Зу опустила взор в чашку с кофе и медленно, задумчиво кивнула.

«Кто это был?»

«Не знаю. Почему вы спрашиваете?»

«Потому что ты решила к нему подойти».

«Да. Я знаю».

«Почему? Он же тебе не знаком?»

Девушка вертела чашкой то в одну сторону, то в другую, следя за маленькими водоворотами темной жидкости: «Это трудно объяснить. Я знала, что он на меня смотрит. Он хотел, чтобы я к нему пришла. Наварт привел меня туда. И вы тоже. Мне казалось, что все вокруг хотели, чтобы я ушла к этому человеку. Как будто... как будто меня приносили в жертву. У меня в голове кружился какой-то туман. Пол качался под ногами. Может быть, я просто выпила слишком много вина. Но я хотела, чтобы все это кончилось. Если в этом заключалась моя судьба, я хотела ее узнать... Но вы меня не пустили. Больше я почти ничего не помню. И я...» Она прервалась и перестала вертеть чашку: «Я знаю, что вы не хотите мне зла».

Герсен ничего не ответил. Зан-Зу робко спросила: «Вы же не хотите мне зла?»

«Нет. Ты закончила?»

Они вернулись на баржу Наварта, где было все так же пусто.

«Где Наварт?» — спросил девушку Герсен.

«Готовит свой банкет. Он ужасно волнуется и бегает кругами. С тех пор, как вы появились, все стало по-другому».

«А когда меня увели вчера вечером из кафе «Небесная гармония», что там произошло?»

Зан-Зу нахмурилась: «Был разговор. У меня в глазах плясали огни, оранжевые и зеленые, смутные. Тот человек подошел к нашему столу и стоял, глядя на меня сверху. Он говорил с Навартом».

«Ты на него смотрела?»

«Нет. Кажется, нет».

«Что он говорил Наварту?»

Зан-Зу покачала головой: «У меня в ушах был какой-то шум, будто вода наливалась в ванну — или, может быть, ревел ураганный ветер. Я ничего не слышала. Этот человек прикоснулся к моему плечу».

«И после этого — что случилось?»

Зан-Зу поморщилась: «Не помню... Не могу вспомнить».

«Она наклюкалась в зюзю, вот что случилось! — закричал ворвавшийся в гостиную Наварт. — А вы что делаете на моей барже, в моем доме, так называемый господин Лукас?»

«Я пришел проверить, каким образом вы тратите мои деньги».

«Все как прежде. А теперь уходите немедленно».

«Терпение, терпение! — успокоил его Герсен. — Негоже так разговаривать с человеком, который заплатил за починку вашей баржи».

«После того, как вы заплатили за то, чтобы ее продырявили? Вот так штука! Где это видано? После этого вы еще шутить изволите?»

«Насколько мне известно, в молодости вы тоже любили устраивать возмутительные шутки, почище моей».

«Почему только в молодости? — буркнул Наварт. — Вся моя жизнь — одно сплошное издевательство!»

«Как продвигается устройство банкета?»

«О, это будет поистине поэтический эпизод, шедевр экзистенциального самовыражения! Лучше всего было бы, если бы вас за этим ужином не было, так как...»

«О чем вы говорите? Я заплатил за банкет! Если меня не приглашают, возвращайте деньги».

Наварт капризно бросился на стул: «Я так и знал, что вы займетесь вымогательством».

«Ваши опасения оправдались. Где состоится банкет?»

«Все соберутся в поселке Куссинес, в тридцати километрах к востоку отсюда. Сбор точно в два часа пополудни, перед входом в гостиницу. Вы должны одеть костюм арлекина и маскарадную маску».

«Виоль Фалюш придет?»

«Придет, придет! Разве я не выразился достаточно ясно?»

«Не совсем. Все будут в масках?»

«Естественно».

«Как я распознаю Виоля Фалюша?»

«Что за вопрос? Как его можно не узнать? Он излучает черную ауру! От него исходит эманация ужаса».

«Эти свойства вполне могут быть очевидны, — согласился Герсен. — Тем не менее, по каким другим признакам можно было бы установить его личность?»

«Вам придется разобраться на месте. В данный момент я сам не знаю».

Глава 8

За десять минут до назначенного времени Герсен запарковал арендованный аэромобиль на лугу в окрестностях Куссинеса и направился к гостинице. Плащ скрывал его костюм арлекина; маскарадную маску он положил в карман.

Наступил мягкий солнечный день, полный ароматных испарений осени. «Наварт не может пожаловаться на погоду», — подумал Герсен. Он тщательно проверил состояние своей одежды. Облегающий костюм арлекина не позволял взять с собой все, что он обычно носил, но Герсен попытался сделать все возможное в этой ситуации. В его ремень было вложено тонкое острое стеклянное лезвие, рукояткой которому служила пряжка ремня. Под мышкой, слева, висел лучемет; во внутреннем кармане правого рукава он спрятал яд. Убедившись в том, что все было на месте, Герсен завернулся в плащ и проследовал в поселок — скопление древних сооружений из чугуна и плавленого камня на берегу небольшого озера. Это местечко отличалось буколическим, почти средневековым очарованием; гостинице — пожалуй, новейшему зданию в поселке — было уже как минимум четыреста лет. Как только Герсен приблизился ко входу, навстречу шагнул молодой человек в серой куртке и черных брюках: «Вы приглашены на вечерний банкет, сударь?»

Герсен кивнул, и его провели к берегу озера, где ждала лодка с балдахином. «Будьте добры, наденьте маску», — сказал юноша в униформе. Герсен надел маску, спустился в лодку, и его отвезли на противоположный берег.

Судя по всему, он прибыл в числе последних. Вокруг подковообразного буфета собрались не меньше двух десятков гостей — все они явно чувствовали себя не очень удобно в маскарадных костюмах. Один из них — судя по телодвижениям, это мог быть только Наварт — подошел к нему и снял с него плащ: «Пока мы ждем, попробуйте это старое вино; у него мягкий и легкий вкус, вам понравится».

Герсен взял бокал с вином и отошел в сторону. Двадцать мужчин и женщин: кто из них — Виоль Фалюш? Если он был здесь, его невозможно было сразу отличить от других. Неподалеку, натянуто выпрямившись, стояла стройная молодая женщина, державшая бокал так, словно он был наполнен уксусом. «Наварт все-таки позволил Зан-Зу участвовать в банкете, — подумал Герсен. — Или, судя по ее настроению, заставил ее сюда придти». Герсен пересчитал присутствующих: десять мужчин, одиннадцать женщин. Если следовало ожидать прибытия представителей обоих полов в равном количестве, один мужчина все еще не явился. Герсен еще не кончил считать, как к берегу тихонько подплыл ялик под белым балдахином, и на берег сошел недостающий гость. Высокий и гибкий, он двигался с ленивой легкостью, сочетавшейся с напряженной бдительностью. Герсен внимательно рассмотрел его. Возможно, это не был Виоль Фалюш, но его следовало рассматривать как самого вероятного кандидата. Новоприбывший медленно приблизился к группе гостей. Наварт поспешил ему навстречу с почти подобострастным поклоном и подхватил плащ, брошенный этим человеком. Когда он повесил плащ на крючок находившейся неподалеку стойки и вложил бокал с вином в руку последнего гостя, к Наварту вернулось радостное возбуждение. Размахивая руками, он принялся расхаживать взад и вперед длинными пружинистыми шагами: «Друзья и гости! Теперь все прибыли — избранная группа нимф и полубогов, поэтов и философов. Обратите внимание на то, как мы выстроились на лугу, оранжево-красные и красно-черные арлекины, бессознательно приготовившись к паване! Все мы, одновременно — исполнители, участники и зрители. Рамки, заключающие спонтанность — лейтмотив, если можно так выразиться — согласуется с моим первоначальным замыслом; его дальнейшие вариации и тонкости, контрапункты и развитие зависят от каждого из нас и проистекают из общего взаимодействия. Мы должны вести себя с раскрепощенным изяществом, с осторожным безрассудством, постоянно следя за соблюдением гармонии — ни один персонаж не должен вносить фальшивую ноту в аккорд!» Наварт величественно поднял бокал так, чтобы его озарили лучи солнца, залпом осушил его и мелодраматически протянул руку, указывая вглубь подступавшей к лугу рощи: «Следуйте за мной!»

В полусотне метров участников банкета ожидал просторный шарабан под желтым балдахином с кисточками, с боковыми панелями, расписанными красной, оранжевой и зеленой эмалью. Внутри, вдоль бортов, были установлены скамьи с ярко-оранжевыми плюшевыми подушками. В центре шарабана мраморные статуи преклонивших колени сатиров поддерживали мраморную плиту, уставленную дюжинами бутылей всевозможных размеров, форм и цветов — каждая содержала, однако, все то же мягкое вино.

Гости взобрались на платформу, и шарабан поплыл над землей, бесшумно и легко, на репульсионных салазках.

Шарабан скользил по прекрасному парку; со всех сторон открывались великолепные виды. Мало-помалу сдержанность гостей улетучивалась; некоторые уже начали разговаривать и смеяться, хотя большинство все еще предпочитало пробовать вино и наслаждаться осенними пейзажами.

Герсен изучал каждого из мужчин по очереди. Тот, который прибыл последним, все еще представлялся самым подходящим исполнителем роли Виоля Фалюша; Герсен мысленно обозначил его «кандидатом № 1». Но как минимум четверо других, высоких, темноволосых и хорошо владеющих собой, годились в кандидаты №№ 2, 3, 4 и 5.

Шарабан остановился; участники банкета вышли на луг, усеянный лиловыми и белыми астрами. Наварт, передвигавшийся вприпрыжку, как козленок, провел гостей в рощу, под сень высоких деревьев. Было уже примерно три часа дня, косые солнечные лучи пробивались сквозь массу золотистых листьев, играя на огромном ковре расшитого золотом рыжеватого шелка, с каймой из серо-зеленых и синих узоров. За ковром возвышался шелковый павильон — шатер на спиральных белых шестах.

Вокруг ковра были расставлены двадцать два кресла со спинками, напоминавшими распущенные павлиньи хвосты. У каждого кресла стоял изящный табурет из черного дерева, в античном стиле, инкрустированный перламутром и киноварью; на каждом табурете стояла матово-красная чаша, наполненная кристаллизованными специями. Руководствуясь какими-то таинственными соображениями, Наварт отвел гостей к предназначенным для них креслам; Герсен оказался с той же стороны ковра, что и Зан-Зу, хотя их разделяли несколько человек. Все пятеро «кандидатов» расселись с противоположной стороны. Откуда-то донеслась музыка — или, точнее, почти музыка: последовательность томительных тихих аккордов, иногда едва уловимых, иногда настолько сложных, что их нельзя было назвать ни консонансами, ни диссонансами, но они никогда не разрешались и не составляли какую-либо привычную гармоническую последовательность, хотя внушали ощущение преследующей воображение приторной безмятежности.

Наварт занял свое кресло; все сидели молча. Из павильона вышли десять обнаженных девушек в золотистых тапочках, с желтыми розами за ушами. Они вынесли подносы с тяжелыми бокалами из зеленого стекла, содержавшими все то же изысканное вино.

Наварт не вставал; остальные следовали его примеру. На ковер опускались пронизанные солнцем желтые листья; воздух наполнял грудь ароматом осеннего тления. Герсен осторожно пригубил вино, но больше не пил — он не позволял себя убаюкать всеобщим умиротворением. Рядом находился Виоль Фалюш: ситуация, за которую он заплатил миллион СЕРСов. Лукавый Наварт не совсем выполнил свое обещание. Где была излучаемая Фалюшем «черная аура», упомянутая поэтом? Пожалуй, мрачным ореолом были окружены кандидаты №№ 1, 2 и 3, но Герсен не слишком доверял своим парапсихологическим способностям.

Чувствовалось напряжение ожидания. Наварт сгорбился в кресле, словно чем-то озадаченный или погруженный в сомнения. Обнаженные девушки, пестрящие солнечными зайчиками и тенями листвы, разливали вино, перемещаясь замедленно, словно под водой. Наварт поднял голову — так, будто услышал какой-то голос или далекий звук. Он заговорил — торжественно, нараспев — и блуждающие аккорды, казалось, подстраивались к ритму его слов, превращаясь в музыку: «Некоторые из нас познали эмоции во многих ипостасях. Но никто не может утверждать, что испытал все возможные эмоции, ибо их число бесконечно, и они мимолетны. Некоторые из нас еще не осознают свою способность ощущать такие эмоции — они их еще не коснулись, они ими еще не изучены — и даже еще не понимают свою неспособность. Посмотрите на меня! Я — Наварт, меня называют сумасшедшим поэтом! Но разве не каждый поэт безумен? Это неизбежно. Нервы поэта — проводники, передающие неудержимые спазмы энергии. Поэт боится — о, как он боится! Поэт чувствует течение времени — теплое, оно пульсирует у него в пальцах, словно он схватил обнаженную артерию. Малейший звук — далекий отголосок смеха, тихое журчание воды, порыв ветра — делает его больным, вызывает у него полуобморочное головокружение, потому что он знает, что на всем протяжении вечности этот смех, это журчание, этот порыв не повторятся. Такова оглушающая трагедия полета, в который пускаемся мы все! Хотел бы сумасшедший поэт, чтобы все было по-другому? Никогда не восхищаться? Никогда не отчаиваться? Никогда не прижиматься к пульсу жизни обнаженными нервами?» Наварт вскочил на ноги и сплясал нечто вроде джиги: «Все мы здесь — сумасшедшие поэты. Если вы хотите есть, вас ждут лучшие яства мира. Если хотите размышлять, оставайтесь в креслах и наблюдайте за падающими листьями. Заметьте, как лениво они падают: здесь само время замедлилось по нашей прихоти. Если вы хотите возвышенного волнения, это непревзойденное вино никогда не затуманивает ум, никогда не притупляет чувства. Если вы хотите упоенно изучать ближайшие, труднодоступные или манящие за туманным горизонтом эротические наслаждения — к вашим услугам беседки в окружающих ложбинах». Голос поэта понизился на октаву; аккорды стали протяжными, ритмичными, размеренными: «Нет света без тени, нет звука без тишины! Ликование граничит с болью. Я — сумасшедший поэт. Я — сама жизнь! А последствия жизни неизбежны. Поэтому смерть тоже пирует с нами. Но там, где жизнь громко провозглашает свои истины, смерть молчит. Взгляните, взгляните на эти маски!»

И Наварт принялся указывать пальцем то на одного молчаливого арлекина, то на другого, передвигаясь по кругу: «С нами смерть! Смерть наблюдает за жизнью. Смерть не случайна, не бесцельна. Смерть готовится прищемить пламя и снять нагар, сосредоточив взор на единственной свече. Но не бойтесь, если у вас нет причин бояться...» Наварт обернулся: «Слушайте!»

Издалека послышалась веселая музыка. Она становилась все громче и громче, пока на луг не промаршировали, пританцовывая, четыре музыканта: один с кастаньетами, другой с гитарой, и два скрипача — они исполняли пунктирную мелодию в трехдольном ритме так заразительно, что хотелось вскочить и пуститься в пляс. Внезапно музыка оборвалась. Тот, что трещал кастаньетами, вынул из-за пазухи флейту, и теперь музыка прониклась душераздирающей печалью. Продолжая издавать скорбные звуки, квартет стал удаляться среди деревьев, и через некоторое время мелодию уже невозможно было расслышать. Тихие нерешительные аккорды продолжали блуждать в воздухе, как прежде, ни с чего не начинаясь и ничем не кончаясь — легкие, естественные, как дыхание.

Герсен начинал тревожиться. Обстоятельства не поддавались его контролю. Среди всей этой клоунады он чувствовал себя неуместным. Опять какая-то изобретательная хитрость Наварта? Теперь, даже если бы Виоль Фалюш встал и представился присутствующим, Герсен не смог бы побудить себя к действию. Осенний воздух наполнился тяжелой сонной дымкой, вино сделало его сентиментальным. Как можно было пролить кровь на этот великолепный рыжеватый ковер, расшитый золотом? Кровь нельзя было пролить даже на окружавший его ковер золотисто-желтых опавших листьев!

Герсен откинулся на спинку кресла, насмехаясь над собой, презирая себя. Хорошо, еще некоторое время он будет сидеть и размышлять. Некоторые другие гости тоже явно начинали беспокоиться. Возможно, разговоры Наварта о смерти остудили их кровь, они двигались осторожно, опасливо... Девушки продолжали ходить вдоль кресел, наполняя бокалы. Одна нагнулась рядом с Герсеном — он уловил аромат ее желтой розы; выпрямляясь, она улыбнулась ему и перешла к следующему гостю.

Герсен опустошил бокал и снова откинулся на спинку кресла. Даже в отстраненном, бесстрастно-расслабленном состоянии он все еще мог рассуждать и сравнивать. Некоторые из гостей поднялись на ноги, покинув пустые кресла с высокими веерами спинок, и тихо переговаривались хрипловатыми голосами. Кандидат № 1 стоял в одиночестве, мрачно задумавшись. Кандидат № 2 неотрывно смотрел на Зан-Зу. Кандидат № 3, так же, как и Герсен, развалился в кресле. Кандидаты №№ 4 и 5 беседовали с другими.

Герсен обернулся к Наварту. Что дальше? У Наварта, несомненно, были дальнейшие планы. Что еще он задумал? Герсен позвал его. Наварт неохотно подошел ближе.

«Виоль Фалюш здесь?» — спросил Герсен.

«Тише! — громко прошептал Наварт. — Вы одержимы одной идеей!»

«Это вы мне уже объясняли раньше. Так что же, где он?»

«Я пригласил двадцать одного гостя. Считая меня, здесь двадцать два человека. Значит, Фалюш здесь».

«Кто из них?»

«Не знаю».

«Как? Вы не знаете?» Герсен выпрямился в кресле, выведенный из летаргического полусна двурушничеством старого поэта: «Между нами не должно быть никаких недоразумений, Наварт. Вы приняли от меня миллион СЕРСов, согласившись соблюдать определенные условия».

«Я выполнил все условия! — отрезал Наварт. — Неприглядная истина заключается просто-напросто в том, что нынешнее обличье Виоля Фалюша мне неизвестно. Я знал его, когда он был мальчишкой, Фогелем Фильшнером. Виоль Фалюш изменил лицо и ведет себя по-другому. Он может быть одним из трех или четырех человек. Единственный способ его найти заключался бы в том, чтобы поочередно срывать маски с гостей и отправлять в павильон тех, кого я не узнал — до тех пор, пока я не смогу указать вам на Фалюша».

«Значит, так мы и сделаем!»

Наварт упорствовал: «В таком случае меня лишат жизни — так или иначе. Я возражаю. Я сумасшедший поэт, а не баран, смирно бредущий на заклание!»

«Несущественно! Придется прибегнуть к предложенному вами методу. Будьте добры, попросите четырех упомянутых вами кандидатов собраться в павильоне».

«Нет, нет! — хрипел Наварт. — Это невозможно. Есть другой способ, он гораздо проще. Достаточно следить за девушкой. Фалюша притянет к ней, как магнитом, и тогда вы его опознаете».

«Полдюжины других гостей тоже начнут за ней волочиться».

«Тогда заявите свои притязания на нее. Только один из гостей осмелится с вами соперничать».

«Что, если никто не бросит мне вызов?»

Наварт развел руками: «Что вы потеряете?»

Оба повернули головы, глядя на Зан-Зу. «Действительно, что я потеряю? — откликнулся Герсен. — Что вас связывает с этой девушкой? Почему она у вас живет?»

«Она — дочь моего старого приятеля, — любезно, без запинки ответил Наварт. — Можно сказать, моя подопечная. Я сделал все возможное, чтобы вырастить ее и воспитать в лучших традициях».

«А теперь, воспитав ее в лучших традициях, вы предлагаете ее каждому встречному и поперечному?»

«Наш разговор становится утомительным, — заметил Наварт. — Смотрите! К ней подошел один из гостей».

Герсен развернулся в кресле. К Зан-Зу подошел кандидат № 2, явно обратившийся к ней с какими-то страстными излияниями. Зан-Зу вежливо слушала его. Так же, как в кафе «Небесная гармония», Герсен почувствовал прилив какой-то горячей волны. Похоти? Ревности? Защитного инстинкта? Какова бы ни была природа этого порыва, он заставил Герсена подняться на ноги и подойти к девушке и ее собеседнику.

«Как вам нравится банкет? — с наигранным благодушием поинтересовался Герсен у кандидата № 2. — Чудесный день — еще не холодно, ясное небо. Наварт великолепно умеет устраивать вечеринки — тем не менее, он никого никому не представил. Как вас зовут?»

«У Наварта, несомненно, были причины для такого упущения, — вежливо отозвался тот. — Лучше не снимать маски — ни в прямом, ни в переносном смысле».

«Разумная точка зрения», — согласился Герсен. Повернувшись к Зан-Зу, он спросил: «А ты как думаешь?»

«У меня нет имени — мне нечего скрывать».

Кандидат № 2 предложил: «Почему бы не поинтересоваться точкой зрения Наварта по этому вопросу?»

«Думаю, что это бесполезно. Наварт будет в замешательстве. Он допустил серьезный промах. По-видимому, он надеется способствовать близкому личному знакомству между безличными персонажами маскарада. Разве это возможно? Сомневаюсь. В любом случае, не в той степени интенсивной интимности, на которой, по-видимому, настаивает Наварт».

«Прекрасно, замечательно! — кандидат № 2 начинал раздражаться. — Будьте так добры, оставьте нас наедине. Вы прервали мою частную беседу с этой молодой особой».

«Прошу прощения за вмешательство. Но я и эта особа уже собирались заняться сбором цветов на лугу».

«Вы ошиблись! — настаивал кандидат № 2. — Когда все вокруг носят маски и нарядились арлекинами, очень легко обознаться».

«Даже если я обознался, это только к лучшему — предпочитаю собирать цветы в обществе именно этого обворожительного создания. Вам придется нас извинить».

Кандидат № 2 излучал дружелюбие: «В самом деле, любезнейший! Ваше притворство переходит все границы! Неужели вы не понимаете, насколько бесцеремонно вы нарушаете все правила приличия?»

«Не думаю, что нарушаю какие-либо правила. В таком собрании, где каждый ощущает пульс жизни обнаженными нервами, где среди нас бродит смерть, полезно проявлять уступчивость. Обратите внимание на женщину слева. Судя по всему, она разговорчива и готова обсудить любой интересующий вас вопрос. Почему бы вам не присоединиться к ней и не болтать столько, сколько вам заблагорассудится?»

«Да-да, и она восхищается именно вами, — сухо сказал кандидат № 2. — Чего вы ждете? Идите к ней!»

Герсен повернулся к Зан-Зу: «Похоже на то, что тебе придется выбирать. Болтовня или сбор цветов?»

Зан-Зу колебалась, переводя взгляд с одной маски на другую. Кандидат № 2 устремил на нее пылающий, страстный взор: «Да, выбирай — если здесь можно говорить о каком-либо выборе — между этим развязным нахалом и мной. Выбирай — но, смотри, не ошибись!»

Зан-Зу скромно повернулась к Герсену: «Пойдем собирать цветы».

Кандидат № 2 оцепенел; он бросил взгляд в сторону Наварта, словно собирался призвать поэта на помощь, но передумал и сразу ушел.

Зан-Зу спросила: «Вам действительно хочется собирать цветы?»

«Ты меня узнала?»

«Конечно».

«Нет, мне не хочется собирать цветы — если у тебя нет такого желания».

«О! А тогда чего вы от меня хотите?»

Герсену трудно было ответить на этот вопрос: «Я сам не знаю».

Зан-Зу взяла его под руку: «В таком случае пойдемте собирать цветы, и тем временем, может быть, вы поймете, чего хотите».

Герсен посмотрел вокруг. Кандидат № 2 наблюдал за ними издали. Кандидаты №№ 1 и 3, по-видимому, не обращали внимания ни на Герсена, ни на девушку. Зан-Зу продолжала держать Герсена под локоть; они направились в рощу. По пути Герсен обнял ее за талию; Зан-Зу вздохнула.

Кандидат № 2 резко повел плечами — и этим движением словно отбросил всякую сдержанность. Угрожающе мягкими, размашистыми шагами он пустился вдогонку за Герсеном и девушкой; в руке у него блеснуло небольшое оружие. Дальше — запечатлевшись в сознании Герсена, как в мгновенном снимке — стоял Наварт, глядя на всех троих со смешанным выражением стыда и злорадства.

Герсен поспешно столкнул девушку на землю и спрятался за стволом дерева. Подбежавший кандидат № 2 остановился, повернулся к Зан-Зу и, к величайшему изумлению Герсена, направил дуло лучемета на нее. Герсен выскочил из-за дерева и ударил негодяя по руке; луч энергии опалил почву под ногами, опавшие листья задымились. Два соперника стояли маска к маске, испепеляя друг друга глазами, полными ненависти... Раздался оглушительный свист. Из леса послышался тяжелый топот — к поляне бегом приближались не меньше дюжины жандармов, понукаемых лейтенантом в золотом шлеме и бешено жестикулирующим стариком в парчовом сером плаще.

Наварт высокомерно выступил навстречу полиции: «Что означает это вторжение?»

Старик, грузный и приземистый, подскочил к тощему высокому поэту, размахивая кулаком перед под носом: «Какую чертовщину вы тут устроили, на моей земле? Нахалы, мерзавцы! И голые бабы — скандал, да и только!»

Наварт строго обратился к лейтенанту: «Кто этот старый дурак? Какое право он имеет вмешиваться в частные дела приглашенных на званый ужин?»

Отступив на шаг, старик в парчовом плаще заметил ковер и побледнел: «Мой бесценный шелковый сиккимский ковер! Распластан по земле, под грязными подошвами этих негодяев! И мои кресла, мои неподражаемые кресла из Бахадура! Что еще они украли?»

«Бред! Чепуха! — бушевал Наварт. — Я арендовал эту землю, ковер и мебель! Владелец — барон Каспар Хойлмс, находящийся в настоящий момент в оздоровительном санатории».

«Я — барон Каспар Хойлмс! — возопил старик. — Не знаю, как вас зовут, господин хороший, и не могу узнать вас под этой маской, но с первого взгляда видно, что вы — отпетый мошенник! Лейтенант, выполняйте свой долг! Арестуйте их всех, я настаиваю на тщательном расследовании этого невероятного хулиганства!»

Воздев руки к небу, Наварт выдвинул еще дюжину аргументов с самых различных точек зрения, но лейтенант был неумолим: «Боюсь, мне придется задержать всю компанию. Барон Хойлмс предъявил недвусмысленные обвинения».

Герсен, стоявший в стороне, наблюдал за происходящим с величайшим интересом, одновременно следя за перемещениями кандидатов №№ 1, 2 и 3. Кто бы из них ни был Виолем Фалюшем, сейчас он покрывался холодным пóтом. Будучи арестован и представ перед судом, он больше не смог бы препятствовать удостоверению свой личности.

Кандидат № 1 стоял неподвижно, угрюмый и недовольный; кандидат № 2 лихорадочно оценивал ситуацию, глядя по сторонам. Кандидат № 3 совершенно не беспокоился и даже забавлялся возникшим переполохом.

Тем временем лейтенант схватил Наварта и надел на него наручники, обвиняя поэта в нарушении границ частного владения, в хищении ценного имущества, в попрании нравственных устоев общества и в угрозе физического насилия — последнее объяснялось тем, что старый поэт попытался пнуть барона Хойлмса. Другие жандармы уже загоняли небольшое стадо арлекинов в маскарадных масках и голых девушек в пару приземлившихся на лугу полицейских аэрофургонов с зарешеченными окнами. Кандидат № 2, потихоньку отставший от других, воспользовался буйным поведением Наварта и спрятался за стволом дерева. Герсен окликнул жандармов и указал на него рукой; два жандарма обернулись, заорали, приказывая беглецу вернуться, и тут же направились к нему, чтобы оттащить в фургон. Кандидат № 2 побежал, лавируя между деревьями; когда жандармы стали нагонять его, лес озарили две ослепительные вспышки — и на земле остались два трупа в полицейских мундирах. Кандидат № 2 со всех ног припустил в лес и был таков. Герсен погнался за ним, но, пробежав несколько сот метров, остановился, опасаясь засады.

Сбросив маску, он вернулся бегом к подковообразному буфету на берегу озера, нашел свой плащ, висевший на стойке, и завернулся в него. Вскочив в ялик, он вернулся по озеру на окраину Куссинеса.

Уже через пять минут Герсен был в своем аэромобиле и поднялся в воздух. Он покружил некоторое время над озером, наблюдая за воздушным пространством над городком. Если кандидат № 2 прибыл по воздуху, он должен был тоже взлететь с минуты на минуту. «Тем временем, — подумал Герсен, — к месту происшествия уже собираются другие полицейские воздушные патрули, и человека в костюме арлекина они не оставят в покое. Больше нельзя здесь оставаться». Герсен со всей возможной скоростью полетел обратно в Ролингсхавен.

Глава 9

Из газеты «Светские хроники Ролингсхавена»:

«Куссинес, 30 сентября. Два служащих окружной полиции были убиты сегодня, примерно в 4 часа пополудни, участником таинственной оргии, самовольно учиненной в поместье барона Каспара Хойлмса близ Куссинеса. Воспользовавшись замешательством, вызванным этой вспышкой насилия, убийца скрылся и все еще пребывает в бегах; предполагается, что он прячется в лесу. Его имя еще не опубликовано.

Зачинщиком и устроителем этой несанкционированной вакханалии был небезызвестный поэт и проповедник свободомыслия Наварт, дерзкие выходки которого давно уже ставят в упрек добрым гражданам Ролингсхавена...»

Далее в статье описываются обстоятельства убийства. Приводится также список имен задержанных лиц.

* * *

Из газеты «Светские хроники Ролингсхавена»:

«Ролингсхавен, 2 октября. Жертвой необъяснимого нападения стал Иэн Келли, 32 лет, приехавший из Лондона. Его тело было обнаружено вчера поздно вечером на улице Биссгассе. Он был избит до смерти. Нет никаких указаний на то, кто это сделал и почему. Убитый не был ограблен. Два дня тому назад имя Келли упоминалось в новостях в связи с тем, что он участвовал в фантастической вечеринке Наварта, устроенной в поместье барона Каспара Хойлмса и завершившейся гибелью двух служащих полиции. Полиция ведет расследование, учитывая возможность существования связи между двумя убийствами».

* * *

Из статьи, якобы опубликованной в журнале «Космополис»:

«ВИОЛЬ ФАЛЮШ

Автор: Наварт

ЧАСТЬ I: СОПЛЯК

Виоль Фалюш, «князь тьмы», знаменит не только своим вызывающим всеобщее любопытство Дворцом Любви, но, в не меньшей степени, и плеядой отвратительных преступлений. Кто он такой? Что он такое? Из всех ныне живущих людей я один, пожалуй, могу угадать его побуждения и проанализировать его поступки. Я давно его не встречал и, скорее всего, не узнал бы его, если бы он прошел мимо меня по улице. Могу, однако, с уверенностью заявить следующее: вспоминая Виоля Фалюша таким, каким он был в юности, я нахожу общераспространенное представление о нем — как о романтической фигуре привлекательной наружности, элегантной и беспечной — совершенно безосновательным. Это, по существу, не более чем нелепый и смехотворный миф.

Я познакомился с Фалюшем, когда ему было четырнадцать лет. Тогда его звали Фогель Фильшнер. Если взрослый мужчина чем-то напоминает того подростка, которым он был, знаменитые амурные победы Фалюша могли быть достигнуты только благодаря принуждению или наркотикам. Общеизвестно, что я ревностно оберегаю свою репутацию беспристрастного и откровенного наблюдателя бытия; с тем, чтобы обосновать свою точку зрения, я провел интервью со всеми женщинами, которые в школьные годы были хорошо знакомы с Фогелем Фильшнером. По очевидным причинам не стану упоминать их имена. Приведу лишь несколько типичных отзывов:

«В мыслях у этого парня вечно были какие-то пакости».

«Фогель? Самый омерзительный из пацанов, хотя у нас в классе были отменно уродливые индивиды. Четыре года он маячил у меня перед глазами и, вместо того, чтобы привести себя в порядок, с каждым годом становился все похабнее».

«Никогда не могла даже присесть рядом с ним. От Фогеля воняло — по-моему, он никогда не менял носки и нижнее белье. Руки-то он точно никогда не мыл, а в ванной, наверное, боялся утонуть и обходил ее за версту».

«Фогель Фильшнер! Ну, пожалуй, не он один виноват в том, что из него получился такой сопливый мухомор. Его мать, надо думать, тоже была грязнуля. У него были просто тошнотворные привычки — то он ковырялся в носу, любовно рассматривая козявки, то у него случался приступ какой-то странной булькающей отрыжки. Но хуже всего то, что от него всегда воняло!»

Я назвал эти характеристики типичными. По сути дела, многие отзываются о Фогеле гораздо резче и даже пользуются при этом непечатными выражениями. Будучи человеком, прежде всего, справедливым и здравомыслящим, я воздержусь от того, чтобы пересказывать сплетни о самых диких выходках будущего Виоля Фалюша.

Позвольте мне нарисовать портрет Фогеля Фильшнера таким, как я его знал. Высокий подросток, он чем-то напоминал паука — скорее всего, сочетанием хилых суставчатых конечностей и нездорового округлого животика. Впечатление паучьей внешности только усиливалось пухлыми щеками и маленьким, шмыгающим розовым носом. Надо отдать ему должное — Фогель восхищался моими стихами, хотя, боюсь, в его воображении мои убеждения извращались до неузнаваемости. Я проповедую расширение экзистенциального опыта; Фогель хотел, чтобы я одобрял солипсистическую безжалостность.

Фогель Фильшнер впервые представился мне в эпоху нашумевших осложнений, возникших между мной и леди Амелией Пельмонт-Далюз в связи с покровительством, оказанным мной ее дочери Ирлине — о, это была прелюбопытнейшая эпопея, достойная отдельной новеллы! Так или иначе, Фогель приплелся ко мне однажды утром, чтобы продекламировать какую-то нескладную рифмованную отсебятину. Отсебятина свидетельствовала о том, что в этом исключительно непривлекательном подростке бурлили жизненные соки, и что он влюбился в красивую девочку, которой, естественно, вовсе не льстили комплименты такого ухажера...»

Статья занимает еще несколько страниц.

* * *

3 октября Наварта, уплатившего барону Каспару Хойлмсу показательный штраф в размере 50 тысяч СЕРСов, освободили из зала суда; задержанные гости Наварта также не были признаны виновными в каких-либо серьезных правонарушениях.

Герсен встретил Наварта у выхода Дворца Правосудия. Сначала Наварт хотел пройти мимо, сделав вид, что не знает Герсена, но в конце концов Герсену удалось заставить поэта присесть за столик в ближайшем кафе.

«Правосудие, ха! — Наварт скорчил гримасу в сторону здания суда. — Как это называется! Пришлось отвалить такие деньги этому мстительному ханже, чтоб он провалился в тартарары! По справедливости, он должен был возместить мне огромный ущерб! Разве он не нарушил все мои планы на вечер? Чего он хотел добиться, выбегая из лесу как дикий кабан?» Наварт прервался на несколько секунд, чтобы промочить горло пивом, заказанным Герсеном: «Всего этого достаточно, чтобы сделать из меня мизантропа». Поэт со стуком опустил кружку на стол и покосился на Герсена желтыми глазами: «А теперь чего вы от меня хотите? Еще какой-нибудь вульгарной, напыщенной глупости? Предупреждаю вас, второй раз вам не удастся меня подговорить!»

Герсен продемонстрировал газетные вырезки, посвященные вечеринке Наварта. Поэт отказался даже взглянуть на них: «Безмозглые сплетни, злопыхательство и клевета! Все вы, журналисты, одинаковы!»

«Я нашел также заметку об убийстве некоего Иэна Келли».

«Да, бедняга Келли! Вы присутствовали в суде, когда зачитывали обвинения?»

«Нет».

«А зря! Вы упустили свой шанс — в толпе был Виоль Фалюш. Фалюш обидчив до крайности и злопамятен беспредельно. Келли не повезло — он походил на вас ростом, телосложением, манерами». Наварт скорбно покачал головой: «А, Фогель, Фогель! Любое поражение жалит его больнее укуса пчелы в одно место!»

«Полиции известно, что убийца — Фалюш?»

«Я сказал им, что встретил человека, убежавшего в лес, в пивном баре. Что еще я мог им сказать?»

Герсен промолчал. Снова показав поэту газетную статью, он спросил: «Перечислено двадцать имен. Какое из них — имя Зан-Зу?»

Наварт презрительно отмахнулся: «Выбирайте любое. Какая разница?».

«Одно из этих имен относится к ней, — упорствовал Герсен. — Какое?»

«Откуда я знаю, как она решила назваться в полицейском участке? — возмутился поэт. — Надо бы выпить еще пива. У меня в горле пересохло от всей этой болтовни».

«Здесь указана некая Друзилла Уэйлс, 18 лет. Это она?»

«Возможно. Вполне вероятно».

«И это ее настоящее имя?»

«Кальцибах спаси нас и помилуй! Почему у нее обязательно должно быть какое-то имя? Имя — камень на шее! Цепь, привязывающая человека к обстоятельствам, от него не зависевшим. Не иметь имени — все равно, что освободиться от бремени, навязанного другими! Неужели ваше воображение настолько скудно, что вы не можете представить себе безымянное человеческое существо? Девушка может называться, как хочет, ей никто не указ».

«Странно! — сказал Герсен. — Она — точная копия Джерали Тинзи, такой, какой она была тридцать лет тому назад».

Наварт вздрогнул так, что чуть не свалился со стула: «Откуда вы знаете?»

«Я не сидел сложа руки. Например, я подготовил вот это», — Герсен протянул Наварту макет выпуска «Космополиса». С обложки смотрело лицо юного Фогеля Фильшнера на фоне смутного силуэта зловещей темной фигуры. Внизу большими буквами красовался заголовок: «Виоль Фалюш: сопляк, каким я его знал — воспоминания Наварта».

Наварт схватил журнал, с испугом просмотрел несколько параграфов и схватился за голову: «Он нас убьет! Он всех нас убьет! Он утопит нас в собачьем дерьме и вырастит репейник в наших ушах!»

«Вполне уравновешенная, беспристрастная статья, — возразил Герсен. — Не может же Фалюш возражать против неоспоримых фактов!»

Наварт прочел еще пару страниц — и снова его охватил приступ отчаяния: «Вы подписались моим именем! Я никогда ничего подобного не опубликую!»

«Но все это правда».

«Тем более! Когда это напечатают?»

«Примерно через две недели».

«Невозможно! Я запрещаю!»

«Тогда верните деньги, которые вы у меня заняли, чтобы финансировать вашу пьянку».

«Занял? — Наварт был снова шокирован. — Ни о каких займах не было речи! Вы мне заплатили, вы меня наняли для того, чтобы я устроил банкет, на котором должен был присутствовать Виоль Фалюш».

«Вы не выполнили ни одно из положений нашего договора. Правда, что барон Хойлмс прервал ваши развлечения — но я не несу за это никакой ответственности. И где был Виоль Фалюш? Вы будете утверждать, что он — убийца жандармов, но какое это имеет значение для меня? Интервью не состоялось. Будьте так добры, верните деньги».

«Не могу. У меня в руках деньги текут, как вода! Кроме того, барон Хойлмс оторвал свой кусок мяса».

«Хорошо, верните оставшиеся у вас девятьсот тысяч СЕРСов».

«Как я их верну? У меня нет такой суммы!»

«Возможно, редакция согласится зачесть вам в кредит гонорар за статью...»

«Нет, нет! Эту статью нельзя публиковать!»

«Будет лучше всего, если мы объяснимся начистоту, — сказал Герсен. — Вы не рассказали все, что знаете».

«И очень хорошо сделал. Потому что вы собирались публиковать все, что я расскажу, — Наварт разминал лоб пальцами. — Я провел несколько ужасных дней. У вас нет никакого сочувствия к бедному старому Наварту?»

Герсен рассмеялся: «Вы подстроили мне западню — вы хотели, чтобы Фалюш меня убил. Вы прекрасно знали, что Фалюш не удержится от попытки завладеть девушкой — Зан-Зу, Друзиллой Уэйлс, как бы ее ни звали. Вы знали, что я ему это не позволю. Иэн Келли заплатил жизнью за ваши интриги».

«Нет-нет, ничего подобного! Я хотел, чтобы вы прикончили Фалюша».

«Наварт, вы старый хитрый пьяница. Что теперь будет с Друзиллой? Вы о ней подумали?»

«Я ни о чем не думаю, — напряженно сказал Наварт. — Я не могу позволить себе думать. Если перегородка, разделяющая две половины моего мозга, поднимется хотя бы на мгновение...»

«Расскажите все, что знаете».

Неохотно, с тяжелым вздохом, поэт подчинился: «Придется снова вернуться к Фогелю Фильшнеру. Когда он похитил девочек из хорового общества, Джераль Тинзи ускользнула от него. Это вам известно. Но ее называли виновницей преступления — родители других девочек не простили ее. Ей стало трудно жить, просто невозможно. Ей угрожали, ее обзывали на людях...»

Наварт стал жертвой сходных обвинений. В один прекрасный день он предложил Джерали сбежать вместе. Ожесточенная и разочарованная, Джераль была готова на все. Они уехали на Корфу и провели там три года — каждый день Наварт любил ее сильнее, чем вчера.

В один ужасный день, однако, на пороге их маленькой виллы появился Фогель Фильшнер. Это уже не был былой Фогель, хотя его внешность почти не изменилась. Он больше не сутулился, но самая разительная перемена была заметна в его характере. Он приобрел уверенность, твердость, даже жесткость; глаза его прояснились, голос стал повелительным. Злодейство явно пошло ему на пользу.

Фогель изобразил перед Навартом спектакль запанибратского благодушия: «Что было, то прошло. Джераль Тинзи? Мне от нее ничего не нужно. Она тебе отдалась: она испорчена. В этом отношении я брезглив; никогда не воспользуюсь женщиной, побывавшей в руках другого мужчины. Будь уверен, она больше никогда не услышит ни слова о моей любви... Она должна была меня ждать, однако. Да, она должна была ждать. Потому что она должна была понимать, что я за ней вернусь... Но теперь от моей любви к Джерали Тинзи не осталось ни следа».

Наварта эти излияния несколько ободрили. Поэт достал бутылку; они сидели в саду, ели апельсины и пили анисовую водку. Наварт напился и уснул. Когда он проснулся, Фогеля уже не было. Не было и Джерали Тинзи.

На следующий день Фогель пришел снова. Охваченный лихорадочным беспокойством, Наварт спрашивал его: «Где Джераль? Что ты с ней сделал?»

«Она в целости и сохранности».

«Но ты же обещал! Ты сказал, что больше ее не любишь!»

«Верно. И сдержу свое обещание. Она больше никогда ничего не услышит о моей любви. И о любви к ней любого другого мужчины — тоже. Как ты можешь недооценивать силу моих чувств, поэт? От любви до ненависти один шаг. Джераль послужит мне, и послужит хорошо. На мою любовь она не ответила, но мою ненависть она удовлетворит вполне».

Наварт набросился на Фогеля, но тот перепрыгнул через каменную ограду виллы, и поэт остался один.

Через девять лет Виоль Фалюш связался с Навартом по видеофону, не показываясь на экране. Наварт сразу узнал его голос. Поэт просил Фалюша вернуть ему Джераль, и Фалюш согласился. Через два дня Наварту принесли трехлетнего ребенка. Виоль Фалюш снова позвонил: «Я выполнил обещание. Джераль Тинзи снова с тобой».

«Это ее дочь?»

«Это Джераль Тинзи — больше тебе ничего не нужно знать. Я передаю ее под твою опеку. Содержи ее, корми ее, охраняй, следи за тем, чтобы ее никто не осквернил — потому что когда-нибудь я за ней вернусь». Экран погас. Разглядывая девочку, теперь Наварт заметил, что она действительно напоминала Джераль Тинзи... Что ему оставалось делать? Наварт смотрел на ребенка со смешанными чувствами. Он не мог считать ее ни своей дочерью, ни воплощением былой любви. Его отношение к девочке было скорее враждебным. Поэтому в их отношениях всегда присутствовала неопределенность, смесь привязанности и неприязни — Наварт не мог любить абстрактно, объект любви должен был иметь к нему самое непосредственное отношение.

Противоречивые побуждения поэта нашли отражение в его способе воспитания ребенка. Он кормил ее, одевал и пускал на ночлег, но не допускал никаких излишеств. Во всех других отношениях он предоставил девочке полную самостоятельность. Она выросла замкнутой и неразговорчивой; у нее не было подруг, и через некоторое время она перестала задавать вопросы.

По мере того, как она созревала, ее сходство с Джералью Тинзи становилось все более поразительным. Она в самом деле была Джералью Тинзи, и ее присутствие вызывало у Наварта мучительные воспоминания.

Прошло двенадцать лет, но Виоль Фалюш не появлялся. Тем не менее, Наварт никогда не надеялся, что Фалюш забудет о его подопечной; напротив, поэта непрестанно преследовала уверенность в том, что рано или поздно Виоль Фалюш вернется и заберет девочку. Время от времени Наварт пытался объяснить ей опасность, угрожавшую со стороны Фалюша, но не был убежден в том, что она понимала величину этой опасности. Поэт пытался держать ее взаперти — что было очень трудно, учитывая непредсказуемые повадки девочки — и увозил ее в самые отдаленные уголки Земли.

Когда девушке исполнилось шестнадцать лет, они жили в Эдмонтоне, в Канаде, куда стекались толпы паломников, желавших полюбоваться на Священную Голень. Наварт надеялся, что там, среди нескончаемых процессий, празднеств и ритуальный церемоний, они могли оставаться незамеченными.

Наварт ошибался. Каким-то образом Виолю Фалюшу становилось известным их местонахождение. Однажды вечером телеэкран в комнате Наварта вспыхнул, и на нем появилась темная фигура на фоне мигающего ярко-голубого фона, не позволявшего разглядеть черты лица. Наварт, тем не менее, сразу узнал Фалюша и мрачно включил видеокамеру на своем конце.

«Что ж, Наварт! — произнес Виоль Фалюш. — Что ты делаешь в Святом Городе? Неужели ты стал таким набожным почитателем Кальцибаха, что вынужден жить практически в тени Голени?»

«Я изучаю тексты, — пробормотал Наварт. — Прилежное рвение позволяет забыть о бесцельности бытия».

«Как поживает девочка? Я имею в виду Джераль. Надеюсь, она жива и здорова?»

«Вчера вечером она чувствовала себя хорошо. С тех пор я ее не видел».

Виоль Фалюш впился взглядом в лицо Наварта — глаза его блеснули на темном овале неразличимого лица: «Ее никто не осквернил?»

«Откуда мне знать? — грубо откликнулся Наварт. — Я не нанялся следить за ней днем и ночью. Тебе-то какое дело, в любом случае? Проваливай ко всем чертям!»

Взгляд Фалюша стал еще пристальнее: «Это мое дело во всех отношениях! В такой степени, что ты даже представить себе не можешь!»

«Ты предаешься несбыточным фантазиям, Фогель, — презрительно обронил Наварт. — Тебя невозможно принимать всерьез».

Виоль Фалюш тихо рассмеялся: «Когда-нибудь ты побываешь в моем Дворце Любви, старина Наварт! Когда-нибудь ты станешь моим гостем».

«Только не я! — воскликнул Наварт. — Я — новый Антей! Никогда нога моя не оторвется от матери-Земли! Если потребуется, я паду ничком и вцеплюсь в нее обеими руками!»

«Что ж, позови девушку. Позови Джераль к экрану, чтобы я мог на нее полюбоваться», — странная нотка появилась в голосе Фалюша: заботливая нежность, обремененная почти невыносимой яростью.

«Как я могу ее позвать, если не знаю, где она? Она бродит по улицам или катается по озеру в каноэ — или валяется в чьей-нибудь постели...»

Рассуждения Наварта прервал хриплый булькающий звук. Но голос Фалюша оставался вкрадчиво мягким: «Никогда больше не говори ничего подобного, Наварт. Я передал девочку под твою опеку; я настоял на том, чтобы ты ее хорошо воспитал. Ты выполнил мои инструкции? Подозреваю, что нет».

«Только сама жизнь дает правильные инструкции! — заявил Наварт. — Как тебе известно, я не педант».

На какое-то время наступило молчание, после чего Виоль Фалюш спросил: «Ты понимаешь, почему я отдал девочку на твое попечение?»

«Меня приводят в замешательство мои собственные побуждения, — ответил Наварт. — Почему бы я разбирался в твоих?»

«Я объясню. Потому что ты меня хорошо знаешь, потому что ты прекрасно понимал, о чем я говорил, и вдаваться в подробности не было необходимости».

Наварт моргнул: «Я не рассматривал этот вопрос с такой точки зрения».

«В таком случае, нерадивый Наварт, ты не выполнил свои обязательства».

«Меня все, кому не лень, обвиняли в нерадивости и безответственности — что с того?»

«Теперь ты знаешь, что от тебя ожидается. Надеюсь, ты успеешь исправиться».

Экран погас. Вне себя от возмущения, уязвленный до глубины души, Наварт отправился разгуливать по Большому Нефу — крытому проспекту, соединявшему площадь Заповедей Блаженства с Храмом Голени. Но непрерывный напор толпы пилигримов раздражал его, и поэт укрылся в чайхане, где ему пришлось выпить четыре пиалы крепкого чаю перед тем, как к нему вернулась способность размышлять.

Главным образом Наварта беспокоил вопрос о том, чего именно ожидал от него Виоль Фалюш. Фалюш испытывал романтический интерес к девушке, он хотел, чтобы внушение сделало ее подготовленной и восприимчивой. Наварт не смог удержаться от диковатого презрительного смешка, привлекшего к нему удивленные взгляды других посетителей чайханы, в большинстве своем пилигримов в черных сутанах.

Виоль Фалюш хотел, чтобы девушке было внушено предвкушение великой чести, каковая будет ей оказана в ближайшем будущем, чтобы она ждала этого события, стремилась к нему с пылким нетерпением... Пилигримы, только что вернувшиеся из храма, где они участвовали в торжественных церемониях, поглядывали на поэта с подозрением. Наварт вскочил на ноги и вышел из чайханы. Теперь не было никаких причин оставаться в Эдмонтоне. Следовало как можно скорее вернуться с девушкой в Ролингсхавен.

Пару раз Наварт упомянул девушке о намерениях Виоля Фалюша в пораженческом тоне, так как он уже считал ее обреченной; в результате она однажды сбежала от поэта. К счастью, это случилось как раз перед очередным возвращением Виоля Фалюша на Землю. Когда тот позвонил Наварту и потребовал, чтобы ему продемонстрировали девушку, Наварту пришлось выдавить из себя признание в своей неспособности это сделать.

«Для тебя будет лучше всего, если ты ее найдешь, Наварт», — мягко посоветовал Виоль Фалюш.

Наварт, однако, не предпринимал никаких попыток найти девушку, пока не убедился в том, что Фалюш улетел с Земли.

На этом месте повествования Герсен вмешался и спросил: «Как вы могли быть в этом уверены?»

Наварт хотел уклониться от ответа, но в конечном счете сообщил, что Виолю Фалюшу, когда он посещал Землю, можно было позвонить по известному поэту телефону.

«Значит, вы могли бы позвонить ему сейчас?»

«Да, да, конечно! — отрезал Наварт. — Если бы захотел — но у меня нет такого намерения». Он продолжил свой рассказ, но теперь выражался гораздо уклончивее и часто прибегал к театральной жестикуляции, рыская желтыми глазами по сторонам и лишь иногда вскользь останавливая взгляд на лице Герсена.

По-видимому, когда Герсен появился на сцене, Наварт почувствовал, что его можно было бы использовать как оружие против Виоля Фалюша (Наварт не стал прямо упоминать об этом обстоятельстве). Принимая все возможные меры предосторожности, действуя исключительно через посредников и всегда оставляя для себя пути отступления, Наварт пытался как-нибудь организовать уничтожение Виоля Фалюша или, по меньшей мере, сорвать его планы. События, однако, сорвали планы самого поэта. «А теперь, — хрипло выдавил Наварт, ткнув длинным пальцем в макет «Космополиса», — вы подсунули мне это!»

«Вы считаете, что Фалюш может отреагировать на статью нежелательным образом?»

«Конечно, разумеется! Он обидчив и мстителен — в этом разгадка его подлой души!»

«Может быть, было бы полезно заранее обсудить статью с самим Фалюшем?»

«Какую пользу это принесет? У него будет больше времени, чтобы подготовить свою месть, вот и все».

Герсен задумался: «В таком случае, по-видимому, лучше всего опубликовать статью в ее нынешнем виде».

«Нет, нет! — закричал Наварт. — Разве я непонятно выражаюсь? Он накажет нас в той мере, в какой это будет соответствовать степени его раздражения, а о степени своего раздражения он судит исключительно субъективно! Эта статья оскорбит его и вызовет беспрецедентную ярость — он ненавидит свое детство, он приезжает в Амбейль только для того, чтобы злорадно потешаться над теми, кто его когда-то унизил, чтобы устраивать своим старым врагам всевозможные злобные проказы! Знаете, что случилось с Рудольфом Радго? В школе Рудольф насмехался над прыщавостью Фогеля Фильшнера. Теперь лицо Рудольфа Радго сплошь покрыто разнообразными чирьями и язвами, благодаря воздействию саркойского яда. Была девочка, по имени Мария, которая потребовала, чтобы ее пересадили за другую парту, подальше от Фогеля, потому что тот все время чихал и вытирал сопли рукавом. Теперь у Марии нет носа — никаких признаков носа! Дважды ей делали косметическую операцию, и дважды она теряла свой новый нос. Теперь ей придется оставаться без носа до конца дней. Так что, как видите, обижать Виоля Фалюша опасно...» Поэт вытянул шею: «Что вы записываете?»

«Интересный новый материал! Собираюсь включить его в статью».

Наварт воздел руки к потолку с такой энергией, что стул пошатнулся, а поэт чуть не упал на спину: «Вы полностью лишены предусмотрительности?»

«Возможно, если бы мы обсудили статью с самим Фалюшем, он утвердил бы ее в том или ином варианте».

«Вы сошли с ума! Меня называют сумасшедшим, но мне до вас далеко!»

«Попытка — не пытка, не так ли?»

«Хорошо! — прохрипел Наварт. — У меня нет выбора. Но предупреждаю — я буду настаивать на том, что не имею никакого отношения к вашей статье!»

«Как вам будет угодно. Вы позвóните ему прямо отсюда или со своей баржи?»

«С баржи».

Они вышли на площадь, проехали подземкой до Амбейля и прибыли к Фитлингассе на автоматической открытой платформе. Плавучий дом тихо и безмятежно покачивался на набережной устья реки.

«Где девушка? — поинтересовался Герсен. — Зан-Зу, Друзилла, как бы ее ни звали?»

Наварт отказался отвечать. Герсен мог бы с таким же успехом спросить старого поэта, какого цвета, по его мнению, сегодня ветер. Спрыгнув на причал, Наварт одним движением перескочил на палубу и распахнул дверь отчаянным трагическим жестом. Приблизившись двумя размашистыми шагами к телеэкрану, он нажал на несколько клавиш и глухо произнес устный пароль. На экране появилось изображение одинокого хрупкого сиреневого цветка. Наварт повернулся к Герсену: «Он здесь. Когда его нет на Земле, цветок голубой».

Они ждали. Телеэкран воспроизвел нежную мелодию, и через несколько секунд послышался голос: «А, Наварт, дружище Наварт! Кто это с тобой — друг или враг?»

«Скорее друг, нежели враг. Это господин Генри Лукас, представляющий журнал «Космополис»».

«Старый добрый «Космополис», как же, как же! Разве мы не встречались в последнее время, господин Лукас? Вы мне кого-то напоминаете».

«Я недавно прибыл с Саркоя, — ответил Герсен. — Там ваше имя нередко упоминается».

«Планета ядовитых испарений, Саркой. И все же, в ней есть какая-то мрачная красота».

Наварт вмешался: «Между мной и господином Лукасом возникло недоразумение, и я хотел бы заранее заявить, что не несу никакой ответственности за его поступки».

«Дружище Наварт, ты меня пугаешь. Не сомневаюсь, что господин Лукас — человек самых честных правил».

«Сам увидишь».

«Как уже упомянул Наварт, я — репортер журнала «Космополис», — сказал Герсен. — По существу, я представляю руководство этого журнала. Один из наших корреспондентов подготовил довольно-таки сенсационную статью. Подозревая, что автор проявил излишний энтузиазм, я обратился за консультацией к Наварту, и он подтвердил мои сомнения. Возникает впечатление, что автор статьи говорил с Навартом, когда тот находился в состоянии вдохновленного возбуждения. Автор приложил немалые усилия, чтобы добыть фактический материал, но, как мне кажется, придает слишком большое значение некоторым замечаниям, высказанным во время интервью».

«Да-да, статья. Она у вас с собой?»

Герсен продемонстрировал обложку макета журнала: «Статья появится в этом выпуске. Я настоял на проверке фактической информации и, судя по всему, не зря. Наварт утверждает, что автор позволил себе недопустимые вольности. Он считает, что, по всей справедливости, вам следует предоставить возможность одобрить эту статью прежде, чем она будет опубликована».

«Здравое суждение, Наварт! Что ж, позвольте мне познакомиться с этим словоизлиянием, вызывающим такие раздоры. Уверен, что черт не так страшен, как его малюют».

Герсен положил журнал, раскрытый на первых страницах статьи, на стекло сканера. Виоль Фалюш стал читать. При этом он время от времени издавал явно непроизвольные звуки: шипел сквозь зубы, слегка прокашливался. «Переверните страницу, будьте добры», — сказал он непринужденно мягким тоном. Через некоторое время он сообщил: «Я закончил». Наступило молчание, после чего Виоль Фалюш снова заговорил — на этот раз в его голосе, притворно насмешливом, звенела металлическая нотка: «Наварт, ты снова позволил себе непростительное безрассудство — непростительное даже для поэта, опьяненного музой».

«Воспитатель нашелся! — проворчал Наварт. — Разве я не дал понять, что не имею никакого отношения к этой авантюре?»

«Имеешь. Я заметил выражения, искажающие и преувеличивающие действительность так, как это может сделать только сумасшедший поэт. Ты не умеешь держать язык за зубами».

«Откровенность — достоинство, а не порок, — храбро возразил Наварт. — Истина, то есть нелицеприятное отображение действительности, всегда прекрасна!»

«Восприятие красоты зависит от точки зрения наблюдателя, — парировал Виоль Фалюш. — Лично я не нахожу никакой красоты в этой оскорбительной статье. Ее нельзя публиковать».

По какой-то невероятной причине Наварт счел нужным выразить недовольство: «К чему твоя известность, если твои друзья не могут использовать ее с выгодой для себя?»

«Эксплуатация известности и унижение друзей — не одно и то же, — ответил мягкий голос. — Представь себе, как мне будет неприятно, если эта статья появится в печати, и я стану предметом всеобщих насмешек! Мне придется обеспечить возмещение ущерба всеми участниками этой провокации, как того требует элементарная справедливость. Так как в результате твоих действий я был оскорблен в лучших чувствах, своими дальнейшими действиями ты обязан восстановить мой эмоциональный баланс. Утверждать, что я слишком чувствителен, недостаточно. Если ты причинил мне боль, ты должен утолить эту боль независимо от того, насколько непропорциональными тебе кажутся необходимые для этого усилия».

«Истина отображает космос, — упорствовал поэт. — Уничтожить истину может только тот, кто разрушает космос. А это воистину непропорционально!»

«Ага! — воскликнул Виоль Фалюш. — Но статья не обязательно отображает истину! Это всего лишь изложение точки зрения, выборочно искажающее отрывки бытия, вырванные из контекста. Будучи человеком, которого содержание этого клеветнического пасквиля касается самым непосредственным образом, я объявляю его неприемлемой, наглой ложью!»

«Я хотел бы кое-что предложить, — вмешался Герсен. — Почему бы не позволить издателям «Космополиса» изложить факты такими, какие они есть — то есть, другими словами, такими, какими они представляются с вашей точки зрения? Не сомневаюсь, что вам есть что сказать людям Ойкумены, у которых ваши успехи вызывают жгучее любопытство, одобряют они их или нет».

«Не думаю, что это было бы полезно, — сказал Виоль Фалюш. — Такую статью восприняли бы как самовосхваление или, что еще хуже, как несостоятельную попытку самооправдания. В сущности, я скромный человек».

«Но в то же время вы — художник?»

«Несомненно. В самом буквальном и благородном смысле этого слова. До меня художники передавали свое видение мира абстрактным, символическим языком. Зрители, слушатели — аудитория — всегда играли пассивную роль. Я пользуюсь более животрепещущей символикой, по существу абстрактной, но непосредственно ощутимой, зримой, слышимой — короче говоря, символикой событий и условий бытия. Нет зрителей, нет слушателей, нет никакой пассивности. Все становятся участниками трагикомедии. Их восприятие максимально обостряется, посредничество становится излишним. Никто, кроме меня, не осмеливался создать произведение искусства такого масштаба и такой интенсивности воздействия». Тут из груди Виоля Фалюша вырвался странный смешок: «За исключением, пожалуй, моего страдающего манией величия современника и соратника, Ленса Ларка, хотя его концепции не столь универсальны и динамичны. Осмелюсь заявить, что я — величайший художник в истории человечества. Предмет моего искусства — сама жизнь; моя изобразительная среда — жизненный опыт; моя палитра — наслаждение, страсть, жгучая тоска, страдание, боль. Я организую все условия и воздействия так, чтобы они усиливали и в совокупности передавали желаемый эффект. Таким экзистенциальным произведением искусства является, как вы понимаете, мое поместье, общеизвестное под наименованием «Дворца Любви»».

Герсен многозначительно кивнул: «Именно об этом не терпится узнать людям Ойкумены! Вместо того, чтобы публиковать вульгарный набор сплетен, — Герсен похлопал по макету журнала тыльной стороной руки, — редакция «Космополиса» хотела бы, чтобы вы подробно разъяснили свой тезис. Мы хотели бы получить фотографии, схемы, образцы ароматов, звукозаписи, портреты — но прежде всего и важнее всего было бы познакомиться с вашими мнениями, так как никто не разбирается в творческом процессе лучше создателя произведения искусства».

«Возможно, возможно».

«Прекрасно! С этой целью неплохо было бы обсудить материал лицом к лицу. Назовите время и место встречи, и я сделаю все возможное, чтобы не упустить такую возможность».

«Мы можем встретиться во Дворце Любви. Где еще? Ежегодно я принимаю группу гостей. Вы будете в ее составе, и старый сумасшедший Наварт тоже».

«Только не я! — возмутился Наварт. — Никогда я не покидал и не покину Землю! Не хочу потерять последнее, что у меня осталось — ясность внутреннего видения».

Герсен тоже сомневался в возможности такого решения вопроса: «Для меня было бы не слишком удобно принять ваше приглашение, несмотря на всю его заманчивость. Я предпочел бы встретиться с вами сегодня же вечером здесь, на Земле».

«Невозможно. На Земле у меня много врагов, на Земле я — призрак, тень среди теней. Никто не может указать на меня пальцем и сказать: «Вот он стоит, Виоль Фалюш!» Никто, даже старина Наварт, которому я обязан многими глубокими прозрениями. Кстати, ты устроил превосходную вечеринку, Наварт! Великолепную, достойную поистине безумного поэта! Тем не менее, меня разочаровала девушка, переданная на твое попечение, и я разочаровался в тебе. Ты не проявил ни такта, ни воображения, ни способности к творческой координации событий, не оправдал мои ожидания. Сравни то, во что превратилась эта девушка, с тем, чем она могла бы стать! Я ожидал увидеть новую Джераль Тинзи: веселую и серьезную, сладкую, как мед, едкую, как лимонный сок, мечтающую о звездах, пылкую и в то же время невинную. И что я вижу? Разбитную девку, уличную потаскуху с унылой замызганной рожей, лишенную всякого чувства ответственности, всякого вкуса, всякой интуиции и проницательности! Представь себе! Она предпочла мне — мне! — какого-то Иэна Келли, наглого проходимца, которому нет места среди живых. Я нахожу возникшую ситуацию непостижимой и недопустимой. Девушке явно недостает хорошего воспитания. Наварт! Надеюсь, ты сообщил ей обо мне и о том, что от нее ожидается?»

«Она о тебе знает, — угрюмо констатировал поэт. — Я упоминал о тебе в ее присутствии».

«Что ж, этого оказалось недостаточно. Я не удовлетворен, и мне придется отдать ее в руки других воспитателей — возможно, не столь талантливых, но более дисциплинированных, чтобы недостатки ее характера могли быть устранены. Думаю, что она присоединится к нам во Дворце Любви... Да, Наварт? Ты что-то сказал?»

«Сказал! — глухо подтвердил Наварт. — Я решил воспользоваться твоим приглашением. Я навещу тебя во Дворце Любви».

«Господа поэты и художники, все это очень удобно для вас, — поспешно вмешался Герсен, — но я — занятый человек. Возможно, краткое интервью — или пара собеседований — здесь, на Земле...»

«Я уже покинул Землю, — тоном мягкого упрека прервал его Виоль Фалюш. — Я нахожусь на орбите, и только до тех пор, пока не будут приняты надлежащие меры, предусмотренные в отношении юной вертихвостки... Так что вам придется приехать во Дворец Любви».

Сиреневый цветок на экране загорелся зеленым пламенем, погас и превратился в изящный голубой цветок. Связь прервалась.

* * *

Целых две минуты Наварт сидел, развалившись в кресле и опустив голову так, что его подбородок упирался в грудь. Герсен стоял, глядя в окно и ощущая новую внезапную пустоту... Наварт с трудом поднялся на ноги, слегка пошатнулся, вышел на переднюю палубу. Герсен последовал за ним. Солнце погружалось в необъятные воды устья реки, черепичные крыши Дуррая горели бронзой, заброшенные темные верфи и причалы выступали из берегов под разными углами, сливаясь тенями в причудливые формы — пейзаж был проникнут иллюзорной меланхолией.

В конце концов Герсен спросил: «Вы знаете, как попасть во Дворец Любви?»

«Нет. Но он не забудет нам сообщить. Память Фалюша — как архив, набитый карточками; он не забывает ни одной детали». Наварт неуверенно развел руками, после чего зашел в дом и вернулся с высокой узкой бутылкой черно-зеленого стекла и двумя бокалами: «Пейте, Генри Лукас — каково бы ни было ваше настоящее имя, и чем бы вы ни занимались на самом деле! В этой бутылке — извечная правда, жидкость на вес золота, настойка сущности Древней Земли. Никогда и нигде вы не попробуете ничего подобного, это можно сделать только здесь, на Земле. Безумная старая Земля — так же, как безумный старый Наварт — приносит лучшие дары, достигнув безмятежной зрелости. Пейте же драгоценный эликсир и считайте, что вам повезло — как правило, этой чести удостаиваются лишь сумасшедшие поэты, трагические паяцы, черные ангелы ночи и герои, идущие на смерть...»

«Разве меня нельзя причислить к последней категории?» — пробормотал Герсен, обращаясь скорее к себе, нежели к Наварту.

Верный своей привычке, Наварт приподнял бокал, чтобы его пронизывали лучи заходящего солнца — последние дымчато-оранжевые лучи. Залпом опорожнив бокал, он стоял, неподвижно глядя на речной простор: «Я покидаю Землю! Ветер поднимает и гонит высохший лист. Смотрите, смотрите! — с неожиданным возбуждением он указал рукой на бледнеющую полосу отражения заката, протянувшуюся по воде. — Дорога уходит вдаль, дорога судьбы!»

Герсен пригубил настойку, словно взорвавшуюся во рту фейерверком разноцветных огней: «Нет никаких сомнений в том, что девушка у него в руках?»

Рот Наварта покривился: «Нет никаких сомнений. Он ее накажет, шипя, как свернувшаяся кобра. Она — Джераль Тинзи, и снова она его отвергла... Значит, ей снова придется вернуться в младенчество».

«Почему вы уверены в том, что она — Джераль Тинзи? А не просто девушка, чрезвычайно на нее похожая?»

«Она — Джераль Тинзи. Конечно, есть разница, существенная разница. Джераль была легкомысленна и слегка жестока. Эта серьезна, задумчива, а жестокость даже не приходит ей в голову... Но она — Джераль Тинзи».

Они сидели на палубе, погруженные в свои мысли. На воду спускались сумерки; на склонах дальних холмов стали зажигаться огни. На бульваре приземлился аэромобиль, и по лесенке на причал спустился посыльный в униформе: «Срочное письмо для поэта Наварта».

Наварт рывком встал и подошел к трапу: «Я — Наварт».

«Будьте добры, приложите здесь большой палец».

Наварт вернулся с длинным голубым конвертом в руке. Он медленно вскрыл его и вынул письмо на бланке с таким же сиреневым цветком, как на телеэкране Фалюша. В сообщении говорилось:

«Через месяц отправляйтесь в Запределье, к скоплению Сирнесте в секторе Водолея. В самой глубине скопления находится желтая звезда Миэль. Пятая планета ее системы — Согдиана, где на юге континента, напоминающего песочные часы, вы найдете город Атар. По прибытии ступайте в агентство Рубдана уль-Шазиза и объявите, что вы явились по приглашению Маркграфа».

Глава 10

Из протокола телевизионных дебатов между Говманом Хачиери, советником «Лиги планирования прогресса», и Слизором Джезно, сотрудником Института 98 го уровня, состоявшихся в Авенте на Альфаноре 10 июля 1521 года:

Хачиери: «Разве не правда, что Институт был основан в результате тайного сговора убийц?»

Джезно: «В той же мере, в какой «Лига планирования прогресса» была основана в результате тайного сговора безответственных подстрекателей мятежа, предателей и склонных к самоубийству ипохондриков».

Хачиери: «Вы не ответили на мой вопрос».

Джезно: «Растяжимости истолкования и области неопределенности, окружающие формулировку вашего вопроса, сами по себе являются точным отображением подлинной сущности возникшей ситуации».

Хачиери: «Сформулируйте подлинную сущность ситуации таким образом, чтобы ее истолкование могло быть определенным и однозначным».

Джезно: «Примерно полторы тысячи лет тому назад стало очевидно, что существующие законы и системы обеспечения общественной безопасности не могут защитить человечество от малозаметно подкрадывающихся угроз. Первая угроза: повсеместное и обязательное употребление внутрь лекарственных препаратов, тонизирующих, седативных, кондиционирующих, стимулирующих и профилактических средств, распределяемых с помощью общественной системы водоснабжения. Вторая угроза: развитие генетических наук, допускавшее и поддерживавшее изменение различными учреждениями и организациями естественной природы человека в соответствии со злободневными биологическими и политическими теориями. Третья угроза: психологический контроль с использованием средств массовой информации. Четвертая угроза: распространение машин и систем, которые, во имя прогресса и общественного благополучия, постепенно делали предприимчивость, воображение, творческий труд и последующее удовлетворение их результатами устаревшим, если не полностью забытым, наследием прошлого.

Не стану подробно останавливаться на интеллектуальной близорукости, безответственности, мазохизме или трусости тех, кто лихорадочно ищет способа вернуться в безопасную утробу — все это несущественно. Результирующая ситуация, однако, была эквивалентна одновременному росту в человеческом организме четырех злокачественных болезнетворных опухолей; Институт был сформирован процессом, аналогичным выделению профилактических сывороток иммунной системой».

* * *

С трепетом, притупленным фатализмом, Наварт взошел на борт принадлежавшего Герсену звездолета «Фараон» компании «Дистис». Остановившись посреди салона и глядя по сторонам, поэт трагически произнес: «Свершилось! Бедного старого Наварта оторвали от жизнетворного источника! Только взгляните на него — безвольная вешалка для одежды, мешок с трухлявыми костями! О, Наварт, ты не умеешь выбирать друзей. Якшаешься с беспризорными детьми, с преступниками, с журналистами! Что с тобой сделали твоя терпимость, твоя неразборчивость? Как бесплотный призрак, ветер судьбы уносит тебя в космос!»

«Возьмите себя в руки, — посоветовал Герсен. — Все не так уж плохо».

Как только «Фараон» поднялся в воздух, Наварт издал глухой стон, как будто в его ступню вбили чугунный костыль.

«Взгляните в иллюминатор, — предложил Герсен. — Вы увидите Древнюю Землю такой, какой никогда не видели ее раньше».

Уделив некоторое время созерцанию огромного голубого шара с белыми кудряшками облаков, поэт неохотно согласился с тем, что с орбиты открывался величественный вид.

«Теперь Земля уменьшится и уплывет вдаль, — предупредил Герсен. — Мы повернем нос в сторону Водолея и включим гиперпространственный двигатель, после чего внезапно окажемся изолированными от Вселенной».

Наварт погладил костлявый подбородок. «Странно! — признался он. — Странно, что эта оболочка — консервная банка, по существу — может унести нас так далеко и так быстро. Во всем этом скрывается какая-то тайна. Она побуждает человека к теософии, к поклонению космическому богу, богу света».

«Теория рассеивает тайну, но при этом обнажает следующий слой неизвестности. Вполне возможно, что последовательность этих слоев бесконечна — одна тайна скрывается за другой. Космическое пространство подобно пене, состоящей из расширяющихся пузырей энергии, которые мы называем полями, пересекающихся, взаимодействующих, сгущающихся в вибрирующие частицы материи. Пена течет и переливается в разных направлениях с различной скоростью; суммарное сочетание всех ее микроскопических потоков мы называем временем».

Наварт осторожно передвигался по кораблю, разглядывая то одно, то другое: «Все это очень любопытно. Если бы я последовал наклонностям, проявлявшимся у меня в детстве, я мог бы стать великим ученым».

Полет продолжался. Герсену было трудно проводить время в обществе Наварта: невозможно было предсказать, когда поэт вскипит многословным возбуждением или мрачно замкнется в себе. Старика одновременно мучили клаустрофобия и агорафобия; он часто лежал на софе, опираясь голыми пятками на валик и закрыв лицо платком. Уже через несколько минут он вскакивал, присаживался к иллюминатору и следил за плывущими мимо звездами, вытаращив глаза от изумления и радости, как маленький ребенок. Его интересовали принципы функционирования гиперпространственного двигателя, и Герсен объяснил ему их в той мере, в какой понимал их сам: «Пена космоса скручивается в веретенообразный вихрь, не обладающий инерцией; внутри этого вихря корабль изолирован от воздействия четырехмерного пространства — малейшее усилие проталкивает его с невообразимой скоростью. Свет просачивается сквозь стенки вихря, фотоны регистрируются датчиками, и мы наблюдаем на экранах иллюзию проплывающих мимо звезд».

«Гмм! — размышлял Наварт. — Насколько миниатюрным можно сделать такой двигатель?»

Герсен не мог точно ответить на этот вопрос: «Полагаю, что существуют компактные модели».

«Представьте себе! Если его можно носить в рюкзаке, человек может стать невидимкой!»

«И с каждым дыханием его будет уносить на миллионы километров».

«Если он не зацепится за что-нибудь. Почему это не делается?»

«Гиперпространственный переход разорвет любое соединение — вас не удержит никакой якорь».

Наварт долго спорил на эту тему, выражая сожаления по поводу своего невежества: «Если бы я знал об этом чудесном устройстве, я мог бы придумать полезный новый механизм!»

«Джарнелл изобрел свой двигатель уже давно, он общеизвестен».

«Я ничего об этом не знал!» — Наварт снова погрузился в мрачное оцепенение.

«Фараон» летел мимо ближних звезд сектора Водолея; за кормой осталась граница Запределья — невидимый, чисто теоретический барьер, отделявший законопорядок от хаоса. Впереди мерцало скопление Сирнесте: две сотни звезд, напоминавших стайку искристых пчел и окруженных планетами всевозможных размеров и характеристик. Герсен с некоторым трудом обнаружил Миэль, и вскоре они повисли на орбите над его пятой планетой, Согдианой, диаметром и составом атмосферы напоминавшей Землю. Судя по всему, здесь преобладал умеренный климат; полярные шапки были относительно небольшими. В экваториальной зоне можно было заметить огромные пространства, покрытые пустынями и джунглями. Похожий на песочные часы континент сразу бросался в глаза, и макроскоп позволил различить город Атар на его южном побережье.

Герсен передал по радио запрос о разрешении на посадку, но не получил никакого ответа, каковое обстоятельство он принял за подтверждение отсутствия орбитальных формальностей.

Звездолет стал опускаться к поверхности планеты; внизу уже виднелись улицы Атара — с воздуха городок выглядел как небольшое скопление розовых и белых пятнышек, окружавших океанскую бухту. Космопорт здесь функционировал так же, как на любой другой планете: как только Герсен приземлился, явились два портовых чиновника; получив положенный сбор, они удалились. Здесь не проводили допрос с целью выявления «стукачей» — значит, Согдиана не служила убежищем пиратов, налетчиков и работорговцев.

Общественный транспорт в Атаре не существовал; почти километр от космопорта до города Герсену и Наварту пришлось пройти пешком. Встречные местные жители, темнокожие люди с волосами, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет, в белых шароварах и широких белых тюрбанах сложной конструкции, поглядывали на новоприбывших с нескрываемым любопытством. Они говорили на непонятном языке, но частое повторение слов «Рубдан уль-Шазиз? Рубдан уль-Шазиз?» позволило Герсену обнаружить искомое заведение.

Рубдан уль-Шазиз руководил импортно-экспортным агентством, расположившимся на берегу океана. Вкрадчивый темнокожий человек, он носил, подобно всем горожанам Атара, шаровары и тюрбан: «Приветствую вас, господа! Не желаете ли освежиться пуншем?» Он налил в маленькие чашечки густой холодный фруктовый сироп.

«Благодарю вас, — сказал Герсен. — Нас пригласил Маркграф, и он посоветовал нам обратиться к вам».

«Разумеется, разумеется! — Рубдан уль-Шазиз поклонился. — Теперь вас отвезут на планету, где находится небольшое поместье Маркграфа». Рубдан похотливо подмигнул Герсену и Наварту: «Прошу меня извинить на одну минуту. Мне нужно дать указания человеку, который вас отвезет». Владелец агентства исчез за портьерой и вскоре вернулся в сопровождении мрачноватого субъекта с близко посаженными глазами, нервно выпускавшего облака едкого дыма из огрызка сигары. «Это Зог, он полетит с вами на Розию», — сообщил Рубдан уль-Шазиз.

Зог моргнул, кашлянул и сплюнул на пол обрывок табака.

«Он говорит только по-атарски, — пояснил Рубдан. — Поэтому он не сможет отвечать на вопросы, относящиеся к маршруту. Вы готовы?»

«Я хотел бы взять кое-какую аппаратуру из моего звездолета, — сказал Герсен. — Кстати, насколько безопасен ваш космический корабль?»

«Так же безопасен, как это дерево за окном, даю голову на отсечение! Если вам что-нибудь не понравится, по возвращении найдите меня и потребуйте возмещения ущерба. Но что вы хотите взять? Маркграф предоставляет все необходимое, даже новую одежду».

«Мне нужна моя камера, — ответил Герсен. — Я собираюсь фотографировать».

Рубдан уль-Шазиз успокоил его любезным жестом: «Маркграф выдает любое оборудование такого рода, самых последних моделей. Он хочет, чтобы его гости прибывали, не будучи обременены багажом — хотя, конечно, не может сразу освободить вас от психического бремени».

«Другими словами, — сказал Герсен, — нам не разрешается брать с собой никаких личных вещей».

«Никаких. Маркграф предоставит все, что потребуется. Его гостеприимство носит самый всесторонний характер. Надеюсь, вы задраили люки и установили на звездолете кодированные замки? Прекрасно! Значит, с этой минуты вы — гости Маркграфа. Вам остается только проследовать за фенди Зогом...» — он подал Зогу повелительный знак рукой. Зог слегка поклонился, и Герсен с Навартом прошли вместе с ним на открытую площадку за складом агентства. Здесь их ожидал аэромобиль неизвестной Герсену конструкции — судя по всему, Зог тоже не был знаком с этой машиной. Сев за пульт управления, он пробовал то один переключатель, то другой, близоруко прищуриваясь, чтобы рассмотреть на удивление беспорядочную конфигурацию верньеров, рукояток, датчиков и микрофонов, регистрирующих речевые команды. Наконец, словно раздраженный собственной нерешительностью, Зог одним движением ладони переключил целый блок тумблеров. Аэромобиль рывком поднялся в воздух и пронесся над самыми вершинами деревьев — Зог напряженно сгорбился над штурвалом, Наварт издавал негодующие выкрики.

Мало-помалу Зогу удалось справиться с управлением машиной; они пролетели тридцать километров на юг над огородами и загонами для скота, окружавшими Атар, и приблизились к полю, где стоял звездолет модели «Андромеда», последнее достижение корпорации «Баумур». И снова Зог стал проявлять признаки неуверенности. Аэромобиль нырнул, подскочил, покачнулся из стороны в сторону и наконец опустился на землю. Наварт и Герсен вышли, опасливо хватаясь за поручни. Взмахом руки Зог пригласил их следовать к звездолету; они забрались внутрь, и Зог задраил люк. Через прозрачную панель перегородки, отделявшей салон от носового отсека, они видели, как Зог устраивался в кресле пилота. Наварт продолжал громко возмущаться; Зог обернулся, оскалив желтые зубы — возможно, это означало ободряющую улыбку — и задернул занавеску панели. Защелкнулся магнитный замок двери в перегородке. Наварт в отчаянии опустился на сиденье: «Никогда жизнь не кажется такой драгоценной, как в минуту опасности! Какую подлую шутку Фогель сыграл со своим старым наставником!»

Герсен указал на гофрированную штору из плотной рогожи, заслонившую иллюминатор: «Кроме того, он не желает, чтобы мы знали, куда летим».

Наварт недоуменно качал головой: «Как может сориентироваться человек, оцепеневший от ужаса? Чего мы ждем? Зог читает руководство по управлению звездолетом?»

«Андромеда» рванулась в воздух и стала ускоряться, рыская носом так, что Герсена и Наварта чуть не сбросило с сидений на пол. Наварт разразился протестующими ругательствами; Герсен только усмехнулся. Судя по сполохам света, проникавшим сквозь щели между иллюминаторами и шторами, Миэль несколько раз оказывался то слева, то справа от корабля, после чего переместился вниз и исчез, загороженный корпусом. По мере того, как «Андромеда» летела через скопление Сирнесте, Зог, судя по всему, несколько раз менял курс — либо потому, что не умел управлять кораблем, либо потому, что хотел привести пассажиров в замешательство.

Прошло несколько часов. Шторы иллюминаторов озарились лучами желтовато-белого солнца; внизу угадывались очертания какой-то планеты, но шторы не позволяли ее рассмотреть. Наварт подошел к иллюминатору, чтобы отодвинуть штору. Голубые искры разрядов опалили кончики его пальцев — он отскочил с испуганным возгласом: «Мошенник! Как он смеет так с нами обращаться!»

Из невидимого динамика послышалось записанное сообщение: «Дорогие и уважаемые гости! Пригласившее вас лицо настоятельно рекомендует проявлять сдержанность и соблюдать некоторые элементарные правила вежливости. Провозглашать эти правила нет необходимости — они известны любому воспитанному человеку. Статические разряды служат шутливым напоминанием для тех, кто забывает об осмотрительности или равнодушен к предупреждениям».

Наварт презрительно хмыкнул: «Самодовольная свинья! Что плохого в том, чтобы выглянуть из окна?»

«По-видимому, Маркграф надеется скрывать местонахождение своего поместья», — предположил Герсен.

«Чепуха какая! Что мешает любому желающему обыскать скопление и найти его Дворец Любви?»

«Здесь сотни планет, — заметил Герсен. — Кроме того, не сомневаюсь, что Фалюш предусмотрел и другие средства защиты».

«Почему бы он стал меня бояться? — ворчал поэт. — Что я могу ему сделать?»

«Андромеда» опустилась на поле, окруженное эвкалиптами с сине-зеленой листвой — явно мутировавшими потомками земных деревьев. Зог тотчас же открыл люк — обстоятельство, отмеченное Герсеном с изумлением: здесь никто не беспокоился о возможности заражения местными микробами? Он, однако, не сказал ни слова по этому поводу, чтобы не тревожить Наварта понапрасну.

Они спустились по трапу в утренних лучах желтовато-белого солнца, весьма напоминавшего Миэль оттенком и яркостью излучения. Воздух был напоен жгучими ароматами эвкалиптов и туземной растительности — кустарника с глянцевыми черными стеблями и дискообразными листьями, черными сверху и алыми снизу, голубых остроконечных побегов с трепещущими темно-синими крыльчатыми выростами, вздувшихся сферических покрывал полупрозрачной ваты, обволакивавших красные центральные плоды, напоминавшие помидоры. Заметны были также пучки земного бамбука, земная трава и даже, поодаль, заросли ежевики.

«Дикое, причудливое зрелище! — дивился, озираясь, Наварт. — Чего только не насмотришься на далеких планетах!»

«Здесь все выглядит почти как на Земле, — поправил его Герсен. — В других местах местные растения могут преобладать; там пейзаж может становиться действительно причудливым».

«Все это было бы слишком даже для трезвого, рассудительного поэта, — бормотал Наварт. — Но мне придется забыть о моей индивидуальности, о моей жалкой, ничтожной частице разума. Меня оторвали от Земли — не сомневаюсь, что кости мои сгниют в этой странной почве». Он поднял комок земли, раздавил его пальцами и развеял сухое крошево в воздухе: «Выглядит, как земля, на ощупь тоже как земля... но все это чужое, инопланетное. Мы страшно далеко от Земли... А это еще что? Нас собираются бросить в этом ботаническом саду для шизофреников, не оставив ни корки хлеба, ни бутылки вина?»

Зон вернулся в «Андромеду» и задраивал люк изнутри. Герсен подхватил Наварта под локоть и заставил его поспешно отойти подальше: «У Зога неуравновешенный темперамент. Того и гляди, включит двигатель Джарнелла, чтобы взлететь, и захватит с собой не только корабль, но и весь луг с кустами, травой и двумя пассажирами в придачу. Тогда у вас действительно будет случай подивиться необычным обстоятельствам своего существования».

Но Зог взлетел на тонких огненных струях ионных двигателей. Герсен и Наварт провожали звездолет глазами, пока тот не исчез в ярко-голубом небе.

«Ну вот, мы торчим на какой-то планете скопления Сирнесте. Либо Дворец Любви где-то поблизости, либо Виоль Фалюш сыграл с нами очередную безобразную шутку».

Герсен подошел к эвкалиптам на краю поля и выглянул между стволами: «Шутка это или нет, но здесь какая-то дорога — она должна куда-то привести».

Они пошли по дороге, окаймленной живыми изгородями из высоких черных прутьев с алыми листьями-дисками, трещавшими и стучавшими на ветру. Дорога обогнула бугор аспидного сланца и поднялась по крутому склону. На гребне холма Герсен и Наварт остановились, глядя на простиравшуюся внизу долину и небольшой городок, приютившийся в двух или трех километрах под холмом.

«И это — Дворец Любви? — удивился Наварт. — Совсем не то, чего я ожидал — здесь все слишком аккуратно, слишком симметрично... А это что? Там какие-то круглые башни». Поэт указал на вереницу высоких сооружений, торчавших через равные промежутки вдоль всего городка. Герсен мог только предположить, что это какие-то административные или жилые здания — возможно, там находились квартиры городских служащих.

Как только они начали спускаться с холма, по дороге стало быстро приближаться своего рода транспортное средство — подскакивающая, переваливающаяся телега на огромных колесах из надутых воздухом подушек. У штурвала стояла строгая тощая фигура в коричневой с черными нашивками униформе, по ближайшем рассмотрении оказавшаяся женщиной. Она остановила машину и с подозрением рассмотрела двух путников: «Вы — гости Маркграфа? Тогда залезайте!»

Наварту не понравился тон водительницы: «Разве вы не должны были встретить корабль? Это халатность! Нам пришлось идти пешком!»

Женщина презрительно усмехнулась: «Залезайте, если не хотите тащиться пешком всю дорогу!»

Герсен и Наварт взобрались на телегу; Наварт кипел негодованием. Герсен спросил женщину в униформе: «Как называется этот поселок?»

«Десятый город».

«А как вы называете эту планету?»

«Планетой Дураков. Пусть каждый называет ее, как хочет», — ее рот захлопнулся, как капкан. Развернув машину, она стала спускаться по дороге. Телега высоко подпрыгивала на воздушных пузырях; Герсену и Наварту пришлось крепко держаться за поручни бортов, чтобы не свалиться в канаву. Наварт выкрикивал предостерегающие указания и команды, но женщина за рулем только прибавила скорость, яростно дернув на себя рычаг, и не замедлялась, пока они не въехали в городок по изогнутому дугой, затененному деревьями проспекту, после чего водительница резко затормозила и поехала очень медленно. Местные жители с любопытством оборачивались, глядя на Герсена и Наварта. Внешность обитателей Десятого города не отличалась особыми признаками, если не считать того, что все мужчины были обриты наголо и блестели черепами, как бильярдные шары — даже их брови были выщипаны. Женщины, напротив, могли похвастаться пышными прическами из радиально расходящихся длинных лакированных лучей, иногда украшенных на концах цветами или подвесками. Все они, и мужчины, и женщины, носили одежду экстравагантного покроя и кричащей расцветки, а их походка свидетельствовала о любопытной смеси дерзости и скрытности; они говорили тихо, но страстно, время от времени взрываясь приступами резкого смеха, но тут же закрывая рты и оглядываясь по сторонам, после чего возобновляли веселую беседу.

Машина проехала мимо одной из башен, упомянутых Навартом — двадцатиэтажного сооружения, каждый из этажей которого состоял, по-видимому, из шести клиновидных в плане квартир.

Наварт обратился к женщине в униформе: «В чем назначение этих башен?»

«Там взимаются налоги», — сухо ответила она.

«Ага! Значит, вы правы, Генри Лукас — в башнях живут муниципальные служащие».

Женщина бросила на Наварта язвительный взгляд светло-серых глаз: «Живут, живут. Что правда, то правда».

Наварт перестал обращать на нее внимание. Он указал на одно из многочисленных кафе, выходивших окнами на бульвар и посещаемых главным образом мужчинами: «У этих бездельников явно много свободного времени. Смотрите, как они развалились на стульях, погрузив носы в стаканы! Виоль Фалюш балует своих подданных — если, конечно, они его подданные».

Телега свернула на полукруглую подъездную аллею и остановилась у крыльца продолговатого двухэтажного здания. На открытой веранде сидели несколько мужчин и женщин в разнообразных костюмах, явно прибывшие с других планет. «Слезайте, оборванцы похабные! — с неожиданной злобой приказала водительница телеги. — Вот гостиница. Я вас привезла, больше от меня ничего не требуется».

«Вы не умеете водить машину и сопровождаете исполнение обязанностей хамскими замечаниями, — заявил Наварт, поднимаясь на ноги и собираясь слезть. — Кроме того, вам не помешало бы изменить внешность — для начала отрастите бороду, это поможет вам выглядеть привлекательнее».

Женщина прикоснулась к кнопке: платформа телеги наклонилась, и Герсену с Навартом пришлось поспешно спрыгнуть на мостовую. Машина уехала — Наварт не преминул проводить ее неприличным жестом.

Навстречу прибывшим вышел швейцар: «Вас пригласил Маркграф?»

«Именно так, — подтвердил Наварт. — Только нас пригласили во дворец, а не сюда».

«Вам придется подождать. Пока что вас разместят в этой гостинице».

«Ждать? Сколько придется ждать? — возмутился Наварт. — Я ожидал, что нас сразу отвезут во дворец».

Швейцар поклонился: «Гости Маркграфа собираются у нас. Насколько я понимаю, ожидается прибытие еще пяти или шести человек, если численность нынешней группы не превышает обычную. Будьте добры, следуйте за мной — я проведу вас в номера».

Герсену и Наварту отвели квадратные каморки со стороной меньше двух с половиной метров; в каждой помещались низкая узкая койка, шкаф для одежды и тесный туалет с умывальником, вентилируемый только через решетку в двери. Наварта разместили по соседству с Герсеном, и его жалобы можно было отчетливо слышать через стену. Герсен усмехнулся. По причинам, известным только ему самому, Виоль Фалюш предпочитал содержать прибывших гостей в условиях общежития для неимущих студентов.

В шкафу висел костюм земного покроя из легкой «дышащей» ткани. Герсен вымылся, удалил растущую щетину депилятором, переоделся в предложенный Фалюшем легкий костюм и вышел на веранду. Наварт опередил его и уже что-то проповедовал восьми сидевшим на веранде гостям — четырем мужчинам и четырем женщинам. Герсен занял место поблизости и стал разглядывать собравшихся. Ближе всех сидел тучный господин в черном шейном платке, красивший кожу бежевым пигментом, модным в последнее время в городах Побережья Механиков на Лионессе, одной из планет Кортежа. Поговорив с ним, Герсен узнал, что его новый знакомый — изготовитель принадлежностей для ванных комнат и туалетов по имени Хайген Грот. Его приятельница Дорани — вне всякого сомнения не его супруга — блондинка с большими глазами и прохладными манерами, украшала кожу, согласно последнему крику моды, едва заметным бронзовым глянцем.

В сторонке молча сидели две серьезные молодые женщины — студентки, изучавшие социологию в Университете Морской провинции в окрестностях Авенты. Их звали Тралья Каллоб и Морнис Вилль; судя по всему, их тревожила и даже пугала окружающая обстановка: они почти прижались одна к другой, плотно упираясь подошвами в настил веранды и стиснув колени. Тралью Каллоб можно было назвать привлекательной, хотя она, скорее всего, об этом не подозревала и не прилагала никаких усилий для того, чтобы подчеркнуть преимущества своей внешности. Морнис Вилль не посчастливилось: у нее были слишком крупные, грубые черты лица, вызывающее выражение которого свидетельствовало об убеждении в том, что каждый из присутствующих мужчин замышлял подвергнуть испытанию ее целомудрие.

Гораздо общительнее была Маргари Льевер, женщина средних лет с Земли, выигравшая первый приз, «исполнение самого сокровенного желания», на телевизионном конкурсе. Маргари выбрала посещение Дворца Любви. Фалюша это позабавило, и он прислал ей приглашение.

Торрас да Носса — композитор, человек образованный и элегантный, был, пожалуй, слегка изнежен и более чем слегка тщеславен; его умение беспрепятственно поддерживать разговор на любую тему затрудняло осмысленную беседу. Да Носса считал своим долгом посетить поместье Фалюша, так как готовился написать оперу под наименованием «Дворец Любви».

Леранд Вибль, архитектор-технолог, проектировал на Земле морские сооружения; недавно он построил яхту самой совершенной конструкции. Киль был изготовлен из осмия, а высокие аэродинамические поверхности, служившие парусами — из металлизированного пеноматериала, достаточно прочного для того, чтобы они не нуждались в растяжках. Паруса и киль находились, соответственно, сверху и снизу от подвески из скользящих металлических колец, благодаря которой корпус всегда находился в вертикальном, самом эффективном гидродинамическом положении. И корпус, и киль были покрыты водоотталкивающим материалом, сводившим к минимуму трение поверхностей, тогда как воздуховоды направляли встречные потоки так, чтобы по возможности исключались турбулентные завихрения. Вибль познакомился с Фалюшем в связи с фантастическим проектом: «князь тьмы» пожелал соорудить плавучий дворец в форме атолла с центральной лагуной.

Скебу Диффиани, молчаливый человек с жесткими черными волосами и курчавой черной бородой, поглядывал на остальных с явным презрением и подозрением. Он был уроженцем Квантика, а обитатели этой планеты славились замкнутостью темперамента. Диффиани зарабатывал на жизнь поденным физическим трудом; тот факт, что его включили в группу приглашенных, можно было объяснить только капризом Виоля Фалюша.

Первой прибыла Маргари Льевер — она провела здесь в одиночестве пять долгих дней. Затем приехали Тралья и Морнис, а вслед за ними — Скебу Диффиани. Леранд Вибль и Торрас да Носса поселились в гостинице только вчера, а Хайген Грот и его подруга Дорани лишь ненамного опередили Герсена и Наварта.

Наварт приставал с вопросами ко всем гостям, расхаживая по веранде и бросая быстрые взгляды направо и налево. Никто, однако, не мог сообщить ему ничего существенного; никто не знал, где находился Дворец Любви и когда их должны были туда доставить. Никого, кроме Наварта, такая неизвестность не беспокоила. Несмотря на тесноту номеров, гостиница предлагала достаточные удобства. Кроме того, приезжие могли изучать окружающий город — загадочный, таинственный город, полный скрытых подводных течений и противотечений: некоторые из приглашенных находили их исключительно любопытными, а другие — неприятными и внушающими опасения. Удар гонга созвал постояльцев гостиницы на обед; его подавали на заднем дворе, под деревьями с черной, зеленой и пунцовой листвой. Здешняя кухня оказалась достаточно бесхитростной: фаршированная вареная рыба с пресными вафлями, фрукты, охлажденный бледно-зеленый напиток, печенье с приправленной пряностями смородиной. Во время обеда прибыли еще шестеро гостей — их немедленно провели на задний двор и усадили за столы. Это были друиды с Покрова, седьмой планеты звезды 912 в секторе Девы — двое мужчин, две женщины и два подростка; судя по всему, приехали две семьи, хотя сущность их взаимоотношений, как всегда, была окутана тайной. Все они были одеты одинаково, в черные тоги, черные плащи и черные тапочки с длинными носками. Друиды мужского пола, Дакау и Прюитт, отличались высоким ростом и суровостью лиц, друидесса Вюста была тощей жилистой особой со впалыми щеками, а друидесса Лейдига — дородной импозантной матроной. Подростку Хьюлу было лет шестнадцать или семнадцать; он был очень красив, с чистой бледной кожей и ясными темными глазами. Хьюл мало говорил и никогда не улыбался, но с явной тревогой переводил взгляд с одного лица на другое. Девушка по имени Биллика, примерно того же возраста, тоже бледная, заглядывала в лица окружающих с таким же беспокойством, словно пытаясь согласовать какие-то непримиримые внутренние противоречия.

Друиды сидели вместе и ели поспешно, натянув капюшоны на опущенные головы и лишь изредка обмениваясь приглушенными фразами. После обеда, когда гости вернулись на веранду, друиды решительно вышли вместе со всеми, представились с любезностью, явно стоившей им значительных усилий, и заняли свободные места.

Наварт принялся их расспрашивать, но уклончивость друидов не уступала его любопытству, и он ничего не почерпнул. Разговор принял обобщенный характер и вернулся, как это уже случалось несколько раз, к городу, который одни местные жители величали Десятым городом, а другие — Кухилой. Кто-то поинтересовался высотными зданиями. В чем заключалось их назначение? Находились ли в них деловые конторы, как предположила Дорани, или жилые помещения? Наварт сообщил об ответе водительницы телеги на пузырчатых колесах, по словам которой в этих зданиях взимались налоги, но остальные сочли такое объяснение маловероятным. Диффиани прямолинейно предположил, что в многоэтажных зданиях находились бордели: «Обратите внимание: рано утром туда собираются девочки и молодые женщины, после чего туда заходят только мужчины».

Торрас да Носса заметил: «Такая гипотеза сразу приходит в голову, но женщины выходят оттуда беспрепятственно, по своему усмотрению, и возникает впечатление, что они представляют все слои общества, что не типично для публичных домов».

Хайген Грот лукаво подмигнул Наварту: «Этот вопрос можно решить очень просто. Предлагаю выбрать добровольца, чтобы он проверил ситуацию на собственном опыте».

Друидессы Лейдига и Вюста фыркнули и натянули капюшоны, закрывая лица; юная Биллика нервно облизала губы. Друиды Дакау и Прюитт демонстративно смотрели в сторону. Герсен не понимал: почему друиды, известные своей чопорностью, решили навестить не менее известный своей репутацией Дворец Любви? Они не могли не понимать, что здесь они будут оскорблены в лучших чувствах. Еще одна тайна — всюду тайны...

Через несколько минут Герсен и Наварт пошли прогуляться по городу, со спокойным любопытством туристов рассматривая ларьки, магазины, мастерские и жилые дома. Прохожие смотрели им вслед безразлично — хотя, пожалуй, с некоторой завистью. Местные жители производили впечатление людей благополучных, воспитанных и незлобивых; тем не менее, Герсен ощущал в них какое-то общее свойство, не поддававшееся определению — нельзя было сказать, что все они чего-то боялись, что их мучили какие-то противоречия или тревога, и все-таки... Наварту показалось привлекательным просторное кафе под сенью деревьев; Герсен указал на тот факт, что у них не было с собой никаких денег.

Наварт отбросил это возражение как несущественное и настаивал на том, чтобы Герсен выпил с ним бокал вина. Герсен пожал плечами и присел за столик напротив поэта. Наварт подозвал владельца кафе: «Мы — гости Маркграфа Виоля Фалюша; у нас нет местной монеты. Мы хотели бы что-нибудь выпить в вашем кафе, а вы можете выставить счет нашей гостинице».

Хозяин кафе вежливо поклонился: «Как вам будет угодно».

«Тогда будьте добры, принесите нам бутылку вина — того сорта, какой вы считаете подходящим в это время дня и в такую погоду».

«Будет сделано».

Подали вино — приятный напиток, но, по мнению Наварта, излишне утонченный. Они сидели и смотрели на прохожих. Прямо напротив, с другой стороны улицы, возвышалось одно из таинственных многоэтажных зданий — сейчас, во второй половине дня, туда почти никто не заходил.

Наварт снова подозвал хозяина кафе, чтобы заказать вторую бутылку вина, и, указывая на высотное здание, спросил: «Что там происходит, в этой башне?»

Владельца кафе, по-видимому, этот вопрос озадачил: «То же, что и в других местах — там мы платим налоги».

«Но почему, в таком случае, в городе так много этих башен? Неужели не хватило бы одной?»

Теперь хозяин кафе был поистине удивлен: «Что вы имеете в виду, сударь? Учитывая численность населения, этих помещений едва хватает!»

Наварту пришлось удовольствоваться таким ответом.

Вернувшись в гостиницу, они обнаружили, что прибыли еще два гостя, оба мужского пола и оба с Земли: Гарри Танзель из Лондона и Джан Марио, не пожелавший назвать место своего проживания. Оба они неплохо выглядели — высокие, темноволосые, с проницательными лицами; их возраст трудно было сразу определить. Танзель, пожалуй, был даже красавцем, тогда как Марио отличался энергичным, кипучим темпераментом.

На этой планете сутки продолжались двадцать девять часов; когда, наконец, наступила ночь, гости без возражений удалились в свои номера-комнатушки, но вскоре их разбудил гонг, оповещавший о «полуночнике», согласно местной традиции заменявшем ужин.

Наутро прибыла Зули, высокая томная танцовщица с Валгаллы, шестой планеты системы Тау Близнецов. Ее вызывающе изящные манеры вызвали подозрения и некоторое смятение у друидов — особенно у юного Хьюла, который, казалось, был неспособен оторвать глаза от этой женщины.

Сразу же после завтрака Герсен, Наварт и Леранд Вибль отправились прогуляться по набережной канала, протянувшегося за гостиницей. Сегодня, по-видимому, был праздник; горожане украсились гирляндами цветов, некоторые уже успели напиться, другие распевали гимны в честь Ародина — какого-то народного героя или правителя.

«Даже в праздничный день, — заметил Наварт, — они платят налоги».

«Не может быть! — возразил Вибль. — Где вы видели, чтобы люди с энтузиазмом спешили платить налоги?» Они остановились, чтобы пронаблюдать за мужчинами, заходившими в высотное здание и выходившими из него: «Несомненно, это бордель. Что еще это может быть?»

«Публичные дома — повсюду, в самых видных местах? Постоянно посещаемые, даже с утра? Здесь что-то не так, мы строим догадки, не располагая достаточной информацией».

«Возможно. Хотите туда зайти?»

«Ни в коем случае! — отказался Наварт. — Местные обычаи мне незнакомы. Если это действительно бордель, я могу сделать что-нибудь такое, что подвергнет осуждению всех иностранцев».

«Как правило, вам не свойственна такая щепетильность», — обронил Герсен.

«Я на чужой планете, — вздохнул Наварт. — Мне не хватает силы, исходящей из почвы Древней Земли. Но любопытство не дает мне покоя: придется решить этот вопрос раз и навсегда. Пойдемте!» Он направился к тому кафе, где их обслуживали вчера, и рассмотрел сидевших за столами. С кувшином вина под рукой сидел дородный господин средних лет, в зеленой широкополой шляпе.

Наварт приблизился к нему: «Прошу прощения, сударь. Как вы можете видеть, мы — иностранцы. Некоторые местные обычаи вызывают у нас замешательство, и мы хотели бы узнать, чем они объясняются».

Человек в зеленой шляпе с трудом поднялся на ноги и, после мимолетного колебания, пригласил приезжих занять места за его столом: «Объясню, как смогу — хотя у нас тут нет никаких тайн. Мы просто живем, руководствуясь здравым смыслом — в той мере, в какой он нам доступен».

Наварт, Герсен и Вибль уселись. «Прежде всего, — начал Наварт, — каково назначение этой башни напротив? Почему каждый день все туда заходят и оттуда выходят?»

«А, это! Да. Это наше местное налоговое управление».

«Налоговое управление? — Наварт торжествующе взглянул на Вибля. — То есть, все посетители это учреждения платят налоги?»

«Именно так. Город находится под мудрым покровительством Ародина. Мы процветаем, потому что налоги не отнимают у нас ни гроша».

Леранд Вибль скептически хмыкнул: «Как это возможно?»

«Разве это не так в любом другом месте? С нас взимают деньги, которые в любом случае были бы потрачены легкомысленно. Система выгодна для всех. Каждая девушка в нашем округе обязана отработать пять лет, предоставляя определенное число услуг в сутки. Разумеется, самые привлекательные девушки отрабатывают квоту быстрее тех, чья внешность оставляет желать лучшего; поэтому миловидности придается очень большое значение».

«Ага! — воскликнул Вибль. — По существу, ваше налоговое управление — государственный бордель».

Дородный субъект пожал плечами: «Называйте это, как хотите. Ресурсы постоянно возобновляются, поступления расходуются на удовлетворение муниципальных нужд, налогообложение никого не возмущает, налогоплательщиков их обязанности нисколько не раздражают — а если и раздражают, они могут выплачивать «компенсационные взносы» — что и происходит обычно, если девушка выходит замуж перед тем, как предоставит все требуемые услуги. И, конечно же, все мы обязаны отдавать должное Ародину — этот долг погашается передачей в его распоряжение двухлетнего ребенка. После этого мы больше не платим никаких налогов, за исключением особых сборов, которые изредка взимаются».

«И никто не жалуется на то, что у них отбирают детей?»

«Как правило, нет. Ребенка отдают в муниципальные ясли сразу после рождения, перед тем, как возникает какая-либо привязанность. Горожане делают детей как можно раньше, чтобы избавиться от этой повинности как можно скорее».

Вибль обменялся взглядами с Навартом и Герсеном: «И что происходит с детьми в дальнейшем?»

«Они передаются в распоряжение Ародина. Неподходящих детей продают в Махраб; подходящие поступают на службу в знаменитый Дворец. Я отдал сына десять лет тому назад; с тех пор я никому ничего не должен».

Наварт больше не мог сдерживаться. Наклонившись над столом, он направил на горожанина шишковатый указательный палец: «Вот почему вы тут нежитесь на солнышке и ничего не делаете? Потому что отдали сына в рабство? И вам не совестно?»

«Совестно? — дородный субъект в замешательстве поправил зеленую шляпу. — Почему бы мне было совестно? Я выполняю свой долг. Я отдал ребенка; я прилежно посещаю муниципальный бордель два раза в неделю. Я свободный человек».

«А ребенок, которого вы отдали? Ему уже больше десяти лет, и он в рабстве! Где-то он трудится в поте лица своего для того, чтобы вы могли тут считать ворон, опустив брюхо на колени!»

Горожанин побагровел от гнева и поднялся на ноги: «Это подстрекательство, серьезное правонарушение! Зачем тогда ты сюда приехал, старый ощипанный петух? Что тебе нужно в нашем городе, если тебе не нравится, как мы живем?»

«У меня не было никакого намерения посещать ваш город, — с достоинством возразил Наварт. — Меня пригласил Виоль Фалюш, и я остаюсь здесь только потому, что ожидаю приема у него в поместье».

Толстяк расхохотался: «Виоль Фалюш? Так называют Ародина на других планетах. Ты приехал, чтобы наслаждаться во Дворце, и при этом даже не заплатил ни гроша!» Ударив кулаком по столу, субъект в зеленой шляпе промаршировал на улицу. Другие посетители кафе, слышавшие перепалку, демонстративно повернулись спинами к Наварту. Через некоторое время Наварт, Герсен и Вибль вернулись в гостиницу.

Как только они пришли, в конце бульвара показалась пресловутая самоходная телега на колесах-пузырях. Переваливаясь с боку на бок, она подъехала к гостинице и остановилась. С платформы соскочил водитель — на этот раз мужчина. Он повернулся, чтобы помочь спуститься молодой женщине; та, игнорируя протянутую руку, сама спрыгнула на землю. Эта молодая женщина, одетая по последней моде Альфанора, была бывшая подопечная Наварта — Зан-Зу или Друзилла.

Наварт отвел ее в сторону и засыпал вопросами: что с ней случилось? Где ее держали взаперти?

Друзилла могла рассказать очень немногое. Человек с белыми глазами запихнул ее в аэромобиль, отвез к космическому кораблю и передал под опеку трех угрюмых женщин. Каждая из этих мегер носила золотое кольцо; после того, как они продемонстрировали последствия отравления собаки ядом, прыснувшим из такого кольца, в других угрозах не было необходимости.

Друзиллу отвезли в Авенту на Альфаноре и поселили в роскошном отеле «Тарквин». Женщины бдительно следили за ней, как хищные птицы, мало говорили и никогда не отходили дальше, чем на два-три шага, поблескивая зловещими кольцами. Они водили ее на концерты, в рестораны, на выставки в ателье мод, в кино, в музеи и галереи. Ее побуждали покупать одежду, красить кожу пигментом, выглядеть шикарно. Всему этому Друзилла упорно сопротивлялась, нарочно выполняя все указания неправильно, в связи с чем трем воспитательницам пришлось самим покупать ей одежду, красить ей кожу и заботиться о ее прическе. Друзилла в отместку делала все для того, чтобы выглядеть унылой сутулой неряхой. В конце концов мегеры-надзирательницы отвезли ее в космопорт и взошли вместе с ней на борт звездолета, прилетевшего на Согдиану в звездном скоплении Сирнесте. Там они прибыли в агентство Рубдана уль-Шазиза в Атаре одновременно с еще одним гостем Фалюша, молодым человеком по имени Майло Этуэн, составившим ей компанию на протяжении оставшегося пути. Надзирательницы не сопровождали ее дальше посадочного поля в окрестностях Кухилы и вернулись в Атар вместе с Зогом. Наварт и Герсен обернулись, чтобы взглянуть на Этуэна, уже сидевшего на веранде с другими гостями — он чем-то напоминал Танзеля и Марио: задумчивый темноволосый юноша с длинными руками и пальцами скорее пианиста, нежели землекопа.

Директор гостиницы вышел на веранду: «Глубокоуважаемые дамы и господа, рад объявить, что ваше ожидание закончилось! Все гости Маркграфа в сборе — теперь вам предстоит направиться во Дворец Любви. Будьте добры, следуйте за мной — я проведу вас к экипажу».

Глава 11

Из протокола телевизионных дебатов между Говманом Хачиери, советником «Лиги планирования прогресса», и Слизором Джезно, сотрудником Института 98 го уровня, состоявшихся в Авенте на Альфаноре 10 июля 1521 года:

Хачиери: «Признаёте ли вы, что Институт организует убийства людей, стремящихся улучшить условия человеческого существования?»

Джезно: «Вы сами отвечаете на свой вопрос».

Хачиери: «Вы кого-нибудь когда-нибудь убиваете?».

Джезно: «Я не намерен обсуждать тактическую теорию. Такие случаи очень редки».

Хачиери: «Но это случается».

Джезно: «Только тогда, когда имеют место вопиющие преступления против человечества».

Хачиери: «Не считаете ли вы, что ваше определение «преступлений» произвольно? Разве нельзя сказать, что Институт просто-напросто сопротивляется любым переменам? Разве ваш консерватизм не приводит к стагнации?»

Джезно: «Могу ответить отрицательно на все три вопроса. Мы хотим, чтобы имела место естественная, органическая эволюция. Нет необходимости лишний раз напоминать о том, что человеческой расе свойственны недостатки. Всякий раз, когда группа представителей этой расы пытается исцелить человечество от тех или иных пороков — с тем, чтобы создать «идеального человека» или «идеальное общество» — неизбежно наблюдается избыточная компенсация в том или ином направлении. Недостатки реакции на недостатки создают фактор искажения, своего рода усилительный фильтр, и результирующая ситуация становится еще болезнетворнее первоначальной. Естественная эволюция — постепенное «обкатывание» человека прибоем действительности — медленно, но верно совершенствует нас. Оптимальный человек, оптимальное общество, вероятно, недостижимы. Но никогда не сбудется кошмар искусственно «перевоспитанного» человечества или «запланированного прогресса», к которому призывает Лига — этому не бывать, пока существует армия исключительно активных антител, именуемая Институтом».

Хачиери: «Впечатляющая речь! На каком-то поверхностном уровне даже убедительная. И при этом полная сентиментальных заблуждений. Вы хотите, чтобы человека «постепенно обкатывал прибой действительности». Другие человеческие существа — часть этой действительности. Наша Лига — часть этой действительности. Мы естественны; мы не искусственны и не болезнетворны. В недостатках Ойкумены нет ничего смутного или таинственного — они поддаются исправлению. Наша Лига предлагает приступить к действию. Нас невозможно разубедить или запугать. Если нам будут угрожать, мы прибегнем к оборонительным мерам. Мы не беспомощны. Деспотизму Института давно пора положить конец. Настало время для того, чтобы в человеческое общество проникли новые идеи».

* * *

За гостиницей приглашенных ожидал длинный омнибус на шести пузырчатых колесах, под балдахином из светло-розового шелка. Обмениваясь ироническими замечаниями и шутками, гости — одиннадцать мужчин и десять женщин — забрались в кузов и расселись на скамьях с подушками из пурпурного атласа. Омнибус прогромыхал по мосту через канал и направился на юг; Кухила с ее высотными домами осталась позади.

Целый час гости ехали мимо аккуратных, ухоженных ферм и садов в направлении далекой гряды лесистых холмов; строились всевозможные предположения по поводу местонахождения Дворца Любви. Хайген Грот решился даже засунуть голову в переднюю кабину и задать вопрос водительнице — той самой костлявой фурии в коричневой униформе с черными нашивками. Получив весьма выразительный, но бессодержательный ответ, изготовитель туалетного оборудования вернулся на сиденье, удрученно ухмыляясь и покачивая головой. Вверх на холмы забирался омнибус, под высокими зонтичными деревьями с блестящими черными стволами и дисковидными листьями, зелеными сверху и желтыми снизу. Откуда-то издали доносилось мелодичное уханье древесных существ; гигантские белые мотыли бесшумно порхали в лесной тени, становившейся все влажнее, все сильнее пропитанной едковатым запахом лишайника и кустарника с большими ворсистыми листьями. На гребне холма дорога вырвалась в ослепительно залитое солнечным светом пространство: впереди раскинулся бескрайний синий океан. Омнибус нырнул вниз по прямому крутому спуску и остановился у причала. Здесь гостей ждала большая яхта со стеклянным корпусом, синими палубами и надстройкой из белого металла. Четыре стюарда в темно-синих униформах с белыми отворотами помогли приглашенным выйти из омнибуса и провели их в здание из белых коралловых блоков, где их попросили переодеться в белые костюмы яхтсменов, веревочные сандалии и свободные панамы из белого льняного полотна. Друиды энергично протестовали, ссылаясь на ритуальные запреты. В конечном счете друиды-мужчины надели белые брюки и пиджаки, друидессы — белые юбки и блузы, но все они наотрез отказались расстаться с черными капюшонами и взошли на борт яхты, по-прежнему натянув их на головы.

Уже начинался закат: яхта должна была сняться с якоря только утром. Пассажиры собрались в салоне, где им подали коктейли, приготовленные на земной манер, а через некоторое время и ужин. Юные друиды, Хьюл и Биллика, немного ослабили завязки своих капюшонов, чем заслужили нагоняй от старших.

После ужина три молодых человека, Марио, Танзель и Этуэн, отправились играть в теннис с Тральей и Морнис. Друзилла безутешно сгорбилась рядом с Навартом, завязавшим исключительно странный разговор с друидессой Лейдигой. Герсен сидел поодаль и наблюдал, молчаливо размышляя о сравнительной вероятности различных вариантов развития событий и пытаясь определить, какую роль ему следовало играть в отношении тех или иных спутников. Время от времени Друзилла, сидевшая напротив, с другой стороны салона, тоскливо поглядывала на него. Она явно боялась того, что ей грозило во Дворце Любви. «И не без оснований!» — подумал Герсен. Но он не мог придумать никакого способа подбодрить ее. Танцовщица Зули, гибкая, как белый угорь, прогуливалась по палубе в компании Торраса да Носса. Скебу Диффиани с планеты Квантик стоял у поручня, погруженный в никому не понятные мысли, свойственные его племени, и время от времени бросал презрительный взгляд на проходивших мимо танцовщицу и композитора.

Биллика робко подошла поговорить с Друзиллой; к ним присоединился Хьюл, явно находивший Друзиллу привлекательной. Биллика слегка порозовела — она попробовала вино. Она искусно поправила свой капюшон так, чтобы стали видны ее курчавые светло-коричневые волосы — что не ускользнуло от внимания друидессы Лейдиги, которая, однако, оказалась не в силах прервать разговор с Навартом.

Маргари Льевер болтала с Хайгеном Гротом и его подругой Дорани, но Дорани скоро соскучилась и пошла гулять по палубе, где, к раздражению Хайгена Грота, к ней присоединился Леранд Вибль.

Друиды первыми отправились спать; за ними последовали Хайген Грот и Дорани.

Герсен вышел на палубу и взглянул на небо, где пылали звезды скопления Сирнесте. На юге и на востоке ритмично вздымались воды безымянного океана. Неподалеку, облокотившись на поручень, продолжал стоять Скебу Диффиани, глядя на тот же океан... Герсен вернулся внутрь. Друзилла уже ушла к себе в каюту. На прилавке буфета стюарды расставляли закуски ассорти — копчености, сыры, жареную птицу, заливное — а также коллекцию вин и крепких напитков.

Зули о чем-то тихо говорила с Торрасом да Носса. Маргари Льевер теперь сидела одна, с неопределенной улыбкой на лице — разве она не находилась в мире сбывшейся мечты? Наварт успел порядком нализаться и расхаживал вокруг решительно пошатывающимися шагами в поисках возможности устроить сцену. Но все остальные вели себя безмятежно и не подавали ему никакого повода придраться. В конце концов Наварт махнул рукой и ушел спать. Еще раз посмотрев по сторонам, Герсен последовал его примеру.

* * *

Герсена разбудила килевая и бортовая качка. Еще только светало — косые лучи восходящего солнца проникали в каюту сквозь стеклянную секцию корпуса над ватерлинией; ниже бурлила и проносилась прочь темно-синяя вода, еще остававшаяся в тени.

Герсен оделся, вышел в салон и обнаружил, что встал с постели первый. Береговая полоса виднелась километрах в семи по правому борту — узкий пляж с лесистой прибрежной полосой, переходившей в пологие холмы, с намеком на лиловые тени гор за горизонтом.

Герсен подошел к буфету и выбрал закуски на завтрак. Пока он ел, стали появляться другие гости, и через некоторое время в салоне сидела уже вся компания, поглощавшая жареные хлебцы и пирожные, согревавшая желудки горячим кофе и чаем, наслаждавшаяся видом и легким проворным движением яхты.

Покончив с завтраком, Герсен вышел на палубу, где к нему присоединился Наварт, в белом костюме яхтсмена выглядевший перезрелым щеголем. Начинался ясный день: солнечный свет блестел на синих волнах, и только над горизонтом парили белые облака. Наварт сплюнул в воду, взглянул на солнце, на небо, на море: «Так начинается наш путь — так он должен начаться: чисто, невинно».

Герсен хорошо понял, о чем говорил поэт, но не высказал никаких замечаний.

Наварт заговорил снова, еще более мрачным, безнадежным тоном: «Каково бы ни было ваше мнение о Фогеле, свое дело он знает хорошо».

Герсен изучал золоченые пуговицы на своей куртке — судя по всему, это были действительно пуговицы. В ответ на удивленный взгляд Наварта он спокойно пояснил: «В пуговицы и запонки нередко вставляют миниатюрные микрофоны и видеокамеры».

Наварт хрипло рассмеялся: «Маловероятно! Вполне может быть, что Фогель на борту, но подслушивать он не станет. Он слишком боится услышать что-нибудь неприятное. Это испортит ему всю затею».

«Так вы думаете, что он здесь, на яхте?»

«Как пить дать! Стал бы он пропускать такой случай позабавиться? Ни за что! Но кто из них — Фалюш?»

Герсен задумался: «Не вы и не я. Не друиды. И не Диффиани».

«Вибль — тоже нет, он человек совсем другого типа, слишком свежий, рассудительный, округлый. Композитор да Носса? Вряд ли, хотя он мог бы им притвориться, если бы очень постарался. Он мог бы притвориться и одним из друидов. Нет, скорее всего нет».

«Тогда остаются трое. Высокие и темноволосые».

«Танзель, Марио, Этуэн. Кто-то из них — несомненно».

Они повернулись, чтобы рассмотреть упомянутых троих гостей. Танзель стоял на носу, глядя в открытый океан. Этуэн сидел, развалившись в шезлонге на палубе, и развлекал разговором Биллику, жмурившуюся от смущения и удовольствия. Марио, явившийся в салон последним, только что покончил с завтраком и как раз выходил на палубу. Герсен пытался сравнить внешность каждого из них с тем, что помнил о Виоле Фалюше. Каждый из них вел себя напряженно, но элегантно, каждый мог быть «кандидатом № 2», длинноногим убийцей в костюме арлекина, сбежавшим с вечеринки Наварта.

«Любой из них может быть Фалюшем», — сделал тот же вывод Наварт.

«А как насчет Зан-Зу — Друзиллы — как бы ее ни звали?»

«Она обречена», — Наварт возвел руки к небу и быстро отошел в сторону.

Герсен взглянул в сторону Друзиллы — и решил подумать о том, что можно было бы для нее сделать. Девушка стояла и говорила с Хьюлом, подростком-друидом, в порыве возбуждения забывшим о том, что ветер сдул капюшон с его головы. «Приятный, серьезный паренек, — подумал Герсен. — Он относится к женщинам с внутренним напряжением, которое женщины в конечном счете находят соблазнительным». В самом деле, Друзилла смотрела на подростка с некоторым интересом. Друидесса Вюста прокаркала приказ: Хьюл поспешно натянул капюшон на макушку и ускользнул из поля зрения.

Герсен подошел к Друзилле — та встретила его тревожным, но приветственным взглядом.

«Ты удивилась, увидев нас в гостинице?» — спросил Герсен.

Она кивнула: «Не ожидала, что когда-нибудь увижу вас снова». Немного поколебавшись, она посмотрела Герсену прямо в глаза: «Что со мной будет? Почему мне придают такое значение?»

Все еще испытывая сомнения по поводу потайных микрофонов, Герсен выразился осторожно: «Не знаю, что с тобой будет. Постараюсь тебя защитить, если у меня это получится. Тебе придается большое значение, потому что ты очень похожа на девушку, которую когда-то любил Виоль Фалюш, и которая отвергла его с презрением. Фалюш может быть на борту этой яхты; вполне возможно, что он — один из пассажиров. Будь осторожна — предельно осторожна!»

Друзилла испуганно разглядывала людей на палубе: «Кто из них?»

«Ты помнишь человека, который приставал к тебе на банкете Наварта?»

«Помню».

«Это был Фалюш. Сторонись пассажиров, которые выглядят и ведут себя, как тот человек».

Друзилла поморщилась: «Я не знаю, как быть предельно осторожной. Я не хочу быть собой, я хочу быть кем-нибудь другим!» Она опасливо оглянулась: «А вы не можете меня отсюда увезти?»

«Не сейчас».

Друзилла закусила губу: «Почему именно я? Чем я провинилась?»

«Я мог бы ответить на твой вопрос, если бы знал, кто ты такая. Но я даже не знаю, как тебя зовут. Зан-Зу? Друзилла Уэйлс? Джераль Тинзи?»

«Все это выдумки Наварта», — печально сказала девушка.

«Так как же тебя зовут, на самом деле?»

«Я не знаю!»

«У тебя нет никакого имени?»

«Бармен в салуне у причала называл меня «Пугалом»... Но так, конечно, нельзя называться. Пусть меня зовут «Друзилла Уэйлс». Чем не имя?» Девушка пытливо взглянула на Герсена: «Ведь вы не журналист?»

«Я — Генри Лукас, человек, одержимый одной идеей. И мне не следует тебе слишком много говорить. Ты понимаешь, почему».

Лицо Друзиллы, на мгновение оживившееся, снова стало неподвижным: «Пусть будет по-вашему».

«Попробуй ненавязчиво узнать, кто из пассажиров — Виоль Фалюш, — сказал Герсен. — Он захочет, чтобы ты его любила. Если ты его не полюбишь, он будет скрывать свой гнев, но ты можешь угадать его раздражение по какому-нибудь признаку — достаточно взгляда, угрозы, выражения лица. Или, например, он может флиртовать с какой-нибудь другой женщиной, и в то же время наблюдать за твоей реакцией».

Друзилла с сомнением поджала губы: «Я не слишком разбираюсь в людях».

«Сделай все, что сможешь. Но будь осторожна! Не навлекай на себя беду. Вот идет Танзель».

«Доброе утро, доброе утро!» — приветливо произнес красавец Танзель. Обратившись к Друзилле, он сказал: «Вы выглядите так, словно только что скончался ваш лучший друг. Но это невозможно — по меньшей мере пока на борту нахожусь я, Гарри Танзель. Развеселитесь! Мы плывем во Дворец Любви!»

Друзилла кивнула: «Я знаю».

«Самое место для красивой девушки. Я хотел бы сопровождать вас при осмотре достопримечательностей Дворца — если мне удастся отвадить конкурентов».

Герсен рассмеялся: «Не опасайтесь конкуренции с моей стороны. Я не могу отвлекаться от профессиональных обязанностей, даже если бы захотел».

«Вы собираетесь работать? Во Дворце Любви? Надо полагать, вы фанатик-аскет?»

«Не более чем журналист. Все, что я вижу и слышу, может быть опубликовано в «Космополисе»».

«Только не упоминайте в журнале мое имя! — изобразил притворный испуг Танзель. — Когда-нибудь мне придется жениться, а такого рода известность подобна несмываемой краске».

«Я учту ваши пожелания», — пообещал Герсен.

«Прекрасно! Пойдемте, прогуляемся, — Танзель взял Друзиллу под руку. — Утренний моцион вам пойдет на пользу. Пятьдесят раз вокруг палубы!»

Они ушли. Оглянувшись на секунду, Друзилла бросила на Герсена последний загнанный взгляд.

Под боком, как из-под палубы, возник Наварт: «Один из них. Это он?»

«Не знаю. Но он энергично взялся за дело».

* * *

Три дня яхта бороздила солнечные моря — Герсен приятно провел это время, несмотря на то, что гостил у человека, которого намеревался убить. Посреди океана, в отрыве от всего мира, время проходило легко, действительность чем-то напоминала сон, и характерные черты каждого человека становились более выпуклыми, более значительными, чем в повседневной жизни. Предрассудки забывались, напряжения разряжались: Хьюл сдвинул капюшон на спину, а затем вообще от него избавился; Биллика сделала то же самое, но осторожнее и позже, после чего танцовщица Зули, напустив на себя комически строгий вид, поинтересовалась, не желает ли Биллика воспользоваться ее познаниями в парикмахерском деле. Поколебавшись, Биллика со вздохом решила пуститься во все тяжкие и согласилась. Зули принялась работать ножницами, подчеркивая бледное изящество и большие темные глаза девушки; результат восхитил всех мужчин на борту. Друидесса Лейдига отозвалась гневным возгласом; друидесса Вюста неодобрительно прищелкнула языком; друиды-мужчины были неприятно поражены. Но все остальные уговорили их не устраивать девушке взбучку. Атмосфера стала настолько непринужденной и веселой, что друидесса Лейдига в конце концов не удержалась и стала смеяться над выходками Наварта, и Биллика сумела незаметно ускользнуть от присмотра. Вскоре после этого друидесса Лейдига позволила ветру сбросить на спину свой капюшон, а через некоторое время то же самое случилось с друидом Дакау. Друид Прюитт и друидесса Вюста, однако, строго соблюдали ритуальные правила приличия, но терпели распущенность других, лишь иногда бросая неодобрительные взгляды или язвительно что-то бормоча.

Тралья, Морнис и Дорани, заметив, что все внимание сосредоточилось на младших представительницах их пола, стали проявлять кипучий энтузиазм и заразительную бесшабашность — ни одна из них явно не собиралась отвечать упреками или поучениями на галантные любезности.

Каждый день, после полудня, паруса убирали, и яхта дрейфовала посреди океана. Все желающие могли нырять, бросаясь в чистую воду, а остальные спускались вниз, чтобы наблюдать за ними через прозрачные стенки корпуса. Купаться отказывались, разумеется, друиды, а также Диффиани (вообще не участвовавший ни в каких забавах или разговорах — он только ел и пил), Маргари Льевер, признавшаяся, что она боится глубокой воды, и Хайген Грот, не умевший плавать. Остальные — даже Наварт — надели плавательные костюмы, предложенные командой яхты, и плескались в теплом океане.

Вечером второго дня, когда уже сгустились сумерки, Герсен отвел Друзиллу на носовую палубу, старательно воздерживаясь от любых интимных прикосновений, способных возбудить ярость Фалюша, если он за ними наблюдал. Друзилла, по-видимому, не считала нужным сдерживаться, и Герсен понял, почувствовав укол в сердце, одновременно скорбный и сладостный, что девушка в какой-то мере увлеклась его персоной. Герсен, подверженный естественным страстям не меньше любого другого человека, боролся со своими побуждениями. Даже если он уничтожит Виоля Фалюша, к чему привела бы его связь с этой девушкой? В суровом будущем, которое он себе уготовил, не было места для Друзиллы. Тем не менее, искушение оставалось. Друзилла, с ее мрачноватой замкнутостью, внезапно озарявшейся вспышками радости, была обворожительна... Но обстоятельства не позволяли распускаться, и Герсен свел разговор к самым насущным вопросам. Друзилла не заметила ни в ком из ухажеров никаких знакомых признаков. Марио, Этуэн, Танзель — все они окружали ее постоянным вниманием. Подчиняясь инструкциям Герсена, она не проявляла особого расположения ни к одному из троих. Пока они стояли на носу, любуясь закатом, к ним уже приблизился Марио. Через несколько секунд Герсен извинился и продолжил прогулку в одиночку. Если Марио был Фалюшем, не следовало провоцировать его враждебность. Если же он не был Фалюшем, настоящий Виоль Фалюш, наблюдая со стороны, мог удостовериться к своему удовлетворению в том, что Друзилла не предпочитала кого-либо из пассажиров.

Утром четвертого дня яхта лавировала среди небольших островов, покрытых буйной растительностью. В полдень яхта приблизилась к континентальному берегу и потихоньку причалила. Плавание закончилось. Пассажиры с сожалением сошли на берег; многие то и дело оборачивались, а Маргари Льевер даже откровенно расплакалась.

В здании за причалом гостям выдали новую одежду. Мужчинам предложили свободные бархатные рубахи мягких, исключительно насыщенных цветов — мшистого зеленого, кобальтового синего, темно-каштанового — и столь же свободные черные бархатные бриджи, подвязанные под коленями алыми лентами. Женщины получили блузы примерно того же покроя, что и мужские рубахи, но побледнее, с юбками в полоску соответствующих оттенков. Всем выдали также мягкие бархатные береты — квадратные, свободные, с интригующими кисточками.

Когда все гости переоделись и собрались, им подали легкий обед, после чего их усадили в огромный деревянный фургон на шести колесах, расписанных зелеными и золотыми спиралями, под темно-зеленым балдахином на витых стойках из красивого темного дерева.

Самоходный фургон тронулся по прибрежной дороге. Ближе к вечеру колея повернула в сторону от моря; их окружили округлые холмы, усеянные цветами, и океан скрылся из виду.

Вскоре стали попадаться деревья, высокие и одинокие, очень похожие на земные, но, пожалуй, туземного происхождения; затем деревья стали расти группами и рощами. В сумерках фургон остановился у одной из таких рощ. Гостей провели к дортуару, устроенному в кронах деревьев и представлявшему собой многочисленную группу небольших бунгало из плетеных прутьев, соединенных шаткими раскачивающимися мостками. Ужин подали на земле, при свете огромного трескучего костра. Вино сегодня казалось крепче обычного — или, может быть, все были не прочь выпить. Снова каждый казался интереснее и значительнее, чем в обыденной жизни, как будто во всей Вселенной не было никого, кроме этой компании пирующих. Опорожнялись бокалы, провозглашались тосты — в том числе «за здоровье хозяина-невидимки». Имя Виоля Фалюша не произносилось.

Появилась труппа музыкантов со скрипками, гитарами и свирелями; они исполняли диковатые, завывающие мелодии, от которых сильно бились сердца и кружились головы. Зули вскочила на ноги и исполнила импровизированный танец, дикостью и самозабвенностью не уступавший музыке.

Герсен заставил себя протрезветь; именно в такие минуты было важнее всего вести наблюдение. Он видел, как Леранд Вибль что-то прошептал на ухо Биллике, после чего они потихоньку отошли в сторону и скрылись в ночных тенях. Друиды и друидессы были полностью поглощены музыкой — они откинули головы назад и полузакрыли глаза. Кроме Герсена, исчезновение Леранда и Биллики заметил только Хьюл. Он задумчиво посмотрел вслед этой парочке, после чего подкрался к Друзилле и прошептал ей на ухо несколько слов.

Друзилла улыбнулась. Бросив быстрый взгляд в сторону Герсена, она что-то тихо ответила. Хьюл разочарованно кивнул, уселся поближе к ней и через некоторое время обнял ее за талию.

Прошло полчаса. По-видимому, только Герсен заметил, что Вибль и Биллика снова присоединились к компании; глаза Биллики ярко горели, ее губы стали мягкими и влажными. Уже через несколько секунд друидесса Лейдига вспомнила о девушке, стала беспокойно оглядываться и сразу нашла ее — Биллика сидела неподалеку. Что-то было не так, что-то изменилось: Лейдига это чувствовала, но не замечала ничего, к чему могла бы придраться. Ее подозрения утихли, и она вернулась к созерцательному наслаждению музыкой.

Герсен наблюдал за Марио, Этуэном и Танзелем. Они сидели в компании Тральи и Морнис, но их взгляды то и дело устремлялись в сторону Друзиллы. Герсен прикусил губу. Судя по всему, Виоль Фалюш — если он действительно присутствовал среди гостей — не намеревался раскрывать свое инкогнито...

Вино, музыка, пламя костра — Герсен откинулся назад, опираясь на локоть; он испытывал странное ощущение — острое осознание отсутствия ясности в голове. Кто из всей группы был трезвее всех, бдительнее всех? Таким должен был быть Виоль Фалюш! Но Герсен не видел никого, кто казался бы расслабленным меньше остальных. Друид Дакау заснул. Друидессы Лейдиги нигде не было видно. Скебу Диффиани тоже исчез. Герсен усмехнулся и уже нагнулся было к Наварту, чтобы поделиться этим забавным наблюдением, но передумал. Костер превратился в груду тлеющих углей; музыканты, продолжая играть все тише, растворились в ночи, как порождения сна. Гости стали подниматься и расходиться по качающимся мосткам к своим плетеным бунгало. Если кто-то еще решил с кем-то ночевать, если были назначены свидания, Герсен пребывал по этому поводу в полном неведении.

Утром гости собрались на завтрак и обнаружили, что фургон уехал; все интересовались тем, какое средство передвижения им предложат теперь. После завтрака стюард указал на лесную тропу: «Мы пойдем туда. Мне поручили вас провожать. Если вы готовы, предлагаю отправиться в путь — придется долго идти, до самого вечера».

Пораженный Хайген Грот спросил: «Что вы имеете в виду — нам придется идти пешком?!»

«Именно так, лорд Грот. Наш пункт назначения доступен только пешим ходом».

«Не ожидал, что придется пыхтеть и потеть! — пожаловался изготовитель туалетного оборудования. — Я думал, что во Дворец Любви, раз уж нас пригласили, всю компанию доставят на аэромобилях».

«Я всего лишь служащий, лорд Грот. Маркграф не объясняет мне, почему вещи делаются так или иначе».

Грот отвернулся — он был недоволен. Но у него не оставалось выбора. Через некоторое время он развеселился и первым затянул ритмичную песню, под которую когда-то маршировал с другими студентами, когда учился в колледже Люблинкена.

Тропа вилась по лугам и рощам, переваливая через пологие холмы. Они пересекли обширный луг, вспугнув при этом стаю белых птиц, после чего спустились по долине к озеру, где их ждал приготовленный обед.

Стюард не позволил им отдыхать слишком долго: «Нам все еще далеко идти, но торопиться не следует, чтобы не утомлять дам».

«Я уже утомилась! — отрезала друидесса Вюста. — И больше не сделаю ни шагу!»

«Желающие могут вернуться, — отозвался стюард. — Тропу хорошо видно, и, если потребуется, расставленные вдоль нее служащие окажут вам помощь. Тем временем, остальным пора продолжать путь. Во второй половине дня поднимается ветер».

Действительно, по озеру пробежала рябь — налетел легкий порыв прохладного ветерка; западный небосклон затянуло перистыми облаками.

Друидесса Вюста решила-таки идти со всеми, и компания побрела по тропе, огибавшей озеро. Через некоторое время тропа повернула вверх по склону и углубилась в лес, напоминавший парк из высоких деревьев, утопавших основаниями стволов в высокой траве. Гости шагали дальше и дальше; ветер подгонял их в спину. Когда солнце стало заходить за далекий горный хребет, они остановились; им подали чай с пирожными. После этого гости сразу продолжили путь; ветер налетал порывами, вздыхая в лесных кронах.

Солнце зашло в горах; компания продвигалась гуськом через сырую чащу, после захода солнца казавшуюся темной и угрожающей.

Теперь они шли гораздо медленнее — женщины постарше устали, хотя жаловалась только друидесса Вюста. Друидесса Лейдига продолжала шагать с мрачной сосредоточенностью, а Маргари Льевер привычно улыбалась, хотя ее улыбка стала несколько натянутой. Хайген Грот погрузился в угрюмое молчание, лишь время от времени обмениваясь с Дорани короткими резкими замечаниями.

Лес казался бесконечным; ветер, теперь уже ощутимо холодный, завывал, раскачивая вершины деревьев. Горы окутались сумерками; наконец компания выбралась на прогалину, где темнело хаотичное строение из бревен и камня — охотничья дача. В окнах мерцали желтые огни, из трубы струился дым; внутри должно было быть тепло, сытно и весело.

Так и оказалось. Поднявшись по каменным ступеням на крыльцо, усталые путники зашли в просторный приемный зал под потолком с бревенчатыми перекладинами, с яркими коврами на полу и ревущим пламенем в камине. Некоторые облегченно опустились в глубокие кресла, другие сразу прошли в номера, чтобы освежиться. Снова им выдали новую одежду: мужчинам — черные брюки и короткие жилеты с темно-коричневыми кушаками; женщинам — длинные черные платья со шлейфами, а также белые и коричневые цветы для украшения волос.

Вернувшись в приемную, те, кто уже помылся и переоделся, вызвали зависть сидевших, все еще изможденных и грязных; через некоторое время все остальные тоже приняли душ и переоделись в новую темную одежду.

Подали глинтвейн, а вскоре после этого сытный охотничий ужин — гуляш, хлеб с сыром и красное вино — позволил всем забыть о тяготах утомительного похода.

Утолив голод, гости собрались у камина, пробуя крепкие настойки, и теперь разговор стал храбрым и громким — все строили предположения относительно местонахождения Дворца Любви. Наварт встал в театральную позу перед камином. «Это очевидно! — громко объявил он звенящим голосом. — Разве нет? Неужели никто не понимает, и только дряхлый поэт Наварт способен узреть свет истины?»

«Говори, Наварт! — воскликнул Этуэн. — Открой нам тайну своего прозрения! Зачем алчно наслаждаться в одиночестве преимуществами интуиции?»

«У меня никогда не было такого намерения — все знают то, что знаю я, все чувствуют то, что ощущаю я. Мы прошли полпути. Здесь нас покидают беспечность, изобилие, спокойная непринужденность. Суровый ветер подгонял нас в спину по дороге через лес. Мы нашли убежище в Средневековье!»

«Не жонглируйте загадками, старина Наварт! — шутливо возмутился Танзель. — Говорите так, чтобы вас можно было понять!»

«Те, кто могут меня понять, поймут; те, кто не могут, никогда меня не поймут. Но все предельно ясно. Он знает, он знает!»

Друидессе Лейдиге не терпелось разгадать головоломку; она обиженно спросила: «Кто знает? Знает что?»

«Кто мы все, как не ходячие нервы? Мастер своего дела знает, как один нерв соприкасается с другим!»

«Говорите за себя», — обронил Диффиани.

Наварт отмел возражение характерным экстравагантным жестом: «Он тоже поэт. Не кто иной, как я, его учил! Каждый прилив душевной боли, каждый мучительный позыв тоскующего ума, каждый шорох крови в ушах...»

«Наварт! Наварт! — со стоном прервал его Вибль. — Довольно! Или, по меньшей мере, говорите о чем-нибудь другом. Все мы оказались здесь, на этой странной старой даче в дремучем лесу — где, как не здесь, должны водиться призраки и домовые?»

Друид Прюитт назидательно произнес: «Наше предание таково: каждый мужчина, каждая женщина — семя будущей жизни. Когда наступает посевная пора, человек погружается под покров земли и прорастает древесным побегом. У каждого своя, особая душа, из каждого вырастает свое, особое дерево. Мы преображаемся, становясь березами и дубами, лавенгарами и черными панеями...»

Так продолжалась эта беседа. В молодых людях еще остался избыток энергии; они отправились изучать закоулки ветхой дачи и увлеклись игрой в прятки в длинном полутемном зале с янтарно-желтыми шторами, раздувающимися от ветра, сквозившего через оконные щели.

Друидесса Лейдига вертела головой — ее беспокоило отсутствие Биллики. В конце концов, с трудом поднявшись на ноги, она пошла ее искать, заглядывая то в одно помещение, то в другое; через некоторое время она привела назад приунывшую девушку. Лейдига что-то пробормотала на ухо друидессе Вюсте; та вскочила и поспешила в соседний зал. Через несколько секунд Вюста вернулась в сопровождении угрюмо молчавшего Хьюла.

Еще через три минуты в салон зашла Друзилла. Ее лицо раскраснелось, глаза сверкали злорадным весельем. Длинное черное платье шло ей необычайно; она никогда не выглядела лучше. Друзилла пересекла гостиную и присела рядом с Герсеном.

«Что случилось?» — поинтересовался он.

«Мы играли в длинном зале. Я спряталась вместе с Хьюлом и следила, как вы советовали, за тем, кого это будет раздражать больше всех».

«И что же?»

«Не знаю. Марио говорит, что меня любит. Танзель смеялся, но он был заметно раздосадован. Этуэн молчал и не хотел на меня смотреть».

«Чем вы занимались? Что их так раздражало? Не забывай, что дразнить и унижать людей опасно!»

Уголки рта Друзиллы опустились: «Да, я забыла. Мне нужно бояться... И я на самом деле боюсь, когда об этом вспоминаю! Но вы не дадите меня в обиду, правда?»

«Сделаю все, что смогу».

«Вы сможете. Я знаю, что вы сможете».

«Надеюсь, что так... Что же вы делали? На что так разозлились Танзель и Этуэн?»

«Ничего особенного. Мы с Хьюлом сидели у окна, на старом диване, повернутом спинкой к залу. Хьюл хотел меня поцеловать, и я ему позволила. Друидесса нас нашла и стала угрожать Хьюлу ужасными наказаниями. А меня она по-всякому обзывала: «Шлюха! Нимфетка! Развращаешь детей!»» — Друзилла удачно имитировала скрипучие истерические интонации Вюсты.

«И все это слышали?»

«Да. Все слышали».

«Кого это больше всех задело?»

Друзилла пожала плечами: «Иногда я подозреваю одного, потом другого. Марио, по-моему, добрее всех. У Этуэна практически нет чувства юмора. А Танзель иногда делает едкие замечания».

«Надо полагать, я многого не вижу», — подумал Герсен. Вслух он сказал: «Тебе лучше ни с кем не обниматься по углам, даже с Хьюлом. Веди себя приветливо с каждым из трех молодых людей, но не отдавай предпочтение ни одному».

Лицо Друзиллы осунулось и поблекло: «Я боюсь — правда, боюсь! Когда меня сторожили три надзирательницы, я надеялась, что смогу сбежать. Но их ядовитые кольца меня удержали. Вы думаете, они бы меня отравили?»

«Не знаю. Сейчас тебе лучше всего лечь в постель и выспаться. И никому не открывай дверь!»

Друзилла поднялась на ноги. Бросив последний загадочный взгляд на Герсена, она поднялась по лестнице на балкон и зашла к себе в номер.

Один за другим гости расходились. В конечном счете Герсен остался один, глядя в гаснущий камин и чего-то ожидая — он сам не понимал, чего именно... Балкон был тускло освещен; балюстрада не позволяла хорошо разглядеть происходящее наверху. Тень прокралась к двери одной из комнат; дверь быстро открылась и закрылась.

Насколько помнил Герсен, гостьей, впустившей ночного посетителя, была Талья Каллоб, студентка факультета социологии. Во время вечерней беседы, однако, Талья не уделяла особого внимания никому из мужчин.

Наутро все надели сходные костюмы: серые замшевые брюки, черные рубашки, коричневые жилеты и причудливо устроенные черные шапки, почти шлемовидные, с забавно растопыренными наушниками.

Завтрак, так же, как и вчерашний ужин, был простым и сытным; за едой паломники оценивающе поглядывали в окна. С гор еще налетали клочки тумана. Небо затянулось тонкой пеленой, разрывавшейся на отдельные кучевые облака там, где восходило солнце — не слишком утешительная картина.

После завтрака стюард собрал гостей, старательно уклоняясь от вопросов.

«Сколько нам придется пройти сегодня?» — настаивал Хайген Грот.

«Не знаю, сударь, действительно не знаю. О расстоянии мне ничего не говорили. Но чем скорее мы выйдем, тем скорее придем».

Хайген Грот разочарованно хрюкнул: «Это совсем не то, чего я ожидал... Тем не менее, если придется снова топать весь день, придется топать, что поделаешь».

Тропа увела их с прогалины; каждый обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на старую мрачную охотничью дачу прежде, чем она скрылась за деревьями.

Несколько часов извилистая тропа вела их по лесу. Небо не прояснялось; лиловато-серый свет, проникавший сквозь листву, придавал мхам, папоротникам и редким бледным цветам необычно насыщенные оттенки. Стали попадаться скальные обнажения, покрытые черным и красным лишайником; всюду виднелись небольшие хрупкие поросли, чем-то напоминавшие земные грибы, но выше грибов и растущие несколькими ярусами — раздавленные подошвой, они испускали горький аромат застарелого тления.

Тропа поднималась в гору, лес поредел и остался позади. Паломники оказались на каменистом склоне; на западе возвышались уже недалекие горы. У ручья они остановились, чтобы напиться и передохнуть; стюард раздал сладкое печенье.

На востоке простиралась темная, угрожающая чаща леса; впереди темнела угрожающая громада гор. Хайген Грот снова принялся выражать недовольство трудностью маршрута, на что проводник отвечал самым невозмутимым тоном: «То, что вы говорите, лорд Грот, во многом справедливо. Но, как вам известно, я — всего лишь служащий. Мне было приказано следить за тем, чтобы ваш поход был как можно более интересным и удобным, вот и все».

«Что интересного или удобного в том, чтобы тащиться на своих двоих десятки километров, уже второй день подряд?» — ворчал Грот. Ему решилась возразить Маргари Льевер: «Не надо так беспокоиться Хайген. Здесь прекрасные виды. Посмотрите вокруг! И разве вам не понравилась романтическая старая охотничья дача? Мне понравилась».

«Уверен в том, что Маркграф надеялся произвести именно такое впечатление, — сказал стюард. — А теперь, дамы и господа, нам лучше всего продолжить путь».

Тропа взбиралась по склону все круче — друидесса Лейдига и Дорани скоро начали отставать. Стюард вежливо сбавил темп. Через некоторое время тропа углубилась в скальную расщелину, и подъем стал не таким крутым.

Стюард устроил кратковременный привал и раздал нечто вроде походного обеда: суп, колбасу и снова печенье. Вниз по горному склону начинал дуть холодный порывистый ветер; по небу неслись на восток низкие темные тучи. Паломники продолжали брести вверх по голому каменистому склону — город Кухила, яхта с прозрачным корпусом, зеленый с золотом самоходный фургон превратились в не более чем смутные воспоминания. Маргари Льевер сохраняла оптимизм, а Наварт шагал, ухмыляясь, словно повторял про себя какую-то злорадную шутку. Хайген Грот перестал жаловаться — ему едва хватало дыхания на то, чтобы продолжать продвижение вверх.

Во второй половине дня внезапный ливень заставил путников поспешно искать убежища под навесом скалы. Небо потемнело; горный пейзаж погрузился в фантастические серые сумерки. Паломники, в серых костюмах и черных шапках, казались порождениями тех же скал, что окружали их со всех сторон.

Тропа продолжалась по дну каменистого ущелья; молчаливые паломники с трудом передвигали уставшие ноги — шутки и любезности первых нескольких дней теперь были неуместны. Следующий короткий ливень стюард проигнорировал, так как уже начинало смеркаться. Ущелье расширилось, но дорогу загородила массивная каменная стена, по верхнему краю которой торчали высокие чугунные шипы. Стюард подошел к чугунной боковой двери, поднял тяжелый дверной молоток и опустил его. Прошла долгая минута, после чего дверь со скрипом отворилась, и в ее проеме показался согбенный старик в черной мантии.

Стюард обратился к паломникам: «Здесь я должен с вами расстаться. Вам надлежит идти дальше — достаточно не сворачивать с тропы. Советую торопиться: скоро будет темно».

Один за другим путники протиснулись через узкий проход; дверь со звоном закрылась у них за спиной. Некоторое время они топтались на месте, поглядывая по сторонам. Ни стюарда, ни старика в черном с ними не было — никто не давал никаких указаний.

Диффиани протянул руку: «Вот она, тропа! Придется снова идти наверх».

* * *

Обмениваясь болезненными стонами, паломники заставили себя идти. Тропа пересекла каменистую пустошь, после чего пришлось перейти вброд горную речку; ветер разыгрался не на шутку, а тропа продолжала подниматься. Наконец, когда начали блекнуть последние лучи пасмурного заката, путники взобрались на гребень хребта. Диффиани, опередивший всех, снова протянул руку: «Огни! Какой-то приют или постоялый двор».

Вся компания поспешила вперед, пригибаясь навстречу порывам ветра и пряча лица от хлещущих капель дождя. На фоне неба уже выделялся силуэт длинного приземистого каменного строения; два окна были бледно озарены желтым внутренним освещением. Диффиани нашел дверь и громко постучал в нее кулаком.

Дверь скрипнула, приоткрылась; выглянула старая женщина: «Кто вы такие? Почему стучитесь так поздно?»

«Мы — гости, приглашенные во Дворец Любви! — перекрикивая ветер, ответил Хайген Грот. — Мы не заблудились?»

«Нет, не заблудились. Что ж, заходите. Вас ожидают во Дворце?»

«Конечно, ожидают! Мы сможем здесь переночевать?»

«Да-да, — дрожащим голосом проворчала старуха. — Я могу устроить для вас постели, но это старый форт. Вам нужно было идти другой дорогой. Так заходите же! Мне придется похлопотать. Надеюсь, вы ужинали?»

«Нет, — уныло отозвался Грот. — мы не ужинали».

«Может быть, я найду какую-нибудь крупу. У нас зябко, вы уж не обессудьте!»

Паломники зашли на унылый внутренний двор, освещенный парой тусклых фонарей. Старуха провела каждого из них, по очереди, в комнаты с высокими потолками, находившиеся в различных флигелях форта. Это были неуютные, сумрачные помещения, аскетическая обстановка которых свидетельствовала о соблюдении каких-то давно забытых традиций. В комнате Герсена стояли койка и одинокая лампа с абажуром из красных и синих сегментов. Три стены оказались не более чем перегородками из чугуна, украшенного лишь потеками ржавчины. Четвертая стена была обшита резными панелями темного вощеного дерева, изображавшими огромные нелепые маски. Здесь не было ни камина, ни каких-либо нагревательных приборов; от чугунных перегородок веяло холодом.

Запыхавшаяся старуха торопливо сказала Герсену: «Когда ужин будет готов, вас позовут». Она указала на дверь: «Здесь душевая, но теплой воды мало. Вам придется обойтись тем, что есть». С этими словами она поспешила прочь. Герсен зашел в ванную и проверил душ — из него текла горячая вода. Он разделся, помылся и, вместо того, чтобы надевать грязную промокшую одежду, растянулся на койке и прикрылся стеганым одеялом. Шло время; Герсен слышал, как далекий колокол пробил девять раз. Это мог быть, а мог и не быть, сигнал идти к ужину... После горячего душа не хотелось вылезать из-под одеяла, сон одолевал Герсена — он задремал. Сквозь сон он слышал, как колокол пробил десять раз, затем одиннадцать. По-видимому, подавать ужин никто не собирался. Герсен повернулся на другой бок и снова уснул.

Колокол пробил двенадцать раз. В комнату зашла стройная горничная с шелковистыми светлыми волосами, в облегающем комбинезоне из синего вельвета и синих кожаных тапочках с загнутыми вверх носками.

Герсен сел в постели. Горничная сказала: «Ужин готов. Всех будят, всех просят пройти в трапезную». Она вкатила в комнату тележку с одеждой: «Ваш костюм — если хотите, я помогу вам одеться». Не ожидая ответа, она передала Герсену чистое нижнее белье. Вскоре он облачился в одеяние из прекрасной узорчатой материи, странного изощренного покроя. Горничная причесала его, налепила ему на щеки пару больших разноцветных мушек и надушила его одеколоном. «Ваше сиятельство выглядит великолепно, — проворковала она. — А теперь — маску! Сегодня вечером это обязательно».

Маска — нечто вроде шлема из черного бархата с черным козырьком — надевалась на уши, закрывая нос и даже подбородок. Открытыми остались только щеки с мушками, рот и глаза Герсена. «Теперь ваше сиятельство выглядит не только великолепно, но и таинственно, — интимным полушепотом сообщила горничная. — А сейчас я покажу вам дорогу — в наших старых коридорах легко запутаться».

Она провела его вниз по продуваемой сквозняком лестнице, а затем по сырому гулкому коридору, едва освещенному исключительно тусклыми лампочками. Стены, некогда расписанные роскошными малиновыми орнаментами с серебряными и золотыми обводами, давно поблекли и покрылись пятнами; керамическая плитка пола пошатывалась и скрипела под ногами... Горничная остановилась у тяжелой красной портьеры. Покосившись на Герсена, она приложила палец к губам; в желтоватом полумраке коридора ее формы, обтянутые синим вельветом, блеск ее русых волос казались сновидением — столь изысканное, прелестное существо просто не могло быть сделано из плоти и крови. «Ваше сиятельство! — сказала она — Там, внутри — наш банкет. Призываю вас сохранять инкогнито. Сегодня все должны играть по правилам — свое имя называть нельзя». Она раздвинула портьеру; Герсен вошел в огромный зал. Откуда-то со свода, настолько высокого, что его не было видно, свисала на цепи единственная люстра, образовавшая островок света над большим столом; на столе, покрытом белоснежной льняной скатертью, поблескивали серебряные столовые приборы и хрустальные бокалы.

За столом сидели шесть человек в самых причудливых костюмах, все в масках. Герсен внимательно рассмотрел их, но никого не узнал. Он даже не был уверен в том, что это были люди, сопровождавшие его в пути. В зал заходили другие — по двое, по трое, все в масках; все озирались по сторонам и двигались робко, словно не веря своим глазам.

Наварта Герсен сразу узнал — ни у кого другого не было такой шаткой развязной походки. А эта девушка — Друзилла? Опять же, Герсен мог только догадываться.

Мало-помалу за столом собрались сорок человек. Лакеи в синих с серебром ливреях всех рассаживали и наполняли бокалы вином из графинов на серебряных подносах.

Герсен ел и пил, остро ощущая необычное замешательство, даже растерянность. Что было действительностью, что не было? Трудности двухдневного похода казались далеким детским воспоминанием. Герсен выпил больше вина, чем позволил бы себе в других обстоятельствах... Люстра вспыхнула ослепительным зеленым светом и погасла. На фоне темноты в глазах Герсена поплыли остаточные оранжевые пятна; вокруг стола послышались шепот и тихие удивленные присвисты.

Люстра постепенно разгорелась и стала такой, как сначала. На стуле стоял высокий человек в черном, с бокалом вина в руке. «Гости! — провозгласил он. — Добро пожаловать! Я — Виоль Фалюш. Вы во Дворце Любви».

Глава 12

Выпей, avis rara, черная маскара,

надышись чумного перегара!

Подходи, цыганка, бледная поганка,

пригуби настойку из анчара!

Испускает пар медный самовар —

приглашаю к чаю, все готово:

сурьмяной навар, чуть живой омар

и подливка из болиголова.

С канапе икра подмигнет с утра,

вырвана из матки осетра.

Устрицу пора шпажкой серебра

с писком втиснуть в лабиринт нутра.

В чудном портмоне из клуазоннé

лучшие пачули для пачкули.

Истина в вине! Кто подсунул мне

дохлой крысы хвост в киндзмараули?

— Наварт

* * *

«Есть множество разновидностей любви, — продолжал Виоль Фалюш приятным хрипловатым голосом. — Их диапазон широк, и все они учитывались при создании дворца. Не все мои гости убеждаются в этом, ибо не каждому дано познать каждую фазу любви. Для некоторых мой дворец — не более чем приятный курорт. Других преследует ощущение того, что иногда называют «неестественной красотой». Эта красота повсюду — в каждой детали, в каждом пейзаже. Других увлекает пылкая страсть, и в этом отношении я должен кое-что разъяснить».

Герсен был полностью поглощен изучением Фалюша. Высокая худощавая фигура в маске стояла прямо, опустив руки по бокам; Герсен потихоньку пытался рассмотреть ее с разных точек зрения, чтобы уловить характерные признаки, но свет люстры, висевшей прямо над головой этого человека, искажал и размывал его силуэт.

«Обитатели Дворца Любви дружелюбны, жизнерадостны и прекрасны; они относятся к двум категориям, — говорил Фалюш. — Прежде всего, вам встретятся служащие дворца. Они будут рады выполнить любое пожелание моих гостей, любой их каприз, любую причуду. Вторая категория — счастливые постояльцы дворца — так же независимо выбирают свои связи, как я. Их можно распознать по белой одежде. Таким образом, перед вами открываются неисчерпаемые возможности».

Герсен разглядывал сидящих вокруг стола, пытаясь опознать Танзеля, Марио или Этуэна и таким образом свести к минимуму круг подозреваемых. Его усилия остались безуспешными. Среди сорока присутствующих была дюжина людей, телосложением практически не отличавшихся от трех известных Герсену относительно молодых людей. Он снова сосредоточил внимание на выступлении Фалюша.

«Действуют ли какие-нибудь ограничения? Если человек сойдет с ума и начнет убивать, разумеется, его остановят. С другой стороны, каждый из нас высоко ценит неприкосновенность личной жизни, это одна из наших самых драгоценных прерогатив. Только самый опрометчивый глупец вмешивается в чужие дела, если это другими не приветствуется. Мои личные апартаменты позволяют мне уединяться без помех; нет необходимости опасаться того, что вы случайно туда проникнете — это практически невозможно». Медленно поворачивая голову, Виоль Фалюш посмотрел по сторонам. Никто ничего не говорил — зал наполнился напряжением ожидания.

Фалюш продолжал: «Таким образом, вы во Дворце Любви! В прошлом я иногда позволял себе инсценировать небольшие драмы, участники которых не подозревали о своей роли. Я искусно планировал последовательность ситуаций, изменявшую настроения. Я применял трагические контрасты, обострявшие наслаждение. На этот раз такая программа не предусмотрена. Вы можете поступать по своему усмотрению и создавать собственные драматические ситуации. Рекомендую, однако, проявлять сдержанность. Недаром стоимость драгоценного камня тем выше, чем труднее его найти. Вас поразила бы суровость, к которой я принуждаю себя в повседневной жизни. Мое величайшее наслаждение — творчество, творить я никогда не устаю. Некоторые из моих гостей жаловались на общую атмосферу нежной грусти, царящую во дворце. Согласен, такое настроение здесь возникает. Насколько я понимаю, оно объясняется мимолетностью красоты как таковой — все мы танцуем трагическую павану мимолетного бытия. Игнорируйте меланхолию — зачем погружаться в мрачные размышления, когда вокруг столько любви и красоты? Берите от жизни все, что она предлагает, забудьте о сожалениях. Через тысячу лет жизнь останется такой, какая она есть. Существует опасность пресыщения, но это ваша собственная проблема, я не смогу вам помочь в ее преодолении. Служащие дворца обязаны подчиняться вашим приказам — командуйте ими! Постояльцы дворца в белых одеждах стремятся очаровывать и соблазнять. Надеюсь, вы не станете испытывать излишнюю привязанность ко дворцу или его обитателям — пылкая влюбленность приводит к возникновению трудностей. Со мной вы не будете встречаться, хотя духовно я всегда среди гостей. Во дворце нет никаких следящих устройств, никаких микрофонов, никаких видеокамер. Упрекайте меня, поносите меня, восхваляйте меня — я ничего не услышу. Моя единственная награда заключается в процессе творчества и в наблюдении за его результатами. Хотите ли вы взглянуть на Дворец Любви? Смотрите же!»

Одна из стен зала раздвинулась — внутрь хлынул дневной свет. Перед гостями открылся пейзаж умопомрачительной красоты: обширные лужайки, ажурные беседки из гибких перисто-зеленых деревьев, высокие темные кипарисы, белеющие в тени березы, пруды, бассейны, мраморные вазы, павильоны, террасы, ротонды — все было задумано в настолько изящном воздушном стиле, что, казалось, сооружения парили над землей.

Так же, как все остальные, Герсен был поражен внезапно распахнувшимся ландшафтом. Когда он пришел в себя и вскочил на ноги, человек в черном уже исчез.

Герсен отыскал Наварта: «Кто он был? Марио? Танзель? Этуэн?»

Поэт покачал головой: «Я не заметил. Я искал девушку. Где она?»

У Герсена душа ушла в пятки. Он стал оглядываться по сторонам — Друзиллы среди присутствующих не было: «Где вы ее видели в последний раз?»

«Когда мы сюда пришли, на внутреннем дворе».

Горный поход уже почти забылся. Герсен пробормотал: «Я надеялся, что смогу как-то ее защитить. Я ей обещал. Она мне доверяла».

Наварт нетерпеливо отмахнулся: «Вы ничего не могли сделать».

Герсен снова взглянул на панораму. Слева простиралось море с группой далеких островов. Справа все выше, все суровее вздымались горные хребты, обращенные к долине отвесными утесами. Долину заполнял Дворец Любви: по сути дела, огромный парк, усеянный разрозненными террасами, павильонами, беседками, клумбами и фонтанами. За раздвинувшейся стеной начиналась широкая мраморная лестница. Один за другим, гости начали спускаться в долину.

* * *

Дворец Любви занимал территорию, в плане представлявшую собой неправильный шестиугольник со стороной примерно полтора километра. Основанием шестиугольника служил северный отвесный склон; основные сооружения дворца находились в центре. Вторую сторону, по часовой стрелке, окаймляла гряда зубчатых скал с расщелинами, сплошь заросшими буйным шиповатым кустарником. Третья сторона была обращена к пляжу, к теплому синему морю. Четвертую и пятую стороны было труднее определить — они постепенно сливались с естественным пейзажем долины. Шестая сторона, примыкавшая к утесу под острым углом, была отмечена чередой тщательно ухоженных клумб и фруктовых деревьев, тянувшейся вдоль стены, сложенной из неотесанных камней. На этой обширной территории размещались три скопления коттеджей, бесчисленные лужайки, сады, ручьи и каналы. Гости бродили везде, где им хотелось, проводя долгие дни самым приятным образом, по своему усмотрению. Каждый день начинался ясным прохладным утром, постепенно сменявшимся солнечным днем, теплым вечером и тихой таинственной ночью. Сутки проходили за сутками и растворялись в памяти.

Служащие, как и подразумевал Виоль Фалюш, были уступчивы и отличались исключительной внешней привлекательностью. Постояльцы в белом, еще привлекательнее прислуги, вели себя с детской непринужденностью, одни — радушно и отзывчиво, другие — извращенно и бесстыдно, но все — одинаково непредсказуемо. Судя по всему, их единственное стремление в жизни заключалось в том, чтобы возбуждать страсть, дразнить и соблазнять, наполнять ум томным влечением; они огорчались только тогда, когда гости предпочитали им прислугу. По всей видимости, они не подозревали о существовании других миров Вселенной и не проявляли почти никакого любопытства, хотя у них был живой, проницательный ум, а их настроения менялись, как узоры в калейдоскопе. Они думали только о любви и о различных аспектах удовлетворения желаний. Как намекнул Виоль Фалюш, чрезмерно страстное увлечение могло приводить к трагедии; постояльцы в белом хорошо сознавали эту опасность, но не прилагали особых усилий с тем, чтобы ее избежать.

Тайна присутствия друидов во Дворце Любви скоро раскрылась. В первый же день после прибытия Дакау, Прюитт, Лейдига и Вюста, прилежно сопровождаемые Билликой и Хьюлом, разведали все, что находилось в окрестностях, и выбрали в качестве средоточия своей деятельности приятную маленькую лужайку. Фоном их импровизированной сцены служил плотный ряд темных кипарисов, справа и слева росли деревья пониже и цветущие кусты, а в центре лужайки красовался старый кряжистый дуб с широко раскинувшимися корнями. В передней части лужайки друиды возвели пару убежищ — приплюснутые шатры из бледно-коричневой ткани. Здесь они поселились, после чего каждое утро и каждый вечер проводили евангелические собрания, разъясняя основы своей религии всем проходившим мимо. Они пылко и ревностно проповедовали суровый аскетизм, строгую самодисциплину, сдержанность и соблюдение обрядов обитателям райского сада; те вежливо их выслушивали, но по окончании проповедей приглашали друидов успокоиться, отдохнуть и предаваться удовольствиям. Герсен решил, что вся эта затея была одной из иронических шуток Виоля Фалюша — хозяин дворца развлекался игрой с ревнителями нравственности. Другие гости пришли к такому же выводу и наблюдали за собраниями друидов и слушателями их проповедей только для того, чтобы убедиться в том, чья доктрина восторжествует.

Работая поспешно и сосредоточенно, друиды возвели святилище из камня и ветвей. Стоя у входа в святилище, тот или иной друид провозглашал: «Неужели все вы хотите умереть и никогда не познать другую жизнь? Путь к Вечности — слияние с жизненной силой, более долговечной, чем наше бренное существование. Источник жизненной силы всего сущего — Троица Маг-Раг-Даг — Воздуха, Земли, Воды! Таков Святой Дух, вмещающий в себе все плоды Древа Жизни! Древо — непреложный источник мудрости и энергии! Взгляните на меньших созданий — на насекомых, на цветы, на рыб, на человека. Смотрите, как они растут, цветут, слабеют и переходят в небытие, тогда как Древо продолжает жить, безмятежно и мудро. Да, вы утоляете плоть, насыщаете утробу, опьяняете мозг испарениями — но что потóм? Скоро, скоро все вы умрете, а благородное Древо, пустившее корни в Землю, возносит бесчисленные листья к сияющим славой небесам! Навеки! Когда плоть истощится и сморщится, когда нервы притупятся, когда брюхо перестанет переваривать, когда из носа станут сочиться все те жидкости, которыми вы злоупотребляли — тогда у вас не останется времени поклоняться Древу, тогда будет поздно! Нет, нет и нет! Ибо Древо не нуждается в вашем разложении, в вашем тлении. Все, что его питает, должно быть чистым, свежим, непорочным. Поклонитесь же! Забудьте о бессмысленных ужимках, о животном удовлетворении страстей! Придите же и поклонитесь Древу!»

Обитатели Дворца Любви слушали с уважением и почтением. Невозможно было сказать, насколько глубоко призывы друидов проникали в сознание аудитории. Тем временем Дакау и Прюитт принялись копать под дубом, в широком промежутке между корнями, большую яму. Хьюлу и Биллике копать не позволяли, да они и не проявляли особого желания этим заниматься; по сути дела, они наблюдали за этим процессом, остолбенев от ужаса.

Обитатели дворца, в свою очередь, настаивали на том, чтобы друиды принимали участие в их праздных развлечениях, возражая следующим образом: «Вы хотите, чтобы мы научились вашим понятиям и вашему образу жизни — но, по всей справедливости, для того, чтобы судить о нашей жизни, вам следует испытать ее на собственном опыте. Только так вы можете проверить, действительно ли мы — растленные исчадия порока!» Друиды неохотно уступали этим доводам, но продолжали ходить и сидеть отдельной группой, следя за строжайшим соблюдением дисциплины Хьюлом и Билликой.

Прочие гости по-разному реагировали на происходящее. Скебу Диффиани регулярно посещал собрания друидов и в конце концов, ко всеобщему изумлению, объявил о своем намерении вступить в их секту. С этого дня он напялил на себя черную тогу с капюшоном и присоединился к друидам в отправлении их обрядов. Торрас да Носса отзывался о друидах с высокомерным сожалением. Леранд Вибль, на всем пути ко Дворцу проявлявший явный интерес к Биллике, с отвращением воздел руки к небу и больше не приходил на лужайку друидов. Марио, Этуэн и Танзель занимались своими делами; их редко можно было увидеть. Наварт был одержим поисками Друзиллы. Он блуждал по садам и павильонам — напряженный, замкнутый, недовольный — заглядывая то в один закоулок, то в другой. Красота парка не производила на него ни малейшего впечатления; он презрительно отзывался о поместье Виоля Фалюша: «Во всем этом нет новизны; здешние развлечения банальны. Нет ничего, вызывающего восхищение, никаких головокружительных прозрений, никакой глубины проникновения в суть вещей. Здесь все вульгарно, пошло, слащаво — не более чем испражнение желез и насыщение утробы!»

«Вполне может быть, что вы правы, — признал Герсен. — Местные удовольствия просты и непритязательны. Но что в этом плохого?»

«Ничего. В этом нет поэзии, вот и все».

«Но здесь красиво! Нужно отдать должное Фалюшу — он сумел обойтись без жутких садистических сцен, неизбежно возникающих в развлекательных вертепах, и даже позволяет служащим держаться с некоторым достоинством».

Наварт разочарованно крякнул: «Вы наивны, как ребенок. Экзотические наслаждения Фалюш приберегает для себя. Кто знает, что делается за этими стенами? Подлого извращенца ничто не остановит. И вы говорите о достоинстве потаскух и альфонсов? Смехотворно! Это же куклы, заводные игрушки, конфетки в обертке! Не сомневаюсь в том, что многие из них — выращенные подручными Фалюша младенцы, которых вымогают у горожан Кухилы — смазливые, те, кого не продали в Махраб. А когда они начинают стареть, что тогда? Что с ними делают?»

Герсен мог только покачать головой: «Не знаю».

«И где Джераль Тинзи? — не успокаивался Наварт. — Где девушка? Что он с ней делает? Она у него в руках, в его власти!»

Герсен мрачно кивнул: «Я знаю».

«Вы знаете! — усмехнулся Наварт. — Вы вспомнили только после того, как я об этом упомянул. Вы не только наивны, вы настолько же беспомощны и неосмотрительны, как я сам. Она доверяла вам, вы обещали ее защитить, и что вы делали? Напивались и веселились вместе со всеми — и к этому сводятся все ваши усилия!»

Несмотря на то, что поэт явно преувеличивал, Герсен ограничился сдержанным ответом: «Если бы я нашел какой-то способ действовать, я не сидел бы сложа руки».

«Но вы его не нашли — и чем вы занимаетесь тем временем?»

«Тем временем я изучаю обстановку».

«И каковы результаты ваших исследований?»

«Оказывается, что никто из прислуги и постояльцев не знает Фалюша в лицо. Его управление или убежище, по-видимому, находится где-то в горах. Я прочесал всю долину и не нашел никаких признаков такого убежища. Я не пытался перелезть через западную стену или проникнуть сквозь заросли кустарника на востоке. Уверен, что, если бы я попытался это сделать, меня немедленно задержали бы и, независимо от того, верит ли Фалюш в то, что я — журналист, подвергли бы жестокому наказанию. Так как у меня нет оружия, я не могу ни от кого ничего потребовать. Придется проявлять терпение. Если мне не удастся провести интервью с Фалюшем здесь, во Дворце Любви, не сомневаюсь, что такой случай представится мне в будущем».

«И все это — ради вашей журнальной статьи?»

«Ради чего еще?» — отозвался Герсен.

Они вышли на лужайку друидов. Дакау и Прюитт продолжали работать лопатами между корнями большого дуба — теперь приготовленная ими яма была уже достаточно глубокой, чтобы в ней мог поместиться стоя человек среднего роста.

Наварт приблизился к друидам, заглянул в их потные, покрытые пылью лица: «Что вы тут делаете, копуши-друиды? Вам так не нравятся окружающий пейзаж, что вы решили поискать чего-нибудь получше под землей?»

«Ваши шутки неуместны, — холодно ответил Прюитт. — Ступайте своей дорогой, это священная земля».

«Почему вы так уверены? Она выглядит не чище любой другой грязи».

Ни Прюитт, ни Дакау не сочли нужным отвечать.

Еще раз заглянув в яму, Наварт вдруг разозлился: «Какую мерзость вы задумали? Так не проводят время добропорядочные люди. Признавайтесь!»

«Прочь отсюда, старый поэт! — рявкнул в ответ Прюитт. — Твое дыхание оскверняет и оскорбляет Древо».

Наварт отошел на несколько шагов и продолжал наблюдать за землеройными работами. «Мне никогда не нравились ямы, — сообщил он Герсену. — В них есть что-то зловещее. Посмотрите-ка на Вибля, вот он стоит, вылитый бригадир строительной бригады!» Наварт указал на окраину лужайки; действительно, там стоял архитектор Вибль, расставив ноги, заложив руки за спину и посвистывая. Наварт подошел к нему: «Вас восхищает труд друидов?»

«Ни в коей мере, — отозвался Леранд Вибль. — Они роют могилу».

«Я так и думал. Чью могилу?»

«Не могу сказать с уверенностью. Может быть, вашу — а может быть, мою».

«Меня им похоронить не удастся, я буду брыкаться и кусаться, — заверил его старый поэт. — Возможно, вы окажетесь уступчивее».

«Не думаю, что им удастся кого-нибудь похоронить», — возразил архитектор и снова стал насвистывать какой-то марш.

«Неужели? Откуда вы знаете?»

«Приходите посмотреть на обряд освящения и убедитесь своими глазами».

«Когда должен состояться этот обряд?»

«Насколько мне известно, завтра вечером».

* * *

В парках Дворца Любви редко раздавались звуки музыки; тишина садов была хрустально ясной, как слезы росы. Но на следующее утро постояльцы в белом принесли струнные инструменты и целый час исполняли тоскливую протяжную музыку, обремененную заунывными аккордами. Внезапный ливень заставил музыкантов поспешно собраться под крышей ближайшей ротонды — там они стояли, щебеча как птицы и поглядывая на небо. Наблюдая за их лицами, Герсен подумал о том, насколько искусственной и непрочной была связь между ними и гостями Фалюша. Неужели они не знали ничего, кроме легкомысленных развлечений и любви? Опять же, оставался открытым вопрос, поднятый Навартом: что происходило, когда они начинали стареть? Практически все постоянные обитатели дворца еще не вышли из возраста первой молодости.

Выглянуло солнце; сады засверкали свежестью. Привлеченный любопытством, Герсен направился к лужайке друидов. В глубине одного из светло-коричневых шатров он заметил бледное лицо Биллики; друидесса Вюста загородила вход и враждебно уставилась на Герсена.

Тянулся долгий день. В воздухе чувствовалось что-то зловещее, всеми овладела непонятная тревога. Наступил вечер; солнце опускалось в беспорядочную груду облаков, разбрасывая золотистые, оранжевые и красные сполохи, достигавшие зенита и простиравшиеся далеко на восток. Когда начали сгущаться сумерки, обитатели дворца и гости собрались на лужайке друидов. По обеим сторонам центрального дуба теперь горели костры — друидессы Лейдига и Вюста подкладывали в них хворост.

Из шатра вышел друид Прюитт. Остановившись у входа в святилище, он обратился к собравшимся с речью. Он говорил звучно, медленно и многозначительно, часто прерываясь — словно для того, чтобы прислушаться к эхо, вызванному его словами.

Леранд Вибль приблизился к Герсену: «Я говорю от имени всех участников нашей группы. Что бы ни случилось — не вмешивайтесь. Вы согласны?»

«Конечно, нет».

«Я так и думал. Что ж, придется...» — Вибль прошептал Герсену на ухо несколько слов. Герсен хмыкнул. Вибль отошел, чтобы поговорить с Навартом, сегодня захватившим с собой крепкий посох. Услышав сообщение архитектора, старый поэт отбросил посох в сторону.

«На каждой планете — свое священное Древо! — гремел друид Прюитт. — Как это возможно? Благодаря божественному откровению, пресуществлению Жизни. О боготворящие друиды, воплощающие жизнь Первого Семени, с трепетом принесите свой самый драгоценный дар! Ради чего мы здесь? С нами двое — двое, родившиеся и выращенные только для того, чтобы на этой нечестивой планете тоже росло священное Древо! Выходите, друиды, выходите к Древу!» Из одного шатра вывели спотыкающегося Хьюла, из другого — Биллику. Молодые люди явно находились в замешательстве, их глаза потускнели и словно ослепли — похоже было, что их чем-то опоили или одурманили. Мало-помалу, однако, Хьюл и Биллика стали озираться по сторонам и, наконец, заметили пылающие костры. Как завороженные, они приближались к дубу, шаг за шагом. На лужайке воцарилось мертвое молчание. Хьюл и Биллика подошли к стволу, взглянули на костры и спустились в яму под деревом.

«Узрите же, смертные! — провозгласил Прюитт. — Их вмещает Древо Жизни! О, благословенные дети, они сливаются с Духом Вселенной! Счастливцы, избранники судьбы! На веки вечные им предстоит стоять под солнцем, под дождем, днем и ночью — и направлять нас дальше на путь истинный!» Дакау, Прюитт и Диффиани взялись за лопаты и стали сбрасывать землю в яму. Они работали энергично и охотно. Уже через полчаса яма заполнилась, и весь промежуток между корнями дуба превратился в округлую кучу земли. Друиды принялись маршировать вокруг дерева, размахивая горящими сучьями. Каждый из них громко произнес заклинание, и церемония закончилась пением священного гимна.

* * *

Как правило, друиды завтракали в трапезной ближайшей группы коттеджей. Наутро, после обряда освящения Древа Жизни, они бодро прошли по аллеям и газонам в трапезную. За ними шли Хьюл и Биллика. Друиды заняли свои обычные места; Хьюл и Биллика последовали их примеру.

Вюста первая заметила молодых людей и протянула дрожащий указательный палец, указывая на них другим. Лейдига взвизгнула. Прюитт отскочил от стола, повернулся и выбежал из трапезной. Дакау обмяк на стуле, как наполовину опустевший мешок. Скебу Диффиани резко выпрямился и в замешательстве наблюдал за происходящим. Хьюл и Биллика игнорировали вызванный ими переполох.

Всхлипывая и задыхаясь, Лейдига встала и, пошатываясь, вывалилась из трапезной. За ней последовала Вюста. Диффиани не проявил почти никаких признаков волнения; он спросил у Хьюла: «Как вы оттуда выбрались?»

«Через туннель, — ответил Хьюл. — Вибль велел прокопать подземный проход».

Вибль подошел поближе: «Нам сказали, что мы можем пользоваться услугами персонала. Я так и сделал. Мы выкопали туннель».

Диффиани медленно кивнул, поднял правую руку, стащил с головы капюшон, внимательно посмотрел на него и бросил в угол.

Дакау взревел и встал во весь рост. Сначала он ударил Хьюла, повалив того на пол, после чего размахнулся, чтобы нанести яростный удар Виблю, но тот только отступил на пару шагов, ухмыляясь во весь рот: «Возвращайся к своему дубу, Дакау. Выкопай еще одну яму и сам себя в ней похорони!»

Дакау покинул трапезную размашистыми шагами.

Вюсту и Лейдигу в конце концов нашли — они прятались в беседке, сгорбившись и рыдая от ужаса. Прюитт убежал на юг, за пределы территории дворца, и его больше никто не видел.

* * *

С провалом жертвоприношения друидов разорвалась некая завеса. Глядя друг на друга, гости поняли, что их пребыванию во Дворце Любви подходил конец.

Герсен стоял и смотрел на горные хребты. Проявлять терпение можно было сколько угодно — но случай оказаться так близко к Виолю Фалюшу мог больше не представиться.

Он размышлял над теми ничтожными обрывками полезной информации, какие ему удалось добыть. Было разумно предположить, что длинный зал, где состоялся приемный банкет, каким-то образом соединялся с апартаментами Фалюша. Герсен поднялся по мраморным ступеням и осмотрел закрытую стену банкетного зала. В ней не было ничего примечательного. На находившиеся за этим сооружением отвесные горные склоны взобраться было невозможно.

На востоке, где скалистые утесы возвышались над морем, Виоль Фалюш устроил непроходимые препятствия из терновника. Путь на запад преграждала каменная стена. Герсен повернулся лицом к югу. Проделав долгий путь и обойдя сады дворца по периметру, он мог бы подняться в горы, чтобы рассмотреть окрестности сверху... Герсен ненавидел бессмысленную деятельность такого рода. Ему пришлось бы передвигаться в незнакомой местности без какой-либо определенной цели. Должен был существовать какой-то более результативный подход, но Герсен не мог придумать ничего лучше. Что ж, пора было что-нибудь делать — в любом случае это было лучше, чем ничего не предпринимать. Герсен взглянул на солнце — до темноты оставалось еще часов шесть. Ему предстояло далеко уйти и довериться случаю. Будучи задержан, он всегда мог назваться Генри Лукасом, журналистом, занимающимся сбором информации — достаточно убедительное объяснение самовольной отлучки. В том случае, конечно, если в распоряжении Виоля Фалюша не было детектора лжи... У Герсена по спине пробежали мурашки. Это ощущение вызвало у него раздражение, досаду на себя. Он расслабился, потерял уверенность в себе, стал слишком осторожным. Упрекая себя то за трусость, то за самонадеянное безрассудство, он направился на юг, в сторону, противоположную горным склонам.

Глава 13

Из сборника «Миры моей памяти» Л. Г. Дюсеньи:

«Муниципальный храм в Астрополисе — величественное, роскошное сооружение из красного порфира, содержащее достопримечательный массивный алтарь из литого серебра. Население Астрополиса подразделено на тринадцать сект, каждая из которых посвятила себя служению конкретному Верховному Божеству. Для того, чтобы определить, какое из божеств верховнее других, каждые семь лет астрополитанцы устраивают Турнир богов — своего рода испытания, измеряющие атрибуты богов: Преобладающую власть, Недоступную возвышенность и Неизъяснимую таинственность.

В ходе первого испытания деревянные изображения богов устанавливают на оседланных онаграх, после чего к упряжи каждого онагра пристегивают тяжелое бревно. Вслед за этим онагров, погоняемых бичами, заставляют пробежать дистанцию на стадионе, и первому богу, прискакавшему к финишу, присваивается Преобладающая власть.

Во время второго испытания изображения богов погружают в стеклянный котел, который затем герметизируют и переворачивают. Бог, первым всплывающий вплотную к стеклянному днищу, объявляется обладающим Недоступной возвышенностью.

Затем изображения богов скрывают в тринадцати будках, закрытых шторами. К будкам подводят кандидатов на заклание, и каждый из кандидатов пытается угадать, какой из богов прячется в той или иной будке. Кандидату, угадавшему наименьшее число богов, полагается помазание елеем и рассечение глотки, а бог, сумевший прятаться лучше других, провозглашается Неизъяснимо таинственным.

На протяжении последних двадцати восьми лет бог Кальцибах неизменно становился победителем большинства испытаний на Турнирах, а бог Сиаразис проигрывал соревнования так часто, что сиаратики, один за другим, стали дезертировать и становиться ревностными кальцибахийцами».

* * *

Сады закончились рощей высоких туземных деревьев с кривыми тощими стволами — Герсен таких еще раньше не видел: их мясистые листья сочились каплями смолы с неприятным затхлым запахом. Опасаясь яда, в этой роще Герсен старался дышать как можно меньше и с облегчением вышел под открытое небо, на испытывая никаких ощущений, кроме легкого головокружения. На востоке, в направлении океана, виднелись фруктовые сады и вспаханные поля, на западе, вдали — дюжина продолговатых сооружений. Амбары? Склады? Общежития? Продолжая держаться в тени деревьев, Герсен направился на запад и через некоторое время вышел к дороге, ведущей в горы от этих амбаров или складов.

В окрестностях не было никаких людей или животных. Склады выглядели заброшенными, и Герсен решил их не осматривать — убежище Виоля Фалюша явно находилось не здесь.

По другую сторону дороги простиралась дикая пустошь, поросшая шиповатым кустарником. Герсен с сомнением смотрел на дорогу: пожалуй, для того, чтобы его не заметили, лучше было идти по пустоши. Пригнувшись, Герсен перебежал дорогу и, отойдя от нее подальше, поспешил в сторону гор. Послеполуденное солнце припекало; кусты кишели маленькими красными клещами, издававшими недовольное жужжание, когда их тревожили. Обогнув высокую кочку — какое-то гнездо или улей — Герсен натолкнулся на раздувшуюся змееподобную тварь с физиономией, неприятно напоминавшей человеческую. Тварь взглянула на Герсена с комическим выражением испуга, вытянулась вверх, отклонилась назад и высунула хоботок, явно приготовившись прыснуть какой-то жидкостью. Герсен торопливо отступил, после чего стал внимательнее смотреть под ноги.

Дорога поворачивала на запад, удаляясь от садов Дворца Любви. Герсен снова пересек ее и укрылся в скоплении желтых пузырчатых растений. Разглядывая горный склон, он пытался найти маршрут, который позволил бы ему взобраться на хребет. К сожалению, поднимаясь по склону, ему пришлось бы оказаться на виду у любого, кто, проходя или проезжая по дороге, взглянул бы в сторону гор... Ничего не поделаешь! Еще раз посмотрев по сторонам и не обнаружив ничего подозрительного, Герсен продолжил путь.

Горный склон был крут, местами обрывист; Герсен продвигался раздражающе медленно. Солнце заметно перемещалось по небу. Внизу раскинулись сады и каналы Дворца Любви. Сердце Герсена билось тяжело и часто, его горло пересохло и онемело, словно смазанное анестезирующим препаратом... Сказывалось воздействие смолистых черных листьев в роще? Он поднимался все выше; панорама внизу становилась все шире.

На какое-то время склон стал не таким крутым, как поначалу, и Герсен стал по возможности перемещаться не только вверх, но и на восток — туда, где предположительно должно было находиться логово Фалюша. Какое-то движение? Герсен застыл. Уголком глаза он что-то заметил — что именно? Он не успел разобраться. Но что-то мелькнуло справа внизу. Внимательно изучая склон, Герсен различил наконец то, что в других обстоятельствах и с другой точки зрения ускользнуло бы от его внимания: глубокую трещину или расщелину с двумя соединенными мостиком арочными проходами в стенах; проходы и мостик были замаскированы неровной каменной грядой так, чтобы их не было видно снизу. Цепляясь за камни и разыскивая ступнями точки опоры, Герсен стал спускаться по диагонали к расщелине и в конце концов оказался метрах в десяти над мостиком. Путь вперед преграждал провал расщелины, а ниже склон становился отвесным. Пальцы Герсена начинали уставать, постоянно напряженные мышцы ног онемели. Десять метров — слишком высоко: в прыжке можно было переломать ноги. На мост вышел бледный сутулый человек с влажно блестящей головой — на бритом черепе красовался только короткий темно-серый хохол. Теперь Герсен понял, какое блеснувшее движение привлекло раньше его внимание. Если бы этот человек взглянул наверх — или если бы сорвавшийся камешек упал на мост — все было бы потеряно... Сутулый человек скрылся в противоположном арочном проходе. Герсен решился на фантастический, противоречащий всем представлениям о силе притяжения прыжок, бросившись в сужающуюся расщелину. Широко расставив ноги и упираясь подошвами в стенки трещины, он затормозил, пядь за пядью продвигаясь вниз, и наконец с облегчением спрыгнул на мост с высоты оставшихся двух метров. Массируя растянутые мышцы и сделав несколько приседаний, чтобы восстановить кровообращение, Герсен, прихрамывая, углубился в проход с западной стороны — туда, куда скрылся сутулый бритоголовый тип. Выложенный белой плиткой коридор тянулся метров на пятьдесят мимо нескольких застекленных участков и боковых дверей. Сутулый охранник стоял рядом с одной из широких стеклянных панелей, глядя на что-то, что привлекло его внимание. Он поднял руку и подал знак. Откуда-то — откуда именно, Герсен не мог разглядеть — вышел широкоплечий увалень с мощной короткой шеей, жестким ежиком желтоватых волос и белыми глазами. Оба охранника смотрели на что-то через стеклянную панель, причем зрелище, по-видимому, забавляло белоглазого субъекта.

Герсен отступил назад. Перейдя по мостику, он заглянул в восточный проход и увидел единственную дверь в дальнем конце коридора. Здесь стены и пол тоже были выложены белой плиткой; потолочные лампы с ажурными колпаками отбрасывали размытые световые пятна и блики разных форм и цветов.

Крадучись, длинными шагами, Герсен приблизился к дальней двери и прикоснулся пальцами к кнопке, закрепленной на щитке замка. Это ни к чему не привело. На двери не было ни каких-либо клавиш для ввода кода, ни датчиков для сканирования отпечатков пальцев или сетчатки глаза, ни замковой скважины. Открывающий дверь механизм контролировался с другой стороны. В какой-то мере это была полезная информация — сутулый охранник с бритой головой вышел из-за этой двери, что могло объясняться только тем, что он советовался или получал указания, то есть за дверью кто-то был, кто-то сидел, стоял или работал.

Ни в коем случае нельзя было привлекать к себе внимание. Но Герсену нужно было что-то срочно предпринять. В любой момент один из охранников мог вернуться, а спрятаться было негде. Герсен внимательно изучил перегородившую коридор дверь. В ней был установлен электромагнитный замок; крышка замка была закреплена на панели клеющим составом. Герсен пошарил по карманам, но не нашел ничего полезного. Отбежав назад по коридору, он дотянулся до ближайшей потолочной лампы и вывинтил остроконечный декоративный металлический колпак. Вернувшись к двери, он вставил конец колпака под угол накладки замка и через некоторое время оторвал ее от панели, обнажив механизм, открывающий дверь. Проследив электрические цепи, он вставил конец колпака так, чтобы он закоротил контакты реле, и прикоснулся к кнопке. Дверь почти бесшумно сдвинулась в сторону.

Герсен прошел в безлюдный вестибюль, прилепил на место оторванную накладку и позволил двери закрыться.

Там, где он оказался, было много любопытного. Противоположной входу стеной служила перегородка из рифленого стекла. Слева арочный проход вел на лестничную площадку. В правой стене были установлены пять больших экранов, изображавших Джераль Тинзи в различных нарядах на различных этапах ее существования. Или это были пять разных девушек? Одна, в короткой черной юбке, несомненно была Друзилла Уэйлс. Герсен узнал выражение ее лица — чуть опущенные уголки рта, манеру то и дело беспокойно наклонять голову набок. Другая девушка, очаровательный бесенок в костюме клоуна, выполняла акробатические трюки на сцене. Джераль Тинзи тринадцати или четырнадцати лет, в прозрачном белом платье сомнамбулы, медленно шла на фоне зловещего пейзажа из камней, черных теней и песка. На четвертой Джерали Тинзи, года на два младше Друзиллы, была только дикарская юбочка из кожи с бронзовыми бляшками. Она стояла на террасе, выложенной каменными плитами и, судя по всему, отправляла какой-то религиозный обряд. Пятая Джераль Тинзи, на пару лет старше Друзиллы, деловито шла по городской улице...

Сознание Герсена впитало все это за две секунды. Фотографии производили поразительный эффект, но у него не было времени ими любоваться. Ибо за перегородкой из рифленого стекла виднелся смутный силуэт высокого стройного человека.

Герсен пересек вестибюль четырьмя размашистыми бесшумными шагами. Его рука протянулась к кнопке замка на двери стеклянной перегородки; преодолев внутреннее напряжение, он прикоснулся к кнопке. Дверь не открылась. Герсен разочарованно выдохнул, медленно и тяжело. Человек за стеклом резко обернулся; Герсен видел только его смутную, расплывчатую тень. «Ретц? Что еще тебе понадобилось? — размытая тень чуть наклонила голову, приглядываясь. — Это Лукас — Генри Лукас, журналист!» Голос говорившего стал жестким и резким: «Вам придется многое объяснить. Что вы здесь делаете?»

«Ответ очевиден, — сказал Герсен. — Я пришел, чтобы взять у вас интервью. Другого способа, судя по всему, не было».

«Как вы нашли мое управление?»

«Я поднялся на гору и спрыгнул там, где мостик пересекает расщелину, после чего прошел по коридору и оказался здесь».

«Что вы говорите? Неужели? Вы — профессиональный скалолаз? Или открыли секрет левитации?»

«Это было не так уж трудно, — соврал Герсен. — Кроме того, мне ничего другого не оставалось».

«Вы серьезно нарушили правила, — сказал Виоль Фалюш. — Разве вы не помните мои замечания о неприкосновенности личной жизни? В этом отношении я не делаю никаких исключений».

«Ваши замечания были обращены к гостям Дворца Любви, — возразил Герсен. — Я здесь в качестве репортера и должен выполнять свои обязанности».

«Ваша профессия не служит оправданием нарушению закона, — вкрадчиво и мягко продолжал Виоль Фалюш. — Вам известны мои пожелания, а на этой планете и в пределах всего этого звездного скопления мои пожелания — закон. Я нахожу, что ваше вторжение — дерзость, не имеющая оправдания. По сути дела, оно далеко выходит за рамки нахальства, которое нередко прощают журналистам. Возникает впечатление...»

Герсен прервал его: «Пожалуйста, не позволяйте вашему воображению возобладать над чувством меры. Изображения в вашем фойе чрезвычайно любопытны. Насколько я понимаю, все они посвящены молодой особе, сопровождавшей нас в пути — подопечной поэта Наварта».

«Это действительно так, — подтвердил Фалюш. — Я весьма заинтересован судьбой этой молодой женщины. Я поручил ее воспитание Наварту, но результаты меня глубоко разочаровали; она превратилась в распутную уличную девку».

«Где она теперь? Я ее не видел с тех пор, как мы прибыли во дворец».

«Она пользуется преимуществами моего гостеприимства в обстоятельствах, несколько отличающихся от ваших, — пояснил Виоль Фалюш. — Но почему она вас интересует? Ваши обязанности никак с ней не связаны».

«Не считая того факта, что я подружился с ней в пути и пытался найти ответы на некоторые беспокоившие ее вопросы».

«И в чем заключались эти вопросы?»

«Могу ли я выразиться откровенно?»

«Почему нет? Вряд ли вам удастся досадить мне больше, чем вы уже досадили».

«Девушка боялась того, что с ней могут сделать. Она хотела вести нормальную жизнь, не рискуя навлечь на себя возмездие за проступки, которых она не могла избежать».

Голос Фалюша задрожал: «Она отзывалась обо мне таким образом? Говорила только о страхе и возмездии?»

«У нее не было причин говорить о чем-нибудь другом».

«Вы храбрый человек, господин Лукас. Вам, конечно же, известна моя репутация. Я придерживаюсь принципа всеобщей справедливости — каждый, кто наносит ущерб, обязан заплатить сполна за последствия своих действий».

«Какой ущерб вам нанесла Джераль Тинзи?» — Герсен надеялся отвлечь внимание Фалюша.

«Джераль Тинзи! — Виоль Фалюш выдохнул это имя. — Драгоценная Джераль, такая же своевольная, такая же неразборчивая в связях, как достойная сожаления особа, с которой вы подружились. Джераль никогда не смогла бы возместить тот ущерб, который она мне нанесла. О, годы моей жизни, напрасно затраченные годы!» Голос Фалюша дрогнул, он испытывал искреннюю скорбь: «Нет, ничто не позволило бы ей их возместить, хотя она сделала все, что было в ее силах».

«Она жива?»

«Нет, — голос Виоля Фалюша снова стал резким. — Почему вы спрашиваете?»

«Я — репортер. Вы знаете, почему я здесь. Для меня было бы полезно получить фотографию Джерали Тинзи для своей статьи».

«Я не хочу публиковать какие-либо сведения, касающиеся этого вопроса».

«Меня поражает сходство между Джералью Тинзи и девушкой по имени Друзилла. Вы не могли бы объяснить это сходство?»

«Мог бы, — кивнул силуэт Фалюша. — Но не намерен это делать. Кроме того, остается открытым вопрос о вашем противозаконном вторжении — оно шокирует меня в такой степени, что я требую возмещения». Виоль Фалюш небрежно прислонился спиной к какому-то предмету мебели.

Герсен задумался. Бежать было бесполезно. Напасть было невозможно. Виоль Фалюш, несомненно, был вооружен, а у Герсена не было с собой даже ножа. Возникла в высшей степени затруднительная ситуация, и оставалось только попытаться убедить Фалюша в необходимости забыть о мифической идее «преступления и наказания». Герсен попробовал повлиять на маньяка логическим рассуждением: «Допустим, я нарушил какие-то ваши правила, если понимать их буквально, но какой смысл публиковать статью о Дворце Любви, не включив в нее замечания создателя дворца? С вами невозможно было связаться, так как вы предпочитаете не общаться с гостями».

Виоль Фалюш казался удивленным: «Наварт прекрасно знает, как со мной связаться. Любой слуга мог принести вам телефон, и вы могли позвонить мне в любое время».

«Мне это не пришло в голову, — задумчиво отозвался Герсен. — Нет, я даже не подумал о телефоне. Значит, у Наварта есть ваш местный номер?»

«Разумеется. Тот же самый, каким он пользовался на Земле».

«Что ж, я не догадался об этой возможности, — вздохнул Герсен. — Теперь я здесь. Вы видели первую часть предлагаемой статьи. Вторая и третья части еще колоритнее. Если мы хотим предложить на рассмотрение читателей вашу точку зрения, важно обсудить ее лицом к лицу. Откройте дверь, и мы проведем интервью».

«Нет, — сказал Виоль Фалюш. — Я предпочитаю сохранять инкогнито — это позволяет мне время от времени находиться в компании гостей...» Немного помолчав, он ворчливо продолжал: «Что ж, полагаю, что в вашем случае мне придется сдержать свое возмущение. Это не значит, что я освобождаю вас от ответственности. Возможно, вам придется понести наказание, так или иначе. Но в данный момент можете считать, что вы получили отсрочку». Фалюш тихо произнес какое-то слово — Герсен не расслышал, какое именно. В вестибюле открылась боковая дверь: «Входите, это моя библиотека. Я поговорю с вами там».

Герсен зашел в напоминающее широкий коридор помещение с темно-зеленым ковром. Посреди библиотеки стоял массивный стол с двумя старинными лампами и небрежно разбросанными последними выпусками журналов и газет. Одна из стен была сплошь заставлена стеллажами со старыми книгами, причем стеллажи были устроены так, чтобы полки поднимались и опускались сквозь пол и потолок из хранилищ, находившихся под библиотекой и над ней. На столе находилась также стандартная система доступа к базе данных; вокруг стола стояли несколько мягких кресел.

Герсен смотрел вокруг с некоторой завистью: атмосфера в библиотеке казалась спокойной, цивилизованной, рациональной, отстраненной от гедонистического опьянения Дворца Любви. Загорелся экран — на нем появилось изображение Виоля Фалюша, развалившегося в кресле. Яркая подсветка сзади снова превратила его фигуру в не более чем силуэт — опознать его теперь было еще труднее, чем раньше.

«Очень хорошо, — сказал Фалюш. — Теперь мы беседуем с глазу на глаз. Насколько я понимаю, вы фотографировали то, что видели?»

«Я сделал несколько сот фотографий. Более чем достаточно для того, чтобы составить внешнее, поверхностное представление о дворце — то представление, которое вы желаете внушить гостям».

Фалюш, судя по всему, забавлялся: «Вас интересует то, что я гостям не показываю?»

«Разумеется. Долг журналиста состоит в том, чтобы заглянуть за кулисы, если можно так выразиться».

«Хм! Что вы думаете о Дворце Любви как таковом?»

«Необычайно приятное место».

«Но у вас есть какие-то критические замечания?»

«Чего-то не хватает. Возможно, недостаток скрывается в поведении вашей прислуги и так называемых «постояльцев». Им недостает глубины, они кажутся нереальными порождениями сна или фантазии».

«Вынужден признать, что вы правы, — кивнул Фалюш. — У них нет традиций. Только время позволит устранить это упущение».

«Кроме того, им не хватает ответственности. В конце концов, они всего лишь рабы».

«Не совсем так — они не знают, что они рабы. Они считают себя «счастливым племенем» и таковым, в сущности, являются. Именно это ощущение нереальности, воплощения сказочной фантазии, я стремился создать, приложив немалые усилия».

«А когда они начинают стареть, что тогда? Куда отправляют ваших счастливых рабов?»

«Некоторые работают на фермах, окружающих сады. Других отправляют в места более отдаленные».

«В мир безжалостной действительности? Их продают в рабство?»

«Все мы в каком-то смысле рабы».

«В каком смысле вы считаете рабом самого себя?»

«Я — раб навязчивой идеи, кошмарного наваждения. Я был чувствительным подростком; надо мной жестоко насмеялись, меня отвергли, унизили. Надо сказать, Наварт предоставил вам более чем достаточное число соответствующих подробностей. Я не подчинился издевательствам — напротив, я вынужден был подчиниться своему чувству справедливости и стремиться к возмездию; я все еще ищу возмездия, во всей его полноте. Обо мне распространяют множество завистливых, злобных сплетен. Общераспространенное мнение состоит в том, что я — сладострастный сибарит, эротический гурман. Действительность прямо противоположна этому мнению. Выражаясь без обиняков, я — абсолютный аскет. И обязан оставаться таковым, пока не будет реализована моя навязчивая идея. Надо мной довлеет проклятие. Но вас не интересуют мои личные проблемы, так как, естественно, о них не следует упоминать в печати».

«Как бы то ни было, меня одолевает любопытство. Источник вашего наваждения — Джераль Тинзи?»

«Именно так, — размеренным, спокойным тоном отвечал Виоль Фалюш. — Она запятнала мою жизнь. Она обязана стереть это пятно. Разве это не справедливо? До сих пор, однако, она не пожелала или не смогла искупить свою вину».

«Как она могла бы избавить вас от наваждения?»

Виоль Фалюш беспокойно поерзал в кресле: «Неужели вам настолько не хватает воображения? Мы достаточно подробно обсудили эту тему».

«Таким образом, Джераль Тинзи еще жива?»

«Да, само собой».

«Насколько я помню, однако, вы сказали, что ее нет в живых».

«Жизнь и смерть — недостаточно определенные термины».

«Кто же тогда Друзилла — девушка, которую вы оставили Наварту? Она тоже — Джераль Тинзи?»

«Она — то, что она есть. Она допустила непростительную ошибку. Она подвела меня, и Наварт меня подвел, потому что он должен был ее правильно воспитывать. Она вела себя легкомысленно и распутно; она заигрывала с другими мужчинами, и теперь должна послужить мне так же, как послужила Джераль Тинзи. Так оно было и так оно будет до скончания времен, пока не наступит момент искупления, пока я не почувствую утоление жажды, пока я не стану, наконец, самим собой. На сегодняшний день сумма расплаты, с начисленными на нее процентами, выросла до чудовищных размеров. Тридцать лет! Представьте себе! — голос Фалюша дрожал и срывался. — Тридцать лет меня окружает красота, но я не способен ею наслаждаться! Тридцать бесконечных лет!»

«Не стану притворяться, что мог бы вам что-нибудь посоветовать», — суховато отозвался Герсен.

«Мне не нужны советы — и, само собой, все, что я вам говорю, строго конфиденциально. С вашей стороны было бы исключительно некрасиво публиковать такие сведения. Меня это оскорбит, и я буду вынужден требовать удовлетворения».

«Что же, в таком случае, я могу опубликовать?»

«Что хотите — в той мере, в какой это не наносит мне ущерб».

«Что еще происходит в вашем поместье? Например, что делается на другом конце коридора?»

Некоторое время Виоль Фалюш молча рассматривал собеседника. Герсен чувствовал — хотя и не видел — как пылали глаза «князя тьмы». Но Фалюш ответил беззаботно: «Это Дворец Любви. Любовь интересует меня как явление — можно сказать, что это единственный предмет, который я изучаю с пристрастием, посредством сублимации психической энергии. Я разработал и осуществляю подробную программу исследований. Я изучаю эмоции, возникающие как в искусственных, так и в произвольных условиях. В настоящее время я не намерен обсуждать эту программу в подробностях. Лет через пять — может быть, через десять — я опубликую краткую сводку результатов. Уверен, что они будут способствовать более глубокому и объективному пониманию феномена любви».

«В том, что касается фотографий в вашем фойе...»

Виоль Фалюш вскочил на ноги: «Довольно! Мы слишком много говорили, я начинаю чувствовать себя неудобно. Вы спровоцировали эту беседу, и я уготовил вам сходное неудобство — в какой-то степени оно послужит возмещением причиненного вами ущерба. Впредь призываю вас проявлять осторожность и предусмотрительность! Используйте время с пользой — в ближайшем будущем вам предстоит вернуться в мир действительности».

«А что будет с вами? Вы останетесь здесь?»

«Нет. Я тоже покидаю Дворец Любви. Здесь мой труд завершен; мне предстоит решить важную задачу на Альфаноре — после чего все может измениться... Будьте добры, выйдите в вестибюль. Мой приятель Хелонс ожидает вас».

«Хелонс! — подумал Герсен. — Надо полагать, это все тот же белоглазый тип». Медленно, под наблюдением Виоля Фалюша, не исчезавшего с экрана, Герсен повернулся и направился к двери. Белоглазый субъект ждал его в фойе. У него в руке было нечто вроде плетки: стержень, кончавшийся несколькими висящими проводами. Судя по всему, другого оружия у него не было.

«Раздевайся! — распорядился Хелонс. — Тебя надлежит проучить».

«Будет гораздо лучше, если вы ограничитесь словесным выговором, — вежливо предложил Герсен. — Можете поносить меня в самых оскорбительных выражениях; тем временем, давайте вернемся в дворцовые сады».

Хелонс улыбнулся: «Приказ есть приказ. Сопротивление бесполезно — приказ должен быть выполнен и будет выполнен».

«Не получится! — неожиданно грубо сказал Герсен. — Ты слишком неповоротлив и туп».

Хелонс замахнулся плеткой — провода зловеще пощелкивали разрядами: «Быстро раздевайся! Или я потеряю терпение и проучу тебя вдобавок за то, что ты мне перечишь!»

Герсен понимал, что на самом деле Хелонс был силен и ловок — скорее всего, он занимался вольной борьбой, в прошлом выступал на ринге и был подготовлен к рукопашной схватке не хуже самого Герсена. Кроме того, Хелонс был килограммов на пятнадцать или двадцать тяжелее Герсена. Слабых мест, очевидных с первого взгляда, у противника не было. Герсен неожиданно сел на пол, закрыл лицо руками и принялся всхлипывать.

Хелонс уставился на него в замешательстве: «Давай раздевайся! Нечего тут сидеть!» Охранник подошел и подтолкнул Герсена носком ботинка: «Вставай!»

Прижав ступню Хелонса к груди, Герсен вскочил на ноги. Пытаясь удержаться на ногах, охранник прыгал назад. Герсен жестоким рывком повернул ступню обеими руками, прилагая максимальный момент вращения в том месте, где сустав не поддерживался мышцами. Хелонс завопил от боли и упал на спину. Герсен вырвал плетку у него из руки и нанес хлесткий удар по плечу охранника. Провода зашипели и затрещали искрами; Хелонс бормотал что-то нечленораздельное.

«Если ты можешь ходить, — сказал Герсен, — будь добр, проведи меня к выходу».

За спиной послышались шаги. Герсен обернулся и заметил высокую фигуру в черном. В голове Герсена вспыхнуло безжалостное лиловато-белое пламя. Оглушенный, он повалился на пол.

* * *

Кошмар продолжался полчаса. Герсен постепенно приходил в сознание. Он лежал, голый, у беленой стены дворцового сада. Рядом была аккуратно сложена его одежда.

«Ничего не вышло!» — подумал Герсен. Проект провалился. Не катастрофически — ему сохранили жизнь. Мрачно усмехаясь, Герсен оделся. Его попытались унизить, но не смогли. Ему причинили боль, но боль, так же, как наслаждение, недолговечна. Уязвленная гордость — гораздо более мучительный, неотступный бич.

Герсен сидел, прислонившись спиной к стене, пока у него не прояснилось в голове. Нервы все еще пульсировали в ответ на разряды электрической плетки. Не было никаких синяков, никаких шрамов — только несколько покрасневших следов. Герсен проголодался. А, здесь-то его и подстерегало унижение! Он вынужден был питаться подачками Фалюша, бродить по увеселительному парку Фалюша, любоваться воплощениями замыслов Фалюша... Герсен снова усмехнулся, на этот раз по-волчьи обнажив зубы. Он знал с самого начала, что его жизнь не будет приятной и легкой.

Начинало смеркаться. Дворцовые сады никогда не выглядели прекраснее, чем по вечерам. Светлячки порхали в цветущих кустах жасмина; мраморные вазы словно светились изнутри на фоне темной листвы. Мимо пробежала шаловливая стайка девушек из близлежащих коттеджей. Сегодня вечером на них были свободные белые брюки; они несли желтые бумажные фонари. Заметив Герсена, они окружили его хороводом, распевая веселую песенку на непонятном языке. Одна из них подошла ближе и озарила лицо Герсена фонарем: «Что с тобой случилось, наш гость? Почему ты так бледен? Пойдем плясать и веселиться, пойдем!»

«Благодарю вас, — отказался Герсен. — Сегодня я не смогу плясать и веселиться, даже если попробую».

«Поцелуй меня! — соблазняла девушка. — Разве я не прекрасна? Почему ты такой печальный? Потому что тебе придется навсегда покинуть Дворец Любви? А мы останемся здесь, мы всегда будем молоды, мы будем плясать с фонарями всю ночь. Поэтому ты огорчаешься?»

Герсен улыбнулся: «Да, мне придется вернуться на далекую планету. И мысль об этом приводит меня в уныние. Но пусть это не мешает вам радоваться жизни».

Девушка поцеловала его в щеку: «Сегодня твой последний вечер, твоя последняя ночь во Дворце Любви. Сегодня ты должен сделать все, чем до сих пор пренебрегал — другой такой возможности не будет!» Девушки, пританцовывая, поспешили прочь, а Герсен смотрел им вслед. «Сделать все, чем я до сих пор пренебрегал? — думал он. — Хотел бы я, чтобы это было возможно...» Он спустился на утопающую в клумбах террасу, где ужинали знакомые ему гости. Наварт наклонился над миской гуляша; Герсен присоединился к нему. Официант подкатил тележку; Герсен ничего не ел с утра и поспешил взять с тележки все, что ему приглянулось.

Наконец Наварт нарушил молчание: «Что случилось? Вы выглядите уставшим и побитым».

«Я провел вторую половину дня в обществе хозяина дворца».

«В самом деле? Вы говорили с ним лицом к лицу?»

«Почти лицом к лицу».

«И вы можете его опознать? Кто он? Марио? Этуэн? Танзель?»

«Все еще не могу сказать».

Наварт крякнул и снова накинулся на гуляш.

«Сегодня последний вечер», — заметил Герсен через некоторое время.

«Мне говорили. Я не прочь отсюда убраться. Во всем этом нет никакой поэзии. Я всегда говорил и продолжаю утверждать: радость посещает нас своевольно, ее нельзя привлечь или удержать насильно. Посмотрите вокруг! Великолепные сады, роскошные павильоны с живыми нимфами и ожившими статуями античных богов. Но где мечта, где миф? Только примитивный ум может испытывать радость в таком месте».

«Ваш приятель Виоль Фалюш огорчится, если услышит ваше мнение».

«Что еще я могу сказать? — поэт внезапно посмотрел Герсену прямо в глаза. — Вы спрашивали о девушке?»

«Спрашивал. Он ничего не сказал».

Наварт закрыл глаза: «Я состарился, я больше не умею добиваться своего. Генри Лукас, разве вы не можете что-нибудь предпринять?»

«Сегодня я попытался, — сказал Герсен. — Но мои попытки не встретили понимания».

Двое сидели в молчании. Наконец Герсен спросил: «Когда мы уезжаем?»

«Не имею ни малейшего понятия».

«Мы сделаем все, что сможем».

Глава 14

Выдержка из апокрифа «Ученик аватара» в «Рукописи из девятого измерения»:

«С трудом взобравшись на вершину холма, Мармадьюк искал расщепленный молнией кипарис; подле него должна была находиться хижина символога. Дерево нашлось — искореженное, высохшее, а под ним — хижина.

Символог приветствовал его.

«Я прошел сто лиг, — сказал Мармадьюк, — чтобы задать один вопрос. Одухотворены ли цвета спектра?»

«Кто может утверждать обратное?» — в замешательстве спросил символог. Мановением руки мудрец произвел вспышку оранжевого света, после чего, подобрав подол рясы, энергично продемонстрировал несколько акробатических прыжков. Мармадьюк с любопытством наблюдал, поражаясь резвости старца.

Символог произвел вспышку зеленого света. Забравшись под скамью, он просунул голову между лодыжками, одновременно вывернув наизнанку свою рясу. Мармадьюк захлопал в ладоши, радуясь такому представлению.

Символог вызвал вспышку красного света и, набросившись на Мармадьюка, шутливо повалил его ловким приемом, в то же время набросив рясу ему на голову.

«Должен признаться, уважаемый, — запыхавшись, произнес Мармадьюк, выпутываясь из рясы и поднимаясь на ноги, — ваши поучения отличаются краткостью и натиском!»

«Если уж делать что-нибудь, то делать хорошо! — отозвался символог. — Перейдем к пояснениям. Цветам свойственны двойственные значения. Оранжевый — желтушный юмор и смех умирающей цапли.

Зеленый — экстракт задних мыслей, равно как и настроение, навеваемое северным ветром. Красный, как мы убедились воочию, сопровождает деревенскую невоздержанность».

«Каково же второе значение красного?» — поинтересовался Мармадьюк.

Символог ответил загадочным жестом: «Это подлежит дальнейшему рассмотрению — как выразился кот, помочившись в сахарницу».

Усмехаясь полученным наставлениям, довольный Мармадьюк откланялся и уже спустился с холма более, чем на полпути, когда обнаружил пропажу своего кошелька».

В последнюю ночь пребывания гостей во Дворце Любви состоялось празднество. Играла музыка, дымились опьяняющие благовония, кружились вихрем танцоры, высыпавшие из коттеджей. Гости, успевшие привязаться к тем или иным дворцовым постояльцам, погрузились в скорбные беседы или предавались последнему приступу безудержной страсти. Другие сидели молча, погрузившись в свои мысли — так прошла эта ночь. Один за другим мигали и гасли цветные фонари; постояльцы в белом растворялись в сумрачных тенях дворцового сада, гости один за другим отправлялись на покой — в одиночестве или в компании тех, кто им приглянулся.

В саду воцарилась тишина; на траве начинала появляться роса. К каждому из гостей подошел служитель: «Пора уезжать».

На все возражения и отговорки служители отвечали одинаково: «Таковы полученные инструкции. Вас ожидает воздушный транспорт. Тем, кого не будет на борту, придется возвращаться в Кухилу пешком».

Гостям снова выдали новую одежду: суровый костюм синих, черных и темно-зеленых тонов. Когда приглашенные переоделись, их проводили к площадке, находившейся недалеко от южной границы территории дворца; там их ожидал аэробус. Герсен пересчитал пассажиров; присутствовали все, кроме Прюитта и Друзиллы. Этуэн, Марио и Танзель стояли рядом. Если один из них был Виолем Фалюшем, по-видимому, «князь тьмы» решил вернуться в Ойкумену вместе с группой своих гостей.

Герсен прошел к носовой части аэробуса и заглянул в кабину пилота. Там сидел Хелонс. Гости по очереди заходили в салон. Герсен отвел Наварта в сторону: «Подождите».

«Зачем?»

«Сейчас объясню». Танзель и Этуэн были на борту, но Марио еще всходил по трапу. Герсен поспешно заговорил, удерживая поэта за локоть: «Взойдите на борт. Устройте скандал. Стучите кулаком по перегородке. Кричите. У перегородки, отделяющей кабину пилота от салона, находится замок аварийного люка. Откройте этот замок. Отвлеките пилота. Постарайтесь, однако, не особенно раздражать Марио, Танзеля и Этуэна. Нельзя допустить, чтобы они вмешались».

Наварт не понимал: «К чему все это?»

«Неважно, увидите. Сделайте то, о чем я вас прошу. Повод для раздражения у вас есть. Где Друзилла? Где Джераль Тинзи? Почему ее нет на борту?»

«Да... действительно, почему ее нет на борту? О каком раздражении может быть речь? Я в ярости!» Наварт вскочил по трапу в салон, оттолкнув друидессу Лейдигу. «Подождите! — кричал поэт. — Еще не все собрались! Где Зан-Зу из города Эриду? Где моя подопечная? Мы не можем улететь без нее. Я отказываюсь уезжать, пока ее не приведут!»

«Замолчите, старый дурак! — буркнул Торрас да Носса. — Ваши жалобы бесполезны».

Наварт в ярости носился по салону, продолжая кричать. Он ударил кулаком по перегородке кабины пилота, схватил ручку запертой двери этой кабины и принялся ее дергать. В конце концов Хелонсу пришлось открыть дверь и выйти в салон, чтобы навести порядок: «Старик, сядь и успокойся. Я получил приказ вылететь немедленно. Если ты не хочешь тащиться на своих двоих до Десятого города, заткнись и держи себя в руках!»

«Послушайтесь, Наварт! — посоветовал Леранд Вибль. — Этим вы ничего не добьетесь».

«Хорошо! — сказал Наварт. — Я выразил протест, я сделал все, что мог. Больше ничего не остается».

Хелонс вернулся в носовую кабину. Опустившись в пилотское кресло, он закрыл дверь на замок. Герсен, прятавшийся за перегородкой и поджидавший охранника, нанес ему жестокий удар камнем по голове. Хелонс пошатнулся в кресле, обернулся, глядя на Герсена глазами, ослепшими от потоков крови, издал неразборчивый возглас. Герсен ударил снова — Хелонс упал набок.

Герсен уселся за пульт управления. Аэробус поднялся в воздух, навстречу лучам восходящего солнца. Обыскав охранника, Герсен экспроприировал два лучемета и засунул их себе в карманы. Замедлив движение воздушного судна так, чтобы оно дрейфовало почти неподвижно, Герсен открыл боковую дверь кабины, с трудом приподнял тяжкого Хелонса и вытолкнул его в море.

«В салоне, — думал Герсен, — Виоль Фалюш удивляется странным методам пилотирования, применяемым сегодня Хелонсом». Герсен искал глазами в океанском просторе; наконец ему удалось заметить небольшой остров, примерно в тридцати километрах от берега. Он подлетел к этому островку, сделал над ним несколько кругов, снижаясь по спирали, и, не обнаружив никаких признаков человеческого жилья, приземлился.

Соскочив на землю из кабины, Герсен подошел к двери пассажирского салона, распахнул ее и забрался внутрь: «Выходите все! Быстро!» Он подчеркнул приказ движением дула лучемета.

«Что... что это значит?» — заикаясь, спросил Вибль.

«Это значит, что все должны выйти».

Наварт вскочил на ноги. «Ну-ка, пошли! — заревел он. — Выходите!»

Гости стали неуверенно спускаться по трапу. К двери подошел Марио. Герсен остановил его: «Вам придется остаться в салоне. Будьте осторожны и сидите неподвижно — иначе я вас пристрелю».

Попытались выйти также Танзель, а затем и Этуэн. Обоих Герсен повернул назад и заставил сесть. Наконец в салоне остались только Герсен, Марио, Танзель и Этуэн. Снаружи Наварт возбужденно наставлял компанию гостей: «Не вмешивайтесь, а то пожалеете! Это подпольная операция МСБР! Мне это доподлинно известно!»

«Наварт! — позвал Герсен из салона. — Требуется ваша помощь!»

Поэт забрался в аэробус. Он тщательно обыскал Марио, Танзеля и Этуэна, пока Герсен бдительно наблюдал за этой процедурой. Ни у кого из троих не было с собой никакого оружия; кроме того Наварт не обнаружил в их одежде никаких улик, позволявших установить личность Виоля Фалюша. Следуя указаниям Герсена, Наварт крепко привязал трех мужчин к сиденьям, пользуясь шнурами от занавесок салона, оторванными и скрученными полосами ткани, а также собственными ремнями пленников. Тем временем пленники выражали бурное негодование действиями Герсена и требовали, чтобы он объяснил, на каких основаниях они подвергаются такому обращению. Танзель был самым многословным, Этуэн — самым язвительным, а Марио — самым разъяренным. Все они с одинаковой энергией ругались и проклинали Герсена на чем свет стоит. Герсен невозмутимо выслушивал их замечания: «Двум из вас я принесу свои извинения впоследствии. Эти двое знают о своей невиновности и будут со мной сотрудничать. От третьего задержанного я ожидаю всевозможных неприятностей — но я к ним готов».

Танзель спросил: «Во имя всемогущего Йеху, чего вы от нас хотите? Назовите преступника и оставьте нас в покое!»

«Преступника зовут Фогель Фильшнер, — ответил Герсен. — Он известен также под именем Виоль Фалюш».

«Тогда почему вы задержали нас? Ищите Фалюша у него во дворце!»

Герсен усмехнулся: «Неплохая идея». Проверив путы трех пленников, он подтянул кое-какие узлы и завязал некоторые заново: «Наварт, пожалуйста, сядьте здесь, в стороне. Внимательно наблюдайте за этими тремя. Один из них похитил вашу Джераль Тинзи».

«Кто из них?»

«Фогель Фильшнер. Вы не можете его узнать?»

«Увы! — старый поэт повернулся к Марио. — У этого глаза бегают, как у Фогеля». Наварт указал на руки Танзеля: «Этот опускал руки ладонями назад, как Фогель». Рассмотрев третьего, Этуэна, поэт сказал: «А этот выглядит самым испуганным и озлобленным».

«Конечно, я испуган и озлоблен! — рявкнул Этуэн. — Чему тут радоваться?»

«Хорошенько следите за ними, — предупредил поэта Герсен. — Мы возвращаемся во дворец».

Игнорируя восклицания пораженных гостей, брошенных на необитаемом острове, Герсен поднял машину в воздух. Пока что все шло хорошо — но что дальше? Может быть, его подозрения были безосновательны; может быть, никто из задержанных не был Виолем Фалюшем. Вспоминая обстоятельства путешествия из Кухилы во Дворец Любви, однако, он отбросил сомнения.

Попасть в убежище Фалюша было проще всего сверху — Герсен не намеревался снова заниматься акробатическим скалолазанием. Он посадил аэробус рядом с каменным фортом на хребте и снова зашел в салон. Все было, как прежде. Наварт сидел, уставившись на трех пленников; те отвечали ему ненавидящими взглядами.

Герсен передал Наварту один из лучеметов: «Если возникнет малейшая проблема, пристрелите всех трех. Я пойду искать Друзиллу и Джераль Тинзи. Вы должны бдительно их сторожить!»

Наварт дико рассмеялся: «Кто может провести сумасшедшего поэта? Как только Фогель что-нибудь задумает, я тут же об этом догадаюсь и прожгу ему дыру во лбу!»

Герсен не мог избавиться от недобрых предчувствий. Наварт был далеко не самым надежным часовым.

«Не забывайте, — повторил Герсен, — если он сбежит, все потеряно. Он может попросить стакан воды — не давайте ему пить. Он может жаловаться на то, что его слишком туго привязали — пусть мучается! Если кто-либо попытается вмешаться снаружи, будьте безжалостны. Пристрелите всех троих».

«С удовольствием!»

«Очень хорошо! Не позволяйте своему сумасшествию взять верх, пока я в отлучке».

Герсен подошел к двери, через которую три недели тому назад вымокших «паломников» впустили на внутренний двор форта. Дверь была закрыта на замок, но Герсен выжег его лучеметом и выбил дверь ударом ноги.

Внутри было тихо. Сырые комнаты пустовали. Герсен спустился в нижний коридор, следуя тем же путем, каким его вела девушка в синем вельветовом комбинезоне, и в конце концов нашел банкетный зал — теперь здесь царил полумрак, но в воздухе еще угадывались запахи духов и вина.

Герсен стал передвигаться осторожнее. Из банкетного зала можно было выйти в дворцовые сады. Но какой-то ход вел отсюда же в апартаменты Фалюша.

Внимательно осматривая стены пядь за пядью, Герсен обнаружил наконец, за портьерой, узкую дверь из твердого дерева, закрытую с другой стороны на металлический засов. Герсен разрéзал засов лучеметом и распахнул дверь.

Винтовая лестница вела вниз, к помещению, примыкавшему к круглой лестничной площадке.

Герсен обыскал это помещение. Он нашел черную кожаную папку, содержавшую подробное описание психологических характеристик Джерали Тинзи, а также различных методов, которыми Виоль Фалюш надеялся завоевать ее сердце. Судя по всему, Фалюш домогался не только любви — он хотел подчинения, униженного трепетного поклонения, вызванного сочетанием любви и страха.

«Пока что Фалюш не достиг своей цели», — подумал Герсен и швырнул папку в сторону. На стене висел большой телеэкран. Герсен включил его. На экране появилась Друзилла в белой ночной рубашке, сидевшая на кровати. Девушка побледнела и выглядела истощенной, но, по-видимому, еще не подвергалась истязаниям.

Герсен переключил канал. Экран изобразил мрачную песчаную пустошь, окруженную высокими остроконечными скалами. На заднем плане виднелись пять деодаров с темными кронами, а под ними — маленькая конура чуть крупнее кукольного домика. На скамье сидела девушка лет четырнадцати — почти точная копия Друзиллы. Она была едва прикрыта белым полупрозрачным платьем; у нее на лице было странное, слегка идиотское выражение радостного предвкушения и умиления, словно она только что очнулась от счастливого сна. Откуда-то со стороны к ней приблизилось негуманоидное существо, передвигавшееся на тощих ногах, обросших черным мехом. Существо остановилось рядом с девушкой и что-то произнесло пискливым высоким голосом. Девушка безразлично что-то ответила.

Герсен снова переключил канал и увидел на экране террасу перед высоким каменным сооружением — по-видимому, это был храм, потому что внутри можно было заметить статую божества. На ступенях храма стояла еще одна Друзилла, на этот раз шестнадцатилетняя, практически обнаженная, если не считать короткой кожаной юбочки и медного кольца, стягивавшего волосы. Вокруг были мужчины и женщины постарше, тоже почти голые. На краю экрана можно было различить часть побережья и морской прибой.

Герсен продолжал переключать каналы, один за другим. Перед его глазами открывались различные загоны, помещения и клетки — в них находились всевозможные мальчики, девочки, подростки и молодые люди обоих полов; некоторые томились в одиночестве, других содержали группами. Таковы были эксперименты Виоля Фалюша, судя по всему, наслаждавшегося возможностью подсматривать за жертвами... Других экземпляров Друзиллы Герсен не заметил.

Герсен нервничал и торопился — он не доверял способности Наварта сторожить пленников. Герсен пересек фойе, прошел по восточному коридору, вышел на мостик, соединявший арочные проходы, и углубился в западный коридор. Он оказался в лабораторном флигеле, здесь проводились эксперименты — в клетках и камерах за зеркальными стеклами, позволявшими наблюдать снаружи.

Герсен нашел Ретца — сутулого техника с бритой головой, сидевшего в небольшом кабинете. Подняв голову и увидев Герсена, Ретц испугался: «Что вы тут делаете? Вы — один из гостей? Хозяину это не понравится!»

«Теперь я хозяин! — Герсен продемонстрировал лучемет. — Где девушка, похожая на Джераль Тинзи?»

Ретц моргнул, все еще не вполне убежденный в необходимости подчиняться: «Я не могу вам ничего сказать».

Герсен ударил его лучеметом: «Быстро! Где девушка, которую привезли три недели тому назад?»

Ретц стал жаловаться: «Как я могу вам что-нибудь сказать? Виоль Фалюш меня накажет!»

«Виоль Фалюш задержан, — сообщил Герсен. — Отведи меня к девушке, или я тебя убью».

Ретц отозвался отчаянным восклицанием: «Он ужасно отомстит, он будет меня пытать...»

«Ничего этого больше не будет».

Ретц уже шел по коридору, разводя руками и бормоча. Внезапно он остановился и обернулся: «Вы говорите, вам удалось задержать Фалюша?»

«Да».

«Что вы с ним сделаете?»

«Я его убью».

«А что будет с его дворцом?»

«Увидим. Отведи меня к девушке».

«Вы оставите меня здесь, управляющим дворца?»

«Если ты не поторопишься, я тебя пристрелю».

Безутешный Ретц возобновил передвижение. Герсен спросил у него: «Что Фалюш сделал с этой девушкой?»

«Еще ничего».

«Что он хотел сделать?»

«Он планировал самооплодотворение — непорочное зачатие, если можно так выразиться. В свое время она должна была родить девочку, генетически идентичную ей самой».

«Джераль Тинзи родила ее таким способом?»

«Именно так».

«Сколько еще таких девочек вырастил Фалюш?»

«Шестерых. Но одна покончила с собой».

«Где остальные?»

«А! Это вам придется узнать у самого Фалюша».

Ретц врал, но у Герсена не было времени спорить.

Остановившись у двери, Ретц хитро оглянулся: «Девушка внутри. Что бы она вам ни говорила, вы должны учитывать, что я был вынужден подчиняться и всего лишь выполнял приказы».

«А теперь выполняй мои приказы. Открой дверь!» Ретц поколебался секунду, глядя куда-то в коридор через плечо Герсена — он явно еще надеялся, что кто-нибудь появится и выручит его. Никто не появился. Вздохнув, Ретц отворил замок и сдвинул дверь в сторону.

Друзилла, сидевшая на кровати, тревожно подняла голову. Как только она увидела Герсена, ее лицо озарилось радостным изумлением. Вскочив с кровати, она подбежала к Герсену, всхлипывая от радости: «Я надеялась, что вы придете! Они делали со мной ужасные вещи!»

Ретц решил воспользоваться тем, что внимание Герсена отвлеклось, и потихоньку ускользнуть. Герсен позвал его: «Не спеши! У меня есть для тебя поручение». Обратившись к Друзилле, он спросил: «Виоль Фалюш здесь показывался? Ты можешь его опознать?»

«Он приходил и стоял в открытой двери, но у него за спиной была яркая лампа. Он не хотел, чтобы я его рассмотрела. Он был в дикой ярости, он меня ненавидит! Он сказал, что я ему изменила. Я спросила: как это может быть, если я ему ничего обещала? Он будто ничего не слышал. Он говорил ледяным тоном — что мой долг заключался в том, чтобы готовиться к встрече с ним, неукоснительно соблюдая какие-то принципы, и что даже после того, когда я наконец с ним встретилась, я каким-то образом ему изменила на вечеринке Наварта, а также по пути во дворец».

Герсен сказал: «Очевидно одно: он — либо Танзель, либо Этуэн, либо Марио. Кто из этих троих нравился тебе меньше всего?»

«Танзель».

«Танзель, а? Хорошо. Теперь у нас есть старина Ретц, подручный Фалюша, и он-то обязательно узнает своего хозяина. Не так ли, Ретц?»

«Как я его опознаю? Он никогда мне не показывался, только говорил из-за стеклянной перегородки».

«Вряд ли! — подумал Герсен. — Тем не менее, возможно».

«Где остальные дочери Джераль Тинзи?» — спросил он вслух.

«Их было шесть, — промямлил Ретц. — Фалюш убил двух старших. Одна на Альфаноре, другую, — техник указал на Друзиллу, — он отправил на Землю. Самую младшую содержат к востоку от дворца — там, где горы подступают к морю. Еще одна — жрица бога Ародина на большом острове, тоже к востоку отсюда».

«Ретц! — сказал Герсен. — Виоль Фалюш у меня в плену. Теперь я — твой хозяин. Ты это понял, наконец?»

Ретц уныло кивнул: «Раз это так, значит, так тому и быть».

«Как выглядит Виоль Фалюш?»

«Он — высокий темноволосый человек. Он бывает жесток, бывает добр; иногда он злится, иногда в добродушном настроении. Больше я ничего не знаю».

«Выслушай и выполни мой приказ. Выпусти всех узников Фалюша».

«Это невозможно! — возопил Ретц. — Они не знают никакой жизни, кроме тех условий, в которых их содержат. Открытые пространства, солнце, небо — увидев все это, они сойдут с ума!»

«В таком случае сделай вот что. Постепенно и осторожно приучай их к окружающему миру и выводи из заключения. Я скоро вернусь и проверю, как ты выполняешь обязанности. Кроме того, сообщи обитателям дворцовых садов, что они — больше не рабы, что они могут уйти или остаться по своему усмотрению. Учти, что я запру тебя в тесной камере и накажу за твои преступления, если ты не выполнишь указания неукоснительно».

«Я их выполню, — бормотал Ретц. — Я привык подчиняться. Всю жизнь только и делаю, что подчиняюсь».

Герсен взял Друзиллу за руку: «Меня беспокоит Наварт. Здесь больше нельзя задерживаться».

Тем не менее, когда они поднялись к аэробусу через старый форт, обстоятельства оставались прежними. Три пленника были надежно привязаны к сиденьям, а Наварт продолжал держать их на прицеле. Когда поэт увидел Друзиллу, его глаза загорелись: «А где Джераль Тинзи?»

«Она умерла. Но у нее были дочери. Фалюш содержал многих других узников. Что тут происходило, пока меня не было?»

«Болтовня. Льстивые уговоры. Всевозможные доводы. Угрозы».

«Разумеется. Кто угрожал настойчивее всех?»

«Танзель».

Герсен холодно посмотрел в глаза Танзелю. Тот пожал плечами: «Вы думаете, мне нравится тут сидеть, связанному по рукам и ногам, как овца на базаре?»

«Один из вас — Виоль Фалюш. Кто? Хотел бы я знать... Что ж, нам предстоит покончить с еще несколькими жестокими забавами, устроенными во имя любви», — Герсен направился в пилотскую кабину.

Аэробус поднялся в воздух и медленно полетел на восток над горами. На берегу океана, там, где скалы погружались в воду, мрачная каменистая ложбина выходила к узкому серому пляжу. В верхней части ложбины находилась покрытая песком округлая площадка метров семьдесят в поперечнике. Герсен опустил аэробус в тени скал и спрыгнул на площадку из кабины.

Друзилла Четвертая, младшая из дочерей Джерали Тинзи, медленно вышла ему навстречу. За ее спиной, в расщелине между скалами, две негуманоидные надзирательницы гневно издавали щелкающие и писклявые звуки. Девушка спросила: «Ты — мужчина? Ты пришел, чтобы меня любить?»

Герсен усмехнулся: «Я — мужчина, это невозможно отрицать, но не тот мужчина, о котором тебе говорили».

Друзилла Четвертая растерянно обернулась в сторону расщелины между скалами: «Они говорили, что ко мне придет мужчина. Что я — одна, и он — один, и что, когда он придет, я должна его любить. Меня так учили».

«Но ты никогда не видела этого мужчину?»

«Нет. Ты — первый мужчина, которого я встретила. Ты первый человек, такой же, как я. Ты прекрасен!»

«В мире очень много мужчин, — сказал Герсен. — Тебе лгали. Заходи в аэробус, я покажу тебе других мужчин и девушку — такую же, как ты».

Друзилла Четвертая с недоумением и тревогой оглядывалась, не решаясь покинуть мрачную скалистую ложбину: «Ты меня отсюда уведешь? Я боюсь».

«Не надо бояться, — заверил ее Герсен. — Заходи в машину».

«Конечно, — она доверчиво взяла его за руку и поднялась в салон. Увидев пассажиров, она ошеломленно застыла: «Я не знала, что есть столько людей!» Девушка критически рассмотрела лица Марио, Танзеля и Этуэна: «Они мне не нравятся. У них глупые, злые лица». Она повернулась к Герсену: «Ты мне нравишься. Ты — первый мужчина из всех, которых я видела. Значит, ты — тот самый мужчина, и я останусь с тобой навсегда».

Герсен наблюдал за лицами Марио, Этуэна и Танзеля. Виолю Фалюшу должно было быть изрядно не по нутру то, что он слышал. Все три пленника сидели с каменными лицами, глядя на Герсена с одинаковым отвращением — только в уголке рта Танзеля подергивалась какая-то жилка.

Аэробус снова поднялся в воздух и направился к самому большому из близлежащих островов. Герсену не пришлось долго искать храм — он возвышался над скоплением тростниковых хижин с кровлями из длинных сухих листьев. Аэробус опустился на центральной площади — местные жители наблюдали за приземлением с изумлением и ужасом.

Из храма спустилась по ступеням Друзилла Третья — уверенная в себе, решительная девушка, внешностью практически не отличавшаяся от других Друзилл и в то же время обладавшая, подобно двум другим, безошибочной индивидуальностью.

Герсен снова спустился из кабины. Друзилла Третья разглядывала его с нескрываемым интересом: «Кто ты?»

«Я прилетел с побережья континента, — объяснил Герсен, — чтобы с тобой поговорить».

«Ты хочешь совершить обряд? Ступай в святилище какого-нибудь другого бога. Ародин бессилен. Я умоляла его перенести меня в другое место, умоляла о многих других благодеяниях. Он не ответил».

Герсен заглядывал в храм: «Там, внутри — изображение Ародина?»

«Да. Я — жрица его святилища».

«Пойдем, посмотрим на это изображение».

«Там не на что смотреть — просто статуя, сидит на троне».

Герсен зашел в храм. У противоположной входу стены сидела фигура величиной примерно в два раза больше человеческой. Голова статуи была варварски изуродована — кто-то отбил ей нос, уши и подбородок. Герсен с удивлением повернулся к Друзилле Третьей: «Кто повредил статую?»

«Я».

«Почему?»

«Мне не нравилось его лицо. Согласно благовещению, Ародин должен явиться во плоти и взять меня в жены. Я обязана молиться статуе, призывая ее приступить к бракосочетанию как можно скорее. Поэтому я разбила ей рожу, чтобы свадьба состоялась как можно позже или вообще не состоялась. Мне не нравится быть жрицей, но мне не позволяют заниматься ничем другим. Я надеялась, что после того, как я оскверню образ божий, назначат другую жрицу. Но это не произошло. Ты заберешь меня отсюда?»

«Да. Ародин — не бог. Он — человек». Герсен завел Друзиллу Третью в салон аэробуса и показал ей Марио, Этуэна и Танзеля: «Посмотри на этих трех людей. Кто из них больше всех напоминает тебе лицо статуи Ародина — до того, как ты его разбила? Ты его узнаёшь?»

Один из пленников моргнул.

«Да, — ответила Друзилла Третья. — Вот он! Вот лицо Ародина!» Она указала на Танзеля — того пленника, который только что моргнул.

«Подождите, послушайте! — воскликнул Танзель. — Что тут происходит? Что вы пытаетесь этим доказать?»

«Я хочу опознать Виоля Фалюша», — объяснил Герсен.

«А почему тогда на меня указывают пальцем? Я не Ародин, не Виоль Фалюш и не Вельзевул, если уж на то пошло! Я — Гарри Танзель из Лондона, меня там знают, и я буду очень благодарен, если меня наконец развяжут!»

«Всему свое время, — заметил Герсен. — Придется подождать». Он повернулся к Друзилле Третьей: «Ты уверена, что это Ародин?»

«Конечно. Почему его связали?»

«Я подозреваю, что он — преступник».

Друзилла Третья расхохоталась, громко и весело: «Так ему и надо! Преступник соорудил статую самому себе и назвался богом! На что он надеялся? Что он хотел приобрести?»

«Тебя».

«Меня? Все эти хлопоты, вся это ложь — ради меня?»

«Он хотел, чтобы ты его любила и поклонялась ему».

И снова салон аэробуса наполнился звонким смехом Друзиллы Третьей: «Он затратил много усилий ради того, чтобы ударить лицом в грязь!»

Внимательно наблюдая за пленниками, Герсен заметил, что лицо Танзеля начало постепенно розоветь.

«Ты готова отсюда улететь?»

«Да... Кто эти другие девушки, похожие на меня?»

«Твои сестры».

«Странно!»

«Да уж, Виоль Фалюш — или Ародин, как ты его называла — очень странный человек».

Герсену нужно было подумать. Он поднял аэробус высоко в воздух и включил автопилот так, чтобы машина медленно дрейфовала вдоль побережья. Все еще не было неопровержимого доказательства, удостоверявшего личность Виоля Фалюша. Жилка, подергивающаяся у рта, покраснение лица, разбитая физиономия статуи — все это было чрезвычайно любопытно, но все это можно было назвать лишь косвенными уликами... По существу, Герсен нисколько не приблизился к удостоверению личности Фалюша с тех пор, как Фалюш пригласил его в Дворец Любви. Обернувшись, Герсен взглянул в салон. Наварту надоели обязанности охранника; он разглядывал трех девушек со смешанным выражением надежды, растерянности и обреченности — может быть, старый поэт надеялся, что каким-то чудом одна из них превратится в ту Джераль Тинзи, которую он знал.

Герсен перебирал в уме возможные варианты дальнейших действий. Их было мало. Если бы у него был доступ к какому-нибудь наркотику, вызывавшему откровенность, или к детектору лжи, Виоль Фалюш не смог бы долго притворяться... Во Дворце Любви не было никого, кто мог бы с уверенностью опознать Фалюша. Скорее всего, в Атаре и в Кухиле тоже не было таких свидетелей. На Земле Фалюш сообщил Наварту номер своего видеофона... Герсен почесал подбородок: «Наварт!»

Поэт зашел в пилотскую кабину. Герсен указал на систему связи и объяснил Наварту, что нужно было сделать. Наварт расплылся в ухмылке до ушей.

Герсен вернулся в салон и уселся рядом с Танзелем. Обернувшись к пилотской кабине, он кивнул Наварту.

Наварт набрал код Виоля Фалюша. Герсен пригнулся к Танзелю. В мочке уха Танзеля послышалось тихое жужжание — почти неуловимая вибрация. Танзель резко вздрогнул, его мышцы, стянутые путами, напряглись.

Наварт тихо, нараспев говорил в микрофон пилота: «Виоль Фалюш! Ты меня слышишь? Виоль Фалюш!»

Танзель обернулся, встретив глазами оценивающий взгляд Герсена. Притворству пришел конец: Виоль Фалюш себя выдал. Лицо «князя тьмы» потемнело от отчаяния, он извивался, пытаясь вырваться из сиденья.

«Виоль Фалюш! — сказал Герсен. — Твое время настало».

«Кто ты? — задыхаясь, спросил Фалюш. — МСБР?»

Герсен не ответил. Наварт вернулся в салон: «Так вот он теперь какой. Я с самого начала чувствовал, что это он. У меня от него мурашки по коже бегали. Где Джераль Тинзи, Фогель?»

Виоль Фалюш облизал губы: «Вы оба! Вы сговорились меня убить!»

Герсен и Наварт перетащили Фалюша вдоль салона в пилотскую кабину и закрыли дверь, соединявшую кабину с салоном.

«Почему? — кричал Фалюш. — Почему вы со мной это делаете?»

Наварт повернулся к Герсену: «Я вам нужен?»

«Нет».

«Прощай, Фогель! — тихо сказал Наварт. — Ты прожил достопримечательную жизнь».

Поэт вернулся в салон.

Герсен полностью остановил аэробус в воздухе и открыл дверь кабины пилота. Больше чем в трех километрах внизу простирался океан.

«Почему? — не переставая, кричал Фалюш. — Почему? Почему? Почему ты это делаешь?»

Герсен сухо произнес: «Ты одержим одной идеей. Я — тоже. Когда я был ребенком, пять «князей тьмы» прилетели на звездолетах в Монтплезант и устроили резню. Ты это помнишь?»

«Это было давно — о, как давно это было!»

«Вы разрушали, вы убивали, вы уводили в рабство женщин и детей. Все, что я любил — моя семья, мои друзья — все было уничтожено. С тех пор я поклялся отомстить князьям тьмы. Я уже убил двух из вас. Ты будешь третьим. Я не журналист. Генри Лукас — вымышленное имя. Меня зовут Кёрт Герсен, и всю свою жизнь я посвятил одной цели — этой цели». Герсен шагнул к Фалюшу, сидевшему на полу. Тот напрягся всем телом, сделал неимоверное усилие, и его путы разорвались. Виоль Фалюш рывком приподнялся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие — и вывалился спиной вперед в проем открытой двери кабины. Герсен долго смотрел на то, как кувыркалась, уменьшаясь, продолговатая тень над блестящими водами океана, пока она не скрылась в дымке.

Закрыв кабину, Герсен вернулся в салон. К тому времени Наварт уже развязал Марио и Этуэна.

«Прошу прощения, — извинился перед ними Герсен. — Надеюсь, этот неприятный инцидент не причинил вам чрезмерных неудобств».

Этуэн смерил его взглядом, полным невыразимого отвращения. Марио хотел что-то сказать, но закашлялся и решил промолчать.

«Так-так! — радостно потирая руки, сказал Наварт. — Что дальше?»

«Нужно подобрать наших попутчиков, — отозвался Герсен. — Не сомневаюсь, что их беспокоит перспектива провести остаток своих дней на необитаемом острове».

«На этом наши проблемы не кончатся, — проворчал Этуэн. — Как мы вернемся на Согдиану? У нас нет звездолета».

Герсен рассмеялся: «Неужели Фалюшу удалось вас надуть? Мы на Согдиане. Это солнце — Миэль. Как вы умудрились не заметить?»

«Почему бы я заметил? Помешанный пилот швырял нас по всему скоплению несколько часов!»

«Всего лишь уловка. Зог в своем уме. Но он допустил оплошность — поленился выполнить процедуру акклиматизации. Когда он распахнул люк звездолета, не было никакого перепада давления, и состав атмосферы явно не изменился. Интенсивность солнечного света и сила притяжения остались прежними, небо было того же цвета, облака сохранили прежнюю форму, флора отличалась теми же характеристиками».

«Я тоже не догадался, — почесал в затылке Наварт. — Но я никогда раньше не был в космосе. Мне нечего стыдиться. И если я когда-нибудь вернусь на Землю, я больше никогда ее не покину».

«Как только мы подберем других гостей, прежде всего нужно будет сделать остановку в Кухиле. Горожане будут рады узнать, что им больше не придется платить налоги».

* * *

Вернувшись в Атар, Герсен нашел свой «Фараон» таким же, каким он его оставил. У Марио, Вибля и Торраса да Носса были собственные космические корабли; других гостей отвез на планеты Ойкумены звездолет, предварительно арендованный Фалюшем с этой целью. Наварт и три Друзиллы взошли на борт «Фараона». Герсен отвез их в Новый Вексфорд и посадил на рейсовый пассажирский корабль, отправлявшийся на Землю.

«Я пришлю вам денег, — сказал он Наварту. — Для девушек. Вы должны проследить за тем, чтобы о них позаботились и хорошо их воспитали».

«Для Зан-Зу я уже сделал все, что мог, — проворчал Наварт. — Она воспитана. Чего ей не хватает? С остальными придется повозиться».

«Именно так. Когда я снова побываю на Земле, мы еще увидимся».

«Хорошо. Мы будем сидеть на палубе моей старой баржи и пить мое прекрасное вино», — старый поэт быстро отвернулся. Герсен глубоко вздохнул и пошел прощаться с Друзиллой Уэйлс. Та прижалась к нему, взяла его за руки: «Почему я не могу улететь с вами? Куда угодно?»

«Не могу объяснить. Но это невозможно. Не сейчас. Я уже пытался раньше избавиться от одиночества, но из этого ничего хорошего не вышло».

«Я не такая!»

«Я знаю, что ты не такая. Но я могу рисковать только своей головой — может оказаться, что я не смогу с тобой расстаться, когда возникнет такая необходимость».

«Мы когда-нибудь увидимся снова?»

«Не думаю».

Друзилла отвернулась. «Прощайте!» — равнодушно сказала она.

Герсен шагнул было ей вслед, но остановился, повернулся и пошел своей дорогой.

* * *

Герсен арендовал грузовое космическое судно и прибыл на нем во Дворец Любви. Сады показались ему одичавшими; по меньшей мере, за ними уже не так усердно ухаживали. Воздушные павильоны и беседки обволокла не поддающаяся определению атмосфера обреченности.

Ретц приветствовал его с осторожным радушием: «Я выполнял ваши указания. Постепенно, без резких перемен, так, чтобы не вызывать тревогу или душевное смятение».

В сопровождении Ретца Герсен произвел осмотр «заповедников» Фалюша, где создавались экспериментальные условия. Ретц подробно разъяснял странные изощренные комплексы представлений, которые Виоль Фалюш внушал своим юным жертвам. По одному эти жертвы выходили под открытое небо: одни изумлялись, другие радовались, третьи, испуганные и ошеломленные, начинали плакать и просили, чтобы им позволили вернуться в клетку.

Городки коттеджей в дворцовых садах изменились. Многие представители «счастливого племени» покинули дворец, другие вернулись из далеких селений со своими детьми. Через некоторое время Дворцу Любви суждено было превратиться во что-то вроде изолированного сельскохозяйственного кооператива.

Герсен не мог допустить, чтобы драгоценные книги Виоля Фалюша превратились в труху. Он погрузил их в трюм грузового судна и передал библиотеку на попечение Джехана Аддельса в Новом Вексфорде. Ретц получил последние указания, после чего Герсен вернулся в Ойкумену, оставив за кормой фейерверк скопления Сирнесте.

* * *

Через несколько месяцев, сидя на Эспланаде в Авенте, на Альфаноре, Герсен заметил проходившую мимо молодую женщину. На ней была подобранная со вкусом модная одежда — она явно воспитывалась в цивилизованной среде, где ей прививали хорошие манеры.

Поддавшись внезапному порыву, Герсен вскочил и остановил ее: «Прошу прощения! Вы очень напоминаете девушку, с которой я познакомился на Земле. Ваши родители с Земли?»

Знакомая незнакомка выслушала его без смущения и покачала головой: «Вам это может показаться странным, но я не знаю, кто мои родители. Скорее всего, я сирота или... — тут она скорчила ироническую гримасу. — Или что-то другое. Мои опекуны получают деньги, выделенные на мое содержание. Может быть, вы знаете, кто мои родители? Если знаете, скажите!»

«Чем я занимаюсь? — подумал Герсен. — Зачем смущать покой девушки подробностями ее происхождения — или, что еще хуже, описанием кошмара, которого ей едва удалось избежать?» Ведь именно ей предстояло стать жертвой очередного эксперимента, именно из-за нее Виоль Фалюш торопился на Альфанор.

Герсен притворился, что его одолели сомнения: «Думаю, что я ошибся. Ваше сходство, скорее всего, случайно. Я принял вас за другую».

«Не верю! — заявила Друзилла Первая. — Вы знаете, но не хотите говорить! Хотела бы я знать, почему?»

Герсен усмехнулся. Знакомая незнакомка была чрезвычайно привлекательна — букет изящества и очарования. «Присядьте со мной на скамью. Я прочту вам пару баллад сумасшедшего поэта Наварта. Когда он их сочинял, он думал о вас — то есть, о девушке, очень похожей на вас».

Друзилла Первая присела: «Необычный способ завязывать знакомство. Но мои привычки тоже нельзя назвать общепринятыми... Что ж, читайте стихи — я послушаю».

Лицо

Часть I. Алоизий

Глава 1

Из «Популярного путеводителя по планетам», 330-е издание 1525 г.:

«АЛОИЗИЙ: шестая планета Веги.

Постоянные характеристики

Диаметр: 11 744 км

Масса: 0,86331 массы Земли

Средняя продолжительность суток: 19 ч. 47 мин. 10,38 с (и т. д.)

Общие замечания

Алоизий и две другие планеты Веги, Балагур и Катберт, оказались в числе первых миров, колонизированных выходцами с Земли, и путешественник, умеющий ценить атмосферу древности, найдет здесь множество достойных внимания традиций и памятников.

Вопреки распространенному мнению, первопоселенцами на Алоизии стали не религиозные фанатики, а члены Общества охраны органической Ойкумены (ОООО), исключительно осторожно подходившие к терраформированию новой среды и не строившие ничего, что не гармонировало бы с ландшафтом.

ОООО давно не существует, но его влияние все еще чувствуется в мирах системы Веги, где почти повсюду наблюдается сдержанное почтение к туземным обычаям и особенностям.

Ось вращения Алоизия наклонена к плоскости орбиты под углом в 31,7°; соответственно, смена времен года на этой планете сопровождается суровыми климатическими возмущениями, несколько смягченными повышенными плотностью и влажностью атмосферы. На Алоизии семь континентов; крупнейший — Земля Марси, где находится столица, Новый Вексфорд. Другой крупнейший город, Понтефракт, расположился на наименьшем из континентов, Земле Гэвина.

Следует отметить, что в эпоху Самодержавного Духовенства каждая из «земель» представляла собой епархию под управлением того или иного кардинала, в связи с чем континенты нарекли в честь их первых кардиналов: Землей кардинала Марси, Землей кардинала Боданта, Землей кардинала Димпи и т. п. В наши дни слово «кардинал» в этих названиях почти неизменно опускается.

Благодаря муниципальным традициям терпимости и расчетливой политике необременительного налогообложения, Понтефракт и Новый Вексфорд давно стали важнейшими финансовыми центрами, влияние которых распространяется на всю Ойкумену. В этих городах размещаются также многие известнейшие издательства, в том числе новая главная редакция престижного журнала «Космополис».

Религии, секты, вероучения, мистические течения и противотечения, ортодоксальные и еретические культы, инквизиции и священные трибуналы составляют основу ранней истории системы Веги, и в особенности истории Алоизия, само наименование которого происходит от святого-покровителя Алоизианского ордена. Амброзианцы, предшественники алоизианцев, основали город Рат-Эйлеанн на озере Фимиш, в центральной части Земли Ллинлиффета. Хроники кровопролитных конфликтов между этими номинально благочестивыми братствами полны захватывающих повествований.

Туземные флору и фауну Алоизия нельзя назвать достопримечательными. Благодаря упорным стараниям первопоселенцев, здесь широко распространены земные деревья и кустарники, причем местные условия особенно благоприятны для хвойных растений; в морях разведены и обильно плодятся отборные разновидности земных рыб».

Будучи человеком педантичным и щепетильным, Джехан Аддельс прибыл к месту встречи за десять минут до назначенного времени. Перед тем, как выходить из машины, он не забыл внимательно изучить окрестности. Здесь глазам открывался впечатляющий пейзаж, по-видимому лишенный каких-либо признаков опасности; Аддельс не замечал ничего, что вызывало бы у него подозрения. Справа находился постоялый двор Фрастера — бревенчатое сооружение, почерневшее за несколько веков от ветра и дождя; за ним начинались утесы Дунвери, громоздившиеся все выше и выше, обрыв над обрывом, пока они не растворялись в тумане пасмурного неба. Слева, охватывая три четверти поля зрения, простиралась Панорама Фрастера — территория, занимавшая несколько тысяч квадратных километров и каждый день выглядевшая по-разному, в зависимости от капризов погоды.

Аддельс вышел из машины, бросил еще один взгляд на угрожающие склоны Дунвери и поднялся на смотровую площадку. Облокотившись на перила и слегка втянув голову в плечи — дул порывистый холодный ветер — Аддельс ждал: сухопарый, бледный, как пергамент, с высоким лысеющим лбом.

До полудня оставалось два часа; Вега, на полпути до зенита, бледно просвечивала сквозь пелену облаков. Вдоль парапета площадки стояли еще несколько человек — не меньше дюжины. Аддельс внимательно рассмотрел каждого из них. Их костюмы из сукна приглушенных красных, коричневых и темно-зеленых тонов, украшенные тесьмой и кисточками, свидетельствовали о сельском происхождении; местные городские жители одевались только в коричневые костюмы различных оттенков, иногда с черной узорчатой вышивкой. Эта группа производила вполне невинное впечатление. Аддельс сосредоточился на панораме — слева поблескивало озеро Фимиш, прямо впереди темнели кварталы Рат-Эйлеанна, справа клубилась испарениями долина Муа... Аддельс взглянул на часы и нахмурился. Человек, которого он ждал, дал точные указания. Отсутствие пунктуальности с его стороны могло предвещать о наступлении кризиса. Аддельс шмыгнул носом, тем самым выражая одновременно зависть и презрение к образу жизни, подверженному неожиданностям в гораздо большей степени, чем его собственный.

Наступило назначенное время встречи. Аддельс заметил тропу, начинавшуюся далеко внизу, на окраине Рат-Эйлеанна, петлей огибавшую скальный отрог, а затем поднимавшуюся по склону к ступеням лестницы, вырубленной в скале неподалеку от смотровой площадки. По тропе поднимался человек среднего роста, ненавязчиво атлетического сложения, с коротко подстриженными темными волосами — резковатые черты его лица подчеркивались слегка впалыми щеками. Это был Кёрт Герсен, о котором Аддельсу было известно только то, что каким-то загадочным образом, несомненно незаконным, Герсен стал обладателем несметного состояния.[17] Аддельс получал от Герсена завидный оклад в качестве финансового директора и юридического консультанта; до сих пор у него не было существенных причин испытывать по этому поводу какие-либо угрызения совести. Возникало впечатление, что Герсен был хорошо знаком с тем, как делались дела в МСБР,[18] что придавало Аддельсу некоторую уверенность в особо напряженных ситуациях.

Герсен взбежал по ступеням, задержался, увидел Аддельса и направился к нему по смотровой площадке. Аддельс бесстрастно отметил про себя, что после подъема, который заставил бы Аддельса вспотеть, тяжело дышать и едва волочить ноги, Герсен даже не запыхался.

Финансист с достоинством приветствовал работодателя: «Рад видеть, что вы в прекрасной форме».

«Лучше не бывает, — подтвердил Герсен. — Надеюсь, ваша поездка оказалась приятной?»

«Мои мысли были заняты другими вещами, я почти не заметил, как сюда приехал, — Аддельс произносил слова размеренно и многозначительно. — Но вы, конечно же, остановились в Соборе?»

Герсен кивнул: «Я часами сижу в приделе и впитываю торжественный покой всеми фибрами души».

«Значит, вас привела в Рат-Эйлеанн возможность духовного просветления?»

«Не совсем так. Именно этот вопрос я хотел обсудить с вами там, где нас никто не может подслушать».

Аддельс посмотрел по сторонам: «Вы считаете, что в Соборе нас могли бы подслушивать?»

«По крайней мере, здесь риск сводится к минимуму. Я принял обычные меры предосторожности; не сомневаюсь, что вы сделали то же самое».

«Я принял все меры предосторожности, необходимые с моей точки зрения», — ответил Аддельс.

«В таком случае можно почти не сомневаться в нашей безопасности».

Аддельс отреагировал на это заявление только ледяным смешком. Некоторое время оба стояли, облокотившись на перила и глядя на серые крыши города, на озеро и на туманную долину, уходящую в горизонт.

Герсен нарушил молчание: «Местный космопорт находится в Рубленой Сечи, к северу от озера. Через неделю туда прибудет грузовой звездолет «Эттилия Гаргантюр». Зарегистрированный владелец этого судна — транспортная компания «Селерус», базирующаяся в Вайре, на Четвертой планете системы Сад-аль-Сауд. Когда-то это судно называлось «Фанутис»[19] и было зарегистрировано корпорацией «Служба космических перевозок», главное управление которой также находится в Вайре. Обе регистрации — фиктивного характера. На самом деле «Фанутис» принадлежал Ленсу Ларку; можно предположить, что переименованный звездолет тоже принадлежит ему».

Аддельс с отвращением поджал губы: «Вы упомянули это имя в нашем предыдущем разговоре. К моему сожалению, должен признаться. Ленс Ларк знаменит своими преступлениями».

«Именно так».

«И вы намерены заключить с ним сделку? Не советую. Ему нельзя доверять».

«Области наших коммерческих интересов не пересекаются. Я хотел бы, чтобы в тот же день, когда приземлится грузовое судно «Эттилия Гаргантюр», на судно как таковое и на его груз был наложен арест с целью обеспечения долга имуществом должника или с использованием какого-нибудь другого юридического инструмента. Я хочу, чтобы право собственности на этот звездолет вызвало серьезные сомнения у властей и, следовательно, чтобы его фактический хозяин или его юридический представитель прилетел на Алоизий защищать интересы владельца».

Аддельс нахмурился: «Вы надеетесь выманить Ларка сюда, в Рат-Эйлеанн? Исключительно маловероятно».

«Попытка — не пытка. Разумеется, если Ларк появится, он назовется другим именем».

«Ленс Ларк, собственной персоной, предстанет перед судом? Абсурдная фантазия!»

«Именно так. Ленс Ларк обожает абсурдные ситуации. Кроме того, он известен скупостью. Если предъявленный иск будет выглядеть достаточно обоснованным, Ларк не пожелает потерять судно и груз только на основании неявки в суд».

Аддельс хмыкнул, тем самым выражая неохотное согласие: «Как минимум, могу сказать следующее. Самым убедительным прикрытием незаконности иска является его законность. Обнаружить основания для иска не составит труда. За каждым грузовым космическим кораблем тянется шлейф всевозможных жалоб и претензий. Трудность состоит не в этом, а в выборе юрисдикции. Приземлялся ли этот звездолет раньше в космопорте Рат-Эйлеанна?»

«Насколько мне известно, нет. Как правило, это судно обслуживает планеты на окраине сектора Корабля Аргонавтов».

Аддельс церемонно произнес: «Я уделю этому вопросу все возможное внимание».

«Важно учитывать одно обстоятельство: Ленс Ларк, при всех его причудах и проделках, не отличается добродушием. Нет необходимости подчеркивать, что мое имя нельзя использовать ни в каких обстоятельствах. Рекомендую вам тоже держаться в тени».

Аддельс нервно пригладил пальцами редкие светлые волосы: «Я не испытываю ни малейшего желания встречаться с ним лицом к лицу — ни в тени, ни в каких-либо других условиях».

«Тем не менее, корабль должен оставаться на приколе — здесь, в космопорте Рат-Эйлеанна. Воспользуйтесь судебным приказом, распоряжением о наложении ареста на имущество, иском о восстановлении права собственности или каким-либо подобным документом, по вашему усмотрению — но таким образом, чтобы фактический владелец был вынужден явиться в суд или потерять право собственности в связи с неявкой».

«Если владельцем является корпорация, или если звездолет принадлежит коллективным вкладчикам общества с ограниченной ответственностью, такой результат невозможен, — капризно возразил Аддельс. — Судопроизводство существенно усложнится».

Герсен невесело рассмеялся: «Если бы это было легко, я не стал бы поручать это вам».

«Понимаю ваше затруднение, — холодно заметил Аддельс. — Позвольте мне поразмышлять пару дней над решением вашей задачи».

Через три дня в кабинете Герсена в Соборе св. Бражника прозвучали музыкальные позывные, оповещавшие о входящем вызове. Герсен прикоснулся к клавише монитора; каскад пробежавших по экрану строк, заполненных звездочками, подтвердил, что линия связи не прослушивалась. Через несколько секунд на экране появилось утонченное строгое лицо Джехана Аддельса.

«Я осторожно навел справки, — самым назидательным тоном произнес Аддельс. — Мне удалось получить вполне однозначное юридическое заключение; оно сводится к тому, что иск, удовлетворяющий вашим требованиям, может быть признан обоснованным только в том случае, если правомочному гражданину, на которого распространяется юрисдикция местных судов, был нанесен существенный ущерб. В оптимальном варианте нанесение такого ущерба или возникновение связанной с ним задолженности должны были иметь место в пределах той же локальной юрисдикции, причем относительно недавно. Таким образом, у нас нет законных оснований для оформления приказа суда».

Герсен кивнул: «Я не ожидал ничего другого». Он терпеливо ждал, пока Аддельс, поглаживая подбородок, подыскивал слова.

«В связи с грузовым судном «Эттилия Гаргантюр» как таковым, я проанализировал имеющиеся записи в поиске случаев предъявления залоговых прав, требований о погашении задолженностей и других процессуальных действий в рамках продолжающегося судопроизводства. По мере того, как космические корабли прибывают из одного порта в другой, нередко возникают небольшие задолженности или несущественные убытки, о возмещении которых, как правило, никто не беспокоится. «Эттилия Гаргантюр» — не исключение. Два года тому назад в городе Трамп на планете Давида Александра имел место инцидент. Капитан корабля устроил званый ужин для группы местных грузовых экспедиторов, используя услуги стюардов и других членов команды звездолета в процессе приготовления и подачи блюд. Вместо того, чтобы устроить ужин в кают-компании корабля, он предпочел арендовать одно из помещений космопорта. Гильдия рестораторов города Трампа утверждает, что такая организация мероприятия противоречила местным постановлениям. Рестораторы подали зарегистрированный иск о возмещении потерянного дохода и присуждении показательных штрафных убытков. Звездолет улетел прежде, чем могла быть вручена повестка о вызове в суд, в связи с чем судопроизводство приостановлено до возвращения ответчика, каковое маловероятно».

Аддельс задумчиво молчал; Герсен терпеливо ждал.

Когда его мысли пришли, наконец, в надлежащий порядок, Джехан Аддельс продолжил: «Тем временем, Гильдия рестораторов города Трампа провела переговоры о получении займа с неким «Банком Куни», учрежденным в том же Трампе на той же планете Давида Александра. Помимо других активов, рестораторы предложили в обеспечение займа иск, возбужденный ими против владельца «Эттилии Гаргантюр». Примерно месяц тому назад Гильдия рестораторов просрочила выплату этого займа, и теперь право на удовлетворение иска Гильдии уступлено в пользу владельцев банка». В голосе Аддельса появилась нотка отвлеченной созерцательности: «Ваши инвестиции и другие финансовые операции осуществляются при посредстве различных банков. «Банк Куни» пользуется надежной репутацией, но им руководят, по существу, дряхлые старцы, применяющие устаревшие методы. Акции этого банка предлагаются на биржах по разумной цене, и вы могли бы беспрепятственно скупить их контрольный пакет. После этого можно было бы учредить подразделения этого банка в любых подходящих местах, в том числе, например, в Рат-Эйлеанне».

«А затем, насколько я понимаю, право на удовлетворение иска может быть передано такому подразделению».

«Совершенно верно».

«И это позволит наложить арест на имущество должника таким образом, чтобы грузовое судно оставалось на приколе в космопорте Рат-Эйлеанна?»

«Я навел справки по этому вопросу — разумеется, в чисто гипотетических терминах. Возникает впечатление, что иск нельзя будет подать повторно ни в Муниципальный трибунал, ни в Земельный суд, но его может рассмотреть местный Межпланетный суд по вопросам права справедливости, заседающий три раза в год в Эстремонте под председательством окружного провозглашатая имущественных и наследственных прав. Я проконсультировался со специалистом по межпланетному праву справедливости. Он считает, что иск «Банка Куни» против владельца «Эттилии Гаргантюр» может быть принят к рассмотрению, если это судно приземлится в космопорте Рат-Эйлеанна; фактического наличия имущества в пределах юрисдикции будет достаточно. Он уверен, однако, что никакой судебный чиновник не вынесет распоряжение, обязывающее отсутствующего владельца звездолета лично явиться в суд на основании столь несущественного иска».

«Но именно в этом заключается цель всего предприятия! Ленс Ларк должен лично прилететь на Алоизий».

«Юрисконсульты утверждают, что его невозможно будет к этому принудить, — невозмутимо отозвался Аддельс. — Предлагаю сосредоточить внимание на других вопросах».

«Кто занимает должность окружного провозглашатая?»

«Нельзя сказать определенно. Председателем Межпланетного суда становится один из пяти уполномоченных арбитров, поочередно выполняющих свои обязанности в пределах соответствующего округа, то есть на всех обитаемых планетах системы Веги».

«Этот суд не заседает в настоящее время?»

«Он только что завершил рассмотрение всех назначенных дел».

«Значит, следующее заседание состоится только через несколько месяцев?»

«Именно так. В любом случае, провозглашатай почти наверняка отклонит требование об обеспечении личной явки владельца звездолета в суд».

Герсен кивнул: «Это очень неудобно».

Через несколько секунд Аддельс спросил: «Так что же — следует ли мне приобрести «Банк Куни»?»

«Дайте мне подумать. Я позвоню вам сегодня вечером».

«Очень хорошо».

Глава 2

Из статьи «Город туманов» в журнале «Космополис», опубликованной в мае 1520 г.:

«В плане Рат-Эйлеанн выглядит как искривленная буква «Т». Вдоль верхней горизонтальной черты, справа налево, располагаются Сады Ффоллиота, Бетами, Старый город, Оранжерея и, непосредственно за ней, Собор, а также Эстремонт на островке посреди озера Фимиш. Вертикаль буквы «Т», длиной несколько километров, удаляется зигзагами на север, поочередно пересекая районы Муаналь, Друри, Вигальтон, Дун-Диви и Гара (где находится Дульцидром), и заканчивается космопортом в Рубленой Сечи.

Старый город — самый очаровательный и привлекательный для туристов район Рат-Эйлеанна. Несмотря на ползучий туман, странные запахи испарений, кривые улочки и причудливую архитектуру, Старый город никак нельзя назвать скучным или унылым. Местные жители носят только коричневую одежду различных оттенков: от песчаного и серо-коричневого до рыжевато-коричневых тонов, а также цвета мореного дуба и других пород дерева, вплоть до глубокого темно-коричневого, называемого «умброй». Когда их озаряют капризные лучи Веги, на фоне каменных стен, чугунных оград и закопченных бревен костюмы горожан приобретают особенную, неповторимую насыщенность окраски, изредка подчеркнутую темно-красным, желтым или темно-синим тюрбаном. Всю ночь Старый город перемигивается бесчисленными фонарями, висящими, согласно изданному в незапамятные времена постановлению, над входами пивных и трактиров. Так как извилистые улочки и огромное множество переулков Старого города никогда никак не именовались, а о табличках с названиями улиц здесь даже не слышали, чужестранец быстро привыкает находить дорогу, руководствуясь очередностью разноцветных фонарей, приглашающих освежиться кружкой эля.

Монахи Амброзианского ордена, первыми поселившиеся на берегах озера Фимиш, строили город, полностью пренебрегая каким-либо планом, но, как того требовало их вероучение, ежеминутно прилагая лихорадочные усилия. Настоятели ордена св. Алоизия, возобладавшего через сорок лет (планета до сих пор называется в честь их покровителя) поначалу предприняли не слишком усердные попытки навести порядок в Старом городе, но вскоре потеряли интерес к этому проекту и занялись строительством нового квартала, Бетами, после чего посвятили все помыслы и труды возведению Храма св. Бражника, который теперь называют просто Собором».

Покинув квартиру в Соборе, Герсен прошелся размашистыми шагами на север по парадной аллее Оранжереи — занимавшего восемь гектаров английского парка, наименование которого вводило в заблуждение, так как среди множества аккуратно подстриженных деревьев этого парка не было ни одного апельсинового: здесь преобладали тис, липы и туземное стеклозеленое дерево.

Выйдя на Большую Эспланаду, Герсен повернул на восток, огибая берег озера, и перешел по мощеной дамбе к Эстремонту — занимавшему остров массивному сооружению из серебристо-серого порфира, состоявшему из четырех ступенчатых ярусов и увенчанному четырьмя высокими угловыми башнями и центральным куполом. В Юстициарии Герсен навел некоторые справки, после чего, погрузившись в задумчивость, вернулся в Собор.

Поднявшись к себе в кабинет, он взял бумагу и перо и тщательно подготовил хронологический список событий, после чего затратил не меньше времени на его проверку. Закончив, он включил видеофон и вызвал Джехана Аддельса.

«Сегодня, — сказал Герсен, — вы изложили, в общих чертах, порядок действий, возможных в отношении звездолета «Эттилия Гаргантюр»».

«Я выдвинул не более чем гипотетическое предположение, — возразил Аддельс. — Весь замысел разваливается, как карточный домик, как только мы сталкиваемся с Эстремонтом. Окружной провозглашатай никогда не вынесет решение в нашу пользу».

«Вы занимаете слишком пессимистическую позицию, — спокойно отреагировал Герсен. — Случаются странные вещи, суды непредсказуемы. Будьте добры, действуйте согласно моим указаниям. Скупите акции «Банка Куни» и сразу же учредите его местное подразделение. Затем, как только откроются люки звездолета «Гаргантюр», подайте в суд все возможные иски, ходатайства и тому подобное».

«Как вам будет угодно».

«Учитывайте, что мы имеем дело с людьми, которые, мягко выражаясь, плевать хотели на юридическую ответственность. Убедитесь в том, что звездолет никуда не улетит. Проследите за тем, чтобы повестки и уведомления вручались в сопровождении целого отряда полиции, причем вся команда корабля должна оставаться в городе. Отключите двигатели, запломбируйте их соединения замками, взрывающимися при попытке вскрытия без применения известного вам кода, откройте люк грузового трюма и закрепите его цепями в этом положении. После этого расставьте вокруг звездолета надежную, опытную охрану, причем как минимум шесть вооруженных охранников должны находиться на посту в любой момент времени. Я хочу сделать все возможное для того, чтобы это судно оставалось на приколе в Рат-Эйлеанне».

Аддельс попытался любезно пошутить: «Я переселюсь в каюту капитана и буду охранять корабль изнутри».

«Для вас у меня другие планы, — возразил Герсен. — Вы не отделаетесь так легко».

«Не забывайте, что иск подлежит рассмотрению Межпланетным судом права справедливости. А ближайшее заседание этого суда состоится только через несколько месяцев, в зависимости от расписания».

«Мы хотим, чтобы у владельца было время явиться в суд, — сказал Герсен. — Иск должен содержать, в частности, обвинения в преднамеренном преступном умысле, в преступном сговоре и в преднамеренном систематическом мошенничестве в межпланетных масштабах — обвинения, которые может опровергнуть только владелец корабля, лично явившийся в суд».

«Он пришлет адвокатов, заявляющих о безосновательности таких обвинений. Председатель суда откажется рассматривать дело, и вам останется только подметать зал заседаний».

«Дорогой и уважаемый Аддельс! — покачал головой Герсен. — Вы очевидно не понимаете мои намерения — что, впрочем, только к лучшему».

«Именно так, — бесцветным тоном отозвался Аддельс. — Я не хочу даже строить какие-либо предположения относительно ваших намерений».

Через месяц Герсен снова встретился с Джеханом Аддельсом на смотровой площадке Панорамы Фрастера.

После полудня туман над утесами Дунвери поредел и цеплялся за скалы только отдельными клочками; в холодном зареве Веги пейзаж приобрел суровое величие.

Так же, как раньше, Герсен поднялся по тропе, ведущей из Садов Ффоллиота на западной окраине Рат-Эйлеанна. Когда машина Аддельса неторопливо подъехала к стоянке, Герсен уже стоял, облокотившись на перила площадки.

Аддельс перешел через дорогу, присоединился к Герсену и многозначительно произнес: «Звездолет «Гаргантюр» приземлился. Документы вручены. Капитан громко возмущался и попытался тут же вернуться в космос. Его вывели из корабля и обвинили в попытке побега с целью уклонения от явки в местный суд. В настоящее время он находится в предварительном заключении. Все меры предосторожности приняты. Капитан сообщил о происходящем в главное управление владельца». Аддельс, которому к этому времени уже были известны все подробности проекта Герсена, все еще находился в некотором замешательстве: «Кроме того, капитан нанял адвоката, известного своей компетентностью — он вполне может нанести нам огромный ущерб».

«Будем надеяться, что достопочтенный председатель Межпланетного суда разделит нашу точку зрения при ближайшем рассмотрении дела».

«Вы шутите! — прорычал Аддельс. — Будем надеяться, что пребывание в Карцере по обвинению в возбуждении явно необоснованного иска покажется вам не менее забавным».

Глава 3

Из тома I энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«Если, как утверждает философ Гринтхольд, религиозные верования можно считать психическими заболеваниями, то религиозные войны следует рассматривать как вызванные этими заболеваниями язвы и опухоли, отравляющими весь организм человеческого сообщества. Из всех вооруженных конфликтов религиозные войны — самые отвратительные, так как их конечная цель заключается не в приобретении каких-либо материальных выгод, а всего лишь том, чтобы одни люди могли навязать другим произвольный символ веры.

Немногие такие войны превосходят своими абсурдными излишествами Первые мировые войны на Алоизии. Первоисточником конфликта, насколько нам известно, послужил блок священного белого алебастра, который алоизианцы намеревались использовать при строительстве Храма св. Бражника, тогда как амброзианцы настаивали на том, что он был предназначен для Храма св. Ревуна. Решающая битва на Верещатнике Рудьера — эпизод, выходящий за рамки человеческого воображения. Место действия: туманный, топкий альпийский луг в горах Мурнана. Время действия: вечер, по небу несутся обрывки туч, бледные лучи Веги озаряют заросли вереска ползущими пятнами света. В верховьях луга выстроился отряд изможденных амброзианцев в плещущих на ветру бурых рясах, с кривыми посохами, вырезанными из коррибского тиса. Ниже собралась более многочисленная братия алоизианцев: приземистые, коротконогие, дородные, с округлыми животами и предписанными уставом козлиными бородками и хохлами на бритых головах, они вооружились кухонными ножами и садовым инструментом.

Брат Виниас издает клич на неизвестном наречии. Амброзианцы с истерическими воплями бегут прыжками вниз по склону и набрасываются на алоизианцев, как одичавшие безумцы. Исход битвы остается сомнительным на протяжении часа — ни одна из сторон не преобладает. С заходом Веги амброзианский рогодув, согласно непреложному уставу ордена, исполняет додекафонический призыв к вечерне. Неукоснительно соблюдая ежедневный обряд, амброзианцы, все, как один, опускаются на колени в молитвенных позах. Алоизианцы немедленно приступают к кровавой работе и уничтожают армию амброзианцев прежде, чем наступает время их собственного вечернего богослужения. Так завершилась знаменитая битва на Верещатнике Рудьера.

Немногие уцелевшие амброзианцы, сменив рясы на мирскую одежду, крадучись вернулись по ночным улицам Старого города. Со временем они стали купцами, пивоварами, трактирщиками, антиквариями, ростовщиками и даже, вероятно, представителями других, не столь респектабельных профессий. Торжествующий Алоизианский орден, однако, распался на протяжении следующего столетия; с тех пор о былом религиозном пыле монахов напоминают лишь некоторые замысловатые традиции. Храм св. Бражника стал Собором — самой великолепной и вместительной гостиницей в системе Веги. А от Храма св. Ревуна осталась только скорбная груда поросших мхом камней».

Герсен сидел в вестибюле Собора св. Бражника — в древнем приделе, где некогда ценобиты истекали пóтом под надзором Гностического Ока. Нынешние постояльцы Собора не придавали большого значения Гнозису, а тем более Оку; тем не менее, мало кто мог не испытывать почтение в этом гигантском архитектурном пространстве.

Пульсирующий звук тысячелетнего гонга отметил наступление очередного часа — приближался вечер. В вестибюль зашел высокий молодой человек с длинным острым носом и серыми глазами исключительной ясности, внешностью и манерами производивший впечатление человека умного, но в какой-то мере беспечного и развязного. Его звали Максель Рэкроуз, и он был местным репортером журнала «Космополис», которому теперь поручили оказывать содействие Генри Лукасу — этим псевдонимом Герсен пользовался в качестве специального корреспондента «Космополиса».

Максель Рэкроуз плюхнулся в кресло рядом с Герсеном: «Интересующий вас человек практически неуловим и пользуется зловещей репутацией».

«Тем более любопытным будет любой собранный вами материал».

«Разумеется, — Рэкроуз достал пачку документов. — Я перерыл все, что мог, на за неделю мне удалось выкопать, главным образом, только общедоступные сведения. В том, что касается сохранения инкогнито, этот субъект — просто какой-то гений».

«Кто знает? — отозвался Герсен. — Он может сидеть вместе с нами в вестибюле Собора, сию минуту. Причем это вовсе не так маловероятно, как вы могли бы себе представить».

Рэкроуз решительно покачал головой: «Я только что, можно сказать, провел неделю в обществе Ленса Ларка. Я почую его за версту».

Герсен подумал, что такую убежденность не обязательно следовало сбрасывать со счетов: «Сидящий напротив грузный субъект с накладкой на носу — он не может быть Ларком?»

«Ни в коем случае!»

«Вы уверены?»

«Целиком и полностью. От него исходит душистый аромат испанолы и пачулей, тогда как известно, что Ленс Ларк везде и всегда пованивает. Во-вторых, он соответствует описанию Ларка только в тех отношениях, что он ожирел, облысел и не умеет хорошо одеваться. Кроме того, — Рэкроуз позволил себе самодовольный смешок, — так уж получилось, что я его знаю. Это Детт Муллиэн, изготовляющий для туристов трактирные фонари в старинном стиле».

Герсен криво улыбнулся, подозвал ближайшего официанта и заказал чаю, после чего сосредоточил внимание на документах Рэкроуза.

Кое-какие из этих материалов он уже видел — например, выдержку из статьи «Пиратский налет на Монтплезант» Додэя Уомса, опубликованной в «Космополисе»:

«Когда князья тьмы встретились, чтобы утвердить свою конвенцию, между ними нередко возникали столкновения — что неудивительно, так как все они, в той или иной мере, страдают манией величия. Ховард Алан Трисонг, в свойственной ему небрежной манере, выполнял роль посредника, примирявшего спорщиков. Аттель Малагейт был неуступчив и непроницаем, как каменная стена. Виоль Фалюш нарочно раздражал остальных, занимая, по прихоти, то одну, то другую позицию. Кокор Хеккус, несмотря на свою изобретательность и непредсказуемость, не сумел привлечь кого-либо на свою сторону. Самонадеянная наглость Ленса Ларка вызывала всеобщую враждебность. Только Ховард Алан Трисонг вел себя уравновешенно. Трудно поверить, что они смогли добиться какого-то успеха в своем предприятии! Это оказалось возможным только благодаря единственному объединявшему их качеству — профессионализму».

Следующая статья, «Бичеватель Ларк», принадлежала перу Эразмуса Хойптера. Непосредственно под заголовком и рядом с подзаголовком находилась иллюстрация — эскиз почти обнаженного мужчины невероятно мощных пропорций, словно оплетенного гибкими лоснящимися мышцами. Маленькая, бритая наголо голова сужалась к макушке и расширялась к нижней челюсти. Нависшие брови соединялись над длинным мясистым носом; на лице изображенного атлета застыло изображение идиотского, похотливого, счастливого самодовольства. На ногах атлета были сандалии, а его неприятно мясистые ягодицы были туго обтянуты очень короткими шортами. В правой руке он держал, словно замахнувшись, чтобы нанести удар, кнут с короткой рукояткой и тремя длинными ремнями.

Рэкроуз усмехнулся: «Если это — Ленс Ларк, думаю, мы опознали бы его даже здесь, в полутьме Собора».

Герсен пожал плечами и прочел отрывок из статьи:

«Говорят, что Ленс Ларк обожает свой кнут — он называет его «верным товарищем» и считает его самым удобным средством наказания врагов. Ларк часто пользуется кнутом с этой целью, предпочитая бичевание любым другим методам. В Садабре ему принадлежит огромная усадьба с полукруглым залом, где он восседает за трапезным столом, заваленным грудами хвинины и пуммигума,[20] каковые он запивает двухлитровыми кружками свежеотжатого сусла. Для того, чтобы не потерять аппетит, он держит под рукой кнут с короткой ручкой искусной выделки и четырехметровым ремнем. Головка рукоятки изготовлена из слоновой кости, и на ней вырезано имя кнута: «ПАНАК». Насколько известно автору, никто еще не смог объяснить, почему Ларк называет свой кнут именно так. Ремень кнута заканчивается раздвоенным твердым кожаным языком длиной с ладонь — так называемым «скорпионом». Вдоль стены полукруглого зала стоят обнаженные враги Ленса Ларка: каждый прикован к кольцам, вделанным в стену, в положении, напоминающем распятие лицом к кресту. На ягодицы каждой жертвы наклеена мишень в форме алого сердечка, примерно два вершка в высоту. Развлекаясь за едой, Ленс Ларк пытается сбивать эти мишени одним взмахом кнута; говорят, что он добился больших успехов в этом виде спорта».

Ниже, другим шрифтом, было напечатано примечание:

«Воспроизведенный выше текст был первоначально опубликован в журнале «Галактическое обозрение» и, скорее всего, представляет собой не более чем плод разгоряченного воображения — особенно в том, что касается иллюстрации. Фактические сообщения свидетельствуют о том, что Ленс Ларк — высокий и грузный человек, но изображенного на рисунке хихикающего гиганта вряд ли следует считать отображением действительности.

Любопытно отметить, что автор статьи, Эразмус Хойптер, исчез после опубликования этой статьи или, по меньшей мере, больше не появлялся на людях. Тем не менее, один из его сотрудников получил следующее короткое сообщение:

«Дражайший Клеб!

Тружусь в поте лица своего, изучая значение наименования «ПАНАК». Мне удалось выяснить некоторые связанные с ним обстоятельства, хотя следует отметить, что моя работа время от времени сопровождается неожиданностями.

Погода здесь солнечная, но я все равно предпочел бы вернуться домой.

С искренним приветом,

Эразмус»».

Герсен тихо хмыкнул.

«Мурашки бегут по коже, не правда ли?» — заметил Рэкроуз.

«Да, жутковатая история. Вы еще не отказались от намерения сотрудничать со мной в рамках этого проекта?»

Рэкроуз поморщился: «Нет, если вы не будете упоминать мое имя».

«Как хотите». Герсен просмотрел следующий документ, распечатанный на принтере и подготовленный, по-видимому, самим Рэкроузом:

«По всей вероятности, имя «Ленс Ларк» — псевдоним. Преступники предпочитают пользоваться вымышленными именами или кличками. Настоящее имя позволяет проследить происхождение человека, а там, где он родился и вырос, можно найти его фотографии и сведения о его близких связях, что приводит к небезопасному нарушению желательной анонимности. Кроме того, когда преступник добивается успеха в противозаконной деятельности, он, как правило, испытывает желание вернуться туда, где прошла его молодость, чтобы изображать из себя магната перед теми, кто его презирал. Например, если хорошенькая девушка когда-то отвергла его и предпочла выйти замуж за смирного обывателя, разбогатевший и влиятельный преступник может покровительствовать ей, особенно если она уже не так хорошо выглядит и оказалась в стесненных обстоятельствах. Все это возможно только в том случае, если фактическую личность преступника невозможно установить; поэтому он вынужден пользоваться чужим именем или прозвищем.

Все эти рассуждения, в вышеизложенной форме, представляются очевидными; тем не менее, они побуждают нас задать вопрос: каково происхождение вымышленного имени или прозвища? Такие имена могут относиться к двум общим категориям. Преступник может выбрать распространенное, ничем не примечательное имя — такой почти произвольный выбор не позволяет сделать какие-либо выводы. Но во многих случаях выбирается имя, имеющее символическое значение. Прозвища второй категории чаще всего предпочитают преступники с волевым характером и склонностью производить впечатление на окружающих — а Ленс Ларк служит ярким примером преступника именно такого типа. Поэтому я допускаю, что псевдоним «Ленс Ларк» несет в себе символический смысл.

В местном отделении ГСТК[21] я произвел поиск слов, наименований и выражений, сходных с именем «Ленс Ларк», на всех живых и мертвых языках и диалектах Ойкумены и Запределья.

Результаты поиска прилагаются ниже».

Герсен просмотрел распечатку ГСТК на листе с оранжевой рамкой:

«ЛЕНС ЛАРК — приблизительные омонимы с определениями.

1) Ленсилорка: деревня (численность населения: 657 человек) на континенте Васселона планеты Реис (шестой планеты системы Гаммы Эридана).

2) Лансларк: хищное крылатое животное, обитающее на планете Дар-Сай (третьей планете системы Кóры, 961 й звезды сектора Корабля Аргонавтов).

3) Ленцле арка: кривая движения точки, рассчитанная на основе седьмой теоремы трискоидной динамики, доказанной математиком Пало Ленцле (907–1070).

4) Линслюрк: напоминающая мох поросль, характерная для болот Шарманта на Хиасписе, пятой планете системы звезды Фрица (1620 й звезды сектора Кита).

5) Линсиль-Орк: озеро на Блаженных равнинах Верларена, второй планеты системы Комреда (Эпсилон Стрельца)

6) Ленсле-Эрг: пустыня...»

Список содержал двадцать восемь пунктов, причем каждый следующий омоним все больше отличался от искомого словосочетания.

Герсен вернулся к анализу Рэкроуза:

«Я пришел к тому выводу — допуская, что моя гипотеза справедлива — что наиболее вероятным источником псевдонима Ленса Ларка служит наименование крылатой хищной твари (пункт второй).

Я извлек из базы данных ГСТК подробности, относящиеся к животному под наименованием «лансларк». Это четырехкрылое существо с заостренной наподобие стрелы головой и жалящим хвостом, в длину достигающее трех метров (не считая хвоста). На рассвете и в сумерках этот хищник парит высоко в небе над пустынями даршей в поиске жвачных животных, служащих ему пищей, хотя он не брезгует и одиноким путником. В наши дни эта хитрая, проворная и свирепая тварь встречается редко; в пределах территории, контролируемой кланом Бугольдов, охота на лансларка запрещена, так как его изображение является фетишем клана.

Это все, что можно сказать о лансларке. Перейдем к документу № 8 (см. приложение). Этот текст — единственное существующее описание личной встречи с Ленсом Ларком, состоявшейся на относительно раннем этапе его преступной карьеры. Автор не называет себя, но, судя по всему, является представителем какого-то промышленного концерна. Место встречи также не указывается — собеседник Ларка не забывает об осторожности».

Герсен просмотрел документ № 8.

Выдержка из «Воспоминаний странствующего закупщика» Севдо Нонимуса, опубликованных по частям в журнале «Удар», отраслевом периодическом издании ассоциации металлургических предприятий (указанное имя автора, разумеется — не более чем псевдоним).

«Мы (Ленс Ларк и я) встретились в столовой, примерно в ста метрах от поселка, если идти по дороге. Здание этого предприятия общественного питания могло бы послужить образцом неуклюжей архитектурной вульгарности — возникало впечатление, что какое-то чудовище небрежно нагромоздило огромные бетонные блоки один на другой, почти как попало, чтобы создать хаотичную группу соединенных под разными углами помещений. Солнце палило нещадно, и беленые блоки практически меня ослепили. Внутри, однако, было прохладно и полутемно; после того, как я поверил в то, что все это сооружение не обвалится мне на голову, произведенный им эффект показался мне оригинальным и достопамятным.

Расспросив апатичного подростка-официанта, я прошел к столу, стоявшему в дальнем углу. Там сидел Ленс Ларк, перед огромным блюдом, заполненным мясом и овощами. От блюда исходил сильнейший запах острых пряностей, бросавшийся в голову и буквально разъедавший ноздри. Тем не менее, закупщику не подобает проявлять малодушие — я уселся напротив Ларка и смотрел на то, как он ел.

Некоторое время он игнорировал меня, словно я был одним из почти невесомых пухтяков, лениво кружившихся над столом. Таким образом, у меня было время оценить его внешность и манеры согласно моей собственной системе ценностей. Передо мной был крупный мужчина, грузный почти до ожирения, в свободном белоснежном балахоне с капюшоном, плотно облегавшим голову. Цвет его кожи можно назвать насыщенным красновато-бронзовым, оттенка озаренного солнцем зада гнедой лошади. У него крупные черты лица, но они производят странное впечатление, потому что тесно совмещены, даже сморщены. Желтые глаза его, когда он соблаговолил на меня взглянуть, горели настолько интенсивно, что я мог бы испугаться, если бы не встречал множество подобных запугивающих взглядов в ходе выполнения моих повседневных обязанностей — как правило, такой взгляд свидетельствует об алчном стремлении нажиться. Но не в этом случае!

Покончив с едой, этот человек начал говорить — словно случайно пришедшими в голову фразами, не содержащими никакой последовательной, понятной информации. Новый трюк, дающий какое-то преимущество на переговорах? Надеялся ли он привести меня в замешательство загадочной путаницей высказываний? Он не знал, с кем говорил: меня невозможно одурачить, надуть или обжулить ни отвлекающими маневрами, ни попытками гипнотического внушения. Я внимательно выслушал каждое его слово, не выражая ни согласия, ни отрицания ни словами, ни жестами — любые такие признаки могут быть восприняты как основа для заключения сделки. Чем больше терпения я проявлял, тем больше возбуждался этот странный человек. Его голос стал резким и хриплым, он рубил рукой воздух, словно размахивая плеткой.

Наконец, когда в этих разглагольствованиях наступила короткая пауза, я сумел вставить спокойный вопрос: «В связи с тем, что мы намерены обсудить возможность коммерческой сделки, могу ли я поинтересоваться: как вас зовут?»

Вопрос застал его врасплох. Мой собеседник угрожающе набычился: «Вы сомневаетесь в том, что я умею держать свое слово?»

«Ни в коем случае!» — поспешил ответить я, так как мой собеседник явно искал возможность дать выход своей агрессии. На протяжении моей профессиональной карьеры я нередко встречался с такими людьми, хотя, пожалуй, ни один из них не излучал столько злобной энергии, как этот субъект. Я продолжал, добродушным тоном: «Я — деловой человек. Поэтому я всего лишь хотел бы удостовериться в том, что говорю именно с тем лицом, которое уполномочено вести переговоры. Это всего лишь общераспространенная коммерческая практика».

«Да-да, — пробормотал он. — Само собой».

Я тут же воспользовался достигнутым преимуществом: «За столом переговоров деловые люди соблюдают некоторые общепринятые условности, в том числе представляются друг другу».

Мой собеседник задумчиво кивнул и ответил в высшей степени достопримечательной отрыжкой, наполнившей помещение запахом поглощенных им пряностей. Так как он сам, судя по всему, не придавал значения своим дикарским манерам, я тоже сделал вид, что ничего не заметил.

Мой собеседник повторил: «Да-да, конечно». Помолчав, он прибавил: «Какая разница, в конце концов? Зовите меня «Ленс Ларк», — наклонившись над столом, он впился в меня глазами, сверкнувшими в тени между под капюшоном. — Мне это имя подходит, как вы считаете?»

«Будучи знаком с вами лишь несколько минут, я еще не успел составить определенное мнение по этому вопросу. А теперь давайте перейдем к делу. Что вы предлагаете?»

«Четыре тонны черной массы дуодециматов,[22] УВ 22, высшего качества».

Мы заключили сделку без труда. Он назвал цену. Я мог согласиться или уйти. Я решил продемонстрировать Ларку, что не только он умеет вести себя самоуверенно и с достоинством, не прибегая к льстивым уговорам, не торгуясь и не выражая притворное возмущение. Я немедленно согласился с предложенной ценой — с тем условием, что качество товара подлежало проверке перед оплатой. Тщеславие Ларка было уязвлено этим условием, но мне удалось постепенно успокоить его раздражение. В конечном счете он признал, что без приемочной проверки дело не обойдется, и даже развеселился, что вызвало у меня немалые опасения. По его приказу подросток-официант притащил две громадные кружки отвратительного мутного пива, пахнущего мышиным пометом. Ленс Ларк опустошил свою кружку в три глотка; необходимость проявлять уважение к обычаям партнера вынудила меня сделать то же самое, молчаливо вознося благодарения за крепость и вместимость моего желудка, привыкшего ко всему за многие годы странствий в качестве закупщика».

Герсен сложил бумаги в папку: «Вы хорошо поработали. Образ Ленса Ларка обрастает плотью. Он — крупный, грузный человек с большим носом и выдающимся подбородком — впрочем, с тех пор его лицо могло быть хирургически изменено. По меньшей мере в молодости у него была красновато-бронзовая кожа. Опять же, он может изменять цвет кожи пигментами так же, как любой другой. Наконец, судя по всему, Ларк — уроженец планеты Дар-Сай; об этом свидетельствуют как его имя, так и упоминание о дуодециматах — их добывают на Дар-Сае».

Рэкроуз выпрямился в кресле: «Вы часто бываете в Вигальтоне?»

«Никогда там не был».

«Неприветливый район, там попадаются неотесанные паршивцы. Там же, однако, не меньше дюжины кварталов, населенных выходцами с других планет. Среди туристов Вигальтон не популярен, само собой, но если вам нравятся странные ароматы и необычная музыка, вы их там найдете. В частности, в Вигальтоне образовалась небольшая колония даршей, они любят засиживаться в трактире у дороги в Пилькамп. «Шатер Тинтля» — так называется это место. Проходя мимо, я часто замечал их вывеску: «Чтоб дарш не зачах на болотных харчах!»»

«Любопытно! — встрепенулся Герсен. — Если Ленс Ларк — дарш, и если он окажется поблизости, можно было бы ожидать, что он навестит «Шатер Тинтля»».

Максель Рэкроуз оглянулся через плечо: «Даже старина Детт Муллиэн начинает выглядеть зловеще. Почему вы считаете, что Ленс Ларк может оказаться поблизости?»

«У меня нет определенного мнения на этот счет. Тем не менее, он может появиться в любую минуту».

«Теория вероятности не исключает такую возможность».

«Разумеется. А для того, чтобы подготовиться к такой возможности, нам следует познакомиться с обстановкой в «Шатре Тинтля»».

Рэкроуз поморщился: «У даршей воняет. Не знаю, смогу ли я там находиться достаточно долго»

Герсен встал: «Сегодня мы поужинаем харчами даршей. Кто знает, вдруг нам их кухня так понравится, что мы станем завсегдатаями?»

Рэкроуз неохотно поднялся на ноги. «В таком случае лучше переодеться, — проворчал он. — Одно дело — Собор, а в «Шатре» мы будем выделяться, как белые вороны. Пойду надену замызганный комбинезон строительного рабочего и встречу вас там через час».

Герсен взглянул на свою одежду — элегантный, свободный синий костюм, белую рубашку с открытым воротником, пунцовый кушак: «Как раз здесь, в Соборе, я чувствую себя переодетым. Если я оденусь, как обычно, у даршей не должно быть претензий».

«Через час, у дороги в Пилькамп. Это прямо в центре Вигальтона. Встретимся на улице. Если вы поедете на омнибусе, слезайте на перекрестке с переулком Нунана».

Покинув Собор в сумерках, Герсен направился на север по парадной аллее Оранжереи. На нем были темная куртка, серые брюки, перевязанные на лодыжках, и мягкие ботинки — типичный костюм человека, работающего в космосе.

На Эспланаде Герсен взошел на платформу станции городского транспорта и стал ждать. В озерной глади отражались последние сполохи заката: ржаво-красные, яблочно-зеленые, мрачновато-оранжевые. Постепенно они погасли, и озеро превратилось в отливающее стальным блеском пространство, отражающее только несколько тусклых огней на дальнем берегу... Подъехал омнибус с открытыми бортами. Герсен занял свободное сиденье и опустил монету в прорезь — чтобы сиденье не вытолкнуло его на следующей остановке.

Обогнув озеро, Эспланада стала дорогой на Пилькамп. Омнибус скользил на север через Муаналь и Друри под бесконечной вереницей голубовато-белых уличных фонарей. Когда начался Вигальтон, Герсен сошел на остановке, ближайшей к переулку Нунана.

На улицах Вигальтона уже было темно. За спиной Герсена обрывистые черные скалы подступали к самому озеру. По другую сторону дороги на Пилькамп темнели высокие крыши узких зданий; их силуэты беспорядочно сочетались под разными углами, сливаясь в странные фигуры на фоне сумрачного неба. Только в некоторых высоких и узких окнах мерцали огни; все остальные безжизненно чернели.

Неподалеку, напротив, светилась вывеска:

«ШАТЕР ТИНТЛЯ

Чтоб дарш не зачах на болотных харчах!

Чатовсы!

Пурриан!

Ахагар!»

Герсен перешел на другую сторону улицы. Из темного переулка Нунана появился Максель Рэкроуз; на нем были коричневые брюки из рубчатого плиса, рубашка в коричневую и черную клетку, черный жилет, расшитый блестящими эмблемами, и мягкая черная кепка с металлическим козырьком.

Герсен читал вывеску: «Чатовсы. Пурриан. Ахагар. У вас уже разыгрался аппетит?»

«Не сказал бы. В том, что касается еды, я брезглив. Может быть, попробую что-нибудь».

Герсен, которому нередко приходилось глотать пищу, о происхождении которой лучше было не думать, только рассмеялся: «Находчивый журналист не знает, что такое брезгливость».

«Всему есть предел, — заявил Рэкроуз. — И здесь, в «Шатре Тинтля», он вполне может быть достигнут».

Распахнув створчатые двери, они зашли в трактирный зал. Впереди лестница вела на верхние этажи; сбоку бар соединялся арочным проходом с выложенным белой плиткой помещением, откуда пахло чем-то заплесневевшим или прокисшим. Человек двенадцать пили пиво за стойкой бара; бар обслуживала пожилая женщина в черном платье, с длинными черными волосами, темно-оранжевой кожей и черными усами. На стенах висели плакаты, оповещавшие о выставках и выступлениях экзотических танцовщиц в Рат-Эйлеанне и других местах. На одном из плакатов значилось:

«Знаменитая труппа Ринкуса!

Полюбуйтесь на сотни чудесных трюков!

Недотепы танцуют и кувыркаются под свист и щелканье метких бичей!

Каждый свистердень в концертном зале Фугласса».

Другой плакат объявлял:

«Хлесткий Нед Тикет и его проворные недотепы! Как они скачут! Как вертятся!

Звонкий кожаный инструмент Хлесткого Неда поет, мгновенно наказывая недотеп за ошибки и недостаточное усердие меткой и жгучей подсказкой неотвратимого кнута!»

Женщина за стойкой бара окликнула Герсена и Рэкроуза: «На что вы там пялитесь, как бараны на новые ворота? Будете пить пиво или есть что-нибудь?»

«Терпение! — отозвался Герсен. — Мы еще ничего не решили».

Это замечание вызвало у нее пущее раздражение. Голос усатой женщины стал истерически резким: «Терпение, говоришь? Всю ночь на ногах, разливаю пиво всяким подонкам — какое после этого останется терпение? Заходи-ка сюда, за стойку, я открою кран на всю катушку и вставлю тебе шланг туда, где солнце не светит — будешь знать, что такое терпение!»

«Мы решили перекусить, — ответил Герсен. — Чатовсы сегодня свежие?»

«Чатовсы как чатовсы, не хуже любых других. Тогда идите, жрите, нечего тут торчать, если пиво не пьете... Ты что это? Насмехаться надо мной будешь?» Она схватила кружку пива, чтобы выплеснуть ее в лицо Макселю Рэкроузу. Тот проворно отступил к лестнице; Герсен тут же последовал его примеру.

Женщина презрительно встряхнула черной гривой, закрутила ус двумя пальцами и отвернулась.

«Ей не хватает очарования, — проворчал Рэкроуз. — Завсегдатаем ее бара я не стану».

«В обеденном зале нас могут подстерегать неожиданности», — предупредил Герсен.

«Надеюсь, приятные неожиданности».

Они стали подниматься по ступеням, от которых, так же, как от всей пивной, исходили гниловатые испарения: странное сочетание ароматов кулинарных жиров, инопланетных приправ и застарелого запаха мочи.

На первой лестничной площадке Рэкроуз остановился: «Честно говоря, мне все это не нравится. Вы действительно собираетесь тут ужинать?»

«Если вас одолевают сомнения, не заходите. Мне приходилось бывать в местах и получше, и похуже».

Рэкроуз что-то пробормотал себе под нос и стал подниматься дальше.

В трактирный зал вели тяжелые деревянные створчатые двери. За столами, разделенными широкими промежутками, сидели, пригнувшись, как заговорщики, немногочисленные группы мужчин; одни пили пиво, другие ели что-то с тарелок, стоявших у них перед носом.

Навстречу новым посетителям выплыла тяжеловесная особа — на взгляд Герсена, не менее устрашающая, чем та, что орудовала пивным шлангом. Так же, как на женщине в баре, на ней было бесформенное черное платье; ее волосы свисали спутанными маслянистыми пучками, а ее усы были не столь пышными. Сверкая глазами, она переводила взгляд с одного лица на другое: «Значит, вы хотите есть?»

«Да, именно поэтому мы сюда пришли», — подтвердил Герсен.

«Садитесь здесь», — женщина провела их к стоявшему поодаль свободному столу. Как только они сели, она угрожающе наклонилась над столом, опираясь на него ладонями: «Что вам нравится?»

«О кухне даршей мы знаем только понаслышке, — признался Герсен. — Вы готовите сегодня какие-нибудь особенно аппетитные блюда?»

«Особенно аппетитные блюда мы готовим для себя. Здесь подают чичало.[23] Чем богаты, тем и рады».

«Вы рекламируете, однако, лучшие образцы даршской кулинарии — чатовсы, пурриан, ахагар?»

«Посмотрите вокруг. Мужики жрут».

«Верно».

«С чего вы взяли, что вам полагается что-то другое?»

«Хорошо, принесите нам по порции того, что у вас есть, мы попробуем».

«Как хотите», — грузная официантка пожала плечами и удалилась.

Рэкроуз мрачно молчал, в то время как Герсен внимательно разглядывал обеденный зал. «Искомой персоны среди присутствующих я не замечаю», — сказал он наконец.

Рэкроуз скептически поглядывал то на один стол, то на другой: «Вы в самом деле ожидали его тут встретить?»

«Не сказал бы. Но совпадения случаются. Если он решил, по той или иной причине, навестить Рат-Эйлеанн, его можно было бы встретить именно здесь».

Максель Рэкроуз с сомнением покосился на Герсена: «Вы не говорите мне все, что знаете».

«Это вас удивляет?»

«Ни в коей мере. Но я хотел бы, чтобы мне хотя бы намекнули на то, во что я ввязываюсь».

«Сегодня вечером вам следует опасаться только чатовсов и, может быть, пурриана. Но дальнейшее изучение интересующего нас вопроса может быть связано с опасностями. Ленс Ларк — опасный человек».

Рэкроуз тревожно огляделся по сторонам: «Я предпочел бы его не раздражать. Судя по всему, у него злобный и мстительный характер. Помните Эразмуса Хойптера? Что бы ни означало слово «Панак», у меня нет ни малейшего желания узнать это на своей шкуре».

Официантка прибыла с подносом в руках: «Вот пиво — мужики без него жрать не могут. Кроме того, новички у нас обычно развлекают публику. Там стоит проектор, видите? Опустите монету, и труппа исполнит забавный номер».

Герсен повернулся к Рэкроузу: «Вы у нас специалист по части развлечений. Выберите что-нибудь».

«С удовольствием!» — без всякого удовольствия отозвался Рэкроуз. Он направился к проектору, просмотрел список предлагаемых номеров, потянул на себя рычажок и опустил монету в накопитель. Громкий визгливый голос объявил: «Выступает Джавель Наткин и его озорные пострелы!» Под неритмичный перестук металлических болванок и звякающих подвесок на противоположной проектору беленой стене появилось изображение высокого тощего субъекта в белом подгузнике с черным гульфиком; за ним на сцену высыпали шесть маленьких мальчиков в длинных красных чулках — другой одежды на них не было.

Наткин пропел несколько сварливых куплетов, посвященных недостаткам его подопечных, после чего принялся плясать беспорядочную джигу, высоко подбрасывая длинные ноги и прищелкивая бичом то в одну, то в другую сторону, в то время как мальчики прыгали, крутились и уворачивались с исключительным проворством. Вульгарно выразив недовольство их трюками, Наткин принялся стегать пухлые ягодицы юных акробатов. Стимулированные таким образом, те стали кружиться в воздухе, исполняя лихорадочные сальто-мортале. Наткин встал посреди сцены, на фоне фейерверка кувыркающихся маленьких тел в красных чулках, торжествующе развел руки в стороны и поклонился. Экран погас. Посетители ресторана, с серьезным вниманием наблюдавшие за представлением, поворчали, побормотали и вернулись к еде.

Корпулентная женщина в длинном черном платье вышла из кухни с большим подносом, уставленным блюдами и мисками. Со звоном грохнув поднос на стол, она пояснила: «Вот ваша жратва. Чатовсы, пурриан, ахагар. Набивайте животы. Все, что останется, вернется в общий котел».

«Спасибо! — отозвался Герсен. — Кстати, подскажите, будьте любезны: кто такой Тинтль?»

Официантка презрительно хрюкнула: «Тинтль — имя на вывеске, больше ничего. Мы тут все делаем, мы складываем монету к монете. Тинтль не вмешивается».

«Если это возможно, я хотел бы перекинуться с ним парой слов».

«Что с него возьмешь, с этого занудного болвана? Но если уж вам так приспичило, он сидит на заднем дворе и дует в кулак или чешет спину палкой».

Женщина удалилась. Герсен и Рэкроуз осторожно приступили к еде. Уже через несколько секунд Рэкроуз сказал: «Не знаю, что хуже. Чатовсы явно протухли, но ахагар — хоть святых выноси! Пурриан просто гнусен. А в пиве эта достопочтенная особа, судя по всему, мыла свою собаку... Как? Вы способны это есть?»

«Вам тоже следовало бы есть. Мы хотим, чтобы у нас были основания придти сюда снова. Вот — попробуйте эти достопримечательные приправы!»

Рэкроуз приподнял ладонь: «Я уже напробовался, благодарю вас! Боюсь, что моего текущего оклада недостаточно, чтобы продолжать этот эксперимент».

«Как хотите! — Герсен проглотил еще несколько чатовсов, зачерпнул пурриана, отправил в рот кусок ахагара и задумчиво отложил ложку. — На сегодня мы видели достаточно». Он подозвал официантку: «Мадам, будьте добры, принесите счет».

Женщина оценила объем оставшейся на блюдах пищи: «Вы здорово проголодались, сразу заметно. С каждого из вас причитаются два — нет, лучше три СЕРСа».

Рэкроуз возмущенно воскликнул: «Три СЕРСа за несколько ложек? Столько не берут даже в Соборе!»

«В Соборе подают безвкусную блевотину. Плати — или я сяду тебе на голову».

«Не волнуйтесь! — посоветовал Герсен. — Таким образом вы не заслужите привязанность клиентуры. Хотел бы заметить, кстати, что мы ожидаем прибытия одного из представителей клана Бугольдов».

«Вот еще! — оскалила зубы официантка. — А мне-то что? Изгой-Бугольд ограбил склад «Котцаша», и теперь мне приходится жить в этом городе мокрых сквозняков и сгущенных соплей».

«Насколько мне известно, у Котцаша тоже рыльце в пушку», — со знанием дела заметил Герсен.

«Чепуха! Что б ты понимал! Выродок Бугольдов сговорился со своим приятелем, скорпионом-отморозком из клана Паншо. Это они должны были разориться, а не бедняга Тинтль! А теперь платите и убирайтесь! Все эти разговоры про «Котцаш» — одно огорчение».

Герсен обреченно выложил на стол шесть СЕРСов. Торжествующе ухмыльнувшись в сторону Макселя Рэкроуза, женщина сгребла монеты: «Двух СЕРСов чаевых будет достаточно».

Герсен добавил две монеты, и мадам Тинтль, наконец, оставила их в покое.

Рэкроуз негодующе фыркнул: «Вы слишком уступчивы. Жадность этой стервы уступает только мерзости ее стряпни».

Оглянувшись, мадам Тинтль сказала через плечо: «Я тебя слышала! В следующий раз сварю тебе чатовсы с менструальными тампонами!» Она раздраженно поспешила в кухню. Герсен и Рэкроуз тоже поспешили покинуть ресторан.

Выйдя на улицу, они задержались у входа. Над озером висел туман; уличные фонари вдоль дороги на Пилькамп удалялись на юг и на север вереницами бледно-голубых светящихся ореолов.

«Что теперь? — спросил Рэкроуз. — Навестим Тинтля?»

«Да, — кивнул Герсен. — Раз уж он оказался под рукой».

«Эта отвратительная самка упомянула о заднем дворе, — проворчал Рэкроуз. — Туда можно зайти кружным путем, с переулка Нунана».

Они обогнули угол «Шатра» и поднялись по переулку вдоль каменной ограды, в которой темнел проем закрытых чугунных решетчатых ворот, ведущих на задний двор Тинтля. В глубине двора виднелись несколько ветхих сараев; в одном брезжил огонь.

Под окном верхнего этажа послышался звон — кто-то ударил пустой сковородой по стене, после чего по веревке, висящей под окном, стал спускаться подвешенный горшок.

«Возникает впечатление, — заметил Герсен, — что Тинтль собирается ужинать».

Дверь сарая отворилась; на дворе появился силуэт приземистого широкоплечего человека. Прихрамывая, он пересек задний двор, снял горшок с веревки и понес его назад к сараю.

Приложив лицо к решетке ворот, Рэкроуз позвал: «Тинтль! Эй, Тинтль! Мы здесь, у ворот!»

Тинтль удивленно оглянулся и замер, после чего повернулся и побежал к сараю, широко расставляя ноги и переваливаясь с боку на бок. За ним захлопнулась дверь — свет в сарае тут же погас.

«Тинтль сегодня не принимает», — сделал вывод Герсен.

Герсен и Рэкроуз вернулись к дороге на Пилькамп, забрались в подкативший омнибус и поехали на юг, в Старый город Рат-Эйлеанна.

Глава 4

Выдержка из раздела «Ленс Ларк» монографии «Князья тьмы» Кароля Карфена:

«Размышляя о князьях тьмы и их невероятных свершениях, автор этой монографии нередко испытывает замешательство перед лицом многообразия и многочисленности событий. Для того, чтобы преодолеть это затруднение, приходится прибегать к обобщениям — но каждое обобщенное логическое построение обрушивается под весом неизбежных оговорок.

Неоспоримо только то, что всем пятерым гениям преступного мира свойственна только одна общая особенность — полное пренебрежение к человеческим страданиям.

Таким образом, рассматривая Ленса Ларка в сравнении с его коллегами-соперниками, невозможно обнаружить в нем какие-либо характеристики, напоминающие других князей тьмы, за исключением единственной вышеупомянутой особенности. Даже стремление к анонимности и скрытность, которые, как можно было бы предположить, являются неотъемлемыми аспектами профессии преступника, в случае Ленса Ларка искажаются, превращаясь в нечто грубое и вызывающее — возникает впечатление, что Ларк, даже сохраняя инкогнито, желает привлекать к себе всеобщее внимание. Можно привести несколько примеров ситуаций, в которых Ленс Ларк практически выставлял себя напоказ.

Тем не менее, когда мы сводим воедино все, что известно о Ленсе Ларке, нас разочаровывает недостаток достоверных фактов. Очевидцы отзываются о нем, как о высоком и грузном человеке, горящий взгляд и резкие жесты которого свидетельствуют о страстном и капризном характере. Нет каких-либо подробных описаний его лица. По слухам, он умеет мастерски управляться с кнутом, и ему доставляет удовольствие наказывать своих врагов».

Заключительная сводка раздела:

«В очередной раз поддавшись искушению обобщения, позволю себе сделать следующий вывод.

В том, что касается грандиозных масштабов причиняемого ими зла, князья тьмы не поддаются количественному определению, но их качественные характеристики можно сравнить — по меньшей мере интуитивно.

1) Виоль Фалюш болезнетворен и мстителен, как ядовитое насекомое.

2) Палач Малагейт бесчеловечно, бесчувственно жесток.

3) Кокор Хеккус обожает внушающие ужас проказы.

4) Ховард Алан Трисонг непроницаем, хитер и, скорее всего, не в своем уме — если понятие здравомыслия и нормальности вообще применимо к этой категории людей.

5) Ленс Ларк жесток и необычайно чувствителен к оскорблениям — в этом отношении он еще злопамятнее Фалюша. Так же, как Хеккусу, ему не чужд садизм, но в свойственном только ему причудливом варианте. В некоторых источниках встречаются ссылки на «атмосферу тления» или «вульгарные миазмы», окружающие Ларка, но при этом не совсем ясно, что имеется в виду: психическая аура или фактический дурной запах. Тем не менее, судя по всему, Ленс Ларк — самый непривлекательный из князей тьмы в том, что относится к внешнему виду — с возможным исключением Ховарда Алана Трисонга, о внешности которого ничего не известно».

Шлейфы дождя, оставшиеся от предрассветной грозы, все еще поливали северный берег озера Фимиш; над Рат-Эйлеанном стремительно неслись рваные тучи, и в промежутки между ними пробивались ослепительные лучи Веги, озарявшие крыши и улицы серого города. Пересекая скользящие полосы света и тени, Герсен и Джехан Аддельс шли по Эспланаде к Эстремонту.

Аддельс двигался напряженно, ссутулившись, словно преодолевая сопротивление — на лице его застыло выражение угрюмого неодобрения. Когда они стали подходить к мощеной дамбе, ведущей на остров, он резко остановился: «Вы знаете, это просто безумие!»

«Зато справедливость на нашей стороне! — заявил Герсен. — В один прекрасный день вы себя поздравите».

«В тот прекрасный день, когда меня выпустят из рудников Жабьей Трясины», — пробормотал Аддельс, но продолжил путь.

Герсен ничего не ответил.

На плотине Аддельс снова остановился: «Вам не следует идти дальше. Нас не должны видеть вместе».

«Совершенно верно. Я подожду здесь».

Аддельс дошел до конца мощеной дамбы — перед ним открылись огромные двери из стекла и чугуна. Юрисконсульт Герсена вступил в молчаливое фойе, выложенное белым мрамором и стельтом[24].

Поднявшись на четвертый этаж, Аддельс с обреченной решимостью промаршировал к управлению начальника канцелярии. Не заходя внутрь, он остановился в коридоре, глубоко вздохнул, расправил плечи, пошевелил губами, придал своему лицу выражение безмятежной самоуверенности и переступил порог.

Помещение пересекала мраморная стойка. За ней сидели, изучая какие-то документы, четыре секретаря суда в темно-красных мантиях. Все они подняли головы, безразлично взглянули на посетителя и вернулись к работе.

Аддельс настойчиво постучал по мраморному прилавку. Один из секретарей сделал скорбную гримасу, поднялся на ноги и подошел к стойке: «Вы по какому делу?»

«Я хотел бы проконсультироваться с начальником канцелярии».

«И когда вам назначено время приема?»

«Сию минуту! — отрезал Аддельс. — Объявите о моем прибытии без промедления!»

Секретарь лениво пробормотал пару слов в микрофон, после чего провел Аддельса в помещение с высоким потолком, освещенное тысячегранным хрустальным шаром. Высокие окна были полузакрыты розовыми бархатными шторами; полукруглый письменный стол в стиле земного ампира, покрытый эмалью оттенка слоновой кости, с золочеными и киноварными вставками, занимал центральную часть бледно-голубого ковра. За этим столом, развалившись в кресле, сидел лысеющий полный человек средних лет с добродушным выражением на круглой физиономии. Так же, как на секретарях, на нем была темно-красная мантия; вдобавок у него на голове красовалась белая квадратная шапочка с официальной эмблемой Земли Ллинлиффета. Когда Аддельс подошел к столу, начальник канцелярии вежливо поднялся на ноги: «Советник Аддельс, буду рад оказаться вам полезным, как исполняя свой долг, так и от своего имени».

«Благодарю вас!» — отвечая на приглашающий жест хозяина кабинета, Аддельс занял указанное кресло.

Начальник канцелярии налил чай в чашку из хрупкого беликского фарфора и поставил ее так, чтобы Аддельс мог ее без труда достать.

«В высшей степени любезно с вашей стороны, — сказал Аддельс и прихлебнул чай. — Восхитительно! Позволю себе предположить: это «Золотой лютик»? С какой-то добавкой, придающей дополнительную крепость?»

«Вы разбираетесь в чае! — одобрительно поддакнул начальник канцелярии. — Да, это «Золотой лютик» с северных склонов, с добавкой черного «Дассавари» — не больше щепотки на фунт. Я нахожу, что в прохладное сырое утро он помогает собраться с мыслями».

Несколько минут они обсуждали чай, после чего Аддельс сказал: «А теперь перейдем к моему делу. Я представляю «Банк Куни», недавно открывший подразделение в Рат-Эйлеанне. Как вам может быть известно, мы возбудили иск против транспортной компании «Селерус», главное управление которой находится в Вайре, на Четвертой планете системы Сад-аль-Сауд, против владельца звездолета «Эттилия Гаргантюр» и других. Я проконсультировался с достопочтенным Дюэем Пинго, защищающим интересы владельца корабля. Он хотел бы, чтобы дело было рассмотрено в кратчайшие возможные сроки, и в этом отношении я с ним полностью согласен. По существу, в этом отношении я выступаю от имени обеих сторон. Мы ходатайствуем о том, чтобы заседание суда было назначено на ближайшее время».

Поджав губы и раздув щеки, начальник канцелярии просмотрел лежавший перед ним документ: «По счастливому стечению обстоятельств, мы могли бы провести слушание уже через несколько дней. Председателем окружной сессии суда назначен его превосходительство верховный арбитр Вальдемар Дальт».

Аддельс приподнял бледные брови: «Не тот ли это арбитр Дальт, который председательствовал в Межпланетном суде в округе Мюрдаль на Балагуре?»

«Он самый. О нем опубликовали любопытную статью в «Юридическом обозрении»».

«В «Юридическом обозрении»? Я что-то не припомню такой журнал».

«Это первый выпуск — его стали издавать в Новом Вексфорде. Я получил бесплатный экземпляр — надо полагать, редакция считает, что это своего рода привилегия судейских чиновников моего ранга».

«Мне придется найти этот выпуск, — заметил Аддельс, — хотя бы для того, чтобы заранее как можно больше узнать о характере и стиле Дальта».

«Как я уже упомянул, весьма любопытная статья. Авторы воздают должное точности формулировок Дальта, но создают общее впечатление о нем как о придирчивом ревнителе дисциплины».

«Насколько я помню, это впечатление соответствует действительности», — Аддельс взял переданный ему журнал и бегло просмотрел статью. Фотография изображала человека со строгими, жесткими чертами лица, в черно-белой судейской мантии; черный передний край традиционного головного убора был низко надвинут на лоб Дальта. Черные брови подчеркивали исключительную бледность лица. Плотно сжатый рот и прищуренные, тускло блестящие глаза свидетельствовали о непреклонной суровости и даже, пожалуй, закоснелости характера.

«Хммф! — выдохнул Аддельс. — Да уж, этот арбитр Дальт. Мне привелось представлять ответчика у него в суде. Он ведет дело так же неуступчиво, как выглядит на фотографии». Он положил журнал на стол. Начальник канцелярии взял журнал и прочел вслух отрывок из статьи:

«Несмотря на то, что его заключения, по мнению некоторых специалистов, чрезмерно абстрактны и скрупулезны, судью Дальта никак нельзя назвать отвлеченным теоретиком — напротив, он настаивает на строгом соблюдении процессуального этикета. Когда он председательствует, судейские чиновники удваивают усилия с тем, чтобы не допускать никаких ошибок».

Бледно улыбнувшись, Аддельс спросил: «И что вы об этом думаете?»

Начальник канцелярии горестно покачал головой: «Надо полагать, нам придется иметь дело со старым тираном, блюстителем отживших свой век традиций».

«Он еще не стар — ходят слухи, что он делает все возможное и невозможное, чтобы подчеркнуть это обстоятельство».

«Да-да, — бормотал начальник канцелярии. — Мне тоже что-то такое говорили».

«Проследите за тем, чтобы к костюмам приставов нельзя было придраться, — посоветовал Аддельс. — Выдайте глашатаю самые эффективные таблетки от кашля — в присутствии его превосходительства Дальта суд должен функционировать, как на военном параде. Он не упускает ни малейшей детали. Если он заметит, что кто-то пренебрегает своими обязанностями, воспоследуют жесточайшие дисциплинарные меры. Лично я предпочел бы работать в присутствии более доброжелательного арбитра. Нет ли какого-нибудь другого судьи, который мог бы рассматривать это дело?»

Начальник канцелярии тревожно покачал головой: «И вам, и мне придется иметь дело с Дальтом. Премного благодарю за предупреждения — я поговорю с приставами, и у его превосходительства не будет никаких причин для критических замечаний».

Юрисконсульт и начальник канцелярии прихлебывали чай в многозначительном молчании. Наконец Аддельс сказал: «Может быть, это даже к лучшему, что в наш округ назначили Дальта. Он безжалостен к мошенникам и не допустит, чтобы формальности препятствовали справедливости. Все же, придется соблюдать осторожность. Так когда же будет проводиться слушание?»

«В следующий маасдень, за два часа до полудня».

Утром в маасдень на озеро Фимиш налетела буря, поднимавшая волны с белыми гребешками и с шумом разбивавшая их о фундаменты Эстремонта. Серый пасмурный свет едва проникал через залитые дождем высокие окна зала судебных заседаний, в связи с чем пришлось включить на полную мощность три шаровые люстры, символизировавшие три обитаемые планеты системы Веги. Начальник канцелярии суда сидел за своим столом в безукоризненно выглаженной алой мантии с черной каймой и в мягком черном берете. У двери стояли, вытянувшись по стойке «смирно», два судебных пристава, ни на секунду не забывая о знаменитой раздражительности арбитра Дальта. Справа сидел адвокат Дюэй Пинго со своими клиентами, слева — юрисконсульт Аддельс и представители «Банка Куни». Несмотря на плохую погоду, сегодня все-таки пришли человек шесть зрителей, никак не связанных с рассматриваемым делом — по причинам, известным только им самим. В зале царила тишина, нарушаемая только далеким шорохом волн, обрушивающихся на камень.

Прозвенел колокольчик, оповещавший о наступлении назначенного времени заседания. Из кабинета судьи вышел его превосходительство верховный арбитр Дальт — человек среднего роста, худощавый, в мантии с регалиями Межпланетного суда справедливости. Широкий край черного традиционного головного убора почти закрывал его лоб и спускался на уши. Не глядя по сторонам, председатель суда поднялся на возвышение своей скамьи, после чего быстро обвел взглядом помещение; непреклонно напряженные черты его бледного, как мел, лица создавали впечатление суровой элегантности.

За многие века процессуальные обряды в судах системы Веги существенно упростились, но Эстремонт все еще был знаменит остаточными символическими ритуалами. Четыре девственницы больше не устанавливали кресло председателя Межпланетного суда на возвышении скамьи, но скамья как таковая — так называемый «Баланс» — все еще покоилась на клинообразной опорной призме, хотя самые прогрессивные председатели суда настаивали на применении стабилизирующих распорок, сдерживающих колебания стрелки Индикатора Правосудия.[25]

Судья Дальт приказал установить жесткие стабилизаторы Баланса с тем, чтобы стрелка неизменно находилась в равновесном положении.

На балконе за судейской скамьей появился глашатай: «Внемлите! Да будет известно всем присутствующим, что заседание сего священного суда справедливости, под председательством его превосходительства верховного арбитра Вальдемара Дальта, считается открытым!» Глашатай подбросил в воздух три белых пера, символизирующих трех белых голубей. Вознеся руки к потолку, он воззвал: «Да воспарят крылья истины над всей нашей землей! Заседает Межпланетный суд права справедливости!»

Опустив руки, глашатай отступил, лицом к залу, в свой альков и скрылся в нем.

Председатель Дальт постучал деревянным молотком и просмотрел памятную записку: «Суд выслушает предварительные заявления сторон, участвующих в деле «Банка Куни» против транспортной компании «Селерус», а также против капитана, команды и всех законных владельцев звездолета «Эттилия Гаргантюр». Присутствуют ли в зале суда поименованные стороны?»

«Представитель истцов готов, ваша честь!» — отозвался Аддельс.

«Представитель ответчиков готов, ваша честь!» — откликнулся Дюэй Пинго.

Председатель Дальт обратился к Аддельсу: «Будьте добры, изложите сущность своего иска».

«Благодарю вас, ваша честь. Мы ходатайствуем о возмещении убытков, причиненных в результате следующих событий. В день, соответствующий двести двенадцатым суткам 1524 года по стандартному летоисчислению Ойкумены, в городе Трампе на планете Давида Александра, владелец космического корабля «Эттилия Гаргантюр», злонамеренно вступив в злоумышленный сговор с капитаном упомянутого корабля, неким Уисли Тумом, с целью мошеннического присвоения денежной суммы, законно и полноправно причитающейся Гильдии рестораторов, вкупе с начисленными на нее процентами, срок уплаты каковой давно истек, осуществил свой бесчестный план, прибегнув к простому и бесстыдному процессу...»

Председатель Дальт прервал Аддельса стуком молотка: «Я попросил бы советника истцов сдерживать свое возмущение и облагодетельствовать суд простым разъяснением фактических обстоятельств дела, предоставив мне принимать решения о применимости таких эпитетов, как «бесчестный» и «бесстыдный», что позволит нам существенно ускорить рассмотрение дела».

«Благодарю вас, ваша честь. Несомненно, я смогу изложить свои доводы подробнее, когда наступит время для окончательного изложения позиции истцов, но мы ходатайствуем о присуждении как суммы показательных штрафных убытков, так и суммы фактических убытков, нанесенных предумышленным и злонамеренным мошенничеством».

«Очень хорошо, продолжайте. Учитывайте, однако, что я не придаю значения субъективным оценкам».

«Благодарю вас, ваша честь. Как я уже упомянул, имело место незаконное присвоение денежной суммы. Потерпевшие стороны вчинили иск в рамках местной юрисдикции; тем не менее, к тому времени, когда иск был подан в суд, звездолет «Эттилия Гаргантюр» уже вылетел в космос в неизвестном направлении, а с ним и представители транспортной компании «Селерус».

В свое время права, связанные с этим иском, были уступлены «Банку Куни».

Так как прибытие звездолета «Эттилия Гаргантюр» в космопорт Рат-Эйлеанна распространяет юрисдикцию настоящего достопочтенного суда на имущественные права, связанные с этим звездолетом, мы подготовили и возбудили новый иск. В соответствии с нашим ходатайством об оформлении судебного приказа о наложении ареста на имущество должника, в настоящее время «Эттилия Гаргантюр» находится на приколе в космопорте Рубленой Сечи. Мы просим достопочтенный суд взыскать с владельцев звездолета сумму возмещения убытков в размере двенадцати тысяч восьмисот двадцати пяти СЕРСов. Мы заявляем, что владелец этого космического корабля, при посредстве очевидно фиктивной транспортной компании «Селерус», злонамеренно, проявляя наглое пренебрежение к правовым нормам, вступил в сговор с капитаном Уисли Тумом и тем самым нанес ущерб цедентам прав истца. Мы считаем, что преступные действия такого рода чрезмерно распространены и заслуживают энергичного пресечения — такова основа нашего иска о возмещении убытков, в том числе о присуждении штрафных убытков».

«Вы используете выражение «владелец звездолета «Эттилия Гаргантюр»». Я не терплю околичностей. Будьте добры назвать этого владельца по имени».

«Прошу прощения, ваша честь! Его имя мне неизвестно».

«Очень хорошо, — судья постучал молотком. — Советник Пинго, вы готовы выступить с заявлением?»

«Могу сказать только одно, ваша честь. Этот иск чудовищно преувеличен и выходит за всякие рамки общепринятых норм. Имеет место злонамеренная эксплуатация обстоятельств, которые в худшем случае можно было бы назвать тривиальным недосмотром. Мы не отрицаем, что когдато существовал иск о возмещении ущерба, нанесенного командой корабля. Мы безусловно отрицаем правомочность «Банка Куни» в качестве предъявителя такого иска и считаем заявленные обвинения в злонамеренном сговоре неприменимыми».

«Вам будет предоставлена возможность продемонстрировать справедливость ваших утверждений в ходе свидетельских показаний ответчиков, — председатель Дальт обратил внимание на клиентов Дюэя Пинго. — Присутствует ли в зале суда законный зарегистрированный владелец упомянутого звездолета?»

«Нет, ваша честь, не присутствует».

«В таком случае, как вы намерены обосновать доводы защиты?»

«Посредством демонстрации их полной абсурдности, ваша честь!»

«Ага, советник! Таким образом вы демонстрируете лишь неуважение к моим умственным способностям. Мой опыт показывает, что всевозможные обвинения, абсурдные на первый взгляд, оказывались основанными на неопровержимых фактах. Хотел бы указать на то обстоятельство, что иск носит совершенно конкретный характер. Ответчиков обвиняют в злонамеренном сговоре и в мошенничестве, а такие обвинения невозможно опровергнуть, сотрясая воздух риторическими рассуждениями или намеренно формулируя слишком расплывчатое определение существа дела. Вы умышленно затягиваете судопроизводство. Сколько времени вам понадобится для того, чтобы обеспечить явку в суд надлежащих ответчиков?»

Пинго мог только пожать плечами: «Одну минуту, ваша честь». Он проконсультировался со своими клиентами, уже проявлявшими беспокойство и вполголоса обсуждавшими происходящее. Адвокат ответчиков снова обратился к председателю суда: «Ваша честь, я вынужден упомянуть о том, что мои клиенты уже несут неоправданные затраты в связи с необходимостью финансирования заработной платы команды, страхования корабля и груза, аренды места на взлетной площадке космопорта и других подобных издержек. Не могли бы мы внести залог в качестве гарантии выплаты любой справедливо присужденной суммы убытков — в том случае, если суд вынесет решение в пользу истцов — чтобы нормальная эксплуатация звездолета могла быть, тем временем, возобновлена? Это было бы справедливо во всех отношениях».

Дальт сурово воззрился на Дюэя Пинго: «Вы назначаете себя, в моем суде, арбитром справедливости и толкователем правосудия?»

«Ни в коем случае, ваша честь! Может быть, я неправильно выразился. Прошу прощения за недостаточно продуманную формулировку!»

Председатель Дальт, судя по всему, задумался. Подняв левую руку, якобы для того, чтобы почесать в затылке, Джехан Аддельс пробормотал в рукав: «Потребуйте залог в размере полной стоимости корабля и груза. Ни один поручитель — ни этом городе, ни в каком-либо другом — не станет рисковать такой суммой».

Председатель Дальт произнес: «Суд постановляет удовлетворить запрос ответчиков с тем условием, что ответчики внесут залог, гарантирующий искомое возмещение убытков, если оно потребуется, в размере полной стоимости звездолета и его груза — то есть в размере максимальной возможной суммы возмещения убытков».

Дюэй Пинго поморщился: «Это может оказаться невозможным, ваша честь».

«В таком случае приведите в суд надлежащих свидетелей, чтобы дело могло быть рассмотрено согласно процессуальным правилам! Вы не можете одновременно требовать соблюдения норм и не соблюдать их! Чего стоит защита, не основанная на фактах или на имеющих непосредственное отношение к делу свидетельских показаниях ответчиков? Приведите в порядок структуру защиты — или вы проиграете это дело по умолчанию».

«Благодарю вас, ваша честь — я немедленно проконсультируюсь с клиентами. Могу ли я просить суд о кратковременной отсрочке рассмотрения дела?»

«Несомненно. На какой срок?»

«В данный момент я не могу точно определить этот срок. В ближайшее время я уведомлю об этом секретаря суда, если это устроит моего многоуважаемого коллегу и вашу честь».

«Меня это вполне устраивает, — ответил Аддельс, — постольку, поскольку продолжительность этого срока будет разумной».

«Очень хорошо, запрос удовлетворен. Во избежание сомнений, советник Пинго, позвольте вам напомнить, что я требую личного представления показаний основным ответчиком по этому делу. Таким основным ответчиком может быть только лицо, являвшееся владельцем звездолета в день заявленного правонарушения, причем владелец должен представить доказательства своего имущественного права. Письменные показания под присягой, показания доверенных лиц или показания назначенных представителей не принимаются. В данный момент заседание суда откладывается на две недели. Если вам потребуется дополнительная отсрочка, будьте добры подать соответствующее ходатайство начальнику канцелярии».

«Благодарю вас, ваша честь!»

«На этом заседание суда считается закрытым!»

Председатель прошествовал в судейскую комнату. Начальник канцелярии вытер вспотевшее лицо голубым носовым платком и пробормотал, обращаясь к стоящему поблизости приставу: «Вы когда-нибудь видели такого въедливого тирана?»

«Злюка, это уж точно, недотрога — чуть что, взрывается, как спелый чирей. Хорошо, что мне не придется выступать перед ним в суде».

«Ох! — вздохнул начальник канцелярии. — У него в суде одной отрыжки достаточно, чтобы он приказал поджарить тебе кишки. Я весь вспотел — пришлось задерживать дыхание».

Вечером Джехан Аддельс позвонил Герсену.

«Каким-то чудом, — заметил Аддельс, — мы все еще не в тюрьме».

«Это приятное ощущение, — отозвался Герсен. — Цените его, пока есть такая возможность».

«Все это настолько ненадежно! Что, если какой-нибудь прилежный журналист заглянет в «Юридическое обозрение»? Что, если начальник канцелярии решит посплетничать с кем-нибудь, кто приехал с Балагура? Что, если он назначит другие дела к рассмотрению той же сессией суда?»

Герсен ухмыльнулся: «Не сомневаюсь, что председатель Дальт рассудит такие дела по справедливости».

«Будет гораздо лучше, если его превосходительство Дальт известит канцелярию о том, что он взял отпуск по состоянию здоровья, — возразил Аддельс. — Не забывайте, что не все юристы — идиоты!»

«Незачем лишний раз нарушать величественный покой Эстремонта. Пинго рассылает сообщения по всей Галактике. Где-то они вызовут исключительное раздражение».

«Не сомневаюсь! И что произойдет дальше?»

«Посмотрим, кто явится на слушание, когда заседание возобновится».

Глава 5

Из статьи «Дар-Сай и дарши» Жуанвиля Эйкерса:

«Хлыстанцы даршей — в высшей степени структурированная форма художественного самовыражения. Затратив существенное время на изучение этого жанра, я могу позволить себе столь безоговорочное суждение. Да, разумеется, это дикая и отвратительная форма самовыражения, запутавшаяся корнями в целом клубке сексуальных психических расстройств, таких, как педерастия, педофилия, самоистязание, садомазохизм, скопофилия, эксгибиционизм — никто не станет это отрицать. Лично я не испытываю ни малейшей привязанности к этой разновидности балета, хотя время от времени она отличается своего рода отталкивающей притягательностью.

Тонкости хлыстанцев полностью ускользают от внимания непосвященных. Во время обычного, заранее отрепетированного представления бич-мастер редко травмирует танцоров и даже не причиняет им сильную боль. Постороннему наблюдателю тематический материал может казаться однообразным и ограниченным; в большинстве случаев используется один и тот же простой, испытанный на практике и эффективный сценарий: бич-мастер «дрессирует» на сцене труппу проказливых, недисциплинированных или непослушных мальчиков, так называемых «недотеп». Вариации этой основной темы, однако, отличаются сложностью и утонченностью — часто они изобретательны, иногда забавны и в любом случае неистощимо популярны среди даршей мужского пола. С другой стороны, женщины даршей наблюдают за этими спектаклями с презрительным безразличием и рассматривают их как еще одно проявление свойственного мужчинам самодовольного слабоумия».

Герсен и Максель Рэкроуз вышли из омнибуса и некоторое время стояли, разглядывая «Шатер Тинтля», находившийся с другой стороны дороги на Пилькамп.

«При дневном свете он выглядит не лучше, — заметил Рэкроуз. — По сути дела, теперь я вижу, что краска на оконных рамах отслаивается, и все они покосились».

«Неважно! — заявил Герсен. — Обветшание колоритно и только украсит наш скромный полдник».

«Сегодня у меня полностью пропал аппетит, — сообщил Рэкроуз. — Тем не менее, пусть это не мешает вам наслаждаться шедеврами даршской кухни».

«Может быть, вы найдете в меню что-нибудь по вкусу».

Они перешли улицу, распахнули створчатые двери, миновали пивную стойку и поднялись по сырым ступеням в ресторан.

Почти все столы пустовали. Мадам Тинтль бездеятельно прислонилась к стене у прохода в кухню, покручивая кончик уса. Апатично указав на ближайший стол, она соблаговолила приблизиться, чтобы взять заказ: «Значит, вы вернулись. Не думала, что когда-нибудь увижу вас снова».

Герсен попробовал проявить галантность: «Ваш красочный характер привлекает нас не меньше, чем ваши кулинарные способности».

«На что вы намекаете? — потребовала объяснений хозяйка. — Либо вы хотите очернить мой характер, либо решили опозорить мою кухню. И в том, и в другом случае вам полагается напялить на голову ведро помоев».

«У меня не было таких намерений, — поспешил заверить ее Герсен. — По сути дела, я мог бы способствовать вашему обогащению, если вас интересует такая перспектива».

«Дарши — самая жадная из человеческих рас. Что вы предлагаете?»

«В ближайшее время с Дар-Сая должен прибыть мой приятель — по меньшей мере, я на это надеюсь».

«Он — дарш?»

«Да».

«Маловероятная ситуация. У мужчин-даршей не бывает приятелей, они только наживают себе врагов».

«Хорошо, если вам так больше понравится, этот господин — мой знакомый. Когда он приедет, он непременно заглянет в «Шатер Тинтля», чтобы подкрепиться привычной пищей. Я хотел бы, чтобы вы известили меня о его прибытии — с тем, чтобы мы могли возобновить наше знакомство».

«Это нетрудно — но как я его узнáю?»

«Просто-напросто сообщайте мне или моему коллеге о каждом новоприбывшем дарше, появившемся у вас в ресторане».

«Даже так! Это не слишком удобно. Не могу же я разглядывать в упор каждого встречного-поперечного крадяху[26], приползающего с улицы! Такое любопытство вызовет необоснованные легкомысленные замечания».

«Может быть, Тинтль согласится выполнить такое поручение?» — предположил Рэкроуз.

«Тинтль? — хозяйка произвела хриплый гортанный звук, словно собираясь сплюнуть на пол. — Тинтль опозорился и разорился. Ему нельзя появляться в ресторане — все зажмут носы и уйдут. Я едва терплю его на заднем дворе».

«Что с ним случилось?» — поинтересовался Герсен.

Мадам Тинтль взглянула на практически пустой зал и, не находя лучшего применения своему времени, соблаговолила ответить: «В целом и в общем это печальная история, и Тинтль не заслужил такую судьбу. Тинтль был охранником склада «Котцаша» и пользовался высокой репутацией. Но когда эти сволочи пришли грабить склад, Тинтль спал вместо того, чтобы сторожить, и не нажал кнопку сигнализации. У нас украли все дуодециматы. Потом оказалось, что казначей, Оттиль Паншо, не заплатил за страховку, и мы все потеряли. Паншо сбежал, и все шишки повалились на голову Тинтля. Его привязали на три дня под общественным отхожим местом, и каждый выражал свое отношение к нему по своему усмотрению. Тинтля больше не терпят на Дар-Сае, а он даже слышать не хочет о родной планете — так мы и оказались в этом унылом болоте. Вот и все».

«Хмф! — Герсен задумался. — Если бы Тинтль вовремя подружился с Ленсом Ларком, его жизнь могла бы сложиться по-другому».

Хозяйка взглянула на него с мрачным подозрением: «Почему это вы вдруг упомянули о Ларке?»

«Он знаменит».

«Знаменит своей подлостью! Именно Ленс Ларк ограбил склад «Котцаша». Почему бы Тинтль стал к нему подлизываться? Хотя многие его обвиняли в том, что Ларк подговорил его не включать сигнализацию».

«Значит, вы узнáете Ларка, если его увидите?»

«Он — Бугольд, я не сую нос в дела Бугольдов».

«Может быть, он сидит у вас за столом сию минуту?»

«Постольку, поскольку ему нравится жратва и он платит по счету, какое мне дело?» Мадам Тинтль презрительно посмотрела по сторонам: «Сегодня его здесь нет, это уж точно».

«Очень хорошо! — сказал Герсен. — Давайте вернемся к моему предложению. Если у вас появится новоприбывший дарш — Ленс Ларк или кто-нибудь другой — сразу известите меня или моего коллегу, Макселя Рэкроуза; он будет обедать у вас каждый день. Каждый раз, когда вы укажете ему на незнакомого дарша, вы будете получать два СЕРСа. Укажите ему на Ленса Ларка, и вы получите десять СЕРСов. А если вы устроите мне личную встречу с моим знакомым, я заплачу двадцать СЕРСов».

Черные брови мадам Тинтль недоуменно нахмурились: «Я чего-то не понимаю. Зачем вам понадобился Ленс Ларк? Любой другой заплатил бы десять СЕРСов за то, чтобы никогда с ним не встречаться».

«Мы — журналисты. Я приветствовал бы редкую возможность провести интервью с Ленсом Ларком. Но он вряд ли здесь появится — это было бы слишком большой удачей».

Мадам Тинтль пожала плечами: «Мне нечего терять. А теперь, что вы будете есть?»

«Я предпочел бы немного ахагара», — ответил Герсен.

«Я тоже, — добавил Рэкроуз. — Но на этот раз, будьте добры, не проявляйте такую щедрость в том, что касается серы и йода».

«Как насчет чатовсов?»

«Не сегодня, спасибо».

Покинув ресторан, Герсен и Рэкроуз снова прошлись вверх по переулку и приблизились к чугунной решетке ворот заднего двора. Отсюда можно было видеть Тинтля — тот сидел, сгорбившись, перед одним из сараев и грелся в бледных солнечных лучах. Каждая из мочек его ушей, длиной в ладонь, заканчивалась болтающимся металлическим украшением; Тинтль развлекался тем, что заставлял эти серьги раскачиваться, пощелкивая по ним пальцами. Герсен позвал его: «Тинтль! Эй, Тинтль!»

Тинтль медленно поднялся на ноги: приземистый субъект с медно-красной кожей и комковатым лицом. Приблизившись на несколько шагов к воротам, он остановился, с подозрением приглядываясь к незнакомцам: «Что вам от меня нужно?»

«Вы — тот самый Тинтль, который сторожил склад «Котцаша»?»

«Ничего об этом не знаю и знать не хочу! — проревел Тинтль. — Я спал и ни в чем не виноват!»

«Но вас опозорили».

«Это была непростительная ошибка!»

«И вы, в конечном счете, намерены отомстить настоящему виновнику?»

Тинтль моргнул: «Я еще, признаться, об этом не думал».

«Нам было бы очень интересно узнать вашу точку зрения — кто, по-вашему, все это подстроил?»

Тинтль медленно приблизился к воротам: «Кто вы такие, и зачем вам это знать?»

«Мы проводим расследование — в интересах справедливости».

«Я сыт по горло вашей справедливостью! Расследуйте Оттиля Паншо — пусть его позорят! Я первый встану в очередь у входа в нужник», — Тинтль повернулся, чтобы вернуться к сараю.

«Одну минуту! — остановил его Герсен. — Мы еще не обсудили финансовые выгоды».

Тинтль задержался, обернулся: «Какие такие финансовые выгоды?»

«Прежде всего, я готов заплатить за время, которое вы можете уделить. Во-вторых, я предлагаю наказать грабителей».

Тинтль то ли хмыкнул, то ли усмехнулся — второе предложение явно показалось ему смехотворным и фантастическим: «Вы собираетесь наказывать Ленса Ларка?»

«Все может быть. В данный момент мы всего лишь хотели бы познакомиться с подробностями дела».

Тинтль переводил взгляд с Герсена на Рэкроуза и обратно: «Вы занимаете какие-нибудь официальные должности?»

«Чем меньше вы об этом знаете, тем лучше. Люди, занимающие официальные должности, не предлагают деньги за информацию».

Наконец Тинтль стал проявлять уступчивость: «Сколько вы предлагаете?»

«Это зависит от того, что вы можете рассказать. Пять СЕРСов — для начала?»

«Это не деньги! — проворчал Тинтль. — Все же — для начала — пожалуй, и пять монет мне пригодятся». Он бросил взгляд на окна ресторана, выходившие на задний двор: «Она там стоит и подсматривает, как гигантская крыса из вонючей норы! Если уж говорить, то не здесь. Пойдем, обсудим это дело в таверне Грори, она за углом».

«Как скажете».

Тинтль отворил ворота и вышел в переулок: «Ох, ей не понравится, что мы ушли в таверну! Мне придется питаться отбросами целую неделю. Тем не менее — вперед! Мужчине не пристало бояться женской ругани».

Обращенная к озеру Фимиш веранда таверны Грори покоилась на почерневших сваях. Три посетителя присели за деревянным столом. Тинтль наклонился вперед, и Герсену показалось, что откуда-то повеяло отвратительной вонью. От Тинтля? Или пузырь гнилостного газа поднялся с илистого озерного дна под верандой?

«Насколько я помню, вы упомянули о пяти СЕРСах», — сказал Тинтль.

Герсен выложил деньги на стол: «Нас интересует ограбление склада «Котцаша». Учитывайте, что в случае возвращения награбленного вас могут оправдать — вам могут даже возместить нанесенный ущерб».

Тинтль хрипло расхохотался: «Вы меня за дурака принимаете? Кто мне возместит, какой ущерб? В этой жизни можно ожидать только очередных подлостей и ударов судьбы. Я расскажу все, что знаю, возьму ваши деньги — и дело с концом».

Герсен пожал плечами: «Вы были охранником на складе «Котцаша». Не могли бы вы объяснить подробнее, что такое или кто такой «Котцаш»?»

«Оттиль Паншо учредил корпорацию. Старатели привозили дуодециматы и передавали их Паншо, а тот платил им акциями инвестиционного фонда «Котцаш». Предполагалось, что эти акции можно было обменять на наличные в любое время. Дела шли хорошо, склад в Сержозе был набит первосортными дуодециматами. Почему бы Ленс Ларк не поддался искушению? Говорят, Оттиль Паншо известил его, когда на складе уже не оставалось свободного места. Огромный черный звездолет Ленса Ларка спустился ночью прямо на складской двор. Целая толпа бандитов ворвалась в склад — мне повезло, я успел убежать; иначе меня точно прикончили бы на месте. Это обстоятельство не убедило злобствующих старателей в моей невиновности. Они спрашивали: почему я, будучи охранником, ничего не сделал для того, чтобы защитить склад, и почему главные ворота склада были открыты настежь посреди ночи? Ворота открыл Паншо, он исчез той же ночью — скорее всего, улетел вместе с бандитами. Так что меня связали, притащили к центральной выгребной яме и опозорили».

«Пренеприятнейшая история, — согласился Герсен. — И все же, почему вы так уверены, что ограбление устроил именно Ленс Ларк?»

Тинтль быстро покачал головой — так, что его серьги-подвески стали беспокойно раскачиваться: «Я уже достаточно распустил язык. Это имя не следует упоминать слишком часто».

«Тем не менее, виновный должен быть привлечен к ответственности, и в этом отношении ваше содействие может оказаться очень полезным».

«А если Ларку доложат о моей болтовне — что тогда? Мне придется плясать фанданго под музыку Панака!»

«Ваше имя упоминаться не будет, — Герсен выложил на стол еще одну банкноту достоинством пять СЕРСов. — Расскажите все, что знаете».

«Не так уж много я могу рассказать. Я из клана Дуппов. Ленс Ларк — Бугольд. В молодости я хорошо его знал. Под шатром Найдёны мы играли в хадол,[27] и все вступили в сговор против Ларка. Но он устроил сговор против сговора, и кости переломали мне, а не ему».

«Как он выглядит?»

Тинтль снова покачал головой, не находя слов: «Он большой и тяжелый. У него длинный нос и въедливый, насмешливый взгляд. Когда грабили склад «Котцаша», он натянул на голову таббат[28], но я его сразу узнал — и по голосу, и по фусту»[29].

«Если он зайдет в «Шатер Тинтля», вы его опознаете?»

Тинтль мрачно крякнул: «В таверну меня не пускают. Ларк может зайти туда хоть десять раз, мне об этом даже не скажут».

«Когда вы играли в хадол, как его звали?»

«Это было давно! Тогда он был просто-напросто одним из Бугольдов — Хуссе Бугольд. Хотя уже в те годы он прослыл редкостным мерзавцем».

«У вас сохранились фотографии Ленса Ларка?»

«Почему бы я стал хранить такие сувениры? Чтобы любоваться на его поганую рожу? Он гораздо выше меня. От него исходит фуст мериандра, отборной коруны и ахагара, приготовленного в красном перечном масле. А от меня воняет нужником».

Герсен положил на стол еще несколько банкнот и подвинул их к собеседнику: «Если увидите Ленса Ларка, будьте осторожны! Не подавайте виду, что вы его узнали; не позволяйте ему вас узнать. Сразу сообщите о его появлении Макселю Рэкроузу». Герсен записал номер на карточке и передал ее Тинтлю.

Рот Тинтля тревожно покривился: «Можно подумать, что вы ожидаете прибытия Ленса Ларка».

«На это можно только надеяться, — отозвался Герсен. — Он почти неуловим».

Тинтля одолевали сомнения: «Теперь, скорее всего, я его не узнáю. Говорят, он изменил внешность. Разве вы не слышали, как над ним насмеялись метлены? Ларк хотел жить на Метеле, в роскошном доме. Но сосед слышать об этом не хотел. Заявил, что ни за какие коврижки не допустит, чтобы за его садовой оградой маячила мерзкая даршская рожа. Ларк до того разозлился, что тут же сделал косметическую операцию. Кто знает, как он выглядит сегодня?»

«Интуиция вам подскажет. Что случилось с Оттилем Паншо?»

«Он переселился в Тваниш, на Метеле. Насколько мне известно, он все еще там».

«А что стало с «Котцашем»? Корпорация все еще существует?»

Тинтль сплюнул на пол: «Я заплатил четыреста унций прекрасного черного песка — целое состояние! — за сорок акций. Я все поставил на карту и выиграл в хадол — теперь у меня девяносто две акции». Тинтль вытащил из-за пазухи пачку сложенных вчетверо бумаг: «Вот сертификаты. Но им цена — дерьмо!»

Герсен рассмотрел бумаги: «Это сертификаты на предъявителя. Я их куплю». Он положил на стол еще десять СЕРСов.

«Как это так? — возмутился Тинтль. — Десятку — почти что за сотню первоклассных акций «Котцаша»? Вы меня за последнего болвана принимаете? Каждую акцию можно обменять не только на десять унций дуодециматного песка, но и на другие ценности — права, опционы, арендные договоры...» Старый дарш удивленно поднял брови, как только Герсен приготовился забрать деньги со стола: «Не спешите! Я принимаю ваше предложение».

Герсен снова подвинул к нему банкноту: «Подозреваю, что вы заключили выгодную сделку — не суть важно. Если вы заметите человека, о котором мы говорили, немедленно дайте нам знать, и ваши услуги будут вознаграждены. Вы можете мне сообщить что-нибудь еще?»

«Нет».

«Я хорошо заплачу за дополнительные сведения».

Тинтль только угрюмо хмыкнул. Залпом отправив в глотку остаток пива, он удалился из таверны, тем самым заставив и Герсена, и Макселя Рэкроуза отшатнуться, чтобы не вдыхать неотступно следовавшее за даршем дуновение гнилостных газов.

Глава 6

Из тома I энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«Злодей привлекает пристальный интерес — обычные люди хотят понять: чтó заставляет его идти на такие крайности? Страсть к обогащению? Несомненно, во многих случаях так оно и есть. Жажда власти? Желание отомстить обществу? Вполне допустимые побуждения. Но когда злодей уже богат, когда власть у него в руках и общество доведено до состояния подобострастного повиновения, что тогда? Почему он продолжает творить зло?

Приходится сделать вывод, что он любит зло как таковое.

Это побуждение непостижимо для обычного человека — тем не менее, оно вполне реально и настойчиво. Злодей становится исчадием сотворенного им зла. После того, как он переходит границу внутренне дозволенного, вступает в силу новая система ценностей. Проницательный злодей сознает свое нравственное уродство, хорошо понимает смысл своих поступков. Нуждаясь в защите от самого себя, в подавлении угрызений совести, он впадает в состояние солипсизма, своего рода умственного короткого замыкания, и совершает внушающие ужас злодеяния только потому, что он в истерике — тогда как его жертвам кажется, что весь мир сошел с ума».

В день св. Дульвера, ровно в полдень, Максель Рэкроуз явился в апартаменты Герсена в Соборе. Репортер был явно не в духе и говорил сжато, рублеными фразами: «Последние две недели я проверял списки приезжих. В космопортах Рубленой Сечи, Нового Вексфорда и Понтефракта. С планет системы Кóры прибыли двадцать человек. Только трое назвались даршами. Остальные — метлены. Никто из даршей не соответствует описанию. Но три метлена ему соответствуют. Кто-то из них, может быть — тот, кого мы ищем. Вот их фотографии».

Герсен взглянул на лица — ни одно из них ничего ему не говорило. С видом фокусника, демонстрирующего ловкий трюк, Максель Рэкроуз выложил на стол еще одну фотографию: «А это Оттиль Паншо, забывший застраховать фонд «Котцаш». Он прибыл вчера и остановился в Соборе».

Герсен изучил фотографию, сделанную в космопорте. Она изображала человека средних лет, сухопарого, даже хрупкого, хотя его округлое брюшко свидетельствовало о привычке хорошо поесть и не слишком много двигаться; у него была большая голова с прозрачно-светлыми недоверчивыми глазами, длинным, тонким и, судя по всему, подвижным носом и деликатным ртом со скептически опущенными уголками. По обеим сторонам лысеющего лба висели редкие рыжеватые кудри; кожу он красил в горчично-желтый цвет. Оттиль Паншо одевался модно и замысловато: на нем были квадратный берет из черного бархата, отделанный алым и серебристым кантом, лиловато-серые брюки, бледно-розовая рубашка с выпукло закругленным воротником и бежевый замшевый пиджак.

«Любопытно! — заметил Герсен. — Я надеюсь задать господину Паншо пару вопросов».

«Это должно быть нетрудно — он поблизости. Судя по физиономии, однако, получить от него достоверную информацию будет гораздо труднее».

Герсен задумчиво кивнул: «Выражение его лица никак нельзя назвать откровенным. Тем не менее, он не похож на человека, способного забыть об уплате страховых взносов».

«Действительно: загадочное обстоятельство. Возможно, страховщики запросили слишком много. Это нередко случается на пограничных планетах, где до Запределья рукой подать».

«Не говоря уже о близком знакомстве господина Паншо с Ленсом Ларком. Если бы я был страховым агентом, меня, конечно же, насторожили бы такие опасные связи».

«Или — что еще вероятнее — Паншо просто-напросто притворился, что заплатил за страховку, и положил деньги себе в карман».

Герсен снова изучил коварное лицо на фотографии: «Не хотел бы, чтобы моими деньгами распоряжался Оттиль Паншо... Скорее всего, он по какой-то причине стремился к тому, чтобы акции фонда «Котцаш» обесценились».

Рэкроуз нахмурился: «Что могло бы послужить такой причиной?»

«Мне приходят в голову несколько возможностей. В частности, он мог планировать скупку контрольного пакета акций».

«Обанкротившейся корпорации?»

«Тинтль упомянул о других активах — арендных договорах, опционах и тому подобном».

«Что ж, все может быть».

Герсен задумался еще на несколько секунд, после чего повернулся к видеофону и вызвал Джехана Аддельса. На экране появилось проницательное бледное лицо финансиста и юрисконсульта.

«Нас может заинтересовать новое коммерческое предприятие, — сообщил Герсен. — А именно инвестиционный фонд «Котцаш», базирующийся в Сержозе на планете Дар-Сай, в системе Кóры. Нельзя ли добыть какие-нибудь сведения об этой корпорации в Новом Вексфорде?»

Аддельс ухмыльнулся — само по себе редкостное событие: «Вы не поверите, какую массу информации можно раскопать. Если фонд «Котцаш» перевел хотя бы один СЕРС на счет какого-нибудь банка Ойкумены, мы об этом узнáем».

«Меня интересуют активы этого фонда, его должностные лица, уставные правила контроля акций — все, что может показаться достойным внимания».

«Разузнаю все, что можно узнать».

Экран погас. Повернувшись к Рэкроузу, Герсен заметил на лице журналиста необычно задумчивое выражение.

«У вас на удивление обширные полномочия», — заметил Рэкроуз.

Позвонив Аддельсу, Герсен забыл о своей роли Генри Лукаса, специального корреспондента журнала «Космополис»: «Ничего особенного. Аддельс — мой старый приятель».

«Разумеется... Так что же мы будем делать с Оттилем Паншо?»

«Внимательно следите за ним. Если потребуется, наймите профессиональных детективов»[30].

«Такой человек, как Паншо, конечно же, заметит, что за ним следят».

«Тем лучше — любопытно будет узнать, как он отреагирует».

«Как вам угодно. Кто заплатит детективам?»

«Выписывайте чеки за счет «Космополиса»».

Со вздохом ленивого отчаяния Рэкроуз поднялся на ноги и удалился.

Через некоторое время на экране видеофона снова появилось лицо Аддельса: «Странное предприятие, этот фонд «Котцаш». Редкоземельное сырье, хранившееся на ограбленном складе в Сержозе, оценивалось в двадцать миллионов СЕРСов. Главный бухгалтер-контролер не позаботился приобрести страхование, и корпорация пошла ко дну. Следует отметить, однако, что официальное объявление о банкротстве не последовало; потери понесли только акционеры. Само собой, акции «Котцаша» не стóят бумаги, на которой они напечатаны».

«И кому теперь принадлежат эти акции?»

«Устав корпорации «Котцаш» зарегистрирован в отделении банка «Чансет» в Сержозе; впоследствии копия устава была получена подразделением того же банка в Новом Вексфорде. Согласно уставу, директором корпорации становится любой владелец не менее чем двадцати пяти процентов акций. Решения принимаются голосованием акционеров, причем число голосов акционера соответствует числу принадлежащих ему акций. В обращении находятся четыре тысячи восемьсот двадцать акций. Из них тысяча двести пятьдесят акций — то есть чуть больше двадцати пяти процентов — зарегистрированы на имя Оттиля Паншо. Остальные распределены среди множества мелких акционеров».

«Очень странно!»

«Странно — и существенно. Паншо — единственный директор; он контролирует «Котцаш»».

«Надо полагать, он скупил обесценившиеся акции? — предположил Герсен. — Вряд ли он вложил в это предприятие полтонны дуодециматов».

«Не спешите! Паншо — птица высокого полета. Зачем тратить деньги, заработанные с таким трудом, на совершенно бесполезные бумаги?»

«Действительно, зачем? Я сгораю от любопытства».

«Судя по всему, одно из представительств фонда «Котцаш» находится на Метеле; в проспекте корпорации указаны два адреса — в Сержозе и в Тванише. Таким образом, «Котцаш» — межпланетная корпорация, обязанная представлять ежегодные отчеты. В отчете за прошлый год в качестве ее активов перечислены арендные договоры и права на разведку и добычу полезных ископаемых, причем действие этих прав распространяется даже на астероид под наименованием «Гранат» и на луну Метеля, Шанитру. Кроме того, корпорации «Котцаш» принадлежит большинство акций — пятьдесят один процент — транспортной и торговой компании «Гектор», базирующейся в Тванише. Кто владелец остальных сорока девяти процентов? Оттиль Паншо! По всей видимости, в качестве главного бухгалтера-контролера корпорации «Котцаш» он выпустил тысячу двести пятьдесят акций фонда «Котцаш» и заплатил ими себе самому за пятьдесят один процент акций транспортной и торговой компании «Гектор»».

«А что говорят регистрационные записи о компании «Гектор»?»

«Ничего. Она никогда не публиковала проспект, объявляющий о продаже акций».

«Все это приводит меня в замешательство», — признался Герсен.

«На самом деле все очень просто, — возразил Аддельс. — Это типичный случай жонглирования документами, позволяющего недобросовестным людям безнаказанно нарушать свои обязательства».

«Акции «Котцаша» все еще предлагаются на бирже?»

«В биржевом индексе указана номинальная стоимость одной акции «Котцаша» — один сантим. Не зарегистрировано никаких заявок на покупку или продажу этих акций. Другими словами, никакого спроса на них нет».

«Следите за рынком, — посоветовал Герсен. — Как только кто-нибудь захочет продать акции «Котцаша», покупайте их».

Аддельс скорбно покачал головой: «Вы бросаете деньги на ветер».

«Оттиль Паншо придерживается другого мнения. Насколько мне известно, он остановился в Соборе».

«Вы не шутите? Невероятно! Вот уж, действительно, повод строить догадки!»

«Меня это обстоятельство удивляет не меньше, чем вас. Не беспокойтесь, однако — заседание суда назначено на завтра. Председатель Дальт не допустит никаких отговорок: тайное станет явным».

«Если нас не опозорят и не посадят в тюрьму. Ваша затея висит на волоске! Учитывайте, что Паншо — в высшей степени пронырливый жулик!»

«Если все получится, Паншо сможет вернуться восвояси, не потерпев никакого ущерба — меня его судьба мало интересует».

«Когда вы говорите «все получится», вы имеете в виду, что вам удастся заманить Ленса Ларка в Эстремонт?»

«Именно так».

Аддельс энергично пожал плечами: «Прошу прощения, но я вынужден заявить, что вы гоняетесь за призраком. Пусть Ленс Ларк — маньяк, озверевший палач — все, что угодно. Но он не дурак!»

«Поживем — увидим. А теперь прошу меня извинить — председателю суда пора обедать».

Точно в назначенное время председатель Межпланетного суда справедливости Дальт чинно прошествовал в ресторан Собора: бледнокожий человек с чопорной прямой осанкой, с холодным и суровым лицом, окаймленным плотными черными кудрями. Его церемонно-элегантный костюм давно вышел из моды; другие посетители оборачивались, провожая глазами поразительную фигуру неумолимого юриста, проходившего к своему столу.

Судья заказал скудный обед: салат и немного холодной жареной птицы. Покончив с едой, он застыл в многозначительной задумчивости над чашкой чая.

Сидевший неподалеку сухощавый человек не слишком складного телосложения встал и приблизился к судье: «Ваше превосходительство, председатель суда Дальт? Не могу ли я присоединиться к вам на минуту?»

Обратив на ходатая тусклый тяжелый взор, председатель Дальт произнес, сухо и размеренно: «Если вы — журналист, мне вам нечего сказать».

Сухощавый субъект вежливо рассмеялся, как если бы судья удачно пошутил: «Меня зовут Оттиль Паншо, и я ни в коем случае не журналист». Паншо ловко, почти незаметно опустился на стул напротив судьи: «Завтра вы будете рассматривать дело банка «Куни» против владельца звездолета «Эттилия Гаргантюр» и других. Надеюсь, вы не сочтете слишком неуместным предварительное обсуждение этого дела со мной».

Оттиль Паншо — хрупкий, уже немолодой человек с большой головой и подвижной, благожелательной физиономией, в щегольском темно-малиновом костюме, расшитом коричневато-черными узорами — выдерживал пристальный взгляд верховного арбитра Дальта с любезным апломбом: «Какая из сторон, по вашему мнению, занимает преобладающую позицию? В некотором смысле меня затрагивают интересы ответчика, хотя, конечно, я ни в коем случае не хотел бы докучать вам неподобающими просьбами. Это экстраординарное дело, и некоторые его элементы могут никогда не стать достоянием гласности — тем не менее, они могли бы помочь вам яснее представить себе сложившуюся ситуацию».

Веки председателя Дальта устало опустились, выражение его лица стало еще более отстраненным и безжизненным: «Меня не интересуют внесудебные заявления представителей сторон».

«Само собой! Будьте уверены — я всего лишь хотел бы познакомить вас с некоторыми фактическими обстоятельствами, относящимися к делу; они достаточно убедительны сами по себе, без дополнительных разъяснений».

«Что ж, продолжайте — я вас слушаю».

«Благодарю вас, ваша честь! Прежде всего, я представляю владельца «Эттилии Гаргантюр». Это судно арендовано транспортной компанией «Гектор», подразделением инвестиционного фонда «Котцаш», главным исполнительным директором которого являюсь я. Все это прекрасно и замечательно — но конечным владельцем звездолета является некий Ленс Ларк. Вам знакомо это имя?»

«Ленс Ларк — пресловутый преступник, объявленный в галактический розыск».

«Совершенно верно. Именно поэтому он не видит никакой возможности предстать перед Межпланетным судом в системе Веги и удостоверить свою личность. Это нереально в принципе. Тем более, что во всех практических отношениях функции владельца судна выполняю я. Поэтому я предлагаю выслушать в суде мои показания — вместо того, чтобы вызывать в суд Ленса Ларка».

Бледное лицо председателя Дальта сохраняло каменную неподвижность: «На предварительном слушании я постановил, что только лицо, являвшееся фактическим владельцем звездолета в момент заявленного правонарушения, может давать показания, непосредственно относящиеся к делу. Не вижу причин для отмены моего решения. Какие-либо особенности биографии такого свидетеля несущественны и не могут повлиять на установленный порядок судопроизводства».

«Разумеется, — с невеселой усмешкой отозвался Оттиль Паншо. — Ваша точка зрения заключается в том, что Ленс Ларк не должен был становиться преступником, если хотел, чтобы суд принимал во внимание аргументы в его пользу».

Председатель Дальт позволил своим губам изобразить призрачный намек на улыбку: «Вот именно. Заседание суда состоится завтра. Находится ли упомянутый свидетель — Ларк — в пределах юрисдикции суда?»

Оттиль Паншо понизил голос: «Могу ли я допустить, что наш разговор носит неофициальный и конфиденциальный характер?»

«Я не могу брать на себя подобные обязательства!»

«В таком случае я не могу ответить на ваш вопрос».

«Ваша осторожность сама по себе свидетельствует о многом. Приходится допустить, что этот свидетель, если пожелает, может лично явиться в суд».

«Предположим на минуту — исключительно в качестве гипотезы — что это так. Если Ленс Ларк сможет дать показания собственной персоной, согласитесь ли вы их выслушать наедине, за закрытыми дверями?»

Председатель Дальт нахмурился: «Следует ожидать, что он будет давать показания в свою пользу. Этот человек знаменит грабежами, убийствами и пытками. Почему бы он остановился перед лжесвидетельством? Может ли он представить вещественные доказательства, подтверждающие его заявления?»

Оттиль Паншо не сдержал тихий, нежный смешок: «Вы и я, ваша честь, при всех наших различиях и расхождениях — всего лишь обычные человеческие существа. Ленс Ларк — нечто совсем другое. Не возьмусь предсказывать, в чем могли бы заключаться его показания. Доказательства, подтверждающие его доводы, могут существовать или не существовать. Так или иначе, в своем предварительном постановлении вы потребовали, чтобы владелец судна явился в суд давать показания, а не предъявлять вещественные доказательства, это разные вещи».

Председатель Дальт задумался: «Очевидно, что дело банка «Куни» против владельца звездолета «Эттилия Гаргантюр» выходит за рамки обычных процессуальных норм. Я могу вынести самое справедливое решение по этому делу только в том случае, если не буду учитывать предшествующую биографию ответчика. Мой долг заключается в том, чтобы рассматривать каждый иск непредвзято, независимо от обстоятельств, не имеющих непосредственного отношения к делу. Поэтому, несмотря на то, что лично я предпочитаю строго соблюдать установленный порядок судопроизводства, я выслушаю показания этого свидетеля in camera — за закрытыми дверями. Вы можете привести его через два часа в мои апартаменты — здесь, в Соборе. При этом следует отметить, что такое беспрецедентное отступление от правил я позволяю себе исключительно в интересах правосудия и справедливости — не ожидайте никаких поблажек».

Оттиль Паншо смущенно улыбнулся: «Нельзя ли провести слушание в месте, выбранном свидетелем?»

«Это совершенно исключено!»

«Но вы же понимаете, какие сомнения испытывает человек в его положении».

«Если бы он вел беспорочную жизнь, он мог бы смело показываться на людях».

«О, смелости ему не занимать!» — Оттиль Паншо поднялся на ноги и задержался на несколько секунд, словно желая сказать что-то еще. Но уголки его рта резко опустились — на мгновение его лицо стало напоминать маску паяца — и он сухо обронил: «Сделаю все, что смогу».

В номерах председателя суда — лучших апартаментах собора, знаменитых изящной роскошью убранства — была предусмотрена гостиная, меблированная в старинном стиле «драван-командир». Здесь, в массивном кресле, сидел верховный арбитр Дальт. Он решил облачиться в судейскую мантию, чтобы подчеркнуть торжественность обстановки. Его лицо, выкрашенное мертвенно-бледным пигментом, со впалыми щеками, решительным подбородком и коротким прямым носом, драматически контрастировало с блестящими черными кудрями церемониального парика. Мускулистые руки арбитра, с жилистыми прямыми пальцами, несколько противоречили его облику; такие руки должны были быть скорее у человека, ведущего активный образ жизни и привычного к работе с инструментами или оружием.

Джехан Аддельс сидел поодаль, в углу; юрисконсульт нервничал — он явно предпочел бы оказаться в каком-нибудь другом месте.

Прозвучал звонок. Аддельс поднялся на ноги, вышел в фойе и прикоснулся к кнопке. Дверь сдвинулась в сторону: вошел Оттиль Паншо в сопровождении высокого грузного человека в свободном белом плаще с капюшоном. Из-под капюшона выглядывало красновато-бронзовое лицо, плоское и невыразительное, с комковатым носом, пухлыми губами и круглыми черными глазами.

Председатель Дальт обратился к Оттилю Паншо: «Познакомьтесь с советником истцов, достопочтенным Джеханом Аддельсом. Я решил, что его присутствие не будет излишним — в той мере, в какой остаются открытыми вопросы, которые можно решить здесь и сейчас».

Оттиль Паншо быстро кивнул — как птица, клюющая червяка: «Понимаю, ваша честь. Позвольте мне представить фактического владельца звездолета, к которому относится иск. Не стану произносить его имя — нет необходимости обременять присутствующих...»

«Напротив! — прервал его председатель Дальт. — Мы собрались здесь именно для того, чтобы личности могли быть удостоверены, и чтобы получить недвусмысленные ответы на вопросы фактического характера. Так что будьте любезны сообщить, сударь: как вас зовут?»

«Я пользовался многими именами, ваша честь. Под именем «Ленс Ларк» я стал владельцем грузового звездолета «Эттилия Гаргантюр». Будучи владельцем этого судна, я не совершал никаких злонамеренных действий и не предпринимал никаких попыток отомстить истцам за задержание судна и груза. Вопреки обвинениям банка «Куни», я не участвовал в каком-либо сговоре. Я клятвенно подтверждаю свое заявление и могу подписать эти показания под присягой».

«В данном случае потребуется нечто большее, нежели клятвы под присягой, — заметил председатель Дальт. — Советник, будьте добры, вызовите начальника канцелярии».

Джехан Аддельс открыл боковую дверь — в гостиную зашел начальник судебной канцелярии, кативший перед собой тележку с установленным на ней тяжелым прибором.

Обратившись к судейскому чиновнику, председатель Дальт сказал: «Позвольте свидетелю подтвердить свои показания».

«Сию минуту, ваша честь!» Начальник канцелярии подкатил тележку к человеку в белом балахоне: «Сударь, это безобидное устройство регистрирует слабые электрические поля, излучаемые концептуализирующим мозговым центром. Обратите внимание на эти индикаторы: истинные показания подтверждаются зеленым светом, ложные опровергаются красным. Позвольте мне закрепить регистрирующий контакт у вас на виске; боюсь, что для этого вам придется откинуть капюшон».

Недовольно отшатнувшись, свидетель что-то пробормотал на ухо Оттилю Паншо; тот ответил только комически удрученным пожатием плеч. Судейский чиновник осторожно снял капюшон с головы дарша и закрепил липкую подушечку электрода на красновато-бронзовом виске.

Председатель Дальт произнес: «Советник Аддельс, задавайте свои вопросы — но только в целях удостоверения личности и установления побуждений, которыми ответчик руководствовался в период заявленного правонарушения».

Оттиль Паншо вмешался, самым шелковым тоном: «Не могу ли я предположить, ваша честь, что в интересах абсолютной беспристрастности было бы целесообразно, если бы вы сами задавали вопросы свидетелю?»

«Меня интересует только выяснение истины. В той мере, в какой вопросы советника Аддельса способствуют установлению фактических обстоятельств дела, они вполне целесообразны и должны удовлетворять все стороны. Советник, приступайте к допросу».

«Сударь, вы заявляете, что вас зовут «Ленс Ларк»?»

«Да, так меня называют».

Загорелся зеленый индикатор.

«Каково ваше настоящее имя?»

«В настоящее время — Ленс Ларк».

«С каких пор вас так называют?»

Оттиль Паншо воскликнул: «Ваша честь! Факт установлен и подтвержден детектором лжи! К чему бесконечно продолжать этот бесполезный допрос?»

«Ваша честь! Позволю себе заметить, что удостоверение личности еще не носит безоговорочный характер», — возразил Аддельс.

«Согласен. Продолжайте!»

«Очень хорошо. Где вы родились, сударь?»

«На планете Дар-Сай. Я — дарш», — рот человека в белом плаще покривился почти глуповатой ухмылкой.

«И как вас нарекли, когда вы родились?»

«Это не имеет отношения к делу». Вспыхнул красный индикатор, после чего снова зажегся зеленый.

«Странно!» — задумчиво заметил председатель суда и сам задал следующий вопрос: «Как давно вас называют Ленсом Ларком?»

«Это несущественно!» Ярко загорелся красный индикатор.

«Поручил ли вам кто-нибудь — скажем, на протяжении последних двух недель — изменить ваше предыдущее имя и назваться Ленсом Ларком?»

Глаза дарша выпучились, он беспокойно повел плечами: «Это оскорбительный вопрос!»

Председатель Дальт резко наклонился вперед: «Так не разговаривают с судьей. Либо вы — Ленс Ларк, в каковом случае дело может быть рассмотрено надлежащим образом, либо вы и господин Паншо допустили серьезнейшее правонарушение».

«Перестаньте ломать комедию! — проворчал дарш. — Вы уже убедились в том, что я — Ленс Ларк. Задавайте другие вопросы».

Глаза председателя Дальта сверкнули: «Если вы — Ленс Ларк, ответьте на следующий вопрос: кто были ваши партнеры во время налета на Монтплезант?»

«Вот еще! Это было давно, я не помню подробностей».

«Имя «Хуссе» вам что-нибудь говорит?»

«Я плохо запоминаю имена».

«Вполне может быть. Становится очевидно, что вы — не настоящий Ленс Ларк. Спрашиваю в последний раз: каким именем вы пользовались на протяжении последних двадцати лет?»

«Я — Ленс Ларк!» Загорелся красный индикатор.

«Вы разоблачены! Я объявляю вас и Оттиля Паншо лжесвидетелями и мошенниками, сговорившимися ввести в заблуждение суд справедливости! Начальник канцелярии, задержите этих двоих! Поместите их под арест в двух отдельных подземных камерах!»

Судейский чиновник раздул щеки и осторожно сделал шаг в направлении Паншо и его приятеля: «Именем закона трех планет системы Веги, вас надлежит препроводить в казематы предварительного заключения под Эстремонтом! Стойте смирно, не пытайтесь бежать! Под страхом тяжкого наказания за сопротивление аресту, не двигайтесь!»

Веки Оттиля Паншо тревожно и уныло опустились: «Ваша честь, председатель суда! Прошу вас проявить понимание! Не забывайте об особых обстоятельствах дела!»

Председатель Дальт холодно ответил: «Вы серьезно подорвали свою позицию. Я расположен вынести решение в пользу истцов, если Ленс Ларк не явится сюда лично, сию же минуту. Можете вызвать его по телефону. Мне наскучили ваши проделки».

Лицо Оттиля Паншо покривилось печальной улыбкой: «Ленс Ларк знаменит своими проделками». Немного помолчав, Паншо прибавил почти доверительным тоном: «Могу сказать только одно: если суд вынесет постановление в пользу истцов, банк «Куни» никогда не воспользуется его преимуществами».

«Что вы имеете в виду?»

«Космические корабли исчезают. И не одним, а самыми различными способами. Чему способствуют те самые «проделки», которые вам так наскучили. А теперь приношу глубочайшие извинения, нам пора удалиться».

«Стойте! — закричал начальник канцелярии. — Вы задержаны!»

Дарш обернулся к Оттилю Паншо: «Всех?»

Паншо слегка пожал плечами — по-видимому, дарш хорошо знал, как следовало истолковать этот жест. Отступив на пару шагов, дарш вынул из-под плаща любопытное орудие: рукоять длиной в локоть с небольшим шиповатым сферическим навершием. Начальник канцелярии испуганно отскочил, повернулся и побежал к боковой двери. Дарш взмахнул рукоятью — шиповатый шар вонзился в затылок судейского чиновника; всплеснув руками, тот упал ничком. Одним ритмичным движением дарш повернулся, снова взмахнув рукоятью — шар метнулся к председателю Дальту. Джехан Аддельс возмущенно закричал и бросился к даршу, но споткнулся об ловко подставленную ногу Оттиля Паншо и растянулся на полу. Председатель Дальт успел упасть набок: звездчатый шар ударился в стену у него за спиной. Пригнувшись, судья побежал вперед — его черная мантия развевалась, лицо мертвенно белело среди черных кудрей. Дарш отступил на шаг и снова взмахнул рукоятью. Председатель Дальт схватил кисть поднятой руки и пнул дарша под колено, одновременно ударив локтем под его квадратный красный подбородок. Дарш пошатнулся и сел на пол. Судья вырвал рукоять у него из руки; дарш схватил судью за лодыжку и потянул ее к себе — председатель Дальт тоже упал. Они стали кататься по комнате — судья в черной мантии и дарш в белом балахоне — как чудовищные мотыли, черный и белый. Оттиль Паншо прыгал вокруг с небольшим лучеметом в руке. Он взглянул в сторону поднявшегося на ноги Аддельса — советник истцов мгновенно нырнул за диван. Паншо повернулся к дерущимся и застыл в изумлении, наблюдая за тем, как апатичный элегантный юрист сначала сломал даршу кисть, потом свернул на сторону массивную челюсть противника и вонзил в затылок дарша чудом появившееся из рукава тонкое черное лезвие.

Оттиль Паншо неуверенно направил на судью дуло лучемета. Джехан Аддельс, следивший за ним из-за дивана, предупредил Дальта громким окриком и швырнул в Паншо бронзовую вазу. Председатель Дальт схватил лежавшую на полу метательную рукоять дарша; Оттиль Паншо тихо и быстро отступил к выходной двери, поклонился и скрылся с апломбом фокусника, закончившего успешное выступление.

Председатель Дальт оттолкнул тело дарша и вскочил на ноги. Джехан Аддельс вылез из-за дивана. «Плачевная ситуация! — воскликнул запыхавшийся финансист. — Если нас найдут в компании этих трупов, нам не миновать пожизненного заключения!»

«В таком случае нам тоже пора убираться. Это единственный разумный выход из положения».

Председатель суда сорвал парик и скинул черную мантию, с мрачным недовольством разглядывая трупы дарша и судейского чиновника: «Провал! Вся моя затея пошла насмарку». Указав на жалкие останки начальника канцелярии, Герсен сказал: «Позаботьтесь о его семье и не скупитесь. Это все, что мы можем для него сделать».

«Я боюсь за себя и за свою семью, — волновался Аддельс. — Кто знает, когда и чем закончится этот взрыв насилия? А эти трупы? Мы в опасности! Паншо может вызвать полицию просто для того, чтобы лишний раз нам досадить!»

«Верно. Председателю Дальту придется раствориться в воздухе. А жаль! У него была неповторимая манера вершить правосудие, и он умел внушать трепет адвокатам. Прощай, председатель Дальт!»

«Нашли время расчувствоваться! — ворчал Аддельс. — Вам надо было стать актером, а не профессиональным убийцей — не знаю, как еще вы называете свое призвание. Сколько еще мы будем тут топтаться? Говорят, самые сносные условия в Слезливой темнице, а хуже всего — в рудниках Жабьей Трясины».

«Надеюсь, нам не придется познакомиться ни с тем, ни с другим учреждением, — отозвался Герсен и отшвырнул ногой мантию с париком. — Действительно, пора убираться».

Вернувшись в свои собственные номера, Герсен удалил белый кожный пигмент, а затем, не обращая внимания на пламенный осуждающий взор Аддельса, переоделся в свой повседневный костюм. Аддельс, наконец, не мог сдержать любопытство: «Куда вы теперь собрались? Солнце заходит — вы вообще когда-нибудь отдыхаете?»

Продолжая вооружаться, Герсен ответил почти извиняющимся тоном: «Вы же слышали, на что намекал Паншо? Он сказал, что банк «Куни» никогда не сможет рассматривать «Эттилию Гаргантюр» в качестве надежного актива. Он упомянул о том, что Ленс Ларк знаменит своими проделками. По-видимому, Ленс Ларк где-то поблизости. Я хотел бы пронаблюдать за его проделками».

«Меня они нисколько не интересуют! Мне страшно вспомнить о том, что только что произошло. Да, я — адвокат и финансовый эксперт. Но этим мое пренебрежение к закону ограничивается. Мне нужно отдохнуть. Мне нужно поверить в то, что все это — не кошмарный сон. В связи с чем желаю вам всего наилучшего», — Джехан Аддельс удалился.

Через пять минут Герсен тоже покинул свои номера. В Соборе царила обычная тишина — очевидно, Оттиль Паншо все-таки решил не вызывать полицию.

У выхода, на площади, Герсен подозвал одно из видавших виды городских такси и забрался под прозрачный купол пассажирского отделения. Наклонившись к микрофону, он сказал: «В космопорт Рубленой Сечи, и как можно быстрее!»

«Будет сделано!»

Такси прогромыхало по Эспланаде и помчалось по дороге на Пилькамп. Последние лучи заката уже померкли; озеро Фимиш отливало металлическим сумеречным блеском. Миновав кварталы Муаналя и Друри, машина заехала в Вигальтон — Герсен увидел впереди знакомую светящуюся вывеску «Шатра Тинтля». В окнах верхнего этажа мелькали красные и желтые огни, двигались танцующие тени: сегодня гости мадам Тинтль веселились! Позади остались Дун-Диви и Гара: под темным небом, уже недалеко, ярко светились прожекторы космопорта. Герсен наклонился вперед, словно стараясь усилием воли заставить такси ехать быстрее... Взрыв света озарил все небо, от горизонта до горизонта — дрожащего, ослепительного желтовато-белого света. Через несколько секунд пронеслась глухим хлопком ударная волна, заставившая задрожать всю машину. Выглядывая из окна такси, Герсен заметил летящие на фоне огненного зарева черные обрывки — воображение придавало им формы, напоминающие части человеческих тел.

Зарево потухло и превратилось в облако клубящегося, расползающегося черного дыма.

Испуганный водитель закричал: «Сударь, куда теперь?»

«Дальше!» — отозвался Герсен, но почти сразу передумал: «Остановитесь!»

Он вышел из такси, чтобы получше разглядеть взлетное поле. На месте звездолета «Эттилия Гаргантюр» валялись несколько тлеющих обломков. Герсен окаменел от отчаяния и ярости. «Я должен был это предвидеть! — говорил он себе, сжимая зубы. — Ленс Ларк и его забавные проделки! Он уничтожил иск вместе с судном и теперь получит полную сумму страховки — в этом случае Оттиль Паншо, конечно же, не забыл уплатить необходимые взносы!»

«Я расслабился! — бормотал Герсен. — Потерял остроту восприятия!» С отвращением повернувшись на каблуках, он вернулся в машину и спросил водителя: «Вы можете выехать на поле?»

«Нет, сударь, нас туда не пускают».

«Тогда поезжайте вперед, тихонько».

Такси ехало мимо взлетного поля. Герсен заметил группу топчущихся на месте мужчин, явно находившихся в состоянии истерического шока. Наклонившись к микрофону, Герсен сказал шоферу: «Сверните к складам!»

«Туда нам тоже нельзя, сударь — это частный проезд».

«Хорошо, подождите меня здесь», — Герсен спрыгнул на обочину.

Из-за ремонтных ангаров поспешно выехал, едва не перевернувшись на повороте, небольшой грузовичок. Он мчался, подпрыгивая, прямо поперек взлетного поля к подъездной дороге. Механики отреагировали мгновенно: одни с криками выбежали на поле, другие вскочили в свои машины и пустились в погоню. Добравшись до ухабистого проезда, водитель-беглец отчаянно прибавил скорость, торопясь выехать на шоссе. Когда грузовичок проезжал мимо прожектора, лицо водителя ярко озарилось, и Герсен успел рассмотреть это лицо — красновато-бронзовое, широкое и комковатое, с выпученными глазами: лицо Тинтля. Будучи неважнецким водителем, Тинтль не справился с управлением и заехал передним колесом в придорожную канаву. Грузовичок зарылся носом в щебень, кузов высоко приподнялся, и машина перевернулась. Тинтля, судорожно размахивающего руками и ногами, выбросило в воздух вместе с осколками высокого ветрового стекла. Он свалился плечом вперед, почти на спину, и несколько секунд лежал неподвижно. Затем, преодолевая боль, Тинтль с трудом поднялся на ноги; дико озираясь и прихрамывая, он припустил к уже недалекому шоссе. Преследователи настигли его в ослепительных голубовато-белых лучах одного из прожекторов: плотно обступив Тинтля, механики принялись избивать его кулаками и монтировками. Отшатываясь то в одну, то в другую сторону, Тинтль упал. Взбешенные механики пинали его в живот и в голову, с проклятиями наскакивая на него с монтировками, пока от старого дарша не осталась неподвижная окровавленная груда драной одежды.

Подбежав ближе, Герсен спросил у наблюдавшего за этой сценой молодого человека в комбинезоне работника ремонтной мастерской: «Что здесь происходит?»

Молодой механик обернулся и смерил Герсена подозрительным, вызывающим взглядом: «Разве вы не видите обломки звездолета? Их разбросало по всему полю! Этот мерзавец взорвал корабль, и с ним десяток наших людей! Подогнал машину, как ни в чем не бывало, под грузовой люк, опустил лебедкой большой контейнер и уехал. А в контейнере был фракс, вот что там было! В ту же минуту так долбануло, что даже в мастерских мы все повалились куда попало. На борту были четыре охранника и шестеро грузчиков — дневная смена кончалась, они уже собирались домой. Всех разорвало в клочки!» Кипящий праведным возмущением и возбужденный насилием, молодой человек угрожающе набычился: «А вы кто такой, чтобы спрашивать, зачем да почему? Вам какое дело?»

Герсен не позаботился ответить и быстрым шагом вернулся к такси. Водитель ждал его в темноте и нервничал: «Куда теперь, сударь?»

Герсен бросил последний взгляд на взлетное поле, на слепящие прожекторы, на группу механиков, все еще толпившихся вокруг тела Тинтля, размахивая руками, ругаясь и переминаясь с ноги на ногу. «Назад, в город», — сказал Герсен.

Развернувшись и оставив позади Рубленую Сечь, машина стала возвращаться по дороге в Пилькамп, через Гару и Дун-Диви. Герсен уставился невидящими глазами на кривую вереницу уличных фонарей, тянувшуюся вдоль озера к Старому городу. Мрачные размышления Герсена прервались, когда он снова заметил светящуюся вывеску: «ШАТЕР ТИНТЛЯ». Как прежде, цветные огни и пляшущие тени мелькали в окнах верхнего этажа. Еще не остывший труп Тинтля лежал на холодной земле в Рубленой Сечи, а у него в трактире кто-то что-то праздновал.

В голове у Герсена возникло щекочущее ощущение, словно вызванное каким-то зловещим излучением. Пару секунд он сидел, нерешительно выпрямившись, после чего приказал водителю остановиться: «Подождите меня здесь, я скоро вернусь».

«Слушаюсь».

Герсен перешел на другую сторону улицы. Из «Шатра Тинтля» доносились приглушенные звуки пьяного веселья: пискливые трели, ритмичный перестук, нестройный гул голосов и, время от времени, взрывы глупого смеха. Герсен распахнул створки входной двери. Женщина в черном, стоявшая за стойкой пивного бара, встретила его каменным взглядом, но ничего не сказала.

Герсен поднялся по лестнице на верхний этаж. Вступив в трактирный зал, он оказался за тремя плотными рядами спин, сутулых плеч и голов, казавшихся темными силуэтами на фоне пульсирующего розового света.

На эстраде в центре помещения приплясывали два музыканта — один стучал по барабанам, другой наигрывал на визгливой свирели. Ниже, в промежутках между бритыми головами с серьгами, болтающимися на удлиненных мочках ушей, можно было заметить по-старчески морщинистого юношу, выделывавшего курбеты в обнимку с усатой надувной куклой в черное платье даршской старухи. Он протяжно распевал настойчивым гнусавым голосом частушки на даршском жаргоне[31], не всегда понятном Герсену:

«Я прозрел в шатре Гаггара, прислонясь к стволу нефара,

Запивая мутным пивом жгучий привкус ахагара:

Курам на смех срам, вестимо, весь скукожился крючком,

Но прошла китчета мимо — он расправился торчком!

Весь Дар-Сай — моя родня, я не помню племени,

Все, что было до меня — пустая трата времени... Эх!

Чельты в спальне раздевались, щеголяли голышом,

Бессердечно издевались над несчастным малышом:

По ночным шатрам я шлялся, опьяненный Мирассу[32],

Хоть одну поймать пытался за блестящую косу!

Пусть усов у чельты нету, резвость ног ее спасет,

Что не скажешь про китчету — там, где надо, ус растет... Эй!

Где китчеты греховодят, почему их нет в шатрах?

По ночам куда уходят, забывая стыд и страх?

За бугор Сатира Келли, к роднику Беремой Клячи

Озорницы улетели порезвиться, не иначе,

По равнине Многочленской разбежались... Ох, как трудно

Совладать с натурой женской, извращенной и паскудной... Ой!

Недотепой от бича я под лучами Мирассу

Убежал в пустыню, чая встретить девицу-красу —

Но хуница с тяжким задом, с рожей, как у индюка,

Изловила из засады недотепу-дурака!

Старой ведьме стало скучно, поиграть решила в прятки —

Я пропал в объятьях душных пышноусой свиноматки... Ох!

Без конца по мне скакала и сосала-целовала

И до блеска натирала, и всего ей было мало,

И опять меня дразнила и мотала-теребила,

А в песках уже всходило беспощадное светило —

Бледный, потный, чуть дыша от полуденного жара,

Как раздавленная вша, я приполз в шатер Гаггара... Тьфу!

Облысел, заматерел я, приобрел мужскую стать,

Двадцать пять китчет пригрел я прежде, чем устал считать.

Безмятежно и невинно, ставку выиграв в хадол,

Многочленскою равниной я домой под мухой шел —

И — в кошмаре не приснится! — под скалой петлей ремня

Та же старая хуница заарканила меня... Ха!

Утону в бадье мелассы, пропаду в полярных льдах,

Проиграю черной массы столько, что умру в долгах,

Но — клянусь вам под присягой лысой гордостью джентльменской —

Я не сделаю ни шагу по равнине Многочленской!

Если наступить на мину не хотите вслед за мной,

Многочленскую равнину обходите стороной! Пива!»

Аудитория с энтузиазмом вторила рефренам, притоптывая, вскрикивая, подпевая назойливому мотиву нестройными басами, напоминавшими последовательность протяжных отрыжек.

Герсен потихоньку протискивался за спинами зрителей поближе к кухне, откуда можно было лучше разглядеть происходящее. На многих присутствующих были обычные костюмы, общепринятые на планетах Веги; другие, однако, носили длинные белые даршские плащи с капюшонами-таббатами. Особое внимание Герсена привлекли два человека, сидевшие за столом у противоположной стены: первый, грузный и необычно неподвижный, натянул таббат на лоб и щеки так, что черты его лица было практически невозможно различить; второй сидел спиной к Герсену и что-то говорил, робко жестикулируя.

Кто-то грубо пихнул Герсена плечом в спину, оттолкнув его в сторону. Обернувшись, Герсен увидел язвительную физиономию мадам Тинтль: «Ага! К нам снова пожаловал не в меру любопытный журналист! Пришли повидаться со своим приятелем?»

«Какого приятеля вы имеете в виду?» — вежливо спросил Герсен.

На лице мадам Тинтль появилась злобная понимающая усмешка, заметная скорее благодаря движению усов, нежели губ: «На этот счет ничего не могу сказать. По мне все искиши[33] на одно лицо. Впрочем, может быть, вы его найдете где-нибудь поблизости. Или вы пришли полюбоваться на Неда Тикета?»

«Не совсем так. Скорее, я надеялся обсудить с вами тот вопрос, по которому мы заключили сделку. Например, неужели сегодня вечером все посетители — ваши завсегдатаи? Как насчет двоих, сидящих за столом напротив?»

«Незнакомцы, оба только сегодня прибыли с Дар-Сая. Это с ними вы хотели встретиться?»

«Не уверен — при таком тусклом освещении, за огнями эстрады, их трудно распознать».

Усмешка мадам Тинтль стала неприятной ухмылкой: «Почему бы вам не подойти и не представиться?»

«Прекрасная мысль! Через некоторое время я так и сделаю. Что слышно про Тинтля в последнее время? Говорят, его куда-то послали с поручением».

«Неужели? Тинтль становится популярен. Вчера вечером он танцевал — с завидным проворством для его возраста».

Морщинистый юноша закончил серию частушек под одобрительный рев отрыжек. Мадам Тинтль презрительно фыркнула: «Мерзкие старые хуницы вас не устраивают, понимаете ли! Не беспокойтесь! На женском этаже мы едим отборный свежий ахагар и совершаем возлияния в честь Трепещущего Тирана Тобо. Во всем надо поддерживать равновесие! Кто у нас следующий? Бичеватель Тикет? Смотрите внимательно — развлекайтесь, да на ус наматывайте!»

Переваливаясь с ноги на ногу, мадам Тинтль отправилась по своим делам, бесцеремонно расталкивая зрителей плечами. Герсен снова взглянул на двоих, сидевших напротив. Худощавый человек, говоривший с даршем, почти наверняка был Оттилем Паншо. Кто его собеседник?

Прогремела дробь барабана — на центральную эстраду выбежал высокий тощий длинноногий человек в облегающем костюме из горчично-желтой и черной материи. На его костлявых обнаженных руках переплетались жилы; подергивающийся длинный нос нависал над длинным острым подбородком. Он подчеркивал взмахами и щелчками бича громкую вступительную декламацию: «Хой-хо! Пора от души повеселиться! Я — хлесткий Никити-Тикет! Первый глоток воды я выпил у Родника Ваббера, а искусству бичевания учился у Ролли Татвина. Мой неутомимый бич — Щелкунчик: кто хочет исполнить балет под его музыку? Изящно, деликатно, элегантно, грациозно? Выходите же, танцоры!»

Герсен продолжал неотрывно смотреть на двух собеседников у противоположной стены. Один был Оттиль Паншо; другой — Герсену трудно было произнести это имя даже про себя — неужели это Ленс Ларк?

Мадам Тинтль появилась из ниши за спиной грузного дарша в белом таббате и встала рядом с ним в позе одновременно почтительной и презрительной. Наклонившись, она что-то ему сказала и ткнула большим пальцем в сторону Герсена. Два собеседника повернулись в ту же сторону, но Герсен уже скрылся за спинами зрителей.

«Хой, хой, хой!» — кричал на недотеп Нед Тикет. Его длинный кнут производил сухие резкие щелчки, едва не задевая ступни танцоров: «Давайте, шевелитесь, не ленитесь! Пляшите-ка под музыку бича! Выше ноги поднимайте, мишенями и пятками мелькайте!» На недотепах были шорты в обтяжку с круглыми алыми нашивками на ягодицах. Двое были подростки-дарши; третьим был Максель Рэкроуз, прыгавший на удивление проворно. «Хуп-хап-хуп! — кричал Нед Тикет. — Так мы пляшем под шатром Дудама! Ласковый хлыст из гибкой дубленой кожи! Блестящая, нежная, гладкая кожа! Хип-хип, ура! И щелк — и щелк — и щелк-щелк-щелк! Прыжок сюда, прыжок туда! А теперь кружитесь, кувыркайтесь! Поворот — прыжок, поворот — скачок! Чуете, как согревает кожа? Ловкий ритмичный танец греет душу! Разве не весело? Не забавно? Прыжок, скачок — и щелк-щелк-щелк! Ты что, уже устал? Хочешь испортить нам вечер? Получи-ка по мишени! Скачи, кружись, как изящный эльф! Усталость — миф, сказка, небылица! Давай, танцуй, пляши — нельзя остановиться! Вертись, кувыркайся на славу, мишенью налево, направо! Как это называется? Где смех сквозь слезы?... Отдохните минутку». Повернувшись на каблуке, Нед Тикет поклонился собеседнику Оттиля Паншо: «Сударь, ваш кнут знаменит. Не желаете ли продемонстрировать свое мастерство?» Грузный человек отказался небрежным жестом. Оттиль Паншо воскликнул: «Нужно больше танцоров — акробатов и актеров! Вот он, у входа в кухню, шпион-искиш! Вытолкнуть его на эстраду!»

Герсен позвал: «Рэкроуз, сюда! Быстро!»

Запыхавшийся Рэкроуз обернулся, взглянул на Герсена остекленевшими глазами и заковылял к нему, едва волоча ноги.

«Эй, не спеши! — закричал Нед Тикет. — Готовься к новой пляске!»

Герсен почувствовал за спиной тепло большого тела; оглянувшись, он увидел мадам Тинтль, уже выставившую руки вперед, чтобы вытолкнуть его на танцевальную площадку. Увернувшись, он схватил ее за руку и, продолжая начатое ею движение, швырнул вперед так, что она распласталась на полу у ног бич-мастера. Выхватив лучемет, Герсен выпалил в живот грузного человека в белом капюшоне. Кто-то успел подтолкнуть локоть Герсена, он промахнулся. Кулак выбил оружие у него из руки, Герсена обступили темные фигуры.

«Рэкроуз! — ревел Герсен. — Сюда! Скорее!»

Рычащая тень схватила Герсена сзади за шею и нанесла удар по затылку; Герсен моргнул и погрузил локоть в прижавшееся к спине брюхо. Он продел пальцы левой руки в кольца электрического кастета, из рукава в его правую руку выскользнул нож. Кто-то снова ударил его; Герсен схватил руку нападавшего — тот захрипел и затрясся, пораженный разрядом энергии. Рассекая протянутые к нему руки и отпугивая ножом ощерившиеся лица, Герсен схватил Рэкроуза за предплечье и затащил его в кухню — где даже в этой ситуации не смог не поморщиться от наполнявшей воздух маслянистой вони. Четыре женщины взвыли, обрушивая на него поток ругательств. Герсен схватил котел с кипящим острым соусом и швырнул его в зал, откуда послышались пронзительные вопли. Из боковой двери, ведущей на лестницу, ворвалась мадам Тинтль; схватив Герсена сзади, она прижала его к себе обеими руками. «Бабы! — орала она. — Облейте искиша жгучим маслом! Проткните рашперами! Поджарьте на плите!»

Герсен прикоснулся к ней кастетом — мадам Тинтль взвыла, отскочила назад, оступилась и покатилась вниз по лестнице. Герсен опрокинул на кухарок стеллаж с приправами и подал знак Рэкроузу: «Скорее!» Они бегом спустились по лестнице, перепрыгнув через начинавшее шевелиться тело оглушенной мадам Тинтль. Из-за стойки пивного бара вышла усатая женщина в черном: «Что за шум? Что случилось?»

«Мадам Тинтль споткнулась и упала с лестницы, — объяснил Герсен. — Будьте добры, позаботьтесь о ней. Рэкроуз, пора идти!»

Обернувшись, Герсен бросил последний взгляд на лестницу. На верхней площадке стоял грузный человек, поднимавший лучемет. Герсен бросился в сторону — луч энергии прошипел мимо. Герсен метнул нож. Ему пришлось бросать его, находясь в невыгодном положении, пригнувшись у стены — лезвие не проткнуло шею стрелявшего, но срезало мочку уха вместе с тяжелой серьгой.

Грузный дарш взревел от ярости и снова выстрелил, но Герсен и Рэкроуз уже выскочили на улицу.

Перебежав через дорогу на Пилькамп к ожидавшему такси, Герсен закричал водителю: «В Старый город, как можно быстрее! Дарши сошли с ума!»

Машина рванулась с места и загромыхала на юг. Их никто не преследовал. Герсен откинулся на спинку сиденья: «Он был в трактире... Дважды я пытался его убить. Дважды промахнулся. Мой план удался — он взял наживку. Но я промахнулся — дважды!»

«Не знаю, о чем вы говорите! — рявкнул Рэкроуз. — Здесь и сейчас уведомляю вас о том, что с этой минуты я больше не выполняю функции вашего помощника!» Помолчав пару секунд, Рэкроуз прибавил с деликатной язвительностью: «Мой оклад несоизмерим с характером моих обязанностей».

Герсен не был в настроении проявлять особую симпатию к журналисту: «Скажите спасибо, что выбрались оттуда живым. Вам повезло».

Рэкроуз фыркнул и с болезненным стоном поежился на сиденье: «Вам легко говорить. Вам не пришлось плясать под кнут Неда Тикета! Отвратительный подонок!»

Герсен вздохнул: «Я прослежу за тем, чтобы нанесенный вам ущерб был надлежащим образом возмещен. Радуйтесь своим шрамам — они принесли вам немалый доход».

Через некоторое время Рэкроуз спросил: «Кто был этот громила в белом халате?»

«Ленс Ларк».

«Вы пытались его убить».

«Разумеется. Как иначе? Но я промахнулся — к величайшему сожалению».

«Вы — странный журналист».

«Должен признать, что вы правы».

Через три дня Джехан Аддельс позвонил Герсену по видеофону. Заметив на лице финансиста тщательно сосредоточенное выражение, Герсен приготовился выслушать важные новости.

«По поводу звездолета «Эттилия Гаргантюр», — начал Аддельс тоном настолько сухим, что, казалось, он вызывал статические разряды в воздухе. — Судно полностью уничтожено. Таким образом, иск «Банка Куни» против владельца «Эттилии Гаргантюр», несмотря на все его юридические достоинства, можно считать безрезультатным».

«Я пришел к тому же заключению», — кивнул Герсен.

«Тем не менее, сразу возникает другой вопрос, а именно вопрос о страховании, — продолжал Аддельс. — Любопытно было бы узнать, кто застраховал звездолет, каков был объем страхования и, разумеется, кто является бенефициаром — то есть, попросту, кто получит деньги. В моем распоряжении оказались факты, которые могли бы вас заинтересовать».

«Несомненно! — отозвался Герсен. — В чем заключаются эти факты?»

«Я обнаружил, что страховой полис был подписан всего лишь три недели тому назад, причем объем материальной ответственности страховщика примерно соответствует рыночной стоимости звездолета и груза или, возможно, даже несколько превышает ее. Страхующей стороной является фидуциарный страховой фонд «Куни», подразделение «Банка Куни» в Трампе, на планете Дэвида Александра. Требование о выплате страхового возмещения предъявила застрахованная сторона, инвестиционный синдикат «Котцаш», базирующийся в Сержозе на планете Дар-Сай. В соответствии с правилами страхового фонда, возмещение было выплачено безотлагательно и в полном размере».

Герсен бросил на Аддельса мрачноватый взгляд исподлобья: «Я — владелец «Банка Куни»?»

«Именно так, и страхового фонда «Куни» тоже».

«Таким образом, я выплатил Ленсу Ларку большую сумму денег».

«Так обстоит дело».

Герсен, как правило, не давал волю эмоциям, но в этом случае он возвел руки к потолку, сжал кулаки и опустил их себе на голову: «Он обвел меня вокруг пальца!»

«Как отметил Оттиль Паншо, Ленс Ларк знаменит своими проделками», — бесстрастно напомнил Аддельс.

«Да-да, припоминаю».

«Древняя алоизийская пословица гласит: «Собираясь трапезничать с дьяволом, запасайся ложкой подлиннее». У меня возникло впечатление, что вы приступили к такой трапезе, пользуясь короткой десертной вилкой».

«Посмотрим, посмотрим! — сказал Герсен. — Вы готовы к полету?»

Лицо Аддельса стало неподвижным: «К полету? Куда?»

«На Дар-Сай, само собой».

Аддельс слегка опустил веки и наклонил голову набок: «Важные личные дела не позволяют мне присоединиться к вам в этой поездке. Кроме того — что, конечно, не имеет непосредственного отношения к делу — Дар-Сай слывет дикой планетой, населенной варварами, и там я, конечно, чувствовал бы себя не в своей тарелке».

«Да, вполне вероятно».

Осторожно подождав несколько секунд, Аддельс спросил: «Когда вы вылетаете?»

«Сегодня после обеда. Здесь меня ничто не задерживает».

«Советуя вам проявлять осторожность и предусмотрительность, я только потерял бы время, — ворчливо заметил Аддельс. — Поэтому позвольте пожелать вам удачи».

«Буду настолько осторожен, насколько потребуется, — отозвался Герсен. — Постараюсь связаться с вами в ближайшее время».

Часть II. Дар-Сай

Глава 7

Из «Туристического путеводителя по Коранне» Джейн Санто:

«Дар-Сай, вторую планету Коранны, никак нельзя назвать приятным или благосклонным к человеку миром; напротив, на первый взгляд посторонний наблюдатель сказал бы, что для успешной колонизации этой планеты нет никаких возможностей. Оба полушария Дар-Сая можно подразделить на зоны, почти одинаково опасные и зловредные. На полюсах завывают вихри вечных циклонов; там непрерывно идет снег, мокрый снег или ледяной дождь. Порожденные этими осадками грунтовые воды сливаются в Трясины — бескрайние пространства липкой грязи, ядовитой слизи, туч насекомых, заслуженно прозванных «крылатыми стилетами», и бесчисленных разновидностей водорослей, высотой и структурой нередко напоминающих кустарники.

Из Южных и Северных Трясин вода поступает в жаркую экваториальную зону, так называемый Рубец. Часть этой воды испаряется, часть уходит под землю, покрытую песками пустынь.

Рубец безжалостно опален слепящими лучами Кóры и кажется столь же непригодным для обитания, как и любой другой климатический пояс Дар-Сая. Днем здесь дуют слабые переменчивые ветры, а по ночам в пустыне все замирает, и в лучах трех лун она озаряется странной красотой.

Виновницей человеческой колонизации Дар-Сая стала небольшая погасшая звезда, некогда вращавшаяся вокруг Кóры; астрономы посмертно присвоили ей наименование «Фидеске». Двадцать миллионов лет тому назад, растерзанная гравитационными возмущениями, Фидеске распалась на фрагменты, крупнейший из которых, Шанитра, стал луной Метеля, третьей планеты системы. Некоторые фрагменты помельче сформировали пояс астероидов, а другие упали на Метель и Дар-Сай, образуя залежи редких и ценных элементов с атомными числами больше 120 — так называемых «дуодециматов»[34]. На Метеле дуодециматы залегают в океанских глубинах, что затрудняет их добычу; на Дар-Сае они смешались с песками пустынь, которые постоянно перемещаются и просеиваются ветрами. Первые люди прибыли на Дар-Сай, чтобы разрабатывать залежи дуодециматов; по прошествии веков эти старатели эволюционировали в относительной изоляции и превратились в даршей — народ столь же извращенный и свирепый, как мир, который он населяет.

Первопоселенцы — в большинстве своем беглецы, сорвиголовы и космические бродяги — сразу обнаружили, что днем они могли выжить только с помощью мощных кондиционеров воздуха или, в отсутствие достаточных технических средств, под навесами, охлаждаемыми непрерывно стекающей с них водой. Пользуясь богатствами, нажитыми благодаря продаже дуодециматов, дарши возвели знаменитые «шатры» — огромные зонты, иногда не менее ста пятидесяти метров в диаметре, покрывающие тенью от восьми до двенадцати гектаров. Вода из грунтовых резервуаров выкачивается на поверхность этих зонтичных сооружений, радиально стекает по краям и создает струйные завесы, испаряющиеся прохладным туманом. Дарши живут под такими шатрами. Они выращивают фрукты, овощи и зелень в многоярусных огородных лотках, а другие пищевые продукты синтезируют или импортируют. Приправы и специи, придающие особые вкусовые качества их блюдам, изготовляются из съедобных разновидностей трясинных водорослей. Приправы некоторых блюд — например, ахагара — ценятся на вес первосортной черной массы дуодециматов.

С точки зрения уроженцев других планет — «искишей», как их называют дарши — внешность даршей не слишком привлекательна. Ширококостные, зачастую грузные, в зрелом возрасте они начинают проявлять склонность к ожирению. У них крупные, мясистые черты лица, а оттенок их кожи можно охарактеризовать как цвет сырой бараньей шкуры, иногда с белесым налетом. Половозрелые мужчины полностью лысеют. Женщины, напротив, отличаются волосатостью и лет через десять после созревания нередко отращивают усы. На протяжении кратковременного периода между детством и появлением усов девушки, называемые «китчетами», становятся в некоторой степени привлекательными и высоко ценятся даршами-мужчинами всех возрастов.

Ушной хрящ даршей легко растягивается; их длинные мочки свободно болтаются, и в них нередко продевают крупные блестящие серьги, которые точнее было бы назвать подвесками. Мужчины носят длинные белые балахоны с капюшонами. Когда им приходится выходить днем под открытое небо, небольшие переносные кондиционеры охлаждают воздух, циркулирующий под балахонами. Женщины, никогда не выходящие днем из-под шатров, носят платья чуть короче мужских «таббатов»; каштановая, оранжевая или горчичная расцветка одежды даршских женщин на удивление плохо сочетается с оттенком их кожи.

Дети даршей часто не вызывают никакого сочувствия у взрослых, даже у своих родителей. Их эксплуатируют всевозможными способами, причем их услуги не вознаграждаются ни благодарностью, ни привязанностью, в связи с чем психика типичного дарша формируется в коконе жесткого, горького, напоминающего гордыню абсолютного эгоцентризма — он словно говорит в лицо Судьбе: «Ты бросила меня на произвол каждого встречного и поперечного, ты никогда мне не улыбалась, меня безжалостно использовали, надо мной издевались, меня унижали, но я выжил — несмотря на все, я выжил и вырос, упрямый и сильный, и показываю тебе кукиш!»

В даршах-мужчинах эта гордыня выражается в так называемом «пламбоше» — в хвастливой, дерзкой и колоритной своенравности, в безрассудном пренебрежении к последствиям поступков и решений, в упрямстве, доходящем до порочности и автоматически подразумевающем презрение и отвращение к любой власти. Если эта гордыня подвергается ломке или уничтожению тем или иным способом — например, посредством публичного унижения — мужчина считается опозоренным, и впоследствии его рассматривают как нечто вроде евнуха.

В женщинах это качество гораздо труднее определить — оно принимает форму тщательно воспитываемой в себе непроницаемости. Тому, кто пожелает постигнуть пределы человеческой скрытности, достаточно попытаться завязать шутливую беседу с женщиной, выросшей на Дар-Сае. Мужчины и женщины поддерживают друг друга и проживают вместе исключительно в силу экономической целесообразности. Воспроизведение потомства достигается посредством гораздо более авантюрного процесса, во время ночных прогулок по пустыне — особенно тогда, когда небо озаряется волшебным светом Мирассу. Система проста в принципе, но усложняется в деталях. И мужчины, и женщины заняты агрессивным поиском молодых партнеров противоположного пола. Мужчины подстерегают и хватают девочек, едва достигших подросткового возраста. Женщины набрасываются на мальчиков, едва способных выполнять сексуальные функции. Для того, чтобы заманить мальчиков в пустыню, женщины безжалостно выгоняют по ночам начинающих созревать девочек, этим пользуются мужчины — и так далее. Число возможных сочетаний и ситуаций велико, но приводить их подробный перечень нет необходимости. В этой связи, пожалуй, следует упомянуть о развлечениях с кнутами. В главных населенных пунктах Дар-Сая эти представления превратились в развитую форму исполнительского искусства, существующую во всевозможных вариациях — будучи свидетелем одного из таких странных спектаклей, посетитель с другой планеты будет изумлен и заинтересован, но при этом, вне всякого сомнения, почувствует глубокое отвращение. Нельзя не упомянуть также о любимом спорте даршей, хадоле, но он популярен главным образом в окраинных шатрах малонаселенной местности.

Для того, чтобы читатель не составил исключительно негативное представление о даршах, необходимо указать также на их выдающиеся положительные качества. Они отважны — среди даршей нет трусов. Они никогда не лгут — это уязвило бы их внутреннее чувство ожесточенной гордости. Они осторожно гостеприимны — в том смысле, что любой инопланетный странник, появившийся под сенью отдаленного шатра, может рассчитывать на кров и пищу — таково, по представлению даршей, естественное право каждого человека. Дарш может открыто отнять, присвоить или просто-напросто прибрать к рукам любую вещь, которая может ему понадобиться в ближайшее время, но никогда не унизится до воровства — на Дар-Сае личное имущество чужеземца никто не тронет. Тем не менее, если тот же чужеземец найдет скопление черного песка, конфликт почти неизбежен — его могут ограбить или убить. Дарши не отрицают преступность таких грабежей и убийств, но виновники, как правило, могут не опасаться ни какого-либо правосудия, ни нравственного осуждения.

По поводу кулинарии даршей лучше не распространяться. Тем, кто намерен посетить Дар-Сай, рекомендуется приготовиться к необходимости есть то, что предпочитают дарши, как к стихийному бедствию. Излюбленным блюдам даршей невозможно приписать какие-либо достоинства — дарши сами прекрасно знают, что их еда отвратительна, но, по-видимому, испытывают некую извращенную гордость в связи со своей способностью регулярно ее поглощать.

Таково, уважаемые путешественники, краткое описание, в самых общих чертах, планеты Дар-Сай и ее обитателей. Вам этот мир может не понравиться — но его невозможно забыть».

Герсен летел на Дар-Сай в корабле скромных размеров и непритязательного внешнего вида, под наименованием «Трепетнокрылый Фантамик». Планета даршей находилась в глубине сектора Корабля Аргонавтов, у самой границы Запределья — в той области Ойкумены, где Герсен еще никогда не бывал.

Впереди горела белая звезда — Кóра; глядя в макроскоп, Герсен уже различал два населенных мира ее системы — Метель и Дар-Сай.

В «Транспортном справочнике» Дар-Сай был удостоен следующей краткой ссылки:

«Крупнейшие населенные пункты планеты в последовательности, соответствующей их экономическому значению: Сержоз, Родник Ваббера, Динкельстон и Бельфезер. Во всех этих местах трудно договориться даже о простейшем ремонте или обслуживании космического корабля. Какие-либо правила иммиграционного или таможенного контроля не применяются; по сути дела, на Дар-Сае вообще нет централизованных органов власти. В какой-то степени правопорядок здесь поддерживается частными метленскими агентствами, охраняющими коммерческие интересы инвесторов и компаний, базирующихся на Метеле, но за пределами четырех важнейших городков метлены не оказывают почти никакого влияния. В Сержозе ближайшее к промышленным складам взлетно-посадочное поле обведено белой полосой — этот прямоугольный участок и следует рассматривать в качестве главного местного космопорта».

С высоты в тридцать с лишним километров Сержоз выглядел как маленький ржавый механизм из мелких компонентов, затерянный в серых, розоватых и желтоватых песках. По мере того, как корабль Герсена спускался, озаренные утренними лучами Кóры очертания городка становились все более четкими — наконец стало ясно, что Сержоз представлял собой скопление зонтичных шатров, окруженных завесами воды, струившейся по краям.

Фиаско, постигшее Герсена в Рат-Эйлеанне, уже спряталось в дальнем уголке его памяти, где оно болезненно пульсировало, как незажившая язвочка. Глядя сверху на Сержоз, Герсен почувствовал, как в нем заново вспыхнул целый фейерверк эмоций: скрытность охотника, щекочущая нервы бдительность, почтительное волнение, вызванное близостью опасного хищного зверя. Местный ландшафт был словно проникнут эманациями Ленса Ларка. Сотни раз он отдыхал в прохладной тени этих слегка колеблемых ветром, ярко озаренных солнцем шатров — сотни раз, в развевающемся на ветру белом балахоне, он пересекал пустыню, разделявшую Сержоз и шатры клана Бугольдов. Возможно, даже сию минуту Ларк пировал, осушая одну кружку пива за другой, в каком-нибудь излюбленном притоне в десяти минутах ходьбы от космопорта.

На обведенном белым прямоугольником поле молчаливо стояли две дюжины космических кораблей различных моделей и различной степени изношенности. Герсен посадил «Трепетнокрылый Фантамик» поближе к блестящим струйным завесам шатров. Корабль замолчал — палуба больше не дрожала под ногами.

По местному времени уже приближался полдень. Герсен приготовился к высадке. Согласно «Иммунологическому указателю», наибольшую опасность для здоровья человека на Дар-Сае создавали перенесенные ветром споры трясинных водорослей, прораставшие в легких; Герсен уже сделал себе инъекции профилактических антибиотиков. Накинув на себя белый плащ с капюшоном, он засунул деньги и ламинированное удостоверение личности в поясную сумку, убедился в том, что все виды оружия были там, где им полагалось быть, прошел через шлюзовую камеру и спустился на песчаную поверхность Дар-Сая. Гнетущий жар немедленно опалил его лицо. Сощурившись, он почти вслепую направился к брызжущей завесе воды.

Через эту завесу навстречу вырвались четыре дарша, оседлавших рычащие четырехколесные мини-вездеходы — если надувные шары полутораметровой высоты можно назвать колесами. Они неслись с развевающимися за спиной белыми балахонами, опережая один другого и демонстрируя дерзкий «пламбош» — машины высоко подпрыгивали на неровностях, буксовали и опасно кренились. Поверх капюшонов-таббатов, почти закрывавших лица, сверкали полусферические зеркальные защитные очки, придававшие наездникам вид гигантских насекомых с белыми шлейфами. Дарши отказались заметить Герсена и почти наехали на него — пришлось поспешно отскочить в сторону. Герсен прокричал им вслед ругательство, без малейшего эффекта. Четыре вездехода умчались на север, к блестевшему на горизонте одинокому зонтичному шатру.

Герсен прошел сквозь туман распыленных струй в джунгли растительности, каскадами свисавшей с лотков, установленных штабелями высотой метров пятнадцать. Длинный проход между лотками обогнул пару полусферических складов и закончился посреди неразберихи толстостенных бетонных куполов — приплюснутых и вздувшихся, больших и маленьких, наползавших один на другой и выступавших друг из друга наростами, слипшихся, подобно грибам, скоплениями из трех, четырех, пяти или шести выпуклых сегментов. Это были так называемые «гразди» — даршские жилища, громоздкая конструкция которых, так же, как внешность и характер самих даршей, диктовалась условиями планеты. Каждую граздь окружала вьющаяся по стенам и под пологом шатра растительность; в проходах и кривых переулках бродили маленькие дети. Герсен заметил группу ожесточенно толкавшихся и боровшихся подростков — по-видимому, они играли в какой-то детский вариант хадола.

Герсен направился вдоль относительно широкого бульвара, служившего чем-то вроде главной улицы, и через некоторое время перешел из-под первого шатра под сень второго, еще более высокого и просторного, вмещавшего огромный объем прохладного воздуха.

Бульвар выходил на площадь, окруженную куполами из бетона и стекла, построенными наполовину в даршском, наполовину в общепринятом ойкуменическом стиле. В крупнейшем комплексе куполов находились банк «Чансет», инвестиционный банк «Старатель», Центральный банк Дар-Сая и пара гостиниц — «Сферинде люкс» и «Приют путешественников». Под двумя отелями расположились рестораны «Сад Сферинде» и «Сад путешественников»; напротив был третий ресторан, «Оландер». «Сад Сферинде» обслуживал клиентуру, происхождение которой Герсен не смог определить с первого взгляда. В «Саду путешественников» за столиками, беспорядочно расставленными среди деревьев цитруса, хурмы и сладкого аниса, сидели туристы, коммивояжеры, приезжие неизвестных профессий и персонал космических кораблей, а также несколько даршей в белых балахонах. В ресторане «Оландер», с другой стороны площади, ели исключительно дарши.

Самым роскошным, дорогим и, надо полагать, комфортабельным казался отель «Сферинде люкс». «Приют путешественников» — где преобладала более непринужденная атмосфера — выглядел слегка запущенным. Герсен снова рассмотрел людей, собравшихся в «Саду Сферинде». Статные, темноволосые, с чистой бледно-оливковой кожей и правильными чертами лица, они носили церемонные костюмы неизвестного Герсену покроя. Так же, как и весь отель «Сферинде», они явно не соответствовали условиям Дар-Сая. По мнению Герсена, их скорее можно было представить себе постояльцами модного курорта на далекой планете, в далеком прошлом — или в далеком будущем.

Заинтригованный, Герсен решил остановиться в отеле «Сферинде люкс». Он пересек площадь и прошел через ресторан на открытом воздухе. Сидевшие за столиками посетители прерывали беседы и смотрели ему вслед с холодным любопытством, которое трудно было назвать доброжелательным.

Герсен зашел в вестибюль, занимавший весь первый этаж под желтовато-белым, чуть выпуклым потолком. Из пруда посреди помещения росло дерево с черными сверху, оранжевыми снизу листьями; небольшие, напоминавшие птиц существа прыгали по веткам, ныряли в пруд и тут же вспархивали, мелодично насвистывая тихими, напоминающими звуки флейт голосами. Стойка регистратуры находилась в алькове сбоку; Герсен подошел к ней. Служащий отеля, молодой человек с аскетическим землистым лицом, искоса взглянул на Герсена, после чего демонстративно сосредоточил внимание на журнале, в который он заносил какие-то записи.

Герсен любезно произнес: «Когда у вас будет время, будьте добры, позовите регистратора. Я хотел бы остановиться, по возможности, в номере из нескольких комнат».

Служащий ответил натянуто-монотонным голосом: «Мы не можем ничего предложить — все номера заняты. Обратитесь в «Приют путешественников» или в «Оландер» — там тоже сдают помещения».

Герсен молча отвернулся и вышел из отеля. Посетители ресторана, казалось, его не замечали. Герсен прошел по площади к «Приюту путешественников» — гостинице, по своему стилю разительно отличавшейся от отеля «Сферинде». Архитектор, проектировавший здание «Приюта», руководствовался в основном традиционным даршским стилем, но предусмотрел множество импровизированных улучшений. Три высокие параболические арки, восемь взаимно пересекающихся куполов, ротонды, многоярусные террасы и балконы придавали всему сооружению неповторимо авантюристический характер с явным оттенком «пламбоша». Темный арочный проход сквозь стену впечатляющей толщины вел в фойе, не слишком просторное, но практично устроенное. За круглой стойкой регистратуры стоял человек с волосами песочного оттенка, впалыми щеками и удлиненным подбородком. Он приветствовал Герсена вежливым, хотя и несколько официальным коротким поклоном: «Что вам будет угодно, сударь?»

«Я хотел бы занять лучшие апартаменты в вашей гостинице. Мне придется провести здесь несколько дней или неделю — может быть, даже дольше».

«Могу предложить нечто в этом роде, сударь: номера с просторной удобной спальней — оттуда открывается прекрасный вид на площадь. К ней примыкают роскошная ванная и гостиная с ковром из зеленого ворса; меблировка, в целом, превосходного качества. Если вы желаете предварительно осмотреть номера, пожалуйста, поднимитесь по лестнице, поверните в первый коридор направо и откройте синюю дверь с черным наличником».

Герсен посетил номера и решил, что они его устраивают. Вернувшись в вестибюль, он уплатил вперед за неделю, чтобы ему больше не приходилось заниматься поисками жилья.

Тем самым он произвел благоприятное впечатление на регистратора: «Мы рады принимать такого гостя, как вы, сударь».

«Это придает мне некоторую уверенность в себе, — признался Герсен. — В отеле «Сферинде люкс» мне дали от ворот поворот».

«Ничего удивительного! «Сферинде» — метленский курорт, там не обслуживают никого, кроме метленов».

Герсен обрадовался разгадке тайны: «Вот оно что! Значит, это метлены. Судя по всему, в своем кругу они не приветствуют посторонних».

«Не приветствуют? Мягко сказано, сударь! Даже если бы святой Саймас снизошел в отель «Сферинде» в радужной мантии под сияющим нимбом в сопровождении свиты шестикрылых серафимов и восседающих на львах херувимов, оглашающих площадь перекличкой золотых небесных труб, их все равно отправили бы на постой в «Приют путешественников». Чего еще ожидать от метленов?»

Герсен подумал, что регистратор, человек разговорчивый и проницательный, мог послужить источником ценной информации. Он спросил: «Почему метлены приезжают на Дар-Сай? Что их сюда привлекает?»

«Некоторые владеют местными предприятиями, другие — просто туристы. Нередко они заходят в «Сад путешественников», чтобы понаблюдать свысока за представителями низших сословий. Тем не менее, они не зловредны и даже умеют себя вести. Метлены богаты, для них жизнь — игра, нечто вроде театрального представления или спорта. В Сержозе они чувствуют себя аристократической элитой, а несчастные дарши, сами того не подозревая, потешают их, как деревенские простаки и опереточные негодяи».

«Постороннему человеку трудно представить себе что-нибудь в этом роде», — поддакнул Герсен.

«О, за многие годы я тут ко всему привык! Учитывайте, что мне приходится иметь дело практически с каждым бродягой и головорезом, залетевшим в Сержоз, и обслуживать его так же вежливо, как я обслуживаю вас. Мои нервы напряжены, как высоковольтная сеть. Но длительный опыт позволил мне постигнуть важнейший принцип человеческих взаимоотношений: я принимаю каждого таким, каков он есть. Я держу язык за зубами и высказываю свое мнение только тогда, когда меня об этом просят. К какой поразительной перемене приводит такой подход! Разногласия исчезают, становится возможным обмен полезнейшими сведениями, и никто никому не портит пищеварение».

«Ваши замечания поистине любопытны! — отозвался Герсен. — Я хотел бы обсудить их подробнее, но в данный момент испытываю потребность познакомиться с достижениями поваров вашего ресторана».

«Очень хорошо, сударь. Желаю вам приятного аппетита».

Герсен вышел в сад и выбрал место за столиком, откуда он мог наблюдать за всей площадью. Поверхность столика одновременно служила экраном — прикосновение к кнопке позволяло просматривать светящиеся изображения предлагаемых блюд и напитков. Приблизился официант. Герсен указал на одну из иллюстраций: «Что это такое?»

«Это наш «Воскресный пунш». Ему придают неповторимый вкус три рюмки рома «Черный гильошир» и половина стопки «Секретного эликсира»».

«Пожалуй, это лучше попробовать вечером. А это что?»

«Просто-напросто коктейль из фруктовых соков и бледных горьковатых настоек».

«В такую погоду фруктовый коктейль не помешает. А это?»

«Туристический ахагар, сударь, специально приготовленный так, чтобы он не оскорблял вкусы инопланетных гостей».

«Понятно. А это?»

«Бланшированное филе ночной рыбы — свежайшее, сегодняшнего улова, прямо из Трясин!»

«Я хотел бы попробовать туристический ахагар с фруктовым коктейлем — и какой-нибудь салат».

«Будет сделано!»

Герсен откинулся на спинку стула и принялся осматривать окрестности. За площадью виднелась роща деревьев с листвой насыщенного орехово-коричневого оттенка; над ними возвышались центральные опоры дальнейших зонтичных шатров. В одних направлениях струйные завесы не позволяли что-либо различить, в других открывались перспективы до самых окраин Сержоза. Архитекторы-космополиты, пользовавшиеся стандартными материалами и даршскими мотивами, спроектировали большинство сооружений, окружавших площадь — за исключением самого «Приюта путешественников», который, судя по всему, был творением местного вундеркинда.

Официант подкатил тележку с накрытыми блюдами и расставил на столе ахагар с гарнирами; по левую руку Герсена оказался салат, по правую — кувшин с охлажденным фруктовым коктейлем. Официант удалился. Герсен осторожно попробовал «туристический ахагар» и нашел, что он значительно съедобнее того, что подавала мадам Тинтль.

Герсен не спеша подкрепился, после чего стал размышлять, прихлебывая чай. Через некоторое время он вынул из кармана и стал перечитывать деловую памятную записку, подготовленную Джеханом Аддельсом и переданную ему перед самым отлетом с Алоизия:

«Инвестиционный фонд «Котцаш» — предприятие, сформированное изобретательным мошенником, накопившим значительный опыт ведения финансовых операций. Его действия свидетельствуют также о полном отсутствии каких-либо признаков совести и о безжалостной, прямолинейной алчности, подобающей скорее какому-нибудь глубоководному монстру, а не человеческому существу. Устав фонда «Котцаш» отражает, как зеркало, характер двух субъектов, с которыми вы имели честь недавно познакомиться.

В частности, в этом уставе говорится:

«С тем, чтобы обеспечивалось эффективное и беспрепятственное управление фондом, полномочиями исполнительного директора облекается то индивидуальное или юридическое лицо, которому принадлежит наибольшее число акций. Вторым директором становится то индивидуальное или юридическое лицо, которому принадлежит вторая по количеству акций доля капитала инвестиционного фонда. Третьим директором становится то индивидуальное или юридическое лицо, которому принадлежит третья по количеству акций доля капитала инвестиционного фонда. В любом случае, минимальным критерием приобретения полномочий директора фонда является владение как минимум двадцатью пятью процентами находящихся в обращении акций. Другие акционеры голосуют пропорционально числу принадлежащих им акций, выбирая членов консультативного совета, обязанность которых заключается в предоставлении директорам рекомендаций и сведений, способствующих эффективному и прибыльному функционированию фонда.

Директора или назначенные ими доверенные представители и члены консультативного совета проводят совещания в то время и в том месте, какие могут быть указаны исполнительным директором, с тем, чтобы обсуждать и определять методы управления синдикатом. На таких совещаниях каждый директор голосует пропорционально числу принадлежащих ему акций. Если какой-либо директор или назначенный им представитель отсутствует на совещании, другие директора или единственный присутствующий директор составляют кворум».

Вы можете заметить, что исполнительный директор, по существу, полностью контролирует компанию, так как может созывать совещания в любое время и в любом месте по своему усмотрению, независимо от того, насколько неудобны такие условия для других директоров или для членов консультативного совета.

В обращении находятся 4820 акций фонда; большинством голосов, таким образом, располагает владелец 2411 акций. Владельцем крупнейшей доли акционерного капитала фонда, по сведениям Межпланетного биржевого агентства, является Оттиль Паншо, контора которого находится в гразди Диндара в Сержозе на Дар-Сае. Ему принадлежат 1250 акций. Банк «Чансет», с главным управлением в Тванише на Метеле (подразделение этого банка открыто в Сержозе), является владельцем 1000 акций. Некоему Нихелю Кахусу из шатра Инкина на Дар-Сае принадлежат еще 600 акций. Я прилагаю практически полный список остальных, миноритарных акционеров.

В настоящее время цена одной акции фонда «Котцаш», по сведениям МБА[35], составляет один сантим, то есть это бросовые ценные бумаги. Вышеупомянутым трем владельцам принадлежат, в совокупности, 2850 акций. У вас в руках 92 акции. Остальные 1878 акций распределены среди ста с лишним индивидуальных лиц, проживающих чуть ли не под всеми шатрами Дар-Сая.

Акции самого фонда «Котцаш» практически ничего не стоят, но любопытно отметить, что этому фонду в настоящее время принадлежат существенные активы, в том числе контрольные пакеты акций двух дочерних предприятий: транспортной компании «Гектор» (недавно получившей, как вам известно, крупную сумму страхового возмещения), а также горнодобывающей и разведочной компании «Дидроксус». Если бы не тот факт, что исполнительным (и единственным) директором фонда «Котцаш» является Оттиль Паншо, можно было бы сделать вывод, что акции этого фонда предлагаются по цене, которая значительно ниже их себестоимости.

Возникшей ситуации свойственны небезынтересные аспекты, но я не хотел бы изучать их слишком подробно — это не способствовало бы моей личной безопасности. Позвольте пожелать вам крепкого здоровья и долгих лет жизни, а также порекомендовать вам исключительную осторожность — как из моего личного почтения к вам, так и руководствуясь моими собственными интересами, ибо мне пришлось бы долго и тяжко трудиться, чтобы найти другую настолько же высокооплачиваемую работу, как та, которую вы мне предложили.

С искренним уважением,

Дж. А.»

Отложив письмо в сторону, Герсен откинулся на спинку стула и глубоко задумался. Путь к Ленсу Ларку лежал через Оттиля Паншо — и, возможно, через инвестиционный фонд «Котцаш». В данный момент обстановка была безмятежно успокаивающей, как озеро в безветренный день. Где-то под зеркальными отражениями облаков, однако, притаилось огромное зубастое чудище. Для того, чтобы заставить чудище двигаться, броситься на наживку, показаться на поверхности, необходимо было замутить воду.

В сад вышел регистратор гостиницы — сухощавый человек небольшого роста, со светлыми желтоватыми волосами, узким костлявым лицом и полуприкрытыми карими глазами. Он стоял, близоруко присматриваясь то в одну, то в другую сторону. Герсен поднял руку; регистратор подошел к его столу, заметно прихрамывая — либо у него болели ноги, либо он страдал от какой-то застарелой травмы.

«Присаживайтесь, — предложил Герсен. — Не могу ли я предложить вам «Воскресный пунш»? Или вы предпочитаете что-нибудь не столь привлекающее внимание?»

«Благодарю вас! — регистратор подозвал официанта. — Я бы выпил стопочку добротного «Золотистого Энгельмана»». Снова повернувшись к Герсену, он спросил: «Как вам понравилась наша кухня?»

«Понравилась. Владельцы вашей гостиницы понимают, чтó следует предлагать выходцам с других планет».

«У них было время научиться. Они обслуживают приезжих уже давно».

«А вы? Вы очевидно не уроженец Дар-Сая».

«Конечно, нет. Я родился на Свенгае, четвертой планете системы Кафа. Колоритный маленький мир — вы когда-нибудь туда заезжали?»

«Нет. Но я бывал в том же секторе — в системах Мицара и Дубхе. Не уверен, впрочем, как далеко оттуда до Кафа».

«Заметно, что вы привыкли к звездоплаванию. Откуда вы родом, осмелюсь спросить? Обычно я сразу догадываюсь, но в вашем случае, признáюсь, я в затруднении».

«Я родился в Запределье, на планете, о которой вы вряд ли когда-нибудь слышали. Но уже в раннем детстве меня отправили воспитываться на Землю, к моему дяде».

«И где вы жили на Земле?»

«Мы редко оставались надолго в одном месте. Я хорошо знаю Лондон и Сан-Франциско, Нумеа и Мельбурн — те города, в которых дядя решил давать мне образование, — Герсен слегка усмехнулся, припоминая характер полученного им образования. — Кроме того, я долго жил на Альфаноре и хорошо знаком с другими планетами Кортежа. Как вас зовут? Я — Кёрт Герсен, вы уже записали меня в своем журнале».

«Дасвелл Типпин, к вашим услугам — у меня нет претензий на высокое происхождение».

«Кстати о претензиях. Меня заинтересовал ваш отзыв о метленах. Мне этот народ совершенно незнаком».

«Метлены — набитые деньгами, задравшие носы олигархи этого сектора. В них нет ничего особенно интересного, — пожал плечами Типпин. — Мне редко приходится иметь с ними дело. Деньги они делают главным образом на продаже дуодециматов и приезжают сюда, чтобы присматривать за своими предприятиями. Насколько я их понимаю, они исключительно тщеславны, высокомерны, привыкли к роскоши и болезненно чувствительны ко всему, что затрагивает их самолюбие. Если бы я отличался такими же качествами, я тоже стремился бы избегать общества туристов, даршей и прочей пошлой, вульгарной публики».

«Метлены сами добывают дуодециматы?»

«Ни в коем случае! Покажите метлену лопату, и он назовет ее «орудием физического труда». Они покупают, продают, заключают сделки с использованием опционов, арендных договоров, контрактов на срок и всевозможных других финансовых инструментов, связанных с горнодобывающей промышленностью — и, конечно же, вкладывают в нее огромные деньги».

«Как насчет инвестиционного фонда «Котцаш»? Он тоже был метленским предприятием?»

Дасвелл Типпин бросил на Герсена быстрый проницательный взгляд и с отвращением крякнул: «Напротив, инвестиционный фонд «Котцаш» рекламировался как возможность дать отпор метленам, обыграть их в их собственной игре, так сказать. Мне эта игра стоила добрых шестьсот СЕРСов!»

«Ага! Значит, вы знакомы с Оттилем Паншо».

«Я его узнáю, если встречу на улице, — Типпин презрительно шмыгнул носом. — Его контора все еще открыта под шатром Сканселя».

«Разве его не считают мошенником и предателем?»

«Ходят слухи, многие ругают его последними словами, но что можно доказать? Ничего!» — Типпин опрокинул стопку и опустил ее на стол с многозначительным стуком. Герсен поднял палец, подзывая официанта: «Еще две стопки той же настойки, пожалуйста».

«Спасибо! — Типпин вздохнул. — Я редко пью, но сегодня, раз уж у вас и у меня такое настроение...»

«Мне приятно с вами поговорить, — подбодрил его Герсен. — Дело об ограблении склада «Котцаша» само по себе очень любопытно. Удалось ли установить, кто организовал ограбление?»

Типпин посмотрел по сторонам: «Некоторые осмеливаются произносить имя Ленса Ларка. Одного из так называемых «князей тьмы»».

Герсен кивнул: «Мне известна его репутация. По всей видимости, он дарш?»

Типпин снова оглянулся: «По всей видимости. Отморозок[36] клана Бугольдов. Не люблю произносить его имя, язык не поворачивается. Он большой шутник — в том же смысле, в каком шутником называют беса Скламота, подкладывающего головы сыновей в печи на кухнях родителей».

«Вы преувеличиваете! — с нарочитой беззаботностью заметил Герсен. — Что в имени? Это всего лишь слово, набор звуков. Из слов каши не сваришь».

«Неправда! — страстно возразил Типпин. — Из чего состоят магические заклинания? Из слов! Разве вы не читали «Колдовские механизмы» Фарсакара? Нет? Тогда вы ничего не знаете о могуществе слов!»

Герсен, никогда не интересовавшийся магией и колдовством, слегка развел руками: «Но мы живем в мире ощутимых, объективных вещей. Я боюсь человека по имени Ленс Ларк, я боюсь его кнута. Но я не боюсь произносить слова как таковые, будь то «Ленс Ларк» или «Панак»».

Типпин нахмурился, глядя в стаканчик: «Что ж, неважно, так или иначе. Он — человек, он — дарш. Метлены только и мечтают о том, чтобы его поймать — они озолотили бы того, кто им выдаст его с головой. Для метленов он — жупел, страшилище, им детей пугают! А он, со своей стороны, затаил обиду на метленов. Вы еще не бывали на Метеле?»

«Еще нет».

«Космопорт у них в Тванише, это их столица. Метлены не выносят запах ахагара, в связи с чем дарши обязаны жить в особом подветренном квартале на окраине города. В какой чудесной и странной Вселенной мы живем, не правда ли? Я не отказался бы от еще одной стопочки этой превосходной настойки».

Герсен дал официанту соответствующие указания: «Метлены ничего не потеряли в связи с ограблением склада «Котцаша»?»

«Ничего. Разорились дарши и мелкие спекулянты, вроде меня».

«А Оттиль Паншо тоже ничего не потерял и не приобрел?»

«Не могу знать. Он пропал на несколько месяцев, но недавно вернулся в Сержоз. Только вчера я видел его под шатром. Он выглядит бледным, нездоровым».

«Неудивительно — учитывая постигшую его катастрофу. А ваши акции «Котцаша» — сколько они могут стоить сегодня?»

«У меня двадцать акций. Но сколько ни умножай ноль — на двадцать и на какое угодно другое число — все равно получится ноль!»

Герсен откинулся на спинку стула и, прищурившись, взглянул на свод зонтичного шатра, после чего покопался в поясной сумке и вынул оттуда двадцать СЕРСов: «У меня есть склонность к безрассудным спекуляциям. Я куплю ваши акции, по СЕРСу за каждую».

Типпин удивился. Нахмурившись, он посмотрел на банкноты, после чего с подозрением покосился на Герсена: «Спекуляции обычно основаны на надеждах, а надежды — на какой-то информации».

«В данном случае я просто подчиняюсь минутной прихоти».

«Вы не производите впечатление прихотливого человека».

«Если Ленс Ларк возместит ущерб, нанесенный им фонду «Котцаш», я извлеку прибыль».

«Вы только что заявили, что не верите в чудеса!»

«Да, пожалуй, вы правы», — Герсен протянул руку, чтобы забрать деньги со стола, но тощая ладонь Типпина уже накрыла банкноты: «Не спешите! Почему бы мне не воспользоваться вашим капризом?»

«Пользуйтесь, если вам так хочется. Где ваши акции?»

«Наверху, в моей квартире. Одну минуту — я их принесу», — Дасвелл Типпин поспешно удалился и вскоре вернулся. Он получил деньги, Герсен — акции.

«У меня есть доступ к другим акциям «Котцаша», — доверительно сообщил Типпин. — Не могу сказать точно, сколько я могу скупить, но я продал бы их по той же цене, если это вас интересует».

Герсен невесело усмехнулся: «Будьте исключительно осторожны! Никому не говорите ни слова о том, что некий инопланетянин скупает акции «Котцаша». Люди начнут подозревать, что их снова надувают, и вздуют цены. А тогда я перестану покупать, и никто ничего не выиграет. Вы понимаете логику событий?»

«Прекрасно понимаю — за исключением одного обстоятельства. Зачем вам понадобились эти акции? Если мы забудем на минуту о так называемых «прихотях», конечно».

«Что ж, если вы не желаете называть это прихотью, считайте, что я руководствуюсь альтруистическими побуждениями».

Типпин откинулся на спинку стула и недовольно хмыкнул: «В альтруизм я верю не больше, чем в мимолетные капризы. Будьте добры, предоставьте мне какой-нибудь начальный капитал. На сегодня хватило бы, наверное, сотни СЕРСов. Вы обещаете купить все акции «Котцаша», какие мне удастся добыть по одному СЕРСу за штуку?»

«Обещаю бесповоротно! — Герсен передал собеседнику сто СЕРСов. — Еще одно условие, однако. Ни в каких обстоятельствах, ни под каким предлогом не связывайтесь с Оттилем Паншо!»

Типпин отвел глаза: «Почему же? Его акции не хуже любых других».

«Ему принадлежат, наверное, тысячи акций «Котцаша» — я все равно не смогу их скупить. Но соблюдение тайны в этом деле превыше всего. Вы согласны?»

«Согласен, придется помалкивать. Но все равно я не понимаю...»

«Прихоть!»

«Послушайте, вы не отделаетесь таким объяснением! Совершенно очевидно, что вы руководствуетесь упрямыми фактами, а не воображением!»

Герсен продемонстрировал толстую пачку денег: «Вот мои факты! Они выглядят достаточно упрямо?»

«Вы меня убедили, — Дасвелл Типпин поднялся на ноги. — Я отчитаюсь перед вами сегодня вечером». Он покинул сад-ресторан и засеменил по площади прихрамывающей подпрыгивающей походкой. Герсен подозвал официанта и уплатил по счету: «Где находится граздь Диндара?»

«Вон там, сударь, под шатром Сканселя. Видите большой бугорчатый купол слева от опоры? Это и есть граздь Диндара».

Типпин торопился в направлении гразди Диндара. Герсен решил последовать за ним.

Глава 8

Из статьи «Среда обитания даршей» Стюарта Собека, опубликованной в журнале «Космополис»:

«Дар-Сай, ближайшая к Кóре планета, знаменита жарким и сухим климатом экваториальной зоны, пески которой богаты дуодециматами. На протяжении веков раса выносливых и сметливых мужчин и женщин придумала множество способов защиты от испепеляющих лучей Кóры, что позволяет им извлекать сокровища из пустыни. Дарши — раса, отличающаяся тысячами странностей и особенностей. Днем они пользуются преимуществами гигантских металлических зонтов — знаменитых «шатров» Дар-Сая, по краям которых ниспадают завесы водяных струй. В песках Рубца не защищенный от солнца человек погибает за несколько минут — но под «шатром» он отдыхает в прохладе зеленых садов и вкушает ледяной фруктовый шербет.

Дарши не склонны ни к безобидному веселью, ни к философским рассуждениям. Тем не менее, они ежесекундно и напряженно сосредоточены на восприятии бытия и проявляют необычную тенденцию к наслаждению существованием при посредстве ощущений, прямо противоположных тем, какие обычно называют приятными. Их пища снабжена тошнотворными жгучими приправами. Казалось бы, это позволяет им получать большее удовольствие от чистой прохладной воды? Не тут-то было! Дарши пьют оскорбляющий внутренности чай и вонючее сусло, которое они называют «пивом» — хотя бы только для того, чтобы подчеркнуть этим свою типичную извращенность, которой они гордятся и которую они превозносят как доблесть.

Подробное описание эротических взаимоотношений даршей вызвало бы негодование, испуг и, возможно, даже недоверие у добропорядочных и благожелательных людей. По-видимому, эти отношения основаны на взаимных ненависти и презрении полов — ни о какой привязанности, ни о какой заботе, ни о каком уважении к другим на Дар-Сае не может быть и речи!»

Герсен проник сквозь туманную водяную завесу, отделявшую Центральный шатер от шатра Сканселя. Морось мелких капель освежила лицо и слегка увлажнила одежду. Он шел к площади Сканселя под сенью листвы, мимо давно устаревших, обветшавших сооружений, мало напоминавших космополитическую современность зданий под Центральным шатром. Из амбразур местных граздей выглядывали городские дарши, отличавшиеся от пустынных привычкой носить мягкие тапочки и балахоны из тонкой ткани, а также землистым оттенком кожи, хотя у них были те же большие мясистые носы, тяжелые, как наковальни, челюсти и болтающиеся длинные мочки ушей.

Герсен остановился на краю площади Сканселя. Дасвелла Типпина нигде не было видно. Несколько особо старательных туристов бродили среди лавок и киосков, покупая сувениры у даршских женщин с каменными лицами и черными усами или через силу поглощая даршское пиво за выставленными на улицу столиками. В целом, по мнению Герсена, картина городской жизни даршей носила бы не более чем причудливый и колоритный характер, если бы за всей этой картиной не скрывалось постоянно действовавшее на нервы присутствие Ленса Ларка.

Справа возвышалась граздь Диндара — тяжеловесное нагромождение уплощенных куполов, соединенных в пересечениях изогнутыми наклонными арками. На уровне второго яруса куполов большая вывеска гласила:

«ЖУРНАЛ СТАРАТЕЛЯ

Сержоз, Дар-Сай

Новости пустыни, залежей и шатров»

Контора Оттиля Паншо находилась в гразди Диндара. Дасвелл Типпин ушел в этом направлении. Хотя в данный момент Герсен не хотел сталкиваться с Паншо лицом к лицу, проверить надежность Типпина не помешало бы. Герсен не спеша поднялся по наклонной рампе в граздь Диндара. Из вестибюля, выложенного желтовато-коричневой плиткой и пропитанного запахом какой-то застарелой гари, в глубину здания вели два полутемных коридора. Впереди лестница поднималась на верхние уровни.

Герсен просмотрел висевший на стене перечень жильцов; контора «Оттиль Паншо: ценные бумаги и арендные договоры предприятий горной промышленности» занимала блок 103.

Герсен выбрал наугад один из коридоров и прошел мимо высоких темно-зеленых дверей под номерами 100, 101 и 102. У двери с номером 103 Герсен задержался и прислушался. Ему показалось, что он слышит бормотание голосов. Герсен приложил ухо к дверной панели. Либо находившиеся внутри люди замолчали, либо там никого не было.

Не желая, чтобы его обнаружили, Герсен вернулся в вестибюль. По пути он заметил, что нумерованные блоки разделялись бетонными стенами толщиной почти в полметра. Подслушивать за Оттилем Паншо можно было только через дверь или через окно.

Герсен покинул граздь Диндара. В ближайшем киоске, почти незаметном под густой листвой кумквата, приземистая старая женщина с пышной копной черных волос и не менее пышными усами продавала сладости, журналы, карты и всякие мелочи. Герсен купил выпуск «Журнала старателя» и стал его просматривать, небрежно прислонясь к стене киоска. Наружные поверхности киоска были сплошь покрыты рекламными плакатами — наклеивая новые плакаты, никто не удалял старые, в связи с чем за многие годы из них образовалась толстая упругая прослойка. Новейший плакат призывал посетить представление:

«ЭКСТРАВАГАНЦА: ФОКУСЫ И ТАНЦЫ!

1.Панко Свистохлыст:танцевальное состязаниес Четырехруким Бичевателем!

2.Недотепы и чельты: презабавнейший фарс!

3.Четыре Скорпионаи Пьяный Бичеватель: акробатические трюкии опасные проказы!

4.Злюка и его чудесная скоропескорубка: замечательное изобретение!

5.Прочие комические и акробатические номера!

На площади Мерцателя под шатром Мерцателя, 20 го дирдолио!»

Рядом висел другой плакат, поблекший и потрепанный:

«НЕВИДАННОЕ МАСТЕРСТВО БИЧЕВАНИЯ!

Выступают:

Хлесткий Тикет и его шельмецы-недотепы!

Попрыгун Джипсум и своевольные чельты!

Калиого и Отстой!

Бешеная хуница ловит бичевателя-имбецила!

Другие забавные трюки, невероятные позы и акробатические номера!»

Ближе к переднему углу киоска красовался новый блестящий плакат, объявлявший желтыми буквами на зеленом фоне:

«БОЛЬШОЙ ХАДОЛ

в Динкельстоне в безрассудень, 10 го мирмона».

Внимание Герсена отвлеклось появлением девушки-метленки, приближавшейся со стороны Центрального шатра. Сначала Герсен взглянул на нее отстраненно, затем с любопытством и, наконец, с пристальным интересом, уже не отрывая глаз. Волнистые черные локоны обрамляли ее лицо, в данный момент напряженно-сосредоточенное, но в других обстоятельствах явно привыкшее выражать более жизнерадостные эмоции.

На ней было темно-зеленое платье до колен, она несла большой серый конверт. Изящная беспечность ее движений, в сочетании с бледной, чуть смугловатой кожей, прямым коротким носом и точеным подбородком, позволяли предположить привилегированное происхождение из ни в чем не нуждавшейся семьи. Для Герсена она в точности олицетворяла тот способ существования, который обстоятельства сделали для него недоступным, и недостижимость которого время от времени вызывала у него щемящую тоску... Проходя мимо киоска, девушка бросила на Герсена безразличный взгляд, после чего взбежала по рампе и скрылась в гразди Диндара.

Герсен смотрел ей вслед: ее стройная, хорошо сложенная фигура, без малейших признаков полноты, была исключительно привлекательна. Глубоко вздохнув, Герсен снова сосредоточил внимание на содержании «Журнала старателя».

Прошло десять минут. Девушка-метленка вынырнула из-под арочного входа гразди Диндара и промаршировала вниз по рампе. Встретившись глазами с Герсеном, она смерила его холодным взглядом, слегка приподняла подбородок и удалилась в направлении Центрального шатра.

Герсен криво усмехнулся, свернул журнал в трубку и снова зашел в граздь Диндара. Он опять приблизился к двери блока 103; как прежде, ему показалось, что он слышит доносящиеся изнутри приглушенные голоса, а затем и скрип мебели. Герсен поспешно отступил в вестибюль и притаился в тени за опорным выступом стены. Из блока 103 в коридор вышли два человека. Один из них был Дасвелл Типпин, другой — высокий дарш атлетического сложения, с круглым скуластым лицом и обрезанными мочками ушей. Вместо халата с таббатом он носил, однако, обычную желтовато-коричневую гимнастерку, бледно-голубые брюки с поясом и высокие черные ботинки.

Оба они вышли из гразди Диндара. Через несколько секунд Герсен последовал за ними на площадь Сканселя — но Типпин и его спутник успели повернуть в один из затененных листвой проулков и скрылись из виду.

Герсен вернулся тем же путем, каким пришел — через пелену струящейся воды и обратно на Центральную площадь. Пройдя ко входу «Приюта путешественников», он заглянул в вестибюль. Дасвелла Типпина за стойкой не было.

Герсен вышел в сад-ресторан гостиницы. Уже вечерело — теплый воздух вызывал ощущение сонной вялости, журчание водяных завес убаюкивало. Все еще попадавшиеся прохожие двигались лениво — и это были главным образом туристы. Герсен уселся за столик на краю площади. Ситуация неожиданно осложнилась, ему было о чем подумать. Он опять вынул письмо Аддельса и сделал для себя отдельный список владельцев акций:

«Оттиль Паншо 1250

Банк «Чансет» 1000

Нихель Кахус 600

Прочие 1970».

Герсен произвел несколько расчетов. Если бы он скупил все акции банка «Чансет» и все акции, принадлежавшие Нихелю Кахусу, он мог бы притязать на должность исполнительного директора фонда «Котцаш», хотя для приобретения контрольного пакета акций этого было бы еще недостаточно.

Откровенное признание Джехана Аддельса в трусости позабавило Герсена. Все еще усмехаясь, он поднял глаза и снова встретился взглядом с девушкой-метленкой, случайно проходившей мимо «Сада путешественников». Герсен не мог не заметить, насколько здоровой, пригожей и опрятной она выглядела. Судя по всему, у нее был своевольный и высокомерный характер. Поджав губы, она раздраженно покосилась на Герсена и пошла своей дорогой. Усмешка Герсена превратилась в застывшую гримасу — он угрюмо смотрел ей вслед. «Восхитительное, прелестное существо!» — думал слегка униженный Герсен. Подчинившись какому-то капризу или просто из любопытства, незнакомка обернулась через плечо; заметив пристальное внимание Герсена, она презрительно вскинула голову и решительно ускорила шаги, переходя через площадь. «В ничтожности моего статуса в данном случае не может быть никаких сомнений», — сделал вывод Герсен.

Дальше, в том направлении, куда шла девушка, находился фасад банка «Чансет» — одного из самых роскошных сооружений, окружавших Центральную площадь. Девушка зашла в банк и скрылась внутри, но мысли Герсена уже сосредоточились на другом. Банк «Чансет» владел 1000 акций инвестиционного фонда «Котцаш». Возможно, теперь уже не было времени долго раздумывать, так как Дасвелл Типпин, к добру или не к добру, стал его помощником. Герсен поднялся на ноги и направился на другую сторону площади.

Перед входом в банк «Чансет» было устроено нечто вроде миниатюрного английского парка: четыре высоких тонкоствольных пуантана, аккуратно подстриженных в грушевидной форме и окаймленных низкой живой изгородью из красновато-коричневого хрящовника. Герсен прошел под аркой в просторное прохладное помещение, вымощенное синей плиткой. Справа балюстрада из резного алебастра окружала участок, где работали клерки; слева витые колонны поддерживали сетчатый потолок, инкрустированный хрустальными линзами. В дальнем конце помещения находился зал отдыха, где сидели шесть метленов различных возрастов, в том числе повстречавшаяся Герсену раньше девушка, теперь в компании пожилого субъекта. Увидев Герсена, девушка слегка приоткрыла рот от удивления, быстро отвернулась и что-то серьезно сказала своему спутнику.

Герсен кисло улыбнулся и подошел к стойке. Прошла минута, за ней вторая. Герсен начинал терять терпение. Он обратился к клерку: «Насколько я понимаю, это банк «Чансет»?»

«Совершенно верно», — ничего не выражающим тоном ответил клерк.

«Кто здесь управляющий или директор?»

«Не могу ли я поинтересоваться, по какому делу вы хотели бы его видеть?»

«Я хотел бы обсудить финансовую сделку».

«Наш банк занимается, почти исключительно, коммерческими операциями. Так как мы не заключаем партнерские соглашения с другими банками, мы не выдаем наличные по чекам и не оформляем кредитные поручительства».

«У меня достаточно существенное дело коммерческого характера. Будьте добры, позовите управляющего или директора».

«Наш управляющий — эверрой[37], которого вы можете видеть в зале ожидания, его благородие Адарио Чансет. Вы можете видеть также, что в данный момент он занят важным разговором».

«Неужели? Ваш директор — эта молодая особа впечатляющей внешности?»

«Это его дочь, ее благородие Джердиана Чансет. Вы можете обратиться к управляющему, как только он освободится».

«Мое дело важнее, чем праздная болтовня с девушкой, кем бы она ему ни приходилась!» — заявил Герсен. Отвернувшись от стойки, он направился в зал ожидания. Ему заступили дорогу два высоких субъекта с одинаковыми щетинистыми усами. Подхватив Герсена под локти, они быстро повели его к выходу.

«Эй, что вы делаете! — возмутился Герсен. — Как это понимать?»

«Убирайся и больше сюда не суйся!» — пояснил один из вышибал.

«Никогда не приставай к метленским барышням, это для тебя плохо кончится», — посоветовал другой.

«Я ни к кому не приставал! — протестовал Герсен. — Вы ошиблись!» Он стал упираться, но вышибалы схватили его сзади за ремень, приподняв над полом так, что он едва волочил по нему носки ботинок, отнесли к выходу и вышвырнули в одну из изгородей хрящовника.

Поднявшись на ноги, Герсен стряхнул листья и мусор с одежды и вернулся в банк.

Изумленные его настойчивостью, вышибалы снова преградили ему путь. «Отойдите! — раздраженно сказал Герсен. — У меня есть дело к его благородию Адарио Чансету, а не к вам». Он обошел охранников стороной и приблизился к Чансету, прервавшему наконец беседу с ее благородием Джердианой.

«Что происходит, что вам нужно?» — спросил директор банка.

Герсен протянул ему свою визитную карточку: «Когда вам будет удобно, я хотел бы кое-что с вами обсудить».

«Достопочтенный Кёрт Герсен, — прочел вслух Чансет. — Президент банка «Куни», Рат-Эйлеанн, Алоизий». Чансет с сомнением хмыкнул: «Какое у вас ко мне может быть дело?»

«Почему мы должны обсуждать это здесь? У нас в банке «Куни» соблюдаются приличия. Если бы вы пришли ко мне обсудить коммерческую сделку, вас никто не стал бы выкидывать в кусты!»

«Очевидно, была допущена ошибка, — ледяным тоном отозвался Чансет. — Если бы вы сделали мне такое одолжение и хотя бы намекнули на характер сделки, которую вы хотели бы обсудить, по меньшей мере я мог бы сообщить, с кем вам следует проконсультироваться — со мной или с кем-нибудь другим».

«Как вам угодно, — пожал плечами Герсен. — Честно говоря, я пришел сюда для того, чтобы с вами посоветоваться. Мой банк вложил существенный капитал в горнодобывающие предприятия, и мы надеемся открыть подразделения здесь и в Тванише. Мы интересуемся дуодециматами и относящимися к ним ценными бумагами».

«Хорошо, давайте обсудим этот вопрос с глазу на глаз», — Чансет провел Герсена к себе в кабинет, отделенный от основного помещения банка радужной плазменной пленкой. Указав на кресло из гнутого белого дерева, Чансет пригласил посетителя: «Садитесь, пожалуйста». Сам директор банка продолжал стоять.

Игнорируя демонстративную неприязнь Чансета, Герсен развалился в кресле и беззаботно заметил: «Надо сказать, метленский способ принимать деловых партнеров поистине уникален».

Чансет ответил сдержанно и размеренно: «Моя дочь сообщила, что вы нахально ее разглядывали, «ухмыляясь с плотоядным вожделением», как она выразилась — и не однажды, а несколько раз, преследуя ее до шатра Сканселя и обратно, а затем и сюда, в банк. Поэтому я приказал вас выгнать».

«Если бы такие замечания высказал кто-нибудь, кроме вашей дочери, — отозвался Герсен, — я сказал бы, что непомерное тщеславие вскружило ей голову».

Чансет, явно не заинтересованный в том, чтобы учитывать мнения Герсена, угрюмо кивнул: «Мы находимся на варварской планете, в этом не может быть никаких сомнений. Дарши — неописуемо вульгарная раса, склонная к насилию и отвратительным жестокостям. Распорядок жизни в Сержозе может показаться мирным и благочинным — так оно и есть, но только благодаря тому, что метлены не терпят ничего другого. Мы бдительно следим за любыми проявлениями дерзости, и ваше поведение, чем бы оно ни объяснялось, встретило незамедлительный отпор. Перейдем к делу. Будьте добры, объясните, почему вы решили со мной проконсультироваться».

«Разумеется. Сбор дуодециматов на Дар-Сае и дальнейший их сбыт — очевидно неэффективный процесс. Подозреваю, что возможна лучшая координация этих операций — возможно, посредством создания централизованного учреждения, полезного всем и каждому».

«Не могу не согласиться с вашей оценкой, — ответил Чансет. — Добыча и продажа дуодециматов — беспорядочный, иногда практически непредсказуемый процесс. Но старатели-дарши неспособны к дисциплинированному поведению».

«Тем не менее, — возразил Герсен, — даже они осознали бы полезность надежной структуры, объединяющей все стороны процесса. Например, можно было бы сформировать систему кооперативов».

Чансет отреагировал мрачноватым смешком: «Если вы хотите подвергнуться нападению, обратитесь с этим предложением к старателю-даршу. Именно таким синдикатом должен был стать инвестиционный фонд «Котцаш». Старатели сдавали руду и получали в обмен акции фонда — после чего склад фонда ограбили, и акции даршей полностью обесценились».

«Я слышал об этом, — сказал Герсен. — Если можно было бы возродить фонд «Котцаш» и каким-то образом удовлетворить владельцев его акций...»

«Это обошлось бы слишком дорого».

«Тем не менее, я не прочь приобрести какую-то долю акций «Котцаша». По меньшей мере это позволило бы мне получить известность в местных кругах».

Чансет задумчиво кивнул. Обойдя вокруг стола, он наконец сел: «Это возможно. У меня есть акции «Котцаша» — по сути дела, тысяча акций — и я мог бы их продать за небольшую долю их номинальной стоимости».

Герсен безразлично пожал плечами: «Мне и не потребуется больше нескольких сот акций. Даже это, скорее всего, слишком много. Каков их биржевой курс?»

«Точно не знаю. Надо думать, спрос практически отсутствует».

«Надо думать. Что ж, я возьму ваши акции по исключительно символической цене. Пятидесяти СЕРСов должно быть достаточно».

Чансет поднял брови: «Вы не шутите? За тысячу акций, каждая из которых номинально эквивалентна десяти унциям дуодециматов?»

«Десяти унциям несуществующих дуодециматов. Ваши акции ничего не стóят».

«Само собой — если кто-нибудь не возьмет на себя возмещение убытков акционерам. Насколько я понимаю, таково ваше намерение».

«Вам лучше судить, насколько целесообразно такое намерение».

«Тем не менее, пятьдесят СЕРСов — ничтожная сумма».

Герсен скорбно вздохнул: «Я готов заплатить сто СЕРСов — и ни сантима больше».

Чансет подошел к стенному шкафу, вынул из него папку и положил ее перед Герсеном: «Вот ваши акции. Они принадлежат предъявителю. Нет необходимости подписывать документ, подтверждающий их передачу».

Герсен уплатил сто СЕРСов: «Конечно же, это деньги, выброшенные на ветер».

«Согласен».

«Как у вас оказались эти акции?»

Чансет усмехнулся: «Они мне вообще ничего не стоили. Я обменял их на столь же бесполезные бумаги — акции давно не функционирующей горнопромышленной корпорации».

«Горнодобывающей и разведочной компании «Дидроксус», надо полагать?»

Чансет взглянул на Герсена с внезапным подозрением: «Откуда вам это известно?»

«В реестре МБА компания «Дидроксус» значится как подразделение фонда «Котцаш», но в нем не указаны какие-либо активы этой компании».

«Верно. Единственный ее актив — право вести горнопромышленные работы на Шанитре, луне Метеля».

«Право на разработку целой луны? Ценная концессия!»

Чансет холодно улыбнулся: «Разведочные работы на Шанитре предпринимались сотни раз. Спутник Метеля — не более чем гигантский кусок пемзы. Я обменял одни бесполезные бумажки на другие».

«А другие — на сотню СЕРСов. Прибыльный обмен!»

На лице Чансета снова промелькнула ледяная усмешка: «Могу предложить бесплатный совет, который стóит гораздо больше. Если вы намерены открыть отделение своего банка в Сержозе — или где-нибудь в другом месте на Дар-Сае — откажитесь от своего намерения. Здесь вам нечем поживиться. Практически вся торговля контролируется Метленом. Вам не удастся проникнуть на этот рынок, а дарши редко пользуются услугами банков».

«Я учту ваши рекомендации, — Герсен поднялся на ноги. — Передайте мои наилучшие пожелания вашей дочери — и сожаления по поводу того, что ее огорчило мое поведение. При первой же встрече не премину принести ей извинения лично».

«Пожалуйста, не беспокойтесь, — отозвался Чансет. — Она уже забыла об этом инциденте. В любом случае, мы скоро возвращаемся на Метель». Он коротко поклонился: «Желаю вам всего наилучшего».

Герсен вышел из кабинета директора. Ее благородие Джердиана продолжала сидеть в зале ожидания в компании подруги и закусывала печеньем. Герсен вежливо ей кивнул, но она только взглянула куда-то в пространство, словно он был невидимкой.

Герсен вышел на площадь. Неподалеку пыльно-голубой дендрон, усеянный шишковатыми белыми и красными бутонами, осенял наподобие зонта несколько столиков кафе. Герсен нашел свободный столик в тенистой нише, и ему подали свежезаваренный чай.

Сидя в кафе, Герсен размышлял о возможном развитии дальнейших событий. Путаница обстоятельств приводила в замешательство и напоминала лабиринт из паутины, посреди которого маячила зловещая тень, готовая отреагировать на малейшую вибрацию нитей. Герсен улыбнулся причудливости своего воображения. Несомненно, где-то притаился Ленс Ларк. Им мог оказаться тяжеловесный субъект, пожиравший пирожное с кремом за соседним столиком — кто знает? Так же, как все «князья тьмы», Ленс Ларк старательно сохранял инкогнито. В лабиринте вероятностей Герсена теперь связывала с ним единственная нить — точнее, прядь, сплетенная из нескольких нитей, каковыми служили синдикат «Котцаш», Оттиль Паншо, компания «Дидроксус», когда-то занимавшаяся бесплодными разработками на Шанитре (почему Паншо позаботился обменять бесполезные акции на права этой компании?) и, в последнее время, возможно, Дасвелл Типпин (почему Типпин, вопреки недвусмысленным указаниям Герсена, немедленно направился в управление Оттиля Паншо, и кто был одетый в нетрадиционный костюм дарш, с которым Типпин встретился в этом управлении?).

Следующий виток нити «Котцаш» вел, судя по всему, к Нихелю Кахусу, обитавшему под шатром Инкина и владевшему 600 акциями «Котцаша». Каким образом Кахус приобрел такую крупную долю акционерного капитала фонда, эквивалентную трем тоннам «черной массы»? Каковы бы ни были методы Кахуса, следовало связаться с ним раньше, чем это сделает Дасвелл Типпин или кто-нибудь еще... При мысли о Типпине Герсен раздраженно повел плечами. Вполне возможно, что он допустил серьезную ошибку, когда завербовал Типпина. Сначала служащий «Приюта путешественников» показался ему полезным в качестве сборщика небольших пакетов акций, но теперь возникало впечатление, что Типпина интересовали гораздо более крупные сделки.

Кто был Кахус, и где находился шатер Инкина?

Над входом находившейся рядом лавки бросалась в глаза вывеска:

«ФАКТОРИЯ ПУСТЫНИ

Оборудование для туристов

Сведения для путешественников

Организация экспедиций и экскурсий

Услуги проводников

Наблюдайте за подлинным хадолом в безопасности и комфорте!»

Герсен прошелся, чтобы заглянуть в витрину этой лавки. Внутри были выставлены различные машины и товары, упрощавшие передвижение и выживание в пустыне: пескоходы с прозрачными сферическими кабинами, компактные глиссеры, халаты вроде тех, какие носили дарши, сапоги с теплоизоляцией и нательные комбинезоны, комплекты оборудования для кондиционирования воздуха и тому подобное. По обеим сторонам стеллажа для книг, карт и брошюр хозяин лавки установил два рекламных плаката на пюпитрах. Первый, под заголовком «К СВЕДЕНИЮ ТУРИСТОВ», содержал мелкий текст, не поддававшийся прочтению через стекло. Второй плакат был напечатан большими ярко-желтыми буквами на ярко-зеленом фоне:

«БОЛЬШОЙ ХАДОЛ

в Динкельстоне, в безрассудень 10 го мирмона.

Один из лучших матчей сезона!

Не пропустите!

Совершите поездку в сопровождении нашего опытного проводника и станьте свидетелем типичного даршского зрелища!»

Герсен зашел в лавку и купил книгу под наименованием «Кланы Дар-Сая», комплект карт и брошюру «Путеводитель по шатрам».

Вернувшись под сень голубого дендрона, Герсен разложил перед собой карту — бумажную ленту в три локтя длиной и в локоть высотой, размеченную различными цветами на фоне песчаного желтого оттенка. Сплошные зеленые полоски, окаймлявшие карту сверху и снизу, были помечены надписью «ТРЯСИНЫ». Черными звездочками были отмечены четыре главных населенных пункта: Сержоз, Родник Ваббера, Динкельстон и Бельфезер, большими черными пятнышками — поселки поменьше, маленькими пятнышками — отдельные шатры. Исторические достопримечательности или места, где устраивались зрелища, привлекавшие внимание туристов — «Портальный кран Душителя», «Турмалиновые башни», «Скорпионовая ферма», «Многочленская равнина», «Пескорубка» — были отмечены крестиками или пунктирными контурами. Зоны различной расцветки, крупные и небольшие, соответствовали территориям различных кланов. Герсен нашел «Зону Бугольдов» и «Шатер Бугольдов» примерно в трех тысячах километров к северу от Сержоза... Подняв голову, Герсен заметил Дасвелла Типпина, поспешно ковылявшего по площади с озабоченно-сосредоточенным выражением на лице. Глаза его бегали по сторонам, но он не заметил Герсена, сидевшего в тенистой нише. С насмешливым любопытством Герсен наблюдал за тем, как Типпин скрылся в помещениях банка «Чансет». Встреча Типпина с Адарио Чансетом не сулила никакой выгоды ни тому, ни другому. Продолжая поглядывать на выход из банка, Герсен сложил карту и стал просматривать монографию «Кланы Дар-Сая». В первой главе вкратце излагалась история раннего заселения планеты — строительства шатров и формирования кланов. Во второй, третьей и четвертой главах описывались типичные условия жизни кланов, взаимоотношения их представителей, привычки, связанные с воспроизведением потомства, кастовые различия и развлечения. В пятой главе подробно анализировалась игра в хадол; автор придерживался той точки зрения, что игры любого конкретного человеческого сообщества можно было рассматривать как микрокосм, отражающий характер самого общества... Из банка вышел Дасвелл Типпин — совсем не так поспешно, как вошел. Тревожно оглядевшись, Типпин поплелся в кафе и уселся спиной к Герсену, метрах в десяти.

К нему приблизился официант; Типпин обронил пару слов, и ему принесли стаканчик газированного пунша — он принялся потягивать его с таким выражением, словно пробовал горькую лекарственную настойку. Нервным движением засунув руку за пазуху, Типпин вытащил пачку бумаг; Герсен заметил, что это были акции — такие же, какие он только что приобрел у Чансета. Типпин пересчитывал акции дрожащими пальцами.

Поднявшись на ноги, Герсен приблизился к Типпину сзади, протянул руку, нагнувшись у него над плечом, и вынул акции из внезапно оцепеневших пальцев Типпина.

«Прекрасно, продолжайте в том же духе! Я заплачу вам сегодня же вечером», — сказал Герсен и вернулся к своему столику. Типпин издал сдавленный возглас протеста и начал было подниматься со стула, но снова медленно опустился на него.

Герсен пересчитал бумаги: шесть пачек по двадцать акций, пять пачек по десять акций и восемь одиночных — всего 178 акций.

Некоторое время Типпин молча наблюдал за ним, после чего постепенно отвернулся и сгорбился над своим газированным пуншем, изгибом спины демонстрируя укоризненное возмущение.

Герсен подвел итог своей доле акционерного капитала «Котцаша»: 1112 + 178 = 1290. Теперь он мог предъявить право на должность директора инвестиционного фонда — даже исполнительного директора, если в распоряжении Оттиля Паншо оставалось не больше 1250 акций, на что было трудно надеяться... За столом Дасвелла Типпина возник, словно ниоткуда, высокий дарш в гимнастерке, замеченный Герсеном в гразди Диндара. Он опустился на стул рядом с Типпином — тот произнес одну резкую фразу. Дарш с отвращением выругался и презрительно взглянул в сторону банка «Чансет». Он задал Типпину отрывистый вопрос — тот беспомощно покачал головой и стал жалобно оправдываться, что побудило дарша снова выругаться. Типпин пустился в робкие разъяснения, пытаясь исправить положение дел. Дарш в гимнастерке вскочил на ноги и стал переходить площадь. Типпин посмотрел ему вслед, после чего покосился на Герсена, холодно встретившего его взгляд. Прихрамывая, Типпин подошел к столику Герсена. Стараясь изобразить спокойную деловитость, регистратор «Приюта путешественников» опустился на стул: «Эти акции не были предназначены для вас».

«Для кого же они были предназначены?»

«Неважно. Вам придется их вернуть».

«Ни в коем случае. Если желаете, я могу заплатить за них сейчас же».

«Я хотел бы, чтобы вы вернули акции. Мне их передал на хранение, как доверенному лицу, приходивший только что дарш».

«Кто он такой?»

«Его зовут Бель-Рук. Не знаю, зачем вам понадобились акции «Котцаша», и точно так же не знаю, зачем они понадобились ему».

«Ему они понадобились потому, что вы ему сообщили о моем желании скупить эти акции — что целиком и полностью противоречило полученным вами указаниям».

Рот Типпина подернулся неприятной гримасой: «Неважно. Это мои акции, и я хочу, чтобы вы их вернули».

«Вы купили их для меня, и они останутся у меня. Вот ваши деньги, — Герсен отсчитал сто восемьдесят СЕРСов. — Берите!»

Типпин нерешительно взял деньги: «Мне это причинит большие неприятности».

«Вам не следовало заходить в граздь Диндара. Вы сами причинили себе неприятности».

Типпин крякнул: «В свое время я был помощником Паншо — и это чистая правда. Мне ничего другого не оставалось».

«Бель-Рук тоже сотрудничает с Паншо?»

«Можно сказать и так».

«Сотрудничает или работает на него?»

«Работает на него — насколько мне известно».

«Сколько еще акций вы могли бы найти?»

«Нисколько! С меня довольно всей этой мороки!» — Типпин вскочил и, как встревоженная птица, присмотрелся сквозь листву к группе молодых метленов, устроившихся за соседним столиком. Повернувшись к Герсену, Типпин спросил: «Вы знаете, кого дарши называют отморозками?»

«Мне приходилось слышать это выражение».

«Оно означает дарша с обрезанным ухом — то есть изгоя, отщепенца. Бель-Рук — отморозок. У него нет совести. Он — опытный убийца. Если вам дорога жизнь, уезжайте из Сержоза». Типпин покинул кафе и, торопливо прихрамывая, направился куда-то поперек площади.

Герсен вернулся к чтению монографии. Через несколько минут один из метленов, сидевших за соседним столом, быстро поднялся на ноги и подошел к Герсену: высокий молодой человек с тонкими черными бровями, длинным носом и худощавым аристократическим телосложением: «Сударь! Позволю себе вас побеспокоить!»

«Пожалуйста, — отозвался Герсен. — Что вам угодно?»

«Меня приводит в замешательство ваше поведение. Я требую объяснений».

«Что тут объяснять? Вы прекрасно видите, как я себя веду. Я сижу, пью чай и читаю книгу, которую я купил в лавке напротив. В ней описываются обычаи даршей».

«Я имел в виду нечто совсем другое».

«Тогда объясняться придется вам, а не мне».

«В сущности, меня интересует, с какой целью вы скупаете акции «Котцаша»».

«Основная цель любой скупки чего бы то ни было общеизвестна: покупай дешево, продавай дорого. Почему бы вам не обратиться за дальнейшими разъяснениями к его благородию Адарио Чансету? Он очень хорошо умеет заключать выгодные сделки и предоставит вам гораздо более полезные сведения».

Молодой человек не желал ничего слышать: «У меня вызывает беспокойство тот факт, что вы вводите других в заблуждение, не говоря уже о подозрениях, вызванных, в целом, вашей деятельностью».

Улыбнувшись, Герсен покачал головой: «Не могу ничего обсуждать в столь неопределенных выражениях. Мы могли бы часами определять смысл употребляемых вами терминов, а у меня нет такого количества свободного времени».

Юноша повысил голос: «Ваши действия послужили причиной странной последовательности событий. Я хотел бы знать, в чем заключаются ваши намерения».

«По сути дела, я еще не знаю, в чем заключаются мои намерения. А теперь прошу меня извинить», — Герсен снова раскрыл монографию. Молодой метлен приблизился еще на полшага. Герсен вздохнул и стал собирать свои книги и карты.

К столику подошла метленка из той же компании: «Альдо, все это не так уж важно. Пойдем, обсудим нашу экскурсию».

Покосившись в ее сторону, Герсен заметил нижнюю часть женского торса, облаченную в мягкую зеленую ткань; подняв глаза, он обнаружил верхние части тела и лицо Джердианы Чансет.

Не отрывая глаз от Герсена, Альдо сухо произнес: «Скользкий тип! Он едва умеет себя вести».

«Подумаешь! Люди таковы, каковы они есть. Неужели ты надеешься изменить его природу?»

«Даже андропы умеют слушаться! Пожалуй, мне следует поговорить с констеблями. Обработка парой электрических дубинок приведет к чудесному преображению повадок этого наглеца».

«Или придаст ему дополнительное упрямство. Оставь его, пусть прячется в своей берлоге — зачем ты вмешиваешься?»

«Не все так просто. Его манипуляции уже причинили беспокойство твоему отцу».

«В таком случае позволь мне с ним поговорить. Возможно, со мной он будет вести себя вежливее».

«Не думаю. В конце концов, это мужское дело».

В голосе Джердианы появилась резкость: «Альдо! Отойди — или, что будет лучше всего, вернись к нашему столу».

«Я подожду здесь», — с ледяным достоинством отозвался Альдо.

Герсен прислушивался к спору молодых людей, не проявляя особого интереса. Как только Джердиана заняла стул, освобожденный Типпином, Герсен вежливо приподнялся, после чего снова сел: «Какая приятная неожиданность! Не могу ли я предложить вам чаю? Между прочим, меня зовут Кёрт Герсен».

«Мне не нужно чаю, благодарю вас. Зачем вы приехали в Сержоз?»

«На этот вопрос я мог бы дать дюжину ответов, — пожал плечами Герсен. — Мне приходится много путешествовать. Мне нравится изучать странные глухие уголки Галактики. Меня интересуют экзотические народы, такие, как дарши и метлены. Мне они кажутся забавными и колоритными».

Ее благородие Джердиана слегка поджала губы. Герсен не мог решить, чем это было вызвано — раздражением или насмешкой.

«Вы уклоняетесь».

«Ни в коей мере. Мне придется о многом вам рассказать. Скажите вашему приятелю, чтобы он нам больше не мешал, и мы проведем остаток дня вместе — а может быть, и весь вечер».

Альдо сжал кулаки и слегка отшатнулся: «Никогда еще не слышал такой потрясающей белиберды! Джердиана, пойдем — нахальство этого субъекта невыносимо!»

Джердиана обратила на юношу ничего не выражающий взгляд, и тот внезапно умолк. Снова обратившись к Герсену, Джердиана произнесла самым ласковым тоном: «Вы представились как банкир».

«Верно».

«Вы не похожи ни на одного банкира из тех, кого я встречала».

«Ваша интуиция вас не подводит. Как правило, банкиры ведут себя с напускной скромностью и становятся безжалостными только тогда, когда знают, что занимают выигрышное положение. Так что же, какое мнение вы обо мне составили?»

«Помимо прочего, я рассматриваю вас как человека, который только что обвел вокруг пальца моего отца».

Герсен поднял брови: «Странно! Ваш отец был уверен в том, что выгодно использовал мою наивность».

Альдо воскликнул: «Эти замечания граничат с клеветой! Остерегись, мерзавец, тебе не поздоровится!»

Герсен сказал Джердиане: «Не могли бы вы попросить этого господина оставить нас в покое? Он ведет себя, как драчливая ворона у кормушки».

Джердиана задумчиво взглянула в сторону Альдо и снова повернулась к Герсену: «Если вы не намерены говорить откровенно, наш разговор подошел к концу».

Герсен заставил себя изобразить робость: «Возможно, я позволил себе некоторую уклончивость, но только потому, что ваш приятель Альдо вызывает у меня опасения. Его угрозы и бессвязные восклицания мешают мне говорить».

Джердиана обернулась к юноше с неожиданной резкостью: «Альдо, будь так любезен, вернись к нашему столу. Мне действительно трудно соображать, когда ты маячишь у меня за спиной».

«Как тебе угодно!» — Альдо раздраженно удалился. Герсен подозвал официанта: «Принесите нам свежий чай... Нет, постойте! Лучше подайте бутыль «Отзывчивого потока» и два бокала».

Джердиана выпрямилась на стуле, не желая, чтобы ее принимали за охотную собутыльницу Герсена: «Мне ничего не заказывайте. Мне нужно будет скоро вернуться к друзьям».

«Почему, в таком случае, вы ко мне присоединились? Совершенно очевидно, что вы находите меня нежелательным собеседником».

Это замечание развеселило Джердиану; она рассмеялась, и это сделало ее еще привлекательнее. Сердце Герсена мучительно сжалось. Любить Джердиану Чансет и рассчитывать на ее взаимность было бы самым чудесным стечением обстоятельств.

В какой-то мере догадавшись, по-видимому, о настроении Герсена, Джердиана произнесла нарочито невыразительным тоном: «Позвольте мне объяснить мое любопытство — его причины исключительно просты. В скандале, связанном с фондом «Котцаш», участвовал пресловутый Ленс Ларк. Любое упоминание о «Котцаше» заставляет нас мгновенно насторожиться».

«Хорошо вас понимаю».

«Тогда зачем же вы скупаете акции этого фонда?»

«Это своего рода тактический маневр, вполне целесообразный. Если бы я объяснил вам свои намерения, вы сообщили бы о них своему отцу, а тот сделал бы эти сведения доступными десяткам других людей, что помешало бы осуществлению моих намерений».

Джердиана смотрела куда-то на другую сторону площади. Наконец она сказала: «И вы никак не связаны с Ленсом Ларком?»

«Никоим образом. Хотя, конечно, если бы это было так, я на стал бы об этом распространяться».

Джердиана подернула плечами — наполовину легкомысленно, наполовину презрительно: «Судя по всему, вы его боитесь».

«Вы тоже».

«У меня есть для этого веские основания. Ленс Ларк — местное пугало. Честно говоря, нам уже пришлось пережить одно неприятное приключение из-за этого бандита. Разумеется, он — дарш до мозга костей и отморозок в придачу. Вы знаете, кого на Дар-Сае называют отморозками?»

«Изгоев, отверженных».

«Нечто в этом роде. Дарши придают изгнанию из клана большое значение и устраивают целую церемонию — отморозку отрезают мочку одного уха».

«Я отрезал Ларку мочку второго».

Джердиана чуть наклонилась, встретившись с Герсеном глазами: «Что вы сказали?»

«Какое нарушение обычаев привело к потере Ленсом Ларком столь драгоценной части уха?»

Джердиана напустила на себя ледяную чопорность. Очевидно, характер преступления Ленса Ларка относился к числу тех тем разговора, которые воспитанные девушки-метленки считали не поддающимися воображению и словесному описанию: «Подробности мне неизвестны. И вы все еще не предоставили мне никаких конкретных сведений».

Герсен приподнял бокал и посмотрел на свет сквозь его граненую поверхность: «Если я буду иметь дело с представительницей банка «Чансет», вы можете ожидать от меня только молчаливости и уклончивости. Если вы позволите мне рассматривать вас как очаровательную собеседницу, вызывающую приятное волнение и даже привязанность, я смогу рассказать вам много любопытнейших вещей».

Джердиана снова легкомысленно повела плечами: «Вы на самом деле нахальны и ведете себя слишком прямолинейно».

Герсен заметил, однако, что выражение ее голоса не было высокомерным или язвительным. Она задумчиво прибавила: «Сегодня у меня уже были основания на вас пожаловаться».

«Вы неправильно поняли происходящее. Я улыбнулся, перечитывая забавный отрывок письма. В этот момент вы проходили мимо. Моя улыбка ни в коем случае не объяснялась «плотоядным вожделением», как вы изволили выразиться — ничего подобного, она к вам не относилась никоим образом. Затем я направился в банк «Чансет» по своим делам, но, вместо того, чтобы принять меня так, как это полагается в цивилизованном обществе, ваш отец приказал меня вышвырнуть».

Достоинство Джердианы почти испарилось: «А почему же вы тогда последовали за мной к гразди Диндара?»

«Как я мог за вами туда последовать, если я там был прежде, чем вы туда пришли?»

«Но... нет, вы правы. Но даже теперь вы позволяете себе слишком интимные выражения».

«Не могу не замечать, насколько очаровательно вы выглядите и как приятно с вами разговаривать. Неужели мое поведение нуждается в дополнительных объяснениях?»

«Нет, не затрудняйтесь, — Джердиана поднялась на ноги. — Вы действительно странный человек. Не могу понять, кто вы такой и чего вы хотите».

Герсен тоже встал: «Познакомившись со мной поближе, вы, скорее всего, избавитесь от лишних сомнений и опасений».

«Наше знакомство бесперспективно. Если вы помешаете Ленсу Ларку, вас убьют».

«Он еще не знает, что я ему мешаю. У нас еще есть время».

«Вряд ли. Я возвращаюсь на Метель сразу после окончания хадола в Динкельстоне. Вы надеетесь дожить до этого времени?»

«Надеюсь. Смогу ли я вас увидеть до тех пор?»

«Не знаю».

Джердиана вернулась к своим друзьям. Альдо и другие молодые метлены исподтишка наблюдали за ее разговором с Герсеном; они тут же принялись ее расспрашивать, но Джердиана отвечала им рассеянно и неохотно. Через некоторое время вся их компания направилась в отель «Сферинде люкс».

Кóра соскользнула по голубовато-белесому небу Дар-Сая, поколебалась на дрожащем горизонте, превращаясь в багровый сплющенный эллипс, после чего быстро исчезла, оставив после себя лимонно-желтое зарево. На сотни километров к югу и к северу обрывки высоких перистых облаков загорелись сначала ярко-красным, а затем пурпурным огнем и, наконец, растворились в сумерках. Воздух пустыни начинал заметно охлаждаться. Водяные завесы Сержоза перестали журчать — от них остались только редкие капли — и вечерний бриз уже беспрепятственно продувал городские купола. В Сержозе, лишенном непрерывного шума струящейся воды, воцарилась странная тишина, и дарши в белых халатах, проходившие по площади, казались таинственными участниками всеобщего молчаливого заговора.

Одной из закутанных в белое фигур был Герсен; он нес с собой сумку, содержавшую то, что можно было бы назвать орудиями его ремесла. Проходя из-под Центрального шатра в еще более темные проулки шатра Сканселя, Герсен подумал, что Джердиана Чансет, если бы она могла его видеть в эту минуту и знала бы, какое снаряжение он приготовил, окончательно убедилась бы в том, что он — исключительно странный человек.

«Хорошо, что Джердиана меня не сопровождает, — говорил себе Герсен. — Надо полагать, она чувствует себя в полной безопасности, находясь в роскошных номерах отеля «Сферинде». Так будет лучше и для нее, и для меня». По сути дела, Герсен решил, что для него лучше всего было бы вообще о ней забыть. Никакой полет воображения не позволял ему представить себе Джердиану Чансет — ни сегодня, ни когда-либо в будущем — как часть его полной опасностей жизни, скорый и внезапный конец которой предсказывала сама дочь метленского магната.

Печальная мысль о возможности внезапной смерти сразу отрезвила его и напомнила о необходимости прислушиваться к отточенным за многие годы инстинктам. Герсен приближался к гразди Диндара с напряженной бдительностью хищного зверя — все его органы чувств чутко следили, сознательно и бессознательно, за окружающими условиями.

Герсен задержался в тени у киоска продавщицы сувениров — та уже давно ушла домой, оставив на прилавке несколько безделушек и блюдечко для монет на тот случай, если кто-нибудь пожелает обслужить самого себя.[38]

Герсен ждал. Прошло пять минут; пространство вокруг гразди Диндара тускло освещалось только тремя фонарями, укрепленными на шпилях трех самых высоких куполов. В ночном воздухе звуки доносились издалека подобно тихим, но четким голосам, раздающимся в переговорном слуховом аппарате. Откуда-то со стороны Центрального шатра послышалась пьяная перепалка, но она скоро закончилась; ближе раздавался приглушенный толстыми стенами электронный гвалт даршской музыки — беспорядочные глухие удары, звонкое бренчание и завывания. Эти звуки только подчеркивали молчание гразди Диндара.

Герсен покинул глубокую тень за киоском. Бесшумно и мягко, как облачко дыма, он поднялся по рампе и проник в вестибюль. Здесь он снова задержался, чтобы прислушаться, но сюда уже не проникали звуки, доносившиеся снаружи — ничто не нарушало глухую тишину.

Включив карманный фонарь, Герсен проскользнул в коридор — как прежде, его окружали бетон, покрытый пятнами плесени, толстостенные арочные проходы, старое лакированное дерево. Приглушив фонарь так, чтобы он отбрасывал лишь едва заметную узкую полоску света, Герсен направился длинными крадущимися шагами к высокой зеленой двери, ведущей в управление Оттиля Паншо.

Внимательно осмотрев дверную раму, панель двери, замок и защелку замка под голубоватым лучом фонаря, Герсен не заметил никаких признаков устройств системы сигнализации или наблюдения. Он проверил, крепко ли держится дверь; в отличие от большинства дверей на Дар-Сае, она была надежно закреплена болтами, а ее замок был защищен от попыток вскрытия снаружи. «Немаловажное обстоятельство!» — подумал Герсен. Бронированные замки встречались только там, где хранились ценности.

Герсен вышел на входную рампу и снова осмотрел окрестности. По другую сторону площади, в двух пивных, затемненных листвой, мерцали грозди зеленых и белых светильников. На площади никого не было. Герсен вскочил на наклонный выступ бетонного цоколя, осторожно вскарабкался по изогнутой поверхности купола и спустился на еще один наклонный изогнутый выступ, тянувшийся вдоль вереницы узких окон. Оценивая расстояние на глаз, Герсен определил, где находилось окно управления Оттиля Паншо и подобрался к нему, прижимаясь к покатой, удобно наклонившейся внутрь стенке купола. В отличие от других окон того же этажа, окно конторы Паншо было защищено трубчатой решеткой из вондосплава, в дополнение к панели толстого небьющегося стекла.

Здесь проникнуть в контору было бы очень трудно.

Внутри было темно. Герсен попытался осветить помещение карманным фонарем, но отражения не позволяли что-либо различить.

Герсен переместился по карнизу на несколько шагов в сторону, к следующему окну — его кто-то оставил открытым на ночь, совершенно не беспокоясь о возможности вторжения. Герсен посветил фонарем внутрь: здесь находилось, судя по всему, местное управление какого-то импортного агентства. Когда-то это управление и контора Паншо служили помещениями одного и того же учреждения, занимавшего целый блок. Соединявшая их дверь была заблокирована стеллажом с брошюрами, каталогами и образцами продукции.

Герсен спустился через окно в управление импортного агентства, сдвинул стеллаж и осмотрел внутреннюю дверь. Она была подвешена на петлях и открывалась туда, где стоял Герсен. Повернув ручку, Герсен потянул дверь на себя. Дверь не шелохнулась — изнутри, со стороны конторы Паншо, ее удерживал засов.

Герсен сосредоточил внимание на поворотных петлях. Заблокированные шпонками, они были утоплены в материале рамы и дверной панели. Их невозможно было извлечь, на разрушив при этом дверь.

Герсен перешел к изучению дверной панели как таковой. У него не было большого опыта ограблений со взломом, хотя он не сомневался, что в случае необходимости его скромные способности в этой области оказались бы достаточными.

В данном случае, однако, все могло быть гораздо проще. Дверь открывалась на себя. Сопротивление двери ограничивалось надежностью крепления засова, установленного с другой стороны. Герсен уперся коленом в стену, схватился за дверную ручку, повернул ее и рванул дверь на себя.

Послышался сухой треск, и дверь открылась. Герсен позволил ей раствориться лишь на пару вершков и провел лучом фонаря вдоль щели, проверяя, не порвал ли он какие-нибудь провода системы сигнализации. Никаких проводов не было, но само по себе это еще ничего не значило — Герсену была известна дюжина способов установки замаскированных беспроводных датчиков. Кроме того, в свое время ему приходилось иметь дело с помещениями, наполнявшимися смертельным газом при проникновении в них неосторожного взломщика. Герсен понюхал воздух, но из конторы Паншо исходил только прогорклый запашок, свидетельствовавший о длительном пребывании в ней одного или нескольких человек. В любом случае, трудно было предположить, что Паншо позаботился бы установить баллон, отравляющий воздух в его конторе, в качестве обычной меры предосторожности. Герсен открыл дверь пошире, осветил фонарем внутренность помещения и увидел только то, что ожидал увидеть — зеленовато-коричневые стены, письменный стол, три стула, шкаф и не соответствовавший стилю остальной обстановки роскошный видеофон.

Начиная с этой минуты, Герсен работал быстро и ловко. Он закрепил узкий ленточный датчик в углу между дверной рамой и стеной, где он был практически незаметен, нанес с помощью баллончика-распылителя прозрачную проводящую пленку, соединявшую ленточный датчик со стеной соседнего помещения, огибавшую оконную раму и выходившую наружу, на поверхность купола. Вернувшись в контору Паншо, он отремонтировал сломанный засов внутренней двери настолько аккуратно, насколько это было возможно, вставив шурупы крепления засова в их гнезда, предварительно смазанные твердеющей смолой. На взгляд ничего не подозревающего наблюдателя, теперь засов и крепежная планка, вдоль которой он перемещался, выглядели так же, как всегда.

Теперь внимание Герсена сосредоточилось на письменном столе. Сверху на столе лежала папка с хорошо заметной надписью: «Важнейшая информация: совершенно секретно!» В папке, судя по всему, содержалась пачка бумаг. Герсену надпись на папке показалась чрезмерно демонстративным приглашением к просмотру бумаг, что, по логике вещей, служило своего рода предупреждением об опасности. Предусмотрительность подсказывала, что настало время удалиться. В тот же момент органы чувств Герсена, предельно напряженные, уловили какой-то еще предупреждающий сигнал. Не задерживаясь ни на секунду и не пытаясь проанализировать то, что он ощутил, Герсен выскользнул в соседнее помещение, удерживая подпружиненный засов в открытом положении, и закрыл за собой дверь — засов защелкнулся; теперь дверь казалась надежно запертой. Герсен осторожно передвинул стеллаж импортного агентства на прежнее место и подошел к двери, выходившей в коридор. Приложив ухо к этой двери, он не услышал ни звука. Дверь беспрепятственно подалась внутрь — Герсен слегка приоткрыл ее и сразу услышал шорох шагов в коридоре. Он тут же закрыл эту дверь, задвинул ее засов изнутри и подбежал к окну. Держась в тени, он выглянул наружу — неподалеку, на сумрачной площади, стоял человек в темном плаще и мягкой шляпе с обвисшими полями. Герсену показалось, что он узнал характерную позу и пропорции Оттиля Паншо.

Герсен отшатнулся и спрятался за стеной; нельзя было допустить, чтобы его заметил Паншо, который мог пользоваться прибором ночного видения. Прикоснувшись датчиком к прозрачной проводящей пленке, напыленной на стену, Герсен отрегулировал громкость вставленного в ухо слухового аппарата. Некоторое время он ничего не слышал. Затем раздались щелчок замка и скрип открывающейся двери. Снова наступило молчание — кто-то осматривал помещение. Сделав несколько шагов, этот кто-то тихо произнес, явно в микрофон передатчика: «Все в порядке. Здесь никого нет».

В ответ послышался едва различимый голос Паншо: «Все на месте, папка не сдвинута?»

«Насколько я понимаю, здесь все по-прежнему».

«Возможно, это был ложный сигнал. Я поднимусь в контору».

Снова выглянув в окно, Герсен заметил, что Паншо направился ко входной рампе. Герсен немедленно вылез из окна на поверхность купола и снова прикоснулся датчиком к проводящей пленке. Примерно через минуту он услышал голос Паншо: «Почему сработал датчик?»

«Сюда проник отблеск света — кратковременный, низкой интенсивности».

Непродолжительное молчание снова нарушил Паншо — осторожно и задумчиво: «Действительно, все на своих местах... Странно! У меня продолжает вызывать сомнения этот приезжий. Может быть, однако, я слишком подозрителен. Может быть, он на самом деле тот, за кого себя выдает».

«Это было бы слишком просто — что само по себе подозрительно».

«Так-то оно так... Мы имеем дело с какой-то тайной, это Коршуну не понравится. Но в первую очередь нужно сделать так, чтобы босс не раздражался еще больше. Сейчас нужно заняться Кахусом. А этот банкир пусть сидит у себя в «Приюте» — мы к нему еще вернемся».

Собеседник Паншо хмыкнул и сказал: «Кахуса нет под шатром Инкина. Придется его искать — может быть, несколько дней».

«Найди его как можно скорее и сделай все, что требуется. Мне все равно, как это будет сделано — выбирай сам. Утром я вылетаю в Тваниш».

«Уже? Вам лучше было бы остаться и закончить сбор акций».

«Меня вызывает босс, ничего не поделаешь. Ладно, сигнализация иногда срабатывает из-за статических разрядов. Здесь больше нечего делать... Одну минуту! Дверь в управление Литто — по-моему, ее взломали. Краска треснула...» Два голоса смешались в неразборчивый поток слов, после чего послышались поспешные шаги.

Герсен пробежал по выступу купола, спрыгнул на входную рампу, скрылся в тени за киоском и только после этого обернулся. В окнах обеих контор зажегся свет; в окне управления Литто появился и тут же пропал темный силуэт.

Герсен вернулся тем же путем, каким пришел. Переходя через Центральную площадь, он заметил труппу музыкантов, выступавших в «Саду Сферинде». Они играли для многочисленной компании метленов в вечерних костюмах, темно-желтых с белыми узорами; на мужчинах были широкие голубые кушаки.

Задержавшись на несколько секунд, Герсен усмехнулся — слегка завистливо — и зашел в вестибюль «Приюта путешественников».

За стойкой регистратуры стоял Дасвелл Типпин. Когда он увидел Герсена, у него на лице появилось любопытное выражение удивления, смешанного с беспокойством.

Герсен приблизился к стойке: «Что вас так удивляет?»

«Вам кто-то звонил, пять минут тому назад! — выпалил Типпин. — Я думал, вы уже вернулись к себе в номер. Я так и сказал».

«Кто звонил?»

«Ээ... он себя не назвал».

«Паншо? Нет? Рук? Понятно. Что ж, неважно. Я уже возвращаюсь к себе в номер, так что вы ошиблись всего на несколько минут. Вполне простительная ошибка, не правда ли?»

«Полностью с вами согласен!»

«Где находится Нихель Кахус?»

«Под шатром Инкина. Он из клана Фоглей. Многие Фогли живут под шатром Инкина».

«Что, если его там нет?»

Типпин развел руками: «Тогда он может быть где угодно».

«Никому не говорите, что я интересовался Кахусом».

«Мне уже известно, что вы интересуетесь акциями Кахуса, — проворчал Типпин. — Ничего нового вы мне не сказали».

«Тем не менее — держите язык за зубами».

«Разумеется, конечно, само собой! Мой рот на замке, я нем, как рыба!»

Герсен поднялся в свои комнаты и тщательно их осмотрел. Затем, установив свои собственные сигнализационные датчики на дверях и окнах, он прилег на диван и заснул.

Глава 9

Из монографии «Народы Коранны» Ричарда Пельто:

«Дарши вступают в брак только из расчета. Женщина оценивает мужчину в зависимости от веса принадлежащих ему дуодециматов. Мужчина принимает во внимание умение женщины готовить и комфортабельность ее гразди. Так образуются даршские супружеские пары. Соитие между супругами-даршами — скорее исключение, нежели правило; и муж, и жена, когда на них находит соответствующее настроение, отправляются искать любовных приключений в озаренную луной пустыню.

Супружеские взаимоотношения носят формальный и неприветливый характер. Каждая из сторон знает, что от него или от нее ожидается, и еще лучше понимает, чего он или она ожидает от другой стороны. Если муж не оправдывает ожидания жены, та не остается в долгу и подает ему прогорклый ахагар или подгоревший пурриан. В свою очередь, недовольный муж выкладывает на стол меньше дуодециматов и проводит больше времени в пивных.

Утром, примерно за час до восхода Кóры, женщина будит мужчину — тот неохотно накидывает дневной халат и выходит посмотреть на небо. Проворчав что-нибудь не слишком обнадеживающее, типа «Ладно, авось все обойдется!», он отправляется к своей россыпи, просеивать и сортировать песок. Женщина провожает его не менее пессимистическим замечанием — например, «Давай, валяй — смотри, шею не сломай!»

Во второй половине дня мужчина возвращается. Заходя под шатер, он в последний раз обозревает небо, вздыхает и мрачновато произносит: «Асы ачих!», что примерно означает «Вот таким образом!» Женщина, наблюдающая за ним из окна тенистой гразди, только молчаливо усмехается в усы».

Герсен проснулся на рассвете. Лучи Кóры, вспыхнувшие почти параллельно поверхности пустыни, отбрасывали на площади длинные черные тени. Глядя из окна, Герсен вспомнил лучи Ригеля, тоже слепяще-белые. Но с орбиты Альфанора свет Ригеля казался прохладным, зыбким, словно потрескивающим намеками на фиолетовые разряды. Кóра была гораздо ближе к Дар-Саю — ее свет ошпаривал и жалил.

Герсен надел свободные серые брюки, легкую сорочку в голубую и белую полоску и сандалии на пневматических подошвах — одежду, которую практически любой человек мог носить в жаркую погоду на любой населенной планете Ойкумены. Позвонив в редакцию «Журнала старателя», Герсен узнал, что она откроется только через час.

Спустившись в пустой вестибюль, Герсен вышел в сад, где собрались лишь несколько самых добросовестных туристов. Позавтракав чаем, фруктами, печеньем и сыром, импортированным из какого-то невообразимо далекого мира, Герсен заметил, выходя из сада-ресторана, что вода уже начинала капать, а затем и струиться завесами по краям шатров. День начинался всерьез, и Сержоз уже отражал очередное нападение Кóры.

Герсен направился прямо к гразди Диндара. Не обращая внимания на затхлые коридоры первого этажа, он поднялся в редакцию «Журнала старателя»: обширное, занимавшее значительную часть этажа помещение, в котором прежде всего бросалась в глаза огромная, тянувшаяся вдоль одной из стен рельефная карта Рубца. Конторка у входа была выложена в шахматном порядке полированными квадратами яшмы и нефрита; основанием конторки служила балюстрада из узких стеклянных цилиндров, заполненных различными фракциями черного песка с небольшими дисками соответствующих металлов в основаниях цилиндров; слева красовался идеальный кубический кристалл пирита полуметровой высоты.

Человек средних лет, с мрачноватым решительным лицом и аккуратно подстриженной седеющей бородой, подошел к конторке: «Что вам угодно, сударь?»

«Я работаю на «Космополис», — представился Герсен. — Меня сюда прислали, чтобы я подготовил несколько коротких статей, посвященных Дар-Саю и даршам. Мне выделили достаточно средств, чтобы я мог нанять местного ассистента — думаю, лучше всего было бы выбрать кого-нибудь из вашего персонала».

«Мой персонал — это, по существу, я сам. Но я буду рад оказать вам помощь, за деньги или бесплатно».

«Превосходно! Кстати, меня зовут Кёрт Герсен».

«Эвельден Хоу, к вашим услугам. Какого рода статьи вы намерены опубликовать?»

«От меня ожидается нечто вроде серии характерных биографических очерков. Например, мне рекомендовали отыскать некоего Нихеля Кахуса, проживающего, насколько мне известно, под шатром Инкина».

Хоу погладил бороду: «Я о нем слышал. Хмм... Не помню, однако, в связи с чем упоминалось его имя. Нужно проверить в справочном указателе. Пойдемте, посмотрим — будьте добры, следуйте за мной».

Редактор провел Герсена в боковое помещение: «Это наша библиотека, если ее можно так назвать. Мы стараемся аккуратно обновлять справочный указатель — если чье-то имя упоминалось в «Журнале старателя», мы выясним, что послужило этому причиной». Хоу усадил Герсена перед экраном с клавиатурой: «Нихель Кахус. Вот он! Теперь я припоминаю эту историю. Могу вкратце изложить ее сам. Или вы предпочитаете прочесть выпуск новостей?»

«Расскажите — что вы помните?»

«Кахус — из клана Фоглей, обосновавшихся под шатром Инкина. Он — старатель или, как здесь выражаются, «пескоед». В месте, которое называется Прорехой Джамиля, Кахус открыл богатую залежь черного песка и добыл там больше тысячи унций дуодециматов. Он вернулся под шатер Инкина, где к тому времени как раз устроили большой хадол — или, скорее всего, Кахус нарочно туда вернулся именно потому, что там готовился хадол. Так или иначе, он делал ставки, как одержимый любимец Фортуны, и к вечеру выиграл больше пяти тысяч унций — целое сокровище. В те дни среди даршей был популярен инвестиционный фонд «Котцаш». Финансовый директор этого фонда, некий Оттиль Паншо, оказался под рукой. Нихель Кахус получил в обмен на свою «черную массу» шестьсот акций «Котцаша».

Через два дня склад «Котцаша» ограбили. Нихель Кахус в одночасье потерял все свое сказочное состояние — и посему удостоился упоминания в новостях».

«Где же он теперь? Все еще под шатром Инкина?»

Хоу пробежался пальцами по клавишам: «Вот последние сведения».

На экране появилась краткая запись:

«Нихель Кахус, бывший миллионер, вернулся в пустыню. Он надеется найти еще одну залежь черного песка в Прорехе Джамиля».

«Это сообщение поступило сравнительно недавно, — заметил Хоу. — Примерно три месяца тому назад».

«Как добраться до Прорехи Джамиля?»

«Она к западу отсюда — и чуть южнее. Я покажу вам на карте».

«Хорошо, но сначала обсудим еще одно имя. Человека, укравшего черный песок Кахуса, звали Ленс Ларк».

Лицо редактора «Журнала старателя» стало неподвижным и непроницаемым: «В Сержозе это имя предпочитают не произносить — или произносить так, чтобы никто не слышал».

«Тем не менее, он — самый знаменитый уроженец Дар-Сая и, несомненно, должен стать персонажем одного из моих очерков».

Хоу позволил себе слегка улыбнуться: «Хорошо вас понимаю. Он — человек, удивительный во многих отношениях. Между прочим, ему не нравятся неблагожелательные отзывы в прессе. При этом у него есть влиятельные, далеко идущие связи. Короче говоря, с ним шутки плохи».

«Меня об этом предупреждали. Вы когда-нибудь с ним встречались?»

«Насколько мне известно, нет. Надеюсь также, что такая встреча никогда не состоится».

«Как насчет фотографий? У вас в архиве есть какие-нибудь его изображения?»

Хоу явно колебался. «Скорее всего, нет — ничего, что могло бы вам пригодиться», — пробормотал он.

«Наш разговор носит строго конфиденциальный характер, — поспешил заметить Герсен. — Я не стану цитировать «Журнал старателя» или упоминать его в качестве источника. Тем не менее, «Космополис» нуждается в иллюстрации. По сути дела, такая иллюстрация обойдется моей редакции в пятьдесят или даже в сто СЕРСов». Герсен выложил на стол банкноту.

Хоу осторожно прикоснулся к ней кончиками пальцев, но с сожалением отказался от намерения взять деньги: «У меня нет фотографий, сделанных в последнее время. Тем не менее, всего лишь несколько дней тому назад я заметил нечто в старом альбоме... Не знаю, насколько это может быть полезно в ваших целях».

«Покажите».

Тревожно оглянувшись, Хоу нажал несколько клавиш. При этом он отчетливо произнес неожиданно звонким голосом: «То, что я собираюсь вам показать — коллекция любопытных исторических фотографий кланов, сделанных на протяжении многих лет. С чего вы хотели бы начать?»

«С клана Бугольдов».

«Разумеется. Вот самая старая фотография в архиве — она была сделана больше двухсот лет тому назад. Только посмотрите на этих людей! Колоритная банда, не правда ли? В те времена Бугольдов считали почти что дикарями-разбойниками — хотя, скорее всего, они нарочно придавали физиономиям зверское выражение, когда их снимали... Вот фотография их клана, сделанная гораздо позже, примерно тридцать лет тому назад. Как вы можете видеть, по сравнению с предками они выглядят почти присмиревшими. С этой стороны стоят мальчишки-недотепы, а здесь — китчеты, как здесь принято выражаться. Взгляните на эту стройную девушку с горящими глазами! Она в самом деле хороша. А здесь парни постарше — они уже вышли из возраста «недотеп», но от них еще не воняет, как полагается вонять настоящему мужчине-даршу. Особенно вызывающая физиономия у этого. Не помню, как его зовут, но, как мне сказали, впоследствии он что-то украл и стал, по выражению даршей, «отморозком». Кто знает, где он теперь и чем занимается? Желаете просмотреть весь альбом?»

«Как-нибудь потóм обязательно этим займусь. Не могли бы вы скопировать для меня эти две фотографии? Они очень пригодятся при подготовке репортажей».

Хоу нажал на кнопку, и в лоток упали факсимильные копии: «Они в вашем распоряжении».

«Благодарю вас!» — Герсен засунул фотографии в карман; Эвельден Хоу сделал то же самое с лежавшей на столе купюрой.

«Сегодня у меня много дел, придется поторопиться, — сказал Герсен. — Покажите мне, где находится Прореха Джамиля — или, что еще лучше, просто дайте мне координаты — и я больше не буду отнимать у вас время».

Хоу снова прикоснулся к нескольким клавишам и протянул Герсену распечатку: «Вы скоро вернетесь?»

«Завтра или послезавтра».

«Наш сегодняшний разговор останется между нами».

«Само собой. Я ожидаю, что вы тоже не будете о нем распространяться».

«Разумеется». Редактор проводил Герсена к выходной двери: «Желаю вам удачи — и до встречи!»

В туристической лавке Герсен арендовал глиссер последней модели, а также одежду и оборудование, необходимые для передвижения по пустыне — в связи с необходимостью посредничества со стороны апатичного продавца, этот процесс занял много времени. Герсен представлял себе, что Бель-Рук уже вихрем несется к Прорехе Джамиля, и ему стоило большого труда скрывать нетерпение. Наконец машину предоставили в его распоряжение. Герсен вскочил в кабину, надел на голову капюшон и, поверх капюшона, солнцезащитный шлем, после чего поднял глиссер в воздух. Пролетев сквозь водяную завесу, он стал постепенно набирать высоту и скорость, удаляясь на запад от скопления зонтичных шатров Сержоза.

Герсен ввел в автопилот координаты Прорехи Джамиля, передвинул до упора рычаг регулировки скорости и откинулся на спинку сиденья. Под ним проплывали тысячи слегка отличающихся один от другого участков пустыни: усыпанная щебнем равнина, волны песчаных дюн, разбитые обнажениями черного туфа, район изрезанных ветром каньонов, широкая долина, засыпанная бледным песком, бугры и ложбины которого окружали селение с тремя зонтичными крышами — согласно указаниям на карте, это был шатер Фозерингея. На северном горизонте виднелся одинокий гигантский зонт — шатер Дагга.

Прошел час, второй. Кóра не отставала от глиссера, хотя звезда постепенно смещалась к северу, а машина Герсена — на юг.

Внизу показался еще один одинокий шатер, опустевший и заброшенный: судя по карте, он назывался «шатром Ганнета». С его зонтичной крыши не текла вода; опустевшие гразди горбились под переплетениями выжженных солнцем лоз между скелетами погибших деревьев. Красный кружок на карте означал, что здесь уже никто не жил. До Прорехи Джамиля, обозначенной маленькой красной звездочкой, оставался еще час полета.

Напряжение Герсена возрастало с каждой минутой. По его расчетам, в зависимости от местонахождения Кахуса, он мог опережать Бель-Рука на час или отставать от него на два или три часа. Если Бель-Рук уже долетел до Прорехи Джамиля, предстоящая задача становилась опасной.

На горизонте появилось низкое плоскогорье; глубокая ложбина, расщеплявшая пустынное плато, называлась Прорехой Джамиля. Герсен заметил небольшой импровизированный шатер, сооруженный из трубчатого арафинового каркаса с натянутой на нем металлизированной пленкой. Сооружение было повреждено: зонт накренился, как пьяный, припадочно разбрасывая во все стороны брызжущие струи воды. В тени зонта приютились три сарая. Один уже частично обвалился; два других тоже едва держались. Метрах в пятидесяти к югу, ничем не защищенный от палящих лучей Кóры, рядом со ржавеющей грудой горняцкого оборудования был устроен навес для инструментов из водорослевых планок[39].

Герсен опустил машину почти к самой поверхности и медленно обогнул навес по кругу, не замечая никаких признаков жизни. Еще раз облетев сооружения по более широкой окружности, он приземлился в тени за тремя сараями. Как только он открыл колпак глиссера, в лицо ему дохнул горячий воздух пустыни. Герсен прислушался. Тишину нарушали только прерывистый плеск воды, распыляемой покосившимся зонтом, и свист ветра в каркасе того же зонта.

Жар начинал неприятно пощипывать кожу. Герсен натянул капюшон на голову и включил кондиционер воздуха. Защитив глаза полусферическими очками из прозрачного металла, он надел на ботинки теплоизолирующие галоши. Выбравшись из машины, он внимательно осмотрел окрестности. С одной стороны простиралась вдаль безжизненная пустыня; с другой бункер, шаткий конвейер и груда рыжеватого песка свидетельствовали о том, что здесь работал Кахус. Над головой по мембране осевшего зонта неравномерно расползались струйки воды. Нихеля Кахуса нигде не было, и у Герсена возникло неприятное ощущение провала.

Заглядывая в сараи, сложенные всухую из камня, он нашел только мусор и несколько опрокинутых, сломанных скамей и верстаков. Под навесом, в полусотне метров южнее, явно должны были находиться силовой блок, устье скважины и насос, качавший воду. Герсен вышел из-под тени зонта, чтобы взглянуть под навес. Его внимание сразу привлекла плывущая в небе блестящая точка. Герсен замер: судя по всему, приближался глиссер, похожий на тот, в котором прилетел он сам.

Возбужденный и обрадованный, Герсен забежал обратно под тень зонта: если в глиссере летел Бель-Рук, значит, он еще не нашел Кахуса! Герсен вскочил в свою машину и поспешно схватился за рычаги управления — глиссер потихоньку переместился за высокий отвал просеянного песка. Герсен собрал несколько валявшихся вокруг кусков сломанного арафинового покрытия крыши сарая и закрыл ими глиссер — теперь с воздуха его можно было принять за еще одну кучу строительного хлама. Вооружившись дальнобойным и карманным лучеметами, Герсен спрятался за отвалом. Здесь он спугнул трех тварей, похожих на скорпионов не меньше локтя в длину, белых в рыжеватую крапинку, с оранжевыми брюшками. Членистоногие ощетинились цепочками блестящей чешуи и уставились на нарушителя спокойствия изумрудными глазами, защищенными хитиновыми козырьками, после чего, покачивая хвостами с острыми жалами на концах, стали осторожно перемещаться бочком, целенаправленно окружая Герсена. Герсен уничтожил их тремя короткими разрядами карманного лучемета: скорпионы взрывались с тихими хлопками, тут же оседая облачками пепла.

Герсен взглянул на небо. Неизвестный летательный аппарат скрылся за брызжущим водой зонтом. Герсен решил, что выбрал место, не слишком подходящее для тайного наблюдения; пригнувшись и скрываясь за кучами песка и ржавым оборудованием, он перебежками добрался до навеса из водорослевых планок. Завернув за угол, ему пришлось высоко подскочить в воздух и сделать пируэт, чтобы не наступить в рытвину, где копошилась дюжина раскаленных солнцем скорпионов. Их жалящие хвосты мгновенно взметнулись, блестящие изумрудные глаза раскрылись и мигали. Герсен испепелил их одним продолжительным разрядом энергии и скрылся за навесом.

Из неба уже спускалась зеленая эмалированная машина с черными обводами — глиссер несколько крупнее того, который арендовал Герсен. Машина проскользнула под зонт и опустилась на поверхность. Из нее вышли два человека в даршских кондиционированных халатах. Капюшоны и защитные металлические очки не позволяли распознать их лица. Ни один из них, однако, не был Оттилем Паншо, сутулую тощую фигуру которого Герсен уже научился узнавать. Двое стояли, угрюмо осматриваясь в тени зонта — примерно так же, как осматривался сначала Герсен.

Низко натянув капюшоны на лбы, чтобы максимально повысить эффективность воздушного охлаждения[40], дарши направились к сараям. Заглянув внутрь первого каменного сарая, они стояли, указывая пальцами то в одну, то в другую сторону и обсуждая ситуацию. «Зачем они прилетели?» — недоумевал Герсен. Дарши очевидно не ожидали найти здесь Нихеля Кахуса. Что, в таком случае, они искали? Акции Кахуса?

Заглянув в третий сарай, дарши сразу чем-то заинтересовались. Один из них указал внутрь, удовлетворенно кивнув другому. Он зашел в сарай и вернулся с металлическим ящиком, явно очень тяжелым. Поставив ящик на песок, он откинул крышку, прикоснулся к содержимому ящика и покачал головой; этот жест мог означать что угодно — и разочарование, и восхищение находкой. Другой дарш закрыл крышку и оттащил ящик к своему глиссеру. Его товарищ взглянул в сторону навеса из планок. Повелительным жестом он приказал другому сопровождать его, и оба пересекли залитый солнцем участок, отделявший сарай от зонта. Первый распахнул дверь, заглянул внутрь и отскочил с испуганным возгласом. Герсен, притаившийся за сараем, приложил ухо к щели. Кроме того, теперь, когда дверь сарая была открыта, через ту же щель он мог различить происходившее внутри.

Второй дарш подошел ближе: «Что там?»

Первый махнул рукой: «Смотри сам».

«Асы ачих!»[41]

«Здесь воняет. И здесь кишат дьяволы».

«Дьяволы сами воняют. Фу, нечем дышать! Нет, здесь мы не найдем эти бумаги».

«Не спеши. Шриг[42] хочет заполучить тысячу двести акций, шестьсот должны быть здесь. Их нужно найти».

«Отдай ему сотню, которую уже собрал, и скажи, что больше тут искать нечего».

«Может быть, так и придется сделать. Дурацкие выдумки! Кахус никогда не стал бы держать здесь свои бумаги, даже если он вообще позаботился их сохранить».

«Ха-ха! Чокнутый пьяница Кахус! Бьюсь об заклад, он с проклятиями выбросил свои акции на сансуун![43] Говорят, Кахус был знаменит замысловатыми многоэтажными ругательствами».

«Что ж, больше никто не услышит его знаменитых проклятий».

«Уйдем отсюда, мне тут не по себе. Мы нашли его кубышку с черным песком — в конце концов, день не пропал даром!»

«Шриг жить не может без своих акций и угрожает пожаловаться сам знаешь кому. Я — Бель-Рук, меня все боятся, но я тоже умею бояться».

«Сколько бы ты ни боялся, страх не найдет тебе шестьсот акций, если их нет».

«Тоже верно... Пойдем, поищем еще раз в этих хижинах».

Два дарша повернулись и направились к покосившемуся зонту.

У них за спиной раздался голос: «Господа, не двигайтесь! Не оглядывайтесь! Ваша жизнь висит на волоске».

Отморозки неуверенно сделали еще один шаг и оцепенели.

«Медленно поднимите руки вверх... Выше! Ступайте вперед, к стойке зонта. Не оглядывайтесь!»

Через десять минут ситуация, с точки зрения Герсена, стала удовлетворительной. Под дулом лучемета дарши назвали свои имена: Бель-Рук и Клеандр. Теперь они стояли лицом к центральной стойке зонта с капюшонами, надвинутыми на глаза. Их ноги были крепко связаны жгутами ткани, оторванной от их халатов; такими же жгутами их вытянутые вверх руки были привязаны к основаниям диагональных укосин каркаса зонта. Тщательно проверив надежность узлов и убедившись в беспомощности обоих пленников, Герсен обыскал их и конфисковал два лучемета, а также кинжал Бель-Рука. В глиссере даршей Герсен открыл тяжелую металлическую коробку, найденную под навесом: в ней было килограммов двадцать черного песка. На сиденье глиссера лежала поясная сумка Бель-Рука. В ней Герсен нашел 110 акций фонда «Котцаш», каковые он тоже экспроприировал.

После этого он вернулся к пленникам — оба потихоньку пытались ослабить свои путы, скручивая и раскручивая жгуты. «Надеюсь, вы отнесетесь с оптимизмом к сложившейся ситуации, — посоветовал им Герсен. — По сути дела, сегодня вам повезло. Я забрал пачку акций «Котцаша» из сумки, лежавшей у вас в машине. Взамен я оставил вам десять СЕРСов. Так как акции не стóят ломаного гроша, у вас есть все основания радоваться такой прибыльной сделке. Кроме того, я прихвачу с собой черную массу Кахуса».

Ни Клеандр, ни Бель-Рук никак не прокомментировали эти заявления.

«Рекомендую не дергать и не крутить узлы, — предупредил их Герсен. — Если вы освободитесь, мне придется вас прикончить».

Плечи Клеандра опустились; Бель-Рук сохранял упрямо напряженную позу. Посмотрев на них несколько секунд, Герсен вернулся по палящему песку к навесу силового блока. Бель-Рук и Клеандр открыли настежь дверь навеса; озаренная солнцем, внутри виднелась беспорядочная груда костей и хряща вперемешку с обрывками белого халата. Судя по всему, Нихель Кахус погиб, пытаясь починить насос — вероятно, пораженный электрическим разрядом. Вокруг его останков десятками кишели скорпионы. Для того, чтобы пировать без помех, они разрéзали клешнями одежду Кахуса.

Как уже отметили Бель-Рук и Клеандр, вонь под навесом превосходила любое обычное представление о запахе разложения.

Герсен направился к бункеру для просеивания песка, нашел там лопату, вернулся к навесу и вытащил останки Кахуса наружу, действуя лопатой то как скребком, то как граблями. Скорпионы, пощелкивая клешнями от злости и сверкая изумрудными глазами, совершали внезапные вылазки. Герсен убивал их ударами лопаты.

В конце концов под навесом не осталось ни костей, ни скорпионов. Герсен прошелся обратно под тень зонта, чтобы проверить, как поживают его пленники. Бель-Рук спросил ничего не выражающим тоном: «Сколько еще ты собираешься нас тут держать?»

«Не слишком долго. Сохраняйте терпение».

Герсен вернулся к навесу. Теперь под навесом уже не так воняло, а скорпионы, даже если Герсен не прикончил их всех до единого, разбежались. Герсен осторожно зашел внутрь. Прежде всего он повернул рубильник у входа, чтобы полностью отключить силовой блок, после чего обратил внимание на то, что заметил уже раньше, когда смотрел через щель в тыльной стенке навеса.

Нихель Кахус обклеил внутренние поверхности своего навеса, как обоями, акциями фонда «Котцаш». От жары клей практически превратился в порошок — акции беспрепятственно отделялись от планок.

Герсен отнес пачку добытых таким образом бумаг под тень зонта и пересчитал их: еще 600 акций. В совокупности со 110 акциями, найденными в сумке Бель-Рука, теперь в его распоряжении были ровно две тысячи акций «Котцаша».

Герсен вернулся к пленникам. Бель-Рук, продолжавший пилить узлы краями металлической укосины, уже почти освободился. Герсен молча привязал его заново.

«Господа! — обратился к даршам Герсен. — Я собираюсь вас покинуть. Бель-Рук продемонстрировал, что примерно через час, приложив достаточно усилий, вы сможете освободиться самостоятельно».

Бель-Рук выпалил вопрос: «Зачем тебе акции «Котцаша»? Они не стóят выеденного яйца!»

«А зачем они понадобились тебе?»

«В Сержозе чокнутый искиш платит за мусор настоящими деньгами», — хрипло отозвался Бель-Рук.

«Значит, на акции «Котцаша» внезапно появился спрос, — сделал вывод Герсен. — Может быть, безухий грабитель Ленс Ларк решил вернуть краденые деньги?»[44]

Бель-Рук и Клеандр хранили напряженное молчание.

Полюбовавшись на них еще несколько секунд, Герсен перетащил тяжелый ящик с черным песком к себе в машину и покинул Прореху Джамиля.

В Сержозе, когда Кóра уже почти скрылась за горизонтом, Герсен опустил глиссер на песок взлетного поля, рядом с «Трепетнокрылым Фантамиком». Переместив сундук с черным песком и акции «Котцаша» внутрь своего звездолета, он пролетел на глиссере сквозь водяную завесу Центрального шатра и сдал машину ее владельцу.

Вернувшись по площади в «Приют путешественников», Герсен подождал у входа, пока Типпин не отвлекся разговором с другим постояльцем, и незаметно поднялся к себе в номер. Выкупавшись и переодевшись, он спустился в вестибюль. На этот раз он позволил Типпину себя заметить — тот подозвал его жестом к своей стойке.

«Добрый вечер!» — приветствовал его Герсен.

«Добрый, добрый. Где вы пропадали целый день?»

На этот вопрос Герсен ответил долгим неподвижным взглядом, направленным Типпину прямо в лицо. Типпин отвел глаза. Герсен спросил: «Почему это вас интересует?»

«Про вас спрашивали», — раздраженно отозвался Типпин.

«Кто?»

«Бель-Рук, если хотите знать! Он только что приходил. Он считает, что вы его ограбили в пустыне».

Герсен спокойно спросил: «Как я мог ограбить Бель-Рука, если я провел весь день у себя в номере?»

«Не знаю. Вы были в номере?»

«У вас есть какие-нибудь основания утверждать, что это не так?»

«Откуда мне знать? Все может быть».

«Сегодня вы со мной встретились впервые?»

«Да, разумеется».

«И я только что спустился из номера?»

«Верно».

«Значит, вы должны сообщить Бель-Руку, что, насколько вам известно, я не покидал номер весь день».

«Но так ли это в самом деле?» — волновался Типпин.

«Насколько вам известно, это именно так», — Герсен отвернулся и вышел в сад. Усевшись за столиком в тени, он стал неторопливо ужинать.

Из вестибюля выглянул Дасвелл Типпин. Посмотрев по сторонам, он заметил в саду Герсена и вприпрыжку поспешил к нему. Плюхнувшись на стул напротив Герсена, он трагически произнес: «Бель-Рук угрожает со мной расправиться. Он утверждает, что я вступил с вами в сговор и обзывает меня вором! Он говорит, что я проведу остаток дней под шатром Сангви![45] Вы понимаете, что это значит?»

«Надо полагать, ничего хорошего».

«Это значит, что меня заставят кувыркаться под чертовыми бичами даршей! Не смейтесь! Это не шутка! Такое случается сплошь и рядом!»

«Когда вам угрожал Бель-Рук?»

«С тех пор не прошло и пяти минут! Я говорил с ним по телефону. Я сказал ему, что, насколько мне известно, сегодня вы не уезжали из Сержоза. Он страшно разозлился».

«Где он теперь?»

«Не знаю. Наверное, все еще здесь, в Сержозе».

«Взгляните на этот список, — Герсен показал Типпину перечень, скопированный из письма Аддельса. — Когда вы собирали для меня акции, у кого вы их покупали? Отметьте их имена».

Просмотрев список без особого интереса, Дасвелл Типпин отметил несколько имен: «Этот. Вот этот. И этот» — после чего с отвращением бросил авторучку на стол: «Это безумие! Если Бель-Рук увидит, чем я занимаюсь, он снимет с меня шкуру заживо!»

«Сегодня у него были с собой сто акций — откуда он их взял?»

Типпин в ужасе уставился на Герсена: «Так вы его действительно ограбили?»

«Я конфисковал имущество, ему не принадлежавшее. В конце концов, его босс Ленс Ларк ограбил склад «Котцаша», не так ли?»

«Дарши смотрят на вещи по-другому, — почти прошептал Типпин. — Нам предстоит вместе плясать под шатром Сангви!» Повернувшись на стуле, он тревожно огляделся по сторонам: «Мне придется уехать из Сержоза. Я больше не могу здесь оставаться».

«Куда вы можете уехать?»

«Домой, на Свенгай. В свое время я там набедокурил, но с тех пор об этом, наверное, уже давно забыли».

«Тогда у вас нет проблем. Улетайте, как только приземлится подходящий звездолет».

Типпин воздел руки к шатру: «Откуда я возьму столько денег? Я содержал женщину. Она высосала из меня все до последнего гроша».

Герсен набросал записку на листке бумаги и протянул ее Типпину вместе с банкнотой в сто СЕРСов: «Передайте это письмо Джехану Аддельсу в Новом Вексфорде на планете Алоизий. Он выплатит вам тысячу СЕРСов и, если вас это заинтересует, найдет вам работу в Новом Вексфорде. Рекомендую ни словом не упоминать о своем отъезде любовнице, хотя, конечно, это не мое дело. Если она вас разорила здесь, она сделает то же самое снова в любом другом месте».

Типпин нерешительно взял деньги и записку: «Благодарю вас. Ваши рекомендации имеют смысл. Да, пожалуй, я так и сделаю. Завтра вылетает пассажирский корабль».

«Никого не предупреждайте о вашем отъезде, — еще раз напомнил Герсен. — Ни с кем не прощайтесь».

«Да, совершенно верно. Представляете, как они удивятся, когда я исчезну?»

«Вернемся к бесценным бумагам «Котцаша» — где Бель-Рук достал свою сотню акций?»

«Ну... двадцать акций он взял у меня. А остальные собрал у старателей, просеивающих залежи Мельбы».

«Отметьте их имена».

Типпин еще раз просмотрел список и сделал несколько пометок: «Не уверен насчет остальных. Они работают вдоль Глубокого Рубца, а некоторые — на пустыре Скамби. Но сегодня вы никого из них не найдете. Они все собрались в Динкельстоне, смотреть на Большой Хадол и делать ставки. Там же будет и Бель-Рук, если он хочет скупить последние акции».

«Зачем Оттилю Паншо вдруг понадобились акции «Котцаша»?»

«Паншо — всего лишь агент. Акции понадобились Ленсу Ларку».

«Хорошо. Зачем они понадобились Ларку?»

Типпин снова тревожно взглянул на площадь: «Понятия не имею. Паншо считает, что Ленс Ларк окончательно спятил. Ларка чем-то обидели метлены, и он хочет во что бы то ни стало настоять на своем — что-то в этом роде. Ленс Ларк — самый опасный из ныне живущих людей. Представьте себе скорпиона в человеческом обличье... Смотрите! Сюда идет Бель-Рук!»

«Сидите тихо! Он вас не тронет. Он интересуется только мной».

«Он увезет меня в Сангви!»

«Отказывайтесь следовать за ним куда бы то ни было. Ничего ему не говорите. Не выполняйте его приказы».

Типпин прохрипел что-то неразборчивое — у него перехватило дыхание от страха. Герсен взглянул на него с презрением: «Держите себя в руках!»

Бель-Рук зашел в сад-ресторан и с достоинством прошествовал к столику Герсена. Отодвинув стул с преувеличенной аккуратностью, он уселся: «Надеюсь, я не слишком помешаю вашей дружеской беседе?»

«Нет-нет, ни в коем случае! — дрожащим голосом отозвался Типпин. — Позвольте представить вам Кёрта Герсена; а это Бель-Рук, известный и влиятельный человек на Дар-Сае». Сделав диковатую попытку изобразить легкомыслие, Типпин прибавил: «У вас много общего — вас обоих интересуют финансовые вопросы».

«О, наше сходство этим никак не ограничивается!» — заметил Бель-Рук. Откинув капюшон на спину, он обнажил скуластую бронзовую физиономию и обрезанные уши. Заметив взгляд Герсена, бандит пояснил: «Да, это правда — я отморозок. Мой клан поступил со мной жестоко. Но мне не на что жаловаться — я отомстил им сполна». Бель-Рук подозвал официанта: «Принесите мне кружку пива, а этих господ обслужите по их усмотрению».

«Мне ничего не нужно», — отказался Герсен.

«Я бы подкрепился стаканчиком «Тиволя», если это вас не затруднит», — робко сказал Типпин.

Бель-Рук изучал Герсена с почти оскорбительной прямотой: «Кёрт Герсен, а? Откуда вы, если не секрет?»

«С Альфанора — это в Кортеже».

«И вы занимаетесь скупкой акций «Котцаша»?»

«Если их можно купить по дешевке. Вы продаете?»

«Сегодня мне нечего предложить — после того, как вы меня ограбили и унизили».

«Вы заблуждаетесь! — сказал Герсен. — Типпин сообщил мне о ваших подозрениях. Не уверен, удалось ли мне убедить его в их беспочвенности».

«Если вы его убедили, значит, он глупее, чем я думал. Обсудим наши дела по порядку». Бель-Рук протянул руку: «Прежде всего, верните мои акции».

Герсен улыбнулся и покачал головой: «Это невозможно».

Бель-Рук убрал руку и повернулся к Типпину: «Ты не оправдал мое доверие».

«О чем вы говорите? — возмутился Типпин. — Ни в коем случае! Ничего подобного!»

«Мы еще поговорим об этом в свое время». Бель-Рук поднял кружку с пивом и осушил половину одним глотком. Остаток пива он небрежным жестом выплеснул Герсену в лицо. За многие годы Герсен накопил большой опыт общения с бандитами и ожидал чего-то в этом роде. Он успел наклониться в сторону, пропустив струю пива мимо. Продолжая то же движение, Герсен приподнял руками столик, опрокинул его на грудь Бель-Рука и с силой оттолкнул столик от себя. Раскинув руки, Бель-Рук опрокинулся на спину.

Боязливо приблизился официант: «Что происходит, господа?»

«Бель-Рук выпил лишнего, — сообщил ему Герсен. — Препроводите его из ресторана, пока он не нажил себе дальнейшие неприятности».

Официант помог Бель-Руку подняться на ноги, после чего поднял столик и поставил его на место.

Герсен сидел с каменным лицом, пока Бель-Рук стоял, оценивая возможности. Решив, по-видимому, что немедленное нападение не принесет желаемых выгод, отморозок повернулся и удалился из ресторана.

«Он пошел за лучеметом!» — испуганно выдавил Типпин.

«Нет. У него другие проблемы».

«Теперь у меня нет никакого пути к отступлению, — жаловался Типпин. — Придется уехать и никогда не возвращаться — иначе меня будут бичевать под шатром Сангви».

Герсен передал Типпину банкноту достоинством в пятьдесят СЕРСов: «Погасите мою задолженность отелю, до завтрашнего дня. Возможно, мне тоже придется уехать».

Типпин ничего не понимал: «Куда вы поедете?»

«Еще не знаю наверняка, — Герсен поднялся на ноги. — Прошу меня извинить — я спешу».

Бегом поднявшись к себе в номер, Герсен выбрал кое-какое оборудование. Спустившись в вестибюль, он выбежал из гостиницы на площадь и со всех ног пустился в направлении шатра Сканселя. На площади Сканселя он задержался и взглянул на граздь Диндара. В управлении Паншо горел свет — нельзя было терять ни минуты. Взобравшись на уступ над входом, он пробрался по нему бочком к окну конторы Литто, прижимаясь к закругленной внутрь поверхности купола. Вынув из кармана датчик, он прикоснулся его контактами к проводящей пленке, нанесенной меньше двух суток тому назад. Из слухового аппарата сразу донесся гнусавый голос Бель-Рука: «...Не все так просто. Их придется искать по всему Рубцу, то там, то сям».

«Все они соберутся в Динкельстоне смотреть на хадол — по меньшей мере, большинство».

«Это не обязательно упростит задачу, — гудел Бель-Рук. — Старатели — не дураки. Они почуют, что дело нечисто, и станут требовать, чтобы им возместили полную стоимость акций».

«Все может быть... Придумал! Объяви хадол и сделай ставку против сотни акций «Котцаша». Пусть свальщики сами соберут акции за тебя».

Бель-Рук хмыкнул: «Что, если кто-нибудь из них выиграет?»

Голос Паншо источал сарказм: «Я должен продумывать за тебя каждую деталь?»

«Не зазнавайся! Ты уже здорово просчитался по поводу Герсена — или как его там зовут».

«Это совсем другая история. Герсена на хадоле не будет».

Бель-Рук громко харкнул и сплюнул: «Ты так уверен? А если он туда заявится?»

«Опять же, поступай по своему усмотрению. Коршун хотел бы обменяться парой слов с этим Герсеном».

«Скажи Коршуну, чтобы сам приехал на хадол. Пусть покажет свои знаменитые приемы».

«Вполне может быть, что он приедет, не нуждаясь в моих советах — хотя бы для того, чтобы проверить, как ты справляешься с поручениями».

В голосе Бель-Рука появилось внезапное сомнение: «Ты действительно думаешь, что он может приехать?»

«Нет. Не думаю. Он настолько увлечен своим чудесным планом, что больше ни на что не отвлекается».

Бель-Рук слегка успокоился: «Пока он забавляется выдумками, нас он не тронет».

«Еще как тронет, если потеряет «Котцаш»!»

«Я делаю все, что в моих силах. Герсен явно не новичок. Хотя он упустил шанс меня прикончить, когда у него была такая возможность».

Паншо усмехнулся: «Он не считает, что ты достаточно опасен».

На это Бель-Рук ничего не ответил.

«Что ж, — продолжал Паншо. — сделай все, что можешь. Я не могу следить за каждым твоим шагом. Говорят, ты умеешь себя показать на свалке.[46] Объяви хадол от своего имени и выиграй призовой горшок».[47]

«Мне уже приходила в голову такая мысль».

«Так или иначе, собери как минимум семьсот акций. После этого, независимо от того, нашел ли Герсен шестьсот акций Кахуса, мы приобретем большинство. А теперь мне пора прилечь — я все еще живу по тванишскому времени. Проклятые метлены просыпаются на рассвете — как раз тогда, когда уважающие себя воры и мошенники, вроде нас с тобой, отправляются на боковую. Черт бы все это побрал! Почему мы должны платить за притязания Коршуна на высокое общественное положение? Я бы заплакал, если бы это не было так смешно!»

«Все это выше моей головы, — пробурчал Бель-Рук. — Я тут ни при чем».

«Вот и хорошо! Если бы ты во всем разбирался, от тебя было бы еще меньше толку».

«В один прекрасный день, Паншо, я возьму тебя одной рукой за твое хлипкое горло и выжму из тебя последнюю каплю жизни!»

«В один прекрасный день, Бель-Рук, я подсыплю яд в твое вонючее пиво. Если, конечно, мы не потеряем «Котцаш» — в каковом случае у Коршуна будут две новые мишени для Панака».

Бель-Рук угрюмо хмыкнул, и разговор закончился.

Герсен немного подождал — на тот случай, если Бель-Рук сообщит что-нибудь еще. Но в управлении Паншо наступила тишина; через некоторое время Герсен спустился с купола и вернулся в отель.

Глава 10

Герсен вылетел на восток в «Трепетнокрылом Фантамике». Опаленная Кóрой пустыня выглядела сверху, как холст, исполосованный мазками розоватого и охряного оттенка на белесом желтоватом фоне, напоминающем тальк, смешанный с серой; ближе к горизонту мазки наслаивались один на другой подобно наносам осадков, превращаясь в карандашные штрихи светло-коричневого, серо-зеленого и красновато-фиолетового тонов, местами пересеченные зазубренными царапинами там, где над поверхностью выступали уступы черных скал.

Герсен пролетел над районом пологих дюн и пересек вереницу розовато-красных останцев. Дальше простиралось плато, покрытое пустынной растительностью — шелковистым псевдокораллом, торчащими ушами ноздреватых термульев, желтыми «песчаными потрохами», трескучей травой, пурпурным туфовым грибком.

Разделенные огромными расстояниями, шатры разбрызгивали воду вокруг одиноких селений, где старинные обычаи даршей еще сохранились в неискаженной форме. Герсен прослеживал их названия на карте: шатер Бодуна, Буйный шатер, шатер Чесоточного Евнуха... Дальше, где начиналась пустошь Тервига, гигантских зонтов с завесами воды больше не было.

Впечатлительный писатель-путешественник некогда назвал пустошь Тервига — пышущий жаром тектонический котлован печеночно-красной пемзы — «дном Ада, открывшимся навстречу солнечному пламени». Пустошь заканчивалась частоколом белых, как кость, остроконечных скал. Дальше поверхность планеты представляла собой необъятный безжизненный хаос иссеченных трещинами и отполированных ветрами, переплетенных наподобие многожильных кабелей многослойных напластований песчаника, за которыми снова начиналась раскинувшаяся на север, на восток и на юг пустыня. Наконец на горизонте показались силуэты пяти зонтичных шатров Динкельстона.

Приблизившись к городу, Герсен облетел его по кругу. На посадочном поле, у западной окраины, теснились всевозможные звездолеты и летательные аппараты: пара грузовых суденышек, пять космических яхт различной степени подержанности, десятки пустынных глиссеров, аэромобилей и многоместных пассажирских воздушных барж.

Герсен приземлился неподалеку от водяной завесы. Переодевшись в даршский халат с таббатом, он вооружился и спустился по трапу. Нестерпимый жар словно ударил в лицо — Герсен поспешил пройти через пелену воды под сень шатра и очутился посреди беспорядочного скопления граздей, откуда доносились пряные запахи и громкие голоса. Кривыми переулками он добрался до площади — не столь обширной и значительно менее величественной, нежели Центральная площадь Сержоза. Единственный отель-ресторан предлагал инопланетным посетителям непритязательное гостеприимство.

Рассредоточенные по окружности площади пивные сады под деревьями-хлополистами удовлетворяли потребности веселящихся даршей. Перед входом в отель рабочие занимались последними приготовлениями к хадолу. Мостовую выкрасили цветными кругами. Две небольшие трибуны и ряды приставленных одна к другой скамей позволяли зрителям беспрепятственно наблюдать за происходящим на «свалке».

Герсен прошел по площади к отелю. В саду перед входом сидели человек двенадцать метленов; Джердианы Чансет среди них не было.

Свободных номеров в отеле не осталось. «Нынче сезон клановых совещаний и матчей! — сухо произнес регистратор. — Вам придется спать в кустах под открытым небом, как всем остальным».

Герсен вышел в сад. Не далее, чем в десяти шагах, Бель-Рук беседовал с молодым даршем, физиономия которого напоминала лисью морду. На отморозке была инопланетная одежда, а его изуродованные уши скрывал белый шарф, обмотанный вокруг головы. Бель-Рук стоял, наполовину отвернувшись от входа в отель, и Герсену удалось незаметно пройти мимо. Задержавшись за стволом раскидистого нефара, Герсен стал наблюдать за происходящим сквозь зеленовато-черную листву.

Бель-Рук говорил настойчиво и торопливо. Он вынул из-за пазухи пачку СЕРСов и похлопывал ею по ладони в такт своим словам. Молодой человек кивал, серьезно и внимательно. Наконец Бель-Рук отдал юноше пачку денег и отпустил его резким жестом. Юноша прищелкнул пальцами — так дарши выражали согласие — и направился куда-то по площади. Выждав секунд пять, Герсен последовал за ним на почтительном расстоянии.

Молодой дарш пересек площадь нагловатой развязной походкой, привычно демонстрируя «пламбош», углубился в заросли растительности, миновал дюжину граздей, нырнул под водяную завесу следующего шатра и наконец вышел на другую площадь, где тут же присоединился к рассевшейся на скамьях компании, потягивавшей пиво из чугунных горшков. Юноша стал что-то объяснять, и через некоторое время несколько даршей взяли у него деньги. Опрокинув в глотки остатки пива, все участники сделки разошлись, оставив сидеть в одиночестве того молодого дарша, за которым следил Герсен.

Герсен присел на край гамака, висевшего в тени кустарникового банана. Ему на ногу взобралось насекомое; прихлопнув и стряхнув его, Герсен направился в ближайший из пивных садов и пристроился в как можно менее заметном месте. Ему принесли чугунный горшок с пивом.

Прошел час. Один из даршей, получивших деньги от юноши, вернулся с пачкой бумаг — на расстоянии их трудно было разглядеть, но Герсен был уверен, что это акции «Котцаша».

Поднявшись на ноги, Герсен вышел на площадь, старательно изобразил, что ищет кого-то, разглядывая столы, после чего приблизился к юноше, за которым он следил, и бесцеремонно уселся рядом: «Меня зовут Джейд. Бель-Рук упоминал обо мне. План изменился. За ним следят враги, он не хочет оставаться на виду. Тебе придется работать со мной. Сколько акций ты уже собрал?»

«Пока что шестнадцать».

«Как тебя зовут?»

«Меня прозвали Дельфином». Молодой человек указал на дарша, передавшего ему акции: «А это Бартельман».

«Хорошо! Бартельман, сходите, найдите для нас остальные акции».

Бартельман не торопился повиноваться: «Легко сказать! Меня принимают либо за дурака, либо за пройдоху-спекулянта. Может пострадать мое достоинство».

«Что унизительного в том, чтобы платить настоящими деньгами за прогоревшие акции?»

«Они еще не прогорели, если кто-то согласен за них платить. Таково всеобщее мнение — уже ходят слухи, что кое-кому снова понадобился «Котцаш»».

«Так предложите им больше денег! Дельфин, дай ему больше денег».

Дельфин неохотно отсчитал двадцать СЕРСов. Между тем, Герсен взял у него акции, сложил их и засунул за пазуху.

«Деньги кончаются! — пожаловался Дельфин. — Рук сказал, что даст больше денег, когда я принесу ему акции».

«О деньгах я позабочусь», — успокоил его Герсен. Развернув список, подготовленный Джеханом Аддельсом, Герсен сказал: «Некому Лампетеру принадлежат восемьдесят девять акций. Найдите его как можно скорее и купите его акции по самой низкой возможной цене».

«Он не отдаст их за двадцать СЕРСов, — угрюмо отозвался Бартельман. — Кроме того, как насчет моих комиссионных?»

Герсен вручил ему десять СЕРСов из своего кармана: «Принесите мне восемьдесят девять акций, и вы получите от меня комиссионные».

Бартельман скептически пожал плечами и удалился.

Герсен повернулся к Дельфину: «Помни, что теперь ты будешь работать только со мной. Ни в коем случае не приближайся к Бель-Руку и не говори с ним! Если ты это сделаешь, это очень не понравится Коршуну. Ты меня понимаешь?»

«Прекрасно понимаю».

«Если заметишь Бель-Рука, не попадайся ему на глаза, держись от него подальше. Все его дела теперь ты будешь вести через меня».

«Я уже все понял!»

Появился еще один курьер Дельфина с девятью акциями. Дельфин передал ему десять СЕРСов из денег Бель-Рука и отправил на дальнейшие поиски. Теперь у Герсена было 2025 акций; нужно было собрать еще 386.

Курьеры возвращались один за одним — в совокупности им удалось собрать еще сорок девять акций. Бартельман тоже вернулся, но явно в подавленном настроении. «Слухами земля полнится! — неприязненно сообщил он. — Все уже что-то почуяли, никто не хочет продавать. А те, кто продал, теперь разозлились. Называют меня мошенником и требуют, чтобы я вернул их акции».

«Это невозможно, — сказал Герсен. — Как насчет Лампетера?»

«Вот он сидит, под беседкой Вальта, пиво пьет! — Бартельман указал на другую сторону площади. — Старик с горбатым носом. Он говорит, что продаст акции только по номинальной стоимости».

«По номинальной стоимости? Мы столько не платим за бесполезные бумажки».

«Объясняйте это ему сами».

«Я так и сделаю, — Герсен снова просмотрел свой список. — Вы знаете Федора Диаманта?»

«Его все знают».

«Он — владелец двадцати акций. Найдите его и, если это возможно, купите его акции. Если он не захочет продавать, приведите его сюда».

Герсен прошел по площади к беседке Вальта и приблизился к старику с горбатым носом: «Вы — Лампетер?»

«Он самый. А ты, как я вижу, искиш?»

«Конечно, я — искиш. Для развлечения я коллекционирую бесполезные ценные бумаги — считайте это капризом инопланетного чудака. Вам зачем-то нужны акции фонда «Котцаш»?»

«Зачем они могут быть нужны?»

«В таком случае, может быть, вы мне их отдадите? Я мог бы даже что-нибудь за них приплатить — скажем, десять СЕРСов за все, что у вас есть».

Лампетер потянул себя за нос и одарил Герсена широкой беззубой ухмылкой: «Опыт показывает, что, если кто-нибудь хочет что-то купить, значит, этот товар чего-то стоит. Я продам акции «Котцаша» по той цене, по которой я их приобрел — не меньше».

Герсен изобразил изумление: «Это ни в какие ворота не лезет!»

«Поживем — увидим. Если я их продам по полной цене, значит, я прав. Если нет — все останется, как прежде. Что я могу потерять?»

«Вы носите акции с собой?»

«Конечно, нет! До сих пор я был уверен, что они мне никогда не пригодятся».

«Давайте за ними сходим. Если вы обещаете никому ничего не говорить о нашей сделке, я заплачу вам восемьдесят девять СЕРСов».

«Восемьдесят девять? Такое предложение граничит с оскорблением! Ты пытаешься меня надуть на две тысячи СЕРСов!»

«Лампетер, посмотрите на меня внимательно! Кого вы видите?»

Лампетер, поглотивший уже несколько горшков пива, обратил на Герсена помутневший взор: «Вижу зеленоглазого искиша — либо мошенника, либо сумасшедшего».

«Считайте меня сумасшедшим. А теперь спросите себя: как часто на протяжении тех немногих лет, какие вам осталось прожить, сумасшедший искиш будет предлагать вам настоящие деньги за бесполезный мусор?»

«Не сомневаюсь, что такой случай больше не представится. Именно поэтому мне следует использовать этот случай с максимальной выгодой».

«В данном конкретном случае вы не получите больше двух СЕРСов за акцию».

«Плати полную цену — или ничего не получишь!»

Герсен развел руками, признавая поражение: «Я заплачу четверть номинальной стоимости, и это мое последнее слово. У меня нет с собой бесконечного запаса наличных».

Лампетер допил пиво, поставил на стол чугунный горшок и поднялся на ноги: «Пойдем. Конечно, ты меня надул, но я больше не могу терять время». Покачиваясь и волоча ноги, старик побрел по тропе, ведущей через густые заросли, и остановился у темного входа в маленькую граздь: «Одну минуту!» Он скрылся внутри и вернулся с засаленным конвертом в руках: «Вот эти акции. Где деньги?»

Герсен взял конверт, вынул акции и пересчитал их: восемьдесят девять штук. «Хорошо! — сказал он. — Следуйте за мной — я не ношу с собой столько денег».

Герсен отвел старика к колодцу на окраине и — сквозь водяную завесу — к «Трепетнокрылому Фантамику». Открыв замок входного люка, он пригласил Лампетера подняться по трапу. Старик взглянул на него с подозрением: «Куда ты меня хочешь заманить?»

«Никуда. Не хочу платить вам здесь, под палящим солнцем».

«Тогда поторопись. Пиво уже выветривается у меня из башки».

В корабле Герсен открыл ящик Кахуса, конфискованный у Бель-Рука в Прорехе Джамиля: «Четверть номинальной стоимости восьмидесяти девяти акций соответствует 223 унциям дуодециматов».

Лампетер ворчливо заявил, что предпочитает наличные, но Герсен не обращал внимания на возражения. Отвесив 223 унции черного песка, он засыпал его в канистру и передал Лампетеру: «Считайте, что вам повезло».

«Любопытно все-таки! — пробормотал старик. — Почему ты платишь полновесной черной массой за макулатуру, которую я уже собирался выбросить?»

Герсен подсчитал в уме: «Мне нужны еще как минимум 248 акций. Найдите их для меня, и я объясню, зачем они мне нужны».

«Ты заплатишь черным песком?»

«Заплачу, но не четверть полной цены. У меня не найдется столько дуодециматов».

«Не знаю, удастся ли собрать столько акций в Динкельстоне. И все же, пойдем, вернемся в беседку Вальта. Возьми с собой этот сундук. Посмотрим, что можно будет сделать. У моего приятеля Джеуса есть десяток-другой таких акций. Может быть, он согласится их продать».

«Приведите своего приятеля в пивной сад напротив беседки Вальта — мне нужно оставаться там». Герсен расстался с Лампетером и вернулся к Дельфину. К тому времени курьерам молодого человека удалось собрать, в совокупности, всего тридцать одну акцию — Герсен прибрал их к рукам. Бартельман, однако, привел с собой толстого коротышку с круглыми черными глазами и носом, напоминавшим клюв попугая. «Это Жирный Одо, — представил спутника Бартельман. — У него с собой пятнадцать акций «Котцаша»».

«Хорошо, сударь, сколько вы за них хотите? Я уже собрал почти столько акций, сколько требовалось. Но я готов выслушать ваше предложение».

«Цена акций на них напечатана!» — заявил Одо.

«Кроме того, на них проставлена подпись Оттиля Паншо. И цифра, и подпись не стоят ни гроша».

«Тогда я их не продам — почему бы я позволил какому-то искишу провести меня на мякине? Мне-то что? С чем был, с тем и остался. Всего доброго!»

«Одну минуту. Пятнадцать акций? Я заплачу четверть номинальной стоимости, не больше».

«Не выйдет!»

«В таком случае прощайте — больше я не могу себе позволить».

«Ладно, давайте половину. Сегодня я в щедром настроении».

К конце концов они сторговались; Герсен отсыпал Жирному Одо сорок унций черного песка как раз к тому времени, когда Лампетер привел своего приятеля Джеуса — такого же костлявого старого пьяницу. Лампетер размашистым жестом представил Герсена: «Вот он сидит, чокнутый искиш, который платит черным песком за сертификаты «Котцаша»!»

«Вот мои акции! — воскликнул Джеус. — Все восемнадцать! Заплати мне сто унций, не скупись!»

«Вы назвали слишком высокую цену, — возразил Герсен. — Я дам двадцать унций за ваш пакет».

Они стали торговаться; это привлекло внимание — вскоре Герсена окружили дарши, каждый из которых хотел получить полную цену за свою пару акций, а также дарши, возмущенно требовавшие доплаты за акции, уже проданные ими значительно дешевле. Полностью очистив свой ящик от черного песка, Герсен сумел приобрести дополнительно только сорок три акции. Всего у него на руках теперь были 2270 акций; требовалось найти еще 141. Дарши столпились вокруг, настойчиво предлагая свои сертификаты, но Герсен мог только покачать головой: «У меня больше не осталось черного песка. Наличных денег тоже больше нет, пока я их не получу в банке по кассирскому чеку».

Дарши стали запрашивать меньше. Герсену тоже не терпелось поскорее закончить скупку. Он повернулся к Дельфину: «Дай мне все, что у тебя осталось».

«Осталось только пять СЕРСов, — сказал Дельфин. — Учитывая то, сколько денег тут перешло из рук в руки, этого едва ли достаточно, чтобы оплатить мне день работы!»

«У Бартельмана осталось еще тридцать СЕРСов — он за них не отчитался».

«И никогда не отчитается. Пойдите, возьмите еще денег у Бель-Рука».

«Не посмею. Я уже слишком много потратил... Но ты подал мне идею. Напиши на листке бумаги: «Цены быстро растут. Передайте подателю сего еще двести СЕРСов. — Дельфин»».

Дельфин явно колебался, но написал то, что требовалось. Обстоятельства вызывали замешательство, но кто стал бы спорить с чокнутым искишем?

«А теперь пошли эту записку с кем-нибудь Бель-Руку, — сказал Герсен. — Не сомневаюсь, что он выдаст требуемую сумму».

«Строгач! Иди-ка сюда!» — позвал Дельфин. Всучив Строгачу записку, юноша проинструктировал его: «Сходи в сад-ресторан при отеле. Там ты найдешь отморозка с головой, обмотанной белым шарфом с изумрудной застежкой. Передай ему эту записку. Он даст тебе деньги, а ты принеси их сюда. Скорее!»

Теперь у Герсена почти не оставалось времени. Он обошел по кругу даршей, предлагавших акции, собирая столько мятых сертификатов, сколько мог, и приговаривая: «Давай свои акции, и ты давай, и ты. Деньги получите у Дельфина или у меня — сегодня вечером в отеле. Дельфин хорошо меня знает, он за меня поручится. Всем заплатят завтра, а скорее всего уже сегодня вечером, если Бель-Рук поторопится выдать деньги».

Некоторые дарши отдавали акции без слов, другие отдергивали руки и не желали расставаться с сертификатами. Времени больше не было. Герсен подозвал Дельфина: «Пойдем, вернемся к отелю. Нужно проверить, не смоется ли Строгач с деньгами, полученными от Бель-Рука».

Они остановились под прикрытием листвы, глядя через площадь на сад-ресторан отеля, куда уже как раз заходил Строгач. Бель-Рук сидел за столиком посреди ресторана, очевидно пребывая в нетерпении. Строгач передал ему записку; Бель-Рук схватил ее, поспешно развернул и прочел. Некоторое время он молча сидел, после чего неохотно поднялся на ноги. Обменявшись парой слов со Строгачом, он вышел из ресторана и стал переходить площадь; Строгач последовал за ним.

Герсен серьезно сказал молодому даршу: «Подозреваю, что события оборачиваются не в пользу Бель-Рука. Он явно не в духе. Не попадайся ему на глаза. Если он тебя заметит и потребует отчета, что ты сможешь ему сказать? Ничего. Держись от него подальше, и всем нам будет от этого только лучше».

Юноша беспокоился: «Я чего-то здесь не понимаю — ничего не понимаю!»

«Само собой. Но последуй моему совету — и, как только я получу наличные по кассирскому чеку, ты об этом не пожалеешь».

К Дельфину стало возвращаться хорошее настроение: «По меньшей мере, было бы неплохо, если бы вы мне заплатили».

«Вот и хорошо. Я могу на тебя положиться?»

«По всему кругу свалки!» — отозвался Дельфин фразой, привычной среди игроков в хадол.

Герсен знал, что в хадоле обещания нередко нарушались, если заключался «двухходовый» сговор, и заверение Дельфина его не слишком обнадежило: «Мне нужно... дай-ка подсчитать... еще как минимум 120 акций. Сегодня вечером обойди весь Динкельстон, спрашивай у всех. Слухи уже разнеслись — уверен, что тебе станут предлагать сертификаты «Котцаша». Может быть, тебе даже удастся собрать недостающие 120 акций».

«Сегодня вечером? Ничего не выйдет. Мирассу уже восходит. Китчеты убегут в пустыню, и я вслед за ними!»

«А кто погонится за тобой?» — спросил Герсен.

«Ха-ха! За мной уже гонялись быстроногие хуницы! Сегодня ночью придется держать ухо востро! Вы тоже собираетесь за город? Позвольте вам кое-что посоветовать. Китчеты повесничают вокруг останца Шайеса, но там в каждой тени притаилась хуница. Не слишком быстроногие люди постарше, не самые разборчивые, уходят в холмы Диффери, но возвращаются продрогшие до костей и разочарованные, потому что там китчеты преобладают и выбирают напарников по вкусу».

«Обязательно учту твои рекомендации, — заверил юношу Герсен. — Как насчет завтрашнего дня?»

«Завтра — большой хадол! Он займет весь день — акциям «Котцаша» придется подождать».

«Тем не менее, не зевай, если тебе предложат акции «Котцаша». Скупай их за мой счет и ничего о них не говори Бель-Руку. После всего, что случилось сегодня, он может не на шутку разозлиться, и нам обоим лучше не попадаться ему под руку».

Дельфин с тревогой почесал в затылке: «Вы намекаете на то, что Бель-Рук мог не знать о ваших сегодняшних сделках? В таком случае, действительно, мне лучше не попадаться ему на глаза. Желаю вам приятно провести вечер — и удачи в ночной пустыне!»

Герсен вернулся в свой «Трепетнокрылый Фантамик», пересчитал акции и спрятал их в сейфе. Скинув белый халат и таббат, он надел свободные серые брюки и рубаху в темно-зеленую и черную полоску. Проверив оружие, он прошел обратно под шатер. Уже смеркалось; шум водяных завес умолк, и переулки Динкельстона продувались ветром пустыни.

Подходя к саду-ресторану отеля, Герсен задержался в тени, чтобы получше рассмотреть сидевших за столиками — дюжину туристов, десяток очевидно состоятельных даршей и группу молодых метленов в сопровождении двух женщин постарше, державшихся с аристократическим достоинством.

Из отеля вышла Джердиана Чансет в мягком белом платье. Она проходила на расстоянии протянутой руки от того места, где стоял Герсен. Он тихо позвал ее: «Джердиана! Джердиана Чансет!»

Джердиана остановилась и с удивлением посмотрела на Герсена, небрежно прислонившегося к стволу дерева. Помолчав пару секунд, она бросила быстрый взгляд в сторону группы метленов, после чего подошла ближе: «Что вы здесь делаете?»

«Надеялся вас встретить — и рад, что мне представилась такая возможность».

Джердиана насмешливо присвистнула: «Вы умеете галантно выражаться!» Она смерила его взглядом с головы до ног: «Возникает впечатление, что вы себя чувствуете, как рыба в воде — куда подевался мрачный банкир, мошенник и космический бродяга из Сержоза? Теперь вы выглядите и ведете себя, как молодой ухажер».

«Не может быть! Я как минимум лет на десять старше Альдо. Тем не менее, вы правы — по крайней мере в данный момент у меня нет оснований для мрачных размышлений».

«Почему по крайней мере в данный момент?»

«Разве это нуждается в объяснениях? Я с вами, и вы меня полностью очаровали».

«Опять галантные комплименты! — несмотря на прохладную усмешку, Джердиана была польщена. — Слова ничего не стóят. У вас, наверное, есть супруга и множество детей».

«Ничего подобного, откуда вы взяли? Я одинок, как перст».

«Как вы стали банкиром?»

«Я купил банк с особой целью».

«Банк не каждому по карману! Вы — богатый преступник?»

«Меня нельзя назвать преступником. По меньшей мере, не в общепринятом смысле».

«Тогда кто вы такой? Говорите правду, одну только правду и ничего, кроме правды!»

«Пожалуй, «космический бродяга» — самое точное определение».

«Кёрт Герсен, вы забавляетесь, приводя меня в замешательство — терпеть не могу разгадывать таинственные головоломки!» После чего Джердиана вежливо прибавила, как того требовало ее метленское воспитание: «Впрочем, мне не подобает интересоваться вашими секретами».

«Вы правы, — Герсен отвернулся, глядя куда-то вдаль, не на площадь, а в сумрачный простор пустыни. — По сути дела, мне не следовало даже завязывать с вами разговор. Все это ничем хорошим не кончится, я только распаляю свое воображение».

Джердиана молчала не меньше минуты, глядя ему в лицо, после чего вдруг рассмеялась: «Какую чудесную драму вы разыгрываете! Искатель рискованных приключений, банкир, умудрившийся перехитрить моего отца, аристократ в обличье праздного туриста, а теперь еще — изнывающий от страсти юноша, с благородной тоской отказывающийся от любви!»

«Говорят, ночная пустыня прекрасна. Особенно в лучах луны. Вы намерены прогуляться?»

«О нет! Нас повезут в шарабане с открытым верхом. А теперь мне пора идти. Мой интерес к вашим делам носит мимолетный характер — не придавайте ему слишком много значения».

«В этом отношении наши чувства взаимны, так как я не хотел вам ничего рассказывать».

«Даже так? — Джердиана не двигалась с места. — Почему же?»

«Вы могли бы проболтаться, и тогда... тогда неприятностям не было бы конца».

Джердиана нахмурилась: «Вы считаете, что я разболтаю приятелям все, что знаю?»

«Не обязательно. Но, как вы сами заметили, наш взаимный интерес носит мимолетный характер — впоследствии вы могли бы сделать безразличное замечание, а оно в конечном счете достигло бы обрезанных ушей человека, вовсе не безразличного. Я провожу вас к друзьям», — Герсен сделал шаг в направлении ресторана.

Джердиана упорно продолжала стоять: «Давайте лучше присядем и поговорим. По существу, вы хотите, чтобы я ушла — а это мне вовсе не льстит. Куда испарилась ваша хваленая галантность?»

Герсен медленно опустился на стул у ближайшего столика: «Я не притворялся галантным. Я говорил первое, что приходило в голову».

Джердиана присела напротив и обиженно обронила: «Вас нисколько не беспокоит мое тщеславие».

«В моем обществе вашему тщеславию ничто не угрожает! — заявил Герсен. — Могу ли я выразиться откровенно?»

Джердиана задумалась: «Что ж... Вряд ли вас что-нибудь остановит, в любом случае».

Герсен наклонился над столом и взял ее за руки: «Скажу вам правду: на окраине города — мой звездолет. Больше всего в жизни я хотел бы, чтобы вы улетели со мной — чтобы мы любили друг друга среди всех созвездий Вселенной! Но я не могу себе позволить даже мечтать об этом».

«Неужели? И — опять же, позвольте задать такой вопрос исключительно из праздного любопытства — почему нет?»

«Потому что мне нужно завершить срочное и опасное дело».

«А если бы я согласилась, вы бросили бы свое дело?» — шаловливо спросила Джердиана.

«Даже не упоминайте о такой возможности! Мое сердце останавливается, когда я слышу ваши слова».

«Вы снова любезничаете вовсю».

Герсен наклонился ближе к ней — Джердиана не сделала никакой попытки уклониться. Когда их лица почти соприкоснулись, Герсен замер и внезапно отпрянул. Он почувствовал, как вздрогнули руки Джердианы.

Через несколько секунд Герсен сказал: «Может быть, вы помните — в Сержозе мы говорили о Ленсе Ларке».

Джердиана смотрела на него почерневшими глазами — ее зрачки расширились: «Он — воплощение зла! Хуже него нет никого во Вселенной!»

«Вы упомянули о неприятном эпизоде. Что тогда случилось?»

«Ничего особенного, просто своего рода инцидент. Мы живем в районе, который называется Льяларкно. Как-то раз дарш хотел купить соседний дом. Мой отец терпеть не может даршей; он ненавидит запах их пищи, не выносит их музыку. Увидев этого дарша, он разволновался и крикнул ему: «Убирайся, тебе здесь не место! Я не позволю тебе купить этот дом! Неужели ты думаешь, что я буду выходить в сад каждое утро только для того, чтобы видеть, как над оградой маячит твоя мерзкая даршская рожа? Пошел вон!» Дарш ушел. А потом нам сказали, что это был не кто иной, как Ленс Ларк».

«Как он выглядел?»

«Я видела его только издали. Высокий, грузный человек с длинными руками. У него большая гладкая голова, темные усы и коричневато-розовая кожа, бледная по сравнению с большинством даршей».

«С тех пор вы его видели?»

«Насколько мне известно, нет».

«Он никогда не забывает обиду — по меньшей мере, так о нем говорят. Кроме того, Ленс Ларк знаменит жестокими хитроумными проделками».

«Пусть придумывает все, что угодно. У нас безупречная охрана — мы никогда не забываем о том, что Запределье рядом. Но почему вас так интересует Ленс Ларк?»

«Я надеюсь его уничтожить. Но прежде всего мне нужно его найти. Поэтому я скупаю акции фонда «Котцаш» — чтобы привлечь его внимание».

Джердиана уставилась на Герсена с изумлением и ужасом. Она начала было говорить, но на стол легла длинная тень: высокомерно подняв голову и неодобрительно опустив уголки рта, на них смотрел Альдо. Отвесив Джердиане порывистый поклон, он сказал: «Прошу прощения, но ваша тетушка, ее благородие Мэйнесс, настаивает на том, чтобы вы к ней присоединились».

«Хорошо, я уже иду».

Герсен обратился к Альдо: «Вы собираетесь в поездку по пустыне».

«Собираемся».

«Куда вы едете?»

«К Шайесу, — ледяным тоном обронил Альдо. — Джердиана, пойдем!»

«Сегодня там будет много даршей, мужчин и женщин», — заметил Герсен.

«Нас это не беспокоит — постольку, поскольку они не будут попадаться на глаза».

«Они могут причинить вам неприятности».

«Мы наняли многоместный открытый пескоход. Водитель заявляет, что никаких неудобств не предвидится. Так или иначе, мы — метлены; дарши прекрасно знают, что от нас следует держаться подальше». Альдо настойчиво предложил руку Джердиане. Та медленно встала и машинально последовала за ним, словно блуждая во сне.

Герсен еще некоторое время сидел и размышлял, после чего направился к своему звездолету. Задержавшись у лесенки трапа, он стоял и смотрел на восток — туда, где над небом пустыни уже взошла луна. В полутьме из-под шатра потихоньку выскальзывали небольшие группы людей — одни на небольших пескоходах, другие пешком — женщины и девушки отдельно от юношей и мужчин. Оседлав видавший виды пескоход на высоких надувных колесах, выехал Дельфин в компании трех приятелей; все они надели легкие халаты и красочные головные платки. Когда они проезжали мимо, Герсен приветственно поднял руку. Дельфин резко остановил подпрыгивающую и качающуюся машину. Герсен подошел поближе: «Как дела?»

«Пока что все в порядке».

«Ты нашел еще какие-нибудь акции?»

«Нет. Вы были правы — Бель-Рук очень недоволен сегодняшними сделками. Он грозится отстегать насмерть и вас, и меня».

«Для этого ему сначала нужно нас поймать, — возразил Герсен. — А потом еще и замахнуться хлыстом».

«Верно. В любом случае, в Динкельстоне вы больше не найдете никаких акций «Котцаша». Бель-Рук приказал устроить большой хадол; приз — тысяча СЕРСов. Свальщики[48] должны делать ставки по сто СЕРСов или по двадцать акций «Котцаша». Само собой, все остающиеся акции будут поставлены на кон».

«Жаль!» — отозвался Герсен.

«Все равно, вы здорово натянули нос Бель-Руку; с вами держи ухо востро! Но что мы тут языки чешем? Китчеты уже загорают под луной!»

«Вместе с каждой толстозадой старухой Рубца, не иначе», — прибавил один из приятелей Дельфина.

«Нет, вы только посмотрите! — протянув руку, с издевательским изумлением воскликнул Дельфин. — Недотрогам-метленам тоже захотелось лунного загара! Надулись и выпрямились, словно их мучает запор! А водитель шарабана — знаете, кто? Мошенник Нобиус, он кого угодно оставит в дураках, даже вас!»

Ответив улыбкой на комплимент, Герсен спросил: «Метленов Нобиус тоже оставит в дураках?»

Дельфин ответил многозначительным шутливым жестом: «Он без ума от нежной китчеты по имени Фаррера. Ее охраняют три огромные хуницы. Нобиус поклялся, что сегодня ночью он овладеет Фаррерой. Как он это сделает, управляя шарабаном метленов, никому невдомек. Увидим! Нам пора! Мирассу уже взошла. Китчеты разбежались по дюнам и видят сладостные сны наяву! Хей-хей! Поехали! Да сопутствует нам удача Камбусса!»[49]

Пескоход умчался, подпрыгивая и переваливаясь на мягких надувных колесах. Герсен смотрел вслед шарабану метленов, уже превратившемуся в размытое темное пятнышко на фоне далеких песков.

Раздраженный и подавленный одолевавшими его противоречивыми побуждениями, Герсен неподвижно стоял, пока тень экскурсионного пескохода не исчезла за горизонтом. Дела метленов его никак не касались, конечно — с тем исключением, что его беспокоили безопасность и достоинство некой Джердианы Чансет, по отношению к которой он испытывал целый спектр разнообразных чувств, и не только покровительственного характера.

Что он мог сделать, однако? Тихо выругавшись, Герсен поднялся в звездолет, открыл изнутри боковой люк, выдвинул подъемные блоки и опустил на песок реактивную разведочную платформу. Нахлобучив на голову шлем и подключив к лицевому стеклу прибор ночного видения, он сложил на бортовую решетку кое-какое оружие, задраил люки звездолета, влез на платформу и поднял ее в небо.

Мирассу всплывала все выше над горизонтом: огромный серебристо-белый диск, излучавший мягкий и спокойный свет, вызывавший, тем не менее, лихорадочно-страстное возбуждение. Озаренный луной Рубец превратился в фантастическую страну, где немыслимое становилось не только поддающимся представлению, но и вполне целесообразным. Герсена, мозг которого, как всегда, функционировал как минимум на двух уровнях сознания, забавлял тот факт, что он, по-видимому, был подвержен влиянию Мирассу не меньше, чем юный Дельфин... Слегка отклонившись к югу от трассы шарабана, он поравнялся с ним, продолжая лететь на высоте примерно трехсот метров. Надвинув на глаза прозрачное забрало шлема, он включил прибор ночного видения и передвинул ползунок увеличителя: теперь казалось, что шарабан и его пассажиры находились на расстоянии нескольких метров. Озаренные лунным светом, роскошные костюмы и бледные лица метленов превратились в призрачное видение труппы арлекинов и пьеро, решившихся на какую-то рискованную авантюру. Герсен наблюдал за ними, как завороженный, с долей насмешки, но и с не меньшей долей зависти. Всего в открытом кузове экскурсионного пескохода сидели десять метленов. Три молодых человека занимали кормовые сиденья. Четыре девушки, пара женщин постарше и неизбежный Альдо расселись вдоль бортов. Джердиана, теперь казавшаяся хрупкой и болезненно бледной, сидела впереди, поодаль от других и почти отвернувшись от них. Герсен ощутил опьяняющий прилив возбуждения и готовности пуститься в свою собственную ночную авантюру — возможно, это объяснялось воздействием Мирассу.

На высокой передней скамье водителя небрежно развалился Нобиус; время от времени он оборачивался, чтобы с благосклонным презрением взглянуть на пассажиров. Каждый раз, когда это замечали две дамы постарше, их возмущало наглое любопытство водителя-дарша, и они приказывали ему надменными жестами сосредоточиться на выполнении непосредственных обязанностей. Нобиус, со своей стороны, полностью игнорировал их повелительные жесты, что придавало всей экспедиции абсурдно-шутовской характер.

Шарабан скользил по шелковистому песку. Впереди и немного в стороне возвышался Шайес: гигантская древняя вулканическая пробка, окруженная юбками уступов и хаосом скальных обнажений. Одна из старших дам-метленок, судя по ее жестикуляции, приказала Нобиусу не приближаться к Шайесу. Нобиус подобострастно поклонился и взялся за приборы управления для того, чтобы изменить курс, но уже через несколько минут, когда внимание дамы отвлеклось, снова повернул шарабан к скалам. Разглядывая окрестности Шайеса, Герсен заметил мелькание белых даршских халатов: в эту ночь многие опьянели под лучами Мирассу.

Дамы-метленки опять заметили приближение громады Шайеса и тут же гневно потребовали, чтобы Нобиус отъехал подальше от останца — Нобиус снова вежливо выполнил их приказ, но уже через несколько секунд, хитро маневрируя под предлогом объезда препятствий, снова направил экскурсионную машину по прежнему курсу. Судя по всему, он стремился подъехать к каменистому пригорку высотой метров шесть или семь, отстоявшему шагов на десять от основной массы круто поднимавшихся уступов. На вершине пригорка стояла китчета, молчаливо и задумчиво смотревшая на юг, в бескрайние пески.

Нобиус внезапно круто повернул; шарабан поехал быстрее и углубился в засыпанную песком седловину между отдельным пригорком и подножием Шайеса. Дамы-метленки яростно возражали, размахивая руками; Нобиус сначала делал вид, что ничего не замечает, после чего вдруг сделал вид, что услышал протесты пассажирок. Остановив шарабан под самым пригорком, он повернулся на сиденье якобы для того, чтобы лучше расслышать указания.

Оживленно жестикулируя, дамы произнесли несколько резких фраз; Нобиус выслушал их, отвечая вежливыми кивками. Повернувшись к приборам управления, он притворился, что машина его не слушается — шарабан рванулся вперед, проехал несколько метров и снова остановился, как вкопанный. Нобиус прилежно наклонился над переключателями и рычагами. На корме шарабана три молодых метлена привстали с сидений, пытаясь понять, что происходит. Из теней под пригорком одновременно выступили три массивные фигуры в черных бурках с головы до ног. Бросившись вперед, они схватили трех юношей-метленов, стоявших на корме — каждая по одному — и утащили их, извивающихся и молотящих руками и ногами, в непроглядный мрак.

Нобиус пригнулся и замер в напряженной позе. Из теней под пригорком появилась четвертая фигура, еще больше и тяжелее первых трех. Она вспрыгнула на палубу шарабана, схватила Альдо и, несмотря на его отчаянные крики, унесла прочь.

В тот же момент Нобиус спрыгнул на песок и прытко взбежал на вершину пригорка. Схватив китчету, он спустился с ней с противоположной стороны пригорка куда-то в дюны.

Парализованные неожиданностью, дамы-метленки ошалело оглядывались по сторонам, продолжая сидеть. В тенях и на ближайших уступах Шайеса началось бурное движение: к шарабану спустился вихрь белых халатов, заполонивших палубу. Прибывшие первыми схватили девушек; опоздавшие, с меньшим энтузиазмом, завладели дамами-компаньонками — и все поспешно разбежались со своей добычей по известным им одним убежищам.

Человек, схвативший Джердиану, нес ее в пустыню, не обращая внимания на ее вопли и тумаки. В ста метрах от шарабана, оказавшись среди дюн, он остановился и опустил ее на песок. Рядом приземлилась реактивная платформа. С нее спустился Герсен. Узнав его, Джердиана издала возглас изумления, радости и облегчения.

Дарш угрожающе повернулся к Герсену: «Ступай прочь! Я собираюсь развлечься с китчетой».

Не говоря ни слова, Герсен направил карманный лучемет вниз и превратил песок под ногами дарша в лужу дымящегося расплавленного камня. Дарш испуганно отпрянул, разразившись яростным потоком ругательств. Герсен поднял Джердиану на ноги и помог ей взобраться на свою платформу — уже через несколько мгновений они были в воздухе, а безутешный дарш остался один на дюне, растерянно глядя им вслед.

Платформа тихо летела не слишком высоко над морщинистыми песками. Джердиана время от времени бросала на Герсена вопросительный взгляд. Наконец она глухо произнесла: «Я вам благодарна... Не знаю, что еще можно сказать... Как вы оказались вовремя в том самом месте, где я попала в беду?»

«Я заметил вас на шарабане. Водитель — известный мошенник. Я последовал за шарабаном, чтобы предохранить вас от его проделок — несмотря на то, что вы не просили меня сопровождать или охранять вас».

«Рада, что вам это пришло в голову», — Джердиана глубоко вздохнула. Она оглянулась в сторону останца, чернеющего на фоне озаренного луной неба; из ее груди вырвался странный звук — что-то среднее между всхлипыванием и смешком: «Там остались тетушка Мэйнесс и тетушка Эвстасия. Мы им никак не можем помочь?» Ответ подразумевался сам собой, и девушка тут же сказала: «Наверное, с ними не сделают ничего ужасного».

«Что бы ни случилось, это уже происходит», — пожал плечами Герсен. Он снял с головы шлем и положил его в отделение под панелью управления. Платформа тихо плыла всего лишь метрах в десяти над дюнами. Джердиана откинулась на спинку сиденья и смотрела в сторону, на бескрайние пески. Не проявляя никакого беспокойства, никакого отчаянного стремления куда-нибудь вернуться, она сказала, тихо и задумчиво: «Пустыня становится странной под лунным светом. Излучает волшебные чары, как воспоминание во сне... Неудивительно, что люди позволяют себе вещи, невозможные днем».

«Я это чувствую не меньше других», — сказал Герсен. Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Она взглянула ему в лицо и охотно прижалась к нему сама. Он стал целовать ее, снова и снова.

Постепенно снижаясь, платформа опустилась на дюну. Герсен и красавица-метленка сидели молча, глядя на озаренные луной пески. Наконец Джердиана сказала: «Не могу поверить, что я здесь — с тобой... И все же, это не так уж удивительно... Меня преследуют мысли о ярости и возмущении моих друзей. Что они скажут завтра? Неужели только я одна смогу похвалиться нетронутым целомудрием?»

Герсен снова поцеловал ее: «Не обязательно».

Прошло секунд десять, после чего Джердиана спросила хриплым шепотом: «Но у меня есть выбор?»

«Конечно! — отозвался Герсен. — У тебя есть выбор».

Джердиана спустилась с платформы и прошла несколько шагов по гребню дюны. Герсен тоже спустился и встал рядом с ней. Вскоре она повернулась к нему, и они снова обнялись. Герсен расстелил на песке свой белый даршский халат — и здесь, среди древних дюн Рубца, под лучами Мирассу, они стали любовниками.

Луна достигла зенита и стала спускаться по небосклону. Ночь затянулась — ее очарование растворялось. Герсен отвез Джердиану в Динкельстон, после чего вернулся на реактивной платформе к шарабану. Четыре молодых человека, мрачные и растрепанные, стояли в стороне. Одна из дам-компаньонок и одна из девушек молча сидели на палубе экскурсионной машины. Пока Герсен приземлялся, в расщелине между скалами показалась вторая дуэнья. Не говоря ни слова, она подошла и забралась на палубу шарабана.

Герсен приблизился; метлены следили за ним с подозрением. «Я пролетал мимо и успел помочь Джердиане Чансет, — сказал Герсен. — Она уже в отеле, о ней можно не беспокоиться».

Одна из старших метленок, тетушка Мэйнесс, надменно произнесла: «Нас достаточно беспокоит наше собственное положение. Всем нам пришлось пережить неимоверные зверства».

Тетушка Эвстасия прибавила немного спокойнее: «Пожалуй, нам придется отнестись к происшедшему по-философски. Да, нам пришлось подвергнуться ужасному унижению, но мы остались в живых и не понесли непоправимого ущерба. Хотя бы за это можно в какой-то степени благодарить судьбу».

«Никак не могу разделить вашу точку зрения! — рявкнула тетушка Мэйнесс. — Надо мной надругалось, даже не помню сколько раз, непристойное жирное чудовище, от которого разило пивом и нестерпимой вонью даршской жратвы!»

«От напавшего на меня мужчины тоже плохо пахло. В других отношениях, однако, он был почти вежлив — если это слово применимо в сложившихся обстоятельствах».

«Эвстасия, вы на удивление нечувствительны!»

«Не могу с вами спорить — я слишком устала. Не вернулись еще только Миллисента и Хелена. А, вот они, уже идут вместе! Давайте поскорее уедем из этого ужасного места!»

«Что будет с нашей репутацией? — звенящим голосом воскликнула тетушка Мэйнесс. — В Льяларкно над нами все будут смеяться!»

«Не будут, если мы договоримся держать язык за зубами».

«Но кто накажет этих даршских тварей, если мы будем молчать?»

«Сомневаюсь, что вам удастся наказать даршей, — позволил себе заметить Герсен. — Исходя из своих представлений, они допускали, что, отправляясь в пустыню ночью, вы тем самым демонстрировали готовность к поиску сексуальных приключений. Во всем виноват, конечно, ваш водитель — он сыграл с вами злую шутку».

«К сожалению, это правда, и нам лучше смотреть ей в лицо, — согласилась тетушка Эвстасия. — Давайте просто притворимся, что ничего не случилось».

«Этот альфанорец знает! И дарши все знают!»

«Я ничего никому не скажу, — заверил их Герсен. — А дарши обменяются парой шуток и, скорее всего, этим дело и кончится. А теперь пусть один из ваших молодых людей докажет, что он мужчина, сядет на скамью водителя и приведет шарабан обратно в Динкельстон!»

«Если бы вы натерпелись того, что пришлось пережить мне, у вас пропало бы желание что-либо доказывать. Не буду вдаваться в подробности, однако», — проворчал Альдо.

«Никого из нас не радует то, что произошло этой ночью! — отрезала тетушка Мэйнесс. — Садись за пульт управления — и поторопись, мне не терпится добраться до горячей ванны».

Глава 11

Из раздела «Хадол» справочника «Игры Галактики» Эверетта Райта:

«Хадолу, так же, как всем удачным играм, свойственны сложность и многоуровневая структура.

Исходные принципы, однако, просты: размечается подходящее игровое поле, выбирается определенное число игроков. Поле, как правило, наносится краской на мостовой площади; иногда полем служит большой круглый ковер. Существуют самые различные варианты хадола, но типичное игровое поле выглядит следующим образом. Посреди красно-коричневого диска находится пьедестал. Форма этого возвышения может быть какой угодно; на пьедестале обычно устанавливается сосуд с денежным призом. Диаметр центрального диска может составлять от четырех до восьми шагов. Внутренний диск окружают три концентрических кольца, шириной десять шагов каждое. Эти кольца (в направлении от центра — желтое, зеленое и синее) называют «свалками». Пространство за пределами колец именуют «чистилищем».

В хадоле может принимать участие любое число соперников — то есть «свальщиков» — в большинстве случаев в начале игры их не больше двенадцати и не меньше четырех человек. Если игроков больше дюжины, на «свалке» становится слишком тесно; если игроков меньше четырех, сокращается множество возможных различных сговоров, составляющих существенный элемент игры.

Правила тоже просты. Игроки занимают позиции на желтой свалке. В этот момент все они — «желтые свальщики». Подается сигнал о начале хадола. Игроки стараются вытолкнуть других желтых свальщиков на зеленое кольцо. Игрок, вытесненный или выброшенный на зеленую свалку, не может вернуться в желтое кольцо. Теперь он пытается вытолкнуть других «зеленых свальщиков» на синее, наружное кольцо. Желтый свальщик может делать вылазки на зеленое кольцо и находить убежище в пределах желтого. Сходным образом, зеленый свальщик может проникать на синее кольцо и возвращаться на зеленое, если «синий свальщик» не вытолкнет его с синего кольца в «чистилище».

Иногда хадол заканчивается позицией, в которой остаются один желтый свальщик, один зеленый и один синий. Желтый свальщик может отказаться от намерения атаковать зеленого или синего. Зеленый свальщик тоже может оставаться в своем кольце и не нападать на синего. В такой ситуации дальнейшая игра невозможна, и оставшиеся игроки делят приз в пропорции 3:2:1. Желтый свальщик получает три доли, то есть половину призовой суммы. Зеленый или синий свальщик могут внести дополнительные ставки, равные выигрышу желтого, после чего они возвращаются на желтое кольцо, и процесс продолжается до тех пор, пока не остается один свальщик, выигрывающий весь приз целиком. В этом отношении могут применяться различные правила, в зависимости от места, где разыгрывается хадол. Иногда претендент может предложить сумму, равную призу победителя, и бросить ему вызов. Опять же, в зависимости от местных обычаев, победитель может или не может отказаться принять вызов. Нередко претендент может предложить сумму в два раза больше призовой, и его вызов должен быть принят, если победитель закончил первоначальный этап хадола без переломов или других серьезных травм. В схватке между победителем и претендентом зачастую используются ножи, колья, а иногда и кнуты. Вполне дружелюбно организованный хадол может закончиться тем, что с поля на носилках унесут труп. Арбитры контролируют хадол с помощью электронных устройств, регистрирующих пересечение границ «свалок».

Сговор является неотъемлемой частью хадола. Перед началом игры различные свальщики тайно договариваются о стратегиях нападения и защиты, причем эти соглашения могут соблюдаться или не соблюдаться. Всевозможные подлости, изобретательное предательство и двуличие считаются нормальными и естественными аспектами игры, в связи с чем достоин удивления тот факт, что свальщик, пострадавший в результате сговора, часто возмущается этим обстоятельством — несмотря на то, что сам мог замышлять точно такое же предательство.

Хадол — спорт, полный неожиданностей, в котором участники постоянно меняют стороны, примыкая то к одним, то к другим союзникам. Поэтому ни одна игра в хадол не повторяет другую. Иногда соперничество носит характер беззлобного развлечения — взаимное надувательство только веселит игроков и публику. В некоторых случаях, однако, наглое нарушение обязательств вызывает вспышку яростного возмущения, в связи с чем становится возможным кровопролитие. Зрители делают ставки — между собой или, если матч привлекает внимание многочисленной публики, с помощью «жучков»-посредников. Под каждым многонаселенным шатром хадол устраивается несколько раз в год, в праздничные и ярмарочные дни, и эти игры относятся к числу самых интересных, с точки зрения туриста, зрелищ на Дар-Сае».

Герсен выспался у себя в звездолете. Когда он проснулся, Кóра уже взошла и находилась на полпути к зениту. Несколько минут Герсен продолжал неподвижно лежать с открытыми глазами. События прошедшей ночи уже казались нереальными. Что с Джердианой? Больше не опьяненная лунным светом, она, наверное, уже оправилась от эмоциональной уязвимости, вызванной потрясением внезапного нападения и неожиданного спасения. Как она относилась к случившемуся теперь?

Герсен помылся и оделся — на этот раз в обычный костюм астронавта. Он тщательно вооружился — невозможно было предсказать, что готовил грядущий день.

Пробежав через раскаленный участок взлетного поля, он нырнул под водяную завесу и направился к саду-ресторану при отеле. Метлены уже сидели за столом. Джердиана приветствовала его мимолетной полуулыбкой и, не поднимая руку, тайком поиграла пальцами в воздухе. Герсен почувствовал облегчение: она ни о чем не сожалела. Другие метлены сделали вид, что не заметили его.

Герсен позавтракал, продолжая наблюдать за метленами. Хмурые молодые люди почти ничего не говорили. Женщины напустили на себя безмятежный вид и спокойно беседовали. Только Джердиана была в хорошем настроении, в связи с чем остальные бросали на нее укоризненные взгляды.

Наконец компания метленов стала расходиться, и Джердиана подошла к столику Герсена. Он вскочил на ноги: «Посиди со мной!»

«Не смею. Все нервничают, а тетушка Мэйнесс что-то подозревает. Но меня это мало беспокоит, потому что она всех и всегда в чем-нибудь подозревает».

«Когда я смогу с тобой увидеться? Сегодня вечером?»

Джердиана покачала головой: «Мы останемся посмотреть на хадол — для этого мы сюда приехали. А потом улетим в Сержоз, и завтра утром вернемся в Льяларкно на Метеле».

«Тогда я навещу тебя в Льяларкно».

Джердиана тоскливо улыбнулась и снова покачала головой: «У нас дома все по-другому».

«И там ты будешь относиться ко мне по-другому?»

«Не знаю. Было бы лучше, если бы я смогла тебя забыть. Сейчас я влюблена: я думала только о тебе всю ночь и все утро».

Немного помолчав, Герсен заметил: «Почему ты сказала «я влюблена» вместо того, чтобы сказать «я тебя люблю»?»

Джердиана рассмеялась: «Ты очень наблюдателен. Есть существенная разница. Я влюблена — в этом нет сомнений. Может быть, я влюблена в тебя, а может быть — во что-то другое. Кто знает?» Ее глаза бегали — она изучала его лицо: «Тебя это оскорбляет?»

«Это не совсем то, что я хотел бы услышать. Тем не менее — я часто сомневаюсь в своих собственных чувствах. Кто я такой? Человек, мужчина? Или запрограммированный механизм? Или абсурдное воплощение преувеличенного принципа?»

Джердиана снова рассмеялась: «У меня на этот счет нет никаких сомнений. Ты — человек и мужчина, во всех отношениях».

«Джердиана! — холодно позвала ее тетушка Мэйнесс. — Пойдем, нужно занять места на трибуне».

Джердиана еще раз бледно улыбнулась Герсену и ушла. Герсен смотрел ей вслед — у него перехватило дыхание от щемящей тоски. «Глупости! — говорил он себе. — Подростковые бредни!» Он изнывал по девушке, как школьник! Он не мог позволить себе эмоциональные привязанности, пока не будет закончен труд всей его жизни, пока он не выполнит свой долг!

Герсен последовал за метленами на площадь, где толпа уже теснилась вокруг цветных колец. Скоро должен был начаться хадол — самое характерное из даршских зрелищ, нечто среднее между спортивным матчем и стычкой уличных банд, которому придавали остроту сговоры, предательство и оппортунизм — короче говоря, общество даршей в миниатюре.

Создавать какие-либо удобства для зрителей даршам просто не приходило в голову — такая концепция противоречила их образу мышления. Желающим наблюдать за матчем приходилось довольствоваться скамьями сооруженных наспех трибун, забираться на окружающие поле сооружения или толпиться у ограды, окружавшей «свалки».

На столбе висели щиты со списками участников различных матчей. Герсен никак не мог разобрать витиеватую даршскую вязь. Подойдя к будке для регистрации вкладов и ставок, он привлек внимание сидевшего в ней агента-посредника: «Какой из хадолов объявил Бель-Рук?»

«Третий раунд, — агент постучал пальцами по одному из плакатов у себя за спиной. — Вызов претендента — сто СЕРСов или двадцать пять акций «Котцаша»».

«Сколько вызовов уже сделано?»

«Пока что девять».

«В общей сложности, сколько акций «Котцаша»?»

«Сто акций».

«Недостаточно!» — подумал Герсен. Ему нужны были как минимум 120 акций. Он с отвращением взглянул на разноцветные «свалки» и на трибуны, заполненные даршами в белых халатах. Брезгливо отодвинувшись от всех остальных, в секторе, отведенном туристам, сидели метлены. Герсен фаталистически пожал плечами. Он никогда не играл в хадол; кроме того, дарши не преминули бы воспользоваться преимуществами своего опыта и вступить в сговор против искиша. Тем не менее, сто дополнительных акций сделали бы приобретение контрольного пакета вполне осуществимым. Герсен выложил на прилавок последние остававшиеся у него наличные деньги — банкноту в сто СЕРСов: «Вот мой вызов. Я хочу участвовать в хадоле Бель-Рука».

Агент изумленно отшатнулся: «Вы намерены драться со свальщиками? Сударь, вы — искиш! Вынужден чистосердечно предупредить вас, что вы рискуете переломать себе кости — в хадоле Бель-Рука участвуют сильные игроки, известные ловкостью и хитростью».

«Мне будет полезно приобрести такой опыт. Сам Бель-Рук участвует в третьем раунде?»

«Он гарантировал приз — тысячу СЕРСов — но сам драться не намерен. Если сумма вызовов превысит тысячу СЕРСов, он извлечет прибыль».

«Но акции «Котцаша» входят в призовую сумму?»

«Совершенно верно. Приз включает все вызовы, в том числе акции».

Герсен нашел место, откуда он мог видеть все поле. Свальщики первого раунда уже вышли на поле: двенадцать молодых людей в традиционных коротких трусах из белого полотна, бежевых, серых или бледно-красных майках, холщовых тапочках и головных платках, повязанных так, чтобы не болтались мочки ушей. Игроки ходили вокруг синего кольца, иногда задерживаясь, чтобы сказать друг другу пару слов — тайком, на ухо, или просто обмениваясь шутками. Время от времени они собирались небольшими группами, чтобы выслушать разъяснение того или иного тактического замысла. К таким группам то и дело присоединялся свальщик-чужак, желающий подслушать, о чем говорят противники — это приводило к гневным перепалкам, а в одном случае началась потасовка.

Из ближайшей гразди вышли арбитры: четыре старика в красных жилетах, расшитых черными узорами. У каждого в руке был двухметровый жезл с набалдашником-эжектором. Старший арбитр нес, кроме того, стеклянную чашу с призовым выигрышем — в данном случае в чаше лежала пачка банкнот. Старший судья прошел к центральному диску и установил приз на пьедестале.

Судьи заняли свои места. Старший арбитр ударил по висевшему у него на груди гонгу палочкой с тяжелым металлическим наконечником. Игроки прекратили перепалки и рассредоточились по желтому кольцу.

Старший арбитр объявил: «Начинается стандартный хадол — соревнование в силе, ловкости и хитрости. Любые виды оружия, в том числе кнуты, запрещены. Призовой выигрыш, составляющий сто СЕРСов, гарантирован общеизвестным и заслуживающим доверия Лукой Ламарасом. Теперь прозвучит сигнал отсчета семнадцати секунд до начала матча». Судья ударил палочкой по нагрудному гонгу. Игроки начали беспокойно двигаться по кольцу, стараясь занять места, которые, согласно их расчетам, сулили те или иные преимущества.

Старший арбитр снова ударил в гонг: «Шесть секунд!»

Игроки пригнулись, быстро поглядывая направо и налево, расставив руки в традиционных позах.

Раздались два резких удара нагрудного гонга: «Игра!»

Игроки приступили к борьбе — одни сразу, другие осторожно, испытывая противников ложными выпадами. Некоторые пытались применять предварительно согласованную стратегию, другие уже предавали их, переходя на сторону противников. Трое набросились на одного тяжеловесного дарша и вытолкнули его на зеленую «свалку». Взбесившись, тот затащил с собой одного из нападающих и вышвырнул его дальше, на синее кольцо. Судьи тут же воспользовались жезлами и пометили этих двоих пятнами распыленной краски соответствующих цветов.

Применяя всевозможные приемы борьбы, толкаясь с разгона и упираясь, опрокидывая друг друга и оттаскивая за руки и за ноги, «свальщики» вытесняли то одного, то другого соперника сначала за границу зеленого кольца, затем на синее и, наконец, в «чистилище», то есть за пределы игрового поля. Одни игроки полагались на ловкость и проворство, другие — на прямолинейное применение веса и силы. Популярный прием — пробежать по «свалке» кругом и напасть на противника сзади — придавал хадолу постоянную подвижность. В целом матч носил более или менее добродушный характер: соперники смущенно смеялись, становясь жертвами ловкого захвата или подвергаясь коварному нападению сзади, но по мере того, как на «свалках» оставалось все меньше игроков, напряжение возрастало. На напряженных лицах выступили жилы, броски становились злобными, два «синих свальщика» стали обмениваться ударами кулаков. Пока они были заняты боксом, третий игрок выскочил из зеленого кольца и вытолкнул их обоих в «чистилище». Соперники, тем не менее, продолжали размахивать кулаками — довольно-таки неуклюже и без особого успеха, как отметил Герсен — пока судья не приказал им прекратить потасовку за пределами поля, так как они отвлекали внимание от продолжавшегося хадола.

Наконец на поле остались два игрока — один на «зеленой свалке», а другой, высокий и грузный дарш — на наружном синем кольце. «Зеленый» бегал по краю своего кольца, притворяясь, что вот-вот сделает бросок, и уклоняясь от рук «синего», а «синий» прихрамывал, прохаживаясь туда-сюда и притворяясь, что страдает от боли, усталости и безнадежности своего положения. «Зеленый», однако, опасался переступать границу синего кольца, предпочитая получить обеспеченные ему три пятых призовой суммы и не рисковать проигрышем всех денег. В конце концов «синий свальщик» стал осыпать «зеленого» насмешками и оскорблениями, пытаясь спровоцировать того на неосторожность. «Зеленый» застыл на месте и задумался на несколько секунд, после чего повернулся лицом к старшему арбитру, словно собираясь потребовать прекращения матча. «Синий» с отвращением отвернулся — в ту же секунду «зеленый» ударил его с разбега плечом в спину, вытолкнув последнего соперника в «чистилище». Старший арбитр трижды ударил в нагрудный гонг, оповещая о завершении хадола — весь приз достался находчивому свальщику, обманувшему противника.

Герсен решил, что основные принципы игры были достаточно просты. Умение быстро приспосабливаться к постоянно меняющимся условиям, бдительность и выбор позиций, обеспечивающих широкое поле зрения, играли не менее важную роль, чем сила и вес. Герсену были хорошо знакомы применявшиеся «свальщиками» приемы борьбы, толчки, подножки и захваты; он вполне мог в какой-то мере рассчитывать на выигрыш, если бы ему удалось избежать одновременного нападения четырех или пяти даршей. Направившись к небольшому навесу, под которым сидели судьи, Герсен узнал, что его одежда, несмотря на ее полное несоответствие привычным представлениям о форме «свальщика», была вполне приемлема — за исключением ботинок. Порывшись в ящике, один из судей достал пару грязных поношенных холщовых тапочек. Герсен вздохнул — приходилось довольствоваться тем, что предлагали. Он натянул тапочки на ступни и завязал их шнурки.

Вернувшись в толпу зрителей, Герсен заметил Бель-Рука у регистрационной будки. Бандит казался разгневанным, возбужденным — по всей видимости, Бель-Рук просмотрел список свальщиков своего раунда и обнаружил в нем имя «Кёрт Герсен».

Бель-Рук отошел в сторону и стал о чем-то говорить с высоким силачом в форме свальщика — по мнению Герсена, эта беседа несомненно относилась к нему.

Во втором раунде хадола приз составлял две тысячи СЕРСов; этот матч отличался гораздо большей напряженностью и гораздо меньшей веселостью. Победителем стал некто Дадексис — тощий, жилистый, исключительно коварный и ловкий субъект средних лет. Ему немедленно бросил вызов обиженный молодой свальщик, которого вышвырнули в «чистилище» в самом начале раунда. Теперь Дадексис мог выбрать оружие и выбрал «аффлок» — упругий бич с шиповатым шаром на конце. Перспектива драться аффлоками нисколько не обрадовала его молодого соперника, но тому оставалось только вступить в бой или отказаться от приза, в том числе от своей вызывной ставки.

Все зрители поднялись на ноги; толпа окружила игровое поле такой плотной стеной, что судьи приказали освободить дополнительное кольцо «чистилища». Прозвенел гонг старшего арбитра; соперники заняли свои места, и бой претендентов начался. К разочарованию публики, схватка оказалась короткой, бескровной, лишенной драматических ситуаций и безболезненной. Дадексис привычно размахивал аффлоксом с такой внушающей ужас ловкостью, что его молодой соперник внезапно помрачнел. Прыгая из стороны в сторону, Дадексис без труда уклонялся от беспорядочных взмахов противника, после чего с силой запустил шар на растягивающемся биче. Шар закрутился на рукоятке аффлока молодого дарша; Дадексис резко потянул бич на себя, и его соперник остался безоружным. Дадексис ухмыльнулся, победно пробежался по полю, вращая аффлоком над головой и, когда прозвучали четыре удара гонга, снял призовую чашу с пьедестала. К тому времени его соперник уже удалился.

Герсен взглянул на трибуну и отыскал глазами Джердиану. Она поднялась на ноги вместе с остальными, чтобы лучше рассмотреть дуэль претендентов, но теперь уже опускалась на сиденье между тетушкой Мэйнесс и вездесущим Альдо. Что она подумает, когда увидит, как он толкается, борется, увертывается, бегает кругами и прыгает на игровом поле вместе с даршами?

«По меньшей мере, это приведет ее в замешательство», — усмехнулся Герсен.

Участники третьего хадола уже собирались на поле — Герсен заметил среди них высокого дарша, с которым говорил Бель-Рук.

Главный арбитр произнес в микрофон: «Объявляется третий хадол! Приз — тысяча СЕРСов — гарантирован щедрым Бель-Руком! Вызов бросили одиннадцать претендентов, поставивших в общей сложности шестьсот СЕРСов и сто двадцать пять акций фонда «Котцаш». В числе участников третьего раунда — эксперты, представляющие несколько кланов, и даже искиш!»

Чувствуя себя белой вороной, Герсен присоединился к игрокам, стоявшим на «желтой свалке». Сто двадцать пять акций! Если он выиграет этот хадол, он выиграет контрольный пакет акций фонда «Котцаш».

К нему сразу подошел посоветоваться приземистый дарш с круглым лицом: «Ты вообще когда-нибудь играл в хадол?»

«Нет, — признался Герсен. — Надо полагать, мне многому придется научиться».

«Мягко говоря. Что ж, давай заключим сговор. Меня зовут Рудо. Ты, я и мой приятель Скиш — вот он — самые слабые игроки в этом раунде, это понятно с первого взгляда. Если мы будем сотрудничать, у нас будет какой-то шанс на выигрыш».

«Удачная мысль, — согласился Герсен. — А кто — сильнейший из свальщиков?»

«Тронгарро, — Рудо указал на высокого приятеля Бель-Рука, — и, пожалуй, Майз — тот огромный жирный балбес».

«Давай сначала вытолкнем Тронгарро, а потом займемся Майзом».

«По рукам! Это легче сказать, чем сделать, конечно. Наше соглашение остается в силе, пока не вышвырнут этих двоих».

Начиная чувствовать дух игры, Герсен смотрел по сторонам в поисках возможных союзников. К нему подошел еще один свальщик — на этот раз крепко сложенный молодой человек, всем своим видом демонстрировавший безрассудную самоуверенность, именуемую даршами «пламбошем»: «Ты — Герсен? Меня зовут Чалкон. Ты, конечно, не выиграешь, и я тоже — но давай в любом случае сговоримся против Фурбиля — видишь, он разминается? Фурбиль — ловкий и жестокий свальщик, от него лучше избавиться пораньше».

«Почему нет? — отозвался Герсен. — Я хотел бы также вытолкнуть Тронгарро — он мне кажется самым опасным».

«Сначала Фурбиля, потом Тронгарро — и будем помогать друг другу, пока не окажемся на зеленой свалке, а то и на синей. Ладно?»

«Ладно».

«Тогда слушай — как вышвырнуть Фурбиля? Подберись к нему сбоку. Когда он к тебе повернется, я толкну его ногой в спину, а ты поддай плечом — и ему придется выскочить на зеленое кольцо».

«Может быть, это получится, — согласился Герсен. — Сделаю все, что смогу».

Уже через несколько секунд к Герсену подбежал Фурбиль: «Ты — искиш? Что ж, желаю удачи! Но одной удачи тебе не хватит. Предлагаю тандем».

«Я готов сотрудничать, если это поможет мне оставаться на поле».

«Хорошо. Видишь этого задиристого юнца? Это Чалкон, наглый бездельник, но ловкий и сообразительный. С ним легко справиться, однако. Налетим на него с двух сторон — упади ему под ноги, я толкну его через тебя, и он полетит головой вперед до синей свалки, а то и дальше!»

«Сначала Тронгарро, — возразил Герсен. — Он опаснее всех».

«Будь по-твоему. Сначала Тронгарро — тем же приемом — а после него Чалкон».

«Если к тому времени мы останемся на поле».

«На этот счет не беспокойся. Пока мы работаем вместе, все будет в порядке!»

К Герсену подходили еще три свальщика, предлагая различные сговоры и трюки — Герсен соглашался помогать всем и каждому, исходя из того принципа, что любое преимущество, даже самое сомнительное, было лучше отсутствия преимуществ.

Среди зрителей Герсен заметил Бель-Рука — на какое-то мгновение он встретился глазами с его мрачным угрожающим взглядом. Кроме того, Герсен успел взглянуть на трибуну: Джердиана смотрела на него в полном замешательстве.

Старший арбитр прошел к центральному пьедесталу и разложил на нем вызывные ставки: пачки банкнот и стопку сложенных пополам акций «Котцаша».

Старший арбитр ударил в нагрудный гонг: «Претенденты! Займите места!»

Одиннадцать человек рассредоточились по «желтой свалке».

Снова ударил гонг: «Начинается отсчет — тридцать одна секунда!»

Соперники стали перемещаться по желтому кольцу, надеясь заранее обеспечить возможность нападения под удобным углом на тех противников, кого они считали важнейшими и опаснейшими.

Еще один удар гонга: «Семнадцать секунд!»

Игроки пригнулись, глядя то направо, то налево и передвигаясь мелкими боковыми скачками подальше от тех, кто мог наброситься на них в первую очередь.

«Шесть секунд!»

А затем: «Игра!»

Вихрь из одиннадцати мужчин пришел в движение. Заметив, что к нему целенаправленно приближается Тронгарро, Герсен начал отступать. За спиной Тронгарро появился Чалкон; встретившись глазами с Герсеном, он подал знак и с силой толкнул Тронгарро в спину. Тот пошатнулся и повернулся, чтобы отразить нападение. В этот момент подоспел Герсен, налетевший на него плечом — Тронгарро стал «зеленым». «Теперь Фурбиль! — воскликнул Чалкон. — Помнишь уговор? Притворись, что упал. Вот он, скорее!»

Герсен послушно споткнулся и растянулся под ногами Фурбиля, но тот вовремя отшатнулся от Чалкона, схватившего его за предплечье и пытавшегося перекинуть его на зеленую свалку. Ловко удержавшись на ногах, Фурбиль развернулся и, используя момент движения Чалкона, вышвырнул его на зеленое кольцо. Герсен тут же вскочил за спиной у Фурбиля и толчком ноги в спину отправил его на зеленую свалку вслед за Чалконом. В тот же момент Герсена ударило сбоку что-то непреодолимо тяжелое — огромная масса Майза, применявшего простейший метод: он просто-напросто прохаживался по желтому кольцу и отправлял каждого встречного на зеленую свалку ударом плеча и бедра. Каким-то чудом Герсену удалось схватить на лету пробегавшего мимо Скиша; вытолкнув Скиша на зеленое кольцо, Герсен тем самым сумел сохранить равновесие и остаться на желтой свалке. Герсен подал знак Рудо и указал на Майза. Догадавшись, что на него сейчас нападут с двух сторон, Майз повернулся спиной к центральному диску и принялся описывать кулаками угрожающие круги: «Ну, подходите, если посмеете!»

Герсен схватил Майза за предплечье, и тот почти подбросил его в воздух. В то же время Рудо, назвавшийся его союзником, схватил Герсена сзади за пояс и попытался затащить его задом наперед на зеленую свалку. Герсен ударил Рудо затылком по носу. Освободившись, тем самым, от хватки Рудо, Герсен нырнул за спину огромного Майза. Упираясь спиной в пьедестал центрального диска, Герсен приподнял согнутые ноги и толчком заставил Майза сделать пару неуверенных шагов в сторону зеленого кольца; еще один толчок плечом в спину со стороны Рудо, который теперь мог похвастаться кровоточащим носом, заставил толстяка переступить границу зеленой свалки. Возмущенный Майз с ревом набросился на Тронгарро — тот ловко уклонился. Четыре зеленых свальщика схватили толстяка за различные части тела; дергающегося, ругающегося, танцующего на одной ноге Майза препроводили через синее кольцо, намереваясь вышвырнуть с поля, но толстяк успел упасть на спину, стал обороняться пинками и так-таки остался на синей свалке.

Тем временем Герсен держался поодаль, пытаясь оценить ситуацию. Тронгарро и Майз — два опаснейших противника — были лишены возможности заходить на желтую свалку, где Герсен оставался с четырьмя противниками. Каждый из оставшихся на желтом кольце пяти игроков, избавившись от Тронгарро и Майза, мог теперь с полным основанием надеяться на победу — соответственно, каждый из них стал вести себя гораздо осторожнее. Теперь не осталось никаких причин соблюдать или нарушать какие-либо уговоры. Игроки не хотели подвергаться внезапным нападениям сзади, возможным в процессе координации движений с «напарниками».

Герсен заметил, что теперь другие свальщики поглядывали на него с опасливым уважением. Искиша, умудрившегося продержаться в желтом кольце так долго, следовало рассматривать всерьез.

Уголком глаза Герсен заметил, что Рудо и некий Хемент обменялись парой слов, после чего Рудо осторожно приблизился к Герсену: «Наш договор все еще в силе?»

«Конечно», — ответил Герсен.

«Тогда следующий — Правша, высокий мужик, который все время щурится. Подходи к нему сбоку; я буду пробегать мимо, схвачу его за гульфик — и мы отправим его на зеленое пастбище. Готов?»

Выполняя инструкции, Герсен стал потихоньку приближаться сбоку к Правше, в то же время наблюдая за Хементом. Как только Герсен оказался на расстоянии протянутой руки от Правши, Хемент бросился к нему; Правша не замедлил сделать то же самое, а сзади к Герсену подбежал предатель Рудо. Герсен ожидал такого развития событий. Швырнув Правшу навстречу Хементу, он перекинул Рудо через голову на зеленую свалку, после чего схватил Правшу за ногу и рывком вытолкнул его из желтого кольца в тот момент, когда ему на спину в прыжке навалился третий противник. Герсен нагнулся, протянул руки назад, обхватил этого противника и перекинул через спину на Правшу, растянувшегося на зеленой свалке. Пока этот дарш и Правша поднимались на ноги, их обоих схватили и вышвырнули на синюю свалку. Хемент не слишком уверенно схватил Герсена за предплечье, чтобы вытолкнуть его с желтого кольца в развороте; Герсен ударил ребром ладони по схватившей его руке, увернулся от другой руки, подхватил Хемента под мышки и, поднатужившись, оттолкнул от себя, спиной вперед, на зеленую свалку. Теперь Герсен остался на желтом поле в компании только одного соперника — мускулистого молодого дарша, которому удавалось до сих пор ловко избегать столкновений с кем бы то ни было. Герсен стал приближаться к нему — юноша отступал. Герсен пробежался по кругу два раза, преследуя противника по желтому кольцу — молодой дарш больше не мог от него убегать, потому что по правилам хадола трехкратное отступление по кругу означало бы для него автоматический переход на зеленое кольцо. Соперники осторожно сблизились. Герсен протянул руку вперед; юноша не слишком уверенно схватил его за кисть и попробовал рывком потянуть Герсена на себя и в сторону. Герсен поддался этому движению, упал вперед и зажал шею противника в сгибе локтя, после чего развернулся и заставил подпрыгивающего и упирающегося юношу промаршировать на зеленую свалку.

Теперь Герсен остался на желтом поле один. По желанию, он мог делать вылазки на зеленую и даже на синюю свалку и возвращаться под защиту желтого кольца — если его не заставили бы перейти с зеленой свалки на синюю или с синей в «чистилище». Но его не интересовали схватки зеленых и синих свальщиков — встревоженные близостью поражения и злые, те забыли о всякой умеренности. Они колотили друг друга кулаками, пинались, налетали головой в солнечное сплетение и били друг друга коленями в лицо и в пах, тяжело дыша, с ревом и бешеной руганью. Прислонившись спиной к пьедесталу, Герсен наблюдал за происходящим. Тронгарро, на синей свалке, схватился с Рудо. Герсен с любопытством следил за приемами Тронгарро — это был, несомненно, опытный боец, проворный, сильный и находчивый. Тем не менее, он не мог успешно конкурировать с Майзом, неподъемная туша которого делала толстяка практически неуязвимым. Вообразив себе схватку с Майзом один на один, Герсен поморщился. Точно нанося быстрые удары, в том числе в глаза, он мог бы, наверное, победить тяжеловеса, но такой поединок был чреват растяжениями и кровоподтеками, если не переломами. В худшем случае Майз вполне мог сломать Герсену шею, обрушившись на него всем весом.

Тронгарро вышвырнул Рудо в «чистилище»; теперь он сосредоточил свое внимание на Майзе. Сговорившись с парой других «синих свальщиков», он напал на толстяка. Три дарша бегали вокруг Майза и дергали его в разные стороны, как муравьи вокруг жука. Наконец, скорее по счастливой случайности, нежели намеренно, они добились того, что толстяк переступил границу «чистилища», где он в отчаянии бросился животом на землю, молотя кулаками по мостовой. Тем временем Тронгарро воспользовался ситуацией и вытолкнул с игрового поля двух даршей, помогавших ему справиться с Майзом.

Герсен обвел глазами круг зрителей. Он встретил ненавидящий горящий взор Бель-Рука, но не остановился на нем. Взглянув наверх, туда, где на трибуне сидели метлены, он на какое-то мгновение заметил лицо Джердианы Чансет, но не успел понять, что оно выражало — Джердиане что-то сказала тетушка Мэйнесс, и она отвернулась.

В хадоле возникла тупиковая ситуация. На синей свалке стоял Тронгарро, в зеленом кольце прохаживался Чалкон, а на внутреннем желтом поле давно отдыхал Герсен. Если бы матч закончился сейчас, призовой выигрыш поделили бы между этими тремя игроками в пропорции 3:2:1.

Герсен обратился к Тронгарро и Чалкону: «Я возьму акции «Котцаша», а деньги — тысячу шестьсот СЕРСов — вы можете поделить поровну. Вас это устроит?»

Чалкон быстро прикинул в уме: «Согласен!»

Тронгарро начал было говорить, но оглянулся на Бель-Рука — тот строго отрицательно покачал головой. Тронгарро неохотно сказал: «Нет — нужно поделить весь приз».

Герсен жестом подозвал Чалкона; тот подошел к границе между желтым и зеленым кольцами.

«Заключим договор, — сказал Герсен. — Я гарантирую его выполнение, если ты клятвенно пообещаешь его не нарушать».

«Что ты задумал?»

«Зайдем вдвоем на синюю свалку и вышвырнем Тронгарро. После этого я вернусь в желтое кольцо, а ты — в зеленое. Я возьму акции «Котцаша», а тебе достанется весь денежный приз, тысяча шестьсот СЕРСов».

«По рукам!»

«Прошу заметить, — прибавил Герсен, — это личный договор между нами, а не сговор в хадоле. Если ты нарушишь обещание, я найду способ тебя наказать впоследствии, и накажу сурово. Ты можешь мне доверять. Могу ли я доверять тебе?»

«На этот раз — и только на этот раз — да, можешь».

«Очень хорошо. Подходи к нему слева. Я подойду справа. Как только мы будем от него на расстоянии протянутой руки, вытолкнем его спиной вперед».

«Ладно».

Без лишних слов Герсен перешел с желтого кольца на зеленое, а затем на синее; Чалкон двигался параллельно с левой стороны. Тронгарро ожидал их, пригнувшись в борцовской позе. Считая, по-видимому, что внезапное нападение — его единственный шанс, Тронгарро бросился на Чалкона, намереваясь обхватить его за пояс, развернуть и заставить выбежать в «чистилище». Герсен схватил Тронгарро за руку, Чалкон схватил его за другую. Герсен пинком подсек колени Тронгарро сзади; Тронгарро упал, но в то же время успел пнуть Чалкона в пах — тот согнулся пополам и опустился на колени. Тронгарро махнул ногой в сторону Герсена, но тот схватил его за лодыжку и резко повернул ее — порвались сухожилия, Тронгарро завопил и перевернулся, чтобы отделаться от Герсена, но Герсен снова повернул его лодыжку. Тронгарро пришлось перевернуться снова, на этот раз почти на внешнюю границу синей свалки. Бешено упираясь руками, Тронгарро с размаха пнул Герсена свободной ногой в бок; Герсен снова повернул лодыжку противника — с воплем отчаяния Тронгарро перекатился с синего кольца в «чистилище».

Герсен стоял, тяжело дыша. Чалкон сумел подняться на ноги, но стоял, согнувшись от боли, и держался руками за нижнюю часть живота. Двое смотрели друг на друга исподлобья — глаза Чалкона помутнели и покраснели. Герсен вернулся на желтую свалку, а Чалкон проковылял на зеленую. Герсен обратился к старшему арбитру: «Отдайте мне акции «Котцаша», а Чалкону — все деньги, и пусть хадол на этом закончится».

Старший арбитр спросил Чалкона: «Ты согласен с таким дележом?»

«Да! Меня это устраивает».

«Значит, так тому и быть». Судья проговорил в микрофон: «Впервые на моей памяти — и, насколько мне известно, впервые в истории нашей знаменитой игры — искиш выиграл важный матч в поединке с лучшими свальщиками Дар-Сая. Желает ли кто-нибудь бросить вызов доблестному искишу-победителю?»

Бель-Рук что-то яростно втолковывал Тронгарро, сидевшему на скамье — растянутая лодыжка Тронгарро уже заметно вспухла. В ответ на увещевания бандита Тронгарро только качал головой. Бель-Рук резко отвернулся от него. «Я бросаю вызов! — хрипло закричал он. — Я, Бель-Рук! Мы будем драться бичами».

«Как всем известно, оружие выбирает тот, кого вызывают, — напомнил старший арбитр. — Ты вызываешь обоих, Чалкона и Герсена?»

«Нет. Я вызываю только Герсена».

Главный арбитр передал Чалкону банкноты: «Ты можешь с честью покинуть хадол!»

«Так и сделаю — но честь принадлежит Герсену. Он умеет драться!» — Чалкон взял деньги и с облегчением удалился с поля.

Бель-Рук выступил вперед и протянул арбитру два СЕРСа: «Это в два раза больше стоимости 125 акций «Котцаша», которые, как всем известно, полностью обесценились».

Судья неодобрительно отступил на шаг: «Ты сам оценил эти акции по четыре СЕРСа каждую!»

«Ни в коем случае! Я гарантировал приз — тысячу СЕРСов. Я согласился с тем, чтобы двадцать пять акций представляли сто СЕРСов. Если Герсен желает отдать мне 125 акций, я заплачу ему 500 СЕРСов. В противном случае он расстанется с жизнью. Пусть попытается снова встать на моем пути — я его убью!»

«Суровый подход! — заметил арбитр. — Что ж, Герсен, каков твой ответ? Бель-Рук предлагает тебе жизнь за акции «Котцаша» — и этот вызов обойдется ему всего лишь в два СЕРСа. Если ты желаешь избежать поединка, Бель-Рук, насколько я понимаю, заплатит тебе 500 СЕРСов за твои акции «Котцаша», и для тебя сегодняшняя победа все еще будет достаточно прибыльной. Должен предупредить, что Бель-Рук знаменит навыками владения не только бичом, но и другими видами оружия — у тебя мало шансов остаться в живых. Тем не менее, ты можешь выбрать любой вид оружия или настоять на рукопашной схватке».

Герсен пожал плечами: «Если мне придется драться, я бы воспользовался ножами или дрался бы голыми руками — это зависит от него».

«Ножи! — воскликнул Бель-Рук. — Я изрублю тебя на куски!»

Один из арбитров принес на подносе пару дуэльных кинжалов с черными деревянными рукоятками и обоюдоострыми лезвиями длиной почти в локоть.

Герсен взял один из ножей и взвесил его в руке. Лезвие — длинный тонкий треугольник, расширяющийся в основании у рукояти — нарушало баланс, который хотел бы ощущать Герсен. Тем не менее, он решил, что такой кинжал подойдет; несомненно, это не был метательный нож — что свидетельствовало об отсутствии соответствующих навыков у даршей. Подняв глаза к трибуне, Герсен заметил на лице Джердианы выражение зачарованного ужаса.

Старший арбитр произнес: «Схватка состоится в границах поля для игры в хадол и будет продолжаться до тех пор, пока один из противников не заявит о желании сдаться, подняв руки, громко выразив такое желание или покинув поле для игры в хадол, до тех пор, пока один из противников не окажется неспособным продолжать схватку, или до тех пор, пока я не остановлю ее. В схватке допускаются любые приемы — нет никаких правил и никаких ограничений. Вы можете занять исходные позиции на желтой свалке, с противоположных сторон пьедестала. Схватка начнется одновременно с четвертым ударом гонга и будет продолжаться, пока я не вмешаюсь. Если кто-либо из противников не остановится мгновенно по моему приказу, он проведет трое суток в выгребной яме городского нужника. Так что следите за собой и прекращайте драться по моей команде — я никому не позволю резать на куски выведенного из строя противника, — последние слова арбитр сопроводил многозначительным взглядом в сторону Бель-Рука. — Если преследуемый участник схватки пробежит три круга или отступит на три круга, считается, что он сдался. Теперь прозвучит удар гонга, с которого начнется отсчет тридцать одной секунды. Займите свои позиции».

Герсен и Бель-Рук встали друг напротив друга, лицом к пьедесталу.

«Семнадцать секунд!»

Бель-Рук водил лезвием из стороны в сторону, наслаждаясь ощущением близости смерти: «Как долго я ждал этой минуты!»

«Мне тоже не терпится с тобой покончить, — отозвался Герсен. — Ты участвовал в набеге на Монтплезант?»

«Монтплезант? Это было давно!»

«Значит, ты там был».

Бель-Рук только холодно усмехнулся.

«Теперь я смогу убить тебя без малейших сожалений», — сообщил ему Герсен.

«Шесть секунд! Господа, беритесь за оружие! Со следующим ударом гонга схватка начинается!»

Секунды шли, преодолевая таинственный рубеж, отделяющий будущее от прошлого.

Прозвенел гонг.

Бель-Рук двинулся вперед вокруг пьедестала, опустив нож так, словно он держал меч. Герсен ждал, чуть пригнувшись, после чего метнул нож Бель-Руку в сердце. Лезвие поразило цель, но отскочило с металлическим лязгом и упало на мостовую. По-видимому, под майкой Бель-Рук носил кольчугу из колец димпнета. Судья не протестовал: надо полагать, защитный жилет допускался местными правилами.

Как только нож упал, Бель-Рук пнул его, чтобы выкинуть с поля. В то же мгновение Герсен бросился вперед, и внимание Бель-Рука отвлеклось. Нож остановился в одном вершке от границы синего кольца.

Бель-Рук сделал выпад — Герсен нырнул в сторону, ударил ребром ладони по толстой шее бандита и ткнул его в левый глаз. Ответным взмахом Бель-Рук рубанул Герсена по ребрам, разрезав сорочку и сантиметров пятнадцать кожи; потекла кровь.

Герсен в ярости схватил бандита за правое предплечье, заломил ему руку за спину, повалил его подножкой и, пользуясь моментом падения Бель-Рука, сломал ему локтевой сустав.

Бель-Рук крякнул, нож выпал из его онемевших пальцев. Но он тут же лихорадочно схватил рукоятку ножа левой рукой и ткнул лезвием назад, погрузив его в бедро Герсена. Герсен отступил, пораженный неудачей. Неужели он настолько отяжелел с годами? Теперь у него были две кровоточащие раны — скоро он начнет хромать и слабеть, скоро этот бандит его убьет... Нет, не так скоро! Герсен снова ударил Бель-Рука по шее ребром ладони. Бель-Рук попытался отодвинуться, чтобы ударить ножом с размаха. Герсен схватил его за левое предплечье, но не успел зажать его. Бель-Рук высвободился рывком и стоял, тяжело дыша — его правая рука бессильно повисла, левый глаз почти полностью заплыл.

Поливая поле для игры в хадол кровью из ран в груди и в бедре, Герсен направился, хромая, к своему ножу. Бель-Рук бросился вслед за ним, высоко замахнувшись кинжалом, чтобы нанести удар в шею. Герсен схватил занесенную над головой руку и тут же нагнулся, схватив поднявшуюся ногу Бель-Рука — тот пытался ударить Герсена коленом в пах. Герсен напрягся и рванул колено бандита вверх, заставив его отпрыгнуть назад, чтобы не упасть на спину. Теперь Герсен успел наконец подобрать свой нож. Бель-Рук восстановил равновесие — с раскрытым ртом, расширенными ноздрями и побагровевшими глазами он снова бросился в атаку. Герсен снова метнул нож, и на этот раз он погрузился почти по рукоятку в жилистую шею Бель-Рука. Бандит опустился на колени и упал лицом вниз — под весом его тела лезвие полностью проткнуло шею; блестящее острие торчало из-под затылка сантиметров на пятнадцать.

«Хадол закончен! — объявил арбитр. — Победитель — Герсен. Ему принадлежит приз: 125 акций фонда «Котцаш» и два СЕРСа».

Герсен взял акции и проковылял с игрового поля. Лекарь отвел его в ближайшую граздь и занялся лечением ножевых ран.

Сто двадцать пять акций «Котцаша»! Теперь Герсену принадлежали 2416 акций, на шесть больше половины. Он контролировал инвестиционный фонд «Котцаш».

Выйдя из гразди, Герсен обнаружил, что труп Бель-Рука уже унесли. Места метленов на трибуне опустели — по-видимому, они решили, что насмотрелись вдоволь.

Хромая, Герсен вернулся к своему звездолету. Взобравшись по трапу, он закрыл люки, поднял корабль в воздух и полетел на восток, в Сержоз.

Герсен провел ночь в звездолете, медленно дрейфующем над пустыней. Утром он приземлился неподалеку от водяной завесы Сержоза. Подчинившись капризу, он надел свободные брюки из черной саржи, белую рубашку из льняного полотна и темно-зеленый кушак — костюм, который мог бы носить во время прогулки по набережной богатый молодой аристократ из Авенты на Альфаноре. Сад-ресторан при отеле «Сферинде люкс» практически пустовал. В ресторане «Приюта путешественников» завтракали несколько туристов, проснувшихся пораньше.

Герсен зашел в вестибюль, позвонил по телефону в отель «Сферинде» и попросил, чтобы его связали с ее благородием Джердианой Чансет. Через некоторое время из репродуктора послышался ее тихий голос: «Да? Кто это?»

«Кёрт Герсен».

«Подожди секунду, я закрою дверь... Кёрт Герсен! Почему ты решил драться за акции? Все подумали, что ты спятил!»

«Мне нужны были еще сто двадцать акций «Котцаша». Теперь я контролирую эту корпорацию».

«Из-за этого ты пошел на такой риск?»

«Риск был неизбежен. Ты обо мне беспокоилась?»

«Конечно! У меня душа ушла в пятки! Я не хотела смотреть, но не могла не смотреть. Все говорят, что Бель-Рук был известным убийцей и умел обращаться с оружием так, как умеют только убийцы. Теперь про тебя тоже думают, что ты — наемный убийца».

«Это не совсем так. Как мы могли бы встретиться?»

«Не знаю. Мы уже улетаем в Льяларкно, и тетушка Мэйнесс не покидает меня ни на минуту. Она убеждена в том, что со мной что-то не в порядке... Где ты? В «Приюте путешественников»?»

«Да».

«Я сейчас приду. Думаю, что смогу отлучиться минут на пятнадцать».

«Я буду ждать в саду — там, где мы сидели раньше».

«Там, где я решила, что в тебя влюбилась. Помнишь?»

«Помню».

«Сейчас приду!»

Герсен вышел в сад. Через две минуты появилась Джердиана. На ней было то самое темно-зеленое длинное платье, в котором она была, когда он ее увидел впервые. Он встал ей навстречу; она бросилась к нему в объятия, и они поцеловались — снова и снова, три раза.

«Все это бессмысленно, — опустила плечи Джердиана. — Я больше тебя не увижу».

«Я пытаюсь себя в этом убедить. Но не могу».

«Тебе придется как-то с этим смириться, — Джердиана оглянулась. — Меня начнут стыдить и попрекать, если увидят здесь, с тобой».

Герсена несколько задело ее последнее замечание: «Для тебя это так важно?»

«Да, пожалуй... В Льяларкно видимость вещей гораздо важнее их сущности».

«Что, если я приеду в Льяларкно?»

Джердиана покачала головой: «Наш мир тесен. Все знают всех, мы должны оправдывать ожидания. Такова основа счастливого существования метленов — как правило».

Герсен долго смотрел на нее — целую минуту — после чего сказал: «Если бы я мог предложить тебе беззаботную спокойную жизнь, то не обратил бы внимания на ваши предрассудки. Но я не могу тебе предложить ничего, кроме бесконечных тревог и поездок в странные неуютные места, возможно, полные опасностей... По меньшей мере в обозримом будущем... А посему — прощай!»

Глаза Джердианы наполнились слезами: «Не выношу это слово! Оно подобно смерти... Иногда мне хочется, чтобы ты унес меня в свой звездолет и улетел со мной в космические дали. Если ты меня унесешь — сейчас — я не стану сопротивляться, не буду кричать — я онемею от радости!»

«Это было бы чудесно — на какое-то время. Но я не могу это сделать. В будущем это принесло бы тебе только одни несчастья».

Джердиана поднялась на ноги, часто моргая сквозь слезы: «Я должна идти».

Герсен тоже встал, но больше не пытался ее обнять. Джердиана поколебалась, после чего подошла ближе и поцеловала его в щеку: «Я никогда тебя не забуду». Повернувшись, она вышла из сада.

Герсен опустился на стул. Этот эпизод его жизни закончился. Ему надлежало навсегда забыть Джердиану Чансет — и чем скорее, тем лучше. Теперь приходилось торопиться. Оттиль Паншо, скорее всего, еще не знал о смерти Бель-Рука и о том, что Кёрт Герсен стал владельцем контрольного пакета акций «Котцаша». Заплатив за завтрак один из двух СЕРСов, выигранных вчера у Бель-Рука, Герсен вернулся в звездолет. Сложив в чемоданчик комплект инструментов, он поспешно направился, хромая, к гразди Диндара под шатром Сканселя. Там он сразу прошел к управлению Паншо.

Как прежде, дверь была закрыта на замок. Герсен извлек из чемоданчика инструменты, разрéзал замок и распахнул дверь, не беспокоясь о том, что сигнализация при этом несомненно сработала. Оттиль Паншо улетел с Дар-Сая, а Бель-Рук был мертв — теперь сигнал тревоги вряд ли мог привлечь чье-либо внимание. Герсен зашел в помещение, где опять слегка попахивало чем-то прогорклым или протухшим.

В коридоре послышались приближающиеся шаги. В открытую дверь заглянули два человека. Герсен холодно смерил их взглядом с головы до ног: «Кто вы такие, и что вы тут делаете?»

Один из прибывших резко ответил: «Я — смотритель этой гразди! Господин Бель-Рук поручил мне следить за сигнализацией и отваживать непрошеных посетителей. Как вы посмели взломать замок и проникнуть в это управление?»

«Я контролирую инвестиционный фонд «Котцаш». Теперь это мое управление, я могу заходить сюда в любое время и делать здесь все, что мне заблагорассудится — с ключом или без ключа».

«Бель-Рук об этом не упоминал».

«И не упомянет. Он мертв».

Лицо смотрителя гразди помрачнело: «Неприятная новость».

«Для любого честного человека — превосходная новость! Бель-Рук был мошенником и убийцей. Он заслуживал гораздо более мучительной смерти. А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое — я намерен проверить записи фонда «Котцаш». Если вы пожелаете навести обо мне справки, обращайтесь к Адарио Чансету, владельцу банка «Чансет»».

«Как вам будет угодно!» — смотритель гразди и его спутник вышли в коридор и, посовещавшись о чем-то полушепотом, удалились.

Герсен начал с картотечных шкафов, после чего перешел к стеллажам и ящикам письменного стола. Он нашел записи, отражавшие сделки, заключенные от имени фонда «Котцаш» — скупку «черной массы» и соответствующее распределение акций. Раньше Герсен рад был бы найти такие записи; теперь они ничего не значили. Он обнаружил копии арендных договоров, лицензий и сертификатов, подтверждавших передачу фонду «Котцаш» прав на разведку и разработку ископаемых. Ему говорили, что все эти бумаги уже ничего не стоили. Тем не менее, Герсен сложил их в стопку и отложил в сторону.

В ящиках стола не оказалось ничего достойного интереса.

Герсен в последний раз осмотрел контору. В ней нередко бывали Оттиль Паншо, Бель-Рук и, конечно же, Ленс Ларк. Даже воздух здесь казался загрязненным их присутствием.

Герсен вышел из гразди Диндара, отправился напрямик к своему «Трепетнокрылому Фантамику» и уже через несколько минут оказался в космосе.

Часть III. Метель

Глава 12

Из монографии «Народы Коранны» Ричарда Пельто:

«Метель! Зачарованная планета, где благородные, красивые, гордые и роскошно одетые люди живут в показном привилегированном уединении, нередко вызывая раздражение убежденностью в своем превосходстве.

Термин «высокомерие», функционально целесообразный, когда он применяется в отношении метленов, привносит, однако, чрезмерное множество ошибочных ассоциаций, вводит в заблуждение и никак не отражает бесхитростное обаяние этого народа. Даже их служители и аппаратчики — так называемые «полукровки» — рассматривают метленов с насмешливой или даже признательной терпимостью, сквозь которую часто проступает ирония, но лишь изредка прорывается ожесточение.

Для исследователя условий человеческого существования и бесчисленных сочетаний и вариаций этих условий метлены представляют собой исключительно любопытный прецедент. Их история относительно бедна событиями. Как только Метель открыли, планета была заявлена в качестве собственности, подлежащей действию устава «Аретионов», элитного клуба в городе Зангельберге на планете Станислас. Между членами клуба распределили земельные участки; всю остальную территорию планеты объявили заповедной. Многие «аретионы», прилетевшие из Зангельберга, чтобы взглянуть на свои земли, остались на Метеле и многократно приумножили состояния благодаря торговле дуодециматами.

Метлены приложили огромные усилия с тем, чтобы их мир оставался относительно изолированным и малопосещаемым. Космический порт в служебном, торговом и деловом центре, Тванише — единственный пункт въезда и выезда на Метеле. Метель — малонаселенная планета. Двадцать тысяч метленов живут в Льяларкно; примерно столько же уединились в удаленных сельских поместьях. Тваниш, по существу, представляет собой анклав, населенный пятьюдесятью тысячами «полукровок» — инопланетян самых различных разновидностей и их потомков смешанных кровей, в том числе тех, кто появился на свет в результате мимолетных связей метленов с инопланетянками; кроме того, в Тванише образовалась большая колония даршей, выполняющих самые неприятные обязанности, требующие приложения физических усилий и отсутствия брезгливости.

Льяларкно — скорее парковый городок, а не город. Чудесные дома метленов священны для обитающих в них семей. Каждому дому присвоено имя; каждому свойственны особые, неповторимые и общеизвестные репутация, атмосфера или настроение. В этих домах метлены совершают свои обряды, играют в свои игры и устраивают праздничные процессии, придающие разнообразие и красочность их существованию. Метленов развлекают сотни всевозможных турниров, театральных представлений, оперных циклов, паван и классических пантомим, которые организуются согласно традиционным сезонным расписаниям и в которых предусмотрены роли для каждого из обитателей Льяларкно.

Драма — торжественный лейтмотив бытия метленов. Часть этого экзистенциального спектакля заключается в том, чтобы поддерживать миф о примитивности или, по меньшей мере, неотесанной вульгарности всех остальных народов Ойкумены. Самые проницательные из метленов сознают, что все это — не более чем игра, фантазия, легкомысленная забава, удовлетворяющая коллективное самолюбие небольшого замкнутого сообщества. Другие, однако, воспринимают концепцию своего превосходства как фундаментальную истину. Метлены, как правило, не ощущают смехотворность своих притязаний. Они склонны к преувеличениям и великолепным жестам; несмотря на замкнутый образ жизни, они любят бросаться в глаза. Каждое мгновение жизни становится для них живописной пантомимой, в которой они обязаны вставать в самые заметные картинные позы. При всем при том, вопреки всему вышеупомянутому, метлены — трезво мыслящие люди, редко допускающие ошибки и, как правило, не позволяющие экстравагантным привычкам препятствовать их благополучию и комфорту».

Восемь оборонных космических фортов вращались вокруг Метлена на высоте восьмисот тысяч километров. Соблюдая инструкции, приведенные в «Справочнике космического пилота», Герсен объявил о своем прибытии, связавшись с одним из этих фортов. К нему в звездолет пожаловали лейтенант-метлен и пара кадетов; закончив инспекцию, они выдали Герсену разрешение на посадку. Ему отвели пронумерованную площадку на поле космопорта в Тванише и отдельный канал связи для наведения автопилота.

Представители оборонного форта удалились; «Трепетнокрылый Фантамик» стал быстро спускаться к Метелю — торжественной и величественной сфере, пестрящей в лучах Кóры бархатными темно-синими и зелеными тонами. В стороне проплыла луна Шанитра — угловатый пепельно-серый комок пемзы, на разведку и разработку недр которого, какова бы ни была их ценность, Герсен отныне приобрел исключительные права.

Подчиняясь диспетчерским командам, автопилот направил звездолет Герсена к Тванишу, единственному городу на Метеле, и опустил его на выделенную Герсену площадку поля местного космопорта.

Герсен прибыл на Метель в середине дня. Иллюминаторы озарились ясными, вечно утренними лучами Кóры, но здесь в них не было яростной жгучести, ощущавшейся на Дар-Сае. Герсен спустился на землю Метеля — мира Джердианы Чансет.

На западе, где находился центр Тваниша, возвышались группы сооружений из стекла и бетона, отклонявшихся наподобие лепестков от одной или нескольких опор, что создавало противоречивое впечатление воздушной устойчивости. За ними возвышались лесистые холмы: Льяларкно. К северу простирались возделанные поля и сады, к югу — ухоженные луга с рассеянными по ним огромными старыми деревьями, волнообразно поднимавшиеся к длинному невысокому хребту древних гор.

«Безмятежный, приятный ландшафт!» — подумал Герсен. Он пересек взлетное поле по дорожке из спеченного шлака, ведущей к космическому вокзалу — многоугольному сооружению из черного металла и стекла, с высокой диспетчерской башней посередине. Следуя указателям, Герсен направился к стойке, где служащий в униформе ввел его личные данные в компьютер, после чего на дисплее служащего погас желтый индикатор — по-видимому, тем самым были завершены формальности, начавшиеся при посещении звездолета орбитальными инспекторами.

В вагоне общественного транспорта Герсен доехал до центра города. В «Коммерческом отеле» ему предложили номер с ванной, вполне соответствовавший его потребностям. Прежде всего его беспокоило отсутствие наличных денег. Позвонив по телефону, он связался с местным представителем банка «Куни», немедленно направился к нему и получил тысячу СЕРСов по аккредитиву.

В киоске Герсен купил карту города и присел за столиком на тротуаре, у ближайшего кафе. Официантка вышла взять заказ. Герсен указал на столик, за которым сидел человек с высоким бокалом, наполненным чем-то бледно-зеленым и пенистым: «Что пьет этот господин?»

«Это наш «Косоглазый пунш», сударь: фруктовый сок с крепким сладким араком и вислоягодным ромом, охлажденный и взбитый».

«Принесите мне то же самое», — сказал Герсен и откинулся на спинку стула, чтобы понаблюдать за обитателями Тваниша. Здесь встречались главным образом полукровки: люди всевозможных рас и типов, носившие, однако, сходные костюмы — пиджаки приглушенных расцветок, в темную вертикальную полоску, и черные брюки или черные юбки. Такая однородность одежды создавала эффект общей формальности и пунктуальности. Время от времени попадались инопланетяне: торговые агенты, представители фирм и, гораздо реже, туристы. Герсен заметил также даршей в светло-бежевых бриджах и белых рубашках или в свободных белых костюмах, напоминающих пижамы, а также метленов, отличавшихся от других темными волосами и светло-оливковой кожей, одеждой, а также не поддающейся определению непринужденностью манер. «Любопытная смесь человеческих разновидностей!» — подумал Герсен.

Официантка принесла охлажденный бокал «Косоглазого пунша».

Герсен раскрыл карту города — насколько можно было судить, не очень большого города. Улицы Тваниша были подробно изображены и четко обозначены, тогда как область за западной окраиной, то есть Льяларкно, отличалась полным отсутствием деталей. Местонахождение жилищ метленов и ведущих к ним дорог, судя по всему, не надлежало раскрывать любопытствующим взорам вульгарных туристов и дельцов. Герсен едва заметно пожал плечами. Его мало беспокоило тщеславие метленов.

«Косоглазый пунш» Герсену понравился. Он подал знак, и официантка принесла еще один бокал. «Второго бокала должно быть достаточно для удовлетворения ваших потребностей, сударь, — серьезно сказала официантка. — Это крепкий напиток, и приезжие часто не понимают, как сильно он действует, пока не пытаются встать из-за стола. Пунш такого рода у нас некоторые называют «залогом искупления», потому что лица, употребляющие его в неумеренных количествах, начинают вести себя буйно, в связи с чем их приходится наказывать».

«Благодарю за предупреждение, — отозвался Герсен. — И как наказывают таких буянов?»

«Это зависит от серьезности правонарушения, но им нередко зажимают в колодки руки и ноги, после чего детям позволяют кидаться в них мягкими фруктами — к сожалению, часто гнилыми и заплесневевшими, — девушка с отвращением подернула плечами. — Я ни в коем случае не хотела бы, чтобы меня выставили таким образом на позор».

«У меня тоже нет такого желания, — заверил ее Герсен. — Не могли бы вы принести мне телефонный справочник?»

«Разумеется, одну минуту».

Перелистывая страницы, Герсен сразу нашел телефонный номер инвестиционного фонда «Котцаш», находившегося, согласно справочнику, в Башне Скохуна.

Герсен снова подозвал официантку и уплатил по счету: «Где находится Башня Скохуна?»

«Ее можно заметить отсюда, сударь — она по другую сторону парка. Видите здание с высоким центральным порталом? Это и есть Башня Скохуна».

Прогулявшись по парку, Герсен приблизился к Башне Скохуна — восьмиэтажному сооружению с перекрытиями из белого бетона и стеклянными стенами. Опорами служили четыре колонны из черного металла — местная архитектура ничем не напоминала граздь Диндара в Сержозе. Для потерпевшей банкротство несостоятельной корпорации, такой, как фонд «Котцаш», содержание представительства в Башне Скохуна казалось неожиданно роскошным капризом. Откуда-то должны были взяться деньги. Возможно, Паншо использовал сумму страхового возмещения за звездолет «Эттилия Гаргантюр» — или поступления от продажи краденых дуодециматов?

Герсен пересек широкий проспект и зашел в вестибюль на первом этаже — окруженное стеклом пространство между четырьмя колоннами. В перечне арендаторов было указано, что контора инвестиционного фонда «Котцаш» занимала номер 307 на третьем этаже. Герсен рассмотрел доступные возможности. Он мог явиться в представительство «Котцаша» и заявить о своем праве контролировать операции фонда — прямолинейное вмешательство не могло не привлечь внимание Ленса Ларка. Оправдывался ли риск такого подхода его преимуществами? В любом случае приходилось действовать, пока Паншо не узнал о смерти Бель-Рука, то есть в течение ближайших нескольких часов.

Часть вестибюля занимало коммерческое бюро арендодателя. Герсен зашел туда и обнаружил тощего, как хлыст, полукровку с проницательным жестким лицом и бдительными черными глазами, в общепринятом тванишском костюме — черных брюках, пиджаке в черную, коричневую, глуховато-горчичную и каштановую полоску и черных ботинках. Латунная табличка на стойке гласила: «Удольф Тестель, управляющий».

Герсен представился в качестве выездного представителя банка «Куни».

«Мы серьезно рассматриваем возможность аренды помещения для нашего представительства в Тванише, — самым торжественным тоном заявил Герсен. — Мне потребовалась бы надлежащим образом оборудованная контора с вызывающим уважение адресом в деловой части города».

«Мы будем рады удовлетворить любые ваши запросы, — столь же помпезным тоном ответствовал Тестель, несмотря на свою проницательность отличавшийся, по-видимому, немалым самомнением. — Почти все наши помещения заняты; тем не менее, я мог бы предложить кабинет с приемной и гостиной на втором этаже или однокомнатную контору на пятом». Управляющий выложил на стойку планы этажей и указал расположение упомянутых помещений. Герсен рассмотрел эти схемы, после чего взглянул на план третьего этажа. Представительство фонда «Котцаш» занимало однокомнатную контору № 307, между такой же однокомнатной конторой фармацевтической импортной компании «Айри», № 306, и трехкомнатным управлением «Конструкторского бюро Жаркова», № 308.

«Мне больше всего подошел бы третий этаж, — заметил Герсен. — Там есть свободные помещения?»

«Нет, весь третий этаж занят».

«Очень жаль! Одна из этих двух контор точно соответствовала бы моим потребностям, — Герсен указал на номера 306 и 307. — Эти арендаторы уже заключили долгосрочные договоры? Может быть, то или иное поощрение побудило бы их переехать на пятый этаж?»

Небрежная самоуверенность Герсена заставила Удольфа Тестеля заметно ощетиниться. «Уверен, что они откажутся, — напряженным тоном сказал управляющий. — Доктор Коост из компании «Айри» никогда не изменяет своим привычкам. А господин Паншо из номера 307 постоянно сотрудничает с «Конструкторским бюро Жаркова». Поэтому, насколько я понимаю, ни тот, ни другой не пожелает куда-либо переезжать».

«В таком случае, если вы не откажетесь дать мне ключ, я взгляну на контору на пятом этаже, — уступил Герсен. — Это займет лишь несколько минут».

«Позвольте мне показать вам это помещение, — отозвался Тестель. — Это меня нисколько не затруднит».

«Я хотел бы произвести осмотр в одиночестве, — возразил Герсен. — Хотя бы для того, чтобы я мог составить свое мнение, не подвергаясь постороннему влиянию».

«Как вам будет угодно!» — гнусаво пропел Тестель. Выдвинув ящик, он выбрал ключ: «Номер 510 — выходя из лифта, поверните направо».

Герсен поднялся в лифте на пятый этаж. Ключ — запрессованная в пластик металлическая полоска — был запрограммирован магнитным кодом, открывавшим только один замок. Копию такого ключа было бы очень трудно изготовить, причем даже его копирование не позволило бы открыть дверь номера 306, 307 или 308. Тем не менее, Герсен хорошо запомнил ящик, в котором управляющий хранил запасные ключи.

Наскоро осмотрев контору № 510, Герсен вернулся в бюро Тестеля на первом этаже и отдал ему ключ: «Я скоро извещу вас о своем решении».

«Мы будем рады предоставить вам помещение», — слегка поклонился Тестель.

В переулке неподалеку Герсен нашел слесарную мастерскую, приобрел три заготовки ключей, похожих на те, что использовались в Башне Скохуна, и поручил мастеру выгравировать на них номера 306, 307 и 308. Затем Герсен вернулся в космический порт, прошел к себе в звездолет и упаковал в чемоданчик несколько видов прослушивающего оборудования. Оттилю Паншо предстояло узнать об изменении обстоятельств; последующие разговоры вполне могли привести Герсена к Ленсу Ларку или, по меньшей мере, позволили бы получить какие-то сведения, указывающие на местонахождение Ларка.

Вернувшись в «Коммерческий отель», Герсен оставил там свое оборудование. Сгущались сумерки; сегодня, скорее всего, было уже поздно продолжать осуществление его плана. Тем не менее, Герсен нервничал, его охватило возбужденное ощущение неизбежности скорой развязки — последовательности событий сходились к одной взрывоопасной точке. Погрузившись в размышления, он снова прошелся по парку к Башне Скохуна, чтобы разведать обстановку. Если Паншо уже прибыл к себе в контору, кто знает, куда Герсен мог бы последовать за ним, когда он выйдет?

Остановившись среди деревьев на краю парка, Герсен подсчитал окна: в окне конторы № 306 все еще горел свет — доктор Коост из фармацевтической компании «Айри» сегодня задержался на работе. Окно конторы № 307 темнело — Оттиль Паншо проводил вечер где-то в другом месте. В окнах управления «Конструкторского бюро Жаркова» тоже не было никаких огней. Герсен перешел через улицу и заглянул в вестибюль. Дверь в коммерческое бюро была открыта настежь, и прилежный Удольф Тестель все еще стоял за стойкой, хмуро просматривая какую-то ведомость.

Герсен потихоньку прошел к телефону в дальнем углу вестибюля. Позвонив в управление Тестеля, он услышал резкий голос: «Башня Скохуна, вас слушает управляющий».

Герсен воскликнул дрожащим высоким голосом, почти фальцетом: «Господин Тестель, пожалуйста, немедленно поднимитесь в сад на крыше! Тут творится какое-то безобразие! Этому необходимо положить конец! Скорее, скорее!»

«А? Что такое? — не понял Тестель. — Кто говорит?»

Герсен повесил трубку и стал ждать в тени у колонны, наблюдая за вестибюлем.

Тестель выбежал в вестибюль, явно встревоженный и раздраженный. Он заскочил в лифт и скрылся из виду.

Герсен поспешно направился в бюро управляющего, зашел за стойку и открыл ящик с ключами. Вынув ключи из прорезей с номерами 306, 307 и 308, она заменил их гравированными заготовками. Закрыв ящик, Герсен покинул бюро, пересек вестибюль и вышел из Башни Скохуна.

Довольный результатами, достигнутыми за один вечер, Герсен поужинал в ресторане «Медальон», рекламное объявление которого обещало «классическую кухню — подлинные блюда в стиле знаменитых мастеров кулинарии». Не слишком интересуясь невразумительными гастрономическими пояснениями, заполнявшими список блюд, приготовлявшихся по заказу, Герсен сдался на милость официанта, вручившего ему продолговатую карточку в черной с серебром рамке: «Это меню нашей сегодняшней «Незабываемой трапезы», сударь — настоятельно рекомендую!»

Герсен прочел меню:

«Закуски десяти миров!

Бульон с орехами алоэ и цветами-плавунцами в стиле бенитров с шестой планеты Капеллы

Запеканка из розового нарда с кресс-салатом и «белой наживкой» в том виде, в каком она подается Сигизмундом в «Гранд-отеле» в Авенте на Альфаноре

Отбивные из спинной вырезки пятирогого даранга, импортированные из Кислородных Низин планеты Куэнос-Нотос

Клецки с начинкой из корня бельсифера с шафраном, в стиле Прощальной Станции на планете Мириотес

Острая приправа из обжаренных грибов, охлажденного ананаса и мангового чутни из питомников и оранжерей Древней Земли

Салат из трав и зелени, приправленный средиземноморским оливковым маслом и эльзасским уксусом

Сладкие безделушки, капризы и несуразности с пылу с жару — так, как их подают на Эспланаде в Авенте

Кофе с Ливнесолнечных Высот на Крокиноле, свежесмолотый и заваренный в фарфоровом горшочке, подается со стаканчиком маскаренского рома в стиле Толстой Ханны из космопорта на Копусе

Блюда подаются в сопровождении пяти превосходных вин, подчеркивающих характерные достоинства каждого кулинарного произведения!»

Роскошный ужин стоил дорого — тридцать СЕРСов. «Почему нет?» — спросил себя Герсен и сказал официанту: «Что ж, подайте мне «Незабываемую трапезу»».

«Сию минуту, сударь!»

Блюда были хорошо приготовлены и гарнированы со знанием дела, их подавали с расторопностью, подобающей шикарному ресторану. Возможно, они были действительно «подлинными» — по меньшей мере, так показалось Герсену, а он пробовал кулинарные произведения на многих из перечисленных в меню планетах; в частности, он нередко опрокидывал стаканчик рома у Толстой Ханны на Копусе. Примерно половину посетителей ресторана «Медальон» составляли метлены. Что, если бы сегодня сюда зашла Джердиана Чансет? Что бы она подумала? Герсен сам не знал, что бы он сделал в таком случае. Скорее всего, ничего.

Выйдя из ресторана, он прогулялся вдоль главного проспекта Тваниша — окаймленного деревьями бульвара, который здесь называли просто «Аллеей». Обогнув широкой дугой Парк Искупления, Аллея поднималась в холмы Льяларкно.

Машин на улицах было немного; в основном здесь встречались только такси. Как узнал впоследствии Герсен, метленская система контроля дорожного движения была проста: здесь взимали очень большой сбор за получение водительских прав и не строили никаких новых дорог нигде, кроме ближайших окрестностей Тваниша.

Поддавшись внезапному капризу, Герсен подозвал такси — небольшую машину на мягких колесах; пассажирский салон находился впереди, а кабина водителя — выше, сзади.

«Куда прикажете, сударь?»

«В Льяларкно, — отозвался Герсен. — Я хотел бы просто проехаться».

«Без определенного пункта назначения?»

«Именно так. Проедемся по Льяларкно и вернемся сюда».

«Что ж... Наверное, это можно сделать, раз уже смеркается. Вы, очевидно, с другой планеты и не знаете, что метлены терпеть не могут, когда нарушают их уединение. Они не хотят, чтобы по улицам Льяларкно грохотали автобусы, набитые туристами».

«Постольку, поскольку это не запрещено законом, я возьму на себя такой риск и посмотрю, как они живут».

«Будь по-вашему».

Герсен забрался в пассажирский салон. Водитель спросил: «На что вы больше всего хотели бы посмотреть?»

«Вы знаете, где живет Адарио Чансет?»

«Конечно, сударь. Усадьба Чансетов называется «Старая Роща»».

«Когда мы будем проезжать мимо Старой Рощи, укажите мне на нее».

«Хорошо, так и сделаю».

Такси покатилось по Аллее вокруг Парка Искупления и вверх по пологому подъему, ведущему к Льяларкно. Огни Тваниша скрылись за кронами плакучих акаций; Герсен почти мгновенно почувствовал, что очутился в совершенно иной среде.

Извилистая дорога огибала лесистые холмы, минуя усадьбы метленов. Герсен — возможно, предубежденный впечатлением, которое на него произвел Адарио Чансет — ожидал увидеть показную роскошь; к некоторому своему удивлению, он замечал вокруг только старые усадьбы хаотичной постройки, очевидно приятные и удобные для тех, кто в них жил, но не более того. На глаза попадались веранды, затененные цветущими лозами, газоны и бассейны. Над садовыми дорожками парили летучие бумажные фонари, высокие окна с узорчатыми переплетами отбрасывали мягкий золотистый свет. «Да, обитатели этих домов, надо полагать, заботятся о них, как об одушевленных существах, — думал Герсен. — Детям ни за что не хочется покидать родное гнездо, но старший сын наследует все, и остальным волей-неволей приходится уезжать». Герсен почти не помнил дом своего раннего детства, и мысль о нем погрузила его в печаль. Если бы он захотел, он мог бы стать владельцем такой усадьбы — не менее просторной и удобной. Он мог заплатить любую цену, но непреодолимым препятствием становился его образ жизни, в связи с чем любые мечты о домашнем уюте оставались несбыточными. Мечтать о счастливой семейной жизни было приятно, однако, воображение охотно подчинялось таким стремлениям. Где он предпочел бы жить, если бы обстоятельства позволили сделать такой выбор? Конечно же, не на Альфаноре и не на какой-нибудь другой многолюдной планете Кортежа Ригеля или системы Веги, где такие усадьбы не вписывались бы в окружающий архитектурный ландшафт. Может быть, на Древней Земле — или здесь, на Метеле. В компании Джердианы Чансет? Идея становилась тем привлекательнее, чем дольше он ее рассматривал. Впрочем, это было невозможно.

«Где же Старая Роща?» — спросил у водителя Герсен.

«Мы уже близко. Вот Парнассио, усадьба Зеймсов. Дальше — Андельмор, особняк семьи Флористи. А за ним — Старая Роща».

«Остановитесь на минуту», — Герсен вылез из машины и встал на обочине. С чувством, гораздо более глубоким, чем печаль, он смотрел на дом, где Джердиана прожила почти всю жизнь. В окнах было темно — светились только несколько неярких ночных фонарей в саду и на веранде: Чансеты еще не вернулись домой.

Водитель решил быть полезным: «Видите соседний дом? Это Мшистый Аль-Рун — прекрасная усадьба, ничего не скажешь! Дом принадлежит старухе, последней из рода Азелей. Она оценила его в миллион СЕРСов и не продаст ни на грош дешевле. Вы слышали про Ленса Ларка, знаменитого пирата?»

«Конечно».

«Однажды он приехал сюда, в Льяларкно, на машине — просто проезжал мимо, так же, как вы. Увидел Мшистый Аль-Рун и решил его купить. В конце концов, что такое миллион СЕРСов для Ленса Ларка? Он прошелся по саду, разглядывал то одно, то другое, понюхал цветы, попробовал ягоды. В то же время Адарио Чансет решил прогуляться у себя в саду и заметил за оградой незнакомого человека. «Эй, там! — закричал Чансет. — Чем ты там занимаешься?» «Осматриваю дом и участок, выставленные на продажу, если вам так хочется знать, — ответил Ларк. — Я решил их купить». Чансет взревел: «Черта с два! Еще не хватало, чтобы твоя хвастливая даршская рожа маячила у меня над садовой оградой — не говоря уже о том, что ты воняешь за версту! Убирайся из Льяларкно и не смей возвращаться!» Ларк тоже взбеленился: «Черта с два тебе! Куплю все, что захочу, и рожей своей буду надоедать всем, кому захочу!» Чансет бросился к себе в дом и вызвал охрану. Охранники, конечно, вытолкали Ленса Ларка в шею. С тех пор этот дом пустует — больше никто не хочет выкладывать за него миллион СЕРСов».

«А что случилось после этого с Ларком?»

«Кто его знает? Говорят, он уехал в ярости и выпорол кнутом дюжину подростков, чтобы успокоить нервы».

«Он все еще на Метеле?»

«Опять же, кто знает? Никто не знал, что он — Ленс Ларк, когда он торговался по поводу Мшистого Аль-Руна. Только впоследствии обнаружилось, что он и был тем самым покупателем».

Герсен не мог хорошенько разглядеть Мшистый Аль-Рун — мешала листва разросшихся деревьев. Дальше, за усадьбами и садами, на озере блестела дорожка лунного света — всходила Шанитра[50].

Герсен снова сел в такси, и они поехали дальше по Льяларкно — среди рощ и полян, через озаренные луной луга, мимо больших старых усадеб, на которые Герсен больше не обращал внимания. Такси вернулось по пологому спуску на Аллею. Размышления Герсена прервал голос водителя: «Куда еще вы хотели бы съездить, сударь?»

Герсен ответил не сразу. Необходимо было торопиться, но у него не было никакого настроения спешить. Все, что он должен был сделать, с таким же успехом можно было сделать завтра утром: «Отвезите меня в «Коммерческий отель»».

Глава 13

Из монографии «Народы Коранны» Ричарда Пельто:

«Реагируя на аристократические претензии метленской элиты, тванишские полукровки мало-помалу создали, в пику метленам, свое собственное общество — упорядоченное, благовоспитанное и осмотрительное. Вероятно, следует упомянуть о том, что «полукровка» — не метленский термин. С точки зрения метленов существуют только три разновидности людей — сами метлены, все остальные люди, кроме даршей, и дарши. Слово «полукровка» было впервые употреблено в шутку репортером журнала «Тванишский грамотей» с тем, чтобы подчеркнуть смешанное происхождение жителей Тваниша; это выражение вошло в моду в качестве иронического преувеличения, в насмешку над высокомерием метленов — ни один из метленов, разумеется, не позволил себе заметить в этом ничего смешного.

Полукровки предпочитают игнорировать свою экономическую зависимость от метленов. Они любят думать о себе как об энергичных, работящих предпринимателях, обслуживающих клиентуру многообразного расового состава. Их общество, по существу, состоит из среднего класса и контролируется строгим, даже брезгливым этикетом.

На посторонний взгляд, фантазии полукровок не менее смехотворны и возмутительны, нежели представления метленов, хотя они носят скорее оборонительный, а не агрессивный характер. Как правило, полукровки рассматривают метленов как легкомысленных, тщеславных, потворствующих своим прихотям выродков, рискующих вступать в близкородственные браки во имя сохранения чистоты расы — тогда как себя полукровки считают образцами достоинства, здравомыслия и психической устойчивости. Частые праздничные процессии метленов кажутся полукровкам расточительными, сумасбродными и в какой-то мере инфантильно хвастливыми — наподобие соревнований распустивших хвосты и гордо вышагивающих павлинов. Тем не менее, развлечения и празднества метленов — источник бесконечных сплетен среди полукровок, и каждого метлена из Льяларкно, появляющегося в Тванише, немедленно распознают по имени.

Эти два народа со столь противоречивыми культурами живут, тем не менее, в полном согласии. Полукровки презирают хрупкость нравственных устоев метленов; метлены же не обращают на полукровок никакого внимания».

Герсен проснулся рано, оделся, взял чемоданчик и направился к Башне Скохуна. В вестибюле было тихо; дверь коммерческого бюро Удольфа Тестеля была закрыта.

Герсен поднялся в лифте на третий этаж. Он миновал контору № 307, даже не задерживаясь — одержимость Оттиля Паншо сигнализацией и всяческими ловушками делали нецелесообразной попытку немедленного проникновения в представительство «Котцаша». У конторы № 308 Герсен остановился и, убедившись в том, что в коридоре никого нет, вставил ключ в замок. Дверь отодвинулась в сторону. Герсен заглянул в управление «Конструкторского бюро Жаркова». Он увидел большую приемную с отделенным стеклянной перегородкой столом секретарши слева и коротким коридором справа, ведущим в чертежный зал, опять же отделенный стеклянной перегородкой, а также к двум закрытым кабинетам.

В помещениях никого не было. Герсен зашел внутрь и закрыл за собой дверь. В приемной стояли диван, два кресла, письменный стол и стеллажи, демонстрирующие модели различного космического горного оборудования: откатных вагонеток, экскаваторов, дробилок, центрифуг, бункеров и конвейерных систем. Отделение секретарши находилось у стены, отделявшей конструкторское бюро от конторы Оттиля Паншо. Герсен вынул из чемоданчика игольчатое сверло и осторожно проделал в этой стене едва заметное глубокое отверстие. В это отверстие он вставил датчик — так, чтобы он соприкасался с наружным покрытием стены в конторе Паншо. Под столом секретарши Герсен закрепил черную коробочку диктофона, которую он подсоединил к датчику прозрачной проводящей пленкой, нанесенной распылителем. Удалив заднюю панель телефона секретарши, Герсен подсоединил волоски выводов прослушивающего устройства к контактам внутри телефона.

Герсен работал быстро и аккуратно; до начала рабочего дня оставалось достаточно времени. Тем не менее, как только он установил панель телефона на прежнем месте, входная дверь открылась, и в приемную зашла молодая женщина в типичном костюме секретарши, состоявшем из черной юбки и накрахмаленной скромной блузы в лиловую, красную и белую полоску. Сама секретарша, впрочем, не производила впечатление скромницы — по сути дела, она оказалась пикантной, живой и привлекательной блондинкой с кудряшками, выпирающими из-под белой шапочки. Увидев Герсена, она остановилась, как вкопанная: «Кто вы такой, позвольте спросить?»

«Техник по обслуживанию систем связи, барышня, — ответил Герсен. — На вашей линии регистрировались помехи, барахлил контакт — я его починил».

«Неужели? — девушка прошла к креслу и бросила на него сумочку. — Я что-то такое замечала, особенно когда мы звонили на Шанитру».

«Теперь все должно быть в порядке. Даже нержавеющий металл со временем корродирует, но замена мелких компонентов занимает пять минут, и обычно это удается сделать до того, как люди приходят на работу. Сегодня, однако, я немного задержался».

«Подумать только! Ну, а я сегодня пришла раньше обычного — мне нужно подготовить несколько писем, моих собственных. Вы работаете всю ночь?»

«Только в том случае, если много вызовов. Я работаю сдельно, а не посменно, и еще не совсем привык к новому укладу жизни — я прилетел на Метель всего лишь месяц тому назад».

«Даже так? Откуда вы?»

«Я родился и вырос на Альфаноре, это в Кортеже Ригеля».

«Ох, как я хотела бы побывать на планетах Кортежа! Но даже если мне дадут отпуск, мне не хватит денег на билет дальше Дар-Сая, чтоб его черти побрали!»

Герсен подумал, что, несмотря на привлекательность и живость темперамента, девушка умела вести себя достаточно сдержанно: «Вы работаете на фирму, которая занимается космическими горными разработками — казалось бы, вам могли бы время от времени поручать деловые поездки на разные планеты».

Девушка рассмеялась: «Я всего лишь секретарша. Господин Жарков изредка посылает меня в магазин, купить какую-нибудь мелочь, но ни о каких деловых поездках и речи нет. Может быть, я и сопровождала бы его в поездках, в особом качестве — вы понимаете, что я имею в виду — но я не такого рода секретарша».

Герсен поднял свой чемоданчик: «Что ж, мне пора идти». Немного поколебавшись, он сказал: «Как я уже упомянул, Тваниш мне еще не знаком, я здесь практически никого не знаю. Что бы вы обо мне подумали, если бы я попросил вас встретиться со мной сегодня вечером? Мы могли бы где-нибудь приятно поужинать».

Откинув голову, девушка рассмеялась — может быть, слегка принужденно: «Да уж, вы прямолинейно подходите к делу. Мы, полукровки, строго соблюдаем приличия — а я не совсем уверена в том, что понимаю, куда вы клоните».

«Я не имею в виду ничего, что противоречило бы самым строгим правилам», — поспешил заверить ее Герсен, попытавшись изобразить искреннюю улыбку — хотя, если бы он видел себя в зеркале, то сказал бы, что улыбка эта скорее напоминала лукавый волчий оскал.

Девушка, однако, приняла улыбку за чистую монету: «Вы женаты?»

«Нет».

«На самом деле мне следовало бы с возмущением вам отказать, — секретарша искоса бросила на Герсена надменный взгляд. — Но — чем черт не шутит — почему нет?»

«Действительно, почему нет? Где и когда мы встретимся?»

«О! Ну, скажем, в «Черном хлеву» — там очень весело, все танцуют. Вы хорошо танцуете?»

«Ммм... нет. Можно сказать, что я танцую очень плохо».

«Мы исправим этот недостаток! Когда прозвучит гудок вечерней смены, я буду вас ждать у красной двери».

«Все понятно — но как я найду «Черный хлев»?»

«Силы небесные, вы и вправду новичок! Все знают, где находится «Черный хлев»!»

«Я его найду, не беспокойтесь. Но позвольте узнать — как вас зовут?»

«Лалли Инкельстафф. А вас?»

«Кёрт Герсен».

«Какое странное имя! В нем есть что-то средневековое. Вы приобрели профессию на Альфаноре?»

«Сначала на Альфаноре. Потом я работал на разных планетах — мне привелось побывать во многих местах, — Герсен направился к выходной двери. — Я лучше пойду. Нам не полагается производить ремонт в рабочее время. Не хотел бы мешать господину Жаркову».

«Вы опоздали, — сказала Лалли Инкельстафф. — Он уже идет по коридору, я слышу. Но не беспокойтесь по этому поводу. Он редко кого-нибудь замечает — кроме меня, конечно».

Входная дверь сдвинулась в сторону — в приемную зашли двое. У одного, сутулого, узкоплечего и седого, было тощее грустное лицо. Другой, высокий, грузный и плечистый, отличался нездоровой, обрюзгшей бледностью и совершенно не подобающей его комплекции копной золотистых кудрей. На нем был свободный и заметно помятый костюм полукровки — черные брюки и пиджак в черную, зеленую и оранжевую полоску, тоже не вязавшийся с его телосложением и с цветом лица. Печальный тощий человек сразу прошел в чертежный зал; грузный субъект задержался, чтобы холодно смерить Герсена взглядом с головы до ног. Он повернулся к секретарше, весело ответившей на невысказанный вопрос: «Доброе утро, господин Жарков! Позвольте представить вам моего жениха, Дорта Кусина».

Жарков недружелюбно кивнул Герсену; Герсен вежливо поклонился, после чего Жарков прошествовал к себе в кабинет. Лалли приложила ладонь ко рту, сдерживая смех: «Прошу прощения, мне это только что пришло в голову. Господин Жарков время от времени позволяет себе вольности, и я давно хотела что-нибудь придумать, чтобы отвадить его без лишних слов. Иногда он ведет себя, как властелин мира — надеюсь, вы не обиделись».

«Нисколько, — заверил ее Герсен. — Рад, что смог оказаться полезным. Но мне действительно пора идти».

«До вечера!»

Герсен вышел наконец из управления конструкторского бюро и сразу направился к конторе № 307, то есть к представительству фонда «Котцаш». Он попробовал открыть дверь, но она была заперта на замок. Герсен постучал — никто не ответил.

Поразмышляв немного, Герсен спустился на лифте в вестибюль и снова просмотрел список арендаторов. Контору № 422 занимал Эврем Дай, юрисконсульт и адвокат высшего ранга.

Герсен снова зашел в лифт, поднялся на четвертый этаж и направился к конторе № 422. Секретарь провел его во внутренний кабинет, где Эврем Дай работал за письменным столом.

Герсен изложил сущность своего дела. Эврем Дай, как можно было ожидать, хотел, чтобы ему предоставили несколько дней на оформление всех необходимых документов, но Герсен настоял на том, чтобы все было сделано не только в спешном порядке, но буквально сию минуту. Эврем Дай немного подумал, после чего подготовил документ. Пользуясь видеофоном, юрисконсульт связался с несколькими служащими, а затем с дородным господином за монументальным столом с покрытием из черного янтаря, инкрустированного золотом. Эврем Дай продемонстрировал акции фонда «Котцаш» и подготовленный им документ. Дородный господин величественно кивнул; Эврем Дай загрузил документ в прорезь устройства связи и через минуту получил тот же документ, скрепленный подписью и печатью.

Герсен уплатил адвокату существенную сумму и покинул его контору. Спустившись на третий этаж, он увидел, что подоспел как раз вовремя: Оттиль Паншо заходил в контору № 307. Подбежав к двери, пока она не закрылась, Герсен зашел в контору вслед за Паншо. Оттиль Паншо оглянулся с некоторым удивлением, но без особого беспокойства: «Да, что вам угодно?»

«Вы — Оттиль Паншо?»

Паншо прищурился, наклонив голову набок: «Кажется, мы где-то встречались. У вас знакомое лицо».

«Если вы недавно посещали Дар-Сай — возможно, вы там меня видели».

«Возможно. Как вас зовут, и по какому делу вы пришли?»

«Я — биржевой спекулянт. Меня зовут Джард Глэй, и я приобрел контрольный пакет акций инвестиционного фонда «Котцаш»».

«Неужели?» — Оттиль Паншо задумчиво направился к столу.

Герсен задержал его: «Одну минуту! Господин Паншо, с этой минуты я — ваш работодатель. Насколько я понимаю, вы получаете заработную плату от фонда «Котцаш»?»

«Да, это так».

«В таком случае я хотел бы, чтобы вы пользовались вот этим креслом, пока мы будем обсуждать наши дела».

Паншо криво улыбнулся: «Вы еще не продемонстрировали тот факт, что вы — на самом деле владелец контрольного пакета акций».

Герсен предъявил ему документ, подготовленный адвокатом: «Вот официальное подтверждение этого факта, а также судебный приказ, обязывающий вас безотлагательно передать в мое распоряжение все документы, записи и корреспонденцию, относящиеся к коммерческой деятельности фонда «Котцаш», вкупе со всеми его активами, к числу которых относятся денежные средства, ценные бумаги, доли акционерных капиталов, контракты, недвижимость и прочее имущество — короче говоря, все вообще».

Улыбка Паншо слегка задрожала: «Возникла необычная ситуация. Разумеется, мне известно, что вы скупали акции «Котцаша». Могу ли я спросить — с какой целью?»

«К чему этот вопрос? Даже если я вам все объясню, вы мне не поверите».

Паншо пожал плечами: «Я не настолько недоверчив, как вы, по-видимому, считаете».

«Неважно! — отрезал Герсен. — Какую должность вы официально занимаете в инвестиционном фонде?»

«Генерального директора».

«Кто важнейший акционер, не считая меня?»

«Мне принадлежит значительное количество акций», — осторожно выразился Паншо.

«И чем, в основном, занимается в настоящее время фонд «Котцаш»?»

«По существу, добычей дуодециматов».

«Будьте добры, поясните подробнее».

Паншо воззвал к пониманию деликатным жестом: «Что еще я могу вам сказать? Фонд «Котцаш» контролирует различные исключительные права и привилегии, и мы пытаемся извлекать прибыль из этих концессий».

«Где и каким образом, конкретно?»

«В данный момент наше внимание сосредоточено на Шанитре».

«Кто принимал соответствующие решения?»

«Само собой, их принимал я — кто еще?»

«Откуда поступает финансирование?»

И снова Паншо ответил деликатным жестом: «Наши подразделения оказались достаточно доходными».

«Но вы не распределяли эти доходы между акционерами?»

«Мы отчаянно нуждаемся в оборотном капитале. Генеральный директор обязан распределять финансовые средства в соответствии со своими представлениями о важнейших потребностях фонда».

«Я намерен внимательно проверить все аспекты деятельности фонда. А пока что распорядитесь приостановить все операции».

«В качестве владельца предприятия вы облечены достаточными полномочиями для того, чтобы отдавать любые распоряжения», — любезно произнес Паншо.

«Именно так! Намерены ли вы продолжать выполнение обязанностей генерального директора?»

Нервное лицо Оттиля Паншо поморщилось, он был в замешательстве: «Ваше появление для меня — полная неожиданность. Мне потребуется время для того, чтобы оценить ситуацию».

«Короче говоря, вы отказываетесь со мной сотрудничать?»

«Что вы! — пробормотал Паншо. — Не следует извращать значение моих слов».

Герсен прошел к письменному столу. С одной стороны находились экран и клавиатура системы связи. С той же стороны, на краю стола, стоял небольшой ящик для хранения текущих записей. Важнейшая информация об операциях фонда «Котцаш», однако — если не вся существенная информация — хранилась только под хрупкой оболочкой черепа Оттиля Паншо.

Паншо, печальный и задумчивый, сидел в кресле. Герсен искоса следил за ним, уже несколько раздраженный — в каком-то смысле он перехитрил самого себя. Для того, чтобы Оттилю Паншо представилась возможность поговорить по телефону — скорее всего, с Ленсом Ларком — Герсен должен был покинуть контору и оставить в ней одного Паншо. А это, в свою очередь, было чревато риском уничтожения записей фонда «Котцаш».

Напрашивался приемлемый план действий. Герсен произнес — на этот раз более успокоительным тоном: «Я понимаю, что неожиданные изменения могли оказаться для вас неприятным потрясением. Вы должны, однако, принять решение — желаете ли вы продолжать выполнение обязанностей генерального директора? Я могу предоставить вам несколько минут на размышление».

«Это было бы очень любезно с вашей стороны», — если в голосе Паншо и прозвучала какая-то ирония, то он успешно постарался ее скрыть.

«Хорошо, я пару раз пройдусь по коридору, — сказал Герсен. — Можете сидеть за столом, если вам так нравится, но, пожалуйста, не трогайте никакие документы или записи».

«Разумеется, нет! — с достоинством отозвался Паншо. — Вы принимаете меня за мошенника?»

Герсен молча вышел в коридор, демонстративно оставив дверь открытой. Он прогулялся к лифту, а затем в обратную сторону, заглянув по пути в контору через открытую дверь. Как он и ожидал, Оттиль Паншо серьезно говорил с кем-то по видеофону. Герсен не мог видеть экран видеофона — в любом случае, собеседник Паншо, скорее всего, не передавал свое изображение. Герсен прошелся до конца коридора и по пути назад снова заглянул в контору; Паншо все еще говорил по видеофону, но теперь он нервно хмурился — что-то вызывало у него недовольство.

Герсен совершил еще одну прогулку по коридору; когда он вернулся и снова проходил мимо двери, Паншо уже откинулся на спинку кресла и безмятежно смотрел в потолок.

Герсен зашел в контору: «Вы приняли решение?»

«Да, принял, — сказал Паншо. — По словам моего юрисконсульта, у меня есть только две возможности. Я могу сию минуту покинуть управление фонда — или продолжать работать генеральным директором, получая заработную плату. На мой взгляд, если я дам волю своим эмоциям и сложу с себя полномочия директора, это не послужит моим интересам и даже будет им противоречить».

«Разумный подход! — одобрил Герсен. — Таким образом, насколько я понимаю, вы решили со мной сотрудничать?»

«Совершенно верно — если мы сможем договориться о финансовой стороне дела».

«Прежде, чем я предложу вам какие-либо условия, я хотел бы получить дополнительные сведения о корпорации — о ее ресурсах, обязательствах и активах».

«Хорошо вас понимаю, — кивнул Паншо. — Прежде всего, позвольте сказать вам следующее. Вы проницательны, у вас блестящая интуиция. Я могу винить только самого себя в непростительном промедлении — мне давно уже пора было приобрести контрольный пакет акций. Я пренебрег этой обязанностью и теперь вынужден нести заслуженное наказание — по возможности, с достоинством».

Герсен слушал, пытаясь уловить в голосе Паншо лживую нотку, которая свидетельствовала бы о том, что он подозревает о существовании прослушивающего устройства. Судя по всему, Паншо считал, что разговор не записывается. Герсен ответил: «Если не возникнет никаких препятствий, я буду продолжать пользоваться вашими услугами и назначу вам надлежащий оклад. В данный момент, однако, я хотел бы получить от вас подробный перечень активов фонда «Котцаш»».

Паншо поджал губы: «Такой перечень не существует. У нас есть несколько тысяч СЕРСов в банке...»

«В каком банке?»

«В банке «Свичем» — он неподалеку, на Аллее».

«Какие компании считаются подразделениями фонда «Котцаш»?»

Паншо колебался: «Мы заключили договоренности с несколькими сторонами...»

Герсен прервал его: «Давайте положим конец бесполезной болтовне! Вы прирожденный лжец — подозреваю, что сказать правду вы можете только под пыткой. Я наводил справки. Мне известно, например, что транспортная компания «Гектор» получила страховое возмещение за звездолет «Эттилия Гаргантюр». Где эти деньги?»

Паншо не проявлял никаких признаков смущения или беспокойства: «По большей части эти деньги потрачены на оплату услуг конструкторского бюро Жаркова».

«Каких именно услуг?»

«Он ведет разведочные работы на Шанитре. Мы финансируем крупномасштабные операции на Шанитре».

«С какой целью?»

«Согласно имеющимся сведениям, где-то на Шанитре находится огромная залежь дуодециматов. Мы пытаемся ее найти».

«На Шанитре нет дуодециматов, — сказал Герсен. — Если бы они там были, метлены нашли бы их давным-давно».

Паншо вежливо пожал плечами: «В прессе постоянно появляются сообщения об открытии новых месторождений».

«Только не на Шанитре. Фонд «Котцаш» отныне находится под моим контролем, и я не желаю, чтобы средства фонда выбрасывались на ветер. Немедленно прекратите все работы на Шанитре».

«Легко сказать! Мы уже заплатили вперед за выполнение многих проектов...»

«Эти деньги будут возвращены. Вы заключили договор?»

«Нет. Я сотрудничал с Жарковым на основе взаимного доверия».

«Тогда остается только надеяться, что он действительно заслуживает доверия и вернет неиспользованные средства. Прикажите ему немедленно прекратить работы».

Паншо снова вежливо пожал плечами, после чего поднялся на ноги и вышел из конторы. Герсен немедленно присел у видеофона и позвонил в управление Жаркова. На экране появилась выразительная физиономия Лалли Инкельстафф. Герсен тут же отключил видеокамеру системы связи — девушка напрасно ожидала увидеть изображение собеседника.

«Конструкторское бюро Жаркова! — сказала она. — С кем я имею честь говорить?»

Герсен хранил молчание. Через несколько секунд Лалли выключила видеофон. Но Герсен все еще контролировал линию связи с ее аппаратом в приемной Жаркова. Он ввел команду с клавиатуры — устройство, установленное под столом секретарши, начало воспроизводить запись через репродуктор в конторе Паншо.

Сначала послышалось какое-то потрескивание, затем раздался звук шагов Паншо, заходящего в контору, и сразу вслед за этим — звук шагов самого Герсена. Начался первый разговор Герсена с Паншо. Почти сразу после того, как Герсен вышел прогуляться по коридору, Паншо проговорил в микрофон: «У меня новости. Бель-Рук провалился. Ко мне только что явился новый владелец. Он получил судебный приказ».

В ответ прозвучал грубый хрипловатый голос — Герсен вздрогнул, словно ужаленный электрическим разрядом: «Кто он?»

«Назвался Джардом Глэем. Я видел его на Дар-Сае — не помню точно, где и когда. Странный тип! Никак не пойму, что ему нужно».

Наступило кратковременное молчание. Зловещий голос произнес: «Поосторожнее. Держи ухо востро. Завтра или послезавтра его подберут — я позабочусь. Тогда мы узнаем, кто он такой и что ему нужно».

«Возможно, это лучше сделать уже сейчас, — осторожно предположил Паншо. — Он может наломать дров. Вдруг он что-нибудь разнюхал про «Дидроксус»? Или захочет снять деньги со счета «Гектора»? Или доберется до «Теремуса»? Если он заблокирует счета, мы можем остаться без денег».

«Откуда ему знать?»

«На Алоизии компания «Гектор» защищалась в суде. Счета других компаний тоже под рукой — в банке «Свичем»».

«Опорожни эти счета, датируй перевод вчерашним днем. Косима с этим справится».

«Это нетрудно. И все-таки, чем-то этот тип мне не нравится. Он и сейчас следит за мной из коридора».

«Пусть следит. Как только я покажу лицо, я им займусь. Но сначала я должен показать лицо».

«Ладно», — голосу Паншо недоставало уверенности.

«Тем временем, сотрудничай с ним — в определенных пределах. Узнай, чего он хочет — может быть, он сообщит что-нибудь полезное. Уже через четыре дня — ну, может быть, через пять — мы с ним покончим».

«Воля ваша».

Герсен ввел еще одну команду, чтобы рассоединить линию связи, поднялся на ноги и подошел к двери. Паншо уже должен был вернуться из управления Жаркова. Герсен снова включил систему связи и позвонил в бюро Жаркова. На этот раз он позволил секретарше увидеть свое лицо: «Это я, ваш жених. Вы меня еще помните?»

«О да! Но...»

«Скажите, Оттиль Паншо еще у вас в управлении?»

«Только что вышел».

«Спасибо! Сегодня вечером в «Черном хлеву» — не забудьте!»

«Не забуду».

Герсен вышел из конторы, спустился в вестибюль и вышел на улицу. Не далее, чем в тридцати метрах севернее он заметил вывеску:

«БАНК «СВИЧЕМ»

Коммерческие услуги и межпланетные денежные переводы».

Герсен бегом поспешил к банку и распахнул высокие стеклянные двери. К нему тут же подошел служащий: «Чем я могу быть полезным, сударь?»

«Где господин Косима?»

«Вот он, в своем кабинете. Но в настоящее время он занят».

«Он занят делами, касающимися меня. Мне придется его побеспокоить».

Герсен пересек фойе и зашел в кабинет Косимы. За столом, спиной ко входу, сидел Оттиль Паншо. Напротив него за тем же столом сгорбился пухлый субъект с круглой розовой физиономией и сложенными трубочкой розовыми губами. Пухлый субъект хмурился, разглядывая какую-то бумагу; услышав шаги Герсена, он нервно, рывком поднял голову. Оттиль Паншо печально улыбнулся.

Герсен схватил бумагу, которую рассматривал Косима. Это было поручение о безналичном денежном переводе на сумму 4 501 100 СЕРСов с нескольких счетов, поименованных следующим образом: «Котцаш 2: Теремус», «Котцаш 4: Гектор», «Котцаш 5: Дидроксус» и «Котцаш 9: Вундергаст». Перевод был датирован вчерашним днем; получателем денег значилась инвестиционная компания «Басрамп».

Герсен устремил пронзительный взгляд на Косиму: «Это хищение в особо крупных размерах! И вы участвуете в нем, сговорившись с Оттилем Паншо?»

«Разумеется, нет! — выпалил Косима. — Я только что собирался сообщить господину Паншо о том, что ничем не могу ему помочь. Как вы смеете предполагать, что имеет место какое-то хищение?»

«Я могу это предположить в присутствии властей. Я могу продемонстрировать это поручение о денежном переводе, оформленное на официальном бланке банка «Свичем»».

«Абсурд! — срывающимся, дрожащим голосом заявил Косима. — У вас нет никаких оснований заявлять о какой-либо недобросовестности!»

Герсен язвительно хмыкнул: «Взгляните на эти документы. Я — владелец контрольного пакета акций фонда «Котцаш»».

«Что ж, по-видимому это так. Возможно, господин Паншо не удосужился проинформировать меня...»

Паншо поднялся на ноги: «Мне пора идти».

«Не спешите! Сядьте!» — приказал Герсен.

Паншо поколебался, но опустился на стул.

«Господин Косима, настоящим я уведомляю вас о том, что господин Паншо не располагает никакими полномочиями в том, что относится к финансовым средствам фонда «Котцаш». С этой минуты я намерен опротестовывать в суде любые платежи, произведенные с использованием счетов этого фонда, если платежные поручения не будут подписаны мною лично».

Косима слегка поклонился: «Я прекрасно вас понимаю. Уверяю вас...»

«Да. В вашей непоколебимой добросовестности. Пойдемте, Паншо!»

Оттиль Паншо вышел на улицу вслед за Герсеном. «Одну минуту, — сказал он. — Давайте присядем на скамью напротив».

Вдвоем они пересекли Аллею и уселись на скамье в парке.

«Вы — удивительный человек! — заявил Паншо. — Боюсь, вам придется дорого заплатить за то, что вы сделали».

«Почему же?»

Паншо покачал головой: «Не стану называть никаких имен. Но охотно объясню вам, что собираюсь сделать я — и в самое ближайшее время. Через два часа из местного космопорта вылетает пассажирский звездолет компании «Черная стрела», направляющийся в систему звезды Сад-аль-Сауд. Я намерен быть на борту этого звездолета. Настоятельно рекомендую вам сделать то же самое и улететь с Метеля как можно скорее. Когда человек, чье имя я не могу произнести, узнает, что вы присвоили почти пять миллионов СЕРСов, которые он считает своими, он подвергнет вас таким пыткам, какие я не могу себе даже вообразить».

«Меня удивляет только то, что вы решили меня предупредить».

Паншо улыбнулся: «Я — вор, я — мошенник, я — вымогатель. Я — мерзавец до мозга костей. Но в тех случаях, когда не затронуты мои личные интересы, я могу быть порядочным и даже в какой-то степени щедрым человеком. Теперь я бегу — в панике, потому что безжалостный убийца может наказать меня за ваши поступки. Если вы не присоединитесь ко мне на борту звездолета «Анвана Синтро», вы меня больше никогда не увидите. Если вы со мной не улетите, вас схватят и отвезут в тайное убежище. После чего с вас постепенно и методично сдерут кожу заживо».

«Скажите мне, где найти этого убийцу. Я его прикончу».

Паншо поднялся на ноги: «Не посмею. Он никогда не забывает обид — вам предстоит это узнать на своей шкуре. Не пользуйтесь услугами такси; меняйте гостиницу каждую ночь. Не возвращайтесь в контору «Котцаша» — там для вас нет ничего интересного. Он выбрал эту контору только потому, что она рядом с управлением Жаркова».

«Вы приказали Жаркову прекратить работы?»

«Для Жаркова мои слова ничего не значат. Скажите: где мы встречались раньше? Ведь я впервые увидел вас не на Дар-Сае, не правда ли?»

«В Рат-Эйлеанне — в Эстремонте и в Соборе. Помните верховного арбитра Дальта?»

Оттиль Паншо возвел глаза к небу. «Прощайте!» — он торопливо удалился в глубину парка.

Глава 14

Из тома III энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«Меня непрестанно поражают и нередко забавляют различные подходы к богатству, распространенные среди народов Ойкумены.

В одних обществах финансовое благополучие рассматривается как результат успешной преступной деятельности; в других оно восхваляется как вознаграждение, дарованное благодарным обществом за предоставленные ценных услуг.

Моя собственная точка зрения по этому вопросу отличается простотой и ясностью — хотя критики, разумеется, не преминут назвать ее «упрощенческой». Критики либо неспособны к рациональному мышлению, либо не позаботились приобрести навыки такового; их вопли и тявканье только убеждают меня в справедливости моих выводов.

Обсуждая богатство, я исключаю, конечно, власть и деньги, приобретенные преступными методами (в этом отношении нет необходимости в дополнительных разъяснениях), а также блестящую мишуру, приобретенную посредством выигрыша в лотерее или в азартной игре.

Итак, что можно сказать по поводу богатства?

1. Роскошь и привилегии — прерогативы богатых людей. Это замечание может показаться бессодержательным, но в нем скрывается гораздо более глубокий смысл, чем заметно с первого взгляда. Внимательно прислушиваясь к этой истине, начинаешь различать далекий, словно исходящий из глубины вод скорбный набат неизбежности.

2. Для того, чтобы приобрести богатство, как правило, необходимо в максимальной возможной степени использовать как минимум три из следующих пяти свойств:

a) удачливость;

b) усердие, упорство, бодрость духа;

c) самоотверженность;

d) краткосрочный интеллект: изобретательность, умение импровизировать;

e) долгосрочный интеллект: способность к планированию, к заблаговременному распознанию закономерностей.

Все эти свойства заурядны; любой человек, желающий получить привилегии и жить в роскоши, может накопить начальный капитал, надлежащим образом используя врожденные способности.

В некоторых обществах бедность рассматривается как достойная сожаления неудача или как благородное самоотречение, в обоих случаях требующие поспешного субсидирования с использованием государственных средств. В других, более устойчивых и здоровых обществах, бедность считают заслуженной судьбой человека, не потрудившегося ее преодолеть».

Отзывы критиков

«Какой, в самом деле, невыразимый осел этот барон! Мне остается только рисовать чертиков и рвать бумагу пером!»

— Лионель Вистофер в газете «Монстратор»

«Я беден — охотно в этом признаюсь! И что же, только поэтому я — деревенщина, невежа, дубина стоеросовая? Я отрицаю такой приговор всеми фибрами души! Я пью горячий чай с печеньем с не меньшим наслаждением, чем какой-нибудь толстобрюхий плутократ с выпученными глазами, брызжущий сальной слюной, поглощает соловьиные язычки, копченые в коньяке, крокинольские устрицы и филе пятирогого даранга! Мое богатство — моя полка с книгами! Мои привилегии — мои мечты!»

— Систи Фаэль в журнале «Обзор»

«Барон заставляет меня скрежетать зубами от ярости. Я воспринимаю его разглагольствования как личные оскорбления. Я чувствую, что он поливает меня грязью и наносит мне вопиющий ущерб, возместить который могла бы только карающая десница небес! Его болтливая рожа просит увесистого кирпича! Еще лучше было бы выпороть Бодиссея на ступенях крыльца его респектабельного клуба! А если барона уже выгнали — заслуженно! — из всех клубов Ойкумены, я приглашаю его вступить в избранное общество слабоумных графоманов, хотя вынужден заметить, что по сравнению с ним даже безмозглые писаки — образцы человеколюбия. Я — бессребреник, ничто не заставит меня отказаться от любви к ближнему: хорошенько оттузив старого болвана, я первый приглашу его выпить со мной на брудершафт (разумеется, за его счет)».

— Макфаркухар Кеншо в «Вестнике Ойкумены»

В кустах за спиной Герсена что-то шелохнулось. Пригнувшись, Герсен спрыгнул со скамьи, одновременно развернувшись: у него в ладони уже был миниатюрный лучемет с дулом, выступавшим между указательным и средним пальцами.

Садовник в грязноватом белом комбинезоне взглянул на него с удивлением: «Прошу прощения, сударь, если я вас напугал».

«Нет-нет, все в порядке, — Герсен вздохнул. — Я просто нервничаю».

«Это заметно!»

Герсен пересел на другую скамью, откуда он мог беспрепятственно наблюдать за происходящим во всех направлениях. Он давно уже ощущал себя человеком особенным, чуждым всем остальным, орудием бесповоротной судьбы; нередко ему приходилось испытывать ужас, ярость и жалость, но страх? Страху его ум противился, как чему-то неуместному.

Герсен бесстрастно проанализировал свое состояние. Тинтль боялся, Дасвелл Типпин боялся, Оттиль Паншо боялся — теперь боялся он сам. В конце концов, почему нет? Мысль о Ленсе Ларке, хлещущем Панаком и сдирающим с него кожу заживо, испугала бы даже мертвого.

Герсен сидел неподвижно, подавленный и обескураженный. Причины такого настроения были вполне очевидны. Он влюбился в Джердиану Чансет; он завидовал красивой и приятной жизни метленов. Эти эмоции подтачивали его одержимость, его безжалостную целенаправленность, как волны, неустанно бьющиеся о скалу. И теперь, когда Паншо сбежал, его единственная связь с Ленсом Ларком превратилась в пару тонких нитей, готовых порваться в любой момент. Одной из этих нитей был инженер Жарков. Кроме того, Герсен мог позволить людям Ларка схватить себя и таким образом нанести визит «князю тьмы» — при мысли о такой перспективе у него мурашки бежали по спине.

Герсен проследил в памяти события, которые привели его в Тваниш. Все началось в Рат-Эйлеанне, в трактире Тинтля; оттуда он прилетел в Сержоз, затем выиграл контрольный пакет акций в Динкельстоне и, наконец, прибыл на Метель. Он приложил огромные усилия — и чего он добился? Ничего существенного. Что ему удалось узнать? Только то, что Ленс Ларк, по неизвестным причинам, нанял конструкторское бюро Жаркова, поручив ему, без каких-либо разумных оснований, тщательную разведку недр бесплодной луны Шанитры?

«Таким образом, — спрашивал себя Герсен, — что дальше?» Он еще не обыскал местную контору Паншо — что в любом случае, скорее всего, было бы пустой потерей времени. Паншо сам его в этом заверил. Не испытывая никакого энтузиазма, Герсен вернулся в Башню Скохуна и в контору № 307. Задвинув за собой дверь, он тщательно осмотрел помещение, уже казавшееся заброшенным и безжизненным. Самый простой способ сделать человека беспомощным и схватить его заключается в использовании наркотического газа. Герсен понюхал воздух — он казался достаточно свежим. Проверив дверную раму на наличие датчиков, Герсен заглянул под ковер — любая выпуклость могла свидетельствовать об установке взрывного устройства. Сам ковер мог быть соткан из взрывчатого волокна, детонирующего под давлением обуви.

Не наступая на ковер, Герсен протиснулся вдоль стены к письменному столу. Соблюдая всевозможные меры предосторожности, он изучил архив Оттиля Паншо, в котором обнаружились различные арендные договоры, свидетельства о предоставлении концессий, лицензии и акты о передаче прав — все эти документы были первоначально заявлены в качестве единственных активов инвестиционного фонда «Котцаш». На большинстве из них значилась пометка от руки, красными чернилами: «Макулатура!» Концессионный договор, относившийся к Шанитре, предоставлял фонду «Котцаш» «исключительное и полное право на разведку, испытание, разработку и эксплуатацию любых ценных ископаемых, находящихся на поверхности или в недрах» и запрещал «любым другим индивидуальным и юридическим лицам, в том числе их управляемым человеком или автоматическим устройствам» пребывать на поверхности Шанитры на протяжении всего срока действия договора, то есть в течение двадцати пяти лет.

«Любопытно! — подумал Герсен. — И в то же время непонятно». Не находил ответа важнейший вопрос: зачем Ленс Ларк тратил столько времени и денег на Шанитру?

В конторе больше не было ничего, что могло бы оказаться полезным для Герсена. Здесь не было никаких записей, отражавших платежи, полученные Жарковым или другими инженерными фирмами; по-видимому, такие записи существовали только в банковской базе данных.

Герсен позвонил в банк «Свичем» и, терпеливо ответив на множество занудных вопросов, получил код, предоставлявший ему доступ к финансовым записям фонда «Котцаш».

Полчаса Герсен изучал предоставленную ему информацию и в конечном счете не узнал почти ничего нового, хотя количество денег, которые переводились на счет конструкторского бюро Жаркова, вызвало у него некоторое удивление. На протяжении года фонд «Котцаш» прилежно оплачивал ежемесячные счета, выставлявшиеся Жарковым на суммы от 80 500 до 145 720 СЕРСов. Последний платеж был несколько скромнее — 42 000 СЕРСов. Возникало впечатление, что разведочные работы Жаркова на Шанитре — какова бы ни была цель его поисков — постепенно сворачивались.

Герсену пришла в голову неожиданная идея — он раскрыл городской адресный справочник. Конструкторское бюро Жаркова несомненно должно было где-то содержать парк механического оборудования, помещения для операторов, обслуживающих техников и бухгалтеров, транспортные погрузочные пункты, даже склады.

Под именем «Жарков» в справочнике значились четыре пункта: домашние адреса неких Лемюэля Жаркова и Свята Жаркова, адрес управления «Конструкторского бюро Жаркова» в Башне Скохуна и адрес «Корпоративного склада Жаркова», по дороге в Глэдхорн.

Отложив справочник, Герсен откинулся на спинку стула и попытался составить план действий. Оттиль Паншо служил своего рода индикатором, свидетельствовавшим о присутствии Ленса Ларка так же, как буек отмечает наличие подводной скалы. Теперь, когда Паншо испарился, Герсен собственной персоной стал своего рода детектором приближения Ленса Ларка — подобно привязанному к стволу дерева ягненку, служащему приманкой для тигра. Герсен поморщился. Лучше охотиться на Ларка, чем позволять Ларку охотиться на себя.

Приходилось задавать себе снова и снова единственный вопрос, дальнейшее изучение которого представлялось полезным: что заставляло Ленса Ларка финансировать крупномасштабные работы на Шанитре?

Жарков мог ответить на этот вопрос, но Жарков отказался бы даже обсуждать его с Герсеном. Грустный чертежник, работавший в конструкторском бюро, мог бы пролить свет на эту тайну. Другие служащие Жаркова — по меньшей мене те, что работали на Шанитре — должны были получить по меньшей мере какое-то представление о цели порученного им проекта.

Герсен нуждался в действии, как наркоман — в дозе привычного яда. Вскочив на ноги, он прошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор — там было пусто. Спустившись на лифте, Герсен вышел на улицу. Судя по карте, дорога в Глэдхорн, пригород Тваниша, ответвлялась от Аллеи и поворачивала на северо-восток.

Из-за поворота выехало и остановилось такси, словно приглашая клиента сесть в машину. Герсен продолжал идти вдоль Аллеи, и через некоторое время оглянулся. Такси — старая, ничем не примечательная машина, отличавшаяся от других только облупленной белой полосой, окаймлявшей корпус снизу — тронулась с места, проехала мимо и скрылась вдали. Водителем, насколько успел заметить Герсен, был грузный плосколицый субъект неопределенного возраста и столь же неопределенного расового происхождения.

Герсен принял несколько мер предосторожности, позволявших, как правило, привести в замешательство устройства слежения — в том, что за ним следили, теперь можно было почти не сомневаться. Повернув на дорогу, ведущую в Глэдхорн, он зашел в магазин готовой одежды и приобрел серые саржевые брюки, бледно-голубую рубашку, коричневый сюртук, перетянутый ремнем на поясе, и черную матерчатую кепку — во все это он переоделся, не выходя из магазина. Оставив старую одежду продавцу на хранение, он вышел на улицу; теперь он выглядел, как местный ремесленник.

Дорога в Глэдхорн постепенно поворачивала на восток — Герсен шел мимо множества мастерских и небольших предприятий: пансионов, где сдавались комнаты, таверн, ресторанов, полутемных антикварных лавок, аптек, парикмахерских, нотариальных контор. Уже на окраине города Герсен заметил корпоративный склад Жаркова — обширную стоянку, загроможденную бездействующим горным и строительным оборудованием: секциями конвейеров, вращающимися газовыми резаками, сложенными телескопическими мачтами и порталами кранов, направляющими устройствами для свинчивания и сварки труб, гидравлическими опорами, погрузочными платформами; тут же застыли два передвижных подъемных крана. Вдоль стоянки тянулась вереница небольших построек. Над дверью первой постройки висела вывеска: «БЮРО ПО НАЙМУ». На крючке входной двери бюро болталась табличка поменьше: «СЕГОДНЯ РАБОЧИЕ НЕ ТРЕБУЮТСЯ». Рядом находилась будка с закрытым окошком для выдачи заработной платы, дальше — несколько крытых складов для хранения инструментов и станков, а за ними — небольшое посадочное поле с молчаливыми силуэтами двух потрепанных космических транспортеров для персонала и тяжелого грузового судна.

Не зная, чем еще можно было бы заняться, Герсен зашел в бюро по найму. За стойкой сидел пожилой человек с загорелым, покрытым шрамами лицом: «Да, что вам угодно?»

«Я видел табличку, — сказал Герсен. — Означает ли она, что завтра тоже никого не будут нанимать?»

«Думаю, что не будут, — ответил служащий. — Мы завершаем крупный проект, и больше ничего существенного пока не предвидится. По сути дела, мы уволили почти всех нештатных работников».

«Какой такой крупный проект? Я ничего о нем не слышал».

«Крупномасштабные проходческие работы на Шанитре».

«Там что-нибудь нашли?»

«Если даже там что-нибудь нашли, друг мой, мне об этом никто ничего не скажет».

Герсен повернулся и вышел наружу. Напротив, по другую сторону дороги, в глаза бросалось ветхое сооружение, раскрашенное огромными черными и белыми молниями на кирпично-красном фоне. На крыше сооружения красовалась большая вывеска, такая же кричащая, как окраска стен; вывеска изображала полумесяц с лениво полулежащей в нем обнаженной девушкой — девушка держала в руке бокал с бледной жидкостью, испускавшей плывущие в воздухе электрические искры. Под вывеской бежала светящаяся надпись: «ПРИЮТ МЕЖЗВЕЗДНОГО СКИТАЛЬЦА».

Герсен перешел через дорогу. По мере того, как он приближался к сомнительному заведению, оттуда все громче доносились звуки баритонового саксофона — кто-то мастерски, с увлечением импровизировал. В поездках по Ойкумене Герсену нередко приходилось проводить время в таких тавернах, где он становился свидетелем многих странных происшествий и где ему рассказывали множество невероятных историй — причем впоследствии эти истории не раз оказывались достоверными.

Распахнув дверь, он зашел в длинное помещение с низким потолком, насквозь пропитанное парами пива. В дальнем углу играла на саксофоне старуха с продолговатым костлявым лицом, в длинном черном платье, покрытом блестками; ее кожа была выкрашена мертвенно-белым пигментом, а ее волосы — ярко-синим. На другом конце помещения находилась стойка бара — цельная плита окаменевшего дерева. За деревянными столами сидели небольшие группы посетителей — главным образом мужчин, хотя некоторые пришли в сопровождении подруг. За столом в глубине трактирного зала сидел грузный дарш, одиноко размышлявший над огромной кружкой эля.

Герсен приблизился к стойке. Полка за стойкой была уставлена кружками всевозможных размеров и форм со всевозможными пивными эмблемами, нанесенными разноцветной эмалью. Герсен заметил несколько знакомых марок: «Туманный обрыв» и «Верный товарищ» с Альфанора, «Темное облако» и «Древнее подземелье» с Копуса, «Варево Смейда» с планеты Смейда, светлое пиво «Басс», «Хинано», «Клыкастый кабан» и «На якоре» с Древней Земли, «Красное дерево» с Дердиры, «Эдельфримпшен» с Богардуса. Герсен словно очутился в компании старых друзей. Руководствуясь духом времени и места, он заказал бутыль тванишского белого эля «Хэнгриз», оказавшегося напитком, вполне достойным употребления.

Повернувшись на табурете и облокотившись на стойку, Герсен разглядывал трактирный зал. На скамьях за длинным дощатым столом сидели несколько завсегдатаев, из разговора которых следовало, что они работали в фирме Жаркова. Поглощая значительное количество пива, они говорили громко и самоуверенно, нисколько не скрывая свои мнения:

«Я говорил Мотри — если он хочет, чтобы я работал на этом драндулете для самоубийц, пусть вернет мне респиратор и даст какой-нибудь чехол, чтобы в кабине не было так пыльно. Он обещал. Я гонял чертову машину целый месяц, весь покрылся коростой, нос распух, глаза слезятся — и что же? Мотри отдал мой респиратор старому Твэйдлендеру, а тот работает-то от силы два часа за смену, цементирует стенки, видите ли, переносным распылителем с тремя насадками — ему пачкаться не приходится!»

«Да, Мотри себе на уме. К нему нужен особый подход».

«Подход подходом, а я больше не работаю на Жаркова и могу сказать Мотри в лицо все, что я о нем думаю».

«Он-то работу не потерял, все еще на Шанитре вместе с техником».

«Ну и пусть они взорвут там друг друга, мне от этого ни тепло ни холодно!»

Герсен подсел на свободное место за столом: «Вы работаете на Жаркова?»

Мгновенно наступила тишина; шесть пар настороженных глаз оценивали незнакомца. Один из рабочих сухо ответил: «Больше не работаем. Всех увольняют».

«Мне так и сказали в бюро по найму».

Еще один рабочий заметил: «Ты, братец, опоздал на год».

Другой проворчал: «Но ты ничего не потерял. Кормят плохо, платят мало, а суперинтендант у них — Клод Мотри, чтоб он провалился!»

«И никаких премиальных!»

«О каких премиальных может идти речь, пока они не нашли залежь черного песка?» — задумчиво пожал плечами Герсен.

«Никто там не найдет никакого черного песка, потому что его там нет! Это известно всем и каждому, кроме полоумных толстосумов, которые платят за разведку».

«Может быть, они ищут что-нибудь другое?» — предположил Герсен.

«Все может быть — но что еще там можно найти?»

Другой рабочий возразил: «Как бы то ни было! В любом случае они не ведут разведку, как полагается. Все штреки под самой поверхностью, никто не бурит глубокие скважины. Казалось бы, если уж искать черную массу, то в глубоких пластах? Зачем тратить время и деньги на проходку верхнего слоя пемзы — день за днем, километр за километром? Планировка их выработок скорее напоминает сеть траншей, едва прикрытых породой — то, что они ищут, запрятано где-то неглубоко».

«Ну, не скажи! В секторе D мы вынимали породу по уклону и углубились метров на восемьсот, пока нам не сказали выровнять штреки по горизонтали».

Герсен заказал пива на всех; горняки сердечно пожелали ему здоровья и всего наилучшего.

Чуть поодаль от дружной компании сидел молодой человек в желтых ботинках и щеголеватом зеленом пиджаке поверх рабочего комбинезона. Не обращаясь ни к кому в частности, он тихо произнес: «Дразнилка!»

Сосед подтолкнул Герсена локтем в бок: «Теперь смотри! На дарша!»

«Пфит!» — сказал молодой человек в желтых ботинках.

Дарш протянул руку к высокой кружке и принялся сгибать и разгибать толстые медно-красные пальцы.

«Пфат!» — сказал молодой человек.

Дарш втянул голову в плечи, но все еще не поднимал глаза. Молодой человек вскочил на ноги и направился к выходной двери. В то же время по улице проходил мимо дородный господин с рассеянной круглой физиономией, украшенной блестящими усами, в безупречном костюме тванишского полукровки.

«Пфут!» — сказал юноша в желтых ботинках и выскочил на улицу. Дарш схватил кружку, встал из-за стола и вперевалку выбежал из трактира. Дородный господин хотел было уступить ему дорогу, но дарш схватил его, повалил на мостовую, пнул в округлый зад, выплеснул пиво ему на голову, отшвырнул кружку и, ссутулившись, побрел по улице.

Господин в черном костюме приподнялся, упираясь ладонями в мостовую и в замешательстве оглядываясь по сторонам. Посидев немного, он медленно поднялся на ноги, недоуменно покачал головой и пошел своей дорогой.

Горняки вернулись к прерванному разговору. «Самый странный проект из всех, какие я видел, — заметил один. — Я работал в рудниках на двадцати шести астероидах — и никогда не потратил бы и десяти минут на эту глыбу бесполезной пемзы! Весь поверхностный слой Шанитры — сплошная окалина. Я говорил об этом Мотри, но он ни о чем не хочет слушать».

«А ему-то что? Жарков ему платит, и всех делов».

«Не Жарков! Кто-то по имени Котцаш».

«В любом случае, мы дырявили Шанитру целый год, как черви — кусок сыра, а теперь они вдруг решили, что с них хватит!»

У стола встал еще один рабочий, только что зашедший в пивную: «Не будь так уверен! Сегодня мы закончили прокладку шнуров дексакса — Мотри и техники соединяют проводку. Мотри говорит, что, когда все это взорвут, мы снова начнем рыть туннели и бурить шпуры. Я его спрашиваю: «Мотри, во имя левой задней ноги Далилы — что мы тут делаем, что мы ищем? Если бы я знал, я держал бы ухо востро и, может быть, помог бы вам это найти». Мотри, как всегда, только язвительно крякнул: «Когда мне понадобится твой совет, я обязательно к тебе обращусь». «Советовать я всегда готов, господин Мотри! — говорю я. — Причем, в отличие от других, бесплатно». А он говорит: «Может быть, твои советы стóят не больше того, что за них платят — и почему, спрашивается, ты тут торчишь и советуешь вместо того, чтобы работать?» «Потому, господин Мотри, что моя смена закончилась», — говорю я. «А тогда пробей время ухода с работы на карточке и проваливай — сегодня тут больше нечего делать!» Так что я только что прилетел и получил все деньги, какие мне причитаются. На Шанитре никого не осталось, кроме Мотри и пары техников — они там устанавливают ретранслятор для детонирующего сигнала».

Герсен задержался еще на несколько минут и в конце концов решил, что рабочие знали о разведочном проекте на Шанитре не больше, чем он сам. Попрощавшись с горняками, он вернулся в город по дороге на Глэдхорн. В магазине готового платья он переоделся в свой обычный костюм и прошел по Аллее к «Коммерческому отелю». Перед тем, как заходить в номер, он принял тщательные меры предосторожности на тот случай, если во время его отсутствия непрошеный посетитель приготовил неприятный сюрприз. Он не нашел, однако, ничего необычного.

Герсен пообедал в ресторане отеля, почти не замечая, чтó он ел. На протяжении последних нескольких часов произошло много событий, но он не получил никакой новой осмысленной информации.

Покинув ресторан, Герсен вышел на Аллею, внимательно глядя по сторонам. Он не замечал признаков опасности — если только такси с белой полосой, окаймлявшей корпус снизу, не было той же машиной, которая следовала за ним раньше. На этот счет нельзя было сделать никаких определенных выводов. Герсен пересек Аллею и зашел в парк. Минут десять он гулял по гравийным дорожкам, пытаясь представить себе наилучший образ действий. Ленс Ларк был где-то поблизости — возможно, в звездолете на орбите, а может быть и непосредственно на Метеле.

Герсен устал размышлять; ему наскучили проблемы, и он не видел никакого способа от них избавиться. Подчинившись внезапному порыву, он вышел на боковую улицу и подозвал жестом проезжавшее мимо такси — машину без потускневшей белой полосы вдоль нижнего края корпуса. «Отвезите меня в Льяларкно!» — сказал он водителю.

Таксист — так же, как и предыдущий водитель — не хотел туда ехать: «Льяларкно — что-то вроде большого частного парка. Метлены не любят посетителей; по сути дела, они следят за тем, кто и зачем туда приезжает, и часто штрафуют владельцев машин, которые возят к ним туристов».

«Я не турист, — возразил Герсен. — Я — межпланетный банкир и приехал на Метель по важному делу».

«Все это прекрасно и замечательно, сударь, но метленам наплевать — для них вы такой же турист, как все инопланетяне».

Герсен протянул водителю банкноту в пять СЕРСов: «Кроме того, я способен платить за проезд».

«Как вам угодно, сударь. Но если меня остановят и оштрафуют, вам придется возместить мне расходы».

«Хорошо! — согласился Герсен. — Отвезите меня к Старой Роще — к дому Чансетов».

Лужайки и лесистые ложбины Льяларкно произвели на Герсена волшебное успокаивающее действие. Глядя на старые дома, почти утопающие в листве садов, он чувствовал, как его страхи и настойчивые веления внутреннего долга теряют связь с действительностью.

Водитель притормозил у Старой Рощи: «Усадьба Чансетов, сударь».

«Подождите здесь несколько минут», — сказал Герсен. Таксист неохотно подчинился. Герсен распахнул дверь машины и вышел на обочину. За изгородью из цветущих кустов росли раскидистые тунги; дальше подстриженный газон полого спускался к усадьбе. В стороне, чуть позади старого дома, Герсен заметил группу молодых метленов в белых, желтых и голубых нарядах. Судя по всему, они наблюдали за какой-то игрой — может быть, в теннис или в бадминтон — но собственно игроков не было видно, их загораживал дом.

«Поедем, сударь! — настойчиво советовал таксист. — Кто бы вы ни были — банкир или межпланетный финансист — им не понравится, что вы подглядываете. Для метленов тайна личной жизни важнее всего на свете».

Герсен вернулся в машину: «Давайте подъедем ко Мшистому Аль-Руну».

«Как прикажете».

У Мшистого Аль-Руна Герсен снова вышел из машины и, невзирая на тревожные протесты водителя, прошелся вокруг садовой ограды, оценивая старый дом, луг, спускавшийся к озеру за усадьбой, и деревья вокруг дома. Полную тишину нарушал только осторожный потрескивающий щебет каких-то насекомых.

Герсен вернулся к такси: «Отвезите меня назад в Тваниш».

«Благодарю вас, сударь!»

Герсен отпустил такси у входа в «Банк Карины и Южного Креста». В этом банке, владельцы которого были партнерами «Банка Куни», он оформил приобретение «Банком Куни» недвижимости, известной под наименованием «Мшистый Аль-Рун», у агента, представлявшего интересы Цитереи Азель.

Глава 15

Выдержка из апокрифа «Ученик аватара» в «Рукописи из девятого измерения»:

«В тот судьбоносный день сами небеса знаменовали недоброе: на востоке разгорелось мрачное зарево, а над трясиной Иммира, на западе, нависла туча угрожающих очертаний.

С тех пор, как вершины Яра озарились первыми лучами рассвета, Мармадьюк беспокойно расхаживал по Парапету, поглядывая на орду, заполонившую равнину Манингеса. Всюду колыхалось постоянное зловещее шевеление. По Шадимской дороге семинаристы-экономы гнали истребительные фургоны; гладь реки Чам сплошь усеяли баржи, груженые катапультами, дыбами и виселицами. По склонам Яра, от подножий до крутых утесов, толпились вооруженные отряды — их сигнальные огни перемигивались от южных до северных отрогов.

Наконец преосвященный Берниссус, полный достоинства в торжественном облачении, поднялся на Парапет. Он высоко воздел руки в милостивом приветствии, но полчища отозвались ненавидящим ревом — рев доносился со всех сторон, то усиливаясь, то ниспадая подобно шуму штормового прибоя.

Берниссус скорбно покачал головой и немного отступил от ограждения. Некоторое время он молчал, обозревая равнину и поглаживая бороду.

Мармадьюк почтительно приблизился: «Ваше преосвященство! Возникает впечатление, что мы вдвоем противостоим огромной и мстительной человеческой массе!»

Берниссус изрек: «И это хорошо».

Мармадьюк в замешательстве отступил на шаг: «Наипревосходнейший! Будьте добры, просветите мое невежество! Каким образом мы могли бы найти удовлетворение в столь беззащитном одиночестве?»

Берниссус изрек: «В свое время тайное станет явным».

«Благодарю вас за своевременную поддержку, — сказал Мармадьюк. — Откровенно говоря, это гнусное полчище вызывает у меня немалые опасения».

«Фельфо не посмеет восторжествовать, — заявил преосвященник, — невзирая на то, что давно замышляет нанести мне огромный ущерб и готовил мятеж, не покладая рук!»

«Непогрешимый Апподекс! Позвольте перечислить послушных жертв его злобной ереси! Почти вся орда, заполонившая равнину перед вашим взором, состоит из девариантов и облатиков, не считая десяти тысяч катаров. Многим из них известны морфемы Непроизносимого Имени. Смотрите! Вот выстроились пурпурные мирмидоны, слева — гипогроты из Лиссама, справа — глеймы; по меньшей мере, эти последние соблюдают этикет, повернувшись к нам грудью, тогда как в бою они наступают обнаженными задами вперед. Лебедины из Порвинга скучились вокруг своих магнатов — и угрожают нам, высоко помавая штандартами! Я вижу знакомые лица: Обуса ван Тро, Вильниссера, Пунцового Василиска, Плейборна, Флинча и Хуттского Пескотворца. Не прошло и десяти дней с тех пор, как они воскуряли синий фимиам на Воеводье!»

И вновь Берниссус воздвиг свою величественную фигуру на краю Парапета — его облачения, его длинная седая борода развевались на ветру. Воздев руки к небесам, преосвященник провозгласил лозунг, пронесшийся вихрем по равнине Манингеса и разбившийся разрядами молний о подножия Яра. Враги в ужасе дрогнули, но вскоре собрались с духом и опять принялись размахивать вымпелами. Они вопили: «Внесем поправки в декреталии! Да взойдет Фельфо на престол Остóлпола! Долой Берниссуса, лживейшего из лживых!»

Берниссус мягко изрек: «Не все они преисполнены злом. В данном случае, однако, добродетель увлечена порочным примером».

«И у благочестивых, и у исчадий порока длинные острые мечи! — заметил Мармадьюк. — Боюсь, что древний Парапет рухнет, охваченный пламенем — кроме нас, здесь никого нет. Где правоверные? Где Хельгеборт и неутомимые блюстители? Где Ниш и Нессо, где Мышонок? Где живоборцы?»

«Их судьбы свершатся не здесь, — изрек преосвященник. — Они — кадровые пропагандисты; им предстоит поучать и просвещать. Возвысив глас свой, они опровергнут приснопения и уготовят пришествие Второго Царства. Быть посему!»

«Благословенный Берниссус! Какая же роль уготована мне в грядущей катастрофе?»

«Каждый вносит посильный вклад. Я уединюсь теперь в Оратории, дабы сформулировать неотразимый лозунг, способный повергнуть в прах поганых вероотступников. Раз тебе больше нечего делать, патрулируй Парапет. Высоко водрузи наши гордые стяги, скидывай лестницы, отвращай вылазки врага!»

«Сделаю все, что потребуется, — непоколебимо отозвался Мармадьюк. — Тем не менее, милосерднейший благодетель, поторопитесь! Враг нетерпеливо ждет сигнала».

«Все будет хорошо!» — Берниссус решительно спустился по ступеням в Неприкосновенные Палаты.

Знамение свершилось: легионы разразились оглушительным кличем и двинулись к Парапету.

Подбежав к проходу в Палаты, Мармадьюк закричал: «Возлюбленный Берниссус! Поступил сигнал с Ахернара — легионы наступают! У них мечи из трижды заточенной стали, у них копья, катапульты и алебарды, они уже поднимают лестницы, чтобы взобраться на Парапет! Я водрузил стяги; мои лозунги привели врагов в смятение, но я — один против почти восьмисот тысяч! Совершенно очевидно, что меня изрубят в куски, ибо каждый боец жаждет окропить кровью свой меч, а другой крови, кроме моей, здесь не предвидится! Настало время для Неизреченного!»

Мармадьюк напряженно прислушивался: ответа не было. Поспешно спустившись, он призвал Апподекса по имени, но только его собственный голос отозвался эхом в опустевших Палатах. Все ниже и ниже, к самому фундаменту вели ступени, и наконец он вылез на зыбкий простор трясины через сточное отверстие. Мармадьюк побежал на север и вскоре обогнал Берниссуса — высоко подобрав полы мантии и энергично работая мускулистыми ногами, шлепавшими по топкому мху, преосвященник медленно, но верно продвигался в направлении Воррамского леса».

Герсен спустился из своего номера в вестибюль отеля и выглянул из окна на улицу. У обочины перед входом стояли три машины такси, очевидно ожидавшие клиентов. В первой, с облупленной белой каймой вдоль нижнего края корпуса, прохлаждался смуглый плосколицый субъект с копной черных кудрей и остроконечными обрезанными снизу ушами. Герсен присел там, где он мог наблюдать за происходящим снаружи.

Из отеля вышли двое — мужчина и женщина. Они приблизились к первой машине, но водитель отказал им в обслуживании. Такая же неудача постигла их, когда они попытались нанять второе и третье такси. В конце концов им пришлось подозвать машину, проезжавшую мимо по Аллее.

Три такси подряд, и в каждом — баллон с наркотическим газом? «Возможно, — подумал Герсен. — Нет причин, по которым это не может быть именно так».

Выйдя из отеля, он немного постоял, словно задумавшись, перед парадным входом. Уголком глаза он заметил, что все три водителя встрепенулись. Герсен сделал вид, что не обращает на них никакого внимания. Он пересек Аллею и направился в парк. Спрятавшись за густой порослью понюшника, он продолжал наблюдать за таксистами. Первая машина оставалась на месте; вторая и третья поспешно выехали на Аллею, чтобы обогнуть парк.

Герсен вернулся на Аллею метрах в тридцати к западу от отеля и подозвал проезжавшее мимо такси, предварительно убедившись в том, что это не была одна из машин, подстерегавших его у отеля.

«Отвезите меня в «Черный хлев»», — попросил водителя Герсен.

Машина развернулась и, вместо того, чтобы подниматься в холмы Льяларкно, направилась на юг, в сельскую местность за окраиной Тваниша.

«Черный хлев» темнел посреди поля примерно в километре от города: круглое дощатое строение, приземистое, но с непропорционально высокой конической крышей, увенчанной чугунным флюгером в форме кричащего петуха. Лалли Инкельстафф еще не прибыла.

Солнце садилось за далекие холмы, озаряя небо красновато-оранжевыми лучами с золотистыми отсветами по краям облаков. Наконец появилась секретарша Жаркова в черном с белым орнаментом платье; ее светлые локоны были уложены в узел на затылке, перевязанный ярко-красной сеткой, напоминавшей большой язык пламени. Она приветствовала Герсена веселым взмахом руки: «Кажется, я не слишком опоздала — всего на несколько минут, что для меня не так уж плохо. Вы уже были внутри?»

«Нет. Я решил вас подождать у входа».

«Ну и хорошо! Здесь очень просто друг друга потерять — к сожалению, это происходит слишком часто. Причем, должна признаться, виновата в этом обычно я сама. Зайдем? Думаю, вас «Черный хлев» позабавит. Здесь все веселятся, даже метлены. Как правило, их тут много. Подождите — вы еще увидите, как они странно танцуют! Так пойдемте же!» Лалли взяла Герсена под руку с дружелюбной непосредственностью, почти ласково — словно они знали друг друга многие годы: «Если нам повезет, мой любимый столик еще не заняли».

Они прошли через двойные дощатые двери, окованные чугуном, в фойе, декорированное старыми сельскохозяйственными орудиями; справа и слева темнели стойла, откуда торчали головы чучел коров и лошадей.

Пологий подъем между двумя ветхими телегами провел их в главный зал. Сотни столов окружали центральную танцевальную площадку, в глубине которой, на небольшом возвышении, сидели два музыканта в костюмах быка и осла: осел играл на гобое, бык — на тамбурине.

Лалли провела Герсена к столику, на его взгляд такому же, как все остальные — но девушка уселась за него с радостно удовлетворенным восклицанием: «Смейтесь, если хотите, но этот столик приносит мне удачу. Я столько раз тут веселилась на славу! Сегодня мы проведем чудесный вечер!»

«Вы заставляете меня нервничать, — признался Герсен. — Что, если я не оправдаю ваши ожидания? Тогда вы обидитесь и на меня, и на свой столик».

«Ничего такого не будет! — уверенно заявила Лалли. — Я твердо решила веселиться, и столику придется следить за своими манерами».

«Проворная и решительная молодая особа! — подумал Герсен. — Мне тоже придется следить за своими манерами».

Наклонив голову набок, Лалли наблюдала за Герсеном — по-видимому, в какой-то степени догадываясь об одолевавших его опасениях: «С другой стороны, нас может подстерегать трагедия — чего только не бывает? Мы можем споткнуться и упасть, когда будем танцевать...»

«Танцевать?» — с тревогой спросил Герсен.

Девушка, казалось, его не слышала: «Но в таком случае мне просто придется поискать другой столик, пока этот не поймет, что с его стороны нехорошо подводить старых знакомых... Вы голодны?»

«Ужасно!»

«Я тоже. Позвольте мне заказывать — я точно знаю, чтó тут готовят лучше всего».

«Разумеется, — развел руками Герсен. — Заказывайте все, что хотите».

«Сперва мы попробуем закуски ассорти с приправами и немного маринованной корюшки, потом чайпов под черным соусом и блюдо горячительных соленостей и пряностей на двоих, а под конец — знаменитые котлетки Коттрелла. Как по-вашему?»

«Звучит превосходно!»

«Здесь подают замечательный чиррет — но, может быть, вы предпочитаете пиво?»

«Что такое чиррет»?

«Очень приятный сидр из чернослива, и не слишком крепкий. Некоторые посетители валяют дурака, пытаясь танцевать после нескольких кружек чернохлевного пива...»

«Тогда, конечно, давайте выпьем чиррета, хотя по поводу танцев...»

Лалли не слушала — она уже подзывала официантку. Так же, как все остальные официанты «Черного хлева», эта женщина носила праздничный деревенский костюм: свободную черную блузу, расшитую зелеными узорами, синюю юбку, длинные красные чулки и блестящие черные гамаши. Лалли оформляла заказ со знанием дела, точно указывая, как следовало готовить и подавать различные блюда. Официантка почти немедленно принесла кувшин чиррета и закуски: орехи, соленые морские хлопья и маринованную корюшку.

«Мы пришли слишком рано, — заметила Лалли. — Толпа соберется через час — скоро тут придется кричать, чтобы друг друга расслышать, а на танцевальной площадке не протолкнешься. Но мы сначала закусим и поговорим. Расскажите мне о себе и о разных местах, в которых вы побывали».

Герсен смущенно рассмеялся: «Не знаю даже, с чего начать».

«А с чего угодно! В последнее время я интересуюсь эйдолологией, но никак не могу разобраться в ваших скарматиках. Они противоречивы; судя по всему, вы — необычный человек».

«Напротив, я самый обычный человек; кроме того, я неуклюж и не умею поддерживать любезный разговор».

«Не верю ни одному слову! Кстати, вы решили остаться в Тванише? Надеюсь, вам у нас понравилось!»

Герсен задумчиво улыбнулся, вспомнив о покупке Мшистого Аль-Руна: «Иногда мне кажется, что я хотел бы здесь остаться».

Лалли вздохнула: «Как чудесно, наверное, летать от одной звезды к другой! Я никогда нигде не была. На скольких планетах вы побывали?»

«Точно не помню. Никогда не считал. По меньшей мере, на нескольких десятках планет».

«Говорят, что ни одна планета не похожа на другую, и что опытным астронавтам, даже если они не знают, где очутились, достаточно взглянуть на небо и понюхать воздух, чтобы сразу назвать планету. У вас так получается?»

«Иногда. Но в доброй половине случаев я, наверное, ошибся бы. Расскажите мне что-нибудь о себе. У вас есть братья, сестры?»

«Три брата и три сестры! Я — старшая, и первая начала работать. Но никогда еще не подумывала о том, чтобы выйти замуж. Мне так нравится веселиться по вечерам, что теперь, наверное, трудно будет отказаться от привычного образа жизни».

Герсен инстинктивно напрягся — он чувствовал западню и стал выражаться еще осторожнее: «Я тоже намерен не сковывать себя брачными узами в обозримом будущем. У вас интересная работа?»

Лалли поморщила нос: «Все было гораздо лучше, пока не начался этот проект «Котцаша». Старый хозяин фирмы, Лемюэль Жарков, был приятный, воспитанный господин. А его наследник, Свят Жарков, позволяет себе лишние фамильярности».

«Его в последнее время часто навещают дарши?»

«Нет, не часто — даже, можно сказать, очень редко».

«К нему случайно не заходил высокий грузный дарш — вместе с Оттилем Паншо?»

Лалли поджала губы и повела плечами: «Не помню. Разве это важно?»

«Я где-то раньше встречался с господином Паншо. Кажется, на Дар-Сае».

«Вполне вероятно. Корпорацию «Котцаш» первоначально учредили на Дар-Сае. Вы задаете таинственные вопросы. Вообще, вы таинственный человек. Не удивлюсь, если вы работаете на МСБР. Вы занимаетесь в Тванише расследованием какого-то дела?»

«Конечно, нет. В любом случае, даже если бы я работал на МСБР, я вряд ли стал бы об этом докладываться первой красивой девушке, которая решила меня об этом спросить».

«Разумеется. Но вы не производите впечатление техника-телефониста».

«В нерабочее время я становлюсь другим человеком», — не слишком удачно пошутил Герсен.

Лалли смотрела на него с напряженным вниманием: «Почему вы не женаты? Неужели вы никогда не встречали подходящую спутницу жизни?»

Герсен покачал головой: «Моя жизнь слишком беспорядочна — я не хотел бы никого обременять своими заботами».

Задумчиво помолчав, Лалли Инкельстафф произнесла: «В Тванише принято, чтобы женщина выбирала мужчину и предлагала ему брак — таков местный этикет. Я слышала, что в других местах вещи делаются по-другому».

«Да, совершенно верно, — Герсен отчаянно пытался сменить тему разговора. — Я заметил, что у входа появились дарши. Они тоже развлекаются в «Черном хлеву»?»

«Конечно! Правда, их просят сидеть за особыми столами, под вытяжным вентилятором, чтобы их запах не оскорблял обоняние метленов». Лалли проводила глазами двух даршей, пробиравшихся бочком между столиками: «Дарши — почти дикари. Они никогда не танцуют — только сидят, сгорбившись за столом, и уплетают все, что им подают».

«А где сидят метлены?»

«Вокруг эстрады. Обычно они приходят в карнавальных костюмах — у них такая мода, глуповатая на мой взгляд... Странный народ! Вечно играют в какие-то игры, исполняют какие-то роли, притворяются и лоботрясничают. Хотя, может быть, я тоже устраивала бы из своей жизни сплошную забаву, если бы у меня было столько денег и если бы я жила в старинной усадьбе в Льяларкно».

«Надо полагать. Вы хотели бы выйти замуж за метлена?»

«Это невозможно! По сути дела, я никогда не посмела бы сделать предложение метлену — они такие привередливые снобы! Вы не находите?»

«К сожалению, это так».

«У них, конечно, свои обычаи, но о настоящих приличиях они не имеют представления. Вы согласились бы жениться на девушке-метленке, если бы она вам это предложила?»

«Это зависело бы от того, какая именно девушка решила бы сделать мне такое предложение», — рассеянно отозвался Герсен, вспомнив о Джердиане. Он тут же поспешно прибавил: «Само собой, я не собираюсь ни на ком жениться».

Лалли похлопала его по руке с выражением дружеского упрека: «У вас теперь хорошая работа — пора устроиться, остепениться».

Герсен с улыбкой покачал головой: «Мой темперамент не подходит к семейной жизни... Смотрите, появился целый оркестр!»

Лалли взглянула на музыкантов: «А! Это Дензель и «Семь амбарных ласточек». Странное название для ансамбля из пяти человек, как вы считаете? Мне не нравится, когда вещи не называют своими именами... И все же, они свое дело знают; им особенно удаются прыгучие танцы — «наступалочки» и «выпендрежки»... А вам какие танцы больше нравятся?»

«Я вообще не умею танцевать».

«Как странно! Вас никогда не учили плясать? Вы даже джигу или галоп станцевать не сможете?»

«Я не смог бы даже маршировать в ногу на похоронах».

«Придется восполнить такое упущение! Это никуда не годится! Ни за что не предложу вам на мне жениться, пока вы не научитесь танцевать! — Лалли расхохоталась. — С другой стороны, если я сломаю ногу и буду хромать, что я буду делать с мужем, вечно пляшущим джиги? А вот и наши соленья с пряностями — вы же не хотите думать о женитьбе на пустой желудок?»

Оркестр, состоявший из плоскогота, басовой трубы, гитары, бородавчатого рога и тимпаниллы, заиграл веселую мелодию, и народ стал собираться на центральной площадке. Разнообразие танцевальных приемов, известных завсегдатаям «Черного хлева», поразило Герсена. Сначала они кружились вихрем, брыкаясь и высоко подпрыгивая в такт сложному ритму. Как только оркестр заиграл следующую мелодию, танцоры стали скользить по площадке вприсядку, пружинисто выбрасывая ноги в стороны и часто меняя направление движения. Третий танец напоминал последовательность акробатических упражнений, возможных только с помощью партнеров, и закончился тем, что четверо танцоров, прижавшись друг к другу спинами и вытянув над головой переплетенные руки, исполнили на цыпочках нечто вроде бега на месте, высоко подкидывая колени и кружась всей четверкой.

Герсен не преминул выразить восхищение мастерством танцоров. Лалли широко раскрыла глаза, изображая преувеличенное удивление: «Я и забыла — вы действительно ничего не понимаете в танцах! Да, у нас каждый знает десятки всевозможных па, причем под разную музыку принято танцевать по-разному — иначе на тебя посмотрят, как на деревенщину. Вы не хотите что-нибудь станцевать? Хотя бы простую коротенькую польку?»

«Нет уж, увольте. Как-нибудь в другой раз».

«Кёрт Герсен, вы скромник, каких мало! Вас давно пора взять в умелые руки. Думаю, вам придется регулярно посещать со мной уроки танцев — начиная с завтрашнего дня».

Герсен пытался придумать подходящий ответ, но его внимание отвлеклось прибытием группы метленов. Как предупреждала Лалли, почти все они надели карнавальные костюмы пьеро, с помпонами на белых шляпах, и мягкие тапочки с длинными, загнутыми вверх носками. Метлены сразу направились веселой гурьбой к зарезервированным для них столикам у эстрады.

Через некоторое время метлены стали появляться на танцевальной площадке, хотя они подчеркнуто держались поодаль от полукровок. Им тоже были известны разнообразные па — они танцевали парами и, по сравнению с гораздо более энергичными полукровками, казались почти вялыми.

Внимательно разглядывая метленов, Герсен не заметил среди них никаких знакомых лиц. Тем временем Лалли болтала о пустяках, указывая Герсену на своих подруг и приятелей, объясняя особо примечательные танцевальные приемы, похваливая деликатную свежесть чайпов и советуя не пренебрегать маринованной корюшкой. Попытки Герсена снова завести разговор о событиях в управлении Жаркова не увенчались успехом.

Наконец они покончили с едой — оркестр продолжал играть какую-то задорную мелодию, танцоры исполняли сложный пересекающийся хоровод, быстро перемещаясь бочком вприпрыжку. Лалли явно не находила себе места. Устремив на Герсена горящий взор, она заявила: «Завтра же вечером научу вас танцевать этот хоровод!»

Герсен покачал головой: «Завтра вечером я буду занят».

«Вы назначили свидание другой девушке?» — с упреком спросила Лалли.

«Ни в коем случае! — возмутился Герсен. — Завтра мне предстоит важная деловая встреча».

«Тогда послезавтра! Я приготовлю скромный ужин, и мы сможем начать занятия».

«Из меня не получится способный ученик, — возразил Герсен. — По сути дела, у меня часто кружится голова. Поэтому я боюсь танцевать».

«Вы надо мной насмехаетесь, — печально сказала Лалли. — Вы встречаетесь с другой женщиной — в этом не может быть никаких сомнений».

Герсен пытался найти какие-нибудь другие оправдания, но к нему на выручку явился один из приятелей Лалли — молодой человек в модном желтовато-коричневом костюме с черными отворотами.

«Почему ты не танцуешь? — спросил он Лалли. — Оркестр разыгрался вовсю!»

«Мой спутник не умеет танцевать», — объяснила секретарша.

«Как так? В любом случае он, наверное, не хочет, чтобы ты потеряла вечер зря. Пойдем, начинают исполнять «Панический бег табуна голливогов»!»

«Вы не возражаете?» — спросила Лалли у Герсена.

«Почему бы я возражал?»

Взявшись за руки, Лалли и ее приятель поспешили к танцевальной площадке и вскоре стали прилежно принимать участие в изощренной хореографии «Панического бега». Герсен наблюдал за ними без особого интереса. Его мысли были заняты другими вещами; он откинулся на спинку стула, задумавшись о тупиковом состоянии своих дел. Сомнения, нерешительность, неудачи преследовали его на каждом шагу. Он упустил инициативу — в то время как Ленс Ларк, конечно же, не терял времени и уже держал Герсена на прицеле. Опасность становилась неминуемой. До сих пор Герсену удавалось ускользнуть от не слишком изобретательных попыток его похитить; теперь следовало ожидать прямого и грубого нападения. Если Ленс Ларк окончательно потеряет терпение, стеклянная игла, бесшумно выпущенная с другой стороны улицы, могла мгновенно положить конец всем неприятностям, причиненным вмешательством Герсена. Пока что Ленс Ларк, раздраженный и злопамятный, хотел позабавиться и проучить обидчика, не сознавая масштаба своих неприятностей, и у Герсена все еще оставалось какое-то время — может быть, еще один день. А затем, когда «князь тьмы» разозлится не на шутку...

Размышления Герсена прервались в связи с прибытием еще одной компании метленов. Может быть, Джердиана уже вернулась в Льяларкно, и он ее здесь увидит? Как только ему в голову пришла эта мысль, одна из девушек-метленок обернулась, и Герсен узнал Джердиану. На ней, как и на всех ее друзьях и подругах, был карнавальный костюм — нечто вроде облегающего белого комбинезона от шеи до ступней, с голубыми помпонами вместо пуговиц; на ногах у нее были причудливые тапочки, на голове — коническая белая шапка, увенчанная голубым помпоном и натянутая набекрень на ее темные курчавые локоны. Она выглядела такой свежей и привлекательной, такой невинно веселой, что у Герсена перехватило дыхание.

Ни о чем не думая, он поднялся на ноги и направился к ней. Джердиана оглянулась и заметила его; на какое-то мгновение они встретились глазами. Ее приятели уже рассаживались за столиками у эстрады; Джердиана нерешительно задержалась, бросила быстрый взгляд в сторону друзей, торопливо подошла к Герсену, стоявшему в тени и хриплым шепотом спросила: «Что ты здесь делаешь?»

«Помимо прочего, я надеялся тебя встретить», — Герсен взял ее за предплечья, привлек к себе и поцеловал. Через несколько секунд она отстранилась: «Я думала, что больше никогда тебя не увижу!»

Герсен рассмеялся: «А я знал, что мы снова встретимся! Ты меня еще любишь?»

«Да, конечно... Не знаю, что тебе сказать».

«Ты можешь избавиться от друзей и уйти со мной?»

«Сейчас? Нет, это невозможно. Начнется скандал». Она тревожно смотрела на метленов, сидевших вокруг эстрады: «Мой партнер скоро начнет меня искать».

«Он подумает, что ты ушла в туалет».

«Может быть. Какой, однако, недостойный предлог для встречи с тайным любовником!»

«Смогу ли я встретиться с тобой позже, сегодня вечером, когда ты уйдешь из этого заведения?»

Джердиана покачала головой: «Сегодня у нас устраивают праздничный полночный ужин. Пригласили гостей — я должна присутствовать».

«Тогда завтра, в полдень».

«Хорошо, но где? Ты же не можешь явиться в Старую Рощу. Моему отцу это не понравится».

«Около усадьбы Мшистого Аль-Руна, с той стороны, что обращена к озеру».

Джердиана удивилась: «Как ты можешь назначать там свидание? Это поместье — частная собственность!»

«Тем не менее, поместье пустует, и нам никто не помешает».

«Хорошо, я приду, — она оглянулась. — А теперь мне пора». Снова обернувшись, она прошептала: «Скорее!» Прижавшись к нему вплотную, она подняла лицо; они обнялись. Герсен поцеловал ее, отпустил, поцеловал снова; задыхаясь и почти смеясь, Джердиана высвободилась: «Завтра в полдень!» Девушка быстро удалилась туда, где ее ждали друзья.

Герсен тоже обернулся — и встретился глазами с потрясенным и недружелюбным взглядом Лалли Инкельстафф, только что появившейся из прохода, ведущего в дамский туалет. Не говоря ни слова, секретарша Жаркова вихрем промчалась к столику, за которым сидела с Герсеном, схватила сумочку и плащ и промаршировала туда, где собрались ее знакомые.

Герсен удрученно пожал плечами. «По меньшей мере, — сказал он себе, — мне не придется брать уроки танцев».

Глава 16

Герсен уплатил по счету и покинул «Черный хлев». Поодаль, вдоль дороги, пассажиров ждали шесть машин. Нижняя часть корпуса первого такси была опоясана поблекшей белой полосой. Герсен спокойно отвернулся и продолжал стоять у входа, словно к нему должна была присоединиться спутница, задержавшаяся внутри. Неужели его проследили до «Черного хлева»? Может быть, у него в одежде спрятан микроскопический передатчик? Или на его пиджак нанесли пятнышко материала, отражающего сигнал радиолокатора? Сегодня же вечером ему нужно было переодеться и тщательно вымыться.

Сегодня вечером? Если он доберется до отеля живым. Ни одним из такси, выстроившихся у ресторана, нельзя было пользоваться ни в коем случае. Герсен расхаживал взад и вперед, как человек, погруженный в свои мысли; оказавшись в тени, где его не могли видеть водители такси, он побежал по дороге в Тваниш.

Наступила ясная темная ночь. В небе мерцали незнакомые Герсену созвездия; дорога казалась бледной полосой между темными полями по сторонам. Ритмичный бег и ровное, глубокое дыхание словно оживили Герсена заново, наполнили его окрыляющим воодушевлением. Для такого существования он был предназначен, таким он чувствовал облегчение уверенности — бегущим в ночи по незнакомой дороге в незнакомом мире, оставив опасность за спиной и превращаясь в воплощение еще большей опасности: угрозы возмездия. Бесплодные фантазии и тоскливые сомнения испарились, он снова стал самим собой... На фоне звездного неба чернели кроны высоких деревьев; Герсен остановился и прислушался. Со стороны «Черного хлева», до которого теперь уже было метров семьсот, доносились едва различимые, будто шепчущие, звуки музыки; с той же стороны появились фары такси. Справа от дороги, напротив рощи высоких деревьев, тянулась неглубокая канава, а за ней не было ничего, кроме поросли напоминающей тростник травы. Перепрыгнув канаву, Герсен прижался к земле за пучками травы.

Машина приближалась быстро, ярко освещая дорогу фарами. Проезжая мимо рощи, такси внезапно затормозило и остановилось рядом с канавой, за которой прятался Герсен. Но внимание водителя и других сидевших в машине людей было привлечено темной рощей, а не пучками едва скрывавших Герсена сорняков.

Водитель тихо сказал: «На дороге его нет. Он не успел бы уйти далеко».

На обочину вышли трое; в зареве отраженного света фар Герсен мог различить только их силуэты.

Снова послышался голос водителя: «Он где-то за деревьями, если не убежал в поля».

Один из пассажиров, приземистый широкоплечий субъект, произнес гулким басом: «Поверни машину так, чтобы фары светили на стволы».

Водитель выполнил это указание, чуть не заехав задним ходом в канаву.

Приземистый субъект приказал: «Анг, заходи справа. Дофти — слева. Держитесь в тени, возьмите его живьем. Это важно. Коршун хочет, чтобы его взяли живьем».

Фигура Герсена выросла за порослью сорняков. Бесшумно перескочив канаву, он сделал два размашистых шага, вскочил в кабину управления и погрузил напоминающий змеиный язык стилет под затылок водителя. Раздвоенный конец стилета перерезал позвоночный нерв — смерть наступила мгновенно. Опустив тело водителя на пол кабины, Герсен сел за пульт управления. Слева от кабины на дороге стоял приземистый субъект — человек, с которым Герсен хотел серьезно и откровенно поговорить.

Прошло три минуты. Герсен сидел и ждал с серебристым дедактором в руке. Анг и Дофти возвращались из рощи, в лучах ослепительных фар их уже было хорошо видно. Анг — сутулый, нескладный молодой человек с длинным горбатым носом и черной щетиной на щеках; Дофти — дюжий верзила с темными щелками глаз в складках заплывшей жиром инфантильной круглой физиономии. Герсен нередко встречал таких подонков в Запределье: в глухих переулках, где находились пользующиеся дурной репутацией таверны и где — как в данный момент — они занимались своим ремеслом.

Приземистый субъект нетерпеливо сделал шаг им навстречу: «Никого?»

«Его там нет», — отозвался Анг.

Герсен подождал, чтобы Анг и Дофти приблизились к машине, после чего, не испытывая ни малейших сожалений или угрызений совести, дважды выстрелил — взрывчатые стеклянные иглы вонзились во лбы Анга и Дофти. Приземистый субъект успел повернуться, но Герсен выстрелил в третий раз — игла взорвалась в сгибе локтя противника, его лучемет со стуком упал на дорогу.

Герсен выскочил из кабины водителя: «Вы меня искали?»

Обладатель гулкого баса ничего не сказал — набычившись от боли, он напряженно смотрел Герсену в лицо.

Герсен произнес таким тоном, словно продолжал светский разговор: «Ты когда-нибудь видел, как человек умирает от клюта? Нет? А, значит, видел! Можешь попробовать клют — или я могу продырявить тебе башку. Выбирай!»

«Стреляй!» — прошептал коренастый бандит.

«В таком случае отвечай. Если бы вы меня поймали, что вы собирались со мной сделать?»

«Связать тебя липкой лентой и отвезти в гараж».

«И что потóм?»

«Я получил бы дальнейшие указания».

«Кто дает указания?»

Приземистый субъект молчал, упрямо уставившись Герсену в глаза. Герсен надел перчатку, сделал шаг вперед и протянул руку к бандиту: «Отвечай!»

«Коршун».

«Ленс Ларк?»

«Зачем ты спрашиваешь, если знаешь сам?»

«Где он сейчас?»

«Не знаю. Он связывается со мной по радио».

Со стороны «Черного хлева» снова показались фары. Бандит-коротышка бросился на Герсена, но его встретила стеклянная игла, погрузившаяся в череп между глаз. Герсен осторожно сложил опасную перчатку в предназначенную для нее защитную оболочку. Фары приближавшегося такси уже осветили грязно-белую полосу, окаймлявшую корпус машины бандитов, загородившей половину дороги. Герсен повернулся и снова побежал по дороге в Тваниш.

Таксист, возвращавшийся из «Черного хлева», затормозил при виде препятствия и остановился. Оглянувшись на бегу, Герсен видел, как водитель и пассажиры вышли из такси и оцепенели, в ужасе глядя на трупы.

Герсен сидел и пил горячий чай в кафе «Козерог» напротив Парка Искупления, на полпути между «Коммерческим отелем» и Башней Скохуна, оценивая события прошедшего вечера. Он с удовлетворением отметил, что его настроение исправилось. Необходимость быстро реагировать и решительно действовать прочистила какие-то засорившиеся каналы у него в голове. Четыре убийства? Герсен сожалел только о том, что не успел выжать больше сведений из приземистого подручного Ларка. Вспомнив о Джердиане, он почувствовал теплую волну возбуждения; вспомнив о секретарше Жаркова, расхохотался... Под столом Лалли Инкельстафф в управлении конструкторского бюро Жаркова все еще работал недавно установленный им диктофон. Теперь он регистрировал только тишину в соседней конторе «Котцаша». Было бы гораздо полезнее, если бы он записывал разговоры в самóм управлении Жаркова.

Герсен взглянул в сторону Башни Скохуна, где только окна вестибюля на первом этаже были приглушенно озарены ночными светильниками.

Герсен допил чай, вернулся в отель, взял чемоданчик с оборудованием и прошелся по парку к Башне Скохуна. В вестибюле было пусто. Поднявшись в лифте на третий этаж, он воспользовался похищенным ключом от номера 308 и зашел в управление конструкторского бюро Жаркова.

Закрыв за собой дверь, он сразу остановился и прислушался: ни звука, никаких признаков человеческого присутствия. Герсен зашел за стеклянную перегородку отделения секретарши, нашел диктофон и отсоединил его. «Лучше всего установить эту штуку в кабинете Жаркова», — подумал он.

Закрепляя микрофон под столом Жаркова, Герсен обнаружил там же несколько приборов и опаснейших защитных приспособлений, вызвавших у него немалое удивление. Он невольно вспомнил алоизийскую поговорку: «Собираясь трапезничать с дьяволом, запасайся ложкой подлиннее». Жаркову приходилось сотрудничать с Ленсом Ларком, в связи с чем инженер приготовил «ложки подлиннее», чтобы в случае чего они были под рукой.

Герсен работал быстро и со знанием дела; уже через полчаса система вполне удовлетворяла его требованиям — прослушивающее устройство было соединено с телефонным аппаратом в конторе «Котцаша» и с несколькими микрофонами, рассредоточенными в различных точках помещения. Герсен упаковал инструменты и собрался было уходить, но задержался у входа в чертежный зал. Открыв дверь, он заглянул туда и обнаружил типичное оборудование: графопостроители, компьютеры, моделирующие шахты в различных разрезах, принтеры, библиотеку информационных дисков. На столе были разложены документы, относившиеся к текущим работам — пачки бесчисленных таблиц, заполненных рядами и столбцами цифр. Каждую страницу чертежник пометил заголовком: «Секция 1A», «Секция 1B» и т. п.; последняя таблица была озаглавлена «Секция 20F». Под столом Герсен заметил пару необычных предметов. Во-первых, на полу лежал бесформенный ком белого, как мел, материала, диаметром с локоть. Его поверхность была испещрена линиями, образовавшими сетку примерно сотни из участков; каждый участок был пронумерован бледными чернилами — теми же кодами, которыми были озаглавлены таблицы на столе. Рядом находилась увеличенная копия первого бесформенного предмета, но из легкого прозрачного материала, также подразделенная на множество участков. Под поверхностью прозрачного макета тянулись, подобно кровеносным сосудам, тысячи алых прожилок — кривых и зазубренных, беспорядочно разветвляющихся и пересекающихся, ныряющих вглубь материала и восходящих к поверхности. В этой мешанине прожилок и в их распределении по участкам невозможно было уловить какую-либо закономерность.

«В высшей степени странно!» — подумал Герсен. Он поднял большой прозрачный макет и повертел его в руках, разглядывая то с одной, то с другой стороны. Любопытно! Совершенно непонятно... Герсен внезапно зашелся непроизвольным истерическим смехом.

Возможно ли столь чудовищное, беспредельное, беспрецедентное сумасбродство? Перебирая в уме события последних месяцев, Герсен увидел, словно на экране, вспыхнувшем перед глазами, как сотни мельчайших деталей складывались в последовательную, однозначную мозаику.

Положив прозрачный макет на пол, Герсен взял чемоданчик и покинул управление Жаркова. Он выполнил свою задачу. Разговоры в управлении конструкторского бюро теперь можно было прослушивать по телефону — и разговоры эти, несомненно, должны были оказаться исключительно любопытными.

Никто не помешал Герсену вернуться в отель. Потайной индикатор — прозрачный волосок, приклеенный им между дверью и дверной рамой, свидетельствовал о том, что в его отсутствие номер никто не навещал. Герсен зашел внутрь, закрыл дверь на замок, принял душ и лег спать.

Он провел беспокойную ночь. Лица плавали в сонном воображении — лица Ленса Ларка: карикатуры, зарисовки, нечеткое лицо на старой фотографии. Лица несчастного опозоренного Тинтля и его усатой супруги, Дасвелла Типпина, Оттиля Паншо, Бель-Рука, Лалли Инкельстафф, Джердианы Чансет...

Утром Герсен попросил по телефону, чтобы завтрак принесли к нему в номер, но, обуреваемый сомнениями, не прикоснулся к еде. Тщательно одевшись, он спустился на первый этаж и, стараясь не привлекать к себе внимание, вышел на Аллею, направился в кафе «Козерог» и там, наконец, позавтракал. Сегодня предстояли важные события. Сначала — свидание с Джердианой в полдень, над озером Мшистого Аль-Руна. А затем — кто знает? Возможно, свидание с Ленсом Ларком. Вернувшись в отель, Герсен поднялся к своему номеру. Волосок-индикатор был разорван. Приложив ухо к двери, Герсен услышал какой-то странный шум. Соблюдая предельную осторожность, Герсен тихонько отодвинул дверь в сторону, заглянул внутрь и обнаружил горничную, менявшую постельное белье.

Он вошел и вежливо пожелал горничной доброго утра; та вскоре удалилась. Герсен тут же подсел к телефону, набрал номер конторы «Котцаша» и включил диктофон, позволивший ему прослушать четыре разговора, состоявшихся, пока он завтракал. Прежде всего в управление конструкторского бюро позвонил Зерус Бельсэйнт из ассоциации служб обеспечения безопасности «Звездная цитадель» — он хотел поговорить с господином Жарковым.

«К сожалению, господина Жаркова в управлении еще нет», — слегка развязным тоном ответила Лалли Инкельстафф.

«Когда, по-вашему, он придет?»

«Не могу знать. Может быть, завтра».

«Пожалуйста, сообщите ему, что я звонил. Я попробую связаться с ним завтра».

«Очень хорошо, так и сделаю».

После этого в управление позвонил сам Жарков: инженер интересовался местопребыванием Оттиля Паншо.

«Он сегодня не приходил, господин Жарков».

«Как то есть не приходил? — резко спросил Жарков. — И не оставил никакого сообщения?»

«Никакого, господин Жарков. Звонил только некий Зерус Бельсэйнт — он хочет с вами о чем-то посоветоваться».

«Зерус? Какой такой Зерус?»

«Зерус Бельсэйнт из ассоциации служб обеспечения безопасности «Звездная цитадель»! Если он позвонит снова, могу ли я ему сообщить, когда вы сможете его принять?»

«Я буду в управлении вечером, но не хочу говорить с Бельсэйнтом. Ему придется подождать. Если позвонит Паншо, скажите ему, чтобы зашел в управление — и не позволяйте ему уходить!»

«Хорошо, господин Жарков».

Затем Герсену пришлось прослушать частный разговор Лалли Инкельстафф с подругой, из которого он узнал больше, чем хотел бы. Лалли живо описывала приключения предыдущего вечера, прибегая к выражениям и метафорам, весьма нелестным с точки зрения Герсена. «И с кем? С метленкой, представляешь? — голос секретарши возмущенно повысился. — Не могу даже представить себе, кто он такой на самом деле! Я на него взглянула с таким презрением, что он весь сморщился и высох! Остаток вечера я провела с Нэри. Мы станцевали три сюиты и замечательный веселый галоп. Но это еще не все! По дороге домой мы натолкнулись на ужасное убийство — по сути дела, на четыре убийства сразу! Кто-то застрелил водителя такси и трех пассажиров! Они валялись на дороге, как собаки, сбитые машинами. Кошмар какой-то. Никогда не забуду этот вечер!»

«А кто была эта метленка?»

«Дочь Чансета, вечная воображуля. Куда ни пойдешь, она уже там».

«Да, я ее помню».

Разговор этот, наконец, закончился, после чего секретарша подняла трубку в четвертый раз — звонил Мотри, суперинтендант, руководивший работами Жаркова на Шанитре: «Позовите, пожалуйста, Жаркова».

«Его еще нет. Он сказал, что придет вечером».

«Я только что прилетел с Шанитры. Звоню, чтобы сообщить о завершении последней контрольной проверки. Все готово, все работает. Жарков может передать это клиенту. Вы не забудете ему сказать?»

«Не забуду, господин Мотри!»

«Так не забывайте же!»

«Ни в коем случае не забуду! Между прочим, я уже записала ваше сообщение».

«Вот умница! Так держать! Я загляну в управление завтра утром».

«Хорошо, господин Мотри. Я все передам господину Жаркову».

Больше никаких записей не было. Герсен размышлял, откинувшись на спинку стула. Все должно было произойти сегодня. Он выглянул в окно. Кóра восходила к зениту в затянутом полупрозрачной дымкой осеннем небе, прохладный ветер покачивал кроны деревьев в парке. В дымке очертания холмов Льяларкно становились нечеткими; даже Тваниш, парк напротив и весь пейзаж казались проникнутыми меланхолической безмятежностью, резонировавшей с настроением Герсена. Проблемы были решены; тайное стало явным — смехотворная, жестокая, дикая действительность превосходила всякое воображение настолько, что Герсен даже не хотел об этом думать.

Герсен анализировал в уме прослушанные телефонные разговоры. Сегодня вечером Жарков ожидал важных посетителей — кого именно? Мало-помалу мысли Герсена вернулись к Джердиане Чансет, и он почувствовал укол неуверенности. О чем она думает? Сейчас, в эту минуту? Проницательного, изобретательного, хитроумного Герсена снова осадили опасения и сомнения. Он вспомнил Джердиану такой, какой увидел ее впервые — в темно-зеленом платье и в темно-зеленых чулках, с темными волнистыми локонами, ниспадавшими на уши и на лоб. Заметив Герсена, она обожгла его надменным взглядом — как поразительно изменились их отношения теперь! Сердце Герсена растаяло... Он взглянул на часы: до полудня оставалось меньше часа, пора было ехать туда, где они встретятся в парке Мшистого Аль-Руна.

Герсен изучил вереницу такси, стоявших у обочины перед входом в отель. Вряд ли ему снова угрожало нападение в машине; тем не менее, он пересек Аллею и Парк Искупления и подозвал такси, проезжавшее по боковой улице. Как всегда, ему пришлось преодолеть сопротивление водителя, не желавшего рисковать штрафом на улицах Льяларкно — таксист уступил только после того, как Герсен пообещал сидеть в тени в глубине салона так, чтобы его не было видно снаружи.

Когда они притормозили у Мшистого Аль-Руна, Герсен вышел на обочину и заплатил таксисту; тот поспешно уехал.

Герсен вернулся по дороге к арке въездных ворот. Ветви огромных деревьев неизвестной ему разновидности тянулись над каменной оградой, отбрасывая пятнистую тень. В безветренном воздухе царила тишина. Справа и слева от арки на каменных пилонах стояли бюсты нимф, отлитые из бронзы — их невидящие глаза смотрели на него свысока.

Герсен прошел под аркой и направился к дому. Подъездная дорога полого изгибалась, приближаясь к обширному портику усадьбы; отдельная дорожка вела вокруг дома в сады, где Герсен еще никогда не бывал. Прогуливаясь среди радующих взор кустарниковых цветников и аккуратно подстриженных деревьев, Герсен вскоре приблизился к низкой каменной ограде. За ней начинался приусадебный парк Старой Рощи. На обширном газоне веселились две маленькие черноволосые девочки — обнаженные, если не считать широкополых соломенных шляп, украшенных цветами. Девочки заметили Герсена и замерли, глядя на непрошеного зрителя. После этого их игры стали носить более сдержанный характер. Через некоторое время они убежали туда, где их уже нельзя было видеть за живыми изгородями.

Герсен медленно вернулся тем же путем, каким пришел, пытаясь представить себе невозможное: своих собственных детей, беспечно бегающих по газону вокруг усадьбы Мшистого Аль-Руна... Обогнув угол, он подошел к крыльцу бокового входа. На ступенях сидела Джердиана, задумчиво смотревшая на озеро. Она поднялась на ноги. Он нежно обнял ее и поцеловал; девушка подчинилась, но не слишком охотно.

Несколько минут они стояли молча, после чего Герсен спросил: «Ты говорила обо мне со своей семьей?»

Джердиана печально рассмеялась: «Мой отец о тебе не очень высокого мнения».

«Он почти меня не знает. Может быть, мне следует с ним встретиться?»

«О нет! Он будет холоден, как лед... Я действительно не знаю, что тебе сказать. Вчера я всю ночь думала о тебе и обо мне — и сегодня, все утро... Все равно я в замешательстве».

«Я тоже много думал. Я вижу три возможности. Мы можем расстаться — окончательно, навсегда. Или ты можешь уйти со мной — сегодня, сейчас, если хочешь. Завтра мы покинем Метель и потеряемся в космосе».

Джердиана вздохнула и медленно, скорбно покачала головой: «Ты не понимаешь, что значит принадлежать к роду метленов. Я неотделима от Льяларкно — так, как если бы я тут выросла подобно дереву. Вдали от дома я всегда буду чувствовать себя одиноко даже с тобой — любовь не спасет меня от одиночества».

«Или я могу остаться на Метеле и обосноваться здесь, вместе с тобой».

Джердиана с сомнением посмотрела ему в глаза: «Ты это для меня сделаешь?»

«У меня нет другого дома. Мне нравится Льяларкно — почему бы мы не могли здесь жить?»

Джердиана горестно усмехнулась: «Все не так просто. Инородцев здесь редко привечают. Это практически невозможно. Ты же знаешь: мы — метлены, других таких нет».

«Я уже в какой-то степени подготовил почву для такого варианта. У нас уже есть дом».

«Здесь? На Метеле?»

Герсен кивнул: «Мшистый Аль-Рун. Вчера я его купил».

Джердиана не верила своим ушам: «Но за него просили миллион СЕРСов! Я думала, что ты — как бы это выразиться? Нищий искатель приключений, астронавт?»

«В каком-то смысле так оно и есть. Но нищим меня никак нельзя назвать. Я мог бы купить дюжину таких усадеб, даже не интересуясь их стоимостью».

«Ничего не понимаю!»

«Надеюсь, твое мнение обо мне не изменится к худшему только потому, что я не бедняк».

«Нет. Конечно, нет. Но тебя окружает тайна, и теперь тебя еще труднее понять. Зачем, в таком случае, ты рисковал жизнью, когда дрался с тем громадным даршем в Динкельстоне?»

«Другого выхода не было».

«Но почему?»

«Завтра я все тебе расскажу. Сегодня — еще не время».

Она вопросительно искала у него в глазах: «Ты не преступник? Не пират?»

«Я даже не банкир».

Глядя на что-то за спиной Герсена, Джердиана вдруг оцепенела. Раздался яростный возглас: «Эй, приятель! Что ты тут делаешь? Джердиана! Как это понимать?» Не ожидая ответа, Адарио Чансет подал знак паре дюжих лакеев: «Выбросьте этого босяка на улицу!»

Лакеи стали уверенно приближаться. Через несколько секунд один из них лежал лицом вниз в цветнике, а другой сидел рядом, закрыв ладонями окровавленный сломанный нос. Герсен сказал: «Вы выгнали меня из своего банка, господин Чансет, но этот парк — моя собственность, и здесь я не позволю с собой так обращаться».

«Что ты имеешь в виду? Какая такая собственность?»

«Вчера я купил Мшистый Аль-Рун».

Чансет резко рассмеялся: «Ты купил кота в мешке! Разве ты не читал устав Льяларкно? Нет? Тогда тебя ждет большой сюрприз. Вся территория Льяларкно — частное владение, и права первоначальных владельцев передаются только по наследству. Ты не мог купить право собственности — ты мог только заплатить за долгосрочную аренду, но арендный договор подлежит утверждению советом доверенных распорядителей недвижимым имуществом. Я — один из доверенных распорядителей. И я не желаю, чтобы твоя инопланетная рожа маячила над моей садовой оградой, чтобы ты глазел на моих детей! Здесь уже был мерзавец-дарш, пытавшийся купить Мшистый Аль-Рун, и я ему сказал то же самое. Не потерплю!»

Герсен взглянул на Джердиану — та ломала руки, у нее по щекам катились слезы. Чансет наконец обратил внимание на свою дочь: «Вот как, значит, обстоят дела? Романтическая драма! Что ж, тебе придется выбросить эту роль из головы. Своенравная, капризная девчонка! У тебя слишком пылкое воображение, из-за него ты попадаешь в ситуации, которые сама не можешь контролировать. Этому спектаклю пришел конец, пора опустить занавес. Тебе давно пора научиться себя вести. Немедленно возвращайся домой!»

«Одну минуту!» — вмешался Герсен. Он подошел к Джердиане и заглянул в ее заплаканное лицо: «Ты не обязана ему подчиняться. Ты можешь уйти со мной — если хочешь».

Джердиана тихо ответила: «Скорее всего, он прав. Я — метленка и никогда не буду ничем другим. Надо полагать, мне придется смотреть в лицо действительности. Прощай, Кёрт Герсен!»

Герсен натянуто поклонился: «Прощай!» Он повернулся к Адарио Чансету, стоявшему рядом с каменным лицом, но не нашел слов, способных выразить обуревавшие его чувства. Повернувшись на каблуках, Герсен прошел по подъездной дороге к арке с бронзовыми бюстами нимф — те продолжали следить за ним свысока невидящими глазами.

Дорога была пуста. Герсен направился на юг, к Тванишу — справа тянулась ограда Старой Рощи. Он бросил только один взгляд на полого спускающийся газон. Две маленькие девочки — теперь в нарядных платьицах — снова прервали игру, чтобы посмотреть на незнакомца. Герсен продолжил путь мимо тихих рощ и усадеб, постепенно спускаясь к Тванишу, и в конце концов вышел на Аллею. Там он сразу зашел в кафе «Козерог»: он был голоден, подавлен и зол, он хотел пить, он устал. Бросившись на стул, он съел кусок хлеба с мясом, после чего продолжал сидеть, обхватив пальцами чашку чая и глядя в пространство.

Что правда, то правда — занавес опустился. Эмоции, надежды, рыцарская бравада — все разлетелось и погасло, как искры на ветру.

Последовательность событий напоминала сюжет простой трагикомедии в двух актах: напряжения, конфликты и столкновения на Дар-Сае, затем краткая счастливая интерлюдия для смены декораций и, наконец, новое возрастание напряжений, ведущее к развязке в парке Мшистого Аль-Руна. Динамический стимул всей этой постановке придавала глупость самого Герсена. Как нелепо было с его стороны представлять себя на буколическом фоне Мшистого Аль-Руна, участвующим в легкомысленных обрядах метленов! Никакие тоскливые надежды не могли оправдать такую измену своей сущности! Он, Кёрт Герсен, был одержим внутренними императивами, исполнение которых, даже если оно было осуществимо, не оставляло места ни для чего другого.

Драма закончилась. Напряжения разрядились. Стремления, вызывавшие напряжения и конфликты, приведены в равновесие бесцеремонной, подавляющей необратимостью судьбы. Прихлебывая чай, Герсен сумел горько усмехнуться. Джердиана не будет страдать очень глубоко — и скоро найдет себе утешение.

Поднявшись на ноги, Герсен вернулся в отель. Выкупавшись и переодевшись в обычный костюм астронавта, он вызвал по телефону свое прослушивающее устройство и прослушал очередную частную беседу секретарши, на этот раз с молодым человеком по имени Нэри Бальброк, а также еще один разговор секретарши с Жарковым — тот снова позвонил, чтобы поинтересоваться, не появился ли Паншо, еще более резким тоном.

«Он не приходил и не звонил, господин Жарков».

«Странно! Очень странно! А в соседней конторе его нет?»

«Его контора пустовала весь день».

«Ладно. Я зайду в управление вечером, мне нужно закончить кое-какие важные дела. Можешь уйти с работы в обычное время. Если Паншо позвонит, оставь мне записку».

«Да, господин Жарков».

Выключив диктофон, Герсен взглянул на часы: Лалли уже должна была уходить из управления.

Герсен сделал необходимые приготовления, снова и снова терпеливо проверяя их безошибочность. Будучи наконец удовлетворен результатами, он вышел из отеля и прогулялся по парку к Башне Скохуна — как раз вовремя. Лалли Инкельстафф торопливо вышла на улицу и направилась куда-то по широкому тротуару Аллеи. Герсен зашел в здание, поднялся в лифте на третий этаж и вынул ключ № 308.

Приложив ухо к двери управления Жаркова, Герсен не услышал ни звука. Вставив ключ в замок, он сдвинул дверь в сторону и заглянул внутрь. В помещениях конструкторского бюро никого не было. Герсен зашел в приемную и закрыл за собой дверь.

Подойдя к двери кабинета Жаркова, он заглянул и туда. Там тоже было пусто. Оставив дверь кабинета открытой, Герсен прошел по коридору в чертежный зал и присел в стороне от входа.

Он ждал. Прошло полчаса. Направление лучей Кóры, проникавших через западные окна чертежного зала, начинало приближаться к горизонтали.

В Герсене росло напряжение. Секунда проходила за секундой с почти слышимым глухим стуком.

Ему надоело сидеть. Герсен встал и занял позицию, в которой он мог одновременно видеть через стеклянную перегородку закрытую входную дверь приемной и, повернув голову, открытую дверь кабинета Жаркова.

В коридоре послышались шаги. Герсен прислушался: шел один человек. Кто бы ни был «важный посетитель» Жаркова, он еще не прибыл.

Входная дверь отодвинулась: в приемную зашел Жарков. Отступив за стеллаж, закрывавший часть стеклянной перегородки, Герсен наблюдал за инженером через промежуток между книгами.

Жарков направился к кабинету; у него в руке был небольшой чемоданчик. По пути он заглянул в отделение секретарши и нахмурился. «Уродливый и неприятный тип!» — подумал Герсен. Отталкивающая внешность инженера только подчеркивалась изощренно завитыми колечками крашеных светлых волос. От него исходила эманация серьезной угрозы. Бормоча что-то себе под нос и тяжело ступая, Жарков зашел к себе в кабинет. Чтобы остаться незамеченным, Герсену пришлось опуститься на корточки.

Глядя в щелку между справочниками, Герсен видел, что Жарков поставил свою ношу на стол, открыл чемоданчик и вынул из него плоскую черную коробку с большой янтарной кнопкой сверху. Жарков разместил эту коробку точно посередине стола, после чего уселся в кресло. Лениво развалившись, инженер мрачновато поглядывал в окно — не на парк, а куда-то дальше, в сторону Льяларкно.

Герсен вышел из укрытия в коридор, разделявший чертежный зал и кабинет инженера. Жарков услышал скрип половиц; резко повернувшись в кресле, он уставился на Герсена, заходившего в кабинет. Несколько секунд Жарков и Герсен молча смотрели друг на друга. Герсен сделал три медленных шага вперед, и теперь стоял почти вплотную к столу.

Наконец Жарков спросил: «Так кто же вы такой?»

«Меня зовут Кёрт Герсен. Вы когда-нибудь обо мне слышали?»

Жарков коротко кивнул: «Мне о вас говорили».

«Я скупил контрольный пакет акций «Котцаша» и поручил Паншо прекратить все работы на Шанитре. Надо полагать, он вам об этом сообщил?»

Жарков кивнул — на этот раз медленно: «Он не преминул мне об этом сообщить. Зачем вы прилагаете столько усилий? Что именно вас интересует?»

«Прежде всего меня интересовали финансовые средства фонда «Котцаш». Вчера я перевел на свой банковский счет почти пять миллионов СЕРСов».

Жарков прищурился: «В таком случае мне придется выставить счет вам».

«Не трудитесь».

Инженер, казалось, не расслышал последнее замечание Герсена. Он взял со стола черную коробку и переместил ее на подоконник рядом со спинкой кресла: «И что же? Чего вы от меня хотите?»

«Я хотел бы с вами поговорить. Вы ожидаете посетителя?»

«Возможно».

«У нас еще есть время немного поболтать. Позвольте мне кое-что рассказать о себе. Я родился в месте под названием Монтплезант. Через несколько лет этот городок был уничтожен синдикатом пиратов-работорговцев. Одним из главарей пиратов был некий Ленс Ларк — убийца, вор и мерзавец, каких мало. Ленс Ларк — дарш, на самом деле его зовут Хуссе Бугольд. Уже в молодости он стал изгоем — «отморозком» — и потерял мочку уха. Мочки другого уха он лишился недавно, в «Шатре Тинтля» в Рат-Эйлеанне. Почему мне это известно? Потому что это я отрезал ему вторую мочку. Мадам Тинтль, надо полагать, запекла ее в следующей порции ахагара».

В глазах Жаркова сверкали желтые огоньки. Он резко поднялся на ноги и произнес старательно сдержанным тоном, четко выговаривая слова: «Ваши слова меня оскорбляют, так как Ленс Ларк — это я».

«Я уже догадался, — отозвался Герсен. — Я пришел, чтобы тебя убить».

Ленс Ларк протянул руку под край стола: «Еще посмотрим, кто кого убьет. Для начала я отрежу тебе ноги». Ларк нажал кнопку, но из-под стола не вырвался ожидаемый веер энергии — Герсен отсоединил проводку, когда устанавливал микрофоны.

Ленс Ларк пробормотал проклятие и выхватил из кармана лучемет. Герсен выстрелил — игла взорвалась в руке Ларка. Князь тьмы выронил оружие и взревел от боли. Неуклюже обогнув стол, он бросился на врага. Герсен схватил стул и ткнул им в лицо Ларка. Тот отбросил стул в сторону одним взмахом мощной руки. Герсен подступил к нему вплотную, ударил Ларка коленом в пах и ребром ладони правой руки — по шее. Отскочив, Герсен увернулся от удара увесистого кулака, пнул Ларка под колено сзади и одновременным толчком в плечо заставил его потерять равновесие и свалиться на пол. Кудрявый светлый парик слетел с головы Ларка, обнажив бугристый лысый череп и обрезанные уши.

Герсен присел на край стола и направил дуло дедактора на грудь Ленса Ларка: «Сейчас ты умрешь. Жаль, что не могу тебя убить десять раз подряд».

«Паншо меня предал!»

«Паншо сбежал, — сказал Герсен. — Но он никого не предавал».

«А тогда — как ты меня узнал?»

«Я узнал твое лицо на макете чертежника. И понял, в чем состоит твой план и почему тебе понадобился «Котцаш». Ничего у тебя не получится».

Мышцы Ленса Ларка напряглись, он попытался схватить Герсена за ноги, но руки его не слушались — он едва сумел ими пошевелить. Князь тьмы уставился Герсену в лицо: «Что ты со мной сделал?»

«Я отравил тебя клютом. Теперь ты чувствуешь жжение в шее, под затылком. Твои руки и ноги уже парализованы. Через десять минут ты умрешь. Пока ты будешь умирать, думай о том, сколько вреда ты нанес ни в чем не повинным людям!»

Ленс Ларк судорожно вздохнул: «Коробка на окне... Дай ее мне!»

«Не дам. Мне доставляет удовольствие нарушать все твои планы. Помнишь Монтплезант? Там ты убил моего отца и мою мать».

«Возьми коробку! — хрипел Ленс Ларк. — Отодвинь щиток, нажми кнопку!»

«Нет! — ответил Герсен. — Никогда».

Ленс Ларк начинал биться на полу — все его внутренности горели, сжимались и сворачивались. Герсен вышел в приемную и стал ждать. Прошло несколько минут. Из кабинета все еще доносились звуки — мышцы Ларка судорожно сокращались и растягивались, разрывая сухожилия. Его дыхание превратилось в клокочущие хрипы. Через девять минут он застыл, скорчившись в нелепой, неправдоподобной позе. На десятой минуте он перестал дышать. Еще через минуту он умер.

Герсен, сидевший в кресле приемной, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Он чувствовал себя постаревшим, уставшим, опустошенным.

Шло время. Герсен поднялся на ноги и вернулся в комнату, которую прежде считал «кабинетом Жаркова». За окном уже сгущались сумерки. Над холмами Льяларкно всходила яркая полная луна — Шанитра.

Герсен взял черную коробку с подоконника, подержал ее в руках, взвесил, словно пытаясь почувствовать заложенную в ней власть. В нем боролись противоречивые побуждения. Он вспомнил строгое, непреклонное лицо Адарио Чансета и невесело усмехнулся. Ленс Ларк прилежно и долго трудился, чтобы устроить свою самую злостную, самую незабываемую проделку! Неужели все эти труды и расходы затрачены впустую? Учитывая тот факт, что в данном случае побуждения Ленса Ларка и Герсена полностью совпадали?

«Ну уж нет! — сказал себе Герсен. — Конечно, нет».

Он отодвинул предохранительный щиток коробки, положил палец на янтарную кнопку...

И нажал ее.

Серебристая поверхность Шанитры вскипела; огромные куски луны, медленно кружась, разлетались в стороны; фрагменты поменьше струями расплывались во всех направлениях; облако пыли образовало кольцевой нимб, светившийся в лучах Кóры.

Мало-помалу пыль рассеялась в пространстве. Взорванный материал осел, образуя новые сочетания возвышенностей и впадин. Теперь ранее бесформенная поверхность Шанитры приобрела безошибочное сходство с уродливой физиономией Ленса Ларка — с необрезанными длинными мочками ушей, с лысым бугристым черепом, со ртом, расплывшимся в идиотской ухмылке.

Герсен подсел к телефону, позвонил в Старую Рощу и попросил соединить его с Адарио Чансетом.

С экрана выглянуло лицо банкира: «Кто это? Что вам нужно?»

«Выйдите в сад, — сказал Герсен. — Над вашей оградой маячит мерзкая даршская рожа».

Выключив аппарат, Герсен покинул Башню Скохуна и вернулся в отель. Там он заплатил по счету, после чего вышел на тротуар Аллеи.

Таксист отвез его в космопорт. Герсен нашел на взлетном поле свой «Трепетнокрылый Фантамик», поднялся по трапу и вскоре покинул планету метленов.

Дневник мечтателя

Глава 1

Из «Дневника мечтателя»:

«Возведи очи свои, незнакомец, к изнуренному веками бастиону, противостоящему всем и вся: там они стоят, паладины — суровые, непреклонные, невозмутимые. Один за всех, все за одного.

Посредине — элегантный Иммир. Ему подвластны некие ухищрения волшебства; он — мастер интриг, заговоров и ужасных неожиданностей. Иммир Непредсказуемый, он не притязает на собственный цвет.

Одесную Иммира стоит Джеха Райс. Он величественно высок; его цвет — черный. Он мудр и проницателен, он неизменно первый, кому становятся очевидны обстоятельства грядущего и кто умеет толковать проистекающие из них возможности. Определив перспективу, он протягивает руку и открывает ее взорам других паладинов. Джеха не знает сожалений и настаивает на решительности; недаром иные прозвали его Джехой Неумолимым. Он облачен в черный покров, гибкий и облегающий, как кожа; на нем черный плащ и черный гребенчатый шлем-морион, навершием коего служит хрустальный шар, блистающий, как серебряная звезда.

Ошуюю Иммира стоит Лорис Хоэнгер; его цвет — ярко-красный багрянец свежей крови. Он свиреп, порывист, опрометчив и никогда не спешит покинуть ратное поле, хотя из всех паладинов он может быть самым щедрым. Он с вожделением преследует красавиц, и горе тем прелестницам, что смеют ему отказывать, ибо они безрассудно подвергают риску свое достоинство. А если им приходит в голову жаловаться или упрекать Лориса, они испытывают его возмездие во всей полноте. Когда же, наконец, он покидает их постели, они не находят слов и с тоской смотрят ему вслед.

Бок о бок с Лорисом Хоэнгером стоит Зеленый Мяута. Мяута — изобретательный умелец. Он может опрокинуть мост или обрушить башню. Он терпелив и хитер — даже если путь закрыт справа и слева, он находит лазейку между тупиками. Его память безошибочна: он никогда не забывает имя или лицо, он помнит обычаи и маршруты сотен миров. Изнеженные толстосумы полагают, что его способ заключать сделки отличается свежестью новизны — их ждет кошмарное разочарование.

Желтый Блесковод изумителен и язвителен, он игнорирует любые прецеденты. Он — шут, паяц и фигляр, он умеет исполнить любую роль. Всех паладинов, кроме одного, веселят его проказы; когда для этого наступает подходящее время, все они — кроме одного — пляшут под его музыку, ибо Блесковод мог бы извлечь услаждающие слух звуки даже из свиньи, подвешенной на крюке, если бы захотел приложить свои способности к решению такой задачи. Ни в коем случае, однако, не следует недооценивать значение шуток Блесковода — его кинжал еще острее его ума. В бою враг восклицает: «Где запропастился лежебока Блесковод?» или «Ага! Трус Блесковод улепетывает, только пятки сверкают!» — но тут же чувствует острие его кинжала на своей шее, появившееся словно ниоткуда, или замечает Блесковода в новом обличье, вызывающем оцепенение ужаса.

Подле Джехи Райса стоит благородный Рун Отмир, синий паладин. В битве он неустрашим и первый приходит на помощь другому рыцарю, оказавшемуся в затруднении — но он же первый проявляет милосердие и снисхождение. Рун строен и высок, у него ясный лик, лучезарный, как восход летнего солнца; он мастерски владеет всеми видами искусств, изящен и любезен, чувствителен к красоте всего сущего — и в особенности к красоте пугливых дев, коих он мгновенно зачаровывает, как гремучая змея — прыткого кролика. На военном совете, однако, к мнению Руна редко прислушиваются — увы!

Чуть поодаль от Синего Руна стоит зловещий белый паладин — Эйя Паниче. У него белые волосы, белые глаза, длинные белые зубы и белая кожа. Он закрывает лицо сетчатым забралом шлема из белого металла, и трудно различить черты его лица — заметны только горбатый орлиный нос, острый выдающийся подбородок и сверкающие глаза. На совете он, как правило, говорит только «да» или «нет» — но именно его слово чаще всего становится решающим, ибо для Белого Рыцаря, судя по всему, исповедимы начертания Судьбы. Его одного, из всех паладинов, не забавляют коварные проказы Блесковода. Более того, в тех редких случаях, когда на лице Паниче появляется мрачная улыбка, для всех, кто может, наступает пора уходить и не оглядываться — чтобы, паче чаяния, не встретиться глазами с пронзительно-прозрачным взором Эйи Паниче.

Ступай же, незнакомец — иди своей дорогой! Когда наконец ты вернешься домой, где бы ни был твой дом среди бесчисленных мерцающих миров, расскажи другим о рыцарях бастиона, в молчаливом раздумье стоящих на перепутье всех дорог».

Из монографии «Князья тьмы» Кароля Карфена:

«Теперь нам предстоит сосредоточить внимание на Ховарде Алане Трисонге, на его извращенных подвигах, на невероятной виртуозности его организационного гения. Прежде всего позвольте признаться со всей откровенностью: я нахожусь в состоянии благоговейного замешательства — и не знаю, с чего начать. Трисонг, по всей вероятности — величайший мерзавец из всех пятерых (если в окружении таких блестящих талантов, как другие князья тьмы и их выдающиеся кровавые пособники, тонкости какого-либо сравнения могут показаться сколько-нибудь убедительными). Несомненно, Трисонгу свойственны самые экстравагантные противоречия. Его жестокость беспорядочна, капризна и отвратительна настолько, что на ее фоне ослепительно ярко проявляются великодушие и щедрость, которые он время от времени себе позволяет. Учитывая детальную и методичную разработку его проектов, можно было бы предположить, что Трисонг — бесстрастный теоретик, руководствующийся исключительно логикой. С другой точки зрения, однако, он представляется изменчивым и легкомысленным, как цирковой клоун. Трисонга окружает непроницаемая тайна, и никто даже не догадывается о том, в чем могли бы заключаться его конечные цели.

Трисонг! Волшебное имя — «песнь деревьев» — возбуждающее страх и восхищение! Что, в точности, о нем известно? Немногие искры фактической информации теряются в пышном ореоле слухов и сплетен. По мнению одних, Трисонг — самый уединенный из людей, отшельник и мизантроп; другие утверждают, что он — верховный повелитель всех преступников Галактики. Говорят также, что его внешность непримечательна: он высок и худощав, с достаточно пропорциональным, хотя и несколько осунувшимся продолговатым лицом; только его светло-серые глаза отличаются необычной лучезарной прозрачностью. Выражение его лица часто называют «шутовским», а его манеры — живыми и заразительными. Как правило, он предпочитает носить обычную, скромную, ничем не выделяющуюся одежду. Все очевидцы сходятся в том, что Трисонг любит проводить время в компании красивых женщин, но ни одна из его подруг не извлекла из знакомства с князем тьмы никакой духовной или материальной выгоды. Напротив, все романтические связи Трисонга, о которых что-либо известно, заканчивались трагически — если не хуже».

События, в конечном счете позволившие загнать в угол Ховарда Алана Трисонга, носили самый случайный и непоследовательный характер — следы его пересекались и раздваивались, заставляли останавливаться в недоумении и делать маловероятные выводы; таковы были последствия тайны, которой непременно окружал себя Трисонг. Согласно отчетам немногих живых свидетелей, Трисонг был человеком несколько выше среднего роста, с ярким прозрачным взором, высоким лбом, узкими скулами и подбородком и часто кривящимся ртом, придающим его лицу странное выражение лукавого сожаления. Как правило, он вел себя вежливо, хотя в его любезности чувствовался оттенок металлической непреклонности. Почти все очевидцы упоминали о любопытной эманации «едва сдерживаемой энергии» или «непредсказуемой экстравагантности», исходившей от Трисонга; один вполне объективный наблюдатель определил это свойство как «безумие».

Скрытность Трисонга — а в этом отношении он действительно был одержим навязчивой идеей — носила всеобъемлющий и всепроникающий характер. Не существовало никаких известных фотографий, изображений или зарисовок Трисонга — ни в общественных, ни в частных архивах. Его происхождение было неизвестно; его личная жизнь была таким же расплывчатым мифом, как космологические теории о происхождении и судьбе Вселенной; время от времени какие-либо сообщения о Трисонге вообще не поступали в течение нескольких лет.

Деятельность Трисонга охватывала всю Ойкумену, но изредка он появлялся и в Запределье. Известно, что он время от времени называл себя — в шутку или нет — «повелителем сверхлюдей».[51]

Герсен напал на след Ховарда Алана Трисонга, в сущности, благодаря абстрактным умозаключениям — чистой дедукции в классическом смысле слова — пользуясь информацией, предоставленной неким Вальтером Кёделином, его старым знакомым, дослужившимся до звания начальника отдела МСБР[52].

Они встретились на Парусном пляже к северу от Авенты, столичной метрополии Альфанора, самой населенной из планет Кортежа Ригеля.

Из «Чайханы Счастливчика» на верхнем ярусе Парусного пляжа открывался вид на тысячи домиков, лавок, таверн и небольших площадей, населенных или посещаемых сотнями разновидностей людей. Под ослепительно жгучими лучами Ригеля невысокие светлые строения — бледно-голубые, бледно-зеленые, бледно-лиловые, розовые, белые, желтые — отбрасывали ярко-черные тени. Далеко внизу виднелся маленький полумесяц пляжа. Дальше до самого горизонта, где возвышались наковальни белых облаков, простирался мягкий темно-синий Тавматургический океан.

За столом, приютившимся под сенью густой темно-зеленой листвы мематиса, сидели Кёрт Герсен и Вальтер Кёделин — русый человек с порозовевшим от жары скуластым лицом, курносый, несколько плотнее Герсена. Так же, как Герсен, он носил обычный для астронавтов темно-синий с серым костюм — костюм человека, надеявшегося не привлекать к себе внимание. Они пили ромовый пунш и обсуждали Ховарда Алана Трисонга.

В компании Герсена Кёделин позволял себе выражаться откровенно: «Чем он теперь занимается? Вот в чем вопрос. Десять лет тому назад он величал себя «повелителем сверхлюдей»».

«Другими словами, паханом всех воров».

«Именно так. Он координировал и санкционировал каждое ограбление, каждое мошенничество от границ Запределья до Старого Сокко в Танжере. Однажды Ховард шел по переулку на задворках Клоповника, на Четвертой планете Арктура, и его задержал уличный грабитель. Ховард спросил: «Ты зарегистрирован в Организации?»

«Нет, — говорит тот, — никто меня не регистрировал».

«В таком случае ты не получишь ни гроша. Кроме того, я извещу местную малину о том, что у них завелся штрейкбрехер»».

Кёделин осушил бокал ромового пунша и поднял глаза к темно-зеленой кроне, откуда свисали ленточные розовые соцветия: «Самое подходящее место для микрофона. Хотел бы я знать, кто нас подслушивает».

«Если верить Счастливчику, никто».

«В наши дни трудно в это поверить. Тем не менее, здесь, в пригородах Авенты, Организация не так сильна».

Герсен поднял руку: «Еще два бокала того же... Значит, Трисонг — больше не повелитель сверхлюдей?»

«Не стал бы списывать его со счетов. Но он явно перепоручил «работу в массах» паханам помельче. Ховард только навещает их время от времени и проверяет учетные книги».

«Какой кроткий, ненавязчивый убийца — просто душка! Так что же его интересует теперь?»

Кёделин поколебался, подыскивая слова, но в конце концов фаталистически махнул рукой и наклонился над столом: «Не будет ничего страшного, если я вам расскажу — хотя, если эту история широко опубликуют, мы окажемся в неудобном положении. Кроме того, вполне возможно, что это выдумка». Кёделин посмотрел по сторонам: «Не проболтайтесь».

«Ни в коем случае».

«Структура руководства у нас не слишком жестко контролируется — как вам известно. В последнее время должность председателя совета директоров МСБР занимает Артур Санчеро. Пять лет тому назад его личный адъютант, секретный агент, погиб в аварии. Старый приятель порекомендовал назначить на освободившуюся должность человека по имени Джетро Коуп; его биографию, как водится, тщательно проверили, но не нашли ничего подозрительного. Коупа устроили адъютантом. Он оказался просто замечательным помощником и справлялся со всеми делами настолько успешно, что Санчеро практически нечего было делать. После чего началось что-то необъяснимое. Члены совета директоров стали умирать один за другим — то от болезни, то в какой-нибудь катастрофе; случались убийства и самоубийства.

Санчеро — или, точнее говоря, Джетро Коуп — выдвигал кандидатуры новых директоров; после надлежащего голосования они занимали свои должности. Проведением голосования и подсчетом голосов всегда занимался Джетро Коуп. Он уже протолкнул в совет директоров МСБР семерых человек; для того, чтобы обеспечить большинство голосов, ему оставалось назначить еще шестерых. И он, скорее всего, добился бы успеха в этом предприятии, если бы один из новых директоров, называвший себя Бемусом Карлайлом, не повстречался с агентом, который распознал в нем знаменитого шантажиста, Шона Макмертри из Дублина — это в Ирландии, на Земле.

Короче говоря, Макмертри потихоньку ликвидировали, но перед смертью он успел произнести одно имя. Вы догадываетесь, чье?»

«Ховарда Алана Трисонга».

«Разумеется. Агенты тут же принялись разыскивать Джетро Коупа, но тот как в воду канул».

«Что случилось с другими шестью директорами, которых рекомендовал Коуп?»

«Троих прикончили. Один исчез. Двое — все еще в совете. Их биографии безупречны, они утверждают, что ни в чем не замешаны, а другие директора не соглашаются голосовать за их исключение».

«Как это благородно с их стороны! Совет директоров МСБР либо продажен до мозга костей, либо наделал в штаны от страха».

«Одно не исключает другое».

«Быть одновременно повелителем сверхлюдей и главой МСБР — чудесная мечта! Независимо от того, как мы смотрим на вещи, невозможно отрицать красоту комбинации».

«Увы! Трисонг — лукавый бес. Я хотел бы вырезать его печень собственными руками».

«И никаких фотографий?»

«Ни одной».

«Так что мы все еще не знаем, как он выглядит».

Кёделин с отвращением крякнул: «Люди, работавшие с Коупом, хорошо его помнят — у него были светлые волосы, кудрявые и длинные, пушистая светлая борода и такие же усы. Вел он себя исключительно любезно».

«И с тех пор — ни слуху ни духу?»

«Ничего. Он испарился. Забыл упомянуть, что три года тому назад библиотека МСБР получила распоряжение председателя об уничтожении всех материалов, относящихся к Ховарду Алану Трисонгу, на основании их недостоверности. Распоряжение выполнили. Теперь у нас не осталось практически никаких данных».

«Все успешные преступники рано или поздно возвращаются туда, где они родились.[53] Трисонг тоже где-то родился и вырос. Его должны хорошо помнить десятки людей. Может быть, за последние три года поступили какие-то новые сведения?»

Откинувшись на спинку стула, Кёделин поразмышлял пару минут: «Я наведу справки и поставлю вас в известность. Где вы остановились?»

«В «Мирамонте»».

«Если не возражаете, я загляну к вам завтра, примерно в полдень».

На следующий день, точно в полдень, Кёделин присоединился к Герсену в баре на смотровой площадке отеля «Мирамонте», на Эспланаде в Авенте.

«Я так и думал, — начал Кёделин. — Нет никаких сведений о его происхождении. Мы знаем только то, что еще в молодости он появился на Земле — грабил банки, проворачивал мошеннические операции, занимался шантажом и убийствами по найму, организовал штурмовой отряд. Он хорошо знает свое дело. Тем не менее, о нем, как о человеке, известно поразительно мало».

Заявив, что его ждут срочные дела, Кёделин вскоре удалился. Герсен решил прогуляться по Эспланаде, тянувшейся пятнадцать километров параллельно прекрасному белому песчаному пляжу Авенты.

С тех пор, как Трисонг нанес семье Герсена непоправимый ущерб, исполнилось уже больше двадцати лет — тогда Трисонг только что занял место на вершине преступной элиты.[54] С тех пор его «проекты» становились все более дерзкими и крупномасштабными... В голове Герсена мелькнул и погас огонек какой-то догадки. Он облокотился на балюстраду.

Ховард Алан Трисонг исчез три года тому назад. Человек, который пытался быть одновременно повелителем преступного мира и председателем совета директоров МСБР, конечно же, и теперь не предавался праздности; где-то он замышлял новые «проекты», столь же ошеломительные...

Герсен рассмотрел ряд возможностей. Что замышлял Трисонг? Массовые преступления, потрясающие по своей жестокости? Неслыханные доселе кощунственные злодеяния? Что-нибудь, способное опозорить все человечество и подорвать цивилизацию как таковую? Ни одна из таких перспектив не казалась Герсену правдоподобной или целесообразной, учитывая затраты усилий, времени и денег, необходимые для осуществления подобных планов. «Очевидно, — сказал Герсен самому себе, — мне не хватает великолепного, дикого и беспощадного воображения Трисонга».

Вернувшись в отель, Герсен позвонил Кёделину: «По поводу нашего последнего разговора: возникает впечатление, что уже сейчас должны происходить какие-то драматические события. Какие события соответствовали бы такому ожиданию?»

Кёделин не мог сказать ничего определенного: «Мне это тоже приходило в голову. Я не вижу таких событий. Понятно, что он не хочет себя обнаружить, но рано или поздно ему придется сделать следующий ход. Остается только ждать...»

В системе Веги — три населенных планеты: Алоизий, Балагур и Катберт. В эпоху первого взрыва космической экспансии все они были колонизированы религиозными сектами, одна фанатичнее другой. В шестнадцатом веке космической эры дух былой жреческой власти все еще давал о себе знать — в частности, о нем напоминали бывшие храмы, преобразованные в общественные здания в период знаменитого Мятежа лоботрясов.

Благодаря какому-то капризу судьбы Понтефракт на Алоизии — небольшой город, прежде известный главным образом своими бесконечными туманами — стал важным средоточием издательств и финансовых учреждений. В старейшем районе города, сосредоточенном вокруг площади св. Пайдрига, возвышалась башня Брамвилля, где теперь расположилась главная редакция журнала «Космополис», публиковавшего не только новости, но и фотографии достопримечательностей, а также короткие эссе. Журнал этот, иногда содержавший проницательные статьи, основанные на результатах подробных расследований, чаще ограничивался материалами драматического и даже сентиментального характера, рассчитанными привлекать внимание представителей образованного среднего класса на всех цивилизованных планетах Ойкумены.

Благодаря манипуляциям своего финансового и юридического консультанта, Джехана Аддельса, Кёрт Герсен приобрел контрольный пакет акций «Космополиса» и, под личиной специального корреспондента Генри Лукаса, пользовался помещениями редакции журнала в качестве своего собственного главного управления, когда это ему было удобно.

По прибытии в Понтефракт Герсен позволил себе удовольствие поужинать с Аддельсом в его роскошной старинной усадьбе в Баллихольтском лесу, к северу от городской окраины. За столом Герсен упомянул о Ховарде Алане Трисонге и его достопримечательной способности оставаться невидимкой.

Аддельс немедленно встревожился: «Надеюсь, этот человек не вызывает у вас особый интерес?»

«Как бы вам сказать... Трисонг — выдающийся мерзавец и преступник. Его влияние чувствуется по всей Ойкумене. Сегодня ночью взломщики могут проникнуть в вашу усадьбу и похитить ваши шедевры Мемлинга и Ван Тасаля, не говоря уже о ваших родосских коврах. Подобные шедевры и редкости могут быть присвоены самим Трисонгом — говорят, у него изысканный вкус».

Аддельс мрачно кивнул: «Придется принять меры предосторожности. Завтра же представлю докладную записку в местное отделение МСБР».

«Это ничему не помешает».

Аддельс с подозрением покосился на Герсена: «И все-таки, надеюсь, вы никак лично не заинтересованы в поиске этого человека?»

«В какой-то мере заинтересован».

Аддельс гневно пробормотал какое-то ругательство: «Прошу вас, больше не вовлекайте меня в расследования такого рода, никоим образом!»

«Дражайший Аддельс, как я могу избежать необходимости обращаться к вам за рекомендациями?»

«В данном случае я могу рекомендовать только одно, решительно и бесповоротно: позвольте агентам МСБР выполнять их обязанности!»

«Превосходный совет! Со своей стороны, я намерен оказывать им посильную помощь в этом расследовании — и совершенно уверен, что вы сделаете то же самое».

«Да-да, разумеется», — проворчал Аддельс.

В библиотеке редакции «Космополиса» Герсен произвел поиск всех материалов, в которых упоминался Ховард Алан Трисонг. Просмотрев полученные таким образом многочисленные и многословные документы, Герсен не нашел в них почти ничего нового — в частности, ничего, что относилось бы к основным интересовавшим его вопросам: к тому, где родился и вырос Трисонг, и к его нынешнему местонахождению. Кроме того, в библиотеке не было никаких — вообще никаких — изображений Трисонга.

Тщетно затратив таким образом несколько часов, Герсен продолжал — исключительно из упрямства — перебирать папки, хранившиеся в выдвижном ящике с пометкой «Прочее: отсортировать». Здесь он тоже не нашел ничего полезного. Его внимание привлекли два лотка на столе библиотекаря; на одном был наклеен ярлык «Сохранить», на другом — «Выбросить». Лоток «Сохранить» был пуст. В лотке «Выбросить» лежала крупная фотография — сантиметров сорок шириной и больше двадцати сантиметров в высоту. Фотография изображала какую-то вечеринку или банкет. За столом сидели пятеро мужчин и две женщины; чуть поодаль стояли еще трое мужчин. Вдоль верхнего края фотографии кто-то написал мелким, не очень разборчивым почерком: «Присутствует Х. А. Трисонг».

Чувствуя покалывание в онемевших пальцах, Герсен осторожно поднял фотографию, не отрывая от нее глаз. Панорамная камера запечатлела всех сидящих за круглым столом — так, что каждый из присутствующих был обращен к ней лицом, хотя никто не смотрел прямо в камеру; по всей видимости, они даже не подозревали, что их снимают.

На столе перед каждым участником банкета стоял любопытный маленький трехцветный семафор; кроме того, каждому из них подали серебряное блюдо, содержавшее три пурпурно-коричневых столбика сантиметров десять высотой — надо полагать, какую-то закуску, приготовленную кулинаром-модернистом.

Кроме надписи вдоль верхнего края, на фотографии не было никаких пояснений, но в нижнем поле значился распечатанный номер: 972.

Сидевшие за столом отличались друг от друга возрастом и расовым происхождением. Их объединяла, однако, атмосфера спокойной самоуверенности, свойственная людям влиятельным и обеспеченным. Перед ними, как полагается на званом ужине, были расставлены карточки с именами; к сожалению, карточки были обращены лицевой стороной к гостям, и центральная панорамная камера не зарегистрировала ни одного имени.

Герсен переводил взгляд с одного лица на другое. Кто из них — Ховард Алан Трисонг? Описанию его внешности более или менее соответствовали четверо из мужчин... Появился библиотекарь: жизнерадостный молодой человек, одетый по последней местной моде — в розовую с черными полосками рубашку и мешковатые коричневые брюки. Он бросил на Герсена достаточно вежливый и дружелюбный, но слегка презрительный взгляд. В редакции «Космополиса» Герсена считали корреспондентом сомнительной репутации: «Роетесь в мусоре, господин Лукас?»

«Все может пригодиться, — отозвался Герсен. — Вы собирались выбросить эту фотографию — откуда она к вам попала?»

«А, эта ерунда? Ее прислали позавчера из нашего отделения в Звездной Гавани. Ежегодная попойка городского благотворительного общества или что-то в этом роде. Зачем она вам?»

«Еще не знаю. В ней что-то есть. Кстати, кто такой «Х. А. Трисонг»?»

«Какой-то местный олигарх. Женщины — одна страшнее другой, и одеты старомодно. Нашим читателям это не понадобится, уверяю вас».

Герсен, однако, продолжал любопытствовать: «О какой Звездной Гавани идет речь? Так называется по меньшей мере дюжина городов на разных планетах».

«Это прислали из Звездной Гавани на Новом Принципе, шестой планете системы Мархаба», — опять же, в ответе библиотекаря чувствовался едва заметный налет снисходительного презрения. В «Космополисе» никто толком не понимал, каким образом и почему Генри Лукаса назначили специальным корреспондентом; даже если это обстоятельство еще можно было как-то объяснить протекцией со стороны начальства, никто не мог ответить на вопрос, который напрашивался сам собой — почему этого тунеядца до сих пор не уволили?

Мнения коллег Герсена нисколько не волновали: «И каким образом прибыла эта фотография?»

«Каким образом? По почте, как еще? Когда закончите, выбросьте ее, пожалуйста, в корзину для макулатуры».

Библиотекарь занялся своими делами. Герсен отнес фотографию в свой маленький личный кабинет и позвонил в отдел кадров: «Кто наш представитель в Звездной Гавани на Новом Принципе?»

«В Звездной Гавани находится наше главное региональное представительство, господин Лукас. Местный региональный суперинтендант — Эйлетт Мэйнет».

Просматривая справочник «Галактические маршруты», Герсен обнаружил, что прямого сообщения между Алоизием и Новым Принципом не было. Если он хотел воспользоваться пассажирскими пакетботами, ему пришлось бы сделать три пересадки с одного корабля на другой и затратить существенное время на ожидание в транзитных пунктах.

Герсен захлопнул справочник, поставил его на полку и отправился в космопорт. Там он взошел на борт своего «Трепетнокрылого Фантамика» — хорошо оборудованного и маневренного космического крейсера с небольшим отдельным люком для загрузки трюма и четырьмя пассажирскими каютами. Корабль этот был несколько крупнее другого звездолета Герсена, «Дистис-Фараона», и уютнее его третьего звездолета, роскошного «Арминтора».

С тех пор, как Герсен обнаружил фотографию в библиотеке, прошло несколько часов; в Понтефракте вечерело. Уже через несколько минут Герсен покинул Алоизий — Вега холодно сияла на фоне бархатно-черного неба в левом бортовом иллюминаторе. Герсен ввел приблизительные координаты в автопилот, и звездолет помчался в гиперпространстве в направлении среднего сектора созвездия Овна.

По пути Герсен внимательно рассматривал фотографию, снова и снова. Со временем она словно ожила своей собственной двухмерной жизнью. Герсен спрашивал у каждого мужского лица: «Это ты, Ховард Алан Трисонг?»

Одни возмущенно отрицали такую возможность, другие помалкивали, а некоторые поглядывали на Герсена с мрачноватым вызовом, словно говоря: «Я — это я! Не лезь не в свое дело!» Одного из мужчин Герсен разглядывал чаще других — он вызывал у него все больший интерес. Блестящие каштановые волосы окаймляли широкий лоб мыслителя; впалые щеки спускались к костлявому подбородку, вокруг рта обозначились мышечные складки; тонкие чувственные губы кривились, словно их обладатель вспоминал какую-то злорадную шутку. Это было лицо волевого и проницательного человека — да, чувствительного, но не мягкого. «Лицо человека, способного на все», — подумал Герсен.

Впереди уже блестел Мархаб; правее звезды кружилась ее шестая планета, Новый Принцип, а вокруг планеты — три луны.

Глава 2

Из монографии «Цивилизованные идеи и цивилизованные миры» Майкла Йитона:

«Размышляя о первоначальном развитии колонизированных человеком миров, исследователь не может не отметить любопытное, вызывающее усмешку обстоятельство — скорее закономерность, нежели исключение. Идеалистическая программа, в соответствии с которой организуется каждое новое общество, начинает генерировать, согласно некоему еще не сформулированному поведенческому правилу, противоположный или противодействующий ей стимул, со временем преобладающий над исходным замыслом. Что служит этому причиной? Извращенность человеческой природы? Ирония Судьбы? Кто знает? Так или иначе, образцы этого процесса повсеместны. Рассмотрим, например, историю цивилизации на планете Новый Принцип...».

Находясь на орбите Нового Принципа, Герсен определил местонахождение Звездной Гавани и приземлился в местном космическом порту. Сидя в обтекаемом вагоне скоростного челнока, перевозившего пассажиров по восьмикилометровому монорельсу из космического терминала в город, Герсен мог полюбоваться на болотистые пустоши Нового Принципа, поросшие плотным темно-синим дерном. На некотором расстоянии темно-синие тона уступали красновато-коричневым, а еще дальше — пурпурным. В полутора километрах от космопорта огибал целый район мшистых белеющих развалин, некогда представлявших собой обширный архитектурный комплекс в неопалладианском стиле — по сути дела, отдельный городок. Многие колонны были выщерблены, иные обрушились на землю — от них остались только сколотые основания; крыши местами провалились, а благородные антаблементы покрылись пятнами и потеками. Сперва Герсен подумал, что руины необитаемы, но вскоре заметил то там, то сям какое-то движение, а еще через несколько секунд увидел шайку тощих длинноногих животных, передвигавшихся скачками по некогда величественной площади.

Развалины остались позади — вагон монорельса прибыл в Звездную Гавань и остановился у платформы центрального вокзала. В справочном бюро Герсен узнал, что местное представительство «Космополиса» занимало несколько помещений в десятиэтажном здании в нескольких кварталах от вокзала — и отправился туда пешком.

Город не отличался ничем особенным. Только лимонно-желтый солнечный свет и особый привкус воздуха[55] напоминали Герсену о том, что он шел по улицам Звездной Гавани, а не где-нибудь в пригороде Авенты на Альфаноре или в любом из десятков других ретро-модернистских городов Ойкумены. Одежда местных жителей тоже мало отличалась от той, что носили в Авенте или в городах Древней Земли. В чем бы ни заключался первоначальный «новый принцип» здешнего общества, от него, по меньшей мере на первый взгляд, не осталось никаких следов.

По прибытии в представительство «Космополиса» Герсен приблизился к стойке, за которой стоял пожилой человек с проницательной, напоминающей хищную птицу физиономией, ярко-голубыми глазами и хохлом блестящих серебристых волос. Тощий и костлявый, он держался с суровой чопорностью, что не вязалось с повседневным, даже домашним характером его одежды — ярко-голубой сорочкой из тонкого вельвета, мягкими бежевыми брюками и сандалиями из темной замши. Он обратился к Герсену официально и сухо: «Что вам угодно, сударь?»

«Меня зовут Генри Лукас, я из главной редакции в Понтефракте, — представился Герсен. — Я хотел бы поговорить с господином Эйлеттом Мэйнетом».

«Вы говорите именно с ним, — Мэйнет смерил Герсена взглядом с головы до ног. — Генри Лукас? Мне приходилось заезжать в главную редакцию, но я не помню никого по имени «Генри Лукас»».

«Мне присвоили звание «специального корреспондента», — пояснил Герсен. — По сути дела, мне поручают добывать различные новые сведения, еще не получившие известность — особенно в тех случаях, когда остальным репортерам это по какой-либо причине неприятно или неудобно».

«Понятно, — кивнул Мэйнет. — И что же оказалось настолько неприятным или неудобным у нас, в тихой Звездной Гавани?»

Герсен предъявил фотографию. Манеры Мэйнета сразу изменились: «Ага! Вот, значит, куда дует ветер! Я уже думал, что мое письмо никто не заметил. Значит, вы приехали, чтобы провести расследование?»

«Именно так».

«Гмм. Если вы хотите с мной побеседовать, было бы неплохо устроиться поудобнее. Давайте поднимемся ко мне в квартиру, если не возражаете».

«Как вам будет угодно».

Мэйнет провел Герсена к лифту, и они поднялись на верхний этаж. Привычным беззаботным жестом Мэйнет отодвинул в сторону входную дверь своей квартиры. Оказавшись внутри, Герсен сразу понял, что находится в жилище коллекционера-знатока, располагавшего, по всей видимости, немалыми финансовыми средствами. Со всех сторон его окружали красивые вещи, изготовленные в различные эпохи и на различных планетах. Герсен не мог точно определить происхождение некоторых экспонатов — например, пары глазурованных глиняных ламп глухого серо-коричневого оттенка. Возможно, древние японские светильники? В коврах Герсен разбирался лучше, благодаря одному из эпизодов своей давней карьеры в МСБР. Он распознал пару персидских ковров, безмятежно пылавших в солнечных лучах, ковер с фрактальными узорами с Кюли-Кюна, мерсилинский ковер с Адарских гор Копуса и несколько цыганских ковриков — скорее всего, из Хаджарских степей того же Копуса. На стеллаже из атласного дерева была выставлена небольшая коллекция мирмиденских фарфоровых статуэток и драгоценных старинных книг в шагреневых и роговых переплетах.

«Мне практически больше нечем заниматься в свободное время, — почти извиняющимся тоном объяснил Мэйнет, — и я стараюсь окружать себя вещами, на которые приятно смотреть... Хотелось бы думать, что я умею торговаться и отличать подлинники от подделок; больше всего я люблю рыться в антикварном хламе на сельском базаре какой-нибудь далекой, всеми забытой планеты. Это мой так называемый «кабинет». Все книги — исключительно с Земли. Разношерстный набор, должен признаться. Но присаживайтесь, будьте добры!» Мэйнет прикоснулся пальцами к небольшому гонгу — тот протяжно прозвенел. Появилась служанка: девушка — почти девочка — необычной внешности, тонкая и гибкая, как угорь, с копной кудрявых белых волос и большими синевато-серыми глазами; у нее было исхудалое заостренное лицо с маленьким острым подбородком и тонкими бледно-лиловыми губами. Служанка была одета в короткое белое платье и передвигалась странными вкрадчиво-скользящими шажками. Она внимательно поглядывала на двух мужчин, нисколько не смущаясь и без опасений. Герсен не мог определить ее расовое происхождение. Он решил, что, даже если девушка не была слабоумна, ее интеллект функционировал самым необычным образом.

Мэйнет издал тихий шипящий звук, прикоснулся к ладони левой руки и поднял два пальца. Девушка удалилась и почти мгновенно вернулась с подносом, двумя бокалами и двумя короткими толстыми бутылями. Мэйнет взял поднос; взметнулось белое платье — девушка вихрем исчезла. Мэйнет наполнил бокалы: «Наше превосходное пиво, «Ласточкин хвост»». Он протянул Герсену бокал и взял фотографию, которую Герсен положил на столик: «Странная вышла история!» Мэйнет уселся и попробовал немного пива: «К нам в контору пришла женщина — я поинтересовался, по какому делу. Она сказала, что могла бы продать ценную информацию — за существенную сумму. Я усадил эту особу в конторе и хорошенько рассмотрел ее. Ей было лет тридцать — уже не первой молодости; привлекательной ее тоже нельзя назвать. Тем не менее, она выглядела респектабельно, хотя ужасно нервничала. Она не здешняя — по ее словам, она приехала ко мне прямо из космопорта, и ей отчаянно нужны были деньги. Я снова рассмотрел ее, еще внимательнее, но никак не мог понять, откуда она». Мэйнет задумчиво пригубил пиво: «Я заметил пару любопытных подробностей, хотя... — Мэйнет пожал плечами, словно не желая обсуждать что-то незначительное. — Она принялась излагать свои условия. По ее словам, она могла передать нам нечто не только единственное в своем роде, но исключительно ценное. Разумеется, она выражалась по-другому. Иногда трудно было понять, что она говорила — у нее явно шалили нервы.

Чтобы разрядить обстановку, я попытался пошутить — пожалуй, слишком легкомысленно: «Вы пришли рассказать мне, где найти спрятанное сокровище?»

Она разозлилась: «Вас интересует то, что я могу предложить, или нет? Учтите, я желаю получить справедливое вознаграждение!»

Я сказал ей, что прежде всего мне нужно было знать, о чем идет речь. Она тут же стала выражаться очень осторожно. Мы стали играть в кошки-мышки. Наконец, я потерял терпение: «Мадам, покажите мне то, что вы желаете продать. В противном случае я больше не могу терять время».

Она спросила шепотом: «Вы знаете, кто такой Ховард Алан Трисонг?»

«Да, конечно: повелитель сверхлюдей».

«Не называйте его так! Хотя это правда... У меня есть его фотография. Сколько вы за нее заплатите?»

«Покажите фотографию».

«Нет-нет! Сначала вы должны назвать достаточную сумму!»

Боюсь, после этого я позволил себе некоторую заносчивость. Я спросил ее: «Как я могу купить то, что в глаза не видел? Это хорошая, четкая фотография?»

«О да! Это прекрасная фотография. Она сделана как раз перед тем, как он совершил массовое убийство».

Я ничего на это не ответил, и она наконец продемонстрировала товар, — Мэйнет указал на фотографию, лежавшую на столике. — Я тщательно изучил это изображение и сказал: «Да, фотография исключительно высокого качества. Но кто из них — Трисонг?»

«Не знаю», — говорит она.

«Тогда почему вы думаете, что он — один из людей на фотографии?»

«Мне так сказали... Мне сказал человек, который его знает».

«Может быть, он пошутил?»

«В таком случае он поплатился жизнью за свою шутку».

«В самом деле?»

«Да, в самом деле».

«Как вас зовут, если не секрет?»

«Разве это имеет какое-нибудь значение? В любом случае я вам не назову свое настоящее имя».

«Где была сделана эта фотография?»

«Если я отвечу на ваш вопрос, пострадают другие люди».

«Мадам, давайте рассмотрим этот вопрос с практической точки зрения. Вы показали мне фотографию; один из изображенных на ней людей, по вашим словам — Трисонг, но вы не знаете, кто именно».

«Это доказывает, что я говорю вам правду! Если бы я захотела, я могла бы указать на любого из этих мужчин — хотя бы на этого».

«Верно. Кстати, я тоже указал бы на него. Так или иначе — а я вполне допускаю, что вы говорите правду — откуда вы знаете, что это подлинная фотография? Вы говорите, что кого-то убили. Кого? Почему? Без таких подробностей фотография как таковая не имеет никакой ценности».

Она поразмышляла пару минут: «Вы обещаете сохранить в тайне то, что я вам скажу?»

«Обещаю».

«Одного из подручных Трисонга зовут Эрвин Умпс. Его брат был официантом в том ресторане, где сделана эта фотография. Кроме того, он — мой муж. Он говорил с Эрвином и узнал, что на банкете присутствовал Трисонг. Фотография была сделана автоматически — скрытой камерой, установленной в ресторане и снимающей всех сидящих за столом. Мой муж сделал копию этой фотографии и отдал ее мне на хранение. Он сказал мне только одно: что на фотографии снят Трисонг, и что Трисонг убил всех остальных участников банкета. Он сказал, что это исключительно ценная фотография. Вечером того же дня моего мужа убили. Я знала, что меня тоже убьют — независимо от того, отдам я эту фотографию или нет. Поэтому я сразу уехала — и это все, что я могу вам сказать».

«Где находится этот ресторан?»

«Неважно. Вам незачем это знать».

«Не понимаю. Вы же рассказали мне все остальное?»

«На то есть причины».

Больше я не смог получить от нее никаких сведений. Мы долго торговались. Я объяснял, что мне приходилось верить ей на слово, что фотография могла не стоить ломаного гроша. Она с этим не спорила, но не уступала ни на йоту. Я спросил: «Сколько вы хотели бы получить?»

«Десять тысяч СЕРСов!»

«Об этом не может быть и речи».

«Сколько вы предлагаете?»

Я сказал ей, что мог бы рискнуть сотней СЕРСов из фондов журнала и еще пятьюдесятью из своего кармана. Она поднялась, чтобы уйти. Я решил, что расставаться с этой фотографией было бы непредусмотрительно. Я предложил ей еще сто СЕРСов и гарантировал, что в том случае, если фотография будет опубликована в «Космополисе», я заплачу еще двести.

Она уступила: «Давайте деньги! Мне нужно немедленно уезжать. Это опасное дело!» Я ей заплатил. Она выбежала из конторы, и больше я ее не видел». Мэйнет снова наполнил бокалы пивом «Ласточкин хвост».

«Что произошло вслед за этим?»

Мэйнет прокашлялся: «Я внимательно изучил фотографию. И нашел кое-какие улики. На участниках банкета разные костюмы, свидетельствующие о различном происхождении. Но все они одеты легко — то есть ресторан находится в месте с теплым климатом. Эти маленькие семафоры — я их не понимаю. И блюдо, которое им подали, тоже не могу распознать».

«Вы упомянули о паре подробностей, относившихся к жене официанта».

«Вы правы. На ней была самая обычная одежда, но говорила она с акцентом. На тысячах планет Ойкумены — тысячи акцентов и диалектов. Я ими интересуюсь и умею опознавать многие из них. Я внимательно прислушивался к ее речи, но этот конкретный акцент мне незнаком».

«Что еще?»

«В уголке каждого глаза у нее была маленькая голубая раковина. Я где-то уже видел такие украшения, но никак не могу вспомнить, где именно».

«Она ни разу не упомянула, как ее зовут?»

Мэйнет погладил подбородок: «Ее деверя зовут Эрвин Умпс. Может быть, в замужестве она использовала ту же фамилию».

«Возможно. Но маловероятно».

«Я тоже так думаю. Тем не менее, мое любопытство разгорелось, и я решил навести справки в космопорте. Я этим занялся, однако, уже через три дня после того, как она ушла. Просматривал списки пассажиров и задавал вопросы. Короче говоря, я не нашел никого по фамилии «Умпс». Судя по всему, в космопорте она назвалась Ламарой Медрано. Она взошла на борт звездолета, доставившего ее на Новый Принцип, в месте под наименованием «Развязка сектора Девы», на шестой планете Спики. Я заглянул в справочник галактических маршрутов. На этой развязке останавливаются лайнеры десятков компаний. Сомневаюсь, что ее можно было бы проследить дальше последней пересадки».

«Когда она улетела с Нового Принципа?»

«Может быть, никогда».

«Что вы имеете в виду?»

«Она заказала билет до системы Альтаира и заплатила за каюту на борту пакетбота «Самарти-Тон» компании «Зеленая звезда», вылетавшего через три дня после нашего разговора. Я обзвонил гостиницы и узнал, что она провела две ночи в отеле «Диомед». Там ее хорошо запомнили, потому что она «забыла» уплатить по счету».

«Странно!»

«Все это носит зловещий характер. Я подробно расспросил персонал отеля «Диомед» и узнал, что интересующая нас особа познакомилась с неким Эммаусом Шахаром, торгующим спортивными товарами коммивояжером с Крокиноля. Однажды утром Шахар уплатил по счету и уехал. Ламара Медрано, однако, вышла из отеля предыдущим вечером и не вернулась».

Герсен недовольно крякнул: «А о Шахаре что-нибудь удалось узнать?»

«Мрачноватый тип, говорит мало и тихо, набит деньгами».

«Его уже нет в Звездной Гавани?»

«Он улетел на звездолете «Чудесная Гэйси». Этот корабль делает остановку на развязке сектора Девы».

«Любопытно!»

«Весьма любопытно. Не знаю, следует ли мне радоваться этому обстоятельству».

«Вы не понимаете, почему господин Шахар не нанес вам визит?»

«Вот именно».

«Вполне может быть, что Шахар — не замешанный ни в каких преступлениях торговый агент, который провел пару вечеров с Ламарой Медрано».

«Может быть».

«Допуская, однако, что Шахар — не столь безобидная фигура, Ламара Медрано могла его испугаться и сбежать. В таком случае она все еще прячется где-нибудь на Новом Принципе».

«Возможно».

«Существует и третья вероятность. Ламара могла умереть, но не сказать, куда делась фотография. Может быть, она убедила Шахара в том, что отправила ее по почте».

«У нее могли быть два экземпляра. Шахар нашел один из них, и теперь пребывает в счастливой уверенности, что отлично выполнил задание».

Герсен рассмеялся: «В ближайшем будущем, когда Ховард Алан Трисонг раскроет свежий номер «Космополиса», от счастливой уверенности Шахара не останется следа». Вынув из кармана перо и бумагу, Герсен настрочил несколько слов, положил сверху пятьсот СЕРСов и пододвинул все это к Мэйнету: «Возмещение ваших расходов и премиальные — с учетом того, что вы провели полезные розыски. Пожалуйста, подпишите квитанцию, чтобы я мог взыскать эти деньги с казначея в Понтефракте».

«Благодарю вас, — отозвался Мэйнет. — Очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, вы не откажетесь со мной пообедать?»

«Сочту за честь».

Мэйнет прикоснулся к гонгу; появилась беловолосая девушка. Мэйнет произвел несколько шипящих звуков и сделал несколько жестов. Девушка бесшумно выскользнула из комнаты, как призрак. Вернувшись с пивом, она задержалась, чтобы посмотреть, как Мэйнет наливает его в бокалы — зрелище поднимающейся пены ее явно завораживало, она даже высунула лиловато-розовый язык.

«Она обожает пиво, — заметил Мэйнет. — Но я не налью ей ни капли, потому что она может чрезмерно возбудиться. В любом случае она вылижет пену из пустых бокалов».

Набравшись смелости, девушка подцепила пальцем немного пены из бокала Герсена и засунула палец в рот. Мэйнет хлопнул ее по руке — не слишком резко, скорее символически — и девушка отскочила, как игривый котенок. Она зашипела на Мэйнета; тот зашипел в ответ и жестом приказал ей удалиться. Она послушалась. Выходя из кабинета, она наклонилась, чтобы поправить кисточку на краю ковра; Герсен не мог не заметить, что под коротким белым платьем на ней не было никакого белья.

Мэйнет вздохнул и проглотил залпом половину бокала: «Я скоро расстанусь с Новым Принципом. Поначалу я приехал сюда, чтобы подыскать что-нибудь для своей коллекции. Первопоселенцы создавали здесь много прекрасных вещей: иллюстрированные вручную книги, фантастические орнаменты, музыкальные инструменты. Видите этот гонг? Он звенит от малейшего прикосновения. Говорят, лучшие гонги начинают петь прежде, чем к ним прикоснешься. Их экспортировали, но лучшие спрятаны в пещерах. Я обыскивал пещеры — прошел и пролез под землей, наверное, не одну тысячу километров. Стяжательство побеждало во мне клаустрофобию».

Герсен откинулся на спинку кресла, глядя в окно на болотистую пустошь. Солнце поднялось к зениту. Вдали, вдоль гряды пологих холмов, бежала стайка животных, резвившихся и, похоже, игравших в чехарду, прыгая на длинных тощих ногах. Они внезапно шмыгнули в тень густого кустарника и принялись жевать высокую зеленую траву, напоминавшую осоку.

«Не замечаю на этой планете признаков развитого сельского хозяйства, — заметил Герсен. — Повсюду болота и пустыри».

«Здесь пытались выращивать то одно, то другое. Ничего не получилось — фиски уничтожают на корню все ростки и саженцы. Отвадить их невозможно — а применять яды запрещено».

«По дороге из космопорта я видел классические руины. Они строились согласно «Новому Принципу»?»

«Первые сооружения на этой планете были возведены в дар поселенцам их сумасшедшим благотворителем. «Новый Принцип», по существу, заключался в вегетарианской диете и некоторых упражнениях, способствующих медитации. Пятьдесят лет поселенцы жили в великолепном «Храме органического единства». Они ели побеги люцерны, листовую капусту и кое-какие разновидности местной растительности. Способность человека приспосабливаться поразительна. Что ж, первопоселенцы приспособились слишком хорошо — теперь они пасутся в холмах... — Мэйнет указал на стайку игривых длинноногих животных, жующих траву под кустами. — Обедают, можно сказать... Кстати, об обеде — нам тоже пора этим заняться».

Мэйнет провел Герсена в свою столовую, где стояла беловолосая девушка, смотревшая, как завороженная, на накрытый скатертью стол. Герсена внезапно озарила догадка: «Она — из первопоселенцев?»

Мэйнет кивнул: «Они оставляют младенцев на пустырях. Подозреваю, что просто по забывчивости. Иногда таких детей принимают в семьи и воспитывают, более или менее успешно. Если их ловят достаточно рано, они учатся содержать себя в чистоте и ходить на двух ногах. Моя воспитанница, Цыпочка — большая умница; она подает пиво, взбивает подушки и, как правило, хорошо себя ведет».

«Поразительное существо! — пробормотал Герсен. — Она к вам привязана — я имею в виду, в интимном смысле?»

«Многие ставили такие эксперименты — в большинстве случаев безуспешно. Вам интересно? Попробуйте к ней прикоснуться».

«Как?»

«Ну, для начала — пальцами к плечу».

Герсен подошел к девушке — та отшатнулась, не сходя с места и моргая огромными серыми глазами. Герсен протянул к ней руку; она издала громкий, короткий шипящий звук — почти сплюнула — отскочила назад, оскалила острые зубы и угрожающе подняла руки со скрюченными пальцами.

Усмехнувшись, Герсен отступил: «Теперь я понимаю, что вы имеете в виду. Ее мнения носят однозначный и окончательный характер».

«Местные молодые люди иногда используют в качестве приманки зефир в шоколаде, — заметил Мэйнет. — Фискам он страшно нравится, и они не могут кусаться, пока едят... Так что же, приступим к обеду? Цыпочке придется уйти; фиски не выносят вида и запаха нашей пищи — она может есть только капусту и, время от времени, кусочек вареной морковки. Таковы прискорбные последствия вегетарианства!»

Глава 3

Из тома I энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«Я нередко размышляю о значении слова «нравственность» — в высшей степени проблематичного и расплывчатого термина.

Нет какой-либо единственной или верховной нравственности. Существует множество «нравственностей», определяющих, в каждом отдельном случае, оптимальный режим взаимодействия системы организмов.

Выдающийся энтомолог Фабр, наблюдая за тем, как самка богомола пожирает отца своего потомства, воскликнул: «Какой отвратительный обычай!»

На протяжении одних суток обычный человек может быть вынужден действовать в рамках пяти или шести различных «нравственностей». Некоторые из его поступков, надлежащие и целесообразные в определенный момент, в следующий момент могут рассматриваться как неприличные или заслуживающие осуждения согласно другому представлению о нравственности.

Например, человек, ожидающий щедрости от банка, расторопности и предупредительности от правительственного учреждения или беспристрастности и широты взглядов от религиозной организации, будет глубоко разочарован. Во всех этих случаях оправдание его ожиданий рассматривалось бы другой стороной как «безнравственность». С таким же успехом несчастный идиот мог бы ожидать любви к ближнему от самки богомола».

Вернувшись на Алоизий, Герсен приземлился в космопорте «Дюны», в нескольких километрах к югу от Понтефракта. Здесь уже наступил пасмурный лиловато-серый вечер. Плотный туман, налетевший с Бутылчатого залива, не позволял различить даже ближайшие здания терминала. Пригнувшись навстречу ветру, Герсен направился к станции подземки по шероховатому настилу из прессованных водорослей.

Сначала на скоростном подземном поезде, а затем в такси Герсен доехал до находившейся в Баллихольтском лесу усадьбы Джехана Аддельса, своего финансового консультанта и представителя во всем, что касалось юридических и коммерческих вопросов.

Аддельс приветствовал его с обычным угрюмым неодобрением, которым, как надеялся Герсен, маскировались уважение и даже некоторая дружеская привязанность — хотя, возможно, он слишком многого хотел от Аддельса, смотревшего на человечество и Вселенную через призму многолетней профессиональной привычки к циничному недоверию. Внешность Аддельса — костлявое желтоватое лицо, высокий узкий лоб и длинный тонкий нос с дрожащим кончиком — соответствовала такому мировоззрению. Желтовато-коричневые волосы Аддельса поредели с молодости, а бледно-голубые глаза не выражали ничего, кроме вежливого внимания.

Герсен прошел в гостевую спальню, которую ему в таких случаях предоставлял Аддельс, помылся и переоделся в костюм, оставленный им здесь перед отлетом на Новый Принцип, после чего отужинал с Аддельсом и его многочисленной семьей в великолепной трапезной за столом, ярко освещенным свечами. Они ели, пользуясь древними серебряными столовыми приборами и не менее древним подлинным сервизом Веджвуда.

После ужина Герсен и Аддельс удалились в кабинет финансиста — просторное помещение со стенами, обшитыми панелями из сампанга — и уселись у камина. Им подали кофе в серебряном кофейнике.

Герсен продемонстрировал консультанту фотографию, приобретенную Мэйнетом. Аддельс испугался: «Я надеялся, что вы покончили с подобными авантюрами!»

«Осталась только одна авантюра, — пообещал Герсен. — Что вы думаете?»

Аддельс притворился, что не понимает: «Что я думаю — о чем?»

«Нам нужно определить внешность Трисонга и узнать, где находится его логово».

«Зачем?»

«Возможно, нам удастся воздать ему по заслугам».

«Вот еще! Возможно, кого-то из нас подвесят на крюке в полутора километрах над скалистой полосой прибоя, как это сделали с несчастным Ньютоном Фликери».

«Согласен, это была неприятная история. Но мы должны надеяться на лучшее».

«Именно так! Надеясь на лучшее, я надеюсь, что вы не захотите иметь ничего общего с этим человеком. Дайте мне фотографию — я выброшу ее в камин».

Герсен игнорировал возражения финансиста и в сотый раз рассмотрел фотографию: «Кто из них — Трисонг? Как его опознать?»

«Он — один из десяти человек, — обиженно пробурчал Аддельс. — Остальные должны были его знать — по меньшей мере, каждого из них как-то звали, не так ли? Трисонга можно опознать, исключив по одному всех остальных».

«В таком случае прежде всего придется установить личности всех остальных».

«Почему нет? У каждого из них должно было быть много друзей, родственников и знакомых. Но давайте не будем больше говорить об этом безрассудстве».

Герсен бродил по старым кривым улочкам Понтефракта. Он присаживался на скамьи в небольших неравносторонних скверах, где росли самшит и желтофиоли. Он лениво прогуливался по аллеям, испарявшим аромат древности и влажного камня. Несколько раз он закусывал на веранде ресторана, выступавшей на подгнивших черных сваях над волнами Бутылчатого залива.

С Аддельсом он почти не беседовал — хотя участвовал в величественных семейных ужинах, которые финансист считал неотъемлемым элементом цивилизованного существования. Аддельс отказывался обсуждать вопрос, постоянно занимавший мысли Герсена, а Герсена не слишком интересовали исключительно прибыльные операции Аддельса, приумножавшие богатство Герсена.

На четвертый день Герсен решил прибегнуть к способу, позволявшему максимально использовать преимущества единственного находящегося в его распоряжении средства. Уже несколько лет совет директоров «Космополиса» рассматривал возможность издания второго журнала-спутника под наименованием «Актуал». Подготовка к его публикации была уже почти завершена. Для распространения нового журнала могла быть использована вся существующая сеть печатных, рекламных и торговых подрядчиков и партнеров «Космополиса», а в том, что касалось содержания, редакция намеревалась ориентироваться на читателей помоложе, еще не совсем «устроившихся в жизни» — в отличие от типичных подписчиков «Космополиса».

При посредстве целой вереницы холдинговых компаний Герсен стал единоличным владельцем «Космополиса». Теперь он приказал немедленно приступить к изданию «Актуала» — и новый журнал материализовался на следующий день. Типографии печатали давно подготовленный первый выпуск, и огромное количество экземпляров «Актуала» разлетелось по коммерческим каналам «Космополиса» до самых далеких уголков Ойкумены.

Для того, чтобы первый выпуск способствовал дальнейшей популярности «Актуала», его предлагали бесплатно в качестве рекламного образца. В этом выпуске объявлялся достопримечательный конкурс, который непременно должен был привлечь внимание читателей. На обложке красовалась фотография, изображавшая участников пресловутого банкета. Заголовок гласил:

«КТО ЭТИ ЛЮДИ?

ПРАВИЛЬНО НАЗОВИТЕ ИХ ИМЕНА

И ВЫИГРАЙТЕ 100 000 СЕРСОВ!»

На внутренней стороне обложки разъяснялись дополнительные условия конкурса. Главный приз гарантировался только первым трем участникам, способным идентифицировать всех изображенных на фотографии лиц. В том случае, если это не сможет сделать никто, призовая сумма выплачивалась трем участникам конкурса, правильно назвавшим имена наибольшего числа изображенных людей. Шесть дополнительных правил определяли условия получения выигрышей теми, кому удалось бы первыми — или в числе первых — назвать имена некоторых, но не всех из лиц, изображенных на фотографии. Ответы следовало отправлять по почте, по адресу: «Актуал», Коррибский переулок, 9-11, Понтефракт, Алоизий (шестая планета системы Веги). Рассмотрением и оценкой ответов должен был заниматься персонал редакции «Актуала».

Везде, где продавались периодические издания, «Актуал» сразу бросался в глаза — не в последнюю очередь потому, что на его обложке выделялась крупная яркая надпись: «БЕСПЛАТНО!»

В убежищах морозных соленых тундр Ирты, под сенью тюльпанных деревьев Большого Дуптиса, на станциях подвесных дорог в горах Майдора, в киосках на широких бульварах Парижа и Окленда, на Альфаноре, на Хризанте, на Оллифейне, Крокиноле и всех остальных планетах Кортежа Ригеля — всюду читали первый выпуск «Актуала». В космических портах, в парикмахерских, в тюрьмах и больницах, в монастырях и борделях, в вагончиках передвижных строительных городков: везде перелистывали «Актуал». Миллионы глаз разглядывали лица на фотографии — как правило, лишь с мимолетным любопытством. Многие, однако, внимательно изучали фотографию с настороженным удивлением и не ленились написать в редакцию «Актуала». В частности, два человека, разделенных сотнями световых лет, были потрясены, увидев фотографию на обложке. Первый долго смотрел в окно и хмурился, пытаясь определить значение и последствия объявленного конкурса. Второй, время от времени не сдерживая резкий, напоминающий кашель смешок, взял перо и настрочил письмо, адресованное редакции «Актуала».

Герсен решил переехать в город, поближе к редакции «Актуала». Аддельс рекомендовал «Вертеп крючкотворов»: «Это весьма респектабельная гостиница, один из самых уважаемых адресов в городе, причем она в двух шагах от редакции». Взгляд финансиста задумчиво остановился на костюме Герсена: «По сути дела...»

«По сути дела — что?»

«Ничего, ничего. В «Вертепе» вам будет очень удобно. Они заботятся о постояльцах. Я туда позвоню и все устрою — там редко принимают новых клиентов без предварительной положительной рекомендации».

Фасад «Вертепа крючкотворов», шестиэтажного сооружения из резного бурого песчаника с каннелированными чугунными полуколоннами, увенчанного фламандской мансардной крышей, выложенной позеленевшей медной черепицей, возвышался напротив Старотарайского сквера. Малозаметный парадный вход вел сначала в фойе, а затем в приемную, смежную с баром-салоном с одной стороны и с обеденным залом с другой. Герсен зарегистрировался у стойки из резного коричневого мрамора, опиравшейся на пилястры и угловые столбы из блестящего черного габбро. Регистраторы носили утренние униформы старомодного покроя — насколько старомодного, Герсен не мог оценить на первый взгляд. На самом деле ничто в этих униформах — даже прорези для пуговиц — не изменилось с тех пор, как отель открылся одиннадцать веков тому назад. В «Вертепе крючкотворов», так же как и во всем Понтефракте, традиции упорно сопротивлялись нововведениям и нередко торжествовали.

Герсен подождал, пока регистратор консультировался с главным швейцаром — оба время от времени поглядывали на нового постояльца. Консультация закончилась. Герсена провели в его апартаменты. Главный швейцар показывал дорогу, в то время как его помощник нес небольшой чемодан Герсена; третий носильщик торжественно держал в руках обтянутый бархатом ларец. Когда они подошли к двери, ведущей в номера, главный швейцар открыл ларец, достал из него платок из камчатного полотна, надушенного лавандовым маслом, и протер им ручку двери, после чего повернул ручку быстрым движением большого и указательного пальцев. Дверь открылась: Герсен увидел анфиладу помещений с высоким потолком, меблированных в стиле аскетического комфорта, предпочитаемого теми, кто не любит показную роскошь.

Носильщики проворно перемещались по комнатам, поправляя мебель и протирая поверхности надушенными платками, после чего быстро и бесшумно удалились, словно растворившись в тенях. Главный швейцар изрек: «Камердинер немедленно окажет вам содействие в выборе гардероба. Вам уже приготовили ванну». Поклонившись, он приготовился уйти.

«Одну минуту! — остановил его Герсен. — Разве мне не полагается иметь ключ от двери?»

Главный швейцар благосклонно улыбнулся: «У нас в «Вертепе» нет никаких причин опасаться непрошенного вторжения».

«Вполне возможно. Предположим, однако, что я — торговец драгоценностями, и храню у себя в номере коллекцию самоцветов. Вору, желающему меня ограбить, достаточно будет открыть дверь, зайти в номера и присвоить мое имущество».

Продолжая улыбаться, главный швейцар покачал головой: «Столь возмутительное стечение обстоятельств в нашем отеле просто невозможно. Мы никогда не допустим ничего подобного. Все ваши ценности — в полной безопасности».

«У меня нет с собой никаких ценностей, — заметил Герсен. — Я просто попытался представить себе такую возможность».

«То, что не поддается представлению, сударь, редко происходит».

«Вы меня убедили, целиком и полностью, — сказал Герсен. — Спасибо».

«Благодарю вас, сударь, — швейцар отступил на шаг, когда Герсен протянул ему деньги. — Оклад персонала в нашем отеле вполне достаточен. Мы предпочитаем не принимать чаевые». Сухо поклонившись одним кивком головы, швейцар удалился.

Герсен выкупался в глубокой ванне, вырезанной, как и стойка регистратуры, из коричневого мрамора. Выйдя в гостиную, он обнаружил, что его повседневную одежду аккуратно сложили в нижний ящик старинного шкафа. Камердинер, считавший такую манеру одеваться неподобающей случаю, разложил на кровати в спальне традиционный костюм: темно-коричневые брюки консервативного покроя, бледно-лиловую в белую полоску рубашку, белый холщовый шейный платок и доходящий до колен сюртук из черной саржи, узкий в плечах и расширяющийся в бедрах.

Удрученно подчинившись неизбежности, Герсен оделся так, как полагалось в «Вертепе». «По меньшей мере, теперь Аддельс будет доволен», — подумал он.

Спустившись в приемную, Герсен направился к выходу. Главный швейцар выступил вперед и задержал его: «Один момент, сударь. Я принесу ваш клаппер». Он вручил Герсену большую шляпу из черного бархата, с широкими загнутыми полями, с плетеной темно-зеленой лентой вокруг тульи и жесткой оторочкой из короткого черного ворса. Герсен вопросительно взглянул на шляпу и прошел бы мимо нее к выходу, если бы швейцар не ухитрился занять позицию непосредственно между ним и дверью: «Сегодня довольно прохладно, сударь. Мы рады оказать вам содействие в выборе подходящего головного убора».

«Это очень любезно с вашей стороны», — отозвался Герсен.

«Благодарю вас, сударь. Позвольте мне правильно надеть клаппер. Вот таким образом... Ваш вечерний костюм приготовят в номерах, как только прозвучит второй удар гонга. Сегодня ожидается ветреная туманная погода, а к вечеру может начаться дождь».

Герсен бродил вдоль кривых горбатых улочек мимо высоких домов с узкими фронтонами, по вездесущим скверикам, обрамленным длинными ящиками с цветами — желтофиолями, фиалками, туземными бульрастиями и ноготками св. Олафа. Время от времени туман рассеивался, пропуская лучи Веги, заставлявшие блестеть влажный камень и озарявшие цветники внезапными яркими сполохами. Позвонив Аддельсу из телефонной будки, Герсен предложил финансисту встретиться в редакции «Актуала» — в любое удобное для него время.

«Я могу приехать через час», — сказал Аддельс.

«Хорошо, через час».

Герсен повернул в Коррибский переулок: короткую улицу, шире большинства местных переулков, вымощенную плитами полированного гранита — неправильной формы, но подобранных и притертых вплотную в незапамятные времена монахами-эстебанитами, исполнявшими епитимью.

Коррибский переулок находился в древнейшей части Старого города — центрального района Понтефракта. С одной стороны переулка тянулась стена старинного монастыря эстебанитов, преобразованного в комплекс коммерческих представительств; высокие узкие здания напротив, построенные из потемневших от времени бревен мускатного дерева и гантара, скрепленных чугунными скобами, теснились, словно сжимая друг друга; их верхние этажи нередко выступали, нависая над улицей.

Для того, чтобы как-то провести час, остававшийся до встречи с Аддельсом, Герсен стал прогуливаться по Коррибскому переулку, заглядывая в витрины лавок, в этом квартале претендовавших на принадлежность к избранному кругу, обслуживая особо успешных клиентов и предлагая только самые изысканные и отборные товары: импортные десерты и роскошно декорированные торты, великолепные самоцветы, жемчуг из ротовых раковин местных рорквалов, кристаллы, добытые на погасших звездах, перчатки, шейные платки, гамаши, шарфы, духи и помады, магический духамельский елей, миниатюрные книги, антикварные редкости, папки с эскизами, рисунками и гравюрами — здесь можно было найти работы Джотто и Гоствейна, Уильяма Снайдера и Уильяма Блейка, Мухи, Дюлака и Линдсэя, Рэкхэма, Нильсена, Дюрера, Доре и Дэвида Расселла. Герсен задержался на десять минут, глядя на пару кукол, игравших в шахматы. Куклы изображали Махолибуса и Каскадина, персонажей «Комического маскарада». Каждый уже выиграл у другого несколько фигур; каждый долго размышлял и, наконец, делал ход. Если кто-либо из них выигрывал пешку, другой выражал возмущение возбужденными жестами. Махолибус сделал очередной ход и произнес дребезжащим голосом: «Мат!» Каскадин издал горестный вопль. Ударив себя кулаком по лбу, он опрокинулся на спину вместе со стулом. Уже через несколько секунд стул с куклой выпрямился, противники расставили фигуры и начали новую игру...

Герсен зашел в лавку, купил играющих в шахматы кукол и поручил доставить их к себе в номера, в отель «Вертеп крючкотворов» — редчайший случай, когда он позволил себе обремениться бесполезной безделицей.

Наконец Герсен оказался напротив входа в редакцию журнала «Актуал». Тут он снова задержался у витрины магазина «Хорлогикон», чтобы рассмотреть фантастический хронометр, состоявший, на первый взгляд, из облачков пара и небольших вихрей тумана с цветными пятнышками света, обозначавшими часы, минуты и секунды. «Любопытно, не непрактично», — подумал Герсен... В Коррибском переулке появился Джехан Аддельс — он приближался птичьей походкой, осторожно «отпечатывая» каждый шаг. До назначенного времени встречи оставалось еще несколько минут. Остановившись рядом с Герсеном, чтобы перевести дух, финансист взглянул на окна редакции «Актуала» и покосился на Герсена, после чего игнорировал его, продолжая разглядывать фасад противоположного здания.

«Вы кого-то ждете?» — спросил Герсен.

Аддельс резко повернулся и с изумлением уставился на давнего клиента: «Надо же, я вас не узнал!»

Герсен мрачновато усмехнулся: «Мне навязали этот костюм в отеле. Там считают, что моя обычная одежда слишком обычна».

Аддельс назидательно произнес: «О человеке судят по одежде. Благовоспитанный человек носит одежду, свидетельствующую о его статусе, а статус — хотим мы этого или нет — важнейший фактор, оказывающий влияние на человеческие взаимоотношения».

«По меньшей мере, меня переодели так, что даже вы не узнали меня в двух шагах — такой маскарад может пригодиться», — заметил Герсен.

Аддельс слегка повысил голос: «Почему бы вам потребовалось сохранять инкогнито?»

«Мы — вы и я — имеем дело с весьма достопримечательным человеком. Он — безжалостный убийца, но в то же время — образец благовоспитанности, который не вызвал бы ни малейших замечаний у строжайшего блюстителя приличий в «Вертепе крючкотворов»».

Аддельс недовольно поморщился: «Он мог бы просто-напросто взорвать все здание редакции».

«Не думаю, — возразил Герсен. — Прежде всего он захочет, конечно, разобраться в происходящем».

«Тогда он попытается проникнуть в вашу организацию, подослав кого-нибудь из подручных. Это было бы очень трудно предотвратить».

«Я даже не попытаюсь это предотвращать. Более того, постараюсь упростить для него эту задачу».

«Вы рискуете! Каким образом это было бы полезно?»

«Проникновение его человека в нашу редакцию стало бы, по существу, нашим проникновением в его организацию. Мы приманим его поближе, после чего постараемся организовать встречу. Вы сможете выполнять функцию посредника...»

«Ни в коем случае! Никогда! Ни за какие коврижки!»

«Я не ожидаю возникновения какой-либо опасности, пока его любопытство не будет удовлетворено».

Аддельс не позволял себя убедить: «Расскажите привязанной к столбу козе, что тигр ее не укусит, пока не разнюхает хорошенько, как обстоят дела».

«Не думаю, что это приемлемая в данном случае аналогия».

«Как бы то ни было, я не собираюсь принимать участие в вашем замысле. С меня хватит испугов и ужасов! Мои таланты и навыки находят применение в другой области».

«Не волнуйтесь — я все устрою согласно вашим рекомендациям».

Аддельса это заверение нисколько не успокоило: «Когда он начнет действовать, как вы считаете?»

«Как только увидит фотографию. Он сразу пошлет кого-нибудь провести расследование или даже прибудет в Понтефракт собственной персоной. У нас есть еще несколько дней на подготовку».

«Затишье перед штормом», — пробормотал Аддельс.

Герсен рассмеялся: «Не забывайте: сети расставляем мы, а не Трисонг. Пойдемте, пообедаем в «Вертепе» — надеюсь, они пустят вас в ресторан».

На дверях редакции «Актуала» вскоре появилось объявление:

«К СВЕДЕНИЮ ВСЕХ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫХ ЛИЦ:

ТРЕБУЕТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ВРЕМЕННЫЙ ПЕРСОНАЛ В СВЯЗИ С ОБРАБОТКОЙ ПОЧТЫ, ПОСТУПАЮЩЕЙ ОТ УЧАСТНИКОВ КОНКУРСА, ОПОЗНАЮЩИХ ЛИЦ, ИЗОБРАЖЕННЫХ НА ОПУБЛИКОВАННОЙ ФОТОГРАФИИ.

ЖЕЛАЮЩИМ ПОЛУЧИТЬ РАБОТУ РЕКОМЕНДУЕТСЯ (ХОТЯ ЭТО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО) ПРЕДВАРИТЕЛЬНО СОГЛАСОВЫВАТЬ ВРЕМЯ ПРОВЕДЕНИЯ ИНТЕРВЬЮ».

Желающий получить работу заходил в редакцию «Актуала» и оказывался в приемной, разделенной стойкой. Слева находилась дверь с табличкой:

«ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ СОРТИРОВКИ ОТВЕТОВ УЧАСТНИКОВ КОНКУРСА

НЕУПОЛНОМОЧЕННЫМ ЛИЦАМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН!»

Табличка на другой двери, справа, гласила:

«ПОМЕЩЕНИЯ РЕДАКЦИИ».

Желающего получить работу встречала стоявшая за стойкой госпожа Миллисента Энч — решительная темноволосая дама средних лет, ежедневно носившая одну и ту же одежду: длинную черную юбку, бледно-голубую блузу с красным кушаком, кепку с красным козырьком и блестящие черные полусапожки, зашнурованные на лодыжках. Госпожа Энч производила первичный отбор кандидатов, сразу отказывая явно неподходящим посетителям. Других она отправляла в соседнее помещение, где они заполняли форму заявления под наблюдением начальника отдела кадров. Должность начальника отдела кадров редакции журнала «Актуал» занимал господин Генри Лукас, судя по его манере одеваться воображавший себя в высшей степени благовоспитанным патрицием голубых кровей. У него было достаточно пропорциональное, хотя и жестковатое лицо с тонким кривящимся ртом. Черные кудри аккуратной бахромой свисали ему на лоб, а по бокам достигали бледных впалых щек.

Обменявшись парой слов с кандидатом, Генри Лукас усаживал его в одной из отгороженных кабинок, лицом к стене и спиной к помещению, после чего просил заполнить вопросник. Кабинки и стоявшие в них стулья и столики выглядели так, словно их приготовили наспех исключительно с целью временного опроса. На самом деле в них были установлены и замаскированы чрезвычайно чувствительные датчики, регистрировавшие любую дрожь кандидата, любое движение его глаз, любое снижение или повышение его кровяного давления и любое изменение характеристик слабых электромагнитных волн, излучаемых его мозгом. Результаты этих измерений появлялись в виде цветных индикаторов на экране компьютера, стоявшего на столе Герсена, а также распечатывались вместе с копией вопросника, заполненного кандидатом.

Герсен тщательно составил вопросник таким образом, чтобы ответы и связанные с ними реакции обеспечивали получение максимального количества информации — несмотря на то, что вопросы сами по себе выглядели вполне невинно.

В первую очередь задавались очень простые вопросы, позволявшие создать стандартные исходные условия и откалибровать оборудование.

Имя, фамилия:

Пол:

Возраст:

Предпочитаемые профессиональные обязанности:

Адрес места проживания на Алоизии:

Место рождения:

Имена и фамилии родителей

Отец:

Адрес:

Мать:

Адрес:

Профессия

Отца:

Матери:

Место рождения

Отца:

Матери:

Вторая группа вопросов, по расчетам Герсена, должна была вызвать у кандидата несколько большее напряжение, если он предоставлял ложные сведения.

Как давно Вы проживаете по указанному адресу на Алоизии?

Рекомендации местных жителей (как минимум две; мы можем обратиться к лицам, предоставившим рекомендации, с вопросами, относящимися к Вашему характеру и к Вашей компетентности):

1.

2.

3.

Предыдущий адрес (если он существовал):

Укажите как минимум двух лиц, с которыми Вы были знакомы, когда проживали по этому адресу (мы можем к ним обратиться, чтобы подтвердить приведенную информацию):

1.

2.

3.

Адрес, по которому Вы проживали перед тем, как поселились по указанному выше адресу (если он существовал):

Укажите как минимум двух лиц, с которыми Вы были знакомы, когда проживали по этому адресу (мы можем к ним обратиться, чтобы подтвердить приведенную информацию):

1.

2.

3.

ПРИМЕЧАНИЕ: редакция «Актуала» надеется, что Вы понимаете необходимость, в сложившихся обстоятельствах, тщательной проверки личных данных нового персонала.

Следующие вопросы должны были вызвать максимальное беспокойство у любого человека, намеренного обмануть редакцию.

Если Вы не проживаете на Алоизии постоянно, почему вы приехали в Понтефракт? (Укажите конкретные причины, не ограничиваясь общими рассуждениями.)

Необходимо, чтобы персонал, оценивающий ответы участников конкурса, был совершенно беспристрастен. Рассмотрите приведенную ниже фотографию, предложенную вниманию участников конкурса. Знакомо ли Вам какое-либо из изображенных на фотографии лиц, узнаёте ли Вы кого-нибудь на этой фотографии? Впишите кружок («о») в квадратные поля, относящиеся к тем изображенным на фотографии лицам, которых Вы НЕ ЗНАЕТЕ. Полностью закрасьте квадратные поля, относящиеся к тем лицам, которых Вы ЗНАЕТЕ.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

(Лица пронумерованы по часовой стрелке, начиная с нижнего левого угла.)

Каковы имена и фамилии известных Вам лиц? (Укажите соответствующие номера известных Вам лиц.)

Каковы обстоятельства, в которых Вы познакомились с этими лицами? (Пожалуйста, подробно укажите конкретные, фактические обстоятельства.)

Если Вас примут на работу, когда Вы сможете приступить к выполнению Ваших обязанностей?

Через некоторое время в редакцию стали приходить ищущие работу заявители — студенты из Семинарии св. Григанда и Кельтской академии, а также десятки женщин среднего возраста, у которых было много свободного времени. Герсен тщательно регистрировал показания датчиков в отношении каждого кандидата, чтобы установить их точность и откалибровать свою систему «детектора лжи». За исключением нескольких случаев, когда наблюдались несущественные отклонения и не представлявшие интереса ошибки, система цветных индикаторов подтверждала достоверность информации, предоставленной кандидатами. Из них госпожа Энч, координировавшая процесс отбора, сформировала группу служащих, сортировавших поток писем, уже начинавших поступать в редакцию. На каждом полученном конверте проставлялся порядковый номер, позволявший установить очередность ответов.

Герсен самостоятельно открыл несколько конвертов и прочел содержавшиеся в них ответы, но они были настолько непоследовательны, что на их основе нельзя было сделать никаких выводов.

Во второй половине необычно солнечного дня Герсен, вернувшись после обеденного перерыва, заметил среди заявителей грациозную, стройную рыжеволосую девушку, которой он сразу заинтересовался — по меньшей мере по двум причинам. Прежде всего, она была очень хороша собой, хотя ее привлекательность граничила со странностью. У нее были довольно широкие лоб и скулы, чуть впалые щеки, маленький подбородок и часто кривящийся розовый рот, даже в неподвижном состоянии, казалось, намекавший на интригующие возможности. Она не отводила и не опускала ясные серо-голубые глаза, смотревшие из-под длинных темных ресниц. Рост ее, пожалуй, был чуть ниже среднего, но она была явно сделана из прочного упругого материала; кроме того, что также необычно для рыжеволосой девушки, ее покрывал приятный для глаз загар — по-видимому, она проводила много времени на свежем воздухе. Она могла быть студенткой одного из местных высших учебных заведений, но Герсен считал это маловероятным. Герсен увидел ее из окна, когда она еще стояла на тротуаре противоположной стороны переулка в бледно-серых брюках с широким черным поясом и в бледно-сером плаще — то есть, одетая вовсе не по местной моде. Подождав немного с ничего не выражающим лицом, она расправила плечи и пересекла переулок, исчезнув из поля зрения Герсена. Уже через несколько секунд госпожа Энч провела ее в кабинет Герсена.

Герсен поднял голову, взглянул на нее и снова опустил глаза к столу. Лицо рыжеволосой девушки изменилось: оно перестало быть рассеянным и сосредоточилось — такова была вторая причина, вызвавшая любопытство Герсена. Где-то в глубине подсознания он ощущал, что существовала и третья, гораздо более важная причина.

Она говорила приятным хрипловатым голосом, с едва заметным акцентом, происхождение которого Герсен не мог угадать: «Насколько мне известно, вы предлагаете трудоустройство?»

«Тем, кто удовлетворяет нашим требованиям, — ответил Герсен. — Вы уже знаете, что редакция «Актуала» объявила конкурс читателей?»

«Я об этом слышала».

«Нам нужны временные конторские служащие, обрабатывающие корреспонденцию, поступающую от участников конкурса — кроме того, мы нанимаем и постоянный персонал».

Девушка немного поразмышляла. Герсен спрашивал себя: чем объяснялась ее бесхитростность? Врожденной прямотой характера или умением искусно притворяться? Он подчеркнуто придал своему лицу добродушное, но слегка высокомерное выражение не слишком проницательного бюрократа.

Девушка вежливо предложила: «Может быть, я могла бы начать с сортировки корреспонденции, а потом, если у меня все получится, вы рассмотрите возможность нанять меня на постоянную работу?»

«Все возможно, разумеется. Я попросил бы вас заполнить эту форму — в ней все просто и понятно. Пожалуйста, отвечайте на все вопросы».

Девушка взглянула на анкету и тихо хмыкнула: «Столько вопросов?»

«Мы считаем, что они необходимы».

«И вы проверяете таким образом каждого, кого принимаете на работу?»

Герсен ответил безучастным, бесцветным тоном: «Победителям конкурса гарантированы большие денежные призы. Мы обязаны обеспечивать безукоризненную добросовестность нашего персонала».

«Конечно, само собой», — она взяла вопросник и направилась в кабинку.

Притворяясь, что он занят просмотром каких-то бумаг, Герсен прикоснулся к переключателю и, по мере того, как девушка заполняла анкету, наблюдал за двумя экранами. На левом экране появилось лицо заявительницы, на правом — цветные индикаторы показаний датчиков ее состояния и вопросник.

Девушка стала заполнять форму.

Имя, фамилия: Алиса Роук.

Пол: женский.

Вопрос и ответ, относившиеся к полу заявителя и подтверждавшие очевидную на первый взгляд характеристику, позволяли откалибровать приборы на исходном уровне. Конечно, если заявителем был мужчина, переодевшийся женщиной, даже этот вопрос мог привести к регистрации нервного напряжения и, следовательно, к неправильному истолкованию всех последующих показаний. В дополнение к относительным цветным индикаторам, на графическом экране физиологическое состояние кандидата отображалось в абсолютных величинах, в связи с чем можно было распознать аномальную реакцию. В практическом отношении цветные индикаторы позволяли надежно оценивать ответы. Синие огоньки на экране свидетельствовали о том, что Алиса Роук достоверно указала свои имя, фамилию и пол, но даже перед тем, как она написала свое имя, на экране появился короткий розовый всплеск — словно девушка рассматривала возможность использования псевдонима. Таким образом, подсознательное беспокойство Герсена было вполне оправдано. Удивительно, однако! Герсен надеялся, что агент Трисонга попытается проникнуть в редакцию «Актуала», но совсем не ожидал, что таким агентом окажется кто-нибудь вроде Алисы Роук. Герсена охватило возбуждение охотника, напавшего на след дичи. Состязание началось! Чувствуя, как участился его собственный пульс, Герсен наблюдал за тем, как Алиса Роук отвечала на подготовленные им вопросы.

Возраст: 21.[56]

Ярко загорелся синий индикатор: никаких признаков обмана.

Предпочитаемые профессиональные обязанности:

Алиса Роук колебалась. Индикатор, тоже колебавшийся между синей и сине-зеленой частями спектра, свидетельствовал скорее о нерешительности, нежели о напряжении. Девушка написала:

«Обязанности конторской служащей или репортера; могу выполнять и те, и другие».

По мере того, как она записывала этот ответ, сине-зеленый индикатор на мгновение стал зеленым — судя по всему, девушка была не совсем уверена в своей квалификации... Она продолжала сомневаться, и зеленый индикатор стал ярче, приобретая желтоватую едкость. Алиса Роук прибавила к ответу еще одно предложение:

«Тем не менее, готова выполнять любые другие обязанности и делать все, что потребуется».

Пока она размышляла над ответом на следующий вопрос, индикатор снова стал сине-зеленым — девушка успокоилась и сосредоточилась.

Адрес места проживания на Алоизии:

Цвет индикатора не изменился. Девушка ответила:

«Гостиный двор св. Диармида».

Герсену была известна эта большая космополитическая гостиница в центре города — в ней, как правило, останавливались туристы и приезжие с других планет; конечно, гостиница эта не могла похвалиться престижем «Вертепа крючкотворов», но ее репутация была достаточно высокой — кроме того, номера в «Гостином дворе» были вовсе не дешевы. Надо полагать, Алиса Роук не испытывала отчаянную нужду в средствах.

Место рождения:

Высадка Блэкфорда, Новая Земля, пятая планета Денеболы.

Имена и фамилии родителей

Отец: Бенджамин Роук.

Адрес: Дикий Остров.

Профессия: инженер.

Мать: Эйлин Сверсен-Роук.

Адрес: Дикий Остров.

Профессия: бухгалтер.

Эти вопросы не вызвали никакого нервного напряжения — за исключением ответа на вопрос «Профессия отца», в каковом случае индикатор загорелся желто-зеленым цветом.

Теперь начинались вопросы, которые должны были вывести обманщицу на чистую воду.

Как давно Вы проживаете по указанному адресу на Алоизии?

Этот вопрос не вызвал у Алисы особого смущения, так как она уже указала, что временно проживает в гостинице. Тем не менее, индикатор стал ярко-зеленым, когда она написала:

«Два дня».

Рекомендации местных жителей (как минимум две):

1.Махибель Роук

Трактир «Гуляки», улица Золоченых Обрезов

2.Шон Пальдестер

Глубокая Лощина, Туорна

Все эти ответы сопровождались спокойным синим сиянием индикаторов. Первая указанная особа была, очевидно, родственницей девушки; Шон Пальдестер, проживавший в поселке неподалеку от Понтефракта, тоже мог приходиться ей родней.

Предыдущий адрес (если он существовал):

Синий индикатор стал зеленым, на какое-то время даже желтым. Наблюдая за лицом Алисы Роук, Герсен заметил, что она поджала губы, после чего решительно наклонилась вперед; в тот же момент желтый индикатор сменился зеленым, а затем постепенно посинел. Алиса написала:

«Дикий Остров, Цитерея Темпестре».

Укажите как минимум двух лиц, с которыми Вы были знакомы, когда проживали по этому адресу:

1.Джейсон Боун

Дикий Остров

2.Джейд Ченнифер

Дикий Остров

На следующий вопрос, об адресе предыдущего места проживания, девушка ответила без колебаний:

«1012, 792 я авеню, Высадка Блэкфорда, Новая Земля, пятая планета Денеболы».

Укажите как минимум двух лиц, с которыми Вы были знакомы, когда проживали по этому адресу:

1.Дэйн Оденэйв

1692, 793 я авеню

2.Ива Таррас

1941, 777 я авеню

Настала очередь вопросов, предназначенных вызвать наибольшее напряжение.

Если Вы не проживаете на Алоизии постоянно, почему вы приехали в Понтефракт?

Пока Алиса размышляла над ответом, загорелся желтый индикатор, время от времени перемигивавшийся с оранжевым. Постепенно девушка успокаивалась. Индикатор снова стал зеленым. Она написала:

«В связи с поиском работы».

Перевернув страницу, Алиса обнаружила фотографию, предложенную участникам конкурса, и вопрос:

Знакомо ли Вам какое-либо из изображенных на фотографии лиц, узнаёте ли Вы кого-нибудь на этой фотографии?

На экране загорелся желтый индикатор, постепенно окрасившийся оранжевым оттенком. Алиса немного поразмышляла; индикатор стал желто-зеленым. В конце концов она вписала кружки во все квадратные поля. Когда ее перо приблизилось к полю номер 6, индикатор стал ярко-розовым. Девушка быстро перевернула страницу, чтобы больше не смотреть на фотографию, и показатель ее нервного напряжения мало-помалу стал зеленым.

Каковы имена и фамилии известных Вам лиц?

Индикатор окрасился гневным киноварным оттенком. Алиса ответила на этот вопрос прочерком.

Каковы обстоятельства, в которых Вы познакомились с этими лицами?

Вспыхнул ярко-красный индикатор. Алиса снова ответила прочерком.

Если Вас примут на работу, когда Вы сможете приступить к выполнению Ваших обязанностей?

Красный индикатор, словно испытывая облегчение, стал зеленым, а затем зеленовато-синим.

«Немедленно».

Вопросник был заполнен. Пока Алиса перечитывала его, Герсен внимательно изучал ее лицо. Эта стройная рыжеволосая девушка была орудием в руках Ховарда Алана Трисонга! Возможно, она знала его под другим именем, в каковом случае ей могла быть известна или неизвестна его репутация. В конечном счете правда выяснится... Герсен поднялся на ноги и подошел к ней. Алиса обернулась к нему с неуверенной улыбкой: «Я уже закончила».

Герсен просмотрел ответы: «По-моему, все в порядке... Вы жили на Новой Земле?»

«Да. Моя семья переехала из сектора Девы пять лет тому назад. Мой отец работает... техническим консультантом на Диком Острове. Вы там когда-нибудь бывали?»

«Нет. Но, насколько мне известно, условия на Новой Земле радикально отличаются от здешних», — Герсен постарался придать своему голосу оттенок усталого неодобрения.

Алиса смерила его быстрым взглядом, не выражавшим ничего, кроме некоторого удивления. Она сдержанно ответила: «Да, это своего рода мир грез, где стирается граница между снами и действительностью».

«Исключительно из праздного любопытства, позвольте спросить: почему вы покинули Новую Землю?»

Алиса пожала плечами: «Я хотела путешествовать, увидеть другие планеты».

«Но вы собираетесь вернуться?»

«Еще не знаю. В данный момент мне хотелось бы поступить на работу в редакцию «Актуала». Я всегда мечтала стать журналисткой».

Герсен медленно расхаживал по кабинету, заложив руки за спину — помпезная, элегантная фигура. Он весомо произнес: «Позвольте мне посоветоваться с госпожой Энч. Я узнáю, остались ли у нас открытые вакансии».

«Разумеется, я подожду».

Герсен прошел в помещение, где дюжина конторских служащих сортировала сложенные высокими пачками ответы участников конкурса. Герсен просмотрел сводку результатов на компьютерном экране. Уже тринадцать человек опознали номер седьмой как Джона Грэя, а еще десять участников конкурса назвали имя номера пятого: Сабор Видоль. Личности этих гостей Трисонга можно было считать установленными. Высокого худощавого человека со лбом мыслителя и коварным ртом опознали многие, но под самыми различными именами или прозвищами: Бентли Странник, Фред Фрамп, Кирилл Кайстер, господин Причальный, Сайлас Искромолот, Артур Артлби, Уилтон Безбилетник — список содержал еще больше десятка ответов.

Герсен вернулся к себе в кабинет. Алиса Роук пересела на стул перед его письменным столом. Герсен задержался, восхищенный приятным сочетанием ее оранжево-красных локонов и загорелой кожи оттенка потемневшей слоновой кости. Она улыбнулась: «Почему вы так меня разглядываете?»

Герсен ответил самым напыщенным, гнусавым тоном: «Не могу не признать, мисс Роук, что ваше присутствие служит ярким украшением моего унылого кабинета. Тем не менее, если вы согласитесь работать в нашей редакции, я попросил бы вас одеваться чуть поскромнее».

«Значит, меня приняли?»

«Сегодня вечером мы свяжемся с лицами, которые могли бы вас рекомендовать — не сомневаюсь, что они только подтвердят произведенное вами положительное впечатление. Предлагаю вам явиться на работу завтра, сразу после второго удара гонга».

«Большое спасибо, господин Лукас!» — улыбка Алисы, однако, не выражала особого энтузиазма или благодарности. Скорее она казалась натянутой и даже разочарованной: «Где же я буду работать?»

«В настоящее время у госпожи Энч достаточно помощников. Тем не менее, мне нужна секретарша, заведующая делами в то время, когда я нахожусь в отлучке. Думаю, что вы справитесь».

«Благодарю вас, господин Лукас!» — Алиса встала и направилась к выходу, бросив на Герсена через плечо взгляд, который с одинаковым успехом можно было истолковать как флиртующий, смущенный, озадаченный, грустный или тревожный.

Девушка вышла из редакции; Герсен стоял у окна и смотрел ей вслед: «Любопытно, в высшей степени любопытно!»

Глава 4

Бывший сотрудник вспоминает о том, каким был Ховард Алан Трисонг, когда тому исполнилось восемнадцать лет и он работал на фабрике «Элитной кондитерской компании» в Филадельфии:

«Ховард? Беспокойный был, шаловливый парень, у него то и дело менялось настроение. Он находился в вечном возбуждении — как бегающая лужица ртути — но мне всегда удавалось с ним ладить. Честно говоря, он производил впечатление незлобивого, смышленого — может быть, даже чересчур смышленого — молодого человека с забавным чувством юмора. Да, у него была склонность к диковатым розыгрышам. Иногда его проделки заходили слишком далеко — мягко говоря. Однажды он принес на работу коробку дохлых насекомых — всяких тараканов, шмелей, жуков — и аккуратно приготовил роскошный набор шоколадных конфет, вложив в каждую конфету, вместо начинки, крупное насекомое. Ховард отправил этот набор, вместе с другими, оптовику-заказчику и задумчиво сказал, глядя в пространство: «Хотел бы я знать, кого обрадует мой маленький сюрприз!»

Но уволили его не за это. У нас работала туповатая старушка по прозвищу Толстуха Эгги. Она всегда приходила в черных сапожках, снимала их и ставила рядом, когда садилась у конвейера. Ховард стащил ее сапожки и наполнил почти до краев, один — помадной массой из арахиса, а другой — первосортной патокой для изготовления тягучих ирисок. А потом тихонько поставил их у ног Эгги.

Вот за эту проказу его уволили. С тех пор я никогда его не видел».

На следующий день Алиса Роук явилась в редакцию «Актуала» в юбке и блузе из мягкой синей материи, нежно облегавших ее грациозные формы. Она перевязала оранжевые волосы черной лентой: в дверном проеме, обрамленном черным деревом, ее фигура производила завораживающее действие. Герсен был уверен в том, что она хорошо это понимала. Наряд девушки, вопреки его рекомендации, вряд ли можно было назвать консервативным, но Герсен решил промолчать по этому поводу; производя преувеличенное впечатление напыщенного старого хрыча, он ничего не выигрывал. Алиса Роук была не только умна, но и проницательна — любая неосторожность могла дать ей понять, что ее водят за нос.

«Доброе утро, господин Лукас, — тихо сказала Алиса. — Что прикажете делать?»

Камердинер «Вертепа крючкотворов» заставил Герсена надеть серые брюки в тонкую сиреневую полоску, черный сюртук, узкий в плечах и расширяющийся колоколом в бедрах, белую рубашку с накрахмаленным высоким воротником и черный шейный платок, также в сиреневую полоску; ко всему этому главный швейцар прибавил фатоватую черную шляпу с полями набекрень и пурпурной лентой. В этом костюме Герсену было неудобно и тесно; ему стоило только ссутулиться и повести плечами, чтобы сюртук разорвался на спине. Раздражение, вызванное стеснением, а также необходимость постоянно поднимать подбородок над жестким воротником, заставляли его сохранять позу, которую легко было истолковать как выражающую чопорное презрение к заурядности тех, с кем ему приходилось иметь дело. «Что ж, так тому и быть!» — подумал Герсен и произнес тоном, сообразным с его костюмом:«Мисс Роук! Я посоветовался с госпожой Энч, и, по меньшей мере временно, вам предстоит оказывать мне помощь в качестве личной секретарши. Мне приходится просматривать столько писем и отчетов, что собственно на координацию конкурса не остается времени. Кроме того, если я могу позволить себе такое наблюдение, ваше присутствие способствовало бы оживлению однообразия бюрократической рутины».

Алиса Роук не сумела скрыть промелькнувшую на ее лице раздраженную гримасу, что позабавило Герсена. Возникла в высшей степени любопытная ситуация. Если Алиса тесно сотрудничала с Трисонгом, она должна была быть исключительно испорченной и опасной особой. Но в это трудно было поверить... Герсен изобрел для Алисы кропотливую работу, отвлекавшую все ее внимание, а сам отправился проверять результаты подсчета ответов участников конкурса.

Приходившая в редакцию почта теперь заполняла огромный контейнер. Шестеро служащих вскрывали конверты, просматривали ответы и вводили их в компьютер, обрабатывавший информацию. Герсен подошел к компьютерному экрану в конце помещения — кроме него, этим экраном могла пользоваться только госпожа Энч. Прикоснувшись к клавише, он вызвал сводку результатов.

Уже девятнадцать человек опознали номер 7 как Джона Грэя из Гавани Четырех Ветров на Альфаноре — можно было считать, что его личность установлена. То же самое можно было сказать о номере 5, Саборе Видоле из Лондона на Древней Земле, о номере 1, Шерроде Йесте с планеты Новая Бактрия, и о номере 9, А. Гизельмане из города Длинный Парад на Эспаденции, девятой планете Альджениба. Номер 6 был известен по всей Ойкумене под всевозможными именами, часто напоминавшими вымышленные прозвища: Кирилл Кайстер, Тимоти Триммонс, Бентли Странник, Фред Фрамп, Сайлас Искромолот, Уилсон Причальный, Оберон. По мнению двух участников конкурса номером 4 был Иэн Билфред из Палласского технического института в Палласе на планете Альцион.

Герсен вернулся к себе в кабинет, напомнив себе, когда он туда заходил, о необходимости снова исполнять роль Генри Лукаса.

В его отсутствие Алиса Роук очевидно пересмотрела свою тактику. Теперь, для того, чтобы успешнее манипулировать расфуфыренным болваном, она решила прибегнуть к беззаботной приветливости, даже с некоторой примесью флирта. «Превосходно! — подумал Герсен. — Почему нет?»

«По-моему, я читала некоторые из ваших статей, господин Лукас. Ваше имя кажется мне очень знакомым».

«Вполне возможно, мисс Роук, вполне возможно».

«О чем вы пишете? Вас интересуют какие-нибудь определенные темы?»

«Преступность. Пороки. Злодеяния».

Взгляд Алисы стал удивленно-вопросительным: «В самом деле?»

Герсен понял, что нечаянно — на мгновение — показал истинное лицо. Он безразлично махнул рукой: «Кому-то же приходится писать о таких вещах. Как иначе о них узнавала бы общественность?»

«Мне вы не кажетесь человеком, способным интересоваться злодеяниями».

«Неужели? Чем, по-вашему, мог бы интересоваться такой человек, как я?»

И снова Алиса бросила на него тревожный испытующий взгляд. «Преимуществами цивилизации! — с энтузиазмом старательной дурочки заявила она. — Лучшими ресторанами Галактики, например. Или винами Древней Земли. «Молочными лилиями»[57] или балетами Си-Ши-Шима».

Герсен печально покачал головой: «Я не специалист в таких вещах. А вы?»

«О, я вообще ни в чем не специалист!»

«Балеты Си-Ши-Шима? Что это такое?»

«Ну... их танцуют под особенную музыку. Нужны тимпаны, водяные флейты, а также курдайтци — это такое довольно-таки отвратительное дрессированное животное, издающее громкий писк, когда его дергают за хвост. В качестве костюмов используют в основном ножные и ручные браслеты из перьев — и больше ничего — но это, по-видимому, нисколько не затрудняет ни танцоров, ни публику. Я пробовала так танцевать, но у меня плохо получается».

«Чепуха! Вы скромничаете. Покажите, как это делается».

«Что вы, господин Лукас! Ведь кто-нибудь может заглянуть к вам в кабинет — что они подумают, когда увидят, как я тут кружусь и кувыркаюсь?»

«Вы совершенно правы, — уступил Герсен. — Мы должны показывать пример самого безукоризненного поведения. По меньшей мере в рабочее время. Где вы остановились в Понтефракте, я запамятовал?»

«Я все еще снимаю номер на «Дворе святого Диармида»», — настороженно и с прохладцей ответила Алиса.

«Вы там одна? То есть, вас не навещают местные родственники или друзья?»

«Нет, меня никто не навещает. А почему вы спрашиваете, господин Лукас?»

«Просто из любопытства, мисс Роук. Надеюсь, мои расспросы вас не обижают».

Алиса вежливо пожала плечами и вернулась к работе, которую Герсену стоило немалого труда для нее придумать.

В полдень к редакции подъехал автофургон, развозивший закуски, горячие блюда и напитки. Госпоже Энч и ее служащим обед подали в небольшой столовой; Герсена и Алису Роук обслужили непосредственно в кабинете Генри Лукаса.

Алису удивило такое положение вещей: «Почему мы не едим все вместе? Мне было бы любопытно узнать, как продвигается конкурс».

Герсен величественно покачал головой: «Это невозможно. Мое начальство настаивает на максимальной конфиденциальности, особенно в связи с распространением слухов».

«Слухов? Каких слухов?»

«Нашим конкурсом заинтересовался известный преступник — так говорят. Лично я в этом сомневаюсь. И все же, кто знает? Мы даже приготовили спальные места для служащих в помещениях редакции. Они не смогут выходить до тех пор, пока не объявят победителя».

«По-моему, вы перегибаете палку, — заметила Алиса. — А кто этот известный преступник?»

«Все это чепуха! — напыщенно заявил Герсен. — Не хочу пересказывать беспочвенные сплетни».

Алиса тоже прониклась высокомерием: «Меня они на самом деле не интересуют». С этой минуты она замкнулась в себе и обедала молча, лишь время от времени бросая на Герсена непроницаемые взгляды.

После обеда Герсен придумал для Алисы дополнительные поручения, а сам осторожно надел на голову шляпу с полями набекрень: «Мне нужно отлучиться примерно на час».

«Хорошо, господин Лукас».

Герсен направился в «Вертеп крючкотворов». Из своих номеров он позвонил в «Гостиный двор св. Диармида»: «Я хотел бы поговорить с мадемуазель Алисой Роук».

Через несколько секунд регистратор ответил: «К сожалению, в данный момент ее нет в нашей гостинице».

«Вы не ошиблись? Она все еще в номере 262?»

«Нет, сударь, она остановилась в номере 441».

«А кого-нибудь из ее друзей там нет?»

«Нет, сударь, ее никто не ожидает. Не желаете ли оставить ей сообщение?»

«Пожалуй, что нет. Все это не так уж важно».

«Благодарю вас».

Герсен сложил кое-какое оборудование в чемоданчик. Для того, чтобы к нему больше не приставали в приемной, он переоделся в вечерний костюм, и только после этого вышел.

Как раз наступил традиционный «перерыв на чай» — сырые старые улицы Понтефракта заполнились мужчинами в раздувающихся коричневых и черных сюртуках и полногрудыми розовощекими женщинами в широких узорчатых юбках и черных накидках. Герсен вскоре прибыл в гостиницу «Двор св. Диармида». В вестибюле он не заметил ничего, что заслуживало бы особого внимания.

Приблизившись к стойке регистратора, он притворился, что делает какие-то расчеты на листе бумаги. Служащий наблюдал за ним некоторое время, после чего спросил: «Чем я могу вам помочь, сударь?»

Герсен записал на бумаге еще несколько номеров — регистратор взирал на него в замешательстве.

«Я приехал на конгресс нумерологов. Мне нужно снять номер на несколько дней или на неделю, — сказал наконец Герсен. — Математический резонанс указывает на номер 441 — я хотел бы остановиться именно в нем». Герсен положил на стойку монету; регистратор сверился со списком постояльцев на экране.

«Сожалею, сударь! Этот номер уже занят».

«Тогда мне следует остановиться в соседнем номере, 440 или 442».

«Я могу предложить вам номер 442, он свободен».

«Меня это вполне устроит. Меня зовут Альдо Брайз».

Оказавшись в номере 442, Герсен приложил микрофон к обшивке стены и прислушался. Из номера 441 не доносилось ни звука. Герсен опустился на колени в углу, просверлил миниатюрное отверстие и спрятал в нем почти незаметный приемник-ретранслятор, после чего соединил записывающее устройство с телефонным аппаратом и положил устройство в ящик стола. Замкнув цепь, он убедился в том, что все работает, и покинул номер.

Вернувшись в редакцию «Актуала», он зашел к себе в кабинет, осторожно снял шляпу и положил ее на полку. Только после этого он уделил внимание Алисе величественным кивком; та ответила скромным бормотанием и украдкой покосилась на него из-под длинных темных ресниц. Герсен уселся за стол, крякнул и молча сидел не меньше пяти минут, нахмурившись и уставившись в пространство — так, словно он о чем-то глубоко задумался. После этого он поднялся на ноги и прошел по коридору в сортировочное помещение.

Служащие работали не покладая рук. Герсен включил экран компьютера и взглянул на сводку результатов. Теперь личности всех запечатленных на фотографии лиц можно было считать установленными — за исключением номера 6, пользовавшегося множеством различных имен и прозвищ. Никто, однако, еще не упомянул имя «Ховард Алан Трисонг».

Герсен вернулся в кабинет. Алиса, наклонившаяся над столом, подняла голову: «Как проходит конкурс?»

«Превосходно — в том, что касается рекламы журнала. Число ответов превосходит ожидаемое на семнадцать процентов».

«Но никто еще не выиграл главный приз?»

«Еще нет».

«Почему в журнале опубликовали именно эту фотографию?»

Герсен подошел к своему столу, уселся с весомостью судьи, начинающего арбитраж, и надменно произнес: «Мне никогда не приходило в голову задавать этот вопрос».

Уголки губ Алисы чуть опустились, но она ничего не сказала.

Спустя несколько секунд Герсен сложил домиком кончики пальцев: «Думаю, что не будет ничего страшного, если я вам сообщу — под строжайшим секретом, разумеется — что все изображенные на фотографии лица, за исключением одного, опознаны».

Алиса безразлично пожала плечами: «Меня это не слишком интересует, господин Лукас».

«Ну, зачем же так? — тяжеловесно-шутливым тоном отозвался Герсен. — Не сдавайтесь так легко! Насколько я помню, вы упомянули, что приехали с Цитереи Темпестре?»

«Да, я там прожила несколько лет».

«И, насколько мне известно, на Цитерее люди ведут себя самым непринужденным образом?»

Алиса задумалась: «Не уверена, что я вас понимаю. Что вы имеете в виду, когда говорите о «непринужденном» поведении?»

«Разве там не наблюдаются... скажем так, некоторые излишества?»

«Наблюдаются, время от времени. Туристы нередко позволяют себе отвратительные выходки, особенно находясь далеко от дома. Причем наихудшая репутация — у приезжих из Понтефракта».

Герсен рассмеялся. Наблюдая за ним уголком глаза, Алиса явно подумала: «В конце концов, даже этому идиоту не чуждо нечто человеческое».

«Разве вам не приходилось посещать казино на Диком Острове? Говорят, посетители проигрывают там огромные деньги».

«Тот, кто надеется что-нибудь выиграть в казино, сам виноват».

Герсен произнес заунывно-суровым тоном: «Проигранные ими деньги в конечном счете обогащают заправил преступного мира».

«Я об этом слышала, — отозвалась Алиса. — Можно сказать, что мой отец тоже обогащается за счет казино, но его никак не назовешь заправилой преступного мира».

«Надеюсь, что нет. Он — азартный игрок?»

«Ни в коем случае. Он проектирует игровые автоматы и регулирует их таким образом, чтобы владельцы казино могли обчищать карманы игроков. Его развлекает такая работа. Он говорит, что не испытывает ни малейшей симпатии к игрокам. Он считает их потакающими своим прихотям ленивыми глупцами, если не психически больными людьми». Алиса смерила Герсена невинным взором: «Надеюсь, вы не испытываете пристрастия к азартным играм, господин Лукас? Я не хотела бы нечаянно вас оскорбить».

«Не беспокойтесь на этот счет, мисс Роук. Я не интересуюсь азартными играми, и меня не так-то легко оскорбить».

«По поводу конкурса — кого из сфотографированных лиц еще не опознали?»

Герсен спокойно ответил: «Номер шестой».

«И когда завершится этот конкурс?»

«Не знаю, — Герсен взглянул на часы. — Сегодня у меня для вас больше нет никаких поручений, мисс Роук. Вы можете идти в любое время, когда вам будет удобно».

«Благодарю вас, господин Лукас». Алиса накинула куртку и направилась к двери. Задержавшись, она обернулась с неуверенной улыбкой: «Не нужно ли будет еще что-нибудь сделать сегодня вечером, господин Лукас?»

«Нет, спасибо, мисс Роук. До завтрашнего утра!»

Алиса ушла. Герсен зашел в сортировочное помещение и некоторое время наблюдал за служащими. Затем он вернулся в кабинет, снял ненавистный сюртук и подверг стены, окна, пол, потолок и все содержимое кабинета тщательной методичной проверке. Если бы это потребовалось, он мог бы применить детекторы, улавливающие малейшие изменения энергетических полей, но процесс измерения таких полей как таковой мог привести к возбуждению искомых датчиков и разоблачить его бдительность. Высоко под потолком, в углу, Герсен заметил несколько нитей паутины, легко ускользавших от внимания, если к ним не приглядывались нарочно; возможно, это действительно была паутина.

Изучив подозрительные нити, через несколько минут Герсен решил, что виновником их появления был паук, и смел их на пол.

Усевшись в кресло, расстегнув воротник и развязав шейный платок, Герсен размышлял. За окном темнело. Выйдя в приемную, Герсен обнаружил, что уже началась вечерняя смена. Понаблюдав за работой служащих, Герсен придал своему костюму первоначальный вид, вышел на улицу и прошелся, вдыхая прохладный вечерний туман, к отелю «Вертеп крючкотворов».

Швейцар приветствовал его суровым поклоном; лакей поспешил взять у него из рук шляпу и помог ему подняться по лестнице — так, словно Герсен был дряхлым стариком.

Герсен поднялся к себе в номера. Избавившись от сюртука, он присел у телефона и уже поднес руку к аппарату, но задержал ее в воздухе. Поколебавшись, он мрачновато усмехнулся: подслушивающие устройства в «Вертепе крючкотворов»? Немыслимо!

Для того, чтобы полностью убедиться в отсутствии таковых устройств — в конце концов, входная дверь апартаментов не запиралась на замок — Герсен проверил помещения с помощью детектора энергетических полей, параметры которого он тщательно запрограммировал сам.

В номерах не было ни подслушивающих устройств, ни скрытых видеокамер.

Герсен снова подсел к телефону и позвонил в номер 422 гостиницы «Двор святого Диармида».

«Господина Брайза нет, — прозвучал голос автоответчика. — Пожалуйста, оставьте сообщение».

Герсен произнес пароль, включавший записывающее устройство. Тональный сигнал оповестил его о том, что устройство зарегистрировало какой-то разговор, и на экране аппарата Герсена появилось время начала записи — разговор состоялся полтора часа тому назад.

Сначала прозвучал голос Алисы: «Позовите, пожалуйста, господина Альберта Стрэнда».

«Одну минуту, мадам», — этот голос, по мнению Герсена, принадлежал какому-то чиновнику или служащему. Через несколько секунд прозвучал другой голос: «Привет, Алиса!»

«Добрый день, господин Искромолот. Я...»

«Шшш! Ай-ай-ай, как тебе не стыдно! Не забывай: здесь я — Альберт Стрэнд из семьи Стрэндов, владеющей поместьем в округе Вомбс».

«Прошу прощения! Разве это имеет какое-то значение?»

«Кто знает? — откликнулся беззаботный голос. — Мы имеем дело с ловкими людьми. Конечно, мы с ними справимся, но зачем напрасно жертвовать преимуществами? Отвага, энергия, хитрость, решительность! Таковы наши побуждения!»

«Не забывайте о страхе», — тихо, с горечью сказала Алиса.

«Само собой, о страхе никогда нельзя забывать! Итак, что тебе удалось узнать?» — у говорившего был выразительный голос, и он умел виртуозно им управлять. Герсен слушал, как завороженный.

Алиса, напротив, отвечала голосом, почти лишенным всякого выражения: «Сегодня утром, когда я пришла на работу, господин Лукас сказал, что я буду выполнять обязанности его личной секретарши».

«Надо же! Я на это не рассчитывал. И что из себя представляет этот господин Лукас?»

«Он очень беспокоится о секретности — чрезвычайно беспокоится. Мне не позволяют заходить в комнату, где просматривают ответы участников конкурса. Сегодня, пока его не было, я дважды пыталась туда пройти, но госпожа Энч приказала мне вернуться в кабинет Лукаса. Я спросила Лукаса о том, как проходит конкурс, и он весь надулся важностью. Сказал, что личности всех сфотографированных людей установлены, кроме одного — номера шестого. Никто еще не объявлен победителем, и в ближайшее время такое объявление не ожидается».

«И это все?»

«Боюсь, что это все. Господин Лукас рассказывает очень мало. Он одевается, как расфуфыренный болван, но при этом он очень осторожный и проницательный болван — если вы понимаете, что я имею в виду».

«Прекрасно понимаю. При всем при том, надо полагать, он не слепой и не может не поддаться твоему незаурядному очарованию».

«Как вам сказать... я в этом не уверена».

«В таком случае попробуй, узнай! У нас очень мало времени. В ближайшем будущем меня ждут важные дела».

«Сделаю все, что смогу, господин Стрэнд». Алиса поколебалась, после чего прибавила: «По сути дела, вы так и не объяснили мне, что в точности от меня ожидается».

«Даже так? Я недостаточно ясно выразился? — на мгновение голос Стрэнда стал язвительным, даже ядовитым. — Узнай, почему они используют именно эту фотографию! Каким образом, где и когда они ее получили? Что-то происходит, что-то скрывается за этим конкурсом — и я хочу знать, что».

Разговор закончился.

На следующий день Алиса представила второй отчет: «Господин Стрэнд?»

«Я здесь, Алиса».

«Мне практически нечего вам сказать. Сегодняшний день мало отличался от вчерашнего. Я попыталась обсуждать конкурс, но господин Лукас не отвечает на мои вопросы. Он только сидит, как вкопанный, и смотрит на меня свысока».

«Алиса, времени почти не осталось, — теперь Стрэнд говорил жестким, почти шипящим голосом, ничем не напоминавшим его вчерашний мелодично-приветливый тон. — Мне нужны результаты. Обстоятельства тебе известны».

«Завтра я снова попробую», — упавшим голосом сказала Алиса.

«Советую применять более эффективные средства».

«Но я не могу ничего придумать! Он все время держит язык за зубами!»

«Затащи его в постель. Трудно держать язык за зубами, лежа в постели с голой женщиной».

«Господин Искромолот... то есть, Стрэнд! Я не могу так себя вести! Я даже не знаю, как это делается!»

«Не притворяйся, Алиса! Все знают, как это делается! — Стрэнд усмехнулся; угрожающая хрипотца исчезла — теперь он говорил весело, живо, почти срывающимся от волнения голосом. — Если это необходимо, ты сможешь это сделать — а ты сама знаешь, что это необходимо!»

«Господин Стрэнд, в самом деле, я не...»

«Алиса, не делай из мухи слона! Все очень просто. Улыбнись ему — он пригласит тебя с ним поужинать. Одно за другим — и скоро ты уже будешь лежать с ним в постели, голая. Господин Лукас пыхтит и барахтается, как рыба, выброшенная на берег. Ты начинаешь хныкать. «Дражайшая Алиса! — восклицает господин Лукас. — Почему ты плачешь в этот миг радости и наслаждения?»

«Потому что, господин Лукас, мне стыдно, я боюсь! Вы просто развлекаетесь со мной, вы меня не любите!»

«Неправда, Алиса! Я тобой восхищен, я тебя обожаю! Неужели ты не чувствуешь? Одна мысль о твоих оранжевых локонах на этой белой подушке заставляет меня дрожать от страсти! Пощупай мой пульс! О нет, я не развлекаюсь! Я от тебя без ума!»

«Но вы обращаетесь со мной так, как будто я вам чужая! Почему вы не можете проявлять ко мне хоть какое-нибудь уважение?»

«Я готов продемонстрировать свое уважение в любой момент и любым способом!»

«Нет, не таким способом, пожалуйста... Я хочу заслужить ваше доверие, хочу, чтобы вы меня ценили. Например, когда я проявляю вполне естественное любопытство по поводу того, что происходит в редакции и каковы результаты конкурса, вы от меня отворачиваетесь и молчите. Именно поэтому мне хочется плакать».

«Хрмфф, эрр... Я не хотел бы, чтобы мы ссорились из-за таких пустяков. Завтра, у меня в кабинете...»

«Нет, Генри, завтра вы снова ко мне охладеете! Вы должны открыться мне сейчас, чтобы доказать, что вы мне полностью доверяете».

«Ну ладно, все это, на самом деле, не так уж важно». Вот таким образом — и он все тебе расскажет, все свои секреты — все это из него вырвется залпом, как вульгарная отрыжка. А утром, истомленная, но радостная, ты сообщишь мне все, что от него узнала, и все будет хорошо. В противном случае... — тут Стрэнд немного помолчал. — В противном случае... — его голос понизился на октаву, — я не могу гарантировать, что все обойдется».

«Понятно».

«Ты справишься?»

«Наверное, постараюсь».

«Не забывай, время не ждет! Я уже связал себя обязательствами, отсрочка невозможна: мне предстоит снова увидеться с дорогими одноклассниками — я их не видел столько лет, представляешь? Так что, пожалуйста, приложи все возможные усилия для того, чтобы выполнить мое маленькое поручение — примерно так, как я его обрисовал. В конце концов, тебя привезли в Понтефракт именно с этой целью».

«Сделаю все, что смогу, господин Стрэнд».

«Всего, что ты сможешь, окажется вполне достаточно — я в этом совершенно уверен».

Разговор закончился; в номере гостиницы наступила тишина.

Глава 5

Из тома III, «Рыбы Алоизия», энциклопедии «Фауна миров системы Веги» Рапунцеля К. Фанка:

«Гейд (так называемый «ночной поезд»): великолепная глянцевая черная рыба, часто достигающая шести метров в длину. Тело исключительно правильных пропорций, с почти круглым поперечным сечением. Большая голова с тупым носом, одним глазным яблоком, напоминающим стручок слуховым органом и широкой пастью, демонстрирующей, когда она открывается, впечатляющее количество зубов. Начинаясь сразу за головой и почти до самого хвоста продолжается вереница шиповидных позвоночных выростов (их число зависит от возраста, но не превышает пятидесяти одного); на конце каждого выроста находится люминифер, по ночам испускающий яркий голубой свет.

Днем гейд плавает в придонных глубинах, где он питается взморняками, борсами и прочими подобными организмами. С заходом солнца «ночной поезд» поднимается к поверхности моря и начинает двигаться непрерывно и прямолинейно, пересекая волны вереницей голубых огней.

Пелагические перемещения «ночного поезда» до сих пор не находят объяснения. Рыба непрерывно движется по одному и тому же курсу, словно стремится к какому-то пункту назначения. Таким пунктом могут быть мыс, остров или, возможно, еще не отмеченная на карте подводная возвышенность посреди океана. Достигнув своей цели, «ночной поезд» примерно полчаса дрейфует, почти не шевелясь, как если бы рыба действительно была поездом, прибывшим на станцию и ожидающим, пока его разгружают — или пока пассажиры занимают свои места. Затем рыба величественно разворачивается и решительно направляется туда, откуда поступает некий различимый только гейдом сигнал — к следующему пункту назначения, который может находиться на расстоянии восьми тысяч километров.

Те, кому привелось видеть эту рыбу ночью, когда она рассекает огнями черные воды алоизийских океанов, говорят, что это незабываемое зрелище».

Герсен нервничал и не находил себе места. Он вышел из редакции и стал прогуливаться по кривым вечерним улочкам Понтефракта.

К некоторому своему удивлению, в конечном счете он оказался напротив «Гостиного двора св. Диармида». Герсен задержался и рассмотрел фасад гостиницы, по местным понятиям довольно-таки кричащий, выложенный голубой и сиреневой керамической плиткой. Продолжая бесцельно бродить, Герсен пересек Маллонисквер и углубился в Портовый Старый город — не самый пристойный район таверн, причудливых лавок, ателье художников, торгующих жареной рыбой киосков и не рекламирующих себя борделей, обозначенных, однако, как того требовали древние законы, тусклыми фонарями из зеленого стекла. Мало-помалу Герсен дошел до набережной.

Он стоял, глядя на далекие огни Порт-Руфуса, мерцавшие на другом берегу Бутылчатого залива. Вечерний бриз щекотал ноздри запахом илистых алоизийских отмелей. Герсену довелось стоять на берегах многих морей многих миров — и у каждого моря был свой аромат... Неподалеку, на конце причала, гирлянда цветных лампочек украшала вход в ресторан. Герсен прошелся по причалу и заглянул в ресторан — там, судя по всему, было чисто и весело, на столах расстелили опрятные красные скатерти. У ресторана было длинное название: «Гриль Мердока с видом на залив».

Герсен зашел внутрь и поужинал фирменным блюдом хозяина — главным образом, свежей рыбой и дарами моря, поджаренными на открытом огне. Алоизийская кухня в целом отличалась пресной непритязательностью; Мердок, однако, не боялся приправлять стряпню пахучими травами и пикантными соусами... Герсен долго смотрел в темные окна на огни Порт-Руфуса и прислушивался к медленному ритмичному бормотанию волн под старыми сваями причала.

По-видимому, с возрастом Герсен все чаще становился подвержен странным переменам настроения, которым трудно было подыскать однозначное определение. В молодости его эмоции сосредоточивались вдоль одного вектора: ненависти, скорби, жажды мщения. Преданность своему делу делала его безрадостным, напряженным и страстным. Теперь в нем соревновались несколько эмоциональных векторов, направленных в разные стороны. Ослабевала ли, тем самым, интенсивность его целеустремленности? Бесполезный вопрос... Его стратегия оказалась по меньшей мере отчасти результативной. Герсену удалось заманить Ховарда Алана Трисонга; князь тьмы был где-то близко — может быть, даже в самом Понтефракте. Может быть, уже сейчас Трисонг шел по горбатой старой улочке или отдыхал в одном из чопорных отелей, думая свои жестокие думы, составляя свои кровавые планы.

Герсен посмотрел по сторонам: не исключено, что Трисонг тоже ужинал именно здесь... Среди посетителей «Гриля Мердока» не было, однако, ни одного высокого худощавого человека с широким лбом мыслителя и коварно кривящимся ртом. Трисонг ужинал не здесь.

Герсен подошел к телефону и позвонил в «Вертеп крючкотворов».

«Говорит Генри Лукас. Не остановился ли у нас мой знакомый, господин Альберт Стрэнд?... Нет? А господин Искромолот?... Никого под этим именем? Тогда, пожалуйста, сделайте мне одно одолжение. Конфиденциально — не упоминая мое имя — попробуйте узнать, где остановились господа Искромолот и Стрэнд».

«Сделаю все, что могу, сударь».

Герсен вернулся к своему столу. Вряд ли ему удалось бы найти Трисонга так легко. Последнего князя тьмы нужно было дразнить, приманивать, надувать — и в этом отношении Алиса Роук становилась, в силу необходимости, самой удобной посредницей. «Исключительно любопытная комбинация! — думал Герсен. — Особенно учитывая тот факт, что Алиса считает меня чванливым, щепетильным, тщеславным, расфуфыренным болваном».

Покинув ресторан, Герсен вернулся в «Вертеп крючкотворов». Как и ожидалось, регистратор в приемной не сумел найти ни господина Стрэнда, ни господина Искромолота. Герсен заверил его в том, что эти розыски не имели большого значения, и поднялся к себе в номера.

Никто не заходил к нему в номера с тех пор, как он ушел — потайной детектор, установленный Герсеном на двери, остался в прежнем состоянии.

Наутро камердинер превзошел самого себя и одел Герсена в костюм настолько великолепный, что даже швейцар уставился на него с восхищением. Когда Герсен прибыл в редакцию «Актуала», Алиса Роук уже сидела за своим столом у него в кабинете. Герсен вежливо поздоровался с ней — она ответила тем же. Сегодня на ней была темно-коричневая юбка до колен и пепельно-бежевая безрукавка, прекрасно подходившая оттенком к ее коже и прическе. Юбка и безрукавка выгодно подчеркивали ее формы; она расчесала оранжевые волосы до блеска. Сидя за столом, Герсен притворился, что забыл о ее присутствии. Несколько раз, поднимая глаза, он замечал, что Алиса на него смотрит — задумчиво, оценивающе, с тревожным любопытством.

Герсен направился в сортировочный отдел. Госпожа Энч принесла ему письмо: «Почти что победитель конкурса, господин Лукас! Можно считать, что победитель! Как все это странно — во сне не приснится!»

Герсен прочел письмо:

«Координаторам конкурса, объявленного журналом «Актуал» в Понтефракте на Алоизии

Дамы и господа!

Я могу назвать всех лиц, изображенных на опубликованной вами фотографии. Моя обязанность состояла в том, чтобы прислуживать им во время ужасной вечеринки, стоившей жизни большинству из ее участников. Фотография была сделана в «Зале росистых цветов» ресторана отеля «Дикоостровский». Присутствующие собрались попробовать знаменитые плоды чарнé, которые необъяснимым образом отравили их всех, за исключением господина Искромолота. Ниже перечисляются имена всех сидящих за столом, слева направо:

Шеррод Йест

Дианта де Трамбюскюль

Беатриса Утц

Робан Мартилетто

Сабор Видоль

Сайлас Искромолот

Джон Грэй

Стоят следующие лица:

Иэн Билфред

А. Гизельман

Артемус Гадаут

Мне известны их имена, потому что я сам подготовил и расставил на столе их карточки. Присутствовали еще два человека, ни один из которых не ел чарнé — они остались в живых. Кстати, фотография эта была сделана для того, чтобы зарегистрировать фирменные знаки поваров, приготовивших чарнé. Эти знаки — игрушечные трехцветные семафоры, установленные у каждого блюда. Тайна отравления усугубляется тем фактом, что разные порции чарнé готовили несколько разных поваров. По всей видимости, яд был добавлен с помощью каких-то столовых приборов.

Надеюсь, мой ответ удовлетворяет условиям вашего конкурса, и я смогу получить приз.

Клетус Парсиваль

Отель «Дикоостровский»

Дикий Остров, Цитерея Темпестре».

«Исключительно любопытное письмо! — согласился Герсен. — И, судя по всему, неподдельное».

«Мне тоже так показалось, — госпожа Энч бросила на Герсена вопросительный взгляд. — Вы уже знали о том, что сообщил этот Парсиваль — о том, что всех этих людей отравили?»

«Меня это удивило не меньше вашего. Но популярности «Актуала» это не помешает».

«Почему бы кто-нибудь из них стал пробовать чарнé, если бы знал, что оно отравлено? Что там на самом деле произошло?»

«Именно так, госпожа Энч. Совершенно непонятно».

«Что ж, господин Парсиваль сумел назвать всех — и, судя по ответам других участников опроса, он назвал их правильно».

«Всех, за исключением номера шестого. «Искромолот» — не фамилия, а прозвище».

«Хммф! — госпожа Энч подняла брови. — Этот номер шестой — какой-то призрак или фантом; многие его видели, но никто толком не знает, как его зовут».

«Да, очень странный субъект».

«Я склоняюсь к тому, чтобы объявить Клетуса Парсиваля победителем и больше этим не заниматься, — заявила госпожа Энч. — Больше никто не сумел прислать нам такой полный и достоверный список имен».

«Готов с вами согласиться, — кивнул Герсен. — Тем не менее, следует подождать, пока не закончится поступление ответов. Почта все еще приходит?»

«Приходит, примерно в том же количестве. Может быть, чуть реже, чем раньше».

«Что ж, госпожа Энч, продолжайте полезный труд. И попросите служащих с особенным вниманием относиться к любым упоминаниям номера шестого».

«Обязательно так и сделаю, господин Лукас», — в отличие от Алисы Роук, госпожа Энч считала Герсена воспитанным и вежливым джентльменом. «Без сучка без задоринки», — отзывалась о нем госпожа Энч, когда сплетничала со своей сестрой.

Герсен взял с собой письмо Парсиваля и вернулся в кабинет.

Алиса с энтузиазмом спросила: «Какие-нибудь интересные новости?»

Герсен торжественно уселся за стол. Алиса ждала — на ее лице застыла маска радостного ожидания.

Герсен проблеял самым гнусавым и высокомерным тоном: «Насколько я понимаю, мы получили письмо, называющее всех сфотографированных лиц».

«И ему можно доверять?»

«Респондент утверждает, что самолично готовил и расставлял именные таблички на банкете».

«Таким образом, он никак не мог ошибиться?»

«Мог. Идентификация одного из присутствовавших продолжает оставаться сомнительной».

«Неужели? Кого именно?»

Герсен устремил на секретаршу суровый взгляд: «Не уверен, что мне подобает высказывать замечания по этому поводу, Алиса. По меньшей мере, еще рано делать окончательные выводы».

Лицо девушки осунулось, она слегка поморщилась. Украдкой наблюдая за ней, Герсен думал: «Теперь она изобретает самый надежный способ меня соблазнить и заморочить мне голову».

Алиса вскочила на ноги, подошла к серванту и налила две чашки чая. Поставив одну перед Герсеном, она взяла другую и прислонилась к краю своего стола — скорее, даже присела на него: «Вы всегда жили в Понтефракте, господин Лукас?»

«Не всегда, конечно — я много путешествовал».

Алиса вздохнула: «В Понтефракте все какое-то серое, безличное — после пяти лет, проведенных на Диком Острове, здешний образ жизни производит мрачноватое впечатление».

Герсен не выразил никакой симпатии: «Не совсем понимаю, почему вы решили вообще сюда приехать».

Алиса грациозно пожала плечами: «Тому десяток причин. Охота к перемене мест. Непоседливость. А вы когда-нибудь бывали на Цитерее?»

«Нет, никогда. Говорят, что там преобладает исключительно гедонистическая среда, и что образ жизни цитерейцев — самый нетрадиционный».

Алиса рассмеялась и вызывающе покосилась на Герсена: «В некоторых случаях это так. Но не во всех. На Диком Острове можно найти любой стиль жизни. Моя мать, например, почти так же строго придерживается консервативных традиций, как вы».

Герсен поднял брови: «Вот как? Вы считаете, что я строго придерживаюсь традиций?»

«Да, в какой-то мере».

«Ага! — Герсен презрительно крякнул, тем самым выражая свое отношение к поверхностным и необоснованным мнениям секретарши. — Расскажите мне еще о Диком Острове. Правда, что вашими казино руководят преступники?»

«Такой взгляд на вещи — существенное преувеличение, — сказала Алиса. — Мой отец — не преступник».

«Но в этих казино никто никогда не выигрывает».

«Конечно, нет».

«Вы когда-нибудь посещали казино?»

«Нет. Азартные игры меня не привлекают».

«Дикий Остров, по существу — город?»

«Скорее его можно назвать туристическим курортом: он состоит в основном из казино, отелей, ресторанов, причалов для яхтсменов, пляжей и множества небольших вилл по склонам холмов. Ничего дикого там не осталось, разумеется».

«А вы когда-нибудь были в ресторане, где подают чарнé?»

Алиса явно встревожилась и взглянула на него в замешательстве: «Нет».

«Что такое чарнé?»

«Чарнé? Это такой кожистый коричнево-фиолетовый фрукт. Внутри, между мякотью и кожурой, тянутся тонкие прожилки, наполненные ядом. Говорят, у мякоти чарнé восхитительный вкус, но я никогда ее не пробовала. Я не хочу умирать. Кроме того, правильно очищенные плоды чарнé ужасно дороги».

Герсен откинулся на спинку кресла: «Один из респондентов утверждает, что на нашей фотографии изображены участники банкета, на котором подавали чарнé».

Алиса взяла копию фотографии и рассмотрела ее: «Да... вполне может быть».

«Как странно! Вы могли встретиться с кем-нибудь из этих людей на улице».

Алиса ответила с прохладцей: «Возможно. Но маловероятно. На Дикий Остров приезжают тысячи туристов. Кроме того, мы не знаем, когда была сделана эта фотография — с тех пор могли пройти десять или двадцать лет».

«Фотография сделана недавно. Установлены личности всех участников банкета; теперь остается только подтвердить имеющиеся сведения».

«Таким образом, кто-то стал победителем конкурса?»

«Этого я не говорил».

Алиса изобретательно спросила: «Как вам попала в руки эта фотография?»

«По правде говоря, я вынул ее из мусорной корзины. Но мне не следует сплетничать по поводу конкурса — получены еще не все результаты. Почему бы вам не освободиться сегодня пораньше, Алиса? Мне предстоит отлучиться из редакции».

«Благодарю вас, господин Лукас. Я не совсем понимаю, что мне делать в свободное время. Ни с кем, кроме вас, я в этом городе не знакома — а вы держитесь так отчужденно...»

«Какая чепуха! — воскликнул Герсен. — Вы не можете так обо мне думать!»

«Но это так! Может быть, вы считаете, что вам не подобает общаться с персоналом в нерабочее время. Таковы правила в этой компании?»

«Насколько мне известно, таких правил нет».

«Вы считаете меня неряхой и дурнушкой?»

«Напротив! — вполне искренне отозвался Герсен. — Я считаю, что вы очаровательны. В высшей степени. Жаль, что Понтефракт вам показался мрачным. Может быть, мы могли бы как-нибудь поужинать вместе».

Губы Алисы задрожали. Улыбка? Или гримаса отвращения? Она скромно произнесла: «Это было бы замечательно. Почему бы нам не поужинать сегодня вечером?»

«Действительно, почему нет? Посмотрим... Где вы остановились, напомните?»

«В «Гостином дворе святого Диармида»».

«Я встречу вас в вестибюле вашей гостиницы, как только ударят в вечерний гонг».

«Мне уже стало гораздо веселее, господин Лукас!»

Глава 6

Из рекламной брошюры «Да здравствует чарнé!»:

«Из всех восхитительных деликатесов, какие можно найти в изобильных и плодородных мирах Ойкумены, нет ничего лучше отборного спелого плода чарнé — кроме, пожалуй, еще двух или трех таких же».

— из сборника «Густации» Майкла Виста

«Если уж умирать — а эта судьба, насколько мне известно, уготована каждому из нас — зачем умирать вульгарно и заурядно? Почему бы не умереть великолепно, на зависть всем и каждому, набив пузо плодами чарнé под завязку?».

— Джиллиан Морж, повар, музыкант и бонвиван

«Можете мне верить или не верить, но генетики-селекционеры могли бы беспрепятственно проектировать, выращивать и продавать плоды безопасных, полезных для здоровья и совершенно не ядовитых сортов чарнé. Но все попытки в этом направлении пресекаются «Ассоциацией поставщиков чарнé», успех которой объясняется, в частности, практическим отсутствием рыночного спроса на безопасные плоды чарнé. Возможно ли, что вкус мякоти чарнé — несомненно, очень приятный — кажется непревзойденно восхитительным именно потому, что сопровождается смертельной опасностью?».

— Леон Вольке, журналист, репортер «Космополиса», который съел неправильно приготовленный плод чарнé и умер через две недели после опубликования процитированной статьи

«Гостиный двор св. Диармида» неоднократно переходил от одних владельцев к другим. Каждый считал своим долгом вносить свой неповторимый вклад в планировку и убранство отеля, в связи с чем его интерьеры действительно стали отличаться своеобразной новизной. Вестибюль занимал весь первый этаж. Тяжеловесные колонны, декорированные в древнеминойском стиле, поддерживали потолок, расписанный сиреневыми и розовыми орнаментами. Подле каждой колонны возвышалась до потолка посаженная в терракотовом горшке пальма-родантус, прямой голый ствол которой увенчивала сферическая копна темно-зеленой листвы. По представлениям сдержанных обитателей системы Веги, это были кричащие излишества. Непрестанное движение множества людей в костюмах, отражавших традиции всевозможных миров Ойкумены, придавало дополнительные живость и контраст возбужденной и даже несколько суматошной атмосфере, характерной для «Двора св. Диармида».

Герсен прибыл точно в назначенное время в костюме, который его камердинер счел подобающим для неофициальной встречи в городе: на нем были облегающие черные брюки, рубашка в черную, темно-серую и светло-серую вертикальную полоску и высокий черный накладной воротник вместо шейного платка. В соответствии с представлениями о приличиях, господствовавших в разреженной элитной среде Понтефракта, его сюртук, с вырезом спереди, был тесен в плечах и почти колоколообразно расширялся в бедрах. Герсен наотрез отказался надевать шляпу с пером, после чего слегка оскорбленный камердинер позволил ему пользоваться мягким квадратным черным беретом. Жесткое язвительное лицо, черные кудри парика и бледная кожа сделали из Герсена впечатляющую фигуру — весь этот маскарад, однако, позволявший злорадствовать, сбивая с толку несчастную Алису Роук, не вызывал у него особого удовлетворения.

Девушка уже спускалась по центральному пролету лестницы — теперь она выглядела по-другому, во многих отношениях. Герсен разглядывал ее так, словно видел впервые: тоскливо-чувственный рот, деликатный небольшой нос, щеки, сходящиеся к маленькому подбородку. Сегодня вечером ее оранжевые локоны свободно покачивались, спускаясь почти до плеч, закрытых простым дымчато-серым платьем.

Она заметила Герсена: ее лицо озарилось притворным энтузиазмом. Она весело махнула ему рукой, почти пробежала по вестибюлю и остановилась шагах в десяти от Герсена, чтобы смерить его восхищенным взглядом: «Должна признаться, господин Лукас, вы умеете элегантно одеваться!»

«Мой костюм навязан вкусами персонала «Вертепа крючкотворов», — ответил Герсен. — Я передам ваши комплименты своему камердинеру».

Алиса слушала его, явно не совсем понимая, о чем он говорит. Тем не менее, она радостно улыбнулась: «Так что же, где мы будем ужинать? Здесь? В Гербовом зале очень неплохо кормят».

«Здесь слишком шумно и слишком людно, — возразил Герсен. — Я знаю гораздо менее доступное место».

«Целиком и полностью доверяю вашему выбору», — произнесла Алиса.

«Тогда пойдемте — нас ждет алоизийская ночь!»

Они вышли из гостиницы; Алиса осторожно взяла Герсена под руку: «Куда мы идем?»

«Сегодня на редкость ясный вечер. Мы могли бы немного прогуляться, если вы не возражаете».

«Не возражаю».

Они пересекли Маллони-сквер и направились по улице Бодри в Старый Портовый город. «Невероятно! — думал Герсен, почти бормоча себе под нос. — Мы шагаем вдвоем по улицам Понтефракта — она притворяется не тем, что она есть, и я тоже. Какой-то зловещий маскарад!»

Каким-то образом Алиса почувствовала его настроение и спросила: «Почему у вас такое расстроенное лицо, господин Лукас?»

Герсен уклонился от ответа: «Зовите меня «Генри». Мы не на работе».

«Хорошо, Генри! — она тревожно оглянулась. — Я в этом районе еще не была».

«Он не похож на Дикий Остров?»

«Совсем не похож!»

Вскоре они вышли на набережную и направились в «Гриль Мердока с видом на залив». Алиса задумчиво взглянула на Герсена: по-видимому, в характере чопорного и щепетильного господина Лукаса были явно авантюрные черты.

Они сели за стол в углу ресторана, у окна. Под ними медленно поднимались и опускались воды Бутылчатого залива, вздыхавшие среди свай; звезды и дальние огни перемигивались на темной ряби короткими дрожащими дорожками. Герсен спросил: «Ты можешь найти в небе родную звезду?»

«Я не привыкла к здешним созвездиям».

Герсен привстал, посмотрел на небо: «Она уже зашла. Но старое Солнце — вон там».

Им подали ужин: суп из туземных артишоков, рагу из ракообразных с кипящим соусом из лука и трав в коричневых горшочках, салат из свежей зелени. Алиса попробовала чуточку того и сего, после чего, в ответ на замечание Герсена, сослалась на отсутствие аппетита. Она выпила несколько бокалов вина, однако, что ее несколько оживило.

«Так как же насчет конкурса? — спросила она. — Его результаты все еще содержатся в тайне? И мне ни в коем случае нельзя ничего рассказать?»

«В тайне? Нет, никакой тайны уже нет. Но не будем говорить о работе. В вас тоже кроется тайна. Расскажите мне о себе».

Алиса нахмурилась, глядя на чернеющий Бутылчатый залив: «Не так уж много я могу рассказать о себе. Жизнь на Диком Острове — волнующее приключение только для туристов».

«Тем не менее, я все еще не понимаю, зачем вы приехали в Понтефракт».

«Ну... скажем так, меня принудили к этому некоторые обстоятельства».

Подали десерт: фруктовые пирожные и крепкий кофе под шапкой сливок — так его обычно пили на Алоизии.

Герсену показалось, что он слишком отвлекся от исполнения своей роли, и он произнес напыщенную импровизированную речь, посвященную анализу политического равновесия сил в Понтефракте, о котором он не имел ни малейшего представления. Алиса апатично смотрела в окно на темные вялые волны — ее мысли явно были далеки от всего, о чем говорил Герсен.

Наконец Герсен спросил: «Куда теперь? В Понтефракте не так уж много развлечений, за исключением «Фигляриона», но мы уже опоздали на представление. Не хотите ли повеселиться в одной из таверн на набережной?»

«Нет... пожалуй, лучше вернуться в гостиницу».

Высокое тяжеловесное старое такси отвезло их обратно к «Двору св. Диармида».

В вестибюле Герсен остановился и отвесил торжественный поклон, тем самым показывая, что намерен удалиться. Алиса поспешно сказала: «Пожалуйста, не уходите так скоро!» Глядя куда-то в пространство, она прибавила, словно между делом, но через силу: «Если хотите, мы можем подняться ко мне в номер».

Герсен вежливо протестовал: «Но вы, наверное, уже устали?»

Все еще глядя в пространство и слегка покраснев, Алиса настаивала: «Нет. Совсем не устала. На самом деле, я чувствую себя... одиноко».

Герсен еще раз церемонно поклонился и уступил: «В таком случае я буду рад составить вам компанию». Она взяла его под руку, они зашли в лифт и поднялись на четвертый этаж.

Алиса открыла дверь и вступила к себе в номер — напряженно и обреченно, как заключенный, входящий в камеру.

Герсен осторожно последовал за ней. Остановившись в дверном проеме, он осмотрел помещение. Алиса обернулась к нему без любопытства и даже не спросила, чем объясняется такая бдительность.

Убедившись в своей безопасности, Герсен сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь.

«Генри... — произнесла Алиса. — Можно, я буду обращаться к вам на «ты»?»

«Мы же договорились, что ты будешь называть меня по имени».

«Я забыла. Разве это не глупо? Дай мне шляпу и пальто».

Герсен бросил шляпу на стул и с облегчением снял сюртук. Алиса взяла с полки серванта небольшой серебряный поднос.

«Что это?» — поинтересовался Герсен.

«Засахаренные цветочные лепестки. Кристаллы гидромеля. А это «Ликер жизни» с планеты Сирссе». Она налила прозрачную зеленую настойку в две небольшие чашечки: «Вернувшись домой, любовники пьют «Ликер жизни» вместе. Конечно, мы еще не любовники, но...»

«Но что?»

«О! Ничего, я просто задумалась».

Герсен попробовал ликер — крепковатый, с тонким, вызывающим легкое головокружение ароматом.

Алиса спросила: «Тебе нравится?»

«Необычный напиток. Чрезвычайно ароматный».

Алиса устроилась рядом с ним на диване и пригубила ликер из другой чашечки: «Мне от него хочется дрожать». Сам того не ожидая, Герсен обнял ее за плечи — раньше он намеревался соблюдать приличия во что бы то ни стало. Она расслабилась, прижалась к нему, и он ее поцеловал — несколько крепче, чем это могли бы диктовать правила приличия.

Алиса смотрела ему в глаза — ее зрачки расширились и стали темными. Герсен спросил: «Что случилось? Я тебя обидел?»

«Нет, нет! — она нервно рассмеялась. — Ты меня чуть-чуть напугал. Теперь ты вовсе не похож на господина Лукаса из редакции. Не знаю даже, как назвать это ощущение».

«Я — это я, в этом не может быть никаких сомнений».

Она налила еще ликера: «Пей».

«Любовный напиток?»

«Его можно назвать и так».

«У тебя есть другой любовник?»

«Нет... А у тебя?»

«Я один, как перст».

Алиса подняла лицо, и он поцеловал ее снова. Ее платье раскрылось спереди, обнажив талию и небольшую округлую грудь. Судя по всему, ее это нисколько не беспокоило.

Герсен глубоко вздохнул: «Так дальше не пойдет».

«Нет?» — Алиса прикоснулась к его щеке.

«Я не могу избавиться от ужасного подозрения».

Алиса с испугом отшатнулась: «Что ты имеешь в виду?»

«Мне было бы очень обидно узнать, что ты соблазняешь меня только для того, чтобы получить информацию о результатах конкурса. Нелепое подозрение, конечно!»

Алиса побледнела и напряглась: «Разумеется, нелепое».

«В таком случае можем ли мы стать любовниками, если я тебе вообще ничего не скажу о конкурсе?»

«Все превращается в какой-то интеллектуальный спор... Я не могу любить человека, который не доверяет мне полностью».

«То есть — нет».

«Но я не хочу, чтобы так было!» — серьезно сказала Алиса.

Герсен немного поразмышлял: «Для того, чтобы заслужить твое доверие, я должен рассказать тебе все, что знаю — так получается?»

«Если тебе так хочется».

«Хорошо — почему нет? — Герсен вытянул ноги и заложил руки за голову. — Рассказывать, в общем-то, нечего. Я уже говорил, что личности всех людей, изображенных на фотографии, установлены — всех, за исключением одного, известного под многими именами или прозвищами». Герсен вынул из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и прочел список: «Йест, де Трамбюскюль, Утц, Билфред, Видоль, Искромолот, Грэй, Гадаут, Гизельман, Мартилетто. Достоверность всех этих имен подтверждена, за исключением псевдонима «Искромолот» — этот субъект известен под двенадцатью другими именами. Никто еще не сумел сообщить, как его зовут на самом деле. Тебя это удивляет?»

«Нет. Почему бы меня это удивляло?»

Герсен бросил список на стол и снова откинулся на спинку дивана: «Потому что, по всей видимости, этот субъект — известный по всей Ойкумене преступник по имени Ховард Алан Трисонг».

«Ховард Алан Трисонг? Не может быть!»

«Почему нет?»

Алиса не ответила.

«Все люди, изображенные на фотографии, умерли — за исключением номера шестого, то есть Трисонга. Это тебе ни о чем не говорит?»

Алиса явно о чем-то глубоко задумалась и рассеянно пожала плечами: «Я в этом ничего не понимаю».

«Во всей этой истории есть еще одна сторона, — продолжал Герсен. — Если номер шестой — Ховард Алан Трисонг — а я в этом уверен — я хотел бы взять у него интервью. Если бы такое интервью — или, скажем, краткую автобиографию Трисонга — удалось опубликовать в «Актуале», наш журнал сразу разошелся бы очень большим тиражом. Я хотел бы, чтобы кто-нибудь передал Трисонгу сообщение, приглашающее его дать интервью. Я хотел бы, чтобы он со мной связался».

Алиса неподвижно смотрела в пустоту. Герсен поднялся на ноги, перекинул через плечо сюртук и взял свою шляпу. Неотрывно глядя на него, Алиса хрипловато прошептала: «Ты уходишь?»

Герсен кивнул: «Я рассказал тебе все, что знаю».

«Но ты рассказал не все! — в отчаянии выпалила Алиса. — Как ты получил эту фотографию?»

«Я зашел в библиотеку «Космополиса», заглянул в мусорную корзину и нашел в ней эту фотографию. Никто мне не мог ничего о ней сказать — так начался конкурс журнала «Актуал»».

«А кто выбросил фотографию в эту корзину?»

«Молодой библиотекарь — дурак, каких мало».

«И все-таки... Почему ты выбрал именно эту фотографию? В библиотеке, наверное, было много других, не менее подходящих?»

«Какой-то человек, мне неизвестный, сделал на фотографии надпись: «Присутствует Ховард Алан Трисонг». Я заинтересовался, потому что в базе данных библиотеки не было никаких других изображений Трисонга. Я почувствовал, что эта фотография может представлять собой существенную ценность для редакции нового журнала. Так оно и оказалось».

Алиса молчала. Герсен направился к двери: «Спокойной ночи!»

Алиса устало смотрела ему вслед: «Хотела бы я знать, что ты обо мне на самом деле знаешь».

«Не так уж много. Ты хотела бы что-нибудь рассказать? Доверие не может быть односторонним».

Алиса печально покачала головой: «Мне нечего рассказать».

«В таком случае — еще раз спокойной ночи!»

«Спокойной ночи!»

Алиса сидела там, где ее оставил Герсен — откинувшись на спинку дивана и вытянув ноги, с мрачно сосредоточенным лицом. Пригладив оранжевые локоны, спустившиеся на лоб, она заставила их кое-как улечься по бокам. Десять минут она сидела в глубоком раздумье. Затем, встрепенувшись, она подошла к телефону и набрала сложную последовательность номеров.

Отозвался голос: «Алиса, так рано? Вы не теряете время, я смотрю, ты и твой начальник!»

Алиса сдержанно ответила: «У меня есть интересующая вас информация. Имена людей, изображенных на фотографии, установлены...» Она прочитала список, оставленный на столе Герсеном.

«Откуда стали известны эти имена?»

«Из множества ответов различных респондентов. Кроме того, существует по меньшей мере один ответ, в котором все имена перечислены правильно — все, кроме одного».

«Какое имя вызывает сомнения?»

«Господин Лукас сказал, что человек по прозвищу «Искромолот» использует, по всей видимости, множество других имен — Фред Фрамп, Бентли Странник, Ховард Алан Трисонг... Я забыла остальные».

Молчание. Затем — другой голос, спокойный и задумчивый: «Какие выводы сделал Лукас?»

«Насколько я понимаю, он хочет, чтобы господин Искромолот — или господин Трисонг — связался с ним и дал ему интервью. Господин Лукас желает опубликовать автобиографию господина Трисонга».

Немедленно прозвучал решительный ответ: «Его ждет разочарование. Господин Искромолот — или Трисонг, как бы его ни звали — не нуждается в пошлой популярности. Каким образом эта фотография попала в редакцию «Актуала»?»

«Господин Лукас нашел ее в мусорной корзине библиотеки «Космополиса». Библиотекарь ее выкинул».

«Странно! Очень странно... Это действительно так?»

«Насколько мне известно».

«Каким образом эта фотография оказалась в «Космополисе» в первую очередь?»

«Я не спросила — но, если библиотекарь ее выкинул, скорее всего, он получил ее по почте, вместе с другими письмами и материалами».

«И что заставило Лукаса выбрать именно эту фотографию?»

«Кто-то написал на фотографии: «Присутствует Ховард Алан Трисонг». Это привлекло внимание господина Лукаса».

«И поэтому он предложил конкурс — чтобы установить личности Трисонга и его коллег?»

«По меньшей мере, так это объяснил господин Лукас».

«Он не назвал конкретную причину?»

«Он сказал, что очень хотел бы опубликовать краткую автобиографию господина Трисонга. Как я уже упомянула, он хотел бы, чтобы господин Трисонг с ним связался».

«Это практически невозможно. Господин Трисонг занят важными делами, у него нет ни минуты свободного времени», — Стрэнд замолчал, и молчал так долго, что Алиса стала беспокоиться. Наконец Стрэнд произнес: «Что еще он говорил?»

«Ничего особенного. Он знает, что фотография была сделана на Диком Острове, и что все участники этого банкета умерли, отравившись чарнé — то есть все, кроме господина Искромолота».

Снова наступило длительное молчание. В конце концов Стрэнд сказал: «Очень хорошо, Алиса. Ты потрудилась на славу».

«Значит, я могу вернуться домой? И вы все сделаете так, как обещали?»

«Не спеши! Нет, моя дорогая, еще нет! Тебе придется остаться в редакции! Внимательно за всем наблюдай, ко всему прислушивайся. Этот тип — Генри Лукас... Что ты о нем думаешь?»

Алиса ответила поникшим голосом: «Не знаю, что о нем думать. В нем есть какое-то противоречие».

«Гм! Это мне ничего не говорит. Неважно, продолжай в том же духе. Завтра я уезжаю — дня два, наверное, ты не сможешь мне звонить. Не прерывай интимные отношения с Лукасом. Подозреваю, что во всей этой истории что-то кроется — что-то, о чем он решил тебе не докладываться».

«Как долго это будет продолжаться?»

«В свое время я дам тебе знать».

«Господин Стрэнд! Я сделала все, что могла! Пожалуйста...»

«Алиса, у меня нет времени выслушивать жалобы. Продолжай делать то, что ты делаешь, и все будет хорошо. Понятно?»

«Наверное...»

«Тогда до свидания».

«Спокойной ночи».

Глава 7

Выдержка из обращения Николаса Рейда, сотрудника Института 88 го уровня, к студентам Технического колледжа Мадеры:

«Институт посвятил себя совершенствованию человека. Мы пытаемся содействовать развитию полезных процессов и препятствовать процессам, которые мы рассматриваем как болезненные и патологические.

Наше кредо проистекает из истории человеческой расы, развивавшейся на протяжении миллионов лет в естественных условиях.

Что происходит, когда морскую рыбу переносят в пресную воду? У нее начинаются судороги, и она умирает. Рассмотрите теперь человека — существо, все органы чувств, инстинкты и способности которого сформированы естественными условиями во взаимодействии с солнцем, ветром, тучами, дождем, видевшего вокруг себя горы и далекие горизонты, питавшегося исключительно продуктами натурального происхождения и постоянно находившегося в соприкосновении с почвой. Что происходит, когда человека переносят в искусственную, синтетическую среду? Он становится невротиком, жертвой истерических верований и поветрий, охотно поддается галлюцинациям, предается сексуальным извращениям. Человеку теперь приходится иметь дело с абстракциями, а не с фактами, в нем развивается склонность к интеллектуальной рационализации — и в то же время он становится некомпетентным. Сталкиваясь с реальными трудностями, он вопит, сворачивается в клубок, закрывает глаза, делает в штаны и ждет. Он стал пацифистом — то есть существом, неспособным себя защищать».

Из статьи «Разъяснение задач Института» Чарлза Бронштейна (82 й уровень):

«Жизненный опыт урбанизированных мужчин и женщин формируется не жизнью как таковой, а некой абстракцией жизни, на все более высоких уровнях рафинирования и отрыва от действительности. Они становятся процессорами, обрабатывающими идеи, в связи с чем образуются такие эзотерические профессии, как критики, а также критики, критикующие критиков, и даже критики, критикующие критиков, критикующих критиков. Настолько бесцельная и бесполезная затрата человеческих талантов и энергии — печальное зрелище».

Из книги «Институт: обзор для начинающих» Мэри Мёрри:

«Наш ангел-хранитель — титан Антей.

Город — неестественная среда обитания.

Часто утверждают, что мы выступаем за власть элиты. Так это или не так, мы ни в коем случае не рассматриваем себя как подонки общества.

Мы одобряем контраст, общественное неравенство, излишества богатства. Нас часто обвиняют в том, что мы провоцируем хаос; как бы то ни было, мы никогда в этом не признавались».

Ответные нападения сторонников городской жизни:

«Высокомерные резонеры и педанты!»

«Если им так нравится плейстоцен, почему они не ходят в набедренных повязках и не живут в пещерах?»

«Обитатели заоблачных, страшно далеких от действительности башен из слоновой кости возомнили, что их якобы окружают «естественные условия существования»!»

«Лучше нести галиматью в конференц-зале с кондиционированным воздухом, чем нести носилки с цементным раствором под палящим солнцем!»

Почти в тех же выражениях:

«Лучше копать яму другому бумагомарателю, исправляя вымышленные ошибки, чем копать картошку по колено в холодной грязи!»

И снова:

«Лучше натирать воском глянцевый роскошный автомобиль, чем натирать себе мозоли на заднице, погоняя осла!»

В полночь Герсен стоял у окна своей гостиной в «Вертепе крючкотворов», угрюмо разглядывая сверху темный и безлюдный Старотарайский сквер. Бледно озаренные звездами, крыши Понтефракта отбрасывали черные тени вдоль высоких коньков, под кривыми карнизами и под тысячами причудливых печных труб.

Поза Герсена вполне отвечала его мрачному настроению: он чувствовал себя лишенным всякой энергии. Его великолепный план провалился. Казалось бы, программа осуществлялась безукоризненно: первоначальная реакция Трисонга оправдала самые смелые ожидания Герсена, а в Алисе Роук он нашел возможность связи с Трисонгом. А затем, словно мимоходом, не приложив ни малейших усилий, Трисонг нанес ему поражение. Каковы бы ни были его побуждения — заносчивость, неотложные дела или свойственная ему пугливость ясновидящего — Ховард Алан Трисонг отказался рассматривать возможность опубликования его автобиографии, более того — даже слышать не хотел ни о каком интервью.

Проведение конкурса больше не давало преимуществ. Утром Герсен собирался поручить госпоже Энч дальнейшую координацию всего проекта.

Что дальше? Алиса Роук оставалась единственной нитью, соединявшей его с Трисонгом, и нить эта становилась тонкой и ненадежной.

Герсен все еще не мог ответить на два вопроса. Каким образом Ховард Алан Трисонг контролировал Алису Роук? И зачем Трисонг отравил девять человек с помощью чарнé?

Ответы на эти вопросы можно было бы найти на Диком Острове, но перспектива отправиться туда не вызывала у Герсена ни малейшего энтузиазма — добытые таким образом сведения, скорее всего, оказались бы устаревшими и бесполезными.

Гораздо полезнее было бы узнать, какие такие «срочные дела» заставляли Трисонга торопиться и отложить все остальное?

Судя по всему, Алиса Роук ничего не знала об этих делах. Никакого другого источника информации не было.

Герсен продолжал смотреть на озаренные звездами крыши. В пивных Портового Старого города, наверное, еще ярко горели огни. Он взглянул в сторону «Гостиного двора св. Диармида»: спит ли уже Алиса Роук?

Отвернувшись от окна, Герсен замер в неподвижности, после чего снял и отшвырнул рубашку, навязанную камердинером, надел темно-серую сорочку астронавта, надвинул на лоб мягкую кепку и направился к двери... Его заставил обернуться сигнал телефонного вызова. Несколько секунд Герсен стоял, нахмурившись, и смотрел на бесцеремонно нарушивший тишину аппарат. Кто мог ему звонить в такое время?

Экран засветился — на нем появилась узкая бледная физиономия Макселя Рэкроуза: «Господин Лукас?»

«Говорите!»

Рэкроуз произнес нарочито ленивым, беззаботным тоном: «В целом и в общем мне удалось собрать сведения, которые вы хотели получить — аутентификация удалась, известны и многие другие данные, за исключением некоторых деталей и подробностей».

Максель Рэкроуз выражался настолько сдержанно и расплывчато, что Герсен тут же встрепенулся. Рэкроуз сделал запоздалую, не слишком убедительную попытку извиниться: «Надеюсь, я не выдернул вас из постели?»

«Нет, я как раз собирался уходить».

«В таком случае, может быть, вы заглянете в редакцию на несколько минут? Думаю, вам будет любопытно узнать последние новости».

«Я скоро приду».

Редакция «Космополиса» не закрывалась никогда; работа здесь продолжалась днем и ночью, каждый день, без выходных. Высокая стеклянная дверь поспешно отодвинулась в сторону, как только Герсен к ней приблизился; он зашел в фойе, где стена, выложенная светящимися пластинами цветного стекла, изображала карту Древней Земли в проекции Меркатора.

Поднявшись в лифте на верхний этаж Северной башни, Герсен направился к кабинету Макселя Рэкроуза, ныне занимавшего должность начальника отдела внештатных операций. Приемная Рэкроуза отражала стремление журналиста производить впечатление щепетильного сибарита — ее интерьер ошеломлял изысканными излишествами в стиле Высокого Ренонсенса. Внутренний кабинет, где Рэкроуз проводил бóльшую часть времени, представлял собой хаотические джунгли. На длинном столе были навалены стопки книг и периодических изданий, бумаги, фотографии, сувениры и антикварные редкости, а также дешевые безделушки, которые, казалось бы, давно следовало отправить в мусорную корзину. В кабинете находились также несколько табуретов, телефонный аппарат, сложное устройство для заварки чая, проектор, озарявший стену меняющимися калейдоскопическими узорами, и непропорционально удлиненная статуя обнаженной женщины трехметровой высоты — с наступлением каждого часа в животе женщины открывалась дверца, и оттуда выпархивала птичка, кричавшая «Ку-ку!»

Рэкроуз — высокий худощавый молодой человек в дорогом, хотя и далеко не консервативном костюме, с продолговатой «лошадиной» физиономией, длинными светлыми волосами и устало полузакрытыми голубыми глазами — приветствовал Герсена в нарочито бесцеремонной манере: «Присаживайтесь, будьте добры!» Ленивым взмахом длинной белой руки он указал на одно из своих драгоценных старинных кресел: «Может быть, выпьете чашку чая? С печеньем?»

«Это было бы очень кстати».

Рэкроуз налил чай, поставил поднос с печеньем и уселся на стул за овальным столом с плавным вырезом посередине: «Как проходит ваш конкурс?»

«Неплохо. Один из респондентов назвал девятерых из десяти участников вечеринки — и, если никто не назовет всех десятерых, думаю, мы объявим его победителем. Так что же вам удалось выяснить?»

Рэкроуз откинулся на спинку стула, сложил домиком кончики пальцев, поджал губы и поднял глаза к потолку: «Согласно вашим указаниям, я обработал всю доступную информацию. Я начал с «Индекса»[58] и с нашей собственной базы данных. Можно сказать, что аутентификация не составила особого труда. Все интересующие вас лица пользовались влиянием и высокой репутацией. За исключением номера шестого. Ни одно из его так называемых имен или прозвищ не ассоциируется ни с чем, кроме самых позорных надувательств и бесчестных махинаций. Короче говоря, номер шестой, судя по всему — преступник».

«Что вам удалось узнать об остальных?»

«Ага! Мне удалось обнаружить любопытное обстоятельство. В связи с их именами многократно встречаются ссылки на Институт, сопровождающиеся такими замечаниями, как «явно занимает высокое положение в Институте» или «судя по всему, сотрудник высокого уровня». Действительно, в отношении Беатрисы Утц указывается уровень 103. Артемус Гадаут — Триединый»[59].

Максель Рэкроуз помолчал, чтобы Герсен мог сам представить себе значение этой новости.

Герсен снова рассмотрел фотографию, которую уже помнил наизусть в мельчайших подробностях. Поразительное подозрение возникло у него в уме — странная и ужасная идея: «Десять лиц: не Дексада ли это?»

«Мне пришло в голову то же самое», — отозвался Рэкроуз.

Герсен задумался. Рэкроуз ничего не знал об отравлении чарнé; не знал он и о том, что номером шестым был Ховард Алан Трисонг. «Из местных жителей — то есть в системе Веги — кто занимает высший уровень в Институте?» — спросил он.

Рэкроуз нахмурился, глядя в потолок: «На Балагуре есть один отшельник; считается, что он — сотрудник Института высшего ранга. Если это так, на фотографии никак не может быть изображена Дексада, потому что на ней нет никого с Балагура».

«А в Понтефракте кто занимает самый высокий ранг?»

«Не могу сказать с уверенностью. Дайте-ка я спрошу у Кондо — он знает такие вещи». Рэкроуз наклонился к микрофону и тихо — почти шепотом — произнес несколько фраз, одновременно делая заметки на бледно-розовом листке блокнота. «Очень хорошо! — Рэкроуз повернулся к Герсену. — Ее зовут Лета Гойнз. Она живет в доме номер 17 Полукруга Флагерти — это в районе Ослиного Рёва. У нее довольно высокий ранг в Институте — 60 й или даже 65 й».

Герсен записал адрес и направился в свой небольшой кабинет — значительно более скромный, чем кабинет Макселя Рэкроуза. Сверившись с телефонным справочником, он набрал номер. Прошло несколько секунд, после чего невыразительный женский голос произнес: «Лета Гойнз вас слушает».

«Сожалею, что мне приходится побеспокоить вас в такой поздний час, госпожа Гойнз. Меня зовут Кёрт Герсен, и я хотел бы проконсультироваться с вами по чрезвычайно важному вопросу».

«Сию минуту?»

«К сожалению, да. Дело касается Института и не терпит отлагательств. Если это возможно, я хотел бы немедленно с вами увидеться».

«Где вы находитесь?»

«В редакции «Космополиса»».

«Поезжайте подземкой до станции «Ослиный Рёв»; оттуда возьмите такси до Полукруга Флагерти».

Как только Герсен подошел к коттеджу номер 17 в Полукруге Флагерти, входная дверь отодвинулась — в проеме, на фоне освещенного коридора, стояла крепко сложенная темноволосая женщина, явно не пренебрегавшая атлетическими упражнениями. Подвергнув Герсена беглому осмотру, она пропустила его внутрь. Герсен вошел, дверь задвинулась. «Сюда, — пригласила Лета Гойнз и провела его в аккуратную гостиную. — Чаю?»

«Если это вас не затруднит».

Хозяйка налила чаю и протянула Герсену чашку: «Садитесь, где хотите».

«Благодарю вас», — Герсен уселся.

Лета Гойнз продолжала стоять — довольно привлекательная женщина средних лет; ее черные волосы были коротко подстрижены, темные глаза смотрели в упор из-под ярких черных бровей: «В редакции «Космополиса» не знают никакого Кёрта Герсена».

«Тому есть свои причины. В «Космополисе» меня знают как Генри Лукаса, специального корреспондента».

«Вы работаете в Институте?»

«Больше не работаю. Достигнув одиннадцатого уровня, я пришел к тому заключению, что мои цели и цели Института не совпадают».

Слегка усмехнувшись, Лета Гойнз сухо кивнула: «Так что же?»

Герсен передал ей фотографию банкета на Диком Острове: «Вы уже это видели? Фотография была опубликована в журнале «Актуал»».

«Нет, я ее не видела».

«Что вы думаете об этой фотографии?»

«Ничего особенного».

«Вы никого не узнаёте?»

«Никого».

«Это вполне может быть Дексада. Вот этот господин — Артемус Гадаут, то есть Триединый, как вам, наверное, известно».

Лета Гойнз кивнула: «Я никогда с ним не встречалась».

«Здесь — Шеррод Йест... За ним — Дианта де Трамбюскюль... Беатриса Утц, 103 го уровня... Иэн Билфред... Этот господин называет себя «Искромолот»... Сабор Видоль, 99 го уровня... Джон Грэй... Гадаут... Гизельман, 106 го уровня... Робан Мартилетто», — Герсен замолчал.

Лета Гойнз сказала: «Это не вся Дексада. Три человека на этой фотографии — номера пятый, шестой и седьмой — скорее всего, достигли 99 го уровня. Месяц тому назад мы потеряли Эльмо Шуки. Допускаю, что это собрание было посвящено продвижению сотрудника 99 го уровня в Дексаду».

«Продвижение не могло иметь место, — возразил Герсен. — Все присутствовавшие на собрании, за исключением номера шестого, были отравлены чарнé».

Лицо Леты Гойнз стало холодным, даже слегка презрительным: «Институт не только влиятелен — Институт умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Будут приняты необходимые корректирующие меры».

«В данном случае коррекция может быть затруднена. Выживший участник собрания, номер шестой, отравил остальных. Его зовут Ховард Алан Трисонг».

Лета Гойнз впилась глазами в фотографию: «Это ужасная новость — если это так. А я начинаю видеть, что вы говорите правду... Каким образом Трисонг занял 99 й уровень?»

«Посредством мошенничества, вымогательства, запугивания, гипноза — мне остается только предполагать. Конечно же, он не делал карьеру, продвигаясь с одного уровня на другой. Но еще важнее другой вопрос: какие из членов Дексады отсутствовали на этом банкете? И где они сейчас?»

Лета Гойнз позволила себе жесткий холодный смешок: «В сложившихся обстоятельствах разглашение этой информации может стать непростительной ошибкой»

«Верно. Я могу быть одним из сообщников Трисонга».

«Или самим Трисонгом».

Герсен вручил ей визитную карточку Джехана Аддельса: «Позвоните этому финансисту. Он — местный житель с высокой репутацией. Можете задать ему любые вопросы».

Лета Гойнз подошла к телефону: «Сначала я позвоню человеку, который порекомендует мне Аддельса».

Понизив голос, она навела справки, в то же время продолжая наблюдать краем глаза за Герсеном. Затем она позвонила Аддельсу. Тот ответил не сразу и был очень недоволен тем, что его покой нарушили. Герсен представил ему Лету Гойнз: «Отвечайте на любые ее вопросы».

Лета Гойнз расспрашивала Аддельса пятнадцать минут, после чего медленно отвернулась от телефонного аппарата. Постепенно к ней вернулась манера поведения, типичная для сотрудников Института высокого ранга: безмятежное, доводящее собеседников до белого каления безразличие к происходящему, в том числе к желаниям, стремлениям и безопасности кого бы то ни было.

«Аддельс подтверждает вашу достопримечательную репутацию», — Лета задумчиво пригубила чай, после чего продолжила еще задумчивее: «Как правило, Институт игнорирует обычные социальные пороки — в том числе даже таких отъявленных негодяев, как Ховард Трисонг. Тем не менее...» Лета Гойнз решительно выпятила подбородок: «Я предоставлю интересующую вас информацию. На фотографии отсутствуют три члена Дексады, уровней 101, 102 и 107. Смерть сотрудника, занимавшего 107 й уровень, послужила причиной запечатленного на фотографии собрания. Сотрудник Института 101 го ранга живет в полной изоляции на Балагуре, в месте, которое называется Фиалка Атмора, в самом дикой и пустынном районе Беспросветного Хаоса. Его зовут Двиддион. Вполне может быть, что теперь он стал Триединым, хотя вряд ли об этом знает, так как никого не принимает и отказывается говорить по телефону».

«А как же сотрудник 102 го ранга?»

Губы Леты Гойнз покривились странной усмешкой: «Его звали Бенджамин Роук. Он утонул в Шанарском море. На прошлой неделе его тело прибило к пляжу в Сéле, неподалеку от Дикого Острова».

Глава 8

Из раздела «Вега, Альфа созвездия Лиры» «Популярного путеводителя по звездам»:

«Три внутренние планеты системы, Падрайк, Мона и Ноайль — тлеющие сгустки обожженного камня, пекущиеся под безжалостным взором Великой Белой звезды. Ноайль всегда обращен к Веге одной и той же стороной и замечателен ливнями жидкой ртути, выпадающими на темной стороне, откуда ртуть перетекает на горячую сторону, испаряется и снова конденсируется на темной стороне.

За ними следуют населенные миры: Катберт, Алоизий и Балагур. Катберт — исключительно влажная планета, покрытая множеством непроходимых топей и болот; только в нескольких разрозненных районах Катберта человек может чувствовать себя комфортабельно (отчасти это объясняется бесчисленным множеством насекомых, из-за которых эту планету прозвали «раем энтомологов»).

Алоизий, занимающий следующую орбиту, отличается умеренным, но сырым климатом; на Алоизии плотность населения — самая высокая в системе Веги.

Преобладающим фактором развития ранней истории Алоизия было соперничество религиозных сект; последствия взаимной ненависти и войн, порожденных этой конкуренцией, заметны по сей день, главным образом в сельских районах, и проявляются в форме взаимной подозрительности обитателей различных провинций. Крупные города — такие, как Понтефракт, Новый Вексфорд и Йео — носят относительно космополитический характер.

Балагур, самая далекая от Веги и крупнейшая из населенных планет системы — пасмурный, промозглый мир, который можно было бы назвать карикатурой на две сестринские планеты; в нем будто нарочно преувеличиваются все их суровые особенности и странности. Океаны Балагура одержимы кошмарными бурями, а континенты замечательны экстравагантной топографией: бескрайние равнины безропотно выносят непрестанный натиск ливней и ветров, здесь много гор, пещер, отвесных утесов и пропастей, широкие реки текут от одного моря к другому. Местами эта планета позволяет существовать человеку — но здесь ему никогда не легко, никогда не удобно.

С незапамятных времен практичные и смышленые обитатели Алоизия, решительно намеренные извлекать пользу даже из подонков общества, устраивали в негостеприимных безлюдных просторах Балагура исправительные колонии — сюда веками привозили с других планет Веги атеистов, отпетых бунтарей и прочих неискупимых грешников.

Каторжан, прибывавших в Порт-Свэйвен, «обрабатывали» на этапе — в барачном лагере, который охраняли и обслуживали пострижники ордена св. Джедасия. Посредством божественного откровения некий аббат Нахут получил инструкции, подвигнувшие его установить новый режим «обработки» прибывающих заключенных, позволявший им лучше подготовиться к существованию на Балагуре. Применялись радикальные, единственные в своем роде методы. Многим из выживших был нанесен генетический ущерб; со временем ущербный генотип стабилизировался — и таким образом, более или менее непреднамеренно, «сподобился благодати» новый подвид человека. Сформировавшуюся на Балагуре расу называют «фоджо»; этот народ — одна из любопытнейших достопримечательностей населенной человеком части Галактики. Типичный фоджо высок, у него тонкие руки и ноги, но большие ладони и ступни, массивный шишковатый череп и напоминающие перьевые стержни шипы вместо волос. По существу, фоджо превратились в туземную расу Балагура и заселили, в процессе постепенной миграции, все позволяющие защищаться от ветра и дождя укромные уголки, расщелины и затерянные долины своей суровой планеты.

Обычные люди живут в нескольких балагурских городках, таких, как Убийск, Кашель-Крири, Нахутти, Коу-Дун и Пиликалово — там открыты магазины и учреждения, там ремонтируется техника; обитатели городков и фоджо изредка торгуют, но относятся друг к другу со взаимным отвращением.

Орден св. Джедасия давно не существует, однако судьба сыграла на Балагуре одну из своих самых язвительных шуток: фоджо все еще исповедуют вариант символа веры джедасианцев, и в каждом маленьком селении фоджо есть своя квадратная джедасианская церквушка».

Время внезапно стало играть решающую роль — постольку, поскольку отшельник Двиддион, новый Триединый патриарх Института, несомненно должен был послужить мишенью одного из «неотложных проектов» Ховарда Трисонга. Со всей возможной поспешностью Герсен отправился прямо из коттеджа Леты Гойнз в космопорт, взошел на борт «Трепетнокрылого Фантамика» и вылетел в космос.

Подчиняясь автопилоту, звездолет обогнул Вегу и приблизился к плывущему по орбите с противоположной стороны Балагуру. На этой примитивной планете, где не осталось ничего ценного, что можно было бы украсть или отнять, и никого, кто мог бы принести существенный доход в качестве заложника, не применялись какие-либо меры иммиграционного контроля — никто не вызвал Герсена и не потребовал от него объяснений, когда он начал спускаться на суровый иссиня-черный шар, припорошенный белыми вихрями облаков.

В «Справочнике географических названий системы Веги» Герсен нашел только одну неопределенную ссылку на Фиалку Атмора. Горный хребет Скак диагонально пересекал область под наименованием Беспросветный Хаос, в центральной части континента св. Кродекера. Вдоль южных отрогов Скака извилистая река Мойг образовала долину Мойга, в которой на карте был отмечен городок Полдули — возможно, местные жители могли предоставить дополнительные сведения.

На поверхности Балагура, затянутой облаками и пестревшей тенями облаков наподобие пятнистого маскировочного костюма, трудно было найти очевидные ориентиры. Производя расчеты с помощью радиомаяков, Герсен определил координаты Полдули и стал наклонно спускаться к городку через плотную атмосферу.

Над долиной Мойга небо прояснилось. Герсен увидел Полдули — тесное скопление каменных сооружений, почти окруженное порослью пурпурного войча.[60] Снижаясь по спирали, Герсен приземлился на топком лугу в полукилометре к востоку от городка.

По местному времени наступал полдень. Спустившись по трапу «Трепетнокрылого Фантамика», Герсен вдохнул сырой холодный ветер, наполненный запахами грязи и гниющей растительности.

Из городка к нему уже бежала вприпрыжку стайка нескладных оборванцев — те, что покрупнее, отталкивали тех, что поменьше; младшие ругались и ставили подножки старшим. На всех были грязно-белые длинные рубахи; на бегу они подбирали нижние края рубах, обнажая белые ноги и шишковатые колени. У них были узкие головы с грубыми, угловатыми лицами. На почти остроконечном черепе каждого торчала поросль жестких белых шипов. Прибывший первым остановился в двух шагах от Герсена и завопил: «Я — сторожевой, я прибежал быстрее всех! Остальные — погромщики, ничего им не плати! Я — Кик, мне причитается готч».

«Готч? Что такое готч?» — поинтересовался Герсен.

«Мой бакшиш. Я хочу пять СЕРСов или пять книжек с картинками».

Остальные пацаны заорали наперебой: «Давай книжки! Книжки с картинками, с бузерами! Йетч-бузерами!»

«Кто такие «бузеры»?»

За этим вопросом последовал взрыв смущенного хохота. Кик вытер нос рукавом и пояснил: «Бузеры — круглые вот здесь и тут, без одежды! Йетч — самые клевые бузеры!»

«Понятно, — сказал Герсен. — А если ты не получишь ни монет, ни картинок с голыми бузерами, что тогда?»

«Тогда погромщики — вот эти наглые шмыгающие рожи — разобьют кристаллы твоего фербератора и наполнят твои воздухо-заборники старой собачьей мочой. Давай, плати — или я их напущу на твой корабль».

Герсен задумался: «Как ты заставляешь слушаться целый десяток погромщиков?»

«Еще бы они меня не слушались — каждому влетит так, что сидеть будет не на чем! Каккинс! Так или не так?»

«Так! Только начну громить, он мне голову засунет в задницу. Кик, с ним шутки плохи, вырубает начисто!»

Герсен кивнул: «Что ж, Кик — видать, ты человек деловой. Как бы то ни было, будет лучше, если все останутся довольны. Пойдемте, у меня трюм с другой стороны. А в трюме — куча клевого барахла для таких, как вы».

«Э? — шмыгнул носом пацан помладше. — Какого клевого барахла?»

«А книжки с бузерами — забыли? Каких только бузеров там нет, самые грязные, похабные картинки!»

«Вот это другой разговор! — воскликнул Кик. — Пойдем, посмотрим!»

«Сюда!» — Герсен обогнул звездолет; пацаны семенили за ним, почесываясь и подпрыгивая. Отодвинув люк трюма, Герсен опустил лесенку и указал пальцем на Кика: «Ты выбирай первый. Давай, залезай быстрее, у меня нет времени».

Кик живо вскочил в трюм, за ним, толкаясь, нетерпеливо залезли его погромщики; Герсен держался позади.

«Здесь ничего не видно! — пожаловался Кик. — Включи свет! Покажи бузеров».

«С широкими задами, с большими титьками!»

Герсен прикоснулся к кнопке; трюм — пустой отсек, окруженный глухими металлическими перегородками — озарился светом.

«Эй! — заорал Кик. — Здесь ничего нет!»

Герсен усмехнулся: «Ничего, кроме выводка неоперившихся мерзавцев. Теперь я пойду по своим делам и закрою вас в трюме. Если что-нибудь сломаете, отвезу вас в горы и вышвырну на ледник — домой к ужину не поспеете! Так что смотрите у меня!»

Спустившись с лесенки, Герсен закрыл люк на замок, после чего направился по сырому лугу к городку и через некоторое время вышел на запущенную проселочную дорогу; сточные канавы по бокам заполняла доверху густая малиновая слизь.

На окраине городка он проходил мимо избушки на сваях, приподнятой над болотистой почвой. Под крыльцом сгорбился старик, выкладывавший три пирамидки из камней, принесенных в мешке.

Герсен позвал: «Эй! Не подскажете, как пройти к Фиалке Атмора? Не могу найти ее на карте».

Старик только пригнулся еще ниже и потеснился в тень. Герсен подумал, что старик его не расслышал, и решил подойти поближе. Старик поспешно накрыл камни холщовым чехлом и, расставляя в стороны длинные ноги, как неуклюжий паук, забрался поглубже в грязь под своей избушкой.

Герсен вернулся на дорогу и продолжал подниматься к городку — теперь он проходил мимо другой хижины, побольше и несколько более прочной конструкции, с черным энергетическим блоком на крыше, увенчанным религиозным фетишем. В дверном проеме низкой стены стоял человек в высоком коническом колпаке.

Герсен остановился и вежливо поздоровался: «Добрый день!»

«Да уж, добрый!» — снисходительно прогнусавил фоджо.

Герсен ткнул большим пальцем в сторону предыдущей избушки: «Почему этот старик прячется под сваями?»

Фоджо усмехнулся, удивленный наивностью инородца: «Он — рудокоп, разве не видно? Накопал новую руду. Загляни к нему под избу, посмотри, как у него светятся глаза! Он заражен былобой. Если б ты прикоснулся к его руде, он снес бы тебе голову острыми камнями!»

«Я всего лишь спрашиваю дорогу. Где находится Фиалка Атмора? У меня на карте ее нет».

«Конечно, нет. В Фиалке Атмора Бугардойг добывает александриты».

«Меня не интересуют александриты. Я хочу найти человека, который живет неподалеку. Вы не могли бы сказать, как пройти к Фиалке Атмора?»

Фоджо указал большим пальцем в сторону городка: «Спроси у Бугардойга».

«Я спешу. У меня нет времени искать Бугардойга».

«Будь спокоен: он сам тебя найдет, как только заметит твой корабль, стоящий на его заливном лугу, и времени терять не будет».

«А вы? Вы не хотите заработать сотню СЕРСов? Помогите мне найти моего знакомого».

«Неподалеку от Фиалки Атмора, говоришь? Ты, наверно, ищешь Воймонтского отшельника».

«Да, он живет один, это правда».

«Фиалка Атмора и Воймонт — опасные места. Хотя бы потому, что у Бугардойга там рудники».

Из-за спины фоджо, из хижины, послышался хриплый голос: «Бери деньги, пока дают, Липпольд! Отвечай. Что тебе стóит ответить?»

Липпольд, однако, никак не отреагировал на этот совет. Судя по всему, Герсен больше не вызывал у него никакого интереса — фоджо стоял, глядя вдаль, на долину Мойга. В небе рассеялись тучи, и Вега внезапно осветила ландшафт с лучезарной ясностью. Все вспыхнуло яркими цветами: болотный дрок — каштановыми и охряными тонами, горы за крышами Полдули стали иссиня-черными с белыми мазками ледников, пурпурный войч отбрасывал неизъяснимую сине-зеленую тень. Тучи сомкнулись, как захлопнувшаяся ловушка; Вега погасла. Липпольд неподвижно стоял, нисколько не тронутый ни внезапной роскошью пейзажа, ни ее столь же внезапным исчезновением. Герсен отвернулся и снова направился к городку — беспорядочной россыпи каменных хижин, хлевов, стойл и сараев; среди них можно было заметить дюжину лавок и контор, таверну и приземистую джедасианскую церковь.

Низкие тучи, спешившие с востока и с запада, столкнулись над долиной Мойга. Над городком стали клубиться темные вихри, пошел дождь. Герсен оглянулся: поблекшая за завесой дождя, фигура Липпольда стояла неподвижно, как прежде.

Герсен забежал в городок и укрылся под карнизом полуразвалившейся мастерской механика. Судя по всему, во всем Полдули признаки жизни подавала только таверна.

Герсен немного подождал. Ливень только усиливался, налетая серыми пеленами, на мгновение озарявшимися проблесками молний. Герсен заметил высокие фигуры, вперевалку шлепавшие по лужам к таверне — перед входом они встряхивались, как собаки, чтобы освободиться от ручейков воды, стекавшей по плечам и по спине, после чего заходили внутрь. Улучив момент, когда дождь на минуту прекратился, Герсен пробежал по улице к таверне.

Заскочив внутрь, он оказался в длинном помещении; слева находилась стойка бара, справа — ряды столов со скамьями. Под потолком вереница узких окон, застекленных желтой слюдой, пропускала в помещение тусклый мрачноватый свет. За столами, сгорбившись над кружками горячей выпивки, сидели небольшими группами местные жители — фоджо. Герсен невольно поморщился: ноздри словно опалило жгучим запахом горячего варева, смешанным с прогорклой вонью, исходившей от промокшей одежды и отсыревших тел.

Как только он зашел в трактирный зал, все разговоры смолкли, все головы повернулись — Герсена изучали многочисленные пары молочно-голубых глаз. На голову каждого посетителя, поверх щетины белых шипов, был натянут длинный вязаный колпак; такие же колпаки висели на столбах, торчавших у каждого стола. Герсен вежливо кивнул присутствующим и приблизился к стойке. Бармен, вытирая огромные ладони о грязную тряпку, повязанную вокруг живота, вышел навстречу: «Чего пожелаешь?»

«Я хотел бы поговорить с человеком по имени Бугардойг, — сказал Герсен. — Его, случайно, здесь нет?»

«Алоиза Бугардойга здесь нет, — заявил трактирщик. — И в этом отношении тебе повезло, потому что ты вполне можешь обойтись без того, что он тебе предложит, поверь мне на слово! А почему у тебя ничего нет на голове? Инородцы! Никаких понятий о простейших приличиях!»

«Прошу прощения, я не взял с собой шляпу».

«Неважно! Ты в любом случае будешь выглядеть как последний дурак в прате, висящем набекрень, как член импотента! Ага, а это у нас кто?»

В таверну ввалился грузный широкоплечий субъект с бледно-голубыми глазами-щелками, почти сжатыми вплотную пухлыми пунцово-красными щеками. Субъект подошел к ближайшему столбу, снял с него «прат» и привычным движением нахлобучил его на редкую колючую щетину, заменявшую ему волосы. Герсен повернулся к бармену: «Это Бугардойг?»

«Ха-ха! Это ты здорово придумал! Был бы здесь Бугардойг, он разбушевался бы не на шутку! Это Лук Холлоп, он опорожняет городской отстойник. Взгляни на его руки. Он силен, Холлоп, но до Бугардойга ему далеко. Так что же, будешь пить? Или попробуешь наши вареные дерьмовики?»

«А ничего другого у вас нет?»

«Почти ничего. Чем богаты, тем и рады. Будешь воротить нос от свежих аппетитных дерьмовиков?»

«Ни в коем случае! — заявил Герсен. — Будьте добры, приготовьте мне порцию».

«Другой разговор! Джоко! Подай инородцу штабелек дерьмовиков! А теперь, раз уж ты у нас в гостях, давай-ка я что-нибудь сооружу у тебя на башке, для приличия». Бармен набил бумагой грязный маслянистый прат и натянул его Герсену на лоб так, что набитая верхушка болталась, свешиваясь то в одну, то в другую сторону. «Не слишком ловко получилось, — подверг себя критике бармен. — Но лучше, чем ничего — особенно, если у тебя дело к Бугардойгу. Алоиз Бугардойг строго придерживается традиций; он даже обещал никому не бить морду по Святым дням, представляешь? Некоторые считают, что от этого он становится только злее в другие дни. О-хо-хо! А это еще кто?»

В таверну зашел фоджо с огромной грудью колесом и разбитым, сплошь покрытым щербинами и шрамами лицом, напоминавшим поросль каких-то тропических грибов. Герсен снова спросил: «Это Бугардойг?»

«Он? Да ты что, спятил? Это Ширмус Поддл. Ширмус, тебе чего? Как всегда?»

«Как всегда — ничего лучше у тебя все равно нет. Где мой чертов отпрыск, хотел бы я знать? Ему давно пора складывать поленницу не заднем дворе, а не шляться где попало под дождем. Неважно! Тумаков получит он, а не я, в любом случае».

Бармен пододвинул к нему высокую кружку горячего варева, обильно приправленного пряностями: «Пей от души, Ширмус. Сегодня у нас тишь да глядь — пока что».

«Злыдень тоже сюда собрался? Или мне дадут хотя бы минуту покоя?»

«Это известно одному Высшему Надзирателю. Шшш! Слышишь, Бугардойг уже идет!»

Ширмус оглянулся к входной двери: «Нет, это гром. И все же... — он залпом опрокинул содержимое кувшина в глотку, — из-за тебя я опять разнервничался. Пора найти место поспокойнее».

Бармен смотрел вслед уходящему Ширмусу, скорбно качая головой: «Страх — странная, необъяснимая вещь! Так что же, это действительно гром — или Бугардойг топчется на пороге?»

В таверну зашел фоджо, заполнивший собой весь дверной проем. Челюсть его поддерживали, словно арочная опора, два сплетения жилистых мышц — так, что шея казалась шире головы. Рот его выглядел, как рваный шрам, нос — как бесформенный выступ хряща.

Герсен взглянул на бармена: «И это...»

«Вот тебе, пожалуйста, Бугардойг — и сегодня у него, надо сказать, нехороший блеск в глазах. Кто-то его чем-то обидел, а это может плохо отразиться на всех. Твой прат плотно сидит на голове?»

«Надеюсь. Что он пьет?»

«То же, что все, только гораздо больше».

«Подайте ему две кружки, — Герсен обернулся к Бугардойгу, стоявшему у входа и обозревавшему посетителей таверны целенаправленно вызывающим взглядом. Повернувшись в сторону бара, фоджо-великан заметил Герсена и демонстративно вскинул голову, выражая неодобрение: «Кто это здесь, с колпаком набекрень и с рожей, как у горгульи?»

«Мой знакомый в Понтефракте посоветовал к вам обратиться. Он сказал, что мне следует приземлиться на вашем заливном лугу, так как вы известны щедростью. Кроме того, я заказал для вас, за свой счет, двойную порцию выпивки».

Бугардойг поднял одну из кружек правой рукой и осушил ее; подняв вторую левой, он сделал то же самое, после чего опустил кружки на стойку: «Перейдем к делу. Так как я не делаю никаких исключений, выкладывай сию минуту сотню СЕРСов — в эту сумму входят посадочный сбор и плата за охраняемую стоянку в течение месяца».

«Прежде всего, давайте обсудим гораздо более важный вопрос, — сказал Герсен. — У вас есть свободное время — скажем, несколько часов?»

«Что ты задумал?»

«Выгодное дело».

«Объясни».

«Недалеко от Фиалки Атмора живет человек, от которого многое зависит. Мне нужно срочно его навестить».

«Э? Кто это? Спятивший отшельник на Воймонте?»

«Ну, он еще не совсем спятил, — возразил Герсен. — По сути дела, именно он рекомендовал вас как человека, который лучше всех знает, как добраться до Воймонта, так как ваши рудники находятся поблизости».

Бугардойг разразился громовым хохотом: «Не так близко, чтобы я рисковал своей шкурой на Воймонте. Так что плати сбор и отправляйся туда сам. А если окажешься в окрестностях Фиалки Атмора, тебе не сдобровать — я тебе покажу, как совать нос не в свои дела!»

Герсен медленно кивнул: «Тогда пойдемте к моему кораблю — я не ношу с собой деньги».

Бугардойг скорчил изумленно-угрожающую гримасу: «Я должен шлепать по болоту только потому, что какой-то болван-инородец забыл взять с собой деньги?»

«Как вам угодно, — пожал плечами Герсен. — Подождите меня здесь. Я схожу за деньгами».

«Ха! — взревел Бугардойг. — Меня не проведешь! Пошли — придется месить ногами грязь. За то, что придется тащиться к твоему кораблю, я возьму штрафную наценку в десять СЕРСов».

«Одну минуту! — забеспокоился бармен. — Мне причитается трояк[61] за выпивку!»

Герсен выложил монету на стойку и подал знак Бугардойгу: «Поспешим, пока опять не начался дождь».

Бормоча ругательства себе под нос, Бугардойг последовал за Герсеном. Выйдя из таверны, они спустились по дороге под пасмурным небом тусклого темно-фиолетового оттенка мимо хижины, где Липпольд продолжал стоять, как раньше, мимо избушки горняка, где теперь никого не было, и вышли на заливной луг.

Когда они приблизились к «Трепетнокрылому Фантамику», Герсен сказал Бугардойгу: «Подождите здесь. Я зайду внутрь и принесу деньги».

«Не забивай мне голову глупостями! — отрезал Бугардойг. — Открывай люк! Я не отойду от тебя ни на вершок, пока не получу то, что мне причитается».

«Фоджо — недоверчивый народ!» — заметил Герсен. Поднявшись по трапу, он открыл люк; Бугардойг следовал за ним по пятам. «Сюда!» — сказал Герсен. Отодвинув в сторону дверь кормовой перегородки салона, он жестом пригласил гостя: «Проходите».

Бугардойг нетерпеливо протиснулся в грузовой трюм. Герсен быстро закрыл за ним дверь и закрепил ее зажимами прежде, чем Бугардойг осознал ошибку и бросился обратно. Приложив ухо к панели, Герсен услышал вопли и ругательства подростков. Ухмыляясь, Герсен сел за пульт управления, поднял корабль в воздух и полетел вверх над долиной Мойга. Внизу река струилась на юг подобно угрюмой серой змее между уступчатыми склонами, покрытыми разнообразной растительностью: серым желвачным кустарником, пурпурным войчем, бледно-зеленым восковиком, черными сажевыми деревьями. Изредка возвышались тридцатиметровые минареты розового и желтого сухопутного коралла; ярко-оранжевые пятна оповещали о наличии ядовитого блуждающего мускуса.

Пролетев километров пятнадцать, Герсен опустил корабль на луг, поросший широколистной серебристой травой. Спустившись по трапу, он подошел к наружному люку трюма, приоткрыл его и спустил выдвижную лесенку. «Кик! Кик! — позвал он. — Отзовись!»

«Чего тебе надо?» — откликнулся обиженный голос.

«Вы там здорово нашкодили?»

После короткой паузы голос Кика приобрел оттенок беззаботности, но срывался, переходя в фальцет: «Лично я ничего особенного не сделал».

«Кик! Слушай внимательно — очень внимательно! Я собираюсь выпустить пацанов. Всех, кроме тебя. После этого мы посмотрим, в каком состоянии вы оставили трюм. Если мне что-нибудь не понравится, я отвезу тебя на триста километров выше в горы. Там тебе — и только тебе — придется драить этот трюм и этот люк, пока они не заблестят, как зеркало, и не станут пахнуть, как розы из цветников Кью. И только тогда мы с тобой расстанемся».

Голос Кика слегка задрожал: «Здесь, в общем-то, все в порядке, более или менее... Я замечаю кое-какие нечистоты...»

«Лучше все это прибрать сейчас же, пока у тебя есть возможность пользоваться помощью погромщиков, и пока ты все еще в двух шагах от дома».

«Здесь нечем прибирать!»

«На лугу полно воды, а у вас есть рубахи».

Кик разразился яростной последовательностью лающих приказов. Пацаны, жмурясь и моргая, стали спускаться по лесенке. Вслед за ними появилась пара массивных ног, а затем торс и, наконец, голова Алоиза Бугардойга. Спустившись на топку почву своего луга, он повернулся к Герсену, не отходя от лесенки; щеки его раздувались и опадали, полуоткрытый рот стал напоминать гигантский ярко-алый полип. Медленно расправив плечи, фоджо-великан двинулся к Герсену; тот выжег лучеметом потрескивающую огнем линию у самых ног Бугардойга, едва не отрезав тому пальцы ног. «Не провоцируй меня, — предупредил Герсен. — Я спешу».

Бугардойг отступил на шаг, лицо его побагровело и помрачнело. Герсен покачал дулом лучемета в сторону Кика: «Быстрее! Помнишь, как быстро вы бежали к кораблю по лугу?»

Через полчаса Герсен снова поднял звездолет в воздух, оставив на серебристой траве стайку тоскливо смотрящих вверх голых пацанов. Их настроение, однако, почти мгновенно изменилось: прижимая локти к тощим белесым бокам, они побежали вприпрыжку вниз по долине.

Бугардойг теперь сидел в салоне, крепко привязанный коротким шнуром к ручке сиденья. Мышцы его напряглись, на висках играли желваки, глаза превратились в темные щелки, поблескивающие злыми голубыми огоньками. Очевидно, Бугардойг не относился к разряду людей, относившихся к неприятностям со смирением или даже с фаталистическим безразличием.

Звездолет летел под обрывками нижнего слоя облаков. Герсен обернулся к пленнику: «Ты знаком с Двиддионом?»

«С отшельником? Конечно, я его знаю. Он живет по ту сторону Воймонта, если смотреть от Фиалки Атмора. Разве я тебе не сказал, что он спятил?»

«Спятил он или нет, нам нужно его оттуда забрать — или его убьют».

«И это для тебя так важно?»

«Очень важно. Итак — где Воймонт? Мы уже над горами».

«Дальше, за хребтом Скака».

«Какие ориентиры в том месте, где живет отшельник?»

Бугардойг испустил хриплый стон: «А, почему я должен терпеть такие неудобства только потому, что какой-то йетч обзавелся лучеметом! Что, если в меня ударит молния?»

«Значит, такова твоя судьба».

Бугардойг рывком приподнялся и выглянул в иллюминатор: «Держи курс на запад и на титьку сларши[62] к северу. Видишь черную тень? Это Притц, напротив Воймонта. Между ними — Воздушное ущелье. Замечаешь дьявольские огни? А, странные вещи творятся на склонах Притца!»

Герсен направил «Трепетнокрылый Фантамик» выше, над вздымающимися бастионами бесплодных черных скал, над внушающим ужас хаосом утесов и пропастей. К западу угрожающе темнела громада Притца. Молнии, почти непрерывно прыгавшие по склонам этой горы, становились все ярче, все отчетливее.

Ниже проплывал запутанный лабиринт хребтов и пиков; Бугардойг уныло называл их: «Это Шаггет... Дальше — Зуб Морни, за ним — Фиалка Атмора... Бездна Мракобесов — там есть жила палладия... Гора Лукаста — из-под нее начинается река Калека... А вот и Воймонт...»

«Трепетнокрылый Фантамик» проплыл над огромным каньоном, в глубине которого едва виднелась извилистая серебристая полоска воды.

«Это Воздушное ущелье», — пояснил Бугардойг.

Звездолет замедлился и стал постепенно спускаться. Из клубящихся туч вырывались частые молнии, словно поливавшие брызгами электричества черные склоны Притца. Герсен спросил необычно напряженным голосом: «Где живет Двиддион?»

«Спускай корабль в ущелье, вдоль обрыва... Там, на уступе — только сумасшедший может там жить!»

«Фантамик» скользил вдоль зазубренной отвесной стены Воймонта, подрагивая от порывов ветра.

Бугардойг указал толстым корявым пальцем: «Вот он, дом Двиддиона. Я сделал все, о чем ты просил — теперь отвези меня назад в Полдули».

«Мы остановимся на несколько минут — нужно убедиться, что отшельник жив и здоров».

«Вот еще! — ворчал Бугардойг. — Я готов плюнуть на треклятый лучемет и проломить тебе голову кулаком».

«Терпение! — сказал Герсен. — Мы задержимся ненадолго. По сути дела, чем быстрее мы улетим, тем лучше».

«Трепетнокрылый Фантамик» потихоньку приближался к склону. Конструкция жилища Двиддиона была проста: параллелепипед из плавленого камня и стекла, опасно приютившийся на самом краю обрыва. К северу поверхность уступа была расширена посредством искусной укладки взаимно заклинивающих друг друга больших валунов — образовалось нечто вроде виадука длиной метров тридцать, кончавшегося небольшим углублением посадочной площадки, ничем не защищенной и открытой со всех сторон. К югу от жилища уступ превращался в тропу, ведущую к еще одной, узкой ровной площадке в расщелине между отвесным склоном горы и приподнятым краем уступа. На этой площадке стоял небольшой черный аэромобиль, а за ним, наполовину выдолбленное в скале, виднелось какое-то помещение — по мнению Герсена, скорее всего, мастерская. Вторую площадку, защищенную выступами обрыва, трудно было заметить издали. Герсен опустил «Фантамик» на эту площадку, за черным аэромобилем Двиддиона.

Бугардойг ехидно критиковал такой выбор места посадки: «Почему все вы, йетчи, такие заумные недоумки? Почему не сесть в самом удобном месте? Для тебя это было бы слишком просто и очевидно?»

«Я ожидаю прибытия преступника, намеренного убить Двиддиона, — сдержанно ответил Герсен. — Не хочу, чтобы убийца знал о моем присутствии».

Бугардойг только презрительно хрюкнул.

Герсен отвязал пленника, открыл люк и спрыгнул на площадку. «Не могу оставить тебя одного в салоне, рядом с пультом управления, — сообщил он Бугардойгу. — Это было бы чревато неожиданностями. Выходи!»

Бугардойг сложил на груди огромные руки: «Никуда я не пойду».

«Выходи немедленно! — приказал Герсен. — Я не могу терять время».

«Любое занятие любого проклятого йетча — сплошная потеря времени, — рычал Бугардойг. — Давай, иди по своим делам».

«Тогда тебе придется сидеть в трюме».

«Не придется».

Герсен вытянул вперед обе руки: «Смотри!» Дрогнул бицепс его правой руки — в ладони, как по волшебству, появился лучемет: «Ты знаешь, что я могу сделать этой штукой». Шевельнулся бицепс его левой руки — в ней мгновенно оказалось изощренное орудие убийства, известное под наименованием «дедактор»: «Ты знаешь, что это такое? Нет? Дедактор стреляет тремя видами стеклянных игл. Одна разновидность не смертельна — она всего лишь вызывает доводящую до исступления чесотку по всему телу, продолжающуюся три недели. Если ты сейчас же не перейдешь в трюм, я выпущу в тебя десять таких игл».

«Ладно, ты меня убедил», — сказал Бугардойг. Испустив стон и сопроводив его громкой отрыжкой, фоджо встал и с раздражающей медлительностью спустился по трапу: «Посмотрим, какие еще фокусы ты покажешь».

Герсен взглянул на небо: «Нужно спешить».

Он направился к жилищу отшельника; Бугардойг вперевалку следовал за ним.

Дверь в противоположной обрыву стене убежища Двиддиона резко отодвинулась в сторону. В темном проеме стоял высокий худощавый человек. Он сделал шаг вперед, и теперь можно было разглядеть его лицо: высокий выпуклый лоб, редкие лысеющие серовато-коричневые волосы, черные мрачноватые глаза в глубоких глазницах, впалые щеки, изящный острый подбородок — лицо, свидетельствующее о недюжинном интеллекте и о предрасположенности к безрадостному времяпровождению. Отшельник недружелюбно разглядывал посетителей.

Герсен остановился: «Вы — Двиддион?»

«Я — Двиддион, — глубоким басом ответил отшельник. — Разве мой выбор места жительства не позволяет догадаться о моем настойчивом стремлении оставаться в одиночестве?»

«В том числе к смерти в одиночестве? Выслушайте меня внимательно — у нас очень мало времени. Меня зовут Кёрт Герсен. Это — Алоиз Бугардойг, достопочтенный обитатель поселка Полдули, согласившийся стать моим проводником».

«С какой целью вы прибыли?»

Герсен снова внимательно посмотрел на небо — и снова увидел только сплошную пелену темных туч и вихри тумана, несущиеся вниз с порывами ветра.

Очередной ревущий шквал принес с собой хлещущие по лицу капли полузамерзшего дождя. Двиддион втянул голову в плечи и с тихим нетерпеливым восклицанием отступил внутрь своего дома. Герсен и Бугардойг последовали за ним — отшельник исключительно неохотно посторонился, чтобы пропустить их.

Никакого вестибюля, никакой приемной тут не было — они сразу оказались в просторном основном помещении. Оно произвело на Герсена впечатление суровой пропорциональности — здесь не было ярких цветов, не было никаких украшений, мебель обеспечивала лишь минимальные удобства. Трудно было сказать, о чем именно говорил такой интерьер. Он мог быть отражением характера Двиддиона, его мироощущения — или же отшельник мог просто-напросто привести обстановку в соответствие с видом, открывавшимся из широких окон: на почти бездонное ущелье, наполненное несущимися по ветру клочьями тумана, на черный Притц, озаренный почти непрерывными сполохами лиловатых молний.

«Могу ли я снова поинтересоваться причиной вашего вторжения?» — холодно спросил Двиддион.

«Разумеется. Вас известили о недавнем конклаве Дексады на Диком Острове?»

«Да. Я решил не участвовать. Какой бы вопрос ни обсуждался, я всегда остаюсь в меньшинстве — точнее говоря, в полной изоляции; поэтому в моем присутствии не было необходимости».

Герсен протянул ему фотографию: «Вам известны эти люди?»

«Конечно».

«В том числе этот человек, номер шестой?»

«Это Сайлас Искромолот, 99 го уровня. На мой взгляд, он умен, умеет импровизировать в зависимости от обстоятельств, чрезвычайно изобретателен — и ни в коем случае не должен быть допущен в состав Дексады».

«Полностью с вами согласен, — кивнул Герсен. — Кстати, на самом деле его зовут Ховард Алан Трисонг. Он отравил Триединого и всю Дексаду с помощью чарнé. Точнее, за исключением двух членов Дексады — Бенджамина Роука, которого он утопил, и вас. В связи с этими убийствами Триединым теперь следует считать вас. Для того, чтобы Трисонг стал Триединым, необходимо, чтобы вы умерли, и в данный момент Трисонг спешит сюда, чтобы вас убить».

Двиддион уставился, моргая, на фотографию, перевел взгляд на Герсена: «Все они умерли?»

«Все».

Отшельник прокашлялся: «На мой взгляд, это просто невероятно».

«Вполне вас понимаю. Это шокирующее известие. Но мы не можем терять время. Вам нужно срочно покинуть Воймонт вместе с нами...» — Герсен жестом пригласил Двиддиона выйти.

Отшельник отступил на шаг: «Я ничего не знаю. В моем распоряжении нет никаких фактов. Я не могу действовать опрометчиво... Кто вы такой, в сущности?»

«Я все объясню — как только мы отсюда улетим. Пойдемте, не мешкайте!»

Двиддион тревожно покачал головой: «Нет, конечно нет. Это просто какая-то истерика. Я не могу...»

Герсен подал знак Бугардойгу: «Схвати этого человека и вынеси его наружу». Как только Двиддион оказался бы в безопасности на борту «Фантамика», Ховард Алан Трисонг мог попасться в западню. «Если повезет, с ним можно покончить здесь, сегодня же!» — думал Герсен.

Бугардойг моргнул и двинулся к отшельнику. Двиддион возмущенно воскликнул сдавленным голосом: «Отойдите!» Несмотря на то, что отшельник отбивался кулаками, великан-фоджо, крякнув от раздражения — по его мнению, он оказался в глупейшем положении — подошел вплотную к Двиддиону, схватил его, поднял и перебросил через плечо: «Куда теперь? Мне наскучила вся эта белиберда!»

Герсен раздвинул входную дверь: «Неси его в корабль, быстрее! Я понимаю, что тебе все это надоело, но ничего не поделаешь». Бугардойг, с отшельником на плече, выступил наружу; Герсен тут же последовал за ним.

Три человека, подходивших к жилищу Двиддиона, остановились, как вкопанные. Слева стоял субъект, лоснившийся, как тюлень, в облегающем черном бархатном костюме. У него было круглое белое лицо с блестящим искусственным носом из кружевной золотой жести, инкрустированной мелкими драгоценными камнями. Посередине стоял Ховард Алан Трисонг — в зеленых брюках, красновато-фиолетовом пиджаке, плещущем на ветру черном плаще и треугольной черной шляпе. Справа, удивленно уставившись на Бугардойга, застыл чернокожий чернобородый громила с физиономией, словно вырубленной топором.

Трисонг воскликнул звонким, почти веселым голосом: «Ого! Что тут происходит?»

Герсен выхватил лучемет. Он прицелился в Трисонга, но широкая спина Бугардойга заслонила поле зрения. Опираясь на полусогнутое колено, Герсен быстро наклонился налево и выстрелил. Луч энергии с шипением пронзил бедро Трисонга, напрягшееся при попытке отпрыгнуть. Трисонг упал на землю и покатился в сторону, запутавшись в развевающемся черном плаще. Герсен опустился на колено и выстрелил снова, но Трисонг уже скрылся за краем виадука и лежал среди валунов — оттуда доносились странные звуки, словно перекрикивались несколько человек с разными голосами.

Герсен выстрелил в чернокожего бандита, уже выхватившего оружие, и успел убить его прежде, чем тот успел прицелиться. Человек с золотым носом упал плашмя на землю, выругался и выстрелил вверх — тонкий, как бритва, луч энергии перерéзал огромную жилистую шею Бугардойга. Бугардойг накренился, как подрубленный ствол дерева, и упал на Двиддиона; отшельник поспешно высвободился и отполз в сторону. Ярко-алая кровь Бугардойга струилась по камням частыми волнами, словно выкачиваемая насосом.

Герсен выстрелил еще раз. Человек с золотым носом отпрыгнул на четвереньках, снова выругался и перекатился за край виадука. Пригнувшись, Герсен осторожно приподнялся, наблюдая за любыми признаками движения. Странные многоголосые причитания Трисонга прекратились; Герсен пробежал несколько шагов вперед и выглянул за край виадука, надеясь застать Трисонга врасплох — но никого не увидел. По-видимому, Трисонг укрылся за большим приплюснутым обломком гнейса.

Продолжая пригибаться, Герсен пробежал на полусогнутых ногах еще несколько шагов вдоль виадука. Заметив движение, он бросился плашмя на землю. У него над головой прошипел разряд лучемета. Ответный выстрел Герсена швырнул раскаленные осколки валуна в лицо и в шею бандита с золотым носом — тот заорал от боли, потерял равновесие и соскользнул вдоль отвесного утеса. Подобравшись ползком к краю обрыва, Герсен наблюдал, как завороженный, за медленно переворачивающейся, размахивающей руками и ногами фигурой человека с золотым носом — постепенно набирая скорость, он превратился в нечто вроде тряпичного манекена, то безвольно ударяющегося о скальные выступы, то кувыркающегося в свободном падении. Где-то далеко внизу на мгновение блеснул золотой нос, и маленькая фигура исчезла в туманной бездне.

Герсен выбрался обратно на виадук — и тут же увидел, как с нижней посадочной площадки круто поднимался в небо небольшой аэромобиль. Ховард Алан Трисонг не прятался за обломком скалы — он прополз между валунами вниз и, таким образом, умудрился сбежать.

Секунд десять Герсен неподвижно смотрел вслед удаляющейся машине. Трисонг только что был так близко — а теперь он был так далеко! Все терпеливое притворство Герсена, все его стратегические планы пропали даром, а от ни в чем не повинного, в сущности, Бугардойга остался обескровленный труп на уже вымытых дождем холодных камнях. Герсен повернулся к Двиддиону, стоявшему в стороне и смотревшему на Герсена с не поддающимся истолкованию выражением.

«Залезайте в звездолет! — грубовато приказал Герсен. — Нам нужно срочно уносить ноги».

«Я не вижу никаких причин...»

Огромным усилием воли Герсен заставил себя сдержать взрыв гнева и нерастраченной агрессии: «Отсюда только что улетел Ховард Алан Трисонг. Он прибыл, чтобы вас убить. Его машина скоро состыкуется со звездолетом, уже спускающимся ему навстречу. Как только он окажется на борту, орудия звездолета уничтожат ваш дом — и вас со мной, если мы будем настолько глупы, чтобы оставаться здесь и ждать смерти».

Двиддион фаталистически пожал плечами, но больше не протестовал. «Трепетнокрылый Фантамик» взмыл в воздух и полетел на запад. К этому времени из туч к Воймонту уже спускался темный силуэт. Герсен протянул руку к иллюминатору: «Вот его корабль — мы едва успели смыться».

«Ничего не понимаю, — угрюмо бубнил Двиддион. — К чему все это? Я всего лишь искал уединения — почему меня беспокоят и подвергают принуждению, почему мне причиняют неудобства?»

«Достойная сожаления ситуация, — согласился Герсен. — Тем не менее, если это может послужить вам — и бедняге Бугардойгу — каким-либо утешением, мы сорвали блестящий план Трисонга, план галактических масштабов. К тому же, теперь у него прострелена нога».

«В чем заключался его план?»

«После вашей смерти он намеревался стать Триединым. Трисонг уже пытался возглавить МСБР — безуспешно, хотя в руководстве МСБР у него остались сообщники, и там для него не все потеряно. Он руководит преступными организациями в большинстве важнейших населенных миров. Такова основа его власти. Возглавив Институт, еще через десять лет он мог бы стать императором всей Ойкумены».

«Гмм... В Понтефракте я сегодня же назначу новый состав Дексады. Этот человек одержим манией величия!»

«По меньшей мере! — отозвался Герсен, вспоминая восклицания раненого Трисонга, напоминавшие перекличку нескольких разных людей. — Подозреваю, что в его лице мы имеем дело с исключительно редкой разновидностью безумия».

Глава 9

В связи с эвакуацией Двиддиона из его жилища на уступе Воймонта в памяти Герсена ярче всего сохранились три картины, продолжавшие преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Прежде всего, он не мог забыть упрямую черную громаду Притца, непрестанно атакуемую тысячами яростных разрядов молний, и бездну Воздушного ущелья, ревущую ветром, дрожащую от перекликающихся раскатов грома.

Во-вторых, перед его внутренним взором появлялся труп великана-рудокопа Бугардойга — главным образом его лицо, застывшее в гримасе потрясения постигшей его немыслимой трагедией, и перистый хохол у него на голове, пропитанный его собственной кровью.

Третье воспоминание, странное, даже чудесное, было слуховым — в голове Герсена многократно повторялась многоголосая перекличка жалоб и угроз, доносившаяся оттуда, где раненый Трисонг лежал среди обломков скал: «Во имя всех пророков Ада, какая боль! — Неважно, неважно... — Кто опознал этого бешеного пса? — Не я. — И не я. — Довольно! Эль-гур падáш! — Верный Мяута!»

«Трепетнокрылый Фантамик» снова огибал Вегу. Возмущенный Двиддион мрачно сидел в напряженной позе, рот его то и дело кривился. Через некоторое время он стал искоса поглядывать на Герсена. Но Герсен упорно ничего не замечал, размышляя о своих собственных проблемах.

Наконец Двиддион нарушил молчание — он с достоинством произнес: «Я хотел бы знать, почему и каким образом вы оказались замешаны в это дело».

«Здесь нет никакой тайны, — ответил Герсен. — В свое время Трисонг нанес мне некоторый ущерб, и я намерен с ним рассчитаться. Вот и все».

Двиддион сумел кисло усмехнуться: «Некоторый ущерб, а? Что вы сделаете, если кто-нибудь нанесет вам серьезный ущерб? Взорвете планету? Так или иначе, надо полагать, я обязан испытывать к вам благодарность».

«Вероятно».

«Ага, вы тоже так считаете? Тогда позвольте официально выразить вам мою благодарность... Вполне может быть, что я слишком много времени провел в одиночестве. По сути дела, теперь, когда Дексада уничтожена, у меня не осталось никаких причин для отшельничества. Тайна известна только мне».

Двиддион замолчал и задумался, его длинные белые пальцы нервно подергивались. Но теперь, когда он уже начал говорить, сдержать поток слов, давно не находивший выхода, он уже не мог: «Вам, наверное, хотелось бы знать, почему я решил жить в полном одиночестве. Тому причиной — обида и разочарование, только и всего. Или, если хотите, причина в том, что я узнал так называемую «тайну». Может быть, тут сыграла роль моя неопытность или наивность — хотя никто никогда не подвергал сомнению мое усердие. В Институте еще не видели такого зубрилы,[63] как я. Уже катехуменом меня ставили в пример другим, меня регулярно включали в списки отличников, особо отмечая «благородную простоту» моего характера. Я проводил каждую минуту, пропагандируя доблестные принципы Института в массах, «обходя моря и земли» с символом веры в руках, как древний миссионер. Где только я не побывал! Я посетил тысячи селений. Я проповедовал в Берéнской, в Котопе, в Долгих Холмах, на Предродине и в Прериях, лебединам-аномалам с планет Зеленой звезды и болотинцам из Педдер-Дулы — говорил со всеми, всех поучал! Меня бросили в тюрьму в Хлодие на планете Марскена, посредники из Поллардиха на Копусе обрили мне голову, я получил право на постоянное жительство от расстройщиков на Васконселле. Может быть, вы помните крестовый поход против электроспорта в Майре, на южном континенте Альфанора? Запамятовал, как он называется...»

«Транс-Искана».

«Вы помните крестовый поход?»

«Нет».

«Я был предводителем этого марша, мы одержали много славных побед — но какой ценой! О, что нам пришлось претерпеть! Мытарство, жару, насмешки и побои — не говоря уже о насекомых, ползучих гадах и ядовитых прыгучих пиявках! Но мы упорно продвигались вперед, шаг за шагом, до самого Скотбурга — и победа была за нами! Как давно это было! И вдруг мне присвоили 50 й ранг, а затем и 60 й! Я руководил кампанией по борьбе с пестицидами на Вирфиле, я работал связным на переговорах о заключении перемирия между гороховцами и фасольниками на Новом Горчеруме, я ловил браконьеров, будучи лесником Лиги охраны первозданных джунглей на Армонголе. Все считали меня образцовым активистом Института, я умел убеждать и доказывать, я четко и безоговорочно формулировал наши постулаты и защищал наши позиции, будучи целиком и полностью убежден в превосходстве моих идеалов над любыми другими. Мой ранг становился все выше, я преодолел рубежи 80 го и 90 го уровней — и вдруг больше не было никаких кампаний, никаких программ: отныне я занимался определением политики Института. Теперь у меня было время отдыхать и думать. Я предстал перед Дексадой, я наблюдал за их совещаниями, участвовал в их банкетах; наконец меня назначили на заветный 99 й уровень. Неожиданно для самого себя, я стал кандидатом в члены Дексады. Я встретился с равными мне по рангу соперниками, другими кандидатами 99 го уровня. Одним из них был Бенджамин Роук — человек, в чем-то похожий на меня, восходивший по иерархической лестнице примерно так же, как я. У нас было много общего, но мы никогда по-настоящему не подружились — трудно было бы ожидать взаимной поддержки от трех человек, во что бы то ни стало стремившихся занять первое освободившееся место в Дексаде. Другой кандидат 99 го уровня называл себя «Искромолотом». Его я никогда не мог понять — он не поддавался обычным методам анализа. Его настроение часто менялось, он мог вызывать восхищение или отвращение, утешать или приводить в ярость. Искромолот демонстрировал компетентность и уверенность в себе, принимал решения без колебаний. Его можно было бы рассматривать как наиболее вероятного претендента на восхождение в Дексаду, если бы не склонность к показному самолюбованию, несколько уменьшавшая его шансы. И Бенджамин Роук, и Сайлас Искромолот отчаянно стремились проникнуть в Дексаду — причем Искромолот почти не скрывал своей готовности сделать все, что угодно, для достижения этой цели. Клойд Фри, 104 го уровня, погиб в джунглях Канкаши. Дексада проголосовала, и его вакансию занял Бенджамин Роук. На освободившееся место 99 го уровня назначили Сабора Видоля. Искромолот был в ярости, он едва сдерживал эмоции. Всего лишь через две недели фракийский разбойник убил Хассамида. Меня избрали в состав Дексады, а на 99 й уровень взошел Иэн Билфред. Искромолот любезно и сдержанно поздравил меня; всем было ясно, однако, что его кандидатуру обошли именно потому, что он откровенно проявлял нетерпение. Для меня избрание в Дексаду почти ничего не значило. Я внезапно осознал — на протяжении десяти секунд — что мой головокружительный успех, восхождение в состав Дексады, носило фальшивый, искусственный характер. Я вышел за пределы своих естественных способностей. Теперь я смотрел на прежнего себя, как на ребенка, развлекавшегося инфантильными играми. И подозревал, что другие члены Дексады вполне разделяли такую точку зрения. Тридцать два года своей жизни я пожертвовал непрестанному труду и лишениям во имя принципов, которые высшее руководство Института рассматривало, в лучшем случае, с благосклонным пренебрежением. Учитывайте, что это были лучшие умы Ойкумены — они не лгали ни себе, ни другим, их не коснулось разложение коррупции! Постепенно я понял, что в процессе интеллектуального созревания и расширения взглядов они обнаружили, что основное преимущество и положительное влияние Института заключаются не в установленных им целях и даже не в надежде на достижение этих целей, а в его практическом функционировании в качестве системы, предоставляющей таким людям, как я, возможность растрачивать свою энергию и свои способности — и тем самым возбуждать, подобно дрожжевой закваске, непрерывное брожение в человеческом обществе, стремящемся к состоянию застойного гомеостаза».

Двиддион помолчал, перебирая в уме бесчисленные воспоминания — на губах его дрожала горькая усмешка. Герсен спросил: «Вы сказали, что нечто изменило ваше мироощущение на протяжении десяти секунд. Это не было мгновенное озарение?»

«М-да... Что ж, почему бы не сказать вам и об этом? Ко мне обратился Роб Мартилетто, 108 го уровня. Он сказал: «Двиддион, теперь вы в составе Дексады. Нет необходимости лишний раз повторять, что вы целиком и полностью заслужили этот ранг. Могу ли я спросить: наблюдая за членами Дексады, замечаете ли вы некое общее для них свойство, которое можно было бы назвать «трансцендентной безмятежностью»?»

«Да, я заметил нечто в этом роде. Я объясняю это обстоятельство старением и сопровождающим его истощением энергии».

«Не все объясняется возрастом. Перескочить с 99 го уровня на 101 й гораздо труднее, чем, скажем, постепенно взобраться с 70 го уровня на 99 й. Почему? Потому что Дексада хранит тайну, и теперь я сообщу вам эту тайну. Проникнув в Дексаду, вы тем самым переступили порог, за которым прекращают действовать побуждения, двигавшие вами вплоть до 99 го ранга. Члены Дексады — хранители тайны, определяющей новую идеологию». И он поведал мне тайну — на протяжении тех самых десяти секунд. Я сказал ему: «Сударь, я не только не разделяю ваши взгляды, но, принимая во внимание радикальное расхождение наших убеждений, не могу принимать какое-либо дальнейшее участие в деятельности Дексады. Короче говоря, с этой минуты и до конца моих дней я слагаю с себя обязанности сотрудника Института».

«Это невозможно! — заявил Мартилетто. — Вы поклялись служить Институту всю жизнь и обязаны выполнять свое обещание».

«Прощайте! — ответил я. — Вы больше никогда меня не увидите».

«Куда вы направляетесь?»

«Туда, где никто не осмелится меня искать».

Мартилетто не удивился и не возмутился; по сути дела, мое решение его почти позабавило. «Что ж, — сказал он, — поступайте, как считаете нужным. Может быть, одиночество заставит вас взглянуть на вещи по-другому».

Я удалился. Я искал место, где никто не осмелился бы меня потревожить, и нашел его — должен признаться, до сегодняшнего дня отшельничество на Воймонте приносило мне такой душевный покой, какого я никогда раньше не испытывал».

«В чем же заключалась тайна Дексады?»

«Вы могли бы сами ответить на этот вопрос на основании всего сказанного. Дексада рассматривала человеческое общество как систему, подразделенную на три элемента. В последовательности, соответствующей степени их значимости, этими элементами считались человечество в целом, Институт и Дексада как таковая. Институт и человечество толковались как противодействующие силы, находящиеся в состоянии динамического равновесия. Функция Дексады, по мнению руководителей Института, заключалась в поддержании напряжения и в предотвращении преобладания одной стороны над другой. Другими словами, Дексада нередко действовала в ущерб интересам Института, регулярно провоцируя ситуации, возмущавшие и стимулировавшие сотрудников Института. В этом и заключалась тайна Дексады».

«Теперь вы — Триединый, и вам предстоит назначить состав новой Дексады. Какую идеологическую позицию вы занимаете после всего, что произошло?»

Двиддион устало усмехнулся: «В какой-то степени мне удалось разобраться в себе. Тайна Дексады смутила и унизила меня. Я увидел себя таким, каким был тридцать два года: прилежным зубрилой, трудившемся в поте лица своего болваном, беззаветно верившим в ханжеские лозунги Института, с трепетным почтением относившимся к Триединому и Дексаде, презиравшим все бесчисленное множество разнообразных людей, не работавших в Институте. И вот, к моему величайшему огорчению, мне раскрыли тайну Дексады. А теперь я — Триединый. Я обязан передать тайну новому составу Дексады — или не раскрывать ее».

«Вы еще не избавились от Трисонга, — напомнил Герсен. — Сегодня мы сорвали его планы. Он ранен, он зол. Он лихорадочно ищет способ отомстить, и отомстить страшно».

«Он смеет помышлять о возмездии?!» — воскликнул Двиддион. В этот момент Воймонтский отшельник почти ничем не отличался от обычного человека, возмущенного таким рядовым и неинтересным явлением, как вопиющая несправедливость: «После того, как он пытался меня убить? Какая нелепость! Это я должен требовать возмездия — в том числе за убийство моих выдающихся коллег и за невероятное оскорбление, нанесенное им Институту!»

«Позвольте кое-что вам посоветовать, — прервал тираду Триединого Герсен. — Совершенно необходимо, чтобы в Понтефракте вы предали гласности факты отравления Дексады и покушения на вашу жизнь. После этого Трисонг больше не сможет претендовать на роль Сайласа Искромолота, сотрудника Института 99 го уровня».

«Я намеревался выступить с таким заявлением».

«Чем скорее вы это сделаете, тем лучше. По сути дела, нам следует заглянуть в редакцию «Космополиса» сразу, как только мы приземлимся в космопорте Понтефракта».

Глава 10

Передовица в газете «Рупор Понтефракта»:

«ТРИЕДИНЫЙ ПАТРИАРХ ИНСТИТУТА РАСКРЫЛ ТАЙНУ НЕВЕРОЯТНОГО ОТРАВЛЕНИЯ ДЕКСАДЫ НА БАНКЕТЕ!

Обвиняемый: Ховард Алан Трисонг

Отравлено все высшее руководство Института! Едва не увенчалась успехом попытка печально знаменитого «повелителя преступного мира» и «князя тьмы», Ховарда Алана Трисонга, захватить контроль над Институтом!

«Мне едва удалось избежать смерти благодаря счастливому стечению обстоятельств и быстроте реакции моего помощника», — заявил Двиддион, ранее занимавший в Институте 101 й уровень, а ныне именуемый «Триединым», то есть продвинувшийся на высший 111 й уровень.

«Я не участвовал в банкете, — говорит Двиддион. — Разведка Института доложила мне о происшедшем. Мне сообщили, что известный преступник, Трисонг, каким-то образом сумел присвоить ранг сотрудника 99 го уровня — конечно, под вымышленным именем. Он называл себя «Искромолотом»; в свое время мы выясним, какие махинации позволили ему занять 99 й уровень.

Разумеется, он уже исключен из Института.

Я назначил новую Дексаду из числа сотрудников, заслуженно занимавших высокие уровни. Работа Института продолжается.

Мое решение не участвовать в банкете почившей Дексады было принято по ряду причин. Дексада и бывший Триединый встретились на Диком Острове, на планете Цитерея Темпестре, в связи с кончиной высокопоставленного старейшины Института, чтобы выбрать на его место одного из трех сотрудников 99 го уровня, а также для того, чтобы отпраздновать это событие, в том числе попробовать чарнé — деликатес, доступный только на Цитерее. Мне привелось пробовать чарнé раньше; на мой взгляд, это фрукт исключительно приятного вкуса; тем не менее, если плод чарнé не приготовлен надлежащим образом, он смертельно ядовит.

Ховард Алан Трисонг приобрел чарнé, извлек из его кожуры яд и впрыснул яд в уже приготовленные, очищенные и сертифицированные плоды, которые были поданы на банкете Триединому, Дексаде и сотрудникам-кандидатам 99 го уровня. Сам Трисонг либо не ел чарнé, либо не впрыскивал яд в поданные ему плоды. Впоследствии подручные Трисонга утопили Бенджамина Роука, сотрудника 102 го уровня, который, так же, как и я, решил не участвовать в банкете.

Почему Трисонг замыслил и осуществил эти отвратительные убийства — несмотря на то, что у него был шанс занять освободившуюся вакансию в Дексаде? Потому что раньше его кандидатуру уже отвергли дважды и, вероятно, потому что ему сообщили, что на этот раз выберут Видоля или Билфреда — другими словами, Трисонга ожидала третья неудача. Сотруднику 99-го уровня, не избранному в состав Дексады три раза подряд, приходится смириться с тем нелицеприятным фактом, что он никогда не станет членом Дексады, и что ему не следует снова выставлять свою кандидатуру.

Поэтому Трисонг решил умертвить всех сотрудников, занимавших уровни выше 100 — в случае их смерти, по правилам Института, он мог занять наивысшую освободившуюся вакансию. После убийства Триединого, участников банкета и Роука такой наивысшей вакансией становился уровень 109; пока я оставался в живых, тем не менее, Трисонг не мог стать Триединым, назначить новую Дексаду и, таким образом, контролировать Институт».

Герсен натер лицо бледным пигментом, закрепил на своих коротко подстриженных темных волосах роскошный парик из черных кудрей и одел изящный костюм, снова превратившись в олицетворение праздного прожигателя жизни.

Пасмурное небо словно опустилось на Старотарайский сквер, окутывая деревья серым туманом. Обитатели Понтефракта невозмутимо маршировали по тротуарам. Их черные и коричневые костюмы создавали движущийся узор насыщенных сдержанных тонов на фоне мокрого камня и старых чугунных оград.

Герсен свернул в Коррибский переулок и остановился напротив здания редакции «Актуала». Судя по всему, здесь ничто не изменилось. Древнее здание, почерневшее от потеков сажи, казалось таким же мирным и спокойным, как всегда. Герсен провел в космосе и на Балагуре меньше суток, но психологически этот промежуток времени ощущался как целая эпоха... Он пересек улицу, зашел в редакцию и сразу направился в помещение, где сортировали ответы участников конкурса. Сегодня истекал срок получения ответов — работы стало гораздо меньше, и в контейнере для почты лежали всего лишь пять или шесть мешков.

Госпожа Энч поспешила навстречу Герсену: «Доброе утро, господин Лукас!»

«Доброе утро, госпожа Энч. Происходит что-нибудь неожиданное или замечательное?»

«Пока что нет, господин Лукас. Никто еще не ответил точнее, чем респондент с Цитереи. Но вы, конечно, видели передовицы сегодняшних газет? Уму непостижимо!»

«Да, просто невероятно».

«Как это отразится на нашем конкурсе?»

«Надеюсь, что никак. В каком-то смысле нам повезло — срок получения ответов истекает сегодня. Иначе нам пришлось бы иметь дело с тысячами претендентов на выигрыш, узнавших правильные ответы из новостей».

«Кто-нибудь еще успеет воспользоваться этими сведениями».

«Нам просто-напросто придется проверять дату отправления каждого ответа».

«Разумеется, господин Лукас».

Герсен собрался уходить, но госпожа Энч задержала его: «О, господин Лукас, мы получили любопытное письмо — по меньшей мере, мне оно показалось любопытным. Я отложила его для вас, потому что оно касается номера шестого». Заведующая конкурсом передала Герсену конверт.

«Благодарю вас, госпожа Энч!» Герсен прочел письмо: «Действительно, любопытно!» Он прочитал письмо еще раз: «Надо полагать, на проведение конкурса это никак не повлияет, так как журналисты уже установили личность Искромолота».

«Я тоже так считаю. Мы очень своевременно провели конкурс. Неужели все это — всего лишь совпадение?»

Герсен вежливо рассмеялся: «Если кто-нибудь будет спрашивать, говорите, что по поводу последних разоблачений мы в полном замешательстве».

«Никто еще ничего не спрашивал, но многие будут строить предположения».

«Пусть гадают и распускают слухи. Это не повредит циркуляции «Актуала»».

Герсен прошел к себе в кабинет. Алиса Роук тихонько сидела за столом. На ней были простые черные юбка и блузка; кончики ее оранжевых локонов спускались на блузку и закручивались вверх. Увидев Герсена, она сделала порывистое движение в сторону газеты, лежавшей на столе, но сдержалась.

«Доброе утро, господин Лукас».

«Доброе утро, Алиса. Ты, конечно, уже видела новости».

Алиса притворилась, что не понимает, о чем говорит Герсен: «Да». Взглянув на передовицу газеты, она прибавила: «Это... интересно».

«И не более того?»

Алиса ответила лишь безразличным пожатием плеч.

Герсен сказал: «Трисонг — опаснейший преступник, один из так называемых «князей тьмы»».

«Я о нем слышала», — натянуто отозвалась девушка.

Герсен продолжал: «В новостях упоминается некий Бенджамин Роук, утонувший в Шанарском море. Надеюсь, это не кто-нибудь из твоих близких родственников?»

Алиса печально подняла глаза и отвернулась: «Да, это мой отец».

«Прискорбно. Позволь мне выразить искренние соболезнования».

Алиса ничего не ответила. Герсен направился к своему столу, сел и принялся разглядывать профиль Алисы: «Я все еще очень хотел бы встретиться с Ховардом Аланом Трисонгом».

Подбородок Алисы слегка приподнялся. Она с горечью произнесла одно слово: «Зачем?»

«Теперь — больше, чем когда-либо — опубликование интервью с Трисонгом способствовало бы популярности нашего журнала».

Подбородок Алисы опустился в прежнее положение: «Вы считаете правильным и целесообразным публиковать сведения о сомнительных подвигах такого мерзавца?»

«Несомненно! Рано или поздно он плохо кончит. Как функционирует такой преступник? Что заставляет его делать то, что он делает? Каково его представление о самом себе?»

«Он никогда не позволит вам публиковать что-нибудь, что сочтет оскорбительным или унизительным».

«Он мог бы сам написать статью о себе — с моей точки зрения, это будет ничем не хуже интервью. Учитывая популярность нашего конкурса и сенсационное отравление Дексады, мы сможем продать миллион экземпляров «Актуала»».

Алиса резко встала: «Мне нехорошо. Если сейчас мне здесь нечего делать, я хотела бы пару часов отдохнуть».

«Как тебе будет угодно, — ответил Герсен и вежливо поднялся на ноги. — Надеюсь, ты скоро почувствуешь себя лучше».

«Спасибо!» — в последний раз бросив быстрый взгляд на Герсена, полный сомнений и подозрений, Алиса вышла из кабинета.

Герсен снова уселся, положил на стол письмо, переданное ему госпожой Энч, и прочел его в третий раз:

«Заведующему конкурсом журнала «Актуал»

Пожалуйста, рассматривайте это письмо как ответ участника вашего конкурса.

Мой ответ дает мне право на одну десятую объявленного вами выигрыша, и настоящим я заявляю о своем праве на получение этой суммы.

Человек, обозначенный номером 6 на вашей фотографии, родился на Помещичьей Ферме, в окрестностях городка Блаженный Приют в кантоне Мониш. Мать нарекла его «Ховардом Аланом» в честь знаменитого телечародея Х. А. Топфинна, а также Арблцангером, в память ее деда. Учитывая его родовое имя (примерно эквивалентное фамилии на других планетах), его зовут Ховард Алан Арблцангер Хардоа — таким образом, я могу назвать его имя полностью и точно установить его личность. Он стал чем-то вроде «блудного сына» и давно нас покинул. Я слышал, что он добился больших успехов, и надеюсь вскоре увидеться с ним, когда он приедет на предстоящую встречу одноклассников — мы его ждем.

В любом случае, настоящим я удостоверяю его личность и рассчитываю незамедлительно получить свою часть выигрыша.

С уважением, Адриан Хардоа.

Помещичья Ферма,

Блаженный Приют,

кантон Мониш,

Модервельт,

система звезды ван Каата».

Герсен задумался, после чего связался с информационной службой. Модервельт оказался единственной населенной планетой звезды ван Каата. Мир этот несколько больше Земли, с единственным континентом, простирающимся вдоль двух третей окружности экватора. Почва этой древней планеты исключительно плодородна. Былые горные хребты эродировали, превратившись в гряды пологих холмов, питающих извилистые реки, спокойно текущие по обширным степям. Первопоселенцами на Модервельте были различные небольшие группы: религиозные секты, кланы, спортивные клубы, философские общества и т. п. Они быстро уничтожили расу полуразумных туземцев, распределили земельные участки и установили границы 1562 кантонов, каждый из которых на протяжении столетий занимался своими делами и не вмешивался в чужие. Кантон Мониш занимал часть степи Гошен на востоке центральной области огромного континента. В городке Клути, столице этого кантона, проживали три тысячи человек. В ста тридцати километрах к северу от столицы, в округе Флютер, на берегах реки Виггаль, находился городок Блаженный Приют, где тоже жили примерно три тысячи человек. Кантон Мониш первоначально заселили фракционеры Чистой Истины, «Наставлениями» которых не одобрялось звездоплавание, в связи с чем ближайший космический порт находился почти в пятистах километрах к югу, в окрестностях Станции Теобальда в кантоне Леландер.

Герсен выключил телефон. Ховард Алан Трисонг родился и вырос в сельской местности, в одном из самых мирных и зажиточных уголков населенной человеком части Галактики. По некотором размышлении Герсен решил, что этот факт сам по себе не имел особого значения. В Ойкумене было бесчисленное множество деревенских пареньков, из которых почему-то не получались гениальные преступники... Герсен снова включил телефон и связался с прослушивающим устройством в номере 442 «Гостиного двора св. Диармида». Он рассчитывал, что Алиса как раз должна была вернуться к себе.

Он не ошибся. Послышались шум раздвигающейся двери и шаги Алисы. Сначала девушка неуверенно и апатично ходила из угла в угол, после чего наступила тишина.

Прошло минут пять — по-видимому, Алиса сидела, собираясь с мыслями. Затем прозвучал ее голос, решительный и спокойный: «Говорит Алиса Роук».

Прошла еще минута. Ответил голос Ховарда Алана Трисонга: «Да, Алиса, я тебя слушаю. Что тебе удалось сделать?»

«Все, что было возможно».

«Меня удовлетворяют только конкретные результаты».

«Где мой отец? Газеты сообщают, что он погиб».

«Не смей меня расспрашивать! Вопросы задаю я. Представь свой отчет».

«Могу сообщить только то, что вы уже знаете. Господин Лукас снова сказал, что очень хотел бы провести с вами интервью».

Голос стал значительно резче: «Он знает, что ты поддерживаешь со мной связь?»

«Конечно, нет. Он так же груб и бессердечен, как вы. Он желает опубликовать вашу биографию — или вашу автобиографию — чтобы продать сто миллионов экземпляров своего журнала».

«Он считает меня альтруистом?»

«Сомневаюсь. Но я всего лишь передаю вам его замечания. Думайте о них все, что хотите».

«Я всегда думаю, что хочу».

Поколебавшись, Алиса спросила: «Конкурс закончился. Я выполнила все условия нашего договора. Правда ли, что мой отец умер?»

Голос Трисонга снова изменился — теперь он стал гортанным, хрипловатым, язвительно-безразличным: «Из газет ты узнала, как меня зовут».

«Узнала».

«И тебе известна моя репутация».

«Я о ней слышала».

«Может быть, ты даже поняла, в чем заключался мой замечательный план?»

«Вы хотели стать Триединым и контролировать Институт».

Голос Трисонга снова приобрел звонкую резкость: «Этот план был сорван самым беспардонным и непростительным образом! Бенджамин Роук — кто он такой? Какое значение он имел? Конечно, он мертв — и почему бы я стал об этом сожалеть? Мой план разрушен — мерзкими журналистами и их паршивым конкурсом!»

«Значит, он умер?»

«Кто? Роук? Конечно! А что ты думала? Как могло быть иначе?»

«Вы обещали мне, что он останется в живых».

Трисонг хрипло рассмеялся: «Люди верят во все, во что они хотят верить!»

«Между нами все кончено».

«Поступай по-своему. Ты разрушительно красива — ты посеяла раздор между паладинами моей души. Красный рыцарь жаждет тобой обладать. Синий истомлен печалью. Зеленый хотел бы причинить тебе боль. Но сейчас я ничего не могу сделать. Я ранен, я страдаю. У меня нет времени. Кроме того, ты осквернила себя в постели с этим журналистом. Конечно, ты это сделала по моему настоянию, но ты должна была умолять меня, ты должна была требовать, чтобы я избавил тебя от позора!»

«Мне не хватило сообразительности», — язвительно обронила Алиса.

Трисонг ответил через пару секунд — строго и угрюмо: «Я скоро уеду. В системе Веги мне не везет — никогда не везло, если уж на то пошло. Я ранен, мне больно! Но в свое время я за это рассчитаюсь — и тогда! О, тогда моя боль утолится тысячекратным возмездием!»

«Что с вами случилось?» — самым невинным тоном полюбопытствовала Алиса.

«Мы попали в засаду. Дьявол во плоти выскочил из дома Двиддиона и прострелил мне ногу лучеметом!»

«Учитывая выбранный вами род занятий, вы должны были бы ожидать западни на каждом шагу».

Трисонг словно не расслышал замечание Алисы. После непродолжительного молчания прозвучал другой голос Трисонга, напряженный, но искусно притворяющийся добродушным: «Конкурс журнала «Актуал» заканчивается завтра?»

«Нет, сегодня».

«И победитель еще не объявлен?»

«Нет».

«Тогда больше мне не звони. Такова моя последняя инструкция».

«Я вам больше не подчиняюсь! Можете подавиться своими инструкциями!»

Трисонг игнорировал протесты: «Продолжай делать то, что ты делаешь». Но Алиса уже бросила трубку.

В полдень пасмурное небо почти прояснилось: небо превратилось в слепящую голубовато-молочную дымку. Алиса, бледная и осунувшаяся, вернулась в редакцию.

«Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше?» — спросил Герсен.

«Да, благодарю вас». Девушка подошла к своему столу и села. Она переоделась в серо-зеленое платье без рукавов, с белым накрахмаленным воротничком, которого едва касались ее оранжевые локоны. «Сочетание цветов, напоминающее о каком-то экзотическом цветке в пустыне», — подумал Герсен. Заметив его внимание, Алиса бросила на него быстрый взгляд: «От меня что-нибудь требуется?»

«На самом деле — нет. Конкурс практически завершен. Нам привелось стать свидетелями весьма любопытных событий, не правда ли?»

«Мягко говоря».

«Тем не менее, игра не закончилась и продолжает оставаться в ничейной позиции. Трисонг не смог захватить контроль над Институтом. С другой стороны, он все еще жив и строит дальнейшие планы. Твой отец погиб, и для тебя это, конечно, трагедия. Если бы ты знала, что Сайлас Искромолот — Ховард Алан Трисонг, ты не могла бы даже надеяться на другой исход».

Алиса повернулась на стуле и смотрела Герсену прямо в лицо: «Вы знали с самого начала, что Бенджамин Роук — мой отец?»

«Ты сама об этом сообщила, заполняя анкету», — пожал плечами Герсен. Смущенно улыбнувшись, он прибавил: «Кроме того, если уж говорить начистоту, я прослушивал твои разговоры с Трисонгом».

Алиса сидела неподвижно, как статуя: «Значит, вы знали...»

«С первой минуты, как только ты зашла в редакцию. Даже раньше. Я все понял, когда увидел тебя в окно, когда ты стояла напротив входа».

Алиса внезапно покраснела: «И вы должны были знать...»

«Конечно».

«И, тем не менее...»

«Что бы ты обо мне подумала, если бы я воспользовался твоим отчаянным положением?»

На лице Алисы появилась напряженная, бессмысленная улыбка: «Почему для вас имеет какое-то значение то, что я могла бы о вас подумать?»

«Я не хотел, чтобы пострадало твое самоуважение — тем более, что оно пострадало бы в результате твоего непонимания ситуации».

«Это глупый разговор!» — заявила Алиса. Она поднялась на ноги: «И с моей стороны было бы глупо здесь оставаться».

«Куда ты пойдешь?»

«К выходу. Я уволена?»

«Разумеется, нет! Я восхищаюсь твоей отвагой! Мне нравится на тебя смотреть, когда ты сидишь за столом. Кроме того...»

На столе у Герсена прозвенел телефон. Герсен прикоснулся к кнопке — прозвучал голос: «Ховард Алан Трисонг вызывает Генри Лукаса».

«Генри Лукас слушает. Вы решили не показывать лицо?»

«Ничего подобного». На экране появилось лицо — с высоким и широким лбом, ясными карими глазами, прямым тонким носом и широким подвижным ртом; выражение этого лица можно было бы назвать сочетанием гордости, пафоса и жизнерадостности. Герсен слегка надвинул черный кудрявый парик на лоб, пригладил локоны так, чтобы они частично закрывали щеки, полуприкрыл глаза и опустил челюсть, тем самым создавая впечатление аристократической томности. Алиса с насмешливой язвительностью наблюдала за этими приготовлениями; наконец Герсен включил видеокамеру, передающую его изображение.

Двое изучали друг друга. Трисонг сказал мелодичным, звучным голосом: «Господин Лукас, я с интересом следил за проведением вашего конкурса, потому что, как вам известно, я — один из людей, изображенных на опубликованной фотографии».

«Хорошо вас понимаю. Это обстоятельство существенно способствовало привлечению интереса общественности к нашему проекту».

«Не совсем вас понимаю, — беззаботно откликнулся Трисонг. — Вы пытаетесь мне льстить? Или у вас какие-то другие намерения?»

«В данном случае я выступаю исключительно в роли журналиста — то есть своего рода автомата, лишенного личных эмоций и побуждений».

«В таком случае вы — необычный человек. Неважно, однако. Так как условия вашего конкурса никак не ограничивают состав его участников, я желаю представить свой собственный ответ на вопрос, поставленный вашим журналом. Будьте любезны записать мои ответы — или, что еще лучше, попросите это сделать вашу необычайно привлекательную секретаршу».

«Сомневаюсь, что такое участие в конкурсе соответствовало бы его правилам, — задумчиво возразил Герсен. — Все ответы присылаются по почте, в письменном виде».

«В условиях конкурса не содержится подобное требование. Почему устная идентификация не допускается? Мне денежный выигрыш пригодился бы не меньше, чем любому другому».

«Не спорю. Церемония объявления победителя конкурса состоится в ближайшее время. Если вас назовут победителем, сможете ли вы лично принять призовой выигрыш?»

«Боюсь, что это было бы неудобно — если, конечно, церемония не состоится в Дальнем Запределье».

«С нашей точки зрения, вручение наград в Дальнем Запределье было бы связано с нежелательными дополнительными затратами времени и средств».

«Тогда вам придется выслать деньги по указанному мной адресу. А теперь назовем сфотографированных участников банкета».

«Разумеется, разумеется... Алиса, записывай!»

«Я воспользуюсь вашей нумерацией. Номер первый — Шеррод Йест. Номер второй — брюзгливая старая карга по имени Дианта де Трамбюскюль. Номер третий — тучная Беатриса Утц. Номер четвертый — некогда красноречивый Иэн Билфред, чей хорошо подвешенный язык, увы, больше не произнесет ни слова. Номер пятый — чрезмерно честолюбивый Сабор Видоль. Номер шестой был известен организаторам встречи под именем «Сайлас Искромолот», но получил более широкую известность как Ховард Алан Трисонг. Номер седьмой — Джон Грэй. Номер восьмой — бесполезный болван Гадаут, Триединый богдыхан Института. Номер девятый — Гизельман; десятый — Мартилетто. Надеюсь, я — первый, кому удалось правильно назвать всех этих людей?»

«Боюсь, что нет. Как только откровения Двиддиона стали всеобщим достоянием, нашу редакцию заполонили тысячи правильных ответов».

«Вот еще! Алчность торжествует повсеместно! Еще один должок за стариной Двиддионом!»

«Вы могли бы хотя бы частично возместить эту потерю, получив существенное вознаграждение. Я хотел бы опубликовать вашу биографию — на взаимно согласованных условиях. Ваша личность неповторима, и ваши мемуары вызвали бы пристальный интерес среди читателей «Актуала»».

«Об этом следует подумать. Я нередко чувствовал, что мне не мешало бы изложить свои взгляды. Меня повсеместно обзывают «преступником». В глазах рядового обывателя я символизирую собой преступность как таковую, мне нет равных на этом поприще. Но масштабы и характер моих достижений таковы, что я создал новую категорию представлений, только в соответствии с которыми следует судить обо мне — и только обо мне. Но развивать эту мысль в данный момент я не стану».

«Так или иначе, интерес читателей к вашим идеям и представлениям не уменьшится».

«Я должен внимательно рассмотреть ваше предложение. Не люблю договариваться о встречах в конкретном месте и в конкретное время. Если вы задумаетесь об условиях моего существования, вы поймете, что необходимость постоянной бдительности — один из очень немногих недостатков выбранного мной образа жизни».

«Увы, всем нам иногда приходится подчиняться необходимости».

«Некоторые строптивые индивидуумы не желают добровольно подчиняться моим указаниям, в связи с чем их приходится наказывать. Таков простой и нелицеприятный факт. Я исключительно щепетилен в том, что касается вознаграждений и наказаний, уверяю вас. Как правило, вознаграждения причитаются мне, а на долю остальных приходятся наказания — но это несущественно. Неужели не ясно, что благодаря моему существованию монотонная рутина бытия оживляется драмой, приключениями, риском, становится блестящей и колоритной? Как может быть иначе! Я незаменим!»

«Читатели «Актуала» будут потрясены новизной вашего анализа. Надеюсь, вы согласитесь дать интервью».

«Посмотрим. Сейчас у меня очень мало времени. Мне предстоит важная встреча на далекой планете, и к ней следует тщательно подготовиться. Пока что это все».

Экран погас. Герсен откинулся на спинку кресла: «Капризный и скользкий тип, этот Трисонг!»

«Он меняется с минуты на минуту, — подтвердила Алиса. — У меня он вызывает ужас. Тем не менее, я надеюсь встретиться с ним еще раз — в последний раз».

Безжизненная пустота в ее голосе насторожила Герсена: «С какой целью?»

«Я хочу его убить».

Герсен хотел было воздеть руки к потолку, но тесный в плечах сюртук помешал этому жесту. Герсен раздраженно снял сюртук и бросил его на пол. Затем он сорвал с головы парик и отшвырнул его вслед за сюртуком. Алиса искоса наблюдала за происходящим, не высказывая никаких замечаний.

«Он осторожен! — сказал наконец Герсен. — Мне удалось подстрелить его на Воймонте, но я не успел хорошенько прицелиться».

Алиса спросила — тихо и удивленно: «Кто вы такой?»

«В Понтефракте я обычно представляюсь как Генри Лукас, корреспондент «Космополиса». Иногда я пользуюсь другим именем и занимаюсь другими вещами».

«Почему?»

Герсен встал и подошел к столу девушки, взял ее под мышки, приподнял так, чтобы ее лицо был вровень с его лицом и поцеловал — сначала в лоб, потом в нос и, наконец, в губы. Алиса оставалась невосприимчивой.

Герсен отпустил ее: «Если Трисонг позвонит и станет обо мне спрашивать, ты не сможешь рассказать ему то, чего не знаешь».

«Я ему ничего не скажу в любом случае. Его власти надо мной пришел конец».

Герсен снова поцеловал ее — Алиса не уклонилась, но и не ответила на поцелуй. Затем она отстранилась: «Так вы хотите, чтобы я тут осталась?»

«Очень хочу!»

Она повернулась и отступила на шаг: «По правде говоря, мне больше нечего делать».

«Значит, ты будешь здесь, когда я вернусь?»

«Куда вы собрались?»

«На странную древнюю планету, чтобы принять участие в многолюдной встрече».

«Ховард Алан Трисонг приедет на эту встречу?»

«Да. Я обо всем тебе расскажу, когда прилечу».

«Когда состоится эта встреча?» — с завистью спросила Алиса.

«Еще не знаю». Герсен снова ее поцеловал, и на этот раз она ответила — даже расслабилась и на мгновение прижалась к нему. Герсен поцеловал ее в лоб: «До свидания!»

Глава 11

Из тома II энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«По мере того, как мы лавируем по реке человеческого бытия в наших утлых челнах изумления и ужаса, мы замечаем повторяющиеся закономерности в течениях народов и цивилизаций... Несопоставимые расы сливаются только тогда, когда они стеснены ограниченной перенаселенной территорией, когда их различия подавляются социальными напряжениями. В таких обстоятельствах типичны сильные и строгие правительства — они необходимы и желательны. Напротив, когда земля обширна и легкодоступна — как, например, в тех случаях, когда люди начинают заселять новый континент или новый мир — ничто не принуждает различные разновидности людей к тесному взаимодействию. Они мигрируют в новые места жительства и обособляются, в связи с чем видоизменяются их наречия, становятся все более изощренными их костюмы и обычаи, а эстетическим символам придаются неслыханные ранее значения. Общественные настроения отныне замыкаются в себе — правительство, навязанное извне, становится нестерпимым. С тех пор, как наша раса покинула родную звезду, процессы ее изменения отличаются безграничным разнообразием и вызывают захватывающий интерес...»

Из раздела «Модервельт: прошлое и настоящее» сборника «Исследования в области сравнительной антропологии» Расселла Кука:

«Если бы проницательный барон Бодиссей решил украсить конкретными примерами свое знаменитое «Введение к тому II», он мог бы сослаться на удаленную планету Модервельт системы звезды ван Каата как на удачный образец, иллюстрирующий сформулированный им общий принцип.

Модервельт — благодатный и плодородный мир с обширными земельными угодьями. Местная флора, как правило, совместима с земными сельскохозяйственными культурами, а фауна — за исключением некоторых морских хищников — не угрожает человеку.

Модервельт — древняя планета. Горные хребты здесь превратились в лесистые холмы, а волнистые равнины простираются от одного горизонта до другого под голубыми небесами с плывущими в них высокими белыми кучевыми облаками. Широкие медленные реки блуждают по степям, где труд земледельца вознаграждается благодаря чернозему и умеренному климату. За исключением рек, на просторах Модервельта нет естественных границ, но люди создали множество искусственных барьеров, разделяющих 1562 кантона, каждый из которых ревностно оберегает свои особенности: в каждом любовно соблюдаются свои обычаи и ритуалы, превозносятся преимущества местной кулинарии и презираются заграничные подонки и мерзавцы; по мнению жителей каждого кантона, их родина — единственный оплот цивилизации посреди более чем полутора тысяч вертепов варварства, невразумительных догматов и отвратительных привычек.

На Модервельте нет больших городов — в том смысле, в каком города представляют себе на Земле или на Альфаноре. Почти в каждом кантоне содержится отдельный космический порт. Коммерческими путями сообщения служат реки, повсеместно соединенные каналами. Сухопутные дороги, соединяющие различные государства-кантоны, редки.

Модервельт ни в коем случае не изолирован от остальной Ойкумены. Местные жители экспортируют большое количество специализированных пищевых продуктов, потребляемых переселившимися потомками кантональных кланов и сект;[64] импортируются в основном машины, энергоблоки, инструменты и прочая техника, а также, в какой-то мере, книги и периодические издания, хотя последние не пользуются на Модервельте большим спросом. В общем и в целом Модервельт — самодостаточная планета».

Из раздела «Модервельт, система звезды ван Каата», «Популярный путеводитель по планетам», 330 е издание, 1525 г.:

«(После обычного изложения физических характеристик планеты и краткой исторической сводки «Путеводитель» посвящает один или два параграфа каждому из 1562 кантонов.)

Кантон Мониш, находящийся посреди степи Гошен, занимает чуть больше 100 тысяч квадратных километров; в нем проживает примерно один миллион человек, потомков миссионеров из «фракции Чистой Истины». На восток и юго-восток кантон простирается до реки Далглиш, на западе граничит с кантоном Пак, на севере — с кантоном Амабль и рекой Бохьюло, а его восточные соседи — кантоны Леландер и Эркухар. Столица — городок Клути.

Примечание для приезжих с других планет: на территории кантона Мониш нет космического порта. Более того, любые космические корабли, аэромобили и прочие летательные аппараты любой конструкции, перемещающиеся на высоте более пятнадцати метров, запрещены. Въезд разрешается только пассажирам наземных транспортных средств и только в утвержденных пропускных пунктах. Применяются жесткие правила пограничного и таможенного импортного контроля. Не привозите с собой никакого оружия, никаких крепких напитков или наркотических веществ, никаких материалов эротического содержания и никаких медикаментов, кроме необходимых для личного пользования. На границе производится тщательный обыск; нарушения правил сурово наказываются».

«Трепетнокрылый Фантамик» Герсена приземлился в космопорте Станции Теобальда. Вокруг городка повсюду простирались возделанные поля, усеянные белеными домиками. Широкая река Далглиш пересекала ландшафт плавными извилинами, в конце концов поворачивала на север и сливалась с горизонтом.

Местный космический порт не передавал никаких позывных или координат — Герсен нашел его только потому, что заметил три уже находившихся там звездолета — пару небольших грузовых кораблей и потрепанный старый «Сиссл-Скиталец».

Покончив с обычными приготовлениями, Герсен открыл люк и спрыгнул на землю. Он оказался посреди залитого солнечным светом неогражденного поля, покрытого сине-зеленым дерном. В лицо ему дул прохладный пасторальный ветерок; не было слышно ни звука, кроме тихого шипения насосов «Фантамика», пополнявших запас воздуха в корабле. Примерно в ста метрах, под сенью двух раскидистых деревьев, он заметил небольшой навес, на котором красовалась вывеска:

«Центральный космический терминал

Станция Теобальда, кантон Леландер

Новоприбывших просят регистрироваться здесь»

Под навесом Герсен обнаружил толстяка-коротышку, дремавшего за столом, уставленным грязной посудой с остатками обеда. На нем был некогда щеголеватый, а ныне поблекший и мятый мундир из рыжевато-коричневой саржи с черными и красными нашивками; вместо брюк и ботинок, однако, на нем были белый килт до колен и сандалии.

Герсен постучал по столу; чиновник встрепенулся. Еще не открывая глаз, он пошарил рукой по столу, нашел кепку и нахлобучил ее на лысеющую голову. Взглянув на Герсена без всякого выражения, он спросил: «Я вас слушаю?»

«Я — новоприбывший; явился согласно указанию на вывеске».

«Да. Разумеется. Что ж, наши формальности не слишком обременительны...» Толстяк вынул из ящика бланк, задал Герсену несколько вопросов и отметил их на бланке.

Заполнив форму, чиновник положил ее в другой ящик: «Вот и все, не считая посадочного сбора».

«Прежде всего мне нужны кое-какие сведения, — сказал Герсен. — По сути дела, я направляюсь в Мониш. Существуют ли какие-нибудь препятствия на пути в Мониш?»

«Никаких. Границы открыты».

«Я мог бы арендовать машину?»

«Конечно. Могу предложить вам свой собственный автомобиль, мой сын отвезет вас».

Опытный слух Герсена уловил едва заметные интонации, намекавшие на невысказанные последствия: «Сколько это будет стоить?»

«О! Не так уж много. Десять СЕРСов в день».

«Без каких-либо дополнительных начислений?»

«О чем вы говорите? Вы меня принимаете за вымогателя?»

«И ваш сын сможет отвезти меня в Клути и в любое другое место в кантоне Мониш, куда мне нужно будет наведаться?»

Лицо чиновника вспыхнуло удивленным негодованием: «В Мониш? Вы шутите! До границы Мониша, и ни шагу дальше! Как я могу рисковать машиной в стране беспардонных извращенцев, где девушки разгуливают с голыми локтями, а мужчины не прячут зубы во время еды? Кроме того, в Монише каждый водитель несется сломя голову, будто везет в больницу умирающую мать, а воздух у них провонял тошнотворным рассолом! Только до границы — и точка. Может быть, на границе вам удастся нанять другую машину, и вас отвезут в Клути».

«Каким образом, в таком случае, пассажиров перевозят из одного кантона в другой?»

«Для обеспеченного инопланетного туриста нет ничего подходящего. Вам пришлось бы ехать на автобусе «Транспланетного извоза» со всякой деревенщиной, возвращающейся в Мониш».

«Это меня вполне устроит. Мне приходилось ездить в компании похуже».

«Если так, вам повезло. Вечерний автобус остановится здесь через несколько минут. Вернемся, однако, к посадочному сбору. За пребывание в космопорте и охрану звездолета такой роскошной модели взимается плата в размере 200 СЕРСов в неделю; плата вносится за месяц вперед».

Герсен рассмеялся: «В вашем кантоне у меня есть влиятельные друзья. Меня предупреждали о том, что местные государственные служащие проявляют склонность к хищническим поборам и дают волю буйному воображению». Он протянул чиновнику пять СЕРСов: «Этого должно быть достаточно».

Толстяк недовольно взял деньги: «Это не по правилам — хотя я допускаю, что во имя межпланетного сотрудничества могут быть сделаны кое-какие исключения... А вот и транспланетный автобус».

По дороге приближался дребезжащий автопоезд из четырех подвижно сочлененных салонов, на восьми огромных пневматических колесах. Герсен остановил машину взмахом руки, уплатил водителю еще пять СЕРСов и нашел свободное сиденье.

Несколько часов они ехали среди слегка холмистых полей, мимо рек, прудов и садов. Беленые сельские дома ютились под светящейся в солнечных лучах розовой, розовато-красной, оранжевой и желтой листвой. Возникало впечатление, что местное население состояло в основном из зажиточных фермеров; мирному процветанию кантона Леландер можно было позавидовать — даже если девушкам здесь не разрешали обнажать локти.

На горизонте — там, где река Далглиш, поворачивая на восток, служила границей кантона Мониш — появилась извилистая линия темно-синей и черной листвы. Не доезжая сто метров до реки, автобус остановился. Из станционного здания вышли сержант и шесть солдат в красивых униформах.

Сержант зашел в автобус и задал несколько вопросов водителю; тот ткнул большим пальцем в сторону Герсена. Сержант подал знак Герсену: «Пройдемте, сударь, на одну минуту. Возьмите с собой багаж».

Герсен взял небольшой походный чемоданчик и последовал за сержантом под навес у обочины. Сержант взял чемоданчик, взвесил его в руке и широко улыбнулся Герсену: «Насколько я понимаю, вы пытаетесь незаконно провезти в Мониш лучемет модели 6A». Он отделил от ручки чемоданчика пару закрепленных на ней зажимных накладок: «Это старый трюк — мы всегда проверяем ручки саквояжей. Здесь, в Леландере, я просто-напросто конфискую ваш лучемет. За границей, в Монише, вас посадили бы в клетку и погрузили бы в реку на три часа — или до тех пор, пока не убедились бы в том, что вы утонули окончательно и бесповоротно. В этом отношении они применяют самые варварские, жестокие методы. Пожалуйста, передайте мне недостающие компоненты».

Герсен открыл саквояж и отдал сержанту другие компоненты лучемета, замаскированные им различными способами: «Вот они. Благодарю за предупреждение». Он встряхнул правым рукавом, и в его ладони появилось метательное лезвие: «Будет лучше всего, если это вы тоже возьмете на хранение». Встряхнув левым рукавом, он отдал сержанту духовую трубку, стрелявшую стеклянными иглами: «И это тоже».

«Очень предусмотрительно с вашей стороны».

«Пожалуйста, не продавайте их сразу. Если я вернусь тем же путем — что вполне вероятно — я сам выкуплю у вас оружие».

«Так обычно и делается, сударь».

Герсен вернулся в автобус — тот сразу тронулся с места и пересек широкий Далглиш по железному мосту: они въехали на территорию кантона Мониш.

Дорога повернула, превратившись в гать, проложенную поперек заполненного жидкой бурой грязью болота, поросшего фиолетовым тростником, после чего проехали через тенистую рощу гигантских поу-поу, распространявших в воздухе гниловатый приторный аромат, и снова вырвались на озаренное солнцем пространство — хотя сельский пейзаж теперь изменился. Далеко за рекой остался Леландер; здесь начинался Мониш, здесь все было по-другому. Автобус остановился у пограничной заставы, приютившейся в тени огромного дерева линг-ланг с синей листвой и шишковатым кряжистым стволом двухметрового диаметра. Как и в предыдущем кантоне, пограничники вышли навстречу автобусу. Здесь на них были серые униформы с зелеными нашивками, а не рыжевато-коричневые с черными и красными нашивками, как в Леландере. Местные уроженцы заметно отличались от низеньких пухлых обитателей Леландера; здешние охранники были высокими и тощими, с длинными каштановыми волосами и костлявыми лицами.

По сигналу сержанта пассажиры вышли и, один за другим, стали заходить под длинный навес, где каждого осматривали и обыскивали в трех различных пунктах. В случае Герсена охранники производили обыск проворно, бесстрастно и чрезвычайно тщательно. Его инопланетное происхождение их нисколько не интересовало. Когда его попросили назвать свою профессию, Герсен сказал, что он — журналист; это вызвало, по меньшей мере, какое-то любопытство: «Что вы надеетесь узнать в Монише?»

«Ничего особенного. Я приехал в качестве туриста».

«Тогда почему вы не назвали себя туристом?»

«Какое это имеет значение, так или иначе?»

«Возможно, это не имеет значения для туриста или для журналиста, но мы — пограничники, и на нас, помимо прочего, возложена обязанность следить за соблюдением благопристойности в Монише. С нашей точки зрения определение вашего статуса имеет большое значение. Например, в качестве туриста вы можете остановиться в отеле «Бонтон» в Клути, тогда как в качестве журналиста вам придется проводить каждую ночь в полицейском участке».

«В таком случае я — во всех отношениях, целиком и полностью турист, до мозга костей. Не могу не согласиться с тем, что разница, действительно, существенна».

«Судя по всему, вы не провозите контрабанду».

«Судя по всему, это так».

Пограничник одарил его ледяной улыбкой: «Познакомившись поближе со старыми добрыми обычаями Мониша, вы обнаружите, что они в высшей степени практичны и целесообразны. Я много путешествовал в свое время — мне привелось побывать в тридцати девяти различных кантонах. Поверьте мне, Мониш — заповедник терпимости по сравнению с такими государствами, как Малькионе или Хлыстляндия. Наши законы просты и разумны. Мы запрещаем пропаганду политеизма и демонстрацию белых флагов. Запрещены также вульгарные отрыжки и другие нарушения общественного спокойствия. Наш уголовный кодекс мало отличается от любых других; для того, чтобы избежать привлечения к суду, достаточно вести себя осторожно и благоразумно». Пограничник витиевато расписался на свидетельстве, подтверждавшем право Герсена на временное пребывание в Монише: «Вот таким образом, сударь. Теперь вы можете пользоваться свободами и привилегиями нашего кантона в свое удовольствие!»

Герсен залез в автобус; через некоторое время машина внезапно тронулась с места, и застава под развесистым синим линг-лангом осталась позади. Почему пейзаж в Монише казался совсем не таким, как в Леландере? Только потому, что изменилась психологическая атмосфера? Или этому пейзажу действительно был присущ неповторимый характер? Или автоматически изменились представления самого Герсена, которому уже много раз приходилось быстро приспосабливаться к новым условиям? На эти вопросы трудно было ответить с какой-либо степенью определенности. Небо здесь казалось шире, поля — просторнее. В неожиданно прозрачном воздухе четкие горизонты казались одновременно далекими и близкими — любопытный визуальный парадокс. Деревья росли на равнине обособленными группами и рощами, состоявшими только из той или иной разновидности: джинсоки, орпуны, линг-ланги, пышноцветы. Густые темно-черные тени под деревьями словно тлели неким насыщенным оттенком, которому нет названия на человеческом языке. Сельские дома здесь встречались реже и выглядели старше; все они, обращенные к дороге высокими узкими фасадами, держались подальше от любопытных глаз, в опасливом уединении... Постепенно ландшафт становился приятнее для глаз. Автобус катился мимо садов, пестрящих черными стволами с пламенеющими розовыми и желтыми кронами, по мостам через полноводные реки, через небольшие селения — и, наконец, прибыл в Клути и остановился на центральной площади. Боковые панели автобуса поднялись: пассажиры, ехавшие в Клути, вышли, и с ними вышел Герсен. Он с любопытством осмотрелся. Юному Ховарду Трисонгу столица кантона должна была представляться важнейшим центром, средоточием цивилизации, куда его привозили, может быть, только раз в год по особым случаям. Прямо напротив автобусной остановки находился отель «Бонтон» — четырехэтажное здание с высоким и узким фасадом, с выступающим карнизом крыши, опирающимся на тяжеловесные укосины, и двумя двухэтажными флигелями по бокам.

Если Ховард Трисонг ехал в Блаженный Приют, чтобы принять участие во встрече бывших одноклассников, вполне возможно, что он, так же, как и Герсен, решил остановиться в отеле «Бонтон». Настало время соблюдать предельную осторожность — вполне может быть, что Герсен уже допустил непростительную оплошность... В магазине готовой одежды Герсен приобрел и надел местный костюм: рубаху из плотной зеленой материи, мешковатые бриджи, подвязанные под коленями, серые шерстяные носки и черные ботинки с тупыми носками, а также черную шляпу с широкими полями и низкой тульей — такие шляпы здесь носили, слегка сдвинув их на затылок. Обитатели Клути ходили размеренно и чопорно, опустив руки по бокам и глядя прямо вперед — подражать этим манерам было труднее, чем переодеться. Приглядевшись, в Герсене все равно узнавали инородца, но теперь он, по меньшей мере, не сразу выделялся.

Герсен пересек площадь и зашел в вестибюль отеля «Бонтон», где преобладал многолетний застоявшийся запах вощеного дерева, плесневеющей кожи, грязноватой толстой обивки мебели и каких-то других характерных, но безымянных испарений. Вестибюль пустовал, за стеклянной перегородкой стойки регистратуры было темно. Герсен стучал в окошко перегородки, пока из внутреннего помещения не появилась низенькая старушка, крикливо потребовавшая объяснить, зачем он шумит.

«Я хотел бы на несколько дней остановиться в вашем отеле», — с достоинством ответил Герсен.

«Неужели? И где вы собираетесь кормиться?»

«Там, где лучше всего кормят».

«Лучше всего кормят далеко отсюда, на берегу озера, где бездельники забывают о Священном Предписании и набивают ненасытные животы. Вам придется употреблять в пищу то, что подают в трапезной отеля».

«Пусть будет так, если у вас подают надлежащие блюда».

«В высшей степени надлежащие! — старушка с подозрением покосилась на Герсена. — Что вы здесь делаете? Продаете всякую всячину?» Последние слова она умудрилась произнести с презрительным отвращением, недвусмысленно дававшим понять, что она имеет в виду нечто неприличное и скабрезное.

«Нет, я ничего не продаю».

«О! — наступило кратковременное молчание. — Вообще ничего?»

«Вообще ничего».

«А жаль! — весело заявила старушка, неожиданно преисполнившись благожелательной словоохотливостью. — Я всегда говорю, что министерство здравоохранения устанавливает слишком строгие правила — людям должно быть разрешено продавать и покупать все, что им заблагорассудится. Откуда вы? Никак не могу понять. Вы не женоложец? И не задопоклонник?»

«Нет, я не то и не другое».

«Вы разжигаете костры или обливаетесь водой из таза там, где живете?»

«Нет, ничего такого я не делаю».

«Очень хорошо, вы можете остановиться в апартаментах «Улыбчивый рассвет»».

Лицо старушки просияло такой блаженной невинностью, что Герсен немедленно спросил: «Сколько вы берете за постой?»

«Это наши лучшие номера, зарезервированные для высокопоставленных сановников. Естественно, взимается соответствующая плата».

«Сколько именно?»

«Восемьдесят три СЕРСа за ночь».

«Это слишком много. Позвольте мне просмотреть ваш прейскурант».

«Ну ладно, пять СЕРСов...»

Герсен остался доволен своими «апартаментами», позволявшими выходить на среднюю отгороженную часть веранды второго этажа; к гостиной примыкали ванная, декорированная панелями белого дерева, одноместная спальня и даже персональное помещение с гимнастическим оборудованием.

За окнами вечерело. Герсен спустился на улицу, посмотрел по сторонам и отправился изучать город. Прежде всего бросались в глаза каменная статуя с южной стороны площади, а за ней — суровое высокое здание: по-видимому, церковь или храм. Табличка на пьедестале статуи свидетельствовала о том, что величественная фигура изображала дидрама Бандервума — в протянутой к небу правой руке дидрам держал плотничный угольник для измерения кривизны душ усопших. За церковью тянулась вереница толстоствольных черных деодаров; в разрывах листвы виднелось поле, уставленное толпой белых статуй.

Неподалеку от церкви Герсен обнаружил небольшую лавку, торговавшую журналами, газетами, открытками и всевозможными мелочами и сувенирами. На стойке у входа в лавку он заметил несколько выпусков «Космополиса», а также рекламный первый выпуск «Актуала». На обложке «Актуала» красовалась фотография десяти человек с большим заголовком:

«КТО ЭТИ ЛЮДИ?

ПРАВИЛЬНО НАЗОВИТЕ ИХ ИМЕНА

И ВЫИГРАЙТЕ 100 000 СЕРСОВ!»

Герсен зашел в лавку. За двумя параллельными стойками, справа и слева, стояли две девочки в черных платьях с длинными рукавами. Их черные волосы были стянуты в узлы на затылках так туго, что у них, казалось, выпучивались глаза. В их прически были вплетены красновато-коричневые нити, матовым блеском напоминавшие коралловые. На стойке Герсен нашел предлагавшуюся в продажу брошюру под наименованием:

«КАНТОН МОНИШ

КАРТА И КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ

На этой подробной, утвержденной правительством карте указаны все дороги, населенные пункты, реки, мосты и пограничные заставы, а также физиографические данные.

Цена: 25 сантимов»

Герсен взял карту и положил на стойку монету достоинством в 25 сантимов. Девочка тут же запротестовала: «Сударь! Карта стóит два СЕРСа!»

Герсен указал на обложку карты: «Здесь написано: 25 сантимов».

«Это для местных жителей», — заявила девочка.

«С иностранцев взимается наценка», — прибавила другая.

«Почему?» — спросил Герсен, пытаясь догадаться, каким образом девочки сразу различили в нем иностранца, несмотря на местный костюм.

«Потому что карта содержит ценную секретную информацию», — серьезно сказала правая девочка.

«Чрезвычайно ценную для вражеской армии», — еще серьезнее прибавила левая девочка.

«Но у ваших врагов, конечно же, уже есть карты Мониша?» — предположил Герсен.

«Может быть, не у всех».

«Может быть, не без секретных подробностей».

«В таком случае ваша карта стоила бы гораздо дороже, чем всего лишь два СЕРСа», — возразил Герсен.

«Верно, но никто бы не стал столько платить», — нашлась правая девочка.

«Они предпочли бы пользоваться старыми картами», — поддакнула левая.

«Так или иначе, я — местный житель и не враг Мониша, — заявил Герсен. — Я живу в отеле «Бонтон». Следовательно, я имею право купить карту по опубликованной цене».

Девочки молчали, анализируя теоретическую обоснованность позиции Герсена; прежде чем они смогли сформулировать какое-либо возражение, Герсен вышел из лавки.

Усевшись на скамью, он рассмотрел карту. Блаженный Приют находился всего лишь в шестидесяти километрах к северу от столицы, на берегах реки Свежая Трелони.

Герсен продолжил обход площади. По пути он заметил вывеску:

«ГАРАЖИ ПАНТИЛОТА

Высококачественные автомобили на продажу и в аренду!

Арендуйте на час, на день или на неделю!

Обращайтесь в любую из наших уполномоченных мастерских.

Мы строго соблюдаем наши правила и еще строже следим за их соблюдением!

Улица дидрама Руммеля, 29»

Герсен нашел улицу дидрама Руммеля и мастерскую «Гаражей Пантилота», где, выполнив множество обременительных формальностей, ему удалось арендовать трехколесный электроцикл, изготовленный непосредственно в мастерской из разнообразных деталей и компонентов.

Звезда ван Каата зашла — небо уже потемнело. Ехать в Блаженный Приют сегодня было поздно. Герсен договорился с механиком о том, что заберет электроцикл утром, после чего он собирался ехать по степи Гошен туда, где родился и вырос Ховард Алан Трисонг.

Глава 12

Из «Наставлений» дидрама Бодо Сайма, 6:6:

«(Поношения выпивохи и выпивки его)

Постулат: «Негоже опьяняться или предаваться кутежу, насасываясь перебродившим пойлом, пивом местного или чужеземного сусловарения, самогоном либо иными продуктами винокурения».

Разъяснения:«Выпивоха — праздно возбужденный зануда, распутный бездельник, нечистокровное отребье, социальный дезертир, достойный презрения и насмешки. Он разгуливает в грязной одежде и совершает непристойности. От него воняет, он рыгает; его амикошонство раздражает добропорядочных обывателей. Он горланит оскорбляющие слух песни и тирады. Нередко он нарывается на неприятности, позволяя себе распространять крамольные домыслы!

Выпивоха извращает плоды добра и подвергает их разложению — благопристойный человек, желающий наслаждаться здравополезностью и отменным вкусом плодов сих, не тронутых гниением, не может не воскликнуть: «Зачем ты лишил меня, о выпивоха, плодов моих, и предал их мерзкому растлению?»

Выпивоха пускается в пляс, но путается в ногах своих. Он бахвалится, как паяц, и чистит уши соломой, выдернутой из веника. Когда же добросовестные, прилежные труженики задерживаются на пути своем, укоряя выпивоху за его недомыслие, он набрасывается на них с кулаками».

К северу от Клути местность стала дикой и пустынной — в первую очередь потому, что разлив реки Джунифер превратил здешние низины в почти непроходимую топь, а также потому, что длинные уступы черных скальных обнажений делали этот район бесполезным для чего-либо, кроме выпаса коз. Впервые Герсен заметил представителей туземной фауны Мониша: двуногих, напоминающих жаб существ, высоко прыгавших в погоне за крылатыми насекомыми, стайку одноглазых ящурилиц, одетых в серо-зеленую чешуйчатую, как у панголина, броню. Присматриваясь к проезжавшему мимо Герсену, они вставали на задние лапы и вытягивали шеи; когда Герсен притормозил, чтобы их рассмотреть, ящурилицы стали приближаться, приплясывая из стороны в сторону — с какой целью, Герсен не мог догадаться. Он поехал дальше — стайка ящурилиц застыла, глядя ему вслед.

Когда закончились Скалистые Топи, местность продолжала оставаться безлюдной. До самого горизонта простирались слегка волнистые, лишенные деревьев, унылые невозделанные степи, озаренные солнцем.

Наконец далеко на севере появилась темная линия: деревья, окаймлявшие берега реки Большая Своми. За рекой местность снова стала населенной. Герсен проехал через дюжину поселков-близнецов: в каждом были широкая главная улица, несколько поперечных улиц, постоялый двор, несколько лавок, школа на окраине, зал для выступлений и собраний, храм и то или иное количество домов и коттеджей.

Часа через два Герсен прибыл в Блаженный Приют — поселок, почти ничем не отличавшийся от встретившихся по дороге, хотя Блаженный Приют был, пожалуй, покрупнее, о чем свидетельствовало наличие таверны «Мшистая стена» на окраине, а также в какой-то мере претенциозной гостиницы «Свечер» в центре, на главной улице.

Герсен остановил электроцикл напротив входа в гостиницу «Свечер» — старинного нагромождения надстроек и пристроек из двадцати номеров различных размеров, находившихся на различных уровнях. Помещения общего пользования были не менее хаотичными — с косыми потолками и неравновеликими углами, со стенами, обшитыми почерневшим от времени деревом, и оплывшими оконными стеклами, покрывшимися фиолетовым налетом под многовековым воздействием звезды ван Каата. Наружную каменную кладку почти невозможно было различить под плотным ковром плюща. Вдоль фронтона над тротуаром тянулась увитая тем же плющом тенистая галерея со скамейками, где явно любили коротать время местные жители.

За стойкой в фойе стоял человек более чем двухметрового роста, тощий, как палка, с бледной неподвижной физиономией, как у воскового манекена, и глубоко запавшими глазницами: «Что вам будет угодно, сударь?»

«Я хотел бы у вас остановиться и, если это возможно, снять апартаменты из нескольких комнат».

«Вы одни?»

«Да, я один».

«Позволю себе заметить, что ваши запросы свидетельствуют о неумеренности. Сколько комнат вы можете занимать одновременно? В скольких кроватях вы можете спать в одиночку? Сколько туалетов и ванн необходимы для того, чтобы вы могли содержать себя в чистоте?»

«Не беспокойтесь, — уступил Герсен. — Предоставьте мне однокомнатный номер с ванной... Кстати, мой приятель, Яков Гиббельс, уже прибыл?»

«В «Свечере» такой постоялец не значится».

«Значит, еще не приехал. Кроме меня, у вас остановились еще какие-нибудь иностранцы?»

«Сегодня у нас нет никого ни по имени Гиббельс, ни под каким-либо другим именем! Сегодня вы — первый постоялец. Будьте добры, заплатите за проживание вперед. Человек, которого принесло, как пушинку ветром, из каких-то немыслимых задворок Вселенной, может так же легко улетучиться, не уплатив по счету».

Заведующий гостиницей отвел Герсена в полутемное помещение со стенами, выкрашенными в синий цвет; ширина потолка в этой комнате явно уступала его высоте. На табурете стоял наполненный водой рукомойник с жесткой щеткой. На кровати лежало серое фетровое покрывало; такое же покрывало служило ковриком у кровати. Заглянув в ванную, Герсен обнаружил полнейший беспорядок. Заведующий ответил на жалобы Герсена прежде, чем он успел их высказать: «В настоящее время мы не можем предложить ничего лучше. Почти все номера нашей гостиницы забронированы заранее в связи с мероприятием, которое состоится через два дня. Вы можете мыться, пользуясь рукомойником и щеткой. Другие потребности можно удовлетворять, пользуясь отхожим местом в конце коридора». С этими словами заведующий удалился.

«Мне еще повезло, — утешил себя Герсен. — Помещения на мансарде таверны «Мшистая стена», наверное, еще хуже».

Герсен не стал терять время в гостиничном номере. Спустившись на улицу, он посмотрел направо — в том направлении, откуда приехал — после чего повернул налево и направился в непритязательный деловой район Блаженного Приюта.

Еще раз повернув налево по дороге на Гольчер, Герсен перешел полноводную Свежую Трелони по мшистому каменному мосту. За мостом у дороги стояла каменная статуя дидрама Рунеля Флютера, потрясавшего коротким кривым ножом в одной руке и ампутированными мужскими половыми органами в другой. За статуей находилась церковь. Плакат на церкви гласил:

«ФРАКЦИОНЕРЫ НЕПРЕКЛОННО УБЕЖДЕНЫ В ПЛОДОТВОРНОЙ ИСТИНЕ!

Пути к отступлению нет!

Оглядываться не на что!

Есть только Истина и Наставления!»

Противоположное поле было занято кладбищем, окаймленным со всех сторон массивными деодарами. Повсюду торчали статуи усопших, высеченные с немалым талантом и навыком из блестящего белого мрамора или изготовленные каким-то другим способом из похожего на мрамор материала. Статуи стояли группами, словно они собрались обсудить с приятелями прискорбные события, положившие конец их бренному существованию.

В полукилометре за кладбищем еще один мост пересекал широкую реку Сванибель, приток Свежей Трелони, а за мостом Герсен увидел школу Блаженного Приюта... Он остановился и задумался. Еще не наступил полдень. Герсен решил не идти дальше и вернулся той же дорогой в центр городка.

На мясном рынке он спросил, как пройти к ферме Адриана Хардоа.

«Сразу за гостиницей поверните налево по дороге на Вирле и выйдите за город, — сказали ему. В шести километрах будет перекресток, там поверните направо по проселку Босгера. Второе хозяйство слева от этого проселка — ферма Хардоа, с большим зеленым амбаром. Что вам понадобилось от старого Хардоа? Не надейтесь выжать из него деньги: Хардоа скупее дудля, страдающего запором потому, что его кормят одними сырными корками!»

Герсен ограничился ни к чему не обязывающим ответом и вернулся к гостинице.

Оседлав электроцикл, он поехал на север по дороге на Вирле. В шести километрах от города, посреди степи, действительно встретился перекресток — Герсен повернул направо по проселку Босгера. В полутора километрах от перекрестка, примерно в ста метрах слева от дороги, он увидел большой фермерский дом, окруженный тенистыми гаромами и перечными орехами, поблескивающими листвой, светящейся в лучах звезды ван Каата. Проехав еще полтора километра в ту же сторону, он заметил слева небольшой коттедж. Неужели это была ферма Хардоа? Дом казался слишком скромным, даже ветхим, и поблизости не было никакого зеленого амбара. На скамье перед домом грелась на солнышке старая женщина, маленькая и худая, с осунувшимся морщинистым лицом. Рядом с ней висел на колышке моток грубой пряжи, из которой старуха плела кружевное покрывало; пальцы ее плохо слушались — она морщилась, как от боли, стараясь не ошибиться.

Герсен остановил электроцикл и слез с него: «Добрый день, мадам!»

«Добрый день, сударь».

«Здесь находится хозяйство Адриана Хардоа?»

«О нет, сударь! До фермы Хардоа еще больше километра — она там, дальше».

Метрах в пятидесяти от ветхого коттеджа Герсен заметил остов заброшенного строения с провалившейся крышей, без окон и дверей, посреди рощицы иссиня-черных джинсоков.

«Здесь, кажется, когда-то была школа?» — спросил Герсен.

«Была, была! Я в ней преподавала тридцать лет, а с тех пор сижу здесь уже двадцать лет и смотрю, как она разваливается. Нынче детей отвозят за холмы, в новую школу в Леке».

«И вы жили здесь все это время?»

«А где еще? У меня никогда не было мужа. Я пью воду и молочную сыворотку — ну, иногда еще мясным отваром могу поживиться. Соблюдаю Наставления настолько строго, насколько это возможно. Меня всегда считали хорошей учительницей — особенно тех детей, что помладше».

«Значит, вы учили Ховарда Хардоа?»

«Учила, как же. Вы его знаете?»

«Не слишком хорошо».

Старуха подняла глаза к горизонту, словно вглядываясь в прошлое: «Я часто задумываюсь: что случилось с Ховардом? Странный он был, своенравный мальчуган. У меня где-то лежала его фотография, но сейчас я ее уже не найду. Он походил на эльфа, вы знаете? Помню, на школьном фестивале он нарядился именно эльфом, весь в зеленом и коричневом — да и непоседливым характером он смахивал на эльфа, то и дело паясничал. Лучше всех умел строить жуткие рожи. Очень нехорошо он поступил с бедной маленькой Тэмми Флютер — она на том же фестивале изображала фею! Тэмми закричала, и Ховарда оттащили от нее; не сомневаюсь, что отец его хорошенько выпорол! Хардоа были фундаменталистами; это самая строгая секта среди фракционеров, они и тогда уже почти все вымерли. Вы, случайно, не фундаменталист?»

«Я даже не знаю, кто такие фундаменталисты».

«Они настаивали на неукоснительном соблюдении догматов — в чем, если уж говорить начистоту, есть своего рода здравый смысл. Они утверждали, что человеческие греховные склонности можно искоренить посредством тщательной селекции, в связи с чем братья женились на сестрах, кузены на кузинах — так, чтобы в потомстве сохранялись лучшие характеристики, сами понимаете. Вы, наверное, заметили в городе статую дидраму Рунелю Флютеру? Вот он как раз был главой этой секты и делал все возможное для сохранения чистоты нравов, хотя не заслужил за это особой благодарности — особенно среди тех, кого он считал недостойными продолжения рода. Да уж, в старое доброе время Наставлениями никто не пренебрегал! А теперь фундаменталисты в наших краях перевелись, и даже семья Хардоа больше не соблюдает прежние принципы».

«С Ховардом, наверное, было трудно справиться?»

«Так-то это так — бывало, с ним хлопот не оберешься. Но Ховард умел быть и милым послушным ребенком. Он обожал цветы, причем в его маленькой голове бродили удивительные мысли! Однажды он собрал кучу цветов, отсортировал их по оттенкам и устроил «битву цветов» — какие только штуки он не придумывал, вы бы посмотрели! Лепестки так и летели во все стороны! Ховард бегал туда-сюда, крича разными голосами, его красный отряд нападал на синий, розы храбро погибали целыми букетами, а колокольчики торжествовали над вербенами! Такое устроил представление, мы смеялись до упаду! А потом его перевели в старшие классы, в городской лицей. Говорят, там ему не повезло. Ховард не уродился сильным и развивался медленно; парни постарше устраивали ему взбучки. Кроме того, он не поладил с кланом Садальфлури и, конечно же, из этого вышел скандал».

«Каким образом?»

«Ммф. Гм. Мне следовало бы поменьше болтать — но все это было так давно и времена уже не те, хотя семья Садальфлури все еще пользуется большим влиянием. Ховард влюбился в одну из их девочек — кажется, ее звали Сьюби. Она, как водится, поиграла с ним и выбрала другого, после чего Ховард сделал что-то настолько предосудительное, что весь клан Садальфлури разъярился и встал на дыбы, так что Ховарду пришлось улепетывать со всех ног — и с тех пор, говорят, он пропадает где-то в чужих мирах».

Герсен нагнулся, чтобы получше рассмотреть кружева старушки: «У вас красиво получается!»

«Это все, что я умею — людям нравится, а мне хватает на пропитание».

Герсен вручил ей десять СЕРСов: «Начните делать еще одно такое покрывало для меня. А если я не вернусь — ничего страшного, продайте его кому-нибудь другому, вы в долгу не останетесь».

«Вот удача привалила! Спасибо, сударь!»

«Не за что. Было очень приятно с вами поговорить — но теперь мне пора ехать».

В полутора километрах дальше по дороге Герсен увидел зажиточное хозяйство с большим ярко-зеленым амбаром поодаль. Остановив электроцикл, он разглядывал фермерский дом, ощущая странное покалывание, пробегавшее по коже: приближалось нечто неминуемое — возможно, здесь притаилась опасность. Дом мало отличался от многих попадавшихся по дороге — трехэтажный, обшитый досками из розового дерева с голубыми наличниками вокруг окон, с высокой остроконечной крышей, подразделенной на насколько коньков с мансардными окнами. В огороде вскапывал грядки мотыгой высокий человек в синих штанах и черной рубахе. Заметив Герсена на электроцикле, он перестал работать и ждал, глядя на дорогу.

Герсен заехал на двор перед домом, и высокий человек — по-видимому, Адриан Хардоа — вышел ему навстречу. Его желтовато-коричневые волосы уже начинали седеть и были подстрижены по-домашнему, явно без помощи парикмахера; у него было продолговатое, костлявое, обветренное лицо. Фермер смотрел на Герсена недружелюбно, без любопытства: «Я вас слушаю?»

«Это Помещичья Ферма?»

«Она самая».

«И вы — Адриан Хардоа?»

«Он самый», — Адриан говорил мягким басом, сдержанно и размеренно, четко выговаривая слова.

«Меня зовут Генри Лукас. Я представляю журнал «Актуал» и приехал сюда из Понтефракта на Алоизии».

«Ага! Ваш журнал объявил конкурс!» — фермер слегка оживился.

«Верно. Вы были первый из нескольких миллионов участников конкурса, кому удалось правильно установить личность номера шестого на фотографии — по той простой причине, разумеется, что он ваш сын».

Адриан Хардоа тут же занял оборонительную позицию: «Неважно, кто установил его личность! Важно то, что я это сделал первый, разве не так?»

«Не спорю, не спорю. По сути дела, я приехал, чтобы вручить вам выигрыш».

«Превосходная новость! Сколько мне причитается?»

«Согласно нашим правилам, первый участник конкурса, установивший личность одного из сфотографированных лиц, получает триста СЕРСов. Я привез вам эту сумму».

«На нас снизошло благословение непорочных дидрамов! Кстати, если бы вы прибыли чуть пораньше, вы застали бы у нас Ховарда собственной персоной — он наконец нас навестил, с тех пор еще и часа не прошло. Ховард приехал на встречу с однокашниками».

Герсен улыбнулся и пожал плечами: «Любопытное совпадение, нечего сказать. Но для меня это ничего не значит, так или иначе. Он — один из персонажей на фотографии, вот и все».

«У Ховарда дела идут неплохо, хотя он нам не оставил ни гроша и не возвращался домой много долгих лет. Но заходите в дом — пусть моя жена услышит хорошие новости. Честно говоря, я уже начисто позабыл про этот конкурс и даже не подумал спросить Ховарда, почему он приобрел такую известность. Надо полагать, его многие узнали, если его фотография разлетелась по всей Ойкумене».

«Наблюдательных людей с хорошей памятью мало», — заметил Герсен, поднимаясь вслед за Адрианом Хардоа по ступеньками крыльца в маленькую кухню. К ним обернулась стоявшая у плиты женщина, почти такая же высокая, как Адриан. Ее лицо сотней едва уловимых признаков напоминало лицо Ховарда Алана Трисонга, чем привлекло пристальное внимание Герсена. Глаза ее были довольно близко посажены под широким и высоким лбом, длинный прямой нос нависал над бледными губами, подбородок почти отсутствовал. Общее сочетание этих черт придавало ее лицу скрытное и жестокое выражение, без каких-либо признаков чувства юмора.

Тем не менее, на сообщение Адриана о выигрыше она отреагировала вполне нормальным радостным восклицанием: «Рада слышать! Получается, что Ховард волей-неволей так-таки нас вознаградил!»

«Получается, что так. Что ж, не выпить ли нам чаю? Со свежими булочками в придачу? Как вы считаете, господин Лукас?»

«Я был бы очень вам благодарен — сегодня я еще не успел позавтракать».

Адриан жестом пригласил его сесть. Герсен устроился на стуле за кухонным столом, достал из-за пазухи пачку купюр и принялся их отсчитывать. Адриан благоговейно произнес: «Подумать только! Ведь я совершенно случайно взглянул на эту фотографию — и только потому, что мне предложили бесплатно эту инопланетную дребедень, «Актуал» или как его там. А кто выиграл главный приз?»

«Сфотографированные лица — многие из которых раньше не встречались друг с другом — собрались на совещание в курортном ресторане. Первым участником конкурса, правильно назвавшим всех присутствовавших, стал служащий ресторана, расставлявший их именные таблички на столе. Ваш сын, Ховард, тоже правильно назвал всех присутствовавших на банкете, но он опоздал».

Реба Хардоа язвительно усмехнулась: «Узнаю Ховарда! Ему все всегда почти удавалось, но только почти, а этого недостаточно. Жаль... Что за шум? А, это Ледезмус приехал. Ледезмус — старший брат Ховарда, совсем из другого теста. Когда мы перейдем на другой берег Бесконечной Реки, Ледезмус унаследует нашу ферму».

Ледезмус остановился в проеме входной двери, удивленный присутствием инопланетного посетителя. Он был толще отца и шире в плечах, розовощекий, с полуопущенными веками, придававшими его физиономии лукавое выражение. Адриан сказал: «Познакомься, Ледезмус — это господин Генри Лукас с далекой планеты. Он привез нам денежный приз».

Ледезмус присвистнул: «Вот так денечек выдался! Сначала Ховард появился, как из-под земли, а потом еще денежный приз!»

«Совпадение, не более того, — отозвался Герсен. — Тем не менее, жаль, что я не застал Ховарда. Мне поручили написать статью о людях, изображенных на конкурсной фотографии».

Адриан произнес бесстрастно-рассудительным тоном: «О Ховарде трудно что-нибудь сказать. Он всегда уклонялся от прилежной работы на ферме. В школе он только и делал, что мечтал и считал ворон — и, несмотря на то, что он повидал десятки миров, я не сказал бы, что с тех пор он изменился к лучшему».

«Не слишком распространяйся о Ховарде, — предупредила мужа Реба. — Ты же знаешь — он не такой, как все, в нем есть что-то потустороннее. Таким уж он уродился».

«Он сюда вернется?» — спросил Герсен.

«Нет», — односложно ответил Адриан Хардоа.

«Странно! Ведь он приехал издалека — мог бы провести в родном доме больше пары часов».

Реба попыталась объяснить: «Вы понимаете, Ховард — как бы это выразиться? — ведет себя неблагопристойно.[65] Он не следует Наставлениям, и нас это огорчает. Если бы он отряхнул прах далеких миров с ног своих и вернулся, чтобы обрабатывать землю плечом к плечу с Ледезмусом — тогда бы мы возрадовались».

Ледезмус прибавил с усмешкой, на его лице выглядевшей, как озорная ухмылка: «Он не вернется. Ховард стал еще непристойнее, чем раньше».

Адриан согласился: «Нет, он не вернется. Приехал, посмотрел по сторонам, пожал плечами. «Здесь все по-прежнему. Но с тех пор все изменилось», — больше он ничего не сказал. И вместо того, чтобы поговорить с матерью, сразу пошел рыться в свое хламохранилище».

«Хламохранилище?»

«В дощатый сарайчик посреди поля — раньше там был колодезный насос, но он сломался. Там Ховард всегда от всех прятался и корпел над своими книжками, бумажками и цветными карандашами».

Ледезмус серьезно заметил: «Ховард слишком много читал всякой инопланетной бредятины — от того-то у него башка и поехала. Там он устроил себе стол со стулом, вечно сидел в сарае и жег свет до полуночи, пока его не заставляли идти спать. Верд[66] был наш Ховард, вот что я вам скажу — вылитый верд!»

«А где он остановился в Монише?»

«Он упомянул, кажется, что ночует у каких-то друзей», — неуверенно ответил Адриан.

Ледезмус презрительно рассмеялся: «Друзья? У Ховарда? Никаких друзей у него нет и никогда не было! Если не считать несчастного Нимпи Клидхо, а Нимпи уже давно на том свете».

«Ну-ну, не преувеличивай, — мягко упрекнула старшего сына Реба. — Ты не знаешь, с кем он успел подружиться».

«Он приехал, главным образом, на встречу с одноклассниками, — сказал Адриан. — И все же — любой другой человек на его месте остался бы ночевать в родном доме. В конце концов, здесь он вырос, на этой земле, она у него в крови и в плоти».

Герсен вручил Адриану Хардоа небольшую пачку банкнот: «Вот ваш выигрыш, сударь — и позвольте выразить вам благодарность за участие в конкурсе. Надеюсь, вы подпишетесь на «Актуал»?»

Адриан погладил подбородок: «Мы еще подумаем. В конце концов, вся эта инопланетная глянцевая околесица нас никак не касается. Если я не могу понять даже лживоголовых ульмов по ту сторону северной границы, как я могу разобраться в том, что делается в системе Альфератца или Кафа? Нет уж, лучше придерживаться того, что мы знаем. Ведь то, что мы знаем, в сущности — Чистая Истина. Так завещали дидрамы».

«Благословенны их Наставления!» — автоматически пробормотала Реба.

Герсен поднялся на ноги: «Если можно, я хотел бы прогуляться по вашей ферме — просто посмотреть, как и что тут делается, чтобы получить представление об условиях, в которых вырос Ховард. Как я уже упоминал, мне поручили написать статью».

«Конечно, конечно. Ледезмус, покажи ферму этому господину».

Герсен и Ледезмус вышли на передний двор. Старший сын супругов Хардоа искоса поглядывал на Герсена: «Значит, вы собираетесь писать о Ховарде? Кому это интересно?»

«Конкурс привлек большой интерес. Я упомяну в статье ваших родителей — и вас, разумеется».

«В самом деле? И моя фотография тоже там будет?»

«К сожалению, нет. В любом случае, я не захватил с собой камеру... Вы старше Ховарда?»

«Ага, на три года».

«И вы с ним ладили, пока он жил на ферме?»

«Более или менее. Отец не допускал никаких ссор. Но я работал, а Ховард мечтал в хламохранилище».

Герсен нерешительно остановился. Здесь всюду были следы Ховарда Алана Трисонга, но они, судя по всему, никуда не вели: «Нельзя ли заглянуть в это хламохранилище?»

«Оно рядом, в поле. Там ничего не изменилось за тридцать лет. Артезианский колодец давно пересох. Теперь воду для орошения сада мы качаем из пруда в автоцистерну, привозим и поливаем из шланга. А питьевая вода подается прямо в дом другим насосом — там еще один колодец».

Ледезмус привел Герсена к дощатому сарайчику длиной метра три и шириной метра два с половиной. Потянув дверь на себя, он заставил ее открыться — при этом ржавые петли протестующе заскрипели. Пыльное тесное помещение освещали два мутных окна.

«Как я уже сказал, тут все по-прежнему, — проворчал Ледезмус. — Вот его стол, а от вот этого самого стула он не отрывал то место, откуда ноги растут. На полках он хранил книги и бумаги — в этом отношении Ховард был аккуратен и привередлив, у него все должно было быть именно так, и никак иначе».

«А где теперь его книги и бумаги?»

«Трудно сказать. Кое-что унесли домой, кое-что он сжег перед отъездом. Ховард всегда беспокоился о том, чтобы никто не брал его вещи — когда он сбежал с Модервельта, после него почти ничего не осталось. Ховард бережно хранил свои секреты».

«Вы сказали, что друзей у него не было. А подруги — с девушками он знался?»

Ледезмус презрительно крякнул и усмехнулся: «С девушками у него ничего не получалось. Он слишком много болтал и слишком мало делал — если вы понимаете, что я имею в виду. Ему нравились маленькие девочки, он приставал к одной или двум и позволил себе лишнее. Об этом лучше не писать». Ледезмус обернулся, глядя через плечо на родительский дом: «Отец никогда об этом ничего не слышал. А если бы услышал, содрал бы с Ховарда шкуру и сделал бы из нее занавески. Ничего особенного не случилось — Ховард просто хотел попробовать в деле свое оборудование, так сказать. В конце концов, зачем оно привешено, как не для этого? Наставления дидрамов в этом отношении несколько расплывчаты, но если бы блаженный прародитель Сартер Мартус не хотел, чтобы девушки забавлялись с парнями, он приделал бы им капкан с зубами вместо того, что у них там есть. О чем бишь я? Так вот, Ховард был просто без ума от одной девочки — как ее звали? Она утонула в Хурмяном озере... Зейда Мемар! Очаровательное создание... Друзья? Был у Ховарда приятель, Нимпи Клидхо, он жил дальше, в конце проселка Босгера. Ховард с ним ходил в лес за орехами — да, можно сказать, что они были друзьями. Отцу это не нравилось, потому что старик Клидхо служил тогда городским мармелизатором».

«Что такое «мармелизатор»?»

«Вы же видели кладбище, где стоят мертвецы? Ну вот, они и есть мармели. Неприятная это, грязная работа, с мертвечиной и всякой дрянью. В любом случае, и старый Клидхо, и его отпрыск, дружок Ховарда, уже давно сами превратились в мармелей, — лукавая физиономия Ледезмуса повернулась к Герсену и озарилась смущенной улыбкой. — Ведь это из-за меня Ховард поссорился с Нимпи, из-за моей глупой шутки».

«Каким образом?»

«Ну, Ховард носился со своим дневником в красной обложке, как с писаной торбой — это был его самый большой секрет. Однажды он сидел у себя в хламохранилище, а Нимпи позвал его — то ли потому, что матери что-то понадобилось, то ли из-за чего-то другого. Красный дневник Ховарда лежал у него на столе. Я протянул руку в окно, взял эту книжку и швырнул ее за старый насос — просто в шутку, чтобы Ховард вернулся и не сразу нашел свою драгоценность. Ну, а вышло так, что книжка ударилась плашмя в стену и провалилась в щель за обшивку. Нарочно будешь бросать — так не получится. Я отошел за амбар и стал ждать. Ховард вернулся в хламохранилище, чтобы спрятать дневник, и никак не мог его найти. Что тут началось! Ховард скакал и вертелся, как помешанный, и скандалил сам с собой разными голосами. Тут он заметил ни в чем не повинного Нимпи и набросился на него. Я выбежал из-за амбара и оттащил Ховарда — тот уже всерьез собрался прикончить паренька. Вот такой был у Ховарда друг — но после этого случая они больше не дружили. По сути дела, после этого Нимпи к нам больше никогда не приходил. Ховарда отправили в летний лагерь зубрить Наставления, а я забыл про его книжку. Может быть, она все еще там?» Ледезмус перегнулся через ржавый насос, отодрал от досок кусок обшивочной фанеры и опустил руку в образовавшийся проем: «Надеюсь, я не схвачу канга[67] за хвост... А, вот она!» Ледезмус достал небольшой блокнот в красной обложке и перекинул его Герсену в руки. Герсен вынес книжечку наружу и просмотрел ее страницы под солнечным светом.

Ледезмус тоже вышел из хламохранилища: «Так что там, в его дневнике?»

Герсен передал блокнот старшему брату Ховарда; Ледезмус пролистал несколько страниц: «Ничего особенного... Что это за буквы такие? Никто так не пишет».

«Да, их трудно разобрать».

«Так или иначе, все это глупости. Какой смысл писать так, чтобы никто не мог прочесть? Ага, здесь какие-то картинки: герцоги или короли в роскошных нарядах. Расфуфыренные, как ригобанды на карнавале! Отец думал, что Ховард копирует псалмы из «Органона». Я думал, что он рисует голых девочек. Получается, что Ховард всех нас надул!»

«Получается, что так, — кивнул Герсен. — Вы не будете возражать, если я возьму этот блокнот — в качестве сувенира, напоминающего о Блаженном Приюте? Могу предложить за него десять СЕРСов — чисто символически, разумеется».

«Не знаю, как-то странно получается... — Ледезмус поколебался, но деньги взял. — Не думаю, что отцу нужен этот дневник. Просто не упоминайте о нем, вот и все».

«Ничего не скажу. А если вы снова увидитесь с Ховардом — прежде, чем мне удастся его найти — вы ему тоже ничего про это не говорите. Где он остановился, хотел бы я знать?»

Ледезмус пожал плечами: «По-моему, он собирался ночевать у нас, пока не поругался с отцом. Но они друг на друга наорали, и Ховард почти сразу после этого уехал. Наверно, он в «Свечере» — это лучшая гостиница в округе».

Вернувшись в Блаженный Приют, Герсен направился в увитую плющом галерею перед гостиницей «Свечер» и занял свободное место за одним из расставленных там столов, повернувшись спиной к заходящему солнцу — поперек выскобленной поверхности стола из розового дерева легла его черная тень. Долговязый паренек, будто состоявший из одних ног, рук и шеи, подошел, чтобы взять заказ: «Чего пожелаете, сударь?»

«Что у вас сегодня на обед?»

«Обед кончился, сударь. Вы немного опоздали. Я могу принести вам блюдо монса и горбушку свежеиспеченного хлеба».

«Что такое монс?»

«Закуска — своего рода ассорти из речной рыбы с травами».

«Хорошо, меня это вполне устроит».

«А что вы будете пить?»

«Опять же, что у вас есть?»

«Все, что пожелаете, на выбор».

«Тогда я выпил бы пол-литровую кружку холодного пива».

«Пиво мы не подаем, сударь — ни холодное, ни теплое».

«В таком случае покажите мне меню или прейскурант».

«У нас ничего такого нет, сударь. Здесь каждый знает, что он хочет пить — для этого не нужно читать меню».

«Понятно... Что пьют эти люди, за тем столом?»

«Охлажденный овсяный отвар, сударь».

«А эти, за столом слева?»

«Отмочку из спотыкачных клубней».

«Что еще вы можете предложить?»

«Почечный тоник. Ниббет. Кислосочный пунш. Слизеягодную рыгалку».

«Что такое ниббет?»

«Бодрящий чай, сударь».

«Я выпью ниббета».

«Сию минуту, сударь».

Паренек удалился, предоставив Герсену возможность поразмышлять над сложившейся ситуацией. Где-то рядом — быть может, в нескольких шагах — был Ховард Алан Трисонг. Герсен буквально ощущал напряжение его присутствия. Если бы Герсен мог заманить его хотя бы на несколько шагов за окраину городка — упомянув о старом блокноте в красной обложке, например — он мог бы утопить мерзавца в Свежей Трелони и положить конец всей этой истории к своему полному удовлетворению. Вряд ли, однако, обстоятельства сложились бы настолько удачно... Паренек-официант принес блюдо с рыбным рагу, хлеб и свежезаваренный чай.

Герсен налил себе чашку чая и попробовал его: чай был полон ароматов, не поддававшихся определению. Один из ингредиентов, однако, обжег ему сначала язык, а затем и всю ротовую полость. Скрывая усмешку, официант вежливо спросил: «Как вам нравится ниббет, сударь?»

«Превосходно! — невозмутимо отозвался Герсен; в свое время ему привелось пробовать убийственное белое кэрри в квартале ласкаров на Замбоанге и пить перечный ром в питейном притоне Мамаши Поц в Сэйрле-Сити на Копусе. — Кстати, я ожидаю прибытия приятеля с далекой планеты. Не вижу его среди постояльцев гостиницы. Вы забронировали комнаты для господина Слейда или каких-нибудь других инопланетян?»

«Не могу знать, сударь».

Герсен вручил ему монету: «Узнай, но потихоньку — я хочу, чтобы давний приятель удивился, встретив меня здесь. Он тоже приедет на встречу однокашников».

Монета исчезла в кармане паренька, и он убежал. Герсен флегматично поглощал монс так же, как поглощал десятки подобных блюд на других населенных человеком планетах.

Официант вернулся: «Никаких инородцев у нас нет, сударь, номера бронировали только фракционеры».

«Где еще он мог бы остановиться?»

«Ну, дальше по дороге, на окраине, есть таверна «Мшистая стена», но у них комнаты оставляют желать лучшего, сударь. Еще есть «Санаторий Отта» на озере Скуни, там гнездятся перелетные птицы побогаче. А больше ничего поблизости нет — ближайшая гостиница только в Мутных Углах».

«Понятно. А где у вас телефон?»

«В приемной, сударь — но сперва не забудьте заплатить за монс и ниббет — меня уже не раз обманывали таким образом».

«Как хочешь, — Герсен выложил на стол насколько монет. — Впрочем...» Герсен вручил пареньку еще один СЕРС: «Будь так добр, позвони сам в санаторий на озере Скуни, а потом и в таверну «Мшистая стена», и спроси, нет ли у них постояльцев с других планет, приехавших на встречу однокашников. При этом не болтай лишнего! Не упоминай обо мне ни словом».

«Будет сделано, сударь».

Прошло несколько минут. Герсен еще раз попробовал ниббет. Паренек вернулся: «Никто ничего не знает, сударь. Одноклассники — в основном местные жители, хотя несколько человек теперь переехали в другие кантоны. Дядя Дитти Джингола, например, живет в Бантри, а еще одна семья поселилась в Вимпинге. Скорее всего, ваш приятель прибудет вечером. Еще что-нибудь, сударь?»

«Нет, не сейчас, спасибо».

Официант убежал. Герсен достал из кармана записную книжку Трисонга. На красной обложке был аккуратно выведен большими печатными буквами заголовок: «ДНЕВНИК МЕЧТАТЕЛЯ».

Герсен открыл блокнот и сосредоточил внимание на почерке юного Трисонга... Прошли два часа. Герсен поднял голову, повернулся, оценил высоту звезды ван Каата над горизонтом. Дело шло к вечеру. Герсен медленно закрыл блокнот и положил его в карман, после чего подозвал паренька-официанта: «Как тебя зовут?»

«Вичинг, сударь — меня зовут Вичинг».

«Вичинг, возьми этот СЕРС. Скоро я дам тебе еще один. Я хочу, чтобы за это ты оказал мне одну услугу».

Паренек моргнул: «Все это очень хорошо, сударь, но какую именно услугу? Я не могу уклоняться от Наставлений. Любой грех зачеркнет все добродетельные поступки, совершенные в прошлом».

«То, что я тебя попрошу сделать, никоим образом не противоречит Наставлениям. Мне всего лишь нужно, чтобы ты проследил за прибытием инопланетного гостя, о котором я упоминал, и сообщил мне о нем».

«Что ж, это ничему не помешает — не вижу, почему бы я не мог выполнить такое поручение».

«Не забывай, что это нужно делать тайком — так, чтобы никто ничего не заметил. Если проболтаешься, я здорово рассержусь».

«Не беспокойтесь, сударь», — Вичинг взял СЕРС длинными тощими пальцами.

«Теперь я пойду, прогуляюсь по городку», — сказал Герсен.

«Здесь почти не на что смотреть, сударь — ведь вы уже побывали в Клути, а там гораздо интереснее».

«Все равно мне пора немного пройтись. Так смотри же — никому ни слова!»

«Я уже понял».

Проходя по улице, Герсен почувствовал, что в столичном костюме он заметно выделяется на фоне местных жителей. Задержавшись у лавки торговца одеждой, он рассмотрел выставленные на продажу товары. На поддоне у входной двери стояла пара черных сапог с острыми носками. На стойках висели шарфы, шляпы и гетры мышастого серого оттенка, расшитые зелеными и красными нитяными узорами. Герсен зашел в лавку и переоделся в костюм, приличествовавший обитателю Блаженного Приюта — в плетеный из дрока плотный черный сюртук с наплечниками, мешковатые штаны, подвязанные под коленями черными лентами, широкополую зеленую шляпу — местные жители надвигали такие шляпы на лоб, а не на затылок, как это делалось в Клути. Глядя в зеркало, Герсен увидел достаточно непримечательного, слегка неряшливого мужлана, способного обмануть своей внешностью по меньшей мере человека, привыкшего к инопланетной или космополитической манере одеваться.

Покинув лавку, Герсен повернул на дорогу в Гольчер, пересек Свежую Трелони по мосту, прошел мимо статуи дидрама Рунеля Флютера и церкви ортометрической фракции, напротив которых находилось кладбище, где мармели усопших продолжали беседовать с родичами. Тревожно посматривая по сторонам, Герсен продолжал идти, будучи почему-то уверен в том, что незрячие белые глаза статуй перемещались, глядя ему вслед. В полукилометре за кладбищем он перешел по мосту через реку Сванибель и снова оказался неподалеку от городского лицея — строения, соответствовавшего самым жестким архитектурным стандартам Мониша. По обеим сторонам центрального корпуса раскинулись симметричные флигели, увенчанные барочными башенками; на крутой, выложенной тяжелой черепицей крыше возвышалась колокольня из рифленой бронзы с высоким бронзовым шпилем. В серебристо-золотых лучах заходящей звезды ван Каата каждая деталь отделки, каждый причудливый завиток, каждая консоль, каждое украшение резко контрастировали с фронтоном. Надпись на въездных воротах гласила:

«Встреча выпускников, посвященная 25-й годовщине окончания школы знаменитым классом «галопирующей камбалы»!

Добро пожаловать, дорогие выпускники!»

Класс «галопирующей камбалы»? Старая добрая шутка, значение которой было известно только тем, кто учился в этом классе... Трудно было представить себе Трисонга в таком окружении — бредущего по дороге с ранцем на спине, поднимающегося по ступеням школьного крыльца, выглядывающего из высоких окон...

Между северным флигелем школы и рекой Сванибель был устроен большой вымощенный плиткой павильон с видом на реку, где учащиеся могли собираться и болтать во время перерывов. В этом павильоне теперь работали больше десятка мужчин и женщин: развешивали гирлянды, расставляли столы и стулья, украшали лентами, золочеными декоративными опахалами и кисточками переносную трибуну.

Герсен прошелся по въездной аллее, поднялся по широким ступеням из полированного темно-красного порфира, пересек широкий портик и приблизился к ряду бронзовых дверей со стеклянными панелями — одна из дверей была открыта настежь.

Герсен зашел внутрь и оказался в длинном центральном зале, ориентированном с востока на запад. В дальнем конце почти горизонтальные лучи заходящей звезды ван Каата проникали через другую вереницу стеклянных дверей. С обеих сторон на стенах висели, несколькими рядами, застекленные групповые фотографии выпускников разных классов, словно удалявшиеся в перспективу далекого прошлого.

Герсен стоял, прислушиваясь. Тишину нарушал только отголосок какой-то музыки, становившийся то чуть громче, то тише, и время от времени неожиданно обрывавшийся. Рядом была открытая дверь. Заглянув в соседнее помещение, Герсен увидел высокого человека с узким лицом и копной седых волос, а также двух девочек, игравших на флажолетах в такт величественным движениям длинных рук седого дирижера.

Герсен отошел от двери и стал рассматривать школьные фотографии. Снимки были датированы; первой фотографии было уже тридцать два года. Каждая следующая была на год младше. Герсен остановился напротив фотографии, изображавшей выпускников, закончивших школу двадцать пять лет тому назад — прямо на него смотрели юные лица; одни гордо выпячивали подбородки, другие смущенно ухмылялись, многие просто соскучились и угрюмо уставились в объектив... Послышались голоса и шаги. Из музыкального класса вышли две ученицы, а за ними их преподаватель. Учитель музыки остановился, с подозрением глядя на Герсена. Две девочки ограничились ничего не выражающими взглядами и ушли. Преподаватель произнес жестким, педантичным тоном: «Сударь, школа закрыта для посетителей. Я ухожу, и мне нужно закрыть двери. Вынужден попросить вас удалиться».

«Я ожидал возможности поговорить с вами. У вас найдется свободная минута?»

«Поговорить? О чем?»

Герсену только что пришла в голову идея, приходилось импровизировать: «Вы — профессор музыки в этой школе?»

«Да, я — профессор Кутт. Я даю уроки. Из маленьких неучей и лодырей я создаю величественный оркестр. За стенами лицея я — магистр музыки Вальдемар Кутт, дирижер оркестра Большого Салона». Вальдемар Кутт смерил Герсена с головы до ног цепким взглядом, за многие годы приучившимся подмечать малейшие ошибки детей, не соблюдавших надлежащую аппликатуру при игре на фортепиано, лютне, арфе, флажолете и лильтафоне: «А вас как зовут, уважаемый инопланетянин?»

«Как вы догадались? — поразился Герсен. — Я нарочно попытался одеться так, как одеваются в Блаженном Приюте!»

«Сразу заметно, что вы не привыкли ходить в этих сапогах. Кроме того, пояс ваших бриджей следует подтянуть повыше — у нас вообще, знаете ли, придают большое значение подтянутости. Вы уж, пожалуйста, не обижайтесь, но вы выглядите, как маскарадный персонаж, пародирующий местных жителей».

Герсен огорченно рассмеялся: «Постараюсь учесть ваши замечания с пользой для себя».

«Желаю вам всего наилучшего, сударь. А теперь нам пора идти».

«Одну минуту. Будет ли оркестр Большого Салона выступать на завтрашнем фестивале?»

«В связи с финансовыми ограничениями они не смогли нанять какой-либо оркестр», — сухо отозвался Вальдемар Кутт.

«Казалось бы, однако, что присутствие оркестра приличествовало бы такому случаю».

«Возможно. Тем не менее, как всегда, кто-то крепко схватил кошелек скрюченными от скупости пальцами и не позволяет в него заглянуть — обычно таким влиянием пользуются самые состоятельные отцы города».

«Именно этим объясняется их состоятельность».

«Возможно».

«Как давно вы преподаете музыку в этой школе?»

«Слишком давно. Прошло уже три года с тех пор, как я отпраздновал свой двадцатипятилетний юбилей. Должен заметить также, что о наступлении такового юбилея никто, кроме меня, даже не вспомнил — я праздновал его в полном одиночестве».

«Таким образом, вы учили всех этих детей?» — Герсен указал на длинную вереницу фотографий, украшавших стену.

«Не всех, не всех... Одни хотели играть, но им медведь на ухо наступил. Другие были талантливы, но приходили в ужас от необходимости заниматься. Чаще всего, однако, у детей нет ни музыкальных способностей, ни желания чему-либо учиться. Сочетанием одаренности и прилежности отличались очень немногие — этих я хорошо помню».

«Как насчет выпускников, собирающихся завтра на вечеринку? Среди них были музыканты?»

«Пожалуй. Дарбен Садальфлури неплохо справлялся с танталейном. По-моему, он до сих пор на нем играет — для домашнего развлечения, конечно. Бедная Мартиша ван Боуфер четыре года мучилась, пытаясь научиться игре на варьянсе, но постоянно фальшивила. Талантливее всех был Ховард Хардоа, но ему всегда не хватало дисциплины. Увы, я слышал, что именно в том, что касается отсутствия дисциплины, он зашел слишком далеко».

«Ховард Хардоа? Где он на фотографии?»

«Крайний правый в третьем ряду — парень с каштановыми волосами».

Герсен изучил физиономию юного Ховарда Алана Трисонга — довольно приятную, с широким и высоким лбом, аккуратно подстриженными светло-коричневыми волосами и пристальным взглядом голубовато-серых глаз. Снимаясь в компании выпускников, Ховард придал своему лицу выражение благожелательной открытости, но слишком длинный и слишком тонкий нос, а также слегка кривящийся «девчачий» рот выдавали в нем большого хитреца.

«Фадра Хессель, конечно — она до сих пор аккомпанирует на луатре при декламации катехизмов. Должен признаться, что других я почти не помню. Сударь, нам нужно уходить — я обязан закрыть школу».

Они вышли на крыльцо под портиком; Вальдемар Кутт закрыл дверь на замок и поклонился: «Рад был с вами познакомиться».

«Еще одну минуту, — задержал его Герсен. — Мне пришла в голову удачная мысль. С некоторыми выпускниками класса «галопирующей камбалы» у меня связаны исключительно яркие воспоминания. В качестве анонимного благотворителя я хотел бы нанять оркестр, способный оживить праздничную обстановку во время завтрашней встречи. Не могли бы вы порекомендовать такой оркестр?»

Преподаватель выпрямился, устремив Герсену в глаза неподвижный проницательный взор: «Вам действительно сопутствует удача — я могу порекомендовать такой оркестр, а именно оркестр Большого Салона под личным руководством Вальдемара Кутта. Других подходящих оркестров в Блаженном Приюте нет. Конечно, время от времени у нас развлекают публику местные ансамбли — «Смычковые случки», «Забойные ударники» и прочие любительские группы, но я руковожу единственной музыкальной организацией, достойной называться таковой на севере от Клути».

«И вы могли бы выступить в школьном павильоне завтра вечером?»

«Благодаря счастливому стечению обстоятельств, завтра вечером у меня свободное расписание».

«Тогда считайте, что я нанял ваш оркестр на завтрашний вечер. В какую сумму это обойдется?»

«Дайте подумать... Сколько инструментов потребуется? Как правило, в классическом составе фестивального оркестра выступают как минимум два тарабля, справа и слева, зумбольд, сопрановая труба, виола да гамба, корнет, вибр, несколько скрипок, гитара и флажолет. Обычно за вечерний концерт мы взимаем порядка двухсот СЕРСов, но...» — профессор Кутт с сомнением посмотрел на костюм Герсена.

«Не буду торговаться, — заявил Герсен. — Я нанимаю ваш оркестр за двести пятьдесят СЕРСов и поставлю только одно условие: я хотел бы присутствовать в составе оркестра — только на протяжении завтрашнего вечера».

«Даже так? Вы — музыкант?»

«В жизни не сыграл ни одной ноты. Я буду тихонько стучать по барабану и никому не помешаю».

«Ни в коем случае! Вы начнете стучать невпопад, и все мы разъедемся кто в лес, кто по дрова. Мы же не дети какие-нибудь, марширующие по улице и производящие невыносимый гвалт!»

«Тогда что вы предлагаете?»

«Смехотворная ситуация! Почему вы не можете просто сидеть и слушать где-нибудь неподалеку от эстрады?»

«Я хотел бы не выделяться, спрятаться в оркестре. Тем не менее, если это невозможно...»

«Нет-нет! Мы что-нибудь устроим. Вы в оловянный свисток дудеть можете?»

Герсен невольно устыдился — ему никогда не приходило в голову приобрести хоть какое-нибудь музыкальное образование: «Не знаю, не пробовал».

«Ха! Курам на смех! Но мы этим займемся — пойдемте, что-нибудь придумаем».

Глава 13

«Хороший барабанщик — мертвый барабанщик».

— Вальдемар Кутт, дирижер оркестра Большого Салона в Блаженном Приюте

В студии Вальдемара Кутта Герсену вручили длинную деревянную дудку. «Детский инструмент! — презрительно заметил Кутт. — Тем не менее, если вы хотите играть в составе оркестра Большого Салона, вам придется играть — хотя бы на дудке. А теперь зажмите пальцами эти отверстия — вот здесь и здесь. Хорошо. Дуйте!»

Герсен произвел унылый подвывающий звук.

«Еще раз!»

Через три часа Герсен выучил один из пяти основных ладов. Профессор Кутт утомился: «На сегодня хватит. Я пронумерую для вас отверстия дудки: первое, четвертое, пятое и восьмое. Мы будем играть простые танцы: променады, галопы и, время от времени, переполохи. Зажимайте отверстия дудки в такт музыке, в последовательности «первое-пятое, первое-пятое, первое-пятое-восьмое, первое-пятое-восьмое», иногда «четвертое-пятое-восьмое» или «первое-четвертое-пятое». Если начнется медленный танец или вальс, мне придется дать вам какой-нибудь другой инструмент — ничего не поделаешь. Будьте добры, уплатите гонорар оркестра авансом, а также двадцать четыре СЕРСа за три часа интенсивного обучения игре на дудке».

Герсен заплатил.

«Прекрасно! Возьмите с собой эту дудку и практикуйтесь при первой возможности. Играйте гамму в том ладу, который вы разучили. Пытайтесь воспроизводить простые последовательности звуков. Но прежде всего научитесь дудеть, зажимая отверстия в последовательности «первое-пятое-восьмое, первое-пятое, первое-пятое»».

«Сделаю все, что в моих силах».

«Этого недостаточно! Для того, чтобы подготовиться к завтрашнему вечеру, вам придется преодолеть свои ограничения! Не забывайте — вам предстоит играть в оркестре Большого Салона! Даже несмотря на то, что глагол «играть» несопоставим с уровнем ваших достижений. В любом случае, играйте тихо и ни в коем случае не дудите во время пауз! Надеюсь, все обойдется. Абсурдная ситуация, конечно, но для музыканта вся жизнь — последовательность абсурдных ситуаций. Мы встретимся завтра, через два часа после полудня. После этого вы пойдете в магазин ван Зееля, и он подберет вам костюм, подобающий оркестранту Большого Салона. К тому времени ван Зеель уже получит мои указания. Затем, переодевшись в надлежащий костюм, снова приходите сюда, и мы продолжим занятия. Времени у нас мало, но я сделаю все от меня зависящее. Кто знает? Может быть, из вас еще получится музыкант!»

Герсен с сомнением взглянул на дудку: «Все может быть».

Вернувшись в гостиницу «Свечер», Герсен поужинал чечевичной похлебкой, рагу из бледного мяса с травами, салатом из корневищ речного тростника и половиной ломтя хлеба с хрустящей коркой. Официант Вичинг сообщил, что его изыскания ни к чему не привели, но Герсен все равно вознаградил его за усердие.

В Блаженном Приюте наступила ночь. Покинув гостиницу, Герсен прошелся по главной улице в центр городка. По четырем углам каждого перекрестка стояли высокие фонари с шарообразными колпаками, излучавшими зеленовато-белый свет; вокруг фонарей лихорадочно кружились десятки розовых насекомых длиной с локоть, порхавших на шестнадцати мягких крыльях, напоминавших весла старинных галер.

В окнах опустевших лавок было темно. Владелец магазина готового платья даже не позаботился передвинуть внутрь поддон с сапогами, и его шарфы продолжали висеть снаружи — любой желающий мог бы засунуть в мешок и унести всю коллекцию. Другие лавочники тоже не прятали товары на ночь: по-видимому, обитатели Блаженного Приюта не отличались предрасположенностью к воровству.

В центре городка не было никакой «ночной жизни». Герсен прошелся по главной улице в обратном направлении, мимо гостиницы «Свечер» на окраину, к таверне «Мшистая стена», где в трактирном зале все еще светились несколько тусклых ламп — пятеро или шестеро припозднившихся фермеров пили прокисшее, судя по запаху, пиво... Герсен вернулся в гостиницу и поднялся к себе в номер; примерно час он тихонько практиковался в игре на дудке, пока от этого занятия у него не онемели губы. После этого он вынул «Дневник мечтателя» и снова попытался разобрать витиеватый почерк. Судя по всему, юный Ховард сочинил целую серию героических сказаний о свершениях и приключениях отряда рыцарей, каковых Ховард изображал с любовным прилежанием, не забывая ни малейшей детали.

Герсен отложил блокнот и попытался устроиться поудобнее на неподатливой кушетке.

Утром он прилежно занимался в соответствии с указаниями маэстро Кутта, а затем явился в студию Кутта на боковой улочке, примыкавшей к дороге на Гольчер в ста метрах к югу от церковной площади. Кутт послушал, как Герсен играет гаммы, и не выразил энтузиазма.

«Теперь попробуйте последовательность отверстий «первое-четвертое-пятое»».

«Я ее еще не выучил».

Кутт возвел очи к потолку и глубоко вздохнул: «Что ж, если у вас нет музыкальных способностей, с этим ничего не поделаешь — человек либо рождается музыкантом, либо нет! Я поговорил с госпожой Ляванжé — она будет председательствовать на встрече одноклассников. Я сказал ей, что анонимный филантроп нанял оркестр Большого Салона, и это ее очень порадовало. Мы должны собраться в павильоне и настроиться завтра во второй половине дня, в четвертом часу. Будем играть до ужина; за ужином гостям, по чужеземной традиции, будут подавать спиртные напитки — в это время нам тоже нужно будет играть. После ужина начнутся речи, панегирики и поздравления, а затем гости пожелают станцевать несколько променад; тем, кто придерживается новомодных привычек, будет предложен пунш — само собой, у меня таких привычек нет. Вы прибыли с другой планеты — надо полагать, вам приходилось время от времени употреблять спиртное?»

«Приходилось, неоднократно».

«Благословенны Наставления дидрамов! Подумать только! Тем не менее, вы не выглядите больным и не производите впечатление слабоумного».

«В том, что касается спиртного, я обычно стараюсь проявлять умеренность».

«Но разве спиртные напитки не пагубны?»

«Существуют различные мнения на этот счет».

Кутт словно не расслышал последнее замечание. Строго нахмурив брови, он спросил: «Где, по-вашему, находится самый развратный притон выпивох во всей Ойкумене?»

Герсен задумался: «Трудно сказать, выбор слишком велик. На этот почетный титул могли бы претендовать сотни тысяч таверн и салонов от Древней Земли до Последнего Причала. На мой взгляд, в числе самых перспективных кандидатов — «Подвал Тваста» на Крокиноле и, пожалуй, бар «Рыжие Разбойники» на молу Веснушчатой Пристани, на третьей планете Канопуса».

«Воистину блаженны мы, живущие в Блаженном Приюте! Вся Вселенная могла бы позавидовать нашей пристойности! Тем не менее, к вящему сожалению вынужден заметить, что завтра наша репутация может быть подмочена. И Садальфлури, и ван Бессемы, и Ляванжé — боюсь, все они не откажутся попробовать крепкие настойки и эссенции... Уверен, однако — или, по меньшей мере, надеюсь — что они нам не помешают играть... А теперь: «первое-пятое-восьмое». «Первое-четвертое-пятое». «Первое-пятое, первое-пятое»... «Первое-четвертое-пятое»... О, во имя золотой арфы Жертвенного Барана! Перестаньте! Остановитесь! Придется удовольствоваться тем, что есть — я больше не могу это слышать. Прилежно занимайтесь сегодня вечером. Сосредоточьте внимание на качестве звука, на том, чтобы не фальшивить — тон не должен завывать и плавать вверх и вниз, не забывайте о тембре, о четкости — начинайте уверенно дуть сразу, без предварительных робких придыханий и хрипов, приятная для слуха звучность превыше всего! Играя одну ноту за другой, зажимайте следующее отверстие, как только освобождаете предыдущее, без наложения, продолжающегося целую секунду и производящего неуместный визг. Практикуйтесь в соблюдении аппликатуры — то есть в правильном и своевременном размещении пальцев. Если вы намерены зажать пальцем четвертое отверстие, пусть это будет четвертое, а не шестое! Старайтесь придавать звуку яркость! Избегайте унылой вялости, присущей вашему подходу к исполнению! Все ясно?»

«Совершенно ясно!»

«Замечательно! — облегченно воскликнул Вальдемар Кутт. — Будем надеяться, что завтра будут заметны улучшения».

На следующий день, после полудня, в студии Кутта собрался весь оркестр. Кутт раздал музыкантам ноты, отвел Герсена в сторону и послушал, как тот играет заданные последовательности звуков. К этому времени дирижер уже находился в состоянии фаталистического спокойствия и воздержался от возмущенных упреков: «Как-нибудь справитесь. Играйте очень тихо, и все будет хорошо — особенно после того, как гости напробуются настоек».

Кутт решил, наконец, представить Герсена другим оркестрантам: «Слушайте, все! Перед вами мой хороший знакомый, господин Герсен. Он хотел бы научиться играть на духовых инструментах и начал заниматься всего лишь несколько дней тому назад. Сегодня он попробует сыграть вместе с нами — несколько нот, не более того. Постарайтесь его не обижать».

Музыканты повернулись, чтобы взглянуть на Герсена; многие обменялись тихими замечаниями. Герсен постарался выдержать всеобщее внимание с максимальным возможным апломбом.

Оркестранты направились к лицею по дороге на Гольчер; каждый нес один инструмент — за исключением Герсена, которому пришлось нести пять дудок, игравших в разных ладах. Все были в одинаковых черных костюмах — в сюртуках с высокими наплечниками и мешковатых бриджах с серыми гетрами, в черных ботинках с острыми носками и в черных шляпах с плоскими тульями и обвисшими полями.

По мере того, как процессия приближалась к школе, Герсен испытывал все большее беспокойство. Теперь, когда наступал решающий момент, его первоначальный план, казавшийся таким изобретательным, выглядел все более рискованным, безрассудным и сомнительным. Если Ховард Алан Трисонг даже просто взглянул бы на лица оркестрантов, он вполне мог бы узнать Генри Лукаса из редакции «Актуала», а это поставило бы Герсена в исключительно опасное положение. Не могло быть сомнений в том, что Трисонг прибудет на встречу, будучи хорошо вооружен и в окружении охраны. У Герсена же не было ничего, кроме пяти дудок и кухонного ножа, который он купил утром у торговца скобяными товарами.

Один за другим оркестранты зашли в павильон, разместили инструменты на эстраде и ждали, пока Вальдемар Кутт совещался с Оссимом Садальфлури, представителем влиятельной местной семьи — общительным дородным господином в роскошном костюме из темно-зеленого габардина.

Вальдемар Кутт вернулся к музыкантам: «За павильоном для нас приготовят закуски, в том числе тушеные навты и варенье. Кроме того, подадут чай и охлажденный муст».

В задних рядах кто-то из музыкантов что-то пробормотал, другой рассмеялся. Кутт устремил уничтожающий взор на нарушителей порядка и произнес с подчеркнутой многозначительностью: «Господин Садальфлури понимает, что все мы беспокоимся о своем здоровье, и уважает наши убеждения. Поэтому оркестрантам не будут предлагать настойки или какие-либо продукты брожения, каковые в любом случае воспрепятствовали бы надлежащему исполнению. Так что давайте, поднимайтесь на эстраду — хоп-хоп-ха! Живо, не ленитесь!»

Музыканты расселись по местам, расставили ноты и настроились. Кутт посадил Герсена в последнем ряду, между двумя тучными флегматичными блондинами, игравшими на зумбольде и на виоле да гамба.

Герсен разложил дудки согласно указаниям дирижера. Он попробовал сыграть несколько гамм, прозвучавших, на его слух, более или менее музыкально, после чего откинулся на спинку стула и стал наблюдать за бывшими одноклассниками, мало-помалу собиравшимися в павильоне. Многие их них продолжали прозябать в Блаженном Приюте и его окрестностях, иные приехали из прочих районов Мониша. Некоторым пришлось совершить дальние поездки из других кантонов, а несколько человек прибыли на родину с далеких планет. Они встречали друг друга нарочито удивленными возгласами и громким резковатым смехом — каждого поражало то, как состарились остальные. Люди примерно равного общественного положения обменивались добродушными поздравлениями, похлопывая друг друга по плечу; те, кого разделяли социальные предрассудки, ограничивались более осторожными приветствиями.

Человек, которого одноклассники знали под именем «Ховард Хардоа», еще не появился. Когда он появится, что делать? У Герсена не было ни малейшего представления.

В четыре часа пополудни состоялось официальное открытие фестиваля. За столами уже сидели группы участников. Справа от эстрады предпочла собраться местная «знать»; фермеры и лавочники находили себе места слева. Столы в дальнем левом конце павильона облюбовали «речники» — люди, селившиеся на речных баржах; мужчины-речники носили коричневые костюмы из рубчатого плиса, а их женщины — рейтузы из домотканого полотна и блузы в длинными рукавами. Герсен не преминул заметить, что знатные гости, то есть зажиточные помещики, время от времени позволяли себе пробовать ликеры в маленьких изящных флаконах из синего и зеленого стекла. Когда такой флакон опорожнялся, его с показной небрежностью выбрасывали в корзину.

Вальдемар Кутт, со скрипкой под мышкой, поднялся на подиум. Раскланявшись направо и налево, он повернулся лицом к оркестру: «Начнем с «Танца Шармеллы», в несокращенном варианте. Неторопливо, но подвижно, в дуэтах-интерлюдиях легко, без особого нажима... Все готовы?» Кутт взглянул на Герсена и поднял палец: «В четвертом ладу... Нет, не эта дудка... Вот эта, правильно».

Концертмейстер поднял смычок и взмахнул локтями: оркестр заиграл веселый, слегка синкопированный танец; Герсен приложил дудку к губам и тихонько извлекал звуки в заданной последовательности.

Танец закончился; Герсен с облегчением отложил дудку. «Могло быть и хуже», — подумал он. По-видимому, самое важное правило заключалось в том, чтобы прекращать дудеть, когда наступала пауза или кончался номер.

Вальдемар Кутт объявил следующую пьесу и снова указал Герсену надлежащий инструмент.

Мотив и слова этой песенки, под названием «Негодник Бенгфер», знали все присутствующие: каждый энергично подхватывал припев и стучал каблуками в такт. Насколько мог понять Герсен, сей образец местного фольклора был посвящен ночным приключениям пьяного бродяги Бенгфера, которого угораздило свалиться в выгребную яму на окраине села Вздувалово. Будучи убежден в том, что плавает в чане «забористого пива», Бенгфер насосался под завязку, а когда, наконец, окрестности озарились лучами восходящей звезды ван Каата, взору изумленного прохожего открылось огромное пузо Бенгфера, всплывающее над краями выгребной ямы наподобие дирижабля. «Не слишком аппетитная песня», — отметил про себя Герсен; маэстро Кутт, тем не менее, испытывал явное удовлетворение, дирижируя этим шлягером. Оркестр разыгрался, гости шумели; Герсен несколько осмелел и стал дудеть погромче — чем заслужил пару строгих предупреждающих взглядов концертмейстера.

Господин, сидевший за столом справа от эстрады, приблизился к подиуму и тихо обратился к дирижеру с какой-то просьбой — Вальдемар Кутт был слегка раздосадован, но ответил подобострастным поклоном.

Повернувшись к музыкантам, Кутт объявил: «По запросу достопочтенной публики, с нами споет мадемуазель Тадука Мильгер».

«О нет, только не это! — притворно протестовала Тадука Мильгер, сидевшая за одним из «правых» столов. — Какой ужас!»

Подбодряемая друзьями и родственниками, однако, она поднялась на эстраду, где ее с кислой улыбкой приветствовал маэстро Кутт.

Тадука Мильгер исполнила несколько баллад: «Мне одиноко, перелетной птичке», «Уютная красная баржа плывет по широкой реке» и «Дочь запредельного пирата, пунцово-бархатная Роза».

Свободных мест за столами уже почти не осталось — по-видимому, подоспели все опоздавшие. Герсен начинал сомневаться в том, что Ховард Трисонг соблаговолит почтить своим присутствием собрание одноклассников.

Тадука Мильгер спустилась со сцены и присоединилась к собеседникам. Объявили о начале ужина, и оркестранты тоже поспешили закусить тем, что для них приготовили за ширмой, установленной рядом с павильоном.

Над Блаженным Приютом сгущались сумерки. Павильон освещался сотней разноцветных бумажных фонарей, подвешенных на бамбуковом трельяже. За «правыми» столами местные патриции неторопливо пробовали блюда и ликеры. Бюргеры среднего класса, относившиеся к Наставлениям гораздо серьезнее, наливали себе чай, но при этом внимательно следили за всем, что происходило в среде «распущенной элиты».

«Все это нереально! — думал Герсен. — Где Ховард Трисонг?» «Рядом, у тебя за спиной!» — внезапно и грубо подстегнул его подсознательный внутренний голос. Герсен оглянулся — туда, где за павильоном спускался к реке пойменный луг... Время словно остановилось. Нереальность рассеялась. Настоящее стало насущной и необратимой действительностью. На самом берегу еще поблескивающей реки неподвижно стояли и смотрели на павильон три угрожающие тени. Герсен повернулся и взглянул в сторону дороги. Там, у ограды, смутно различимые во мгле, ждали еще три субъекта. Напряженными позами и телосложением они ничем не напоминали обывателей Блаженного Приюта.

Все изменилось. До сих пор встреча одноклассников была вздорным пустяком, причудливой игрой воображения — преувеличенной, затейливой, нелепой. Там, за пределами тусклого дрожащего света цветных фонарей, подстерегало воображение другого сорта — мрачное, тягостное, зловещее. Герсен прошелся вдоль края павильона и посмотрел на юг. В темной роще, между стволами старых вязов, он различил еще несколько малоприметных фигур...

Вальдемар Кутт потребовал, чтобы оркестранты снова собрались на эстраде: «Что ж, господа! Теперь мы исполним «Рапсодию спящих красавиц». Изящно, деликатно — не увлекайтесь!»

Пирушка бывших одноклассников принимала раскрепощенный характер общительного веселья и взаимного доброжелательства. По всему павильону друзья перекликались со старыми приятелями, вспоминая школьные проказы, подвиги и шутки. Напряжение, вызванное различиями в статусе, разряжалось; в насмешливом обмене воспоминаниями теперь принимали участие все без разбора: «Ни в коем случае, я тут ни при чем! Все это устроил Крамберт, а виноват оказался я — вот так всегда...» — «Эй, Садкин! Помнишь вонючий цветок в букете госпожи Боаб? Как она чихала и ругалась — мы смеялись до слез!» — «Такого скандала у нас еще никогда не было! Но ты этого не помнишь, тебя к нам перевели только в следующем году. С тех пор его прозвали Курощупом» — «А что случилось с Курощупом, почему его нет?» — «Он утонул в канале Квейда. Не повезло, упал с баржи» — «Нет уж, самый большой переполох вызвал перископ Фимфля, забыл?» — «Помню, как же! Он просунул его в отдушину девчачьей раздевалки, чтобы разглядывать их коленки, локти и все, что между ними!» — «Изобретательно, нечего сказать!» — «Паскудник Фимфль! Где он теперь, что с ним?» — «Понятия не имею» — «Эй, ты не знаешь, что случилось с Фимфлем?» — «Ох, не напоминай мне об этом гаденыше, чтоб ему повылазило!» Последнее пожелание энергично выразила Аделия Ланьяль, сидевшая за столом семьи Садальфлури.

В воздухе пронеслась какая-то волна — словно издали донесся удар невероятно низкого гонга. Что это было? Показалось или нет? У Герсена даже заложило в ушах, но никто вокруг, по-видимому, ничего не заметил.

У входа в павильон стоял высокий широкоплечий человек. Зелеными брюками в обтяжку, из плотного вельвета, выгодно демонстрировались его длинные сильные ноги; поверх свободной белоснежной рубашки с длинными рукавами он надел черный жилет, расшитый лиловыми и золотыми галунами. На нем были полусапожки из бежевой кожи; на высокий широкий лоб он надвинул набекрень мягкую черную шапочку. Криво улыбаясь, некоторое время он не двигался с места, после чего с преувеличенной скромностью подошел к ближайшему крайнему столу, где еще оставалось свободное место — при этом с его лица не сходила издевательская усмешка. Все замолчали; со стороны стола Садальфлури послышался оборвавшийся в тишине хриплый шепот: «А вот и Фимфль! Помяни черта...»

Ховард Алан Трисонг — он же Ховард Хардоа — медленно повернул голову и взглянул на семью Садальфлури. Затем его внимание привлекла эстрада. Взгляд Трисонга проскользнул мимо Герсена и остановился на фигуре Вальдемара Кутта. Улыбка на лице «князя тьмы» стала немного шире.

Разговоры школьных товарищей возобновились. Павильон опять наполнился шутливыми перекличками, но теперь веселье уже не было таким беспечным — все то и дело поглядывали с осторожным любопытством в сторону Ховарда Хардоа.

В конце концов Морна ван Хульген, одна из председательниц комитета, устроившего фестиваль, взяла себя в руки и, подойдя к Трисонгу, обратилась к нему с радушным, даже если и не совсем искренним, приветствием. Ховард вежливо поблагодарил ее за гостеприимство. Морна ван Хульген пригласила его жестом к буфету, предлагая поужинать вместе со всеми. Ховард улыбнулся и отрицательно покачал головой. Морна неуверенно посмотрела вокруг, переводя взгляд с одной группы одноклассников на другую, после чего снова повернулась к любезному человеку, сидевшему перед ней за столом: «Как приятно снова тебя увидеть — прошло столько лет! Никогда бы тебя не узнала, если бы мы случайно встретились — ты полностью изменился! Годы пошли тебе на пользу».

«Да, годы пошли мне на пользу — я не тратил время зря».

«Не помню, с кем ты дружил... Но мы не допустим, конечно, чтобы ты остался в одиночестве. Вот, например, Сол Чиби, ты его помнишь? Он сидит с Эльвинтой Гирле и ее мужем — они переехали в Пуч».

«Конечно, я помню Сола Чиби. Помню всех и каждого, я ничего не забыл».

«Почему бы тебе не составить ему компанию? Или Шимусу Вуту? Уверена, что вам будет о чем поговорить», — Морна указала на столы, находившиеся слева и довольно далеко от эстрады.

Ховард Хардоа бросил быстрый взгляд в сторону поименованных лиц: «Сол? Шимус? Оба, насколько я помню, раздражали меня тупостью и нечистоплотностью. Деревенщина, дубины стоеросовые! А я уже тогда был философом».

«Что ж, все может быть... Но со временем люди меняются».

«В сущности люди никогда не меняются! Возьми, к примеру, меня. Я все еще философ — с той лишь разницей, что с тех пор мои выводы стали глубже и нашли практическое применение».

Морна делала неловкие робкие движения, пытаясь закончить неудобный разговор: «Что ж, я очень рада за тебя, Ховард».

«В таком случае, учитывая соображения, вызывающие у тебя такое удовлетворение, к какой группе одноклассников ты порекомендовала бы мне присоединиться? К семье Садальфлури? Или, может быть, к ван Буйерсам? Почему бы мне не нашлось место у тебя за столом, если уж на то пошло?»

Морна поджала губы и моргнула: «Ну что ты, Ховард! Никто из нас, конечно, не откажется с тобой поговорить — просто в школе, знаешь ли... и я думала...»

«Ты думала обо мне, как о нищем космическом бродяге, который вернулся домой, усталый и несчастный, но полный сентиментальных воспоминаний, чтобы обняться с Шимусом и Солом на встрече одноклассников. В каких-то отношениях, Морна, время подобно увеличительному стеклу. Когда я ходил в лицей, я никогда даже не пробовал ликеры или настойки. Я обиженно мечтал об этих запретных радостях, доступных немногим, красивые маленькие флаконы вызывали у меня завистливое восхищение и томительное любопытство. Будь добра, Морна, позови официанта и присядь рядышком. Мы вместе сравним достоинства «Флоксового нектара», «Голубых слез» и «Настойки-невидимки»».

Морна отступила на шаг: «У нас тут нет официантов, Ховард. Напитки, о которых ты упомянул, поставляются частным подрядчиком. А теперь...»

«В таком случае мне придется принять твое приглашение! — Ховард Хардоа вскочил на ноги. — Мы сядем у вас за столом, и Вимберли, конечно же, не поскупится на пару флаконов из своей корзины». Настойчивым галантным жестом Ховард не оставил бывшей однокласснице никакого выбора — они пересекли павильон и сели за длинный стол, который, как было известно всем присутствующим, негласно зарезервировали сливки местной элиты — Морна ван Хульген, ее супруг Вимберли, Блой и Дженора Садальфлури, Педер Форвельт и его жена Эллисента.

Избранная компания встретила Ховарда Хардоа с прохладцей, ограничившись минимальными приветствиями. Ховард отозвался с беспечностью старого приятеля: «Всем привет! Морна посоветовала мне попробовать старый благородный напиток, «Голубые слезы» — я с удовольствием опрокину пару флаконов. Дамы и господа, примите мои наилучшие пожелания! Пусть продолжается наше празднество!»

«У нас нет никакой официальной программы, — заметила Дженора. — Разве ты не встретил здесь никого из старых друзей?»

«Никого, кроме вас! — заявил Ховард Хардоа. — Никакой программы, говоришь? Ничего, мы посмотрим, что с этим можно сделать. В конце концов, наша встреча должна стать незабываемой! Спасибо, Вимберли, мне не помешает еще флакончик. Эй там, маэстро Кутт, сваляйте что-нибудь позадорнее!»

Вальдемар Кутт изобразил головой и плечами нечто вроде неприязненного поклона. Ховард Хардоа усмехнулся и откинулся на спинку стула: «Кутт ничуть не изменился — все тот же проглотивший палку старый хрыч. Не каждому дано оставаться самим собой. Одни развиваются в одном направлении, другие — в другом. Не так ли, Блой? Ты у нас развился наружу — изрядно прибавил в весе, надо сказать».

Блой Садальфлури побагровел: «Я не хотел бы обсуждать этот вопрос».

Но внимание Ховарда уже отвлеклось: «В славном Блаженном Приюте дидрама Флютера столько благополучных потомков рода Садальфлури, что я уже начинаю забывать, кто кому кем приходится. Насколько я помню, Блой, ты — прямой наследник по старшей линии?»

«Именно так».

«И кто же теперь возглавляет ваш клан?»

«Старший представитель рода — мой отец, господин Номо Садальфлури».

«Но сегодня его здесь нет?»

«Конечно, нет — он же не учился с нами в одном классе».

«А как насчет Сьюби Садальфлури? Она была такой милашкой!»

«Надо полагать, ты имеешь в виду мою сестру, госпожу Сьюби фер Ахе. Она здесь».

«Где она сидит?»

«Там, — Блой ткнул вилкой в сторону другого стола, — со своим мужем, с детьми и друзьями».

Ховард Хардоа повернулся на стуле и рассмотрел темноволосую матрону, сидевшую шагах в двадцати. Поднявшись на ноги, Ховард подошел к этому столу и наклонился над ним: «Сьюби! Ты меня узнаёшь?»

«Насколько я понимаю, мы имеем честь лицезреть Ховарда Хардоа», — холодно произнесла Сьюби.

«Именно так. Но ты забыла представить мне остальных».

«Это мой муж, Поул фер Ахе. Мои дочери — Мирль и Мод. Господин и госпожа Януст из Речной Прогалины. Господин и госпожа Гильди с озера Скуни и их дочь, Хальда».

Ховард Хардоа поздоровался со всеми по очереди и снова обратился к Сьюби: «Как это странно — снова тебя увидеть! Теперь я не жалею, что приехал. Твои дочери очаровательны! Они напоминают мне тебя — такой, какой ты была в их возрасте».

Голос Сьюби похолодел еще на несколько градусов: «Меня удивляет, что ты решился упомянуть о прошлом».

«Поразительно! Как ты смеешь вообще показываться на людях?» — возмутился Поул фер Ахе.

Ховард Хардоа изобразил смущенную улыбку: «Разве меня не пригласили? Разве это не мой класс? Разве я не ходил с вами в одну и ту же школу?»

«О некоторых вещах лучше не вспоминать», — ворчливо отозвался Поул.

«Совершенно верно», — сказал Ховард. Подхватив стул, освободившийся за соседним столом, он поставил его напротив Сьюби и уселся: «Я хотел бы попробовать эту настойку — кажется, она называется «Аммари»? Будь так добр, передай мне флакон».

«Я не приглашал тебя пробовать наши настойки».

«Не будь таким скрягой, Поул! Надо полагать, твоя мельница все еще производит тонну за тонной драгоценной муки из мердока?»

«Мельница все еще работает. И я распоряжаюсь доходами по своему усмотрению».

Откинув голову, Ховард Хардоа рассмеялся: «Как приятно снова с вами встретиться!» Он взял руку сидевшей рядом дочери Сьюби и поцеловал ее пальцы: «Особенно с тобой, Мирль. Красивые девушки вызывают у меня совершенно неумолимое — то есть, я хотел сказать, неутолимое — восхищение. Сегодня же вечером мы договоримся о нашей следующей встрече».

Поул фер Ахе начал было вставать, но Ховард уже отвернулся от Мирли. Приложив к губам флакон настойки «Аммари», он залпом опорожнил его: «Это освежает!» Подражая принятому среди элиты жесту, он небрежно выбросил пустой флакон в корзину.

Что-то отвлекло внимание Сьюби. Прикоснувшись к руке мужа, она спросила: «Поул, кто эти люди?» Она указала на троих человек с мрачными и жестокими лицами, стоявших в промежутках между опорами аркады, окружавшей павильон. На них были серые с черными нашивками униформы и черные каски. У каждого на поясе висел тяжелый лучемет с коротким дулом.

Госпожа Януст тихо воскликнула: «Они повсюду! Нас окружили!»

Ховард Хардоа небрежно заметил: «Не беспокойтесь. Это всего лишь часть моей охраны. Наверное, мне следует выступить с объявлением, чтобы ни у кого не возникали лишние вопросы».

Проворно вскочив на эстраду, Ховард громко произнес: «Дорогие одноклассники, старые знакомые и прочие гости! Как вы могли заметить, павильон окружен людьми в униформах, напоминающих военные. Действительно, это вооруженный отряд моих компаньонов. Сегодня они надели мрачноватые костюмы, свидетельствующие о том, что у них далеко не радужное настроение. Когда они торжествуют и веселятся, они одеваются в желтое. А когда они появляются в белом, их называют «куклами смерти».

На этот раз достаточно благоразумно соблюдать их указания, и все мы прекрасно проведем сегодняшний вечер! Призываю вас продолжать беззаботное празднество! Пусть каждый вспоминает о прошлом! Дженора Садальфлури сообщила мне, что никто не планировал развлечения. Я опасался, что так оно и будет, в связи с чем предусмотрел небольшую развлекательную программу. Но прежде всего позвольте мне немного рассказать о себе. Возможно, из всех, кто посещал нашу старую добрую школу, я был самым наивным учеником. Теперь мне остается только смеяться над мальчишескими иллюзиями. О, с тех пор прошло двадцать пять лет, от юного мечтателя не осталось и следа! В школе он открыл для себя таинственный новый мир запретных наслаждений и завораживающих возможностей. Но как только он попытался исследовать этот мир и расширить свой кругозор, его отвергли. Весь мир восстал против него. Его запугивали и преследовали, над ним издевались и насмехались, ему придумали гнусную кличку «Фимфль». Первым, кто использовал это выражение, насколько я помню, был Блой Садальфлури. Не так ли, Блой?»

Блой Садальфлури надул щеки, но ничего не ответил.

Ховард Хардоа медленно, удивленно покачал головой: «Бедняга Ховард! Девочки обращались с ним не лучше. Даже теперь одно воспоминание об их пренебрежении заставляет меня морщиться. Сьюби Садальфлури развлекалась самыми бессердечными играми — не буду вдаваться в подробности. Сегодня я приглашаю ее очаровательных дочерей отправиться в развлекательное путешествие на борту моего звездолета. Мы посетим любопытнейшие уголки Галактики и — уверяю вас! — со мной они не соскучатся ни на минуту. Возможно, в результате Сьюби огорчится и почувствует себя одинокой, но ей следовало задуматься о возможных последствиях своих поступков двадцать пять лет тому назад — поступков, заставивших меня покинуть Блаженный Приют.

Откровенно говоря, трудно представить себе ситуацию, в которой у меня было бы больше преимуществ. Теперь я несметно богат. Я мог бы купить весь Блаженный Приют и даже не заметить этого. В том, что касается философии, мои представления стали гораздо более определенными. Я придерживаюсь принципа универсального равновесия: каждому действию должно соответствовать равновеликое противодействие. Или, попросту говоря, долг платежом красен. Перейдем, однако, к сегодняшней развлекательной программе. Это небольшое попурри на тему «Осуществление благородной мечты школьника о справедливом возмездии»! Обстоятельства сложились самым удачным образом — налицо многие важнейшие участники нашей судьбоносной трагикомедии!»

Корнелиус ван Буйерс, председатель организационного комитета, поспешно вышел вперед: «Ховард! Довольно! Ты болтаешь безобразные глупости! Твоя шутка зашла слишком далеко — по сути дела, ты развлекаешься в одиночку за счет всех остальных. Спускайся со сцены и веди себя, как подобает старому доброму школьному товарищу — пусть этот вечер не омрачается мелочными обидами».

Ховард поднял указательный палец. Два компаньона-охранника подхватили Корнелиуса ван Буйерса под локти, вывели его из павильона и заперли в гимнастическом зале для девушек. В тот вечер больше его не видели.

Ховард Хардоа повернулся к оркестру. Герсен, сидевший шагах в пятнадцати от Трисонга, надеялся, что широкополая шляпа и безмятежно-тупое выражение лица послужат достаточной маскировкой.

Ховард даже не взглянул на него: «Маэстро Кутт! Рад возобновить наше знакомство! Вы меня помните?»

«Не слишком хорошо».

«Это потому, что вы набросились на меня в приступе ярости и вырвали скрипку у меня из рук. Вы сказали, что я играю, как пьяный суслик».

«Припоминаю нечто в этом роде. У тебя не получалось вибрато. Вместо того, чтобы придавать звуку выразительную певучесть, ты извлекал из инструмента слезливые завывания».

«Любопытно. Вы предпочитаете не играть в таком стиле?»

«Это совершенно недопустимо. Каждая нота должна находиться в своей, точно определенной области частотного спектра, и вибрато не служит оправданием выхода за пределы этого диапазона».

«Никогда не поздно попробовать что-нибудь новое, маэстро Кутт! — заявил Ховард Хардоа. — Это правило так же применимо в музыке, как в повседневной жизни. Вы никогда еще не играли, как пьяный суслик, и теперь для вас настало время попробовать. К сожалению, не могу превратить вас в суслика, но в том, что касается опьянения, не вижу никаких препятствий. У нас под рукой есть все необходимые для этого настойки и ликеры. Пейте, профессор Кутт, а потом играйте! Играйте так, как не играли никогда!»

Отвесив принужденный поклон, концертмейстер отодвинул руку, протянувшую ему флакон: «Прошу меня извинить, но я не употребляю внутрь продукты брожения и жидкости, содержащие спирт. Наставления недвусмысленно осуждают такую практику».

«Ха-ха! Сегодня мы набросим на теологию непроницаемый чехол, как на клетку с говорливым попугаем. Возрадуемся! Пейте, профессор! Пейте здесь — или мои компаньоны отведут вас к реке, и вам придется вдоволь напиться жидкостью, не содержащей спирт».

«Мне никогда не нравились спиртные напитки, но если меня вынуждают под угрозой насилия... — Вальдемар Кутт пожал плечами и опрокинул в глотку содержимое флакона. — Фу, какая горечь!»

«Да-да, это горькая настойка, «Аммари». Вот, попробуйте ликер «Дикое озарение»».

«Ага, это уже не так плохо. Дайте-ка мне «Голубые слезы»... Да. Вполне приемлемо. Но достаточно, с меня хватит».

Ховард Хардоа рассмеялся и хлопнул старого дирижера по сутулой спине; Герсен наблюдал за происходящим с отвращением бессилия. Трисонг был так близко — и Трисонг был недостижим! Сидевший рядом блондин, игравший на зумбольде, пробормотал: «Это какое-то безумие! Если он подойдет ближе, я огрею его зумбольдом по башке, а вы отдубасьте его дудками. Он потеряет сознание, его свяжут и отвезут в сумасшедший дом».

У входа в павильон стояли два субъекта — плосколицый коротышка, плотный, как пень, с почти облысевшей головой, и худощавый мрачный субъект с коротко подстриженными густыми черными волосами, впалыми щеками и костлявым, выступающим вперед подбородком. Они не носили униформу «компаньонов».

«Видите этих двоих? — Герсен потихоньку указал на них зумбольдисту. — Они следят за каждым движением и ждут первой возможности переломать кому-нибудь шею».

«Но как можно выносить такое унижение?» — продолжал кипеть зумбольдист.

«Сегодня вечером соблюдайте предельную осторожность — вы можете не дожить до утра».

Концертмейстер Кутт пригладил рукой растрепавшиеся волосы. Глаза его слегка остекленели, он с трудом сохранил равновесие, повернувшись к оркестру.

«Сыграйте что-нибудь! — потребовал Ховард Хардоа. — В стиле «пьяного суслика», будьте любезны».

Взглянув на музыкантов исподлобья, Кутт пробормотал: ««Цыганский костер», в эолийском ладу».

Ховард Хардоа внимательно слушал, отбивая такт указательным пальцем. Через некоторое время он закричал: «Достаточно! Приступим к развлекательной программе! Мне доставляет огромное удовольствие предложить ее вашему вниманию! Идея сегодняшнего представления зародилась в моем уме еще двадцать пять лет тому назад. Так как я одновременно выступаю в ролях импресарио и конферансье, а также потому, что сценарий спектакля основан на моем собственном опыте, некоторая субъективность авторского взгляда на вещи не должна вызывать удивления.

Начнем же! Все необходимые реквизиты под рукой. Я открываю занавес времени! Теперь все мы снова в школе, вместе с несчастным Ховардом Хардоа, жертвой преследований, побоев, издевательств и бессердечных девичьих капризов! В связи с чем припоминаю один характерный случай. Мэддо Страббинс! Не прячься, я тебя прекрасно вижу — ты все еще такой же беспардонный чурбан, каким был тогда. Иди-ка сюда! Я хочу освежить в твоей памяти сущность вышеупомянутого инцидента».

Мэддо Страббинс набычился и вызывающе скрестил руки на груди. К нему приблизились компаньоны. Страббинс рывком поднялся на ноги и прошествовал к эстраде — высокий грузный человек с жесткими черными волосами и крупными чертами лица. Остановившись перед Ховардом Хардоа, он смотрел на него с отвращением, смешанным с неуверенностью.

Ховард грубо прокричал звенящим голосом: «Как я рад тебя видеть после стольких лет разлуки! Ты все еще играешь в мяч на квадрантах?»

«Нет. Это детская игра, с чего бы я стал тратить на нее время?»

«Когда-то мы с тобой думали иначе. Я вышел на двор с новой ракеткой и с мячом. А вы с Воксом Баддлом вытолкали меня пинками. Ты сказал: «Иди, остуди задницу в тенечке, Фимфль. Посмотришь, как мы играем — может быть, чему-нибудь научишься». Вы отобрали у меня мяч и стали им играть. Я возражал, указывая на то, что пришел первый, а ты сказал: «Заткнись, Фимфль! Из-за твоего нытья я не попадаю по мячу». А когда вы кончили играть, ты забросил мой мяч далеко за ограду, и он потерялся в траве. Помнишь?»

Мэддо Страббинс ничего не ответил.

«Долгие годы я горько сожалел о том солнечном дне, потерянном навсегда, — продолжал Ховард Хардоа. — Эта несправедливость глубоко врезалась мне в память, она до сих пор возмущает меня так, будто это случилось вчера! Мяч стоил пятьдесят сантимов. Время, которое я потерял в поисках мяча, следует оценить как минимум еще в один СЕРС. В сумме двадцать пять лет тому назад твой долг составлял полтора СЕРСа. С учетом десяти сложных процентов в годовом исчислении, на сегодняшний день ты мне должен, в точности, шестнадцать СЕРСов, двадцать пять сантимов и два гроша. Прибавим разумную сумму штрафных убытков — скажем, десять СЕРСов для возмещения нанесенного эмоционального ущерба. Таким образом, ты мне должен примерно двадцать шесть СЕРСов. Плати сейчас же».

«У меня нет с собой таких денег».

Ховард Хардоа подозвал пару компаньонов: «Выпорите его хорошенько в течение двадцати шести минут, после чего отрежьте ему уши».

«Один момент! — поспешил сказать Страббинс. — Вот твои двадцать шесть СЕРСов». Отсчитав несколько монет, он повернулся и, ссутулившись, стал возвращаться к своему столу.

«Это еще не все! — остановил его Ховард Хардоа. — Ты заплатил за потерянный мяч. Теперь тебе предстоит расплатиться за пинки. Остудить задницу, выражаясь твоими словами».

Люди в серых униформах прикатили кресло на колесиках с большим куском льда вместо сиденья. Они отвели Мэддо Страббинса к этому орудию пытки, распороли сзади его штаны, усадили на лед и привязали к креслу.

«Вот так — остуди задницу и заткнись, Мэддо! — издевался Ховард. — По-хорошему следовало бы отрезать твою липкую мошонку, сделать из нее мяч и заставить тебя пнуть его в реку, но мы откажемся от этого развлечения, чтобы не оскорблять взоры присутствующих дам и детей. Впрочем, осталась еще одна небольшая деталь...» Один из компаньонов подошел к Страббинсу и прижал к его лбу какое-то приспособление — тот закричал от боли. Когда приспособление удалили, на лбу Страббинса осталась большая, яркая красно-лиловая буква «Ф».

«Пусть это будет неизгладимым напоминанием об отвратительной кличке «Фимфль», — сказал Ховард Хардоа. — Таким же сувениром будет награжден каждый, кто, насколько я помню, использовал это выражение. Его придумал Блой Садальфлури. Начнем с этого жирного прохвоста».

Блоя Садальфлури раздели догола, после чего все его тело покрыли татуированными буквами «Ф» — с тем исключением, что поперек ягодиц прозвище «ФИМФЛЬ» было изображено полностью.

Ховард Хардоа критически оценил работу своих подручных и одобрил ее: «Теперь, Блой, ты выглядишь, как полагается. Когда будешь купаться в озере Скуни, и друзья спросят тебя, почему ты весь в пятнах, как леопард, объясни им, что тому виной твой распущенный злобный язык. Эй, компаньоны! Я придумал что-то новенькое! Проштампуйте букву «Ф» у него на языке!

Перейдем к следующему номеру нашей программы. Эдвер Висси! Иди сюда — и не волочи ноги... Помнишь Анджелу Дэйн? Красивую маленькую девочку из младших классов? Я обожал Анджелу всеми фибрами моей романтической души. Однажды я стоял и говорил с ней, а ты подошел и отпихнул меня. Ты сказал: «Катись-ка ты подальше, Фимфль! Выбери любое направление и проваливай. А мы с Анджелой прогуляемся в другую сторону». Подальше — это куда, собственно? По дороге? Или вдоль какой-то воображаемой линии? И на какое расстояние?» Голос Ховарда стал гнусавым и педантичным: «В данном конкретном случае мы упростим задачу и представим себе кольцевой маршрут вокруг павильона. Тебе придется пробежаться «подальше» по этому маршруту, и таким образом мы определим, какое именно расстояние ты имел в виду. За тобой будут гнаться четыре охотничьи собаки — и если ты станешь притворяться, что выдохся, они будут кусать тебя за ноги. Итак — счастливого пути, Эдвер! Посмотрим, как сверкают твои пятки, пока ты «катишься подальше». Жаль, что с нами нет маленькой Анджелы — она получила бы огромное удовольствие».

Компаньоны вывели Эдвера Висси из павильона и заставили его бежать от четырех рычащих и лающих гончих, то и дело припадавших к земле, чтобы тяпнуть его зубами за пятку.

Блондин-зумбольдист пробормотал: «Кто-нибудь когда-нибудь видел что-нибудь подобное? Этот человек сошел с ума! Его мелочная мстительность выходит за рамки человеческих представлений!»

«Тише! — снова предупредил его Герсен. — Он слышит шепот за версту и дословно вспоминает все, что было сказано. Пока что он всего лишь добродушно развлекается — у него хорошее настроение».

«Надеюсь никогда не узнать, чем он занимается в плохом настроении».

Программа продолжалась: одного за другим Ховард Хардоа вызывал бывших одноклассников и подвергал их наказаниям, отражавшим характер их проступков, тем самым восстанавливая равновесие справедливости во Вселенной.

Олимпия Омстед договорилась встретиться с Ховардом на площадке для пикников у Блинниковского пруда. Ховард прошагал больше пятнадцати километров и прождал ее четыре часа; наконец Олимпия явилась — в компании Гарда Торнблума. «Теперь тебя отвезут в места не столь отдаленные, — сообщил ей Ховард. — Там тебе придется ждать восемь часов, до утра, после чего тебе позволят пройти тридцать километров до реки Виггаль. Для того, чтобы ты никогда не забыла этот урок, я предусмотрел дополнительное наказание». Олимпию обнажили до пояса; одну ее грудь выкрасили в ярко-красный цвет, другую — в не менее кричащий голубой. Вдобавок у нее на животе проштамповали все ту же красно-лиловую букву «Ф». «Превосходно! — заявил Ховард Хардоа. — Впредь думай о последствиях, прежде чем морочить голову доверчивым мальчикам!»

Внимание Ховарда сосредоточилось на Леопольде Фриссе; тем временем Олимпию вывели под руки из павильона в ночную тьму. Леопольд Фрисс в свое время посоветовал юному Ховарду «поцеловать его в задницу». Компаньоны привели шестерых свиней и заставили Леопольда поцеловать каждую соответствующим образом.

Ипполиту Фоуэр, некогда отвесившую Ховарду пощечину на ступенях крыльца школы, выпороли два компаньона, причем Ховард потребовал от маэстро Кутта исполнять погребальный гимн в такт ударам плетей и крикам истязаемой.

Кутт к тому времени уже едва держался на ногах и не мог попасть смычком по струнам. Ховард Хардоа с отвращением выхватил у него скрипку. «Я выпил в пять раз больше вашего! — заявил он Кутту. — Вы похваляетесь музыкальным образованием, но не можете играть под мухой! Какой вы музыкант после этого? Стыд и позор! Вот послушайте, как нужно играть». Ховард подал знак компаньонам; те принялись снова пороть Ипполиту — она ритмично вскрикивала, пока Ховард пиликал на скрипке. Играя, «князь тьмы» начал плясать. Высоко поднимая одну из длинных ног вперед, он слегка взбрыкивал ею, после чего перепрыгивал на эту ногу, крадучись продвигался на несколько шагов, подогнув колени, и повторял такое же па, начиная с другой ноги — продолжая, тем временем, играть с восторженно-сосредоточенным лицом, полузакрыв глаза.

Сосед-зумбольдист, почесав в затылке, недоуменно обратился к Герсену: «По правде говоря, он неплохо играет. Уверенно и выразительно, причем акценты точно совпадают с воплями этой несчастной женщины. В какой-то момент мне даже захотелось воскликнуть «Браво!»»

«Ховарду это пришлось бы по душе, — отозвался Герсен. — В целом, однако, лучше не привлекать к себе внимание».

«Разумеется, вы совершенно правы».

Мелодия закончилась; растрепанная, покрасневшая и плачущая Ипполита вернулась к своему столу. Ховард Хардоа чувствовал необходимость в дальнейшем музыкальном сопровождении. Он повернулся лицом к оркестру: «Теперь все вместе — с огоньком, никто не фальшивит и не отстает! «Мещанские радости» в парнасском ладу!»

Герсен подтолкнул локтем зумбольдиста: «Какая дудка?»

«С бронзовым кольцом».

Ховард Хардоа задал темп, притопывая ногой; оркестр заиграл. Прослушав один куплет, Ховард приказал музыкантам остановиться: «Посредственно! Не более чем посредственно! Корнет должен звучать ярче! А ты, с дудкой! Почему не сыграл традиционное соло?»

Герсен изобразил идиотскую ухмылку: «Я его еще не выучил».

«Нужно было усерднее заниматься!»

«Я делаю все, что могу».

«Ну-ка, еще раз — и повеселее!»

Оркестр заиграл снова; Ховард опять пиликал на скрипке, исполняя нелепый взбрыкивающий танец гуськом.

Внезапно он остановился и топнул ногой, в ярости потрясая в воздухе скрипкой и смычком: «Эй ты, с дудкой! Почему не играешь, как следует? Откуда ты взял это дурацкое «пип-пуп-пуп, пип-пуп-пуп»?»

«Так меня научили — по-другому не умею».

Ховард Хардоа схватился за голову и в приступе раздражения смял свою шапочку: «Ты просто выводишь меня из себя своими «пип-пуп-пуп»! И своей глупой ухмыляющейся рожей! Компаньоны! Возьмите этого придурка и выбросьте его в реку! Мир будет лучше без таких музыкантов».

Компаньоны схватили Герсена и стащили его с эстрады. Ховард обратился к аудитории: «Вы стали свидетелями многозначительного события. Род человеческий подразделяется на три категории. К первой относятся разборчивые и требовательные знатоки с тонким вкусом, пренебрегающие посредственностью. Ко второй — вульгарные массы — такие, как вы. А к третьей — бесталанные выскочки, безуспешно подражающие тем, чьи способности им непостижимы. В данном случае мы имеем дело с представителем третьей категории, безобразно играющим на дудке. Его надлежит хорошенько проучить! Вернемся к музыке, однако. Желающие могут танцевать».

Подхватив Герсена под локти, два компаньона вывели его из павильона и начали спускаться по склону к реке. Третий охранник лениво следовал за ними. Герсен не мог пожелать ничего лучшего. Они спустились по ступеням на лодочный причал и промаршировали к его дальнему концу, за которым подрагивали и волновались в темной воде отражения цветных бумажных фонарей.

Компаньоны схватили Герсена сзади за штаны и за предплечья. Герсен обмяк и безвольно повис у них в руках.

«Поплавай в холодной водичке, освежись! — пошутил один из охранников. — Раз, два, три!»

«Четыре!» — сказал Герсен. Резко повернувшись, он вырвался из хватки компаньонов и нанес тому, что стоял слева, страшный удар ребром ладони по шее, раздробивший трахею. Правому охраннику он проломил темя костяшками пальцев, с размаху опустив кулак. Тут же присев на корточки, он схватил третьего охранника за колени и рванул их на себя. Тот пошатнулся, но устоял, пытаясь отступить и выхватить оружие, висевшее на боку. Вскочив, Герсен ударил его локтем в лицо, сжал ему горло сзади локтевым захватом, повалил лицом вниз, уперся коленями в его мускулистые плечи, схватил обеими руками за подбородок и рывком потянул голову вверх и к себе, сломав ему шею.

Отдуваясь, Герсен поднялся на ноги. Меньше, чем за тридцать секунд, он убил голыми руками трех человек. Перед тем, как столкнуть тела охранников в реку, Герсен экспроприировал один из длинноствольных карабинов, небольшой лучемет и пару кинжалов.

Как только Герсен начал подниматься к павильону, музыка смолкла. Сообщаясь по радио или каким-то иным способом, компаньоны узнали, что на берегу реки происходило что-то неладное.

Из павильона выбежали, пригнувшись, не меньше дюжины охранников. Нахмурившись, Ховард Алан Трисонг стоял на эстраде, глядя в сторону причала. Герсен прицелился в него из карабина и выстрелил в тот момент, когда Трисонг решил спрыгнуть с эстрады. Трисонг перевернулся в воздухе — пуля попала ему в плечо. Герсен тут же выстрелил снова и попал Трисонгу в ягодицу. Перекувыркнувшись еще раз, Ховард Алан Трисонг свалился на пол павильона и скрылся из поля зрения.

Герсен колебался, то порываясь бежать наверх, то отступая на шаг — здравый смысл боролся в нем с почти непреодолимым желанием броситься вперед и прикончить «князя тьмы» наверняка... Опасность была слишком велика. Если Трисонг выжил — а так оно, скорее всего, и было — и если бы Герсена схватили, скорой расправой дело не ограничилось бы. Не мешкая, Герсен перебежал под прикрытие тенистых лиственниц и, обогнув павильон, спрятался на корточках около подъездной дороги, среди машин на неосвещенной стоянке. На фоне озаренного фонарями павильона возникли три бегущие тени «компаньонов». Герсен трижды выстрелил, и на землю упали три тела.

Сжимая в руках карабин, Герсен осторожно приподнялся и выглянул из-за машины, надеясь еще раз заметить Трисонга.

Напряжение опасности возрастало — в нему приближалась, торопилась смерть. Герсен отступил к дороге и спрятался в мокрых зарослях какого-то местного кустарника. К павильону спускалась огромная тень, заслонившая звезды. Все пространство вокруг внезапно озарилось слепящими лучами прожекторов. Герсен решил больше не ждать — несомненно, команда Трисонга начинала прочесывать пришкольные участки инфракрасными сканерами. Герсен подбежал к берегу реки, погрузился в воду с головой и бесшумно поплыл по течению на север, незаметный ни в лучах прожекторов, ни на экранах приборов ночного видения.

Проплыв примерно полкилометра, Герсен выбрался на противоположный берег реки. Встряхнувшись, как вымокшая выдра, он вскарабкался по крутому откосу и встал, наблюдая за происходящим на юге... Снова провал! Второй раз у него была возможность пристрелить Трисонга, и второй раз он только ранил его.

Из днища звездолета к павильону спустились тонкие темные щупальца. Уже через несколько секунд они снова втянулись. Прожекторы погасли; теперь корабль, выделявшийся на фоне ночного неба желтоватыми рядами освещенных иллюминаторов, взмыл метров на триста и повис в воздухе.

Трисонг был на борту, и, несмотря на ранения, его мозг продолжал лихорадочно работать. Неожиданная перестрелка началась, когда поступил сигнал тревоги — а он поступил, когда три охранника отвели на причал неумелого дудочника. Кто был этот дилетант, которому маэстро Кутт почему-то позволил играть в оркестре? Этот вопрос не преминут задать Вальдемару Кутту, и тот сразу расскажет все, что ему известно: бестолковый дудочник прибыл с другой планеты и щедро заплатил за выступление оркестра потому, что хотел находиться в павильоне во время вечернего празднества.

Инопланетянин? Его следовало поймать любой ценой! Немедленно начнутся расспросы в городках, в гостиницах, на заставах, в космопортах. В космопорте Станции Теобальда заметят «Трепетнокрылый Фантамик»; звездолет обыщут. Ховарду Трисонгу сообщат, что зарегистрированным владельцем корабля является некий Кёрт Герсен. Герсен поморщился. Он побежал трусцой по высокому берегу к дороге на Гольчер, после чего повернул на запад вдоль кладбища. Мумии мертвых Блаженного Приюта, зловеще оживившиеся под бледным светом звезд, бдительно смотрели ему вслед.

На главной улице городка Герсен слегка задержался, вспомнив о трехколесном электроцикле. Но прежде всего нужно было позаботиться о старом концертмейстере — Герсен побежал дальше по той же дороге, к дому Вальдемара Кутта.

В окнах фасада горел свет. Герсен крадучись приближался к коттеджу преподавателя музыки, держась в глубокой тени. Маэстро Кутт, в красно-коричневом домашнем халате, гневно расхаживал из угла в угол, то и дело прикладывая ко лбу влажное полотенце. «Пока что все идет хорошо», — подумал Герсен; безмятежность этой сцены заставила его усомниться в правильности своего прогноза. Может быть, звездолет Трисонга уже улетел, и загадка ухмыляющегося идиота-дудочника будет забыта? Тем не менее, Герсен решил подождать. Он устроился в углу плотной живой изгороди и замер.

Прошло пять, десять минут.

На улице никого не было. Герсен нетерпеливо поежился и взглянул на небо: там спокойно мерцали незнакомые созвездия. Вздохнув, Герсен уселся в другом положении; его промокшая до нитки одежда понемногу начинала сохнуть.

Сверху послышался шелест. Герсен сразу насторожился. Опять! Опасность не заставила себя долго ждать.

С неба понемногу спускался небольшой аэромобиль. Тихо и мягко, как тень, машина опустилась на дорогу не больше, чем в десяти метрах от того места, где прятался Герсен. На мостовую спустились три человека — черные силуэты на фоне едва различимого звездного зарева. Несколько секунд они стояли, тихо обмениваясь короткими фразами — судя по всему, убеждались в том, что прибыли по указанному адресу.

Пригнувшись за живой изгородью, Герсен обогнул любовно подстриженные Вальдемаром Куттом цветущие кусты гортензии и притаился за стойкой ворот.

Из коттеджа дирижера послышались приглушенные восклицания: маэстро Кутт стоял, возмущенно размахивая руками, и жаловался на события сегодняшнего вечера низенькой толстенькой женщине — та слушала его в испуганном изумлении.

По улице приближались два человека. Они свернули в маленький сад преподавателя музыки. Герсен проломил первому лоб чугунным садовым украшением, схватил второго за горло и пронзил ему сердце кинжалом.

Наступила тишина. В коттедже маэстро Кутт возобновил возбужденное хождение из угла в угол, продолжая говорить, разводя руками и временами задерживаясь, чтобы подчеркнуть тот или иной особенно гнусный эпизод.

Герсен прокрался вдоль живой изгороди в прежнее укрытие. Третий агент Трисонга — скорее всего, пилот — ждал сообщников, прислонившись боком к машине. Герсен отступил подальше, перескочил через изгородь, бесшумно подошел сзади к пилоту и одним ударом кинжала перерубил ему шейные позвонки.

Сложив три трупа в багажник аэромобиля, Герсен поднял машину в воздух, тихо пролетел над Блаженным Приютом — в городке светились только уличные фонари, местные жители уже закрыли ставни — и посадил аэромобиль на мостовую перед входом в гостиницу «Свечер». Тихонько поднявшись к себе в номер, он с облегчением переоделся в привычный легкий костюм и положил в карман куртки «Дневник мечтателя». Вернувшись к летательному аппарату, он поднялся в ночное небо и полетел на юг, к Станции Теобальда.

Над рекой Далглиш Герсен замедлился, приземлился на берегу и выкинул из багажника в реку тела трех «компаньонов», после чего продолжил полет на юг.

Через некоторое время внизу показалась россыпь редких огней — Станция Теобальда. Периметр космопорта был размечен медленно мигающими сигнальными лампочками, синими и красными.

Никем не замеченный и не встречая никакого сопротивления, Герсен приземлился около своего «Трепетнокрылого Фантамика», поднялся на борт и включил навигационные системы.

Следовало, однако, позаботиться о летательном аппарате Трисонга. Если бы Ховард Алан Трисонг нашел свою машину здесь, рядом с площадкой, откуда улетел «Фантамик», он сделал бы естественные и очевидные выводы. Чиновник под навесом космического терминала, конечно, предоставил бы Трисонгу регистрационный код «Фантамика», а регистрационный код позволил бы установить личность Кёрта Герсена — а также адрес регистрировавшего звездолет Джехана Аддельса в Понтефракте на Алоизии... Повозившись некоторое время, Герсен сумел отсоединить предохранительные контакты сиденья пилота, зафиксировал штурвал так, чтобы машина летела вперед, постепенно поднимаясь, и отправил аэромобиль в ночное небо.

Вернувшись в звездолет, он задраил люки и покинул оставшийся внизу кантон Леландер. На высоте примерно пятнадцати километров Герсен задержал корабль и внимательно изучил окрестности. Ни макроскоп, ни радар, ни ксенодный детектор не позволили обнаружить никаких следов звездолета Трисонга — что Герсена вполне устраивало, так как «Трепетнокрылый Фантамик» не был оснащен тяжелым вооружением.

Пролетев далеко на север, Герсен приземлился в безлюдной тундре, где никакие детекторы Трисонга не смогли бы его обнаружить, даже если бы тот продолжал поиски.

Здесь царило безмолвие. За прозрачной сталью иллюминаторов простирался холодный мшистый ковер под холодным и ясным звездным небом. Герсен приготовил себе горячий гуляш, подкрепился и развалился в кресле. Он чертовски устал, у него ныла каждая мышца, но калейдоскоп странных настроений не давал ему уснуть; нервное возбуждение постепенно улеглось и сменилось раздражением, вызванным неспособностью убить Ховарда Трисонга и противоречиво смешанным с мрачным удовлетворением тем серьезным ущербом, который ему все-таки удалось нанести — теперь Трисонга должны были преследовать не только боль и не находящая выхода ярость, но и возрастающая неуверенность в себе, даже страх... В конечном счете за этот вечер Герсену, по меньшей мере, удалось заставить «князя тьмы» занять неудобную оборонительную позицию. Только разобравшись в трижды раздвоенной личности Трисонга, однако, можно было осмыслить невероятный спектакль, состоявшийся в школьном павильоне... Раскрыв «Дневник мечтателя», Герсен принялся изучать его содержание. Но он слишком устал, чтобы заниматься этим с должным прилежанием... Вскоре он перебрался на койку и уснул.

Глава 14

Наутро Герсен спустился наружу, чтобы выпить чашку чая в косых лучах северного солнца. В прохладном воздухе чувствовался напоминавший о сыром потухшем костре запах влажной грязи и растительности, медленно гниющей на протяжении бесчисленных столетий. Южный горизонт заслонили пологие холмы; во всех других направлениях расстилалась бескрайняя, плоская, почти болотистая тундра. Землю покрывал жестковатый упругий слой пушистого серо-зеленого лишайника, усеянный редкими пучками жухлой осоки и черного подорожника с мелкими алыми ягодами. Встреча бывших одноклассников в лицее Блаженного Приюта казалась воспоминанием о чем-то далеком не только в пространстве, но и во времени.

Герсен вернулся в салон корабля и налил себе еще чашку чая. Усевшись на верхней ступеньке трапа, скупо озаренного восходящей звездой ван Каата, он снова принялся за изучение «Дневника мечтателя».

Чай остывал. Герсен читал страницу за страницей и в конце концов добрался до того места, где слова юного Ховарда обрывались посреди незаконченной фразы.

Отложив блокнот, Герсен долго смотрел куда-то вдаль. Когда-то Ховард Хардоа горевал о пропаже этого дневника. Для нынешнего Ховарда Алана Трисонга он послужил бы драгоценным сувениром, напоминавшим о горьких и сладостных днях его юности. Более того — что гораздо важнее — дневник этот определял все его существо, раскрывал его самые сокровенные помыслы, то есть ценность его не поддавалась исчислению. Что, если бы Ховард узнал сегодня о том, что дневник нашелся? Ситуация допускала несколько вариантов дальнейшего развития событий. Ховард считал, что дневник у него украл друг детства, Нимпи Клидхо. Таким образом, важнее всего было бы установить местонахождение Нимпи? Что стало с Нимпи Клидхо, где он теперь?

Герсен сидел и думал: о молодом Ховарде Хардоа — уязвимом, нерешительном, чувствительном; о сегодняшнем Ховарде Алане Трисонге — властном, излучающем уверенность в себе, пульсирующем жизненной энергией. Герсен снова взял «Дневник мечтателя»: казалось, от поблекшей красной обложки исходила дрожь той же таинственной энергии... При первом прочтении дневник производил впечатление довольно-таки бесформенной мешанины фантазий. Помимо самоутверждающих заявлений, он содержал записи бесед между семью паладинами, а также дюжину стихотворных повествований. В одной из последних глав раскрывалась тайна языка «наомеи», понятного только семи паладинам; юный Ховард изобрел силлабарий из 350 слоговых символов, позволявших надлежащим образом записывать слова на языке «наомеи». Прежде чем он успел полностью разработать лексикон и грамматику этого языка, однако, записи в дневнике внезапно оборвались.

На заполнение блокнота Ховард явно затратил несколько лет. Первоначальный манифест занимал полторы страницы — заявление, в котором читатель, относящийся к автору с симпатией, мог бы различить способность к живому и даже убедительному изложению, тогда как цинично настроенный скептик назвал бы его пустопорожним ребяческим бахвальством. То же самое, по мнению Герсена, можно было бы сказать обо всем дневнике в целом — окончательный вывод позволяло сделать только сравнение фактических достижений с детскими мечтами. В этом смысле сочинение юного Ховарда никак не позволяло говорить об инфантильной похвальбе. С этой точки зрения дневник скорее можно было рассматривать как робкое преуменьшение своих возможностей.

Дневник начинался таким образом:

«Я — Ховард Алан Трисонг. Я не присягал на верность клану Хардоа и не жду от него никакой поддержки. То, что мое появление имело место при посредстве Адриана и Ребы Хардоа — случайность, не подвластная моей воле. Предпочитаю утверждать, что существо мое происходит из иного источника: я порожден бурой землей, комок которой сжимаю в руке, серой пеленой дождя и стонущим ветром, сверкающими лучами волшебной звезды Меамоны. Я состою из материи, оплодотворенной десятью спектральными цветами; пять этих цветов распустились в лесу Дахейн, пять других — проблески, высеченные из искристого света Меамоны.

Такова моя сущность.

По праву сходства я притязаю на происхождение от Демабии Хаткенса[68] — а именно как потомок его супруги, принцессы Веселицы из цитадели Поющего Леса, породившей Шерля Трисонга, рыцаря Пылающего Копья.

Мой вистгайст[69] познается при посредстве тайного магического имени.

Имя сие есть ИММИР.

Да поразят раком печени и слепотой гнетущие лучи темной звезды, спутницы Меамоны, того, кто посмеет произнести это имя с пренебрежением!»

На следующей странице был наклеен рисунок, сделанный неопытной рукой, но проникнутый воодушевлением и серьезной целеустремленностью. Изображены были стоящие друг перед другом обнаженный мальчик и обнаженный юноша; мальчик — в мужественной и решительной позе, юноша — в несколько бестелесном, идеализированном виде, излучающий некое невыразимое свойство отважной пылкости, смешанной с восхищением волшебством бытия.

«Таково, — подумал Герсен, — было представление юного Ховарда о себе и о своем вистгайсте».

За рисунком следовал ряд афоризмов — одни легко поддавались прочтению, другие неоднократно стирались и переписывались, в связи с чем стали почти неразборчивыми:

«ВХОЖДЕНИЕ В БЕЗВЫХОДНОСТЬ.

Проблемы подобны деревьям Слезнокаменного леса — издали они кажутся стеной, но между стволами всегда можно пройти.

Я — возвышенное существо. Я верю. Я набегаю волной, и дело сделано. Я сокрушаю героев, я преклоняю обворожительных дев, я воспаряю в теплоте чудесной тоски по неизреченному. В пылком порыве я перегоняю время и мыслю немыслимое. Мне известно тайное могущество. Оно порождается изнутри и создает непреодолимый напор. Опьяненный этой силой, я вкушаю радость величавого шествия прекрасных нимф Таттенбарта, торжества души над бесконечностью. Мое могущество — ВЛОН, его секрет не может быть известен никому. Вот тайный символ:

Я люблю златокудрую Глэйд. Она прозябает в дреме, как морской анемон, покачивающий лепестками в прохладной воде. Она не знает, что я — это я. Как проникнуть в ее душу? Как овладеть чарами, сливающими воедино наши блуждания во снах? Если бы только я мог тихо беседовать с ней при свете мерцающих звезд, на тихом ложе бездонных вод!

Я различаю очертания — да, есть способы подчинить непокорную бестию. Но мне нужно многому научиться. Страх, паника, ужас — они подобны бесноватым великанам, их необходимо поработить и заставить мне служить. И это будет сделано. Где бы я ни был, они будут следовать за мной по пятам, незримые и неведомые — пока я не отдам приказ.

Глэйд!

Я знаю — она должна меня слышать.

Глэйд!

Соткана из звездного света и цветочной пыльцы, она дышит памятью о полночной музыке.

Чудо из чудес, чудо из чудес, чудо из чудес.

Сегодня я показал ей Символ — ненароком, так, как если бы он ничего не значил. Она его видела — она на меня посмотрела. Но не сказала ни слова».

(Несколько дальнейших отрывков были стерты и переписаны более уверенным почерком.)

«Что есть власть? Средство осуществления желаний. Для меня власть — насущная необходимость. Сама по себе власть — доблесть и бальзам, сладостный, как девичий поцелуй. Подобно девичьей любви, она доступна — достаточно протянуть руку и взять ее.

Я одинок. Меня окружают враги — невежи, оболтусы, хамы! — уставились со всех сторон, выпучив безумные глазищи. Пробегая мимо, они издевательски вихляют задами.

Глэйд, Глэйд, что ты наделала? Я тебя лишился, ты осквернена, ты себя погубила! О, восхитительная оскверненная Глэйд! Ты познаешь сожаление и раскаяние, ты запоешь рыдающие гимны скорби — но тщетно! А что касается этого сукиного сына, Таппера Садальфлури, я отвезу его в янтарной гондоле на остров Головорубов и продам перекупщикам-моалам.

Но пора выбросить все это из головы и подумать о будущем».

Начиная с новой страницы, Ховард пользовался густыми темными чернилами с красновато-лиловым отблеском. Почерк его стал еще увереннее — символы приобрели привычно повторяющиеся формы. Следующий отрывок был озаглавлен:

«МАНТРИКА

Приращение власти — самоподдерживающийся процесс. Сначала накопление власти происходит медленно, но ускоряется согласно директивам.[70] Первые шаги в этом направлении предпринимаются спокойно, уравновешенно, почти беспечно: фактические намерения тщательно скрываются. На этой стадии методично преодолеваются все внутренние преграды. Дисциплина, как таковая, может быть полезна, но только тогда, когда дисциплиной обременяются другие; по отношению к себе это понятие неприменимо. Прежде всего и превыше всего — раскрепощение: полное освобождение от Наставлений, от ощущения так называемого «внутреннего долга», от сочувственных эмоций, расслабляющих решительность, необходимую для приобретения власти».

(Запечатлев этот манифест, Ховард, судя по всему, не возвращался к дневнику несколько месяцев, после чего его почерк снова изменился: символы стали высокими, угловатыми, подпрыгивающими, словно пульсирующими почти осязаемой энергией.)

«В городе появилась новая девушка!

Ее зовут Зейда Мемар.

Зейда Мемар.

От одной мысли о ней у меня темнеет в глазах, обворожительный образ вспыхивает в мозгу как электрический разряд.

Она живет в своем собственном космосе, окрашенном в ее собственные цвета, подчиняясь своим собственным очаровательным порывам! Как проникнуть в ее космос? Что позволит нам обменяться тайнами? Какое стечение обстоятельств приведет к нашему слиянию — телесному и духовному — в пылких объятиях?

Понимает ли она меня так же, как я понимаю ее?»

Несколько следующих страниц были заполнены экстравагантными рассуждениями о Судьбе и о последствиях случайной встречи Ховарда с Зейдой Мемар.

Еще один отрывок содержал страстные риторические призывы к внутреннему самоощущению Зейды Мемар. Текст не содержал никаких указаний на фактический характер развития взаимоотношений Ховарда и его возлюбленной или на результаты его попыток завладеть ее вниманием; лишь последний параграф свидетельствовал о безудержном взрыве возмущения Ховарда Хардоа тем, как к нему относились другие:

«Меня окружают враги! Следят, очумело вытаращив глаза! Проходя мимо, то издевательски подпрыгивают, то пошатываются, словно влекомые ураганным ветром, и бросают мне в лицо дерзкие насмешки. Я вижу их насквозь через призмы нескольких умов: это полезно.

Время пришло. Я призываю Иммира.

Иммир! Вперед!»

Здесь «Дневник мечтателя» разделяла чистая страница. В каком-то смысле все, что предшествовало этой странице, можно было назвать «частью первой», а все последующее — «частью второй». Вторая часть была испещрена четкими округлыми символами. Если предыдущие отрывки нередко носили характер лихорадочных восклицаний, теперь Ховард держал себя в руках.

На первый взгляд, начало второй части служило продолжением конца первой, но связь эта, скорее всего, была случайна и вводила в заблуждение.

«Я оросил своей кровью заветное убежище и осенил себя знамением. Я произнес слово: я призвал Иммира, и он явился.

Я сказал: «Иммир, время пришло. Встань бок о бок со мной».

«Как может быть иначе? Мы едины».

«Пришла пора заняться нашими делами. Соберем отряд, чтобы каждый из непобедимых паладинов знал и понимал другого».

«Быть посему! Вступи в ореол лучей Меамоны — и ты распознаешь каждого из рыцарей по их благоухающим цветам».

Искристый луч коснулся черной жемчужины — тут же явилась фигура в роскошных черных доспехах. Иммир и черный рыцарь обнялись, как старые боевые товарищи, ветераны многих сражений.

«Перед тобой первый паладин, Джеха Райс — Джеха Премудрый. В перспективе грядущего ничто не ускользает от его вещего взора; он предвидит возможности и рекомендует необходимое — а перед лицом необходимости нет места мягкости, жалости, состраданию, милосердию».

«Приветствую тебя, благородный рыцарь!»

На ладони Иммира сверкнул озаренный Меамоной рубин — к присутствующим присоединилась фигура, облаченная в алые доспехи с амфрускулами.[71]

«Нашим взорам явился Лорис Хоэнгер, красный паладин. Он сведущ и опытен во всем, что относится к ухищрениям палаческого ремесла. Ему легко даются свершения, вызывающие изумление у обычного человека. Он не знает страха. «А-ха-ха!» — восклицает он, когда со звоном обнажаются боевые фальбарды».

«Лорис, будь моим красным рыцарем! Клянусь тебе, нас ожидают подвиги и набеги, превосходящие все былое».

«Рад слышать».

«Иммир! Кто еще встанет на нашу защиту?»

Иммир раскрыл ладонь, державшую изумруд, и рядом возник статный воин в зеленом одеянии идаспийского вельможи. Высокий и мрачный, с волосами оттенка полночного мрака, он стоял, сверкая ярко-зелеными очами.

«Познакомься с Мяутой, зеленым паладином. Таких, как он, больше нет — податливый, как воск, он умеет приспособиться к любой ситуации, но ум его полон странных и зловещих помыслов. Он отваживается на самые безумные выходки, никто лучше него не умеет беспощадно использовать преимущество неожиданности. Угрызения совести ему чужды, как холоднокровной ящерице, он не оправдывается и не объясняется ни перед друзьями, ни перед врагами. Никто не находит выход из лабиринта быстрее Мяуты, ему нет равных в разгадке головоломок — и при этом он исключительно талантливый музыкант, владеющий многими инструментами в самых различных ладах».

«Зеленый Мяута, согласен ли ты стать нашим паладином?»

«С величайшей радостью — и на веки вечные».

«Превосходно! Кто еще, Иммир?»

Иммир вынул граненый топаз, вспыхнувший золотистым светом в лучах Меамоны: явился рыцарь в черном гребенчатом шлеме с желтым плюмажем, в высоких желтых сапогах и в желтых перчатках с раструбами. За плечами, на оружейном ремне, у него висела лютня. Иммир обратился к нему с приветствием и представил его:

«Поистине нам улыбнулась удача, ибо отныне нас сопровождает Весельчак Блесковод — он сумеет нас развлечь, когда паладинам наскучит ратный труд. В бою он — лукавый мастер ужасных трюков и уловок. Только Мяута не уступает ему в искусстве замышления коварных заговоров и ошеломительных неожиданностей».

«На кого еще, Иммир, мы можем положиться?»

«Смотри, как играет в лучах Меамоны этот сапфир! Я призываю Руна Отмира, синего рыцаря!»

Вперед выступил стройный решительный паладин, жизнерадостный и пригожий, как воспоминание о безоблачном небе детства.

«А вот и наш беспечный Рун, доблестный и любезный, не знающий ни отчаяния, ни поражения! Иные его называют Кротким Руном — он наносит удары наотмашь и рубит супостатов на куски, но никогда не впадает в ярость ожесточения и позволяет пленникам быстро искупить свои прегрешения».

«Рун Отмир, мы приветствуем тебя! Станешь ли ты одним из нас?»

«Никакие ветры, громы и молнии, никакие ужасы войны, никакие интриги и заговоры мелочных негодяев и злобных трусов не удержат меня от того, чтобы встать на вашу защиту!»

«Тогда отныне ты — наш верный паладин».

«Кто еще, Иммир? Достоин ли кто-нибудь еще присоединиться к нашему чудесному отряду?»

«Еще один, только один — и мы будем в полном составе».

Иммир раскрыл лежащий на ладони молочно-белый кристалл: «Приди же, Эйя Паниче, белый рыцарь!»

Явилась фигура в черном плаще поверх доспехов из белых цехинов. На бледном изможденном лице этого паладина не было никаких признаков юмора — глаза его горели за решеткой забрала, как отражения бледного пламени.

Иммир произнес: «Эйя, внушающий врагам цепенящий ужас, неразговорчив. Его деяния говорят сами за себя, и трепет страха следует за ним подобно незримому шлейфу. Возрадуйтесь, паладины: с нами грозный Эйя Паниче!»

«Приветствую тебя, Эйя Паниче — будь нашим собратом-паладином, и вместе мы преодолеем все превратности судьбы».

«Надеюсь».

Иммир сказал: «Так что же, семь доблестных рыцарей? Пожмем друг другу руки, заключив клятвенный договор, расторгнуть который сможет только плачевная смерть».

Возражений не было — так сплотилась благородная дружина, которой суждено было совершить неслыханные подвиги, затмевающие все легенды древности и все мечты грядущего».

На следующих страницах юный Ховард попытался изобразить семерых паладинов, причем налицо были признаки многочисленных исправлений, как если бы Ховард действительно рисовал с натуры. Этими набросками завершалась вторая часть дневника.

За ней следовали несколько страниц заметок и памятных записок, причем лишь немногие из них были начертаны символами «наомеи». По-видимому, Ховард устал выводить свои иероглифы и продолжал записи на общепринятом языке.

Помимо прочего, здесь можно было найти перечень описательных заголовков:

«1. Приключение в Туарехе.

2. Дуэль с поборниками Сарсена Эбратана.

3. Пришествие Зейды.

4. Дерзкое высокомерие Короля-Вепря.

5. Покинутая Зейда.

6. Замок Харунд.

7. Соблазнение Зейды.

8. Семь чудаков из Хальтенхорста.

9. Любопытное происшествие на постоялом дворе «Под зеленой звездой».

10. Знаменитые состязания Ветреного Вуна.

11. Темницы Морны.

12. Торжество паладинов!»

Судя по всему, Ховард Хардоа намеревался сопроводить эти двенадцать заголовков какими-то рассказами, но на дальнейших страницах дневника содержались лишь разрозненные отрывки и фрагменты. Затем, когда оставалась нетронутой еще примерно треть блокнота, записи внезапно обрывались посреди последней незаконченной фразы.

Герсен отложил блокнот в сторону. Спустившись на упругий мшистый ковер тундры, он принялся расхаживать, заложив руки за спину, вокруг «Трепетнокрылого Фантамика». Все еще могло получиться. Его постигла неудача в Воймонте, и в Блаженном Приюте тоже, но в связи с «Дневником мечтателя» открывалась еще одна, третья возможность — вполне перспективная, если воспользоваться ею с надлежащей осторожностью. К любой очевидной наживке Ховард Алан Трисонг, дважды раненый, отнесется с исключительным подозрением.

Задача, таким образом, заключалась в том, чтобы разместить наживку там, где она воспринималась бы как нечто другое.

Герсен остановился, мрачно глядя на юг. Прежде чем строить какие-либо планы, следовало еще раз побывать в Блаженном Приюте.

О соблюдении запретов, относившихся к полетам в воздушном пространстве кантона Мониш, явно никто не беспокоился — перестал о нем беспокоиться и Герсен. Примерно через час после полудня «Трепетнокрылый Фантамик» спустился из низко нависшей тучи на опушку леса за фермой семьи Хардоа. Памятуя о затруднениях, с которыми ему пришлось столкнуться раньше, Герсен тщательно вооружился, после чего задраил люк звездолета и вышел из леса на открытое пространство. Справа блестел большой пруд, слева простиралось поле, когда-то обрабатывавшееся родителями Нимпи Клидхо. По мере того, как Герсен приближался к Помещичьей Ферме, Ледезмус Хардоа вышел из амбара с ведром птичьего корма; вытряхнув корм в курятник, он вернулся в амбар.

Герсен подошел к двери фермерского дома и постучал.

Дверь сдвинулась в сторону; в проеме появилась высокая тощая фигура Ребы Хардоа. Она смерила Герсена с головы до ног непонимающим взглядом.

Герсен вежливо поздоровался и сказал: «Сегодня я осмелился потревожить вас в связи с профессиональным поручением. Мне нужны кое-какие дополнительные сведения. Само собой, я готов заплатить за время, которое вы могли бы мне уделить».

Реба Хардоа нервно выпалила: «Сейчас господина Хардоа нет дома. Он уехал в поселок».

Ледезмус снова вышел из амбара и заметил Герсена. Поставив ведро на землю, он проковылял по заднему двору к крыльцу: «Так вы вернулись, а? Вы слышали, что наделал Ховард?»

«Нет. Что случилось?»

Ледезмус хохотнул и вытер рот тыльной стороной руки: «Может быть, мне не следует смеяться, но Ховард окончательно спятил — завалился на встречу бывших одноклассников с бандой головорезов и заставил всех плясать под свою дудку. Свел старые счеты, как говорится».

«Ужасно, просто ужасно! — взвыла Реба Хардоа. — Он оскорбил ван Буйеров, унизил Блоя Садальфлури и устроил неимоверные пакости! Нам стыдно за непристойные проделки нашего сына — что еще я могу сказать?»

«Не унывай по этому поводу, мама, — успокоил ее Ледезмус, — ничего страшного. По правде говоря, я только усмехаюсь, когда мне рассказывают, как Ховард накуролесил в школе. Кто бы мог подумать, что мой братец окажется таким злопамятным прохвостом?»

«Он нас опозорил! — воскликнула Реба. — Твой отец до сих пор пытается как-то уладить отношения с лучшими семьями кантона».

«Отцу не в чем себя обвинить, — возразил Ледезмус. — Ховард давно не имеет к нам никакого отношения».

«Я тоже так считаю, — согласился Герсен. — Очень жаль, что он навлек на вас незаслуженные порицания».

«Приходя в Храм Наставлений, я не знаю, куда спрятаться — все на меня смотрят и судачат», — пожаловалась Реба.

«А ты их не бойся, — посоветовал Ледезмус. — Пригрози, что в случае чего позовешь Ховарда, и он их снова проучит. Они живо заткнутся и станут паиньками».

«Ты с ума сошел! Тебе бы все шутки шутить. Лучше предоставь этому господину нужные ему сведения — он готов за них заплатить».

«Неужели? Что вас интересует на этот раз?»

«Ничего особенного. Вы упомянули об одном приятеле Ховарда, по имени Нимпи Клидхо».

«Было дело. Что с того?»

«Что случилось с Нимпи? Где он теперь?»

Ледезмус нахмурился и посмотрел на унылый маленький дом под двумя чахлыми джинсоками, за заброшенным соседним полем: «Клидхо... Странная у них была семья, инопланетного племени. А старик Клидхо, тот был самый чудной из всех — что не удивительно, конечно, ведь это он служил мармелизатором в приходе Флютера. Уж не помню точно, как все это было, но им очень не понравилось, что Ховард поколотил Нимпи и обвинял его в краже своей драгоценной книжонки. Мамаша Нимпи, госпожа Клидхо, даже пришла к отцу жаловаться, после чего отец устроил Ховарду головомойку. А тот сбежал в космос, чтобы сделать карьеру — и добился успеха, как мы теперь видим».

«Ледезмус, как ты можешь так говорить? Его кошмарное хулиганство навлекло на нас позор!»

Ледезмус только рассмеялся: «Жаль, что я не побывал на вечеринке в лицее! Только представьте себе Мэддо Страббинса, сидящего голой задницей на льду! Такой редкостной картиной я не прочь был бы полюбоваться».

«Так что же случилось с Нимпи?» — напомнил Герсен.

«Семья Клидхо уехала, и мы больше их не видели».

«Куда они уехали?»

«Мне они ничего не говорили», — Ледезмус повернулся к матери: «А тебе?»

«Они вернулись туда, откуда прилетели, — Реба Хардоа ткнула большим пальцем вверх. — Когда прежние владельцы фермы Клидхо умерли, кто-то связался с их инопланетной родней, и сюда прибыли родители Нимпи. Это было еще до того, как ты родился. Мы с ними редко общались, в чем нас трудно упрекнуть, учитывая род занятий старого Клидхо».

«Городской потрошильщик и мармелизатор», — с отвращением обронил Ледезмус.

Реба Хардоа содрогнулась и повела костлявыми плечами: «Все там будем — нарушай Наставления или соблюдай, смерти все равно. И все же, кто возьмется быть мармелизатором, кроме человека низкого происхождения или с другой планеты?»

Из города вернулся Адриан Хардоа. Увидев Герсена, он остановился, с подозрением переводя взгляд с одного лица на другое: «Что тут происходит? Ховард опять что-нибудь натворил?»

«Еще не успел, — отозвался Герсен. — Мы обсуждаем ваших соседей, семью Клидхо».

Адриан крякнул, жестом пригласил всех зайти в дом и бросил шляпу на софу: «Неважнецкие были людишки, безродные. Все у них из рук валилось, да и сынок ростом не вышел. Мелкота, короче говоря. Хорошо, что они уехали».

«А куда они уехали?»

«Кто знает? Куда-то к черту на кулички, на другую планету».

«Разве ты не помнишь? — вмешалась Реба. — Старый Ото говорил, что возвращается в родные места».

«Что-то такое припоминаю».

«А где его родные места, откуда он родом?» — спросил Герсен.

Адриан Хардоа недружелюбно покосился на гостя: «Семья Хардоа — прямые потомки дидрама Флютера. Я — работал инструктором в колледже, моя мать — из рода Биствайдеров, а отец моей матери был Двинт в девятнадцатом поколении! Ото Клидхо зарабатывал на жизнь потрошением трупов и слышать не хотел ни о каких Наставлениях. Следует ли, на этих основаниях, считать меня его закадычным приятелем?»

«Ни в коем случае!» — поспешил признать Герсен.

Адриан угрюмо кивнул: «Пойдите, полюбуйтесь на мармели. Старший Клидхо — тот, чью землю унаследовал Ото — все еще красуется на кладбище. Там, на табличке, сказано, откуда он родом».

«Вот, правильно! — воскликнул Ледезмус. — У отца всегда найдется ответ, он не подведет!»

Ледезмус и Герсен отправились в город на старом автофургоне семьи Хардоа. По дороге Ледезмус распространялся по поводу безобразных проделок Ховарда на встрече одноклассников. Жестокости брата явно не вызывали у него ни стыда, ни сожаления — он то и дело фыркал от смеха.

Остановив фургон у церкви, Ледезмус провел Герсена на кладбище, пробираясь в толпе застывших мертвецов с беззаботными прибаутками старого знакомого: «Тут собрались покойники из рода Хардоа и прочие потомки дидрамов. А там, в сторонке — всякие инородцы и субъекты с сомнительной репутацией».

Начинало смеркаться. Ледезмусу и Герсену приходилось нагибаться, чтобы прочесть надписи на пьедесталах застывших мумий. Таблички напоминали забывчивым представителям будущих поколений об именах усопших, упорно не желавших раствориться в бездне безвестности: «Кассиде... Хорнблат... Дадендорф... Люп... Клидхо...».

Герсен протянул руку: «Вот кто-то из семьи Клидхо».

«Это, кажется, мать старого Ото Клидхо, точно не помню. Ага! Здесь у нас имеется Люк Клидхо, он-то и был первым владельцем их фермы. А вот и ответ на ваш вопрос: «Родился на далекой планете Заповедный Бетюн в созвездии Вóрона — в мире, лишенном благодати Наставлений. Уже в молодости отличился в качестве гида, сопровождавшего экскурсии, и прилежным трудом заслужил пост инспектора заболеваний диких животных, а затем и должность первого заместителя таксидермиста. По прибытии в Блаженный Приют с тем же похвальным прилежанием обрабатывал землю, благодаря чему содержал семью из нескольких человек, хотя, к величайшему сожалению, никто из них не прислушался к Наставлениям дидрамов». Как раз то, что вы искали!» — торжествующе заявил Ледезмус.

Возвращаясь по кладбищу к церкви, Герсен случайно заметил мармель девушки — почти еще девочки. Она стояла, настороженно выпрямившись и чуть наклонив голову набок, словно прислушивалась к далекому звуку, голосу или птичьему пению. Статую-мумию, босую и простоволосую, одели в скромное длинное платье. На табличке пьедестала было написано: «Зейда Мемар, несчастное дитя, покинувшее этот мир и любящих родителей в пору первого цветения. Увы! Что может быть печальнее судьбы этой бедной девушки?»

Герсен привлек внимание Ледезмуса к мармелю Зейды: «Вы что-нибудь помните об этой истории?»

«Помню, как же! Во время школьного пикника она ушла в лес, а потом ее нашли в Хурмяном озере. Красавица, каких мало — никто так и не понял, с чего она утопилась».

Солнце уже скрылось за вереницей деодаров; молчаливые мармели белели в полумраке.

Ледезмус спохватился: «Пора идти! Здесь лучше не оставаться в темноте».

Глава 15

Выдержка из апокрифа «Ученик аватара» в «Рукописи из девятого измерения»:

«Пьедестал окружало нечто вроде низкой насыпи из накопившихся за десять тысяч лет обломков поверженных памятников лжепророкам. Последний опрокинутый монумент, изображавший Берниссуса, валялся сверху, величественно протянув к небу единственную оставшуюся ногу. Мармадьюк, державшийся поодаль в душной и колючей бурой рясе, прослезился, охваченный сожалением о прошлом.

Но вот уже принесли и воздвигли статую Святейшего Мунгола, дабы толпа восхваляла его.

Воедержец Гортландский взобрался на постамент, воздел руки и воззвал звенящим голосом: «Победа! Наконец и навсегда — победа! Святейший Мунгол, истинный хранитель и защитник земли нашей, возвысился! Так тому и быть, во веки веков! Возрадуемся!»

Ликующая, пляшущая хороводами орда отозвалась гортанными возгласами. Повелители ветров звонко ударяли в щиты сверкающими кольчугой кулаками, брахи-волынщики, раздувая щеки, затянули пронзительные древние псалмы. Нравоблюстительницы в мерцающих полупрозрачных накидках звенели колокольчиками и осеняли себя знамениями, карлики-вефкины прыгали от радости.

Вновь заговорил воедержец: «Свершилось! Парапет охраняют непобедимые венцедоры. Отныне Берниссус — меньше, чем ничто: воспоминание о вонючем нужнике в кошмаре прокаженного!

Но ни слова больше о прошлом! С высоты пьедестала Святейший Мунгол устремил вдохновенный взор в бескрайние просторы вечности. Пусть каждый возьмет свою долю трофеев и прошествует, торжествуя, в родные селения — синее племя на восток, зеленое на запад — а я, с моими кантатурками, вернусь на север!»

Воинство разразилось последним победным кличем и рассеялось — каждый ушел своим путем. Лишь одна группа из семи человек отправилась на юг по Слезоточивой пустоши к Сессету: курносый плечистый увалень и сквернослов Катрес, три ординарных лигона — Шальмар, Бахук и Амаретто, Имплиссимус, кавалер ордена Голубого Керланта, обжора Рорбак и Мармадьюк.

По дороге, посреди пустоши, им повстречался караван из трех фургонов, груженых доверху добром, награбленным в Моландерском аббатстве. Командовал караваном одноглазый проходимец Хорман. Расправа с Хорманом и его подручными была короткой, и банда занялась дележом добычи.

В первом фургоне Мармадьюк обнаружил прелестную Суфрит, некогда мучительно пленившую его сердце на Большом Маскараде. К ужасу и отчаянию Мармадьюка, Катрес настоял на том, чтобы Суфрит считали частью его доли награбленного, и никто другой не посмел ему возражать.

Движимый лукавой предусмотрительностью, Катрес сообщил Мармадьюку: «Так как ты выразил неудовлетворение решением большинства, раздели добычу по своему усмотрению на семь частей, и пусть каждый выберет ту долю, какая ему приглянется».

«В каком порядке будет производиться выбор?»

«По жребию».

Мармадьюк занялся дележом. Суфрит прошептала ему на ухо: «Тебя надули. Тебе не дадут выбирать раньше других на том основании, что ты занимался дележом и мог припасти для себя все самое ценное: тебе достанется то, чем пренебрегут остальные».

Мармадьюк застонал от раздражения. Суфрит продолжала: «Слушай! Сделай меня — только меня — одной долей, остальные сокровища раздели на пять частей, а в последнюю долю отложи три железных ключа Хормана, его сапоги, барабан и прочую рухлядь. Само собой, хлам достанется тебе. Не забудь взять три ключа, остальное выбрось».

Мармадьюк последовал ее совету. Опять же прибегнув к надувательству, похотливый Катрес приобрел право первого выбора и с напускным торжеством объявил Суфрит своей собственностью. Другие выбрали доли, содержавшие золото и драгоценные камни, а Мармадьюку досталось барахло Хормана.

По окончании дележа неожиданно обнаружилось, что тягловые твари сбежали; хуже того, кто-то надрезал ножом бурдюки с водой — в них не осталось ни капли.

Разъяренные сообщники принялись обмениваться обвинениями. «Как мы доберемся до Сессета по выжженной пустоши? Туда еще пять дней пути!» — восклицал Катрес.

«Не беспокойтесь! — заявила Суфрит. — Неподалеку, к югу от дороги, есть родник. Мы дойдем до него еще до захода солнца».

Ворча, уже страдавшие от жажды разбойники взвалили на плечи мешки с награбленным добром и поплелись на юг. В сумерках они пришли к цветущему саду, окруженному высокой чугунной оградой с отравленными острыми навершиями. Единственный вход загораживала чугунная дверь, закрытая на замок, и к этому замку подходил один из ключей Мармадьюка.

«Невероятная удача! — обрадовался Катрес. — Прозорливость Мармадьюка пойдет всем на пользу!»

«Все не так просто, — отозвался Мармадьюк. — Я требую, чтобы мне заплатили за использование ключа. У каждого из вас я возьму лучший из самоцветов».

«Но у меня нет самоцветов! — возмутился Катрес. — Что же, теперь мне придется ночевать снаружи и стать добычей для диких зверей?»

«А что ты можешь предложить?»

«У меня есть только меч, та одежда, что на мне, и рабыня-наложница. Наложницу я не отдам, а с мечом ни один уважающий себя рыцарь с большой дороги никогда не расстается».

«Тогда отдай мне одежду — все до последней нитки».

Катрес разделся и зашел в сад в чем мать родила, чем вызвал насмешки спутников.

«Вас хлебом не корми, дай зубы поскалить! — огрызался Катрес. — Кто будет ночевать сегодня с наложницей? Хорошо смеется тот, кто смеется последний».

Разбойники поужинали фруктами, сорванными с садовых деревьев, и вдоволь напились чистой холодной воды. Затем Катрес отвел Суфрит в кусты, чтобы дать волю сладострастию. Но священная роща была заколдована, и каждый раз, когда Катрес пытался удовлетворить свою похоть, огромная белая летучая мышь, пролетая мимо, отвешивала ему крылом болезненный подзатыльник. В конечном счете Катресу пришлось отказаться от своих намерений, и Суфрит смогла спать спокойно. Голый Катрес, однако, изрядно озяб под прохладным ветром, налетавшим из ночной пустыни.

На следующий день разбойники не смогли найти никаких емкостей, позволявших взять с собой запас воды, но решили продолжить путь на юг. По дороге Катреса донимали палящие лучи солнца, а также острые камни и колючки, впивавшиеся в его незащищенные ступни.

Перед заходом солнца Суфрит привела разбойников к заброшенному монастырю — и здесь один из ключей Мармадьюка снова позволил им проникнуть внутрь.

На этот раз Катресу пришлось расстаться с мечом прежде, чем Мармадьюк позволил ему зайти в монастырь.

Ночью Катрес снова пытался использовать Суфрит в своих непотребных целях, но призрак, выступивший из древней каменной стены, уселся ему на спину и тем самым отвлек Катреса от выполнения его замысла.

Наутро отряд отправился дальше на юг. Катрес страдал — его израненные ступни кровоточили, его искусали насекомые, на его обгоревшей под солнцем спине пузырились волдыри. Тем не менее, Катрес ни на мгновение не отпускал веревку, опоясавшую талию Суфрит.

За час до захода солнца банда спустилась в лощину, быстро становившуюся все глубже и теснее, пока она не превратилась в узкое ущелье, перегороженное каменной лестницей. Ступени поднимались к двери, запертой на замок. Поворот третьего ключа Мармадьюка открыл эту дверь, и снова все входящие отдавали Мармадьюку свои лучшие драгоценности — все, кроме Катреса, который передал Мармадьюку веревку, привязанную к талии Суфрит: «Бери, она твоя! Бери все, что у меня осталось — только дай пройти!»

Мармадьюк тут же отвязал веревку: «Суфрит, ты свободна! Всей душой надеюсь, что ты меня полюбишь, но мечты не сбываются благодаря принуждению».

«Твои мечты сбудутся», — ответила Суфрит, и они взялись за руки.

Разбойники продолжали идти вдоль ущелья. Из пещеры выскочил каменный бес: «Как вы смеете идти по моей тропе? Это частная собственность!»

«Успокойся, — сказала ему Суфрит. — Мы заплатим».

За себя и за Мармадьюка она заплатила мечом и одеждой Катреса. Все остальные расплатились драгоценными камнями — все, кроме Катреса, который закричал: «Взгляни на меня — я гол как сокол! У меня ничего нет, мне нечем платить!»

«В таком случае, — сказал бес, — тебе придется зайти в пещеру».

Другие поспешили вперед, чтобы не слышать леденящие кровь вопли Катреса.

Наконец ущелье вывело их на радующую глаз зеленую равнину. Здесь тропы расходились в нескольких направлениях. Спутники попрощались друг с другом, и каждый пошел своим путем.

Мармадьюк и Суфрит стояли, держась за руки, и раздумывали: куда податься? Одна из троп спускалась в долину, поднималась на пологий холм, а оттуда устремлялась наискось к далекой, знакомой с детства колокольне посреди родного селения... Мармадьюк не верил глазам своим. «Я предпочел бы пойти этой дорогой, — сказал он Суфрит, указывая на колокольню. — Ты не против?»

Суфрит смотрела туда, где скрывалась за горизонтом другая тропа — она вела в хорошо известные ей места, но там ее ничто не привлекало: «Нет, Мармадьюк, я не против».

«Поспешим же, чтобы вернуться до наступления темноты!»

Сказано — сделано. Они радостно побежали домой, догоняя тени, становившиеся все длиннее. За чаем только Пиннаси задавала неудобные вопросы, но Мармадьюк и Суфрит наврали, что прекрасно провели время на праздничном карнавале, и больше ничего объяснять не пришлось».

Впоследствии события этих дней смешались в памяти Герсена, словно затянутые смутной пеленой — сказывались усталость и необходимость непрерывно строить новые планы на развалинах прежних. Ховард Алан Трисонг превратился в недостижимый призрак, издевательски манящий впереди, но вечно ускользающий из рук.

Снова оказавшись в космосе, Герсен подавил в себе стремление направиться в Понтефракт, где он мог бы спокойно размышлять о дальнейших возможностях и, тем временем, сделать знакомство с Алисой Роук удовлетворительно близким.

Вместо этого он достал «Справочник небожителя». Заповедный Бетюн был единственной планетой желтого карлика, звезды 892 сектора Ворона, входившей в группу из дюжины подобных светил. В общей сложности в этом небольшом звездном скоплении находились четырнадцать планет, бесчисленные луны, астероиды и обломки космического мусора, но только на Заповедном Бетюне возникли условия, способствовавшие развитию жизни.

Заповедный Бетюн открыла наводчица Труди Селланд. Ее сенсационное повествование о феноменальных флоре и фауне этой планеты побудило Общество натуралистов немедленно начать переговоры, каковые в конечном счете привели к приобретению Обществом бессрочного права собственности на весь этот мир. Прошли века, на протяжении которых Заповедный Бетюн стал чем-то вроде вивария глобального масштаба.

В «Справочнике небожителя» говорилось:

«В настоящее время Заповедный Бетюн представляет собой любопытное сочетание закрытого для посетителей заповедника, составляющего половину сухопутной территории планеты, в два раза меньшей туристической резервации и занимающей примерно 15% суши так называемой «базы» Общества натуралистов и дюжины других смежных организаций, таких, как «Друзья природы», «Дай покой!», «Взыскательные виталисты», «Церковь жизнеутверждающего Бога», «Сьерра-клуб», «Биофаланга» и «Женщины за естественное размножение». Посещающим заповедник представителям этих групп, а также специалистам, студентам и научным сотрудникам отведены несколько жилых районов. Практически каждому, кого привлекают или устраивают условия существования на Заповедном Бетюне, предоставляется возможность временного проживания, причем срок пребывания на планете, как правило, беспрепятственно продлевается.

Сегодня на Заповедном Бетюне насчитываются более шестисот ревностно охраняемых экологических регионов и охотничьих заказников, пребывающих в девственном состоянии; крупнейшая заповедная зона занимает целый континент, а ограда наименьшей окружает единственное в своем роде дерево лиллоу, самого загадочного происхождения.

Нынешние исполнительные попечители Заповедного Бетюна не уступают усердием и строгостью своим предшественникам — кое-кто называет их «своевольными капризными педантами, мстительными и строптивыми». Они правят планетой так, как если бы она была их собственным частным естественно-историческим музеем — каковым она, в сущности, и является».

Соблюдая местные правила, Герсен медленно подлетел к одной из десяти орбитальных карантинных станций. К нему в звездолет явились четверо служащих в синих с зелеными нашивками униформах. «Трепетнокрылый Фантамик» обыскали. Герсена допросили на предмет контрабанды инопланетных живых организмов, а затем подробно проинструктировали. Чиновники удалились; на борту остался лоцман, опустивший «Фантамик» на площадку в лагере для особых посетителей, в окрестностях города Танаквиль. Здесь от Герсена потребовали внести залог на случай нарушения запрета интродуцировать, секвестровать, травмировать, ловить, модифицировать, беспокоить и экспортировать какие-либо живые организмы. После этого ему позволили идти по своим делам.

От космодрома до Танаквиля Герсен ехал в омнибусе через рощу огромных черноствольных деревьев, отягощенных массой матово-красных цветов и кишащих маленькими щебечущими существами — они прыгали, раскачивались и устраивали юркую возню в ярких пятнах солнечного света. Омнибус, судя по всему, был их застарелым супостатом: чирикающее полчище следовало за машиной, бомбардируя ее сверху фруктовыми стручками.

Танаквиль оказался неожиданно причудливым городком, словно построенным из детских кубиков яркой спектральной расцветки. Действительно, первоначальный проект города был подготовлен председательницей архитектурно-строительной комиссии, вдохновленной иллюстрациями из детской книжки. Именно ей принадлежала идея приведения архитектурных параметров Танаквиля в соответствие с принципом «согласования».[72]

Герсен остановился в туристическом отеле «Трицератопс», знаменитом семиметровым чучелом ящера с шестью растопыренными слоновьими ногами и парой рогов — в просторечии известного, вопреки отсутствию третьего рога, под наименованием «шанарского трицератопса».[73]

Герсен обратился к швейцару в приемной: «Я хотел бы найти старого знакомого, но не знаю, где он живет».

«Нет проблем! Зайдите в Регистратуру. Нас не так уж много на этой планете — говорят, меньше пяти миллионов. Но в данный момент вы там никого не найдете — все ушли на обед».

В ресторанном зале, украшенном декорациями, создававшими впечатление одиночества в первобытном лесу, Герсену предложили питательные, но стандартные космополитические блюда, несмотря на то, что им были присвоены колоритные местные наименования. Он выпил пива из бутылки с надписью «Свирепый терзатель» на ярлыке, изображавшем кошмарную бестию, хищно следящую издали за шарабаном, набитым туристами.

В танаквильской Регистратуре Герсену с готовностью предоставили адреса двух бетюнцев по фамилии Клидхо — оба жили на континенте Реас, в лагере под наименованием Синяя Дубрава, в пределах заповедного угодья Большой Трист.

Выходя на улицу, Герсен заметил на соседнем здании вывеску туристического агентства «Безмятежная перспектива», но оно уже закрылось до завтрашнего утра; судя по всему, коммерческие предприятия Танаквиля работали по расписанию, удобному скорее для их персонала, нежели для клиентов.

Вернувшись в отель, Герсен провел оставшуюся часть дня на тенистой веранде, разглядывая туристов, местных жителей и громадных плавающих в воздухе насекомых — эфемерных созданий из пены, полупрозрачной пленки и длинных усиков, тянувшихся за наполненным газом летательным пузырем. Раздумывая о дальнейших планах, Герсен успел выпить несколько охлажденных фруктовых коктейлей с джином.

Обратившись к представителям клана Клидхо, он мог встретить содействие или сопротивление; невозможно было также исключить возможность того, что взаимодействие с ними приведет к полной катастрофе. Герсен перебирал в уме сотни возможностей. Наконец, когда солнце уже скрывалось за лесом, он развел руками: невозможно было строить какие-либо планы, не познакомившись предварительно с семьей Клидхо.

Утром Герсен зашел в туристическое агентство «Безмятежная перспектива», где служащий с улыбкой поведал ему, что летательные аппараты предоставляются в аренду только квалифицированным научным специалистам, участвующим в особо утвержденных экспедициях.

«В противном случае неприятностям не было бы конца, — пояснил служащий. — Подумайте сами! Туристы стали бы устраивать веселые семейные пикники посреди Прогалины Гандерсона, после чего обнаружилось бы, что младенца приезжих сожрал трехрукий болотный примат, а егерь утащил в кусты и изнасиловал их невинную дочь».

«В таком случае как я попаду туда, куда мне нужно попасть?»

«Туристам рекомендуют резервировать места в одном из сафари-мобилей — машин для наблюдения за дикими животными. Они совершенно безопасны, и в них установлены кондиционеры воздуха. Это простейший и наилучший способ посещения заповедных угодий. Но куда вы хотите ехать? Следует учитывать, что многие зоны недоступны для туристов».

«Я хотел бы посетить Синюю Дубраву в заповеднике Большой Трист».

Работник агентства покачал головой: «Этот район еще не подготовлен к приему туристов, сударь».

«Допустим, вы сами хотели бы поехать в Синюю Дубраву — как бы вы туда добрались?»

«Но я не турист».

«Тем не менее, что бы вы сделали для того, чтобы туда попасть?»

«Само собой, я купил бы билет на самолет — из Танаквиля на станцию в устье реки Монди регулярно доставляют грузы и персонал. Оттуда местный воздушный транспорт ежедневно совершает рейсы в лесные лагеря».

Герсен выложил на прилавок банкноту достоинством в пятьдесят СЕРСов: «Я не турист, а коммивояжер. Я продаю репеллент, отпугивающий насекомых. Достаньте мне билеты. Кстати, я тороплюсь».

Служащий улыбнулся, пожал плечами и положил деньги в ящик конторки: «Торопиться на Заповедном Бетюне бессмысленно. По сути дела, это может быть даже незаконно».

Синяя Дубрава напоминала скорее лесистую саванну, нежели сплошную чащу, и занимала весь водосборный бассейн реки Великий Бальдьюк — то есть территорию площадью примерно 1,3 миллиона квадратных километров. Действительно, здесь преобладала синяя древесная листва, однако трех различных оттенков: ультрамаринового, яркого небесно-голубого и белесого известково-голубого. Кроме того, у некоторых деревьев была зеленая листва, блестящая, как надкрылья жуков, а у других, редко попадавшихся — глухого серого оттенка. Гигантские мягкокрылые мотыли, парившие в чересполосице солнечных лучей, создавали в воздухе гипнотическое мерцание темно-красных и черных сполохов. Животных здесь водилось бесчисленное множество. Травоядных защищали размеры, вес и броня, проворство и ловкость, вонь, молотящие во все стороны лапы, выставленные во все стороны рога или ядовитые железы. Хищники демонстрировали всевозможные способы преодоления этих оборонительных средств. В тенях ожидали своей очереди причудливые падальщики.

Там, где река Привидение впадала в Малый Бальдьюк, образовалось обширное сплетение соединенных протоками трясин и топей, населенных невообразимо разнообразными тварями, большими и малыми, устрашающими и мирными, с ярко-желтыми бородками и гребешками или без них, с зияющими лиловыми глотками — или без них. К северу от болот поднималось невысокое плато, а на нем обосновался лагерь Синяя Дубрава.

Герсен прошел из аэропорта в поселок по грунтовой дороге, окаймленной парой трехметровых оград, сдерживавших распространение буйной растительности и преграждавших путь хищникам, но нисколько не препятствовавших перемещению кровососущих насекомых. Жаркий и влажный воздух, наполненный десятками различных запахов — растительности, почвы и выделений животного происхождения — производил подавляющее действие.

Ограды поворачивали направо и налево под прямым углом, окружая поселок. Герсен направился в гостиницу для персонала бетюнской Корпорации и зашел в полутемный прохладный вестибюль. Хмурая молодая особа без лишних слов взяла у него деньги и ткнула большим пальцем в сторону коридора: «Номер четвертый». Назначение ключей здесь, по-видимому, не понимали.

Меблировка в чистом и прохладном номере была аскетической, но жалюзи позволяли отгородиться от посторонних взглядов. На столе лежал потрепанный справочник. Перелистывая страницы, Герсен нашел следующие записи:

Клидхо, Ото;

адрес: периметр, № 20;

место работы: станционная мастерская.

Клидхо, Тьюти;

адрес: периметр, № 20;

место работы: хозяйственно-продовольственный магазин.

Герсен вышел на небольшую центральную площадь. В городке было тихо; прохожие появлялись лишь изредка. Напротив находилось мрачноватое продолговатое строение с вывеской «ХОЗПРОДМАГ».

Приоткрыв входную дверь, Герсен заглянул внутрь. Он увидел пожилого мужчину и дородную черноволосую женщину с густыми черными бровями, мясистым носом и бесцеремонными манерами. Она была целиком и полностью занята обслуживанием покупателя. Герсен отвернулся; магазин не был удачным местом для первой встречи с Тьюти Клидхо.

В киоске посреди площади торговали охлажденными напитками и шербетами. Герсен приобрел полулитровую банку холодного фруктового пунша и уселся на скамью.

Примерно час он ждал, пока обитатели Синей Дубравы занимались своими делами. По пути из школы мимо прошла стайка детей; люди заходили в магазин и выходили из него. Солнце склонялось к западу.

Наконец Тьюти Клидхо вышла из хозпродмага и быстрым шагом направилась к южной окраине поселка.

Герсен последовал за ней по переулку, затененному развесистыми кронами высоких деревьев. Тьюти Клидхо зашла в дом, почти прилегавший к ограде периметра поселка.

Герсен подождал минут десять, после чего нажал кнопку дверного звонка. Дверь открылась внутрь; выглянула Тьюти Клидхо: «Что вам угодно?»

«Я хотел бы с вами поговорить — это займет несколько минут».

«Даже так! — Тьюти быстро смерила Герсена взглядом с головы до ног. — По какому делу?»

«Вы когда-то жили в Блаженном Приюте, в кантоне Мониш на Модервельте».

Помолчав несколько секунд, Тьюти Клидхо отозвалась: «Да. Это было давно».

«Я только что прилетел оттуда».

«Это меня нисколько не интересует. О Блаженном Приюте у меня остались самые горькие воспоминания. Прошу меня извинить. Соседи могут удивиться тому, что я так долго болтаю с незнакомым человеком», — она начала закрывать дверь.

«Подождите! — воскликнул Герсен. — Вы были соседями семьи Хардоа».

Тьюти Клидхо смотрела на него через узкую щель: «Так оно и было».

Герсену пришлось перейти к делу гораздо скорее, чем он намеревался: «Вы помните Ховарда Хардоа?»

Тьюти долго смотрела на Герсена молча — не меньше десяти секунд — после чего ответила хриплым, напряженным голосом: «Хорошо помню».

«Не могу ли я зайти? Я приехал по делу, связанному с Ховардом».

Тьюти Клидхо неохотно отступила на шаг и пригласила его не слишком вежливым жестом: «Заходите».

В доме было темновато и душновато; кроме того, учитывая жаркий климат, здесь было слишком много мебели. Тьюти указала на кресло, обшитое красновато-розовым вельветом: «Садитесь, пожалуйста... А теперь, какое такое дело связано с Ховардом Хардоа?»

«Недавно я наведался на ферму Хардоа, и разговор зашел о Ховарде».

Тьюти Клидхо изобразила недоумение: «Ховард живет на ферме?»

«Нет. Он давно оттуда уехал».

Тьюти резко наклонилась вперед: «И вы знаете, почему?»

«Он здорово набедокурил. Таково мое предположение».

«Если бы я могла наложить на него руки... — она вытянула руки, сжимая и разжимая пальцы, — я разорвала бы его на куски!»

Герсен откинулся на спинку кресла. Тьюти продолжала — страстным, почти свистящим от ненависти голосом: «Ховард пришел к нам домой и позвал нашего сына — тихо, чтобы мы не услышали. Но мы слышали. Он позвал нашего единственного птенца, нашего мальчика Нимфотиса, такого доброго, такого хорошего! Они ушли к пруду, и там Ховард его утопил, нашего маленького сына, там Ховард держал его под водой, пока он не задохнулся.

У меня было ужасное предчувствие. Я звала: «Нимфотис! Где ты?» Я пришла к пруду и там нашла моего любимого сына. Я вытащила из воды его маленькое испачканное тело и принесла домой. Ото побежал искать Ховарда, но того уже след простыл».

«Ховард знал, что вы его подозреваете?» — спросил Герсен.

«О каком подозрении вы говорите? Он его утопил, это бесспорно!»

«Но Ховард не знал, что вы знали?»

Тьюти ответила яростным, но сдержанным жестом: «Откуда ему было знать? Он сбежал. И оставил нас в пучине горя».

«Я не знал, что Нимфотис погиб, — сказал Герсен. — Сожалею, что напомнил вам об этой трагедии».

«Ничего вы не напомнили! Мы живем с этим каждый день! Смотрите! — ее голос срывался от напряжения. — Смотрите!»

Герсен повернул голову. В темном углу гостиной стояла фигура мальчика из блестящего белого материала.

«Это наш Нимфотис».

Герсен снова повернулся к ней: «Я расскажу вам кое-что о Ховарде Хардоа — о том, кем он стал и как он может понести наказание за все, что сделал».

«Подождите! Ото должен вас выслушать. Если вы думаете, что я обиделась на весь мир, вы еще ничего не видели — Ото Клидхо даст мне сто очков вперед». Она подошла к телефону, вызвала мужа и стала торопливо объяснять происходящее. Время от времени в ответ на ее слова слышался приглушенный вопрос. Тьюти подала знак Герсену: «Теперь говорите! Мы оба вас услышим».

«Ховард Хардоа стал главарем преступного мира. Теперь он величает себя «Ховард Алан Трисонг»».

Ни Тьюти, ни Ото Клидхо не высказали никаких замечаний.

«Я выслеживал его по всей Ойкумене. Он пуглив и проницателен. Его необходимо заманить, но это нужно сделать с величайшей осторожностью. Два раза я его почти поймал, но он сорвался с крючка. Теперь придется снова предложить ему приманку. В этом ваша помощь может оказаться полезной».

Герсен замолчал. Ото произнес: «Продолжайте».

«Не хотел бы продолжать, пока вы не согласитесь оказать мне содействие. Это опасное дело».

«О нас не беспокойтесь, — отозвался Ото. — Объясните: что вы задумали?»

«Вы мне поможете?»

«В чем состоит ваш план?»

«Я хочу заманить Ховарда сюда, увести его в джунгли и прикончить».

Тьюти разозлилась: «А нам что останется? Вы его поймаете, вы его убьете. Вы, а не мы! Он должен заплатить за смерть Нимфотиса!»

«Не суть важно, — донесся мрачный голос Ото Клидхо. — Мы вам поможем».

Глава 16

Из «Дневника мечтателя»:

«Снисходителен и кроток синий рыцарь, Рун Отмир — однако, покуда стонут ветры войны, меч Руна упивается кровью не меньше оружия его соратников. Когда же наступает мир, Рун бродит по полям, усеянным цветами, и распевает мелодичные гимны.

Не таков свирепый Лорис Хоэнгер, багровейший из красных! Он вынужден ежеминутно сдерживать свой пыл и готов взорваться в любой момент. Только паладинам известны его терпимость, его любвеобильность. Все остальные, находясь в его присутствии, ходят на цыпочках. Вожделения Лориса непреодолимы; он овладевает сокровищами прекрасных дев — как правило, доставляя им наслаждение, но порой и заставляя их страдать. Так случилось со златокудрой Мелиссой, поклявшейся хранить девственность во славу Святейшей из Святых. Зейда Мемар, сказочная красавица, возбуждала его сверх всякой меры, но она отдалась Иммиру. И Лорис был первым, чей воинский салют воздал ему должное! Скачи же вперед, скачи галопом в бесконечность на мерсте:[74] без устали, безудержно и отчаянно, о Лорис Хоэнгер!»

По прибытии в Понтефракт Герсен доехал на такси до Старотарайского сквера и вышел из машины. Его окружили со всех сторон незыблемые порядок и порядочность: древние здания с узкими фасадами, бледные люди в церемонных фраках, анютины глазки и полевые цветы, посаженные аккуратными грядками вдоль оград, туман, серая пелена в небе, промозглый ветер и портовые запахи — здесь все было спокойно и обычно, все внушало уверенность... Герсен воспользовался уличной телефонной будкой и позвонил в редакцию «Актуала»; его соединили с Макселем Рэкроузом, временно исполнявшим обязанности главного редактора.

«Рад слышать, что у вас все в порядке, — заметил Герсен после обмена приветствиями. — Полагаю, что мне следует заглянуть к вам и проверить, как идут дела у моей секретарши».

«У вашей секретарши? — Рэкроуз явно недоумевал. — Кто она?»

У Герсена душа ушла в пятки: «Алиса Роук, рыжеволосая девушка. Она больше не работает в «Актуале»?»

«Ах да! Помню, помню, — спохватился Рэкроуз. — Как же — Алиса Роук! Такое легкое, быстроногое рыжее создание. Ее здесь больше нет».

«Где же она?»

«Не имею представления... Дайте-ка, я загляну в ведомости... Ага, вам повезло! Она оставила вам письмо».

«Я приду через несколько минут».

На конверте было написано:

«Передать лично в руки Генри Лукасу и никому другому».

Письмо гласило:

«Дорогой Генри Лукас!

Я обнаружила, что журналистика меня на самом деле мало интересует. Поэтому я уволилась из «Актуала». Я остановилась в «Отеле Глэйдена» в Томлинске — это портовый городок к югу от Понтефракта».

Герсен позвонил в «Отель Глэйдена» в Томлинске. Ему сообщили, что госпожа Роук в данный момент отсутствует, но что она должна вернуться примерно через час.

Герсен отправился в бюро проката, арендовал аэромобиль и вылетел на юг вдоль береговой линии, следуя над извилистой пенистой полосой, образованной серыми валами прибоя, атаковавшего скалы и отступавшего, перекатываясь по камням. Он пролетел над заливом св. Хильды, над Майским мысом и над узким полуостровом Киттери, после чего оставил за кормой суровый утес по прозвищу Профиль Анны — как раз когда лучи Веги пробились сквозь разрыв в облаках и озарили беленые стены Томлинска на противоположном берегу бухты Колесования.

Приземлившись на общественной стоянке, Герсен прошел по набережной к «Отелю Глэйдена».

В фойе, у камина, сидела Алиса Роук. Повернув голову, она заметила его и начала подниматься.

Герсен торопливо пересек помещение, взял ее за руки, поднял на ноги, расцеловал ее лицо и обнял ее.

«Генри, перестань! — взволнованно смеясь, воскликнула Алиса. — Ты меня задушишь!»

Герсен отпустил ее: «Не называй меня «Генри». Это имя было чем-то вроде почтового адреса. Я — это я».

Алиса отступила на шаг и рассмотрела его с ног до головы: «У твоей новой версии есть другое имя?»

«Меня зовут Кёрт Герсен, и я вовсе не такой джентльмен, как Генри Лукас».

Алиса снова проинспектировала его внешность: «Мне нравился Генри Лукас — хотя, конечно, он был напыщенный болван. Как поживает наш общий знакомый?»

«Он еще жив. Мне нужно тебе многое рассказать. Но можно с этим подождать, пока я не приму ванну и не переоденусь?»

«Я позову госпожу Глэйден, она отведет тебе номер. Она — очень уважаемая особа, так что постарайся ничем ее не шокировать».

Герсен и Алиса ужинали при свечах в углу веранды.

«А теперь, — потребовала Алиса, — расскажи о своих приключениях».

«Я присутствовал на встрече одноклассников Ховарда в Блаженном Приюте на Модервельте. Ховард танцевал и кривлялся, всячески издеваясь над старыми знакомыми. Он раскритиковал исполнительские способности одного из музыкантов из развлекавшего публику оркестра. Музыкант выстрелил и попал ему в задницу, на чем и закончилась эта вечеринка».

«А ты при этом где был?»

«Я был тот самый музыкант».

«Ага! Теперь все понятно. Что еще случилось?»

«Я нашел потерянную записную книжку Ховарда, «Дневник мечтателя». Вот он, — Герсен протянул ей старый блокнот в красной обложке. — Уверен, что Ховард пожелает его заполучить».

Алиса наклонилась над блокнотом. Свечи отражались блестками в ее огненных волосах и оживляли ее точеное лицо подплясывающими тенями. Герсен жадно смотрел на нее. «Не может быть! — думал он. — Я сижу за столом напротив чудесной Алисы Роук...»

Алиса перелистывала страницы. Просмотрев их до конца, она закрыла дневник и, помолчав несколько секунд, сказала: «Он почти всегда — Иммир. Но я имела дело и с Джехой Райсом, и с Мяутой, и с Блесководом. Пару раз мне удалось мельком подсмотреть в нем Руна Отмира, но тот не обратил на меня внимания. Хорошо, что Лорис Хоэнгер был занят другими делами».

Герсен снова положил блокнот к себе в карман. Алиса продолжала размышлять вслух: «Зейда Мемар... Хотела бы я знать, что с ней случилось».

«Она приехала в Блаженный Приют с другой планеты. Во время школьного загородного пикника она утонула в Хурмяном озере».

«Бедная Зейда! Неужели...»

Герсен кивнул: «Наверняка».

Алиса взглянула на него — глазами большими и темными в дрожащем зареве свеч: «Ты думаешь?»

«Я уверен».

В «Космополисе» появилась статья, снабженная несколькими иллюстрациями. Заголовок гласил:

«ХОВАРД АЛАН ТРИСОНГ ПОЧТИЛ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ ВСТРЕЧУ СВОИХ ОДНОКЛАССНИКОВ, ПРАЗДНОВАВШИХ 25-ЛЕТИЕ ОКОНЧАНИЯ ШКОЛЫ

Незабываемая вечеринка!

Даже закоренелым преступникам не чужда сентиментальность!

«Повелитель сверхлюдей» расчувствовался не на шутку!

— сообщение нашего местного корреспондента из Блаженного Приюта в кантоне Мониш на планете Модервельт системы звезды ван Каата

(От редакции: «Мониш — одно из 1562 независимых государств (кантонов), составляющих мозаику политической карты Модервельта. Ландшафт Мониша представляет собой в основном освоенную фермерами степь, пересеченную полноводными реками с лесистыми берегами; в этом кантоне проживает почти миллион человек. Ховард Алан Трисонг родился на ферме в окрестностях городка Блаженный Приют».)

Двадцать пять лет назад робкий парнишка с копной каштановых волос, по имени Ховард Хардоа, посещал районный лицей в Блаженном Приюте. Ныне этот мечтательный юноша стал, пожалуй, самым выдающимся преступником Ойкумены и Запределья, последним из плеяды печально знаменитых «князей тьмы». Одно его имя, Ховард Алан Трисонг, заставляет сжиматься от страха сердца тысяч свидетелей его непредсказуемых жестокостей, и по сей день его кровавые подвиги продолжают приковывать всеобщее внимание. Но Ховард Алан Трисонг не забывает старые добрые времена — ему тоже знакомы приступы ностальгии. Он произвел фурор на недавней встрече своих школьных товарищей и вызвал у них, мягко говоря, противоречивые чувства.

Оказавшись среди людей, знакомых ему с детства, г-н Хардоа испытывал все большее воодушевление и мало-помалу вел себя все смелее. Он наигрывал веселые мелодии на скрипке, протанцевал несколько гавотов, пытался дудеть на волынке и кривлялся на сцене. Бесшабашные проделки г-на Хардоа далеко выходили за рамки местных условностей и полностью завладели вниманием присутствующих. Он организовал ряд изобретательных проказ и шарад, посвященных событиям давно минувших дней, в которых пришлось принимать участие его уже начинавшим нервничать бывшим одноклассникам, не слишком ясно представлявших себе окончательные цели состоявшегося спектакля. Ховард Хардоа усадил г-на Мэддо Страббинса на большой кусок льда, покрыл тело г-на Блоя Садальфлури красочными татуировками и настойчиво побуждал г жу Сьюби фер Ахе, вместе с двумя ее очаровательными дочерьми, отправиться в длительное путешествие и посетить неведомые им планеты.

Праздничное веселье омрачила банда мародеров, нанесших г-ну Хардоа огнестрельную рану ниже пояса и настолько испугавших собравшихся, что вечеринку пришлось прекратить. Ховард Хардоа удалился со стонами и проклятиями, прижимая руку к кровоточащей ягодице. Надо полагать, эта достойная сожаления травма не позволит ему впредь развлекать публику танцами — по меньшей мере в ближайшее время. Г-н Хардоа выразил возмущение тем фактом, что в его родном поселке, где, казалось бы, строго соблюдаются правила приличия, стало возможным подобное насилие. Он надеется вернуться, когда его местными сверстниками будет праздноваться тридцатилетие окончания лицея — с тем условием, что юбилейный вечер не закончится столь внезапно, и никто больше не помешает ему находить выход переливающемуся через край легкомысленному остроумию».

В следующем выпуске «Космополиса» было помещено письмо читательницы:

«ХОВАРД АЛАН ТРИСОНГ

Драгоценный сувенир его юношеских лет

(От редакции: «Недавно опубликованная статья о пресловутом Ховарде Алане Трисонге вызвала множество замечаний. Мы надеемся, что приведенное ниже сообщение также привлечет интерес подписчиков и покупателей нашего журнала»).

Уважаемые редакторы журнала «Космополис»!

Я с любопытством прочла в последнем выпуске «Космополиса» статью, посвященную встрече выпускников лицея в Блаженном Приюте — хотя бы потому, что мой сын Нимфотис был школьным приятелем молодого Ховарда Хардоа. Поистине неисповедима судьба человеческая! Ховард и Нимпи — так все называли моего сына — были неразлучны. Нимпи часто рассказывал нам о необычных талантах и способностях Ховарда, а его самым драгоценным достоянием был «Дневник мечтателя», подаренный ему Ховардом — небольшая записная книжка с описаниями и зарисовками их мальчишеских фантазий.

Наш маленький сын случайно утонул, когда купался в пруду, и вскоре после этого мы покинули Мониш, но «Дневник мечтателя» все еще напоминает нам о счастливой семейной жизни на степной ферме. Трудно поверить в то, что Ховард Хардоа, кроткий и аккуратный мальчик, стал упомянутым в вашем журнале главарем преступного мира, но жизнь полна самых удивительных неожиданностей. Мне это хорошо известно — лучше, чем большинству людей, потому что нам неоднократно приходилось переезжать с места на место; даже теперь мы плохо представляем себе, где и как закончим свои дни. Мы часто вспоминаем о нашем бедном маленьком Нимпи. Если бы он не утонул и вырос, возможно, теперь он тоже стал бы известным и влиятельным человеком.

Пожалуйста, не публикуйте в журнале мою фамилию и мой адрес, так как в настоящее время я не смогу отвечать на письма и запросы.

С уважением,

Тьюти К.

(По просьбе читательницы ее фамилия и адрес не указываются.)»

В редакцию «Космополиса» явился угрюмый сухопарый субъект неопределенного возраста, в аккуратном черном сюртуке местного покроя, узком в плечах, но с образующими раструб фалдами. Субъект передвигался ловко, осторожно и бесшумно, как кошка. У него были черные глаза и продолговатое лицо со впалыми щеками. Его густые черные волосы росли треугольным выступом на лбу и покрывали виски коротко подстриженными бакенбардами. Подходя к стойке в приемной, он настороженно поглядывал по сторонам — такова, по-видимому, была его старая привычка. Секретарша спросила его: «Чем я могла бы вам помочь, сударь?»

«Я хотел бы обменяться парой слов с господином, написавшим статью о Ховарде Трисонге, опубликованную несколько недель тому назад».

«О, эту статью поместил Генри Лукас. По-моему, он все еще у себя в кабинете. Не могли бы вы сообщить, как вас зовут?»

«Шахар».

«И по какому делу вы хотели бы обратиться к господину Лукасу?»

«Как вам сказать, барышня... Это щекотливый вопрос. Я хотел бы объяснить его сущность, говоря с глазу на глаз с господином Лукасом».

«Как вам будет угодно. Я спрошу господина Лукаса, сможет ли он принять вас сегодня».

Девушка произнесла несколько слов в микрофон и прослушала ответ. Повернувшись к посетителю, она сказала: «Не желаете ли присесть, господин Шахар? Специальный корреспондент Лукас примет вас через пять минут».

Шахар сидел неподвижно, но его глаза непрерывно рыскали по углам.

Прозвучал музыкальный сигнал. Секретарша пригласила: «Господин Шахар! Будьте добры, следуйте за мной».

Она провела Шахара по коридору и открыла перед ним дверь помещения с бледно-зелеными стенами и ковром лавандового оттенка. За овальным столом с округлым вырезом посередине лениво развалился в кресле человек с модным бледным оттенком кожи лица, обрамленного блестящими черными кудрями. Его костюм был образцом элитной элегантности; его манеры, так же, как и выражение лица, свидетельствовали о плохо скрываемой высокомерной небрежности.

Лукас флегматично произнес: «Господин Шахар? Меня зовут Генри Лукас. Пожалуйста, садитесь. Не думаю, что мы с вами знакомы».

«Так оно и есть, мы раньше не встречались, — столь же бесстрастно отозвался Шахар. — Вы занятый человек, и я не буду зря отнимать у вас время. Так же, как вы, я в своем роде писатель — хотя, конечно, не такой талантливый и далеко не такой известный».

Подметив мускулистые плечи Шахара, его длинные жилистые руки и мясистые ладони с длинными сильными пальцами, Герсен заставил себя удержаться от мрачной усмешки. От Шахара исходила психическая эманация опытного убийцы, привыкшего работать кинжалом и удавкой, вызывая ужас и боль. Шахар присутствовал на встрече одноклассников Трисонга — он стоял у входа в павильон вместе с лысым силачом-коротышкой. Кроме того, Герсен не забыл, что Ламара Медрано с Дикого Острова, предоставившая фотографию Трисонга, повстречалась с неким Эммаусом Шахаром в Звездной Гавани на планете Новый Принцип. В сопровождении Шахара она покинула отель «Диомед», и больше ее никто никогда не видел.

«Что вы! — лицемерно развел руками Герсен. — Я вовсе не писатель, всего лишь журналист. А вы — в какой области вы специализируетесь?»

«Меня интересуют главным образом злободневные сенсации. Факты, личности. Особое любопытство в последнее время у меня вызывает Ховард Алан Трисонг — его головокружительная, невероятная карьера. К сожалению, о нем трудно добыть какие-либо фактические сведения».

«Я тоже столкнулся с существенными трудностями в этом отношении», — кивнул Герсен.

«Насколько я понимаю, это вы написали статью о встрече одноклассников на Модервельте?»

«Наш местный корреспондент прислал десять страниц чрезмерно возбужденной прозы, из которых, надеюсь, мне удалось сколотить нечто более лаконичное и удобочитаемое. Судя по всему, тем, кто желает добыть информацию о Трисонге, прежде всего следует искать ее в кантоне Мониш».

«Вполне вероятно, что я последую вашему совету. Кстати, какая-то женщина написала в «Космополис» о дневнике Трисонга. Вам что-нибудь об этом известно?»

Герсен изобразил безразличное пожатие плеч: «Я еще этим не занимался. Это письмо где-то здесь... Возникает впечатление, что меня теперь считают чуть ли не специалистом по Трисонгу». Герсен выдвинул ящик, вынул из него лист бумаги и близоруко прищурился. Шахар наклонился к столу.

«Старая тетрадь для домашних заданий или что-то в этом роде, — сказал Герсен. — Скорее всего, ничего особенного».

Шахар протянул руку: «Не могу ли я взглянуть?»

Герсен приподнял голову, словно удивившись и всем своим видом показывая, что его одолевают сомнения. Нахмурившись, он снова пробежал письмо глазами: «Прошу прощения, но письмо содержит конфиденциальные данные. Читательница не хочет, чтобы ее личность можно было установить. И я ее хорошо понимаю — учитывая то, сколько в этой Вселенной полоумных разгильдяев и любителей совать нос не в свои дела». Герсен положил письмо обратно в ящик.

Шахар откинулся на спинку стула и слегка усмехнулся: «Я хотел бы собрать всю доступную информацию по этому вопросу. Главным образом меня интересуют ранние годы жизни Ховарда Трисонга — период его формирования, если можно так выразиться. И в этом отношении огромное значение имела бы возможность изучить такие сувениры, как упомянутый «Дневник мечтателя»». Шахар замолчал, но Герсен отозвался лишь ни к чему не обязывающим кивком.

Шахар настойчиво продолжал, не отказываясь от стремления убедить собеседника: «Допустим, я взял бы на себя обязанность провести интервью с этой женщиной в качестве временного корреспондента «Космополиса» — в таком случае вы сообщили бы мне ее адрес?»

«Насколько я понимаю, в таком случае ваши расходы никоим образом не окупились бы. Почему бы вам не навестить Блаженный Приют на Модервельте и не навести справки, обратившись к старым знакомым семьи Хардоа? Мне кажется, такое расследование оказалось бы более плодотворным».

«Опять же, это превосходный совет, сударь», — Шахар поднялся на ноги и ненадолго задержался, слегка наклонившись вперед.

Герсен тоже неохотно приподнялся: «Мне назначена встреча в другом месте; в противном случае я ни в коем случае не отказался бы обсудить с вами этот вопрос гораздо подробнее. Желаю вам удачи и всего наилучшего».

«Благодарю вас, господин Лукас», — Шахар вышел из кабинета.

Герсен ждал. Из прибора, установленного сбоку на его столе, послышалось тихое жужжание. Герсен улыбнулся, наклеил на нижний край ящика прозрачный волосок, соединявший ящик со столом, и закрыл старый замок ящика на ключ. Нахлобучив на голову трехъярусную алоизийскую шляпу, он вышел из кабинета и миновал пару пустовавших помещений, выходивших в коридор. За дверью одной из этих комнат стоял Шахар — о чем Герсена уведомил датчик, соединенный с зуммером у него на столе.

Герсен неспешно прогулялся вокруг квартала, вернулся в редакцию и сразу направился к своему кабинету. Держась под прикрытием стены, он повернул ручку двери и оттолкнул ее от себя — дверь открылась.

Не последовало ни взрыва, ни выстрела.

Герсен зашел в кабинет. Волосок на ящике отклеился от стола. На замке не было заметно никаких следов взлома: Шахар знал свое дело. Герсен открыл ящик. Письмо осталось там, где он его оставил: Шахару было достаточно взглянуть на фамилию и адрес.

Герсен подошел к телефону и позвонил Алисе: «Все получилось».

«Кто приходил?»

«Человек, называющий себя Шахаром. Я поспешу на космодром».

«Будь осторожен», — спокойно напомнила Алиса.

«Разумеется».

Бросив шляпу на кресло, Герсен сменил узкоплечий сюртук на привычную легкую одежду космического скитальца и покинул редакцию «Космополиса» — по всей видимости, в последний раз.

Такси привезло его в космопорт — за зданием вокзала, на взлетном поле, его ждал «Трепетнокрылый Фантамик». За время его отсутствия звездолет почистили, вымыли, отполировали до блеска, отремонтировали, проинспектировали и заправили. На иллюминаторах не осталось никаких следов космической пыли. Постельное белье обновили, баки залили водой, холодильный отсек наполнили провизией. Системы жизнеобеспечения и энергоаккумуляторы перезарядили.

«Трепетнокрылый Фантамик» был готов к полету.

Герсен поднялся в салон, закрыл за собой люк и тут же почувствовал в воздухе едва ощутимый аромат духов. Посмотрев по сторонам, Герсен не заметил ничего необычного. Сделав три шага, он заглянул в каюту — там никого не было. Герсен распахнул дверь носовой рубки: «Выходи!»

Из рубки с достоинством вышла Алиса в шортах мышиного серого оттенка и черной блузе.

«Ты залезла в корабль без спроса и спряталась!» — прокомментировал Герсен.

«Выходит, что так», — без малейшего смущения подтвердила Алиса.

«Меня это нисколько не удивляет, — Герсен решительно указал на выходной люк. — Немедленно возвращайся в отель!»

«Ничего подобного. Я твердо решила больше никогда не спускать с тебя глаз. Ты можешь не вернуться! — она подошла к нему вплотную и заглянула ему в глаза. — Разве ты не хочешь, чтобы я осталась?»

«Не спорю, ты можешь оказаться полезной. Тем не менее, нам предстоит опасное дело».

«Я это понимаю».

«Что ж, не будем терять время на споры. Раз уж ты здесь...»

Алиса торжествующе рассмеялась: «Так и знала, что ты сможешь посмотреть на вещи с моей точки зрения!»

Глава 17

Озаренный лучами звезды 892 сектора Ворона, перед кораблем висел в пространстве шар Заповедного Бетюна. Герсен осторожно приблизился к одной из орбитальных станций. Свободного лоцмана не было в наличии; «Фантамику» велели ждать.

Алиса ворчала — ее не устраивали формальности: «Я не собираюсь калечить их животных! Я уже им обещала, но они, кажется, никому не верят».

«Ховарду бетюнская бюрократия понравится еще меньше. Сюда он не сможет прилететь на утыканном орудиями крейсере и делать все, что ему заблагорассудится».

«Может быть, он прикинется туристом. Может быть, он вообще не посмеет здесь показываться».

«Не могу себе представить, чтобы он поручил Шахару добывать свой драгоценный дневник. Так или иначе, тебе придется остаться в Танаквиле и не высовывать нос из гостиницы. Если Трисонг тебя заметит, нам не сдобровать».

Алиса изобразила покорность: «Как тебе угодно. И все же, ты сам сказал, что я на себя не похожа, когда одеваюсь по-мальчишески и повязываю голову платком».

«По-хорошему следовало бы обстричь тебе волосы накоротко и выкрасить их в черный цвет».

«В этом нет необходимости. Ты хочешь, чтобы я выглядела, как чучело огородное? Ты сам станешь надо мной смеяться, я обижусь, и нашему роману придет конец».

Герсен обнял ее: «Не могу взять на себя такой риск».

«Конечно, не можешь... Что ты делаешь? Прекрати сейчас же! Сегодня ты уже два раза гонялся за мной по всему кораблю!»

«Нам больше нечего делать. Кроме того, ты сама виновата».

«Ты думаешь, я никогда не устану этим заниматься? Нет? Ну ладно...»

В конце концов лоцман прибыл и опустил звездолет на космодроме Танаквиля — несмотря на запрос Герсена, предлагавшего приземлиться сразу в аэропорте Синей Дубравы.

«Никак не могу это сделать, — извинился лоцман. — Это против правил».

Герсен заметил, что лоцман ссылался на правила каждый раз, когда открывал рот.

«Мы нарочно препятствуем свободному перемещению приезжих, — продолжал лоцман. — Если правила не будут соблюдаться, каждый станет делать, что хочет и где хочет, рвать цветы, дразнить обезьян — вы же понимаете. Туристы должны соблюдать правила и совершать экскурсии, как положено. Лично я вообще не пускал бы их на планету».

«В таком случае некому было бы нарушать правила, и вы остались бы без работы».

Лоцман уставился на Герсена голубыми глазами. Моргнув, он решил, что Герсен попытался пошутить, и рассмеялся: «Я не остался бы не у дел, так или иначе. Ведь я не просто орбитальный пилот, если хотите знать. На самом деле я сдал экзамены четвертого уровня, меня считают специалистом по патологии кольчатых червей-мелантидов».

«В таком случае почему вы работаете лоцманом, а не лечите больных червей?» — поинтересовалась Алиса.

«Кольчатых мелантидов не так уж много. Они прячутся глубоко под землей, их трудно поймать. Кроме того, нравится это мне или нет, они обычно здоровы. Я могу сдать экзамен по другой специальности. Тем временем мне приходится проходить обязательную стажировку в Корпорации, таковы правила... Ну вот, мы уже на космодроме. Оставьте в корабле все виды оружия и контрабанды. А теперь, если вы будете так любезны и спуститесь по трапу, я запломбирую люк».

Держа в руках небольшие походные сумки, Герсен и Алиса спустились по трапу и подверглись дальнейшему обыску и медицинскому обследованию, после чего им выдали наконец пропуска.

У окошка с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ И КОММЕРЧЕСКИЙ ТРАНСПОРТ: ДОСТУП ОГРАНИЧЕН» Герсен попытался купить билеты на самолет, совершавший рейсы до Синей Дубравы. Билетер отказался его слушать и вытолкнул протянутые деньги: «Подайте запрос в надлежащую инстанцию и получите разрешение. У нас есть правила, и они соблюдаются».

«Исключительно из любопытства, не мог бы я узнать, когда отправляется следующий самолет до Синей Дубравы?»

«На сегодня назначены два рейса, сударь, в два часа пополудни и вскоре после этого, один по правостороннему маршруту, другой — по левостороннему».

Герсен и Алиса доехали до городка в открытом омнибусе под высокими пышными джакарандами и костеплодами, преследуемые истерическими обитателями древесных крон.

В туристическом агентстве «Безмятежная перспектива» Герсена встретила незнакомая ему молодая воображуля с глазками-щелками и высокомерно раздувающимися ноздрями. Она немедленно заявила, что запросы Герсена никак не могут быть удовлетворены, и попыталась продать ему билеты на туристический экскурсионный поезд, следовавший по маршруту «С». Терпеливая настойчивость и самые разумные аргументы привели к тому, что воображуля стала мрачно рыться в сборнике правил. Десятиминутные поиски не позволили ей найти в правилах ничего, что недвусмысленно запрещало бы ей выполнить просьбу Герсена, в связи с чем ей пришлось неохотно продать ему пару билетов.

К тому времени водитель омнибуса, возившего пассажиров в космопорт, уже ушел домой. Герсен нашел единственное городское такси, и ему с Алисой удалось добраться до космопорта за десять минут до отлета.

Через два часа небольшой самолет спустился на посадочную полосу у исследовательской станции посреди джунглей, где-то к северу от лагеря Синяя Дубрава. Дверь открылась; салон наполнился болотной вонью.

Герсен и Алиса спустились по трапу; самолет скрылся в небе, и они остались вдвоем на просеке.

«С цветами и духовым оркестром нас не встретили, — констатировал Герсен и махнул рукой. — Городок там — значит, пойдем туда».

Из гостиницы для персонала Корпорации Герсен позвонил в магазин, где работала Тьюти Клидхо. «Я вернулся, — сообщил он ей. — Все идет по плану. Вы что-нибудь уже слышали, кого-нибудь видели?»

«Еще нет, — резко ответила Тьюти. — Мы ждем с надеждой и нетерпением. Дневник у вас?»

«Я принесу все, что у меня есть, к вам домой — скажем, через полчаса».

Тьюти недовольно прищелкнула языком: «У нас есть правила! Я не могу уходить с работы по прихоти! Ладно, придумаю какое-нибудь оправдание. Ради такого случая придется».

«Госпожа Клидхо не терпит возражений, — предупредил Алису Герсен. — По сути дела, она на редкость неуживчива и всех подозревает в самых худших намерениях». Он критически рассмотрел подругу: «Тебе лучше было бы надеть что-нибудь тусклое, не бросающееся в глаза».

Опустив голову, Алиса взглянула на свои серые брюки, позаимствованные из корабельного гардероба, черные полусапожки и темно-зеленую безрукавку: «Что может быть тусклее? Как я могу бросаться в глаза, натянув на себя это тряпье?»

«Ну, хотя бы спрячь волосы под шляпой и постарайся выглядеть, как мальчишка».

«Это вызовет у госпожи Клидхо еще бóльшие подозрения».

«Я боюсь не ее, а Ховарда Трисонга, — возразил Герсен. — Увидев огненно-рыжие волосы, он сразу вспомнит некую Алису Роук. Помяни мое слово, тебе лучше остаться в номере».

«Мы уже обсуждали этот вопрос».

«Держись в тени. Говори низким хриплым голосом».

«Постараюсь».

Герсен вынул из походной сумки несколько мелочей малопонятного назначения и спрятал их в различных местах под одеждой. Алиса наблюдала за этим, не высказывая никаких замечаний. Наконец Герсен пояснил: «Это оружие. Различные яды. Возьми эту штуку, и будь с ней предельно осторожна». Он передал ей тонкую стеклянную трубку длиной сантиметров десять: «Если к тебе приблизится кто-нибудь, кто тебе очень не понравится, направь трубку ему в лицо и подуй с этого конца. Сразу после этого отбеги как можно дальше».

Алиса невозмутимо положила трубку в нагрудный карман безрукавки.

Покинув гостиницу, они дошли кружным путем до коттеджа Тьюти Клидхо. Она их ждала и следила за происходящим на улице: как только они приблизились, дверь открылась.

Грубоватое лицо Тьюти помрачнело, как только она заметила Алису: «Это еще кто? И зачем?»

«Моя помощница, Алиса Роук».

«Хммф. Что ж, это не мое дело. Заходите».

Обстановка в гостиной изменилась с тех пор, как Герсен побывал здесь в прошлый раз: в частности, тоскливый мармель Нимпи больше не стоял на подставке в углу.

Тьюти угрюмо кивнула: «Нимпи придется подождать в другом месте. Так что же, где дневник?»

Герсен передал ей блокнот в красной обложке, озаглавленный «Дневник мечтателя». Тьюти пролистала несколько страниц и раздраженно подняла глаза: «Здесь ничего нет!»

«Разумеется. Неужели вы думаете, что я рискну настоящим дневником Трисонга? Это чистый блокнот с факсимильной копией старой обложки — приманка, не более того».

«Этого достаточно, — ворчливо уступила Тьюти. — Вам больше ничего не нужно делать. У нас с Ото свои планы. Мы ничего не оставили на волю случая. Поезжайте назад в Танаквиль и ждите. Когда дело будет сделано, мы вас известим».

Герсен рассмеялся: «Вы могли составить свои планы, но Ховард всегда настороже, а уж по части планирования он специалист».

«Не сомневаюсь. Что вы намерены делать?»

«Рано или поздно он здесь появится собственной персоной. Когда это произойдет, я его убью».

Тьюти стояла подбоченившись — обширные бедра служили надежной опорой ее скованным напряжением толстым рукам: «Неужели? Как вы его убьете, если у вас нет оружия?»

«Я мог бы задать вам тот же вопрос».

«У меня есть лучемет модели J. Я снесу ему башку одним выстрелом».

«Вы позволите мне воспользоваться вашим лучеметом?»

«Ни в коем случае! Это строго запрещено правилами. Моему мужу это тоже не понравилось бы... Сколько мы будем ждать Ховарда?»

«Не знаю. Я приехал со всей возможной поспешностью. Подозреваю, что он тоже торопится. Его прибытия следует ожидать с минуты на минуту».

Алиса указала на окно: «Не осталось ни минуты — смотрите!»

По улице приближался Шахар в сопровождении лысого коротышки с мощными плечами и почти полным отсутствием шеи.

«Это люди Трисонга, — сказал Герсен. — Вы все еще думаете, что можете с ними справиться?»

«Конечно! Он уже идет! Спрячьтесь за дверью и ни звука!» — она вытолкнула их в соседнюю комнату и плотно закрыла дверь. Напротив бокового окна стоял библиотечный стол — на нем поблескивала серебряной рамкой фотография юного Нимфотиса.

Герсен попробовал открыть дверь — та не подавалась. Он тихо выругался: «Старая дура нас заперла!»

Алиса посмотрела по сторонам: «Окно очень маленькое. Но я могла бы в него протиснуться».

«Дверь не такая уж крепкая. Как только это потребуется, я ее выломаю».

«Шшш! Слушай!»

Из гостиной доносились отзвуки разговора.

«Вы — Тьюти Клидхо?» — это был голос Шахара.

«Что с того? Кто вы такие? Я вас не знаю».

«Мадам Клидхо, я — посыльный по особым поручениям...»

«Отправляйтесь в гостиницу. Я не принимаю незнакомцев, явившихся без приглашения. Я не одна, и у меня есть мощный лучемет. Убирайтесь!»

«Мы сопровождаем благородного и влиятельного человека, желающего с вами поговорить. Не сомневаюсь, что вам это будет выгодно».

«Не знаю я никаких благородных и влиятельных людей! Как его зовут? И если он такой благородный, почему бы ему не явиться сюда собственной персоной вместо того, чтобы посылать подручных?»

«Так же как и вы, мадам Клидхо, он не любит иметь дело с непредсказуемыми незнакомцами. Кроме того, он нервный и пугливый человек. Ему не следует угрожать оружием — в связи с чем будьте любезны...»

«Убирайтесь, я сказала! С меня довольно вашей наглости! И поспешите, а не то я нервно и пугливо сожгу вам ногу! Я — старая, одинокая женщина, но не потерплю оскорблений от каких-то лысых туристов!»

«Прошу нас извинить, мадам Клидхо. Мы не хотели вас обидеть. Пожалуйста, не размахивайте лучеметом — это опасно. Позвольте задать вам один вопрос: это вы недавно отправили письмо в «Космополис», подписавшись «Тьюти К.»?»

«И что с того? Почему я не могу писать что угодно кому угодно? Кому я этим повредила?»

«Вы не нанесли никакого ущерба. Напротив, это письмо принесло вам удачу — и вы в этом убедитесь, если отложите лучемет в сторону и возьмете себя в руки. После этого я приглашу босса составить нам компанию».

«И тогда вас будет трое против меня одной? Ха-ха! Еще чего! Зовите сюда своего босса, а сами убирайтесь и не возвращайтесь. Лучемет я положу рядом, он еще может пригодиться».

«Уверен в том, что у вас нет никаких причин для беспокойства, мадам Клидхо, и что результаты предстоящей беседы станут для вас в высшей степени удовлетворительными».

«Не могу себе представить, почему и каким образом».

Шахар ничего не ответил — по всей видимости, он вышел. Герсен приложился плечом к двери — та затрещала и застонала. Тьюти немедленно отреагировала громким стуком: «Эй вы, тихо! Не вмешивайтесь в мои дела! Теперь ни звука — кто-то заходит».

Герсен снова беззвучно выругался.

Алиса подняла указательный палец: «Шшш! Слушай! Кажется, это Ховард».

Послышались звук открывающейся двери, голос Тьюти: «А вы, сударь, кто такой будете?»

«Госпожа Клидхо, разве вы меня не узнали?»

«Нет. Почему бы я вас узнала? И что вам нужно?»

«Позвольте мне освежить вашу память. Вы написали в редакцию журнала о старых добрых временах в Блаженном Приюте и о небезызвестном приятеле вашего сына, Нимфотиса».

«Не может быть? Ты — Ховард Хардоа? Теперь я вижу — это ты! Как ты вырос и окреп! В детстве ты был, можно сказать, хиляком. Подумать только! Нужно сейчас же позвонить Ото! Как жаль, что он отлучился!»

В соседней комнате Герсен, скрипя зубами от раздражения, взялся за ручку двери. Алиса оттащила его: «Не делай глупостей! Тьюти тебя застрелит и не поморщится! Она знает, что делает».

«Я тоже знаю, что делаю. И она мне мешает».

«Шшш! Наберись терпения».

Герсен снова приложил ухо к двери.

«Удивительно, как летит время! — хлопотливо продолжала Тьюти. — Все это было так давно, так далеко! Но ты здорово изменился, стал таким красавцем, одно заглядение! Заходи, заходи — садись, я тебе налью чего-нибудь подкрепляющего... Ага, вот у меня фруктовая настойка, я ее давно припрятала как раз на такой случай. Или, может быть, тебе заварить чаю, и ты не откажешься от пирожного?»

«Очень любезно с вашей стороны, госпожа Клидхо. Я выпью немного настойки, спасибо... Этого более чем достаточно».

«Нет, ты попробуй одно из моих маленьких пирожных. Не могу себе представить, как ты меня здесь нашел, и зачем... Ах да, конечно! Письмо в журнал!»

«Конечно! Оно всколыхнуло давние воспоминания, заставило меня подумать о вещах, многие годы пылившихся на чердаке сознания. Например, о моей записной книжке — вы о ней упомянули в письме».

«Да-да, вот как оно получается! Забавная маленькая красная книжка! У тебя всегда было богатое воображение, ты бредил всякими возвышенными фантазиями. «Дневник мечтателя» — так, кажется, ты назвал эту книжку?»

«Именно так! Я ее прекрасно помню. И очень хотел бы снова держать ее в руках».

«И ты ее получишь! Я поищу, она завалялась где-то поблизости. Но ты непременно должен со мной пообедать — я как раз собралась приготовить рагу, типа того, что мы готовили в Блаженном Приюте, помнишь? И немного лессами на закуску. Надеюсь, ты не потерял вкус к домашней кухне?»

«Хуже, гораздо хуже! У меня язва желудка, и врачи строго запретили мне нарушать диету. Но пусть это вас не останавливает. Готовьте обед, а я пока полюбуюсь на свой старый красный дневник».

«Дай-ка подумать — куда он запропастился? А, ну конечно, он на станции, где работает Ото. Ему приходится вкалывать в две смены — это в его-то годы! Стыд и позор! Но в Синей Дубраве не хватает квалифицированного персонала, и Ото пропадает на станции днем и ночью. Он будет очень рад тебя видеть! Остановись у меня и проведи здесь недельку, пока Ото не вернется из джунглей. Он никогда мне не простит, если я тебя отпущу, а он с тобой не встретится».

«Неделю? Госпожа Клидхо, я никак не могу провести у вас столько времени!»

«Не капризничай. У меня есть прекрасная свободная комната — и по тебе видно, что тебе нужен отдых. А тогда ты сможешь повидаться с господином Клидхо. Я скажу ему, чтобы он привез твою книжку. И мы от души посплетничаем о старых добрых временах».

«Все это звучит очень соблазнительно, госпожа Клидхо, но время не ждет, у меня есть срочные дела. Тем не менее, я не прочь встретиться с господином Клидхо. Где эта станция, на которой он работает?»

«Далеко в джунглях — туда не меньше часа езды на поезде. Туристам, само собой, не разрешают даже приближаться к станции».

«В самом деле? Почему?»

«Они беспокоят зверей или кормят их тем, что не положено. Над некоторыми видами ведется экспериментальное наблюдение — мы их приучили приходить на станцию и предлагаем им полезный корм, рекомендованный специалистами. Господин Клидхо — аккуратный человек и делает все по правилам».

«Жаль, что он не может вернуться в поселок сегодня вечером. Почему бы не позвонить ему и не попросить его приехать?»

«Нет-нет. Он даже слышать об этом не захочет. В любом случае, сегодня он никак не сможет приехать».

«Почему?»

«Сегодня вечером на станцию отправляется поезд с кормом, лекарствами и материалами для больных животных. Поезд возвращается со станции утром. Таково расписание, его изменить никак нельзя. Иногда я сама заменяю водителя поезда, когда он хочет взять пару дней отпуска. А он время от времени замещает меня в магазине».

Наступила пауза, после чего снова послышался голос Трисонга — беззаботный, почти веселый: «Почему бы нам не съездить туда сегодня вечером? Нам это было бы очень интересно и полезно. И, конечно, я с лихвой возмещу вам расходы».

«Кого ты имеешь в виду под «нами»?»

«Вас, себя, Умпса и Шахара. Мы все не прочь посмотреть на станцию в джунглях».

«Это никак не получится. Туристам не разрешают посещать станцию, этот запрет строго соблюдается. Один посетитель еще может как-нибудь спрятаться в кабине за креслом водителя, но двое или трое там не поместятся».

«Разве они не могут ехать в каком-нибудь вагоне?»

«По шею в пойле и пищевых отходах? Не думаю, что твоим друзьям это понравится. Кроме того, это запрещено правилами».

Снова наступила пауза, после чего Трисонг спросил: «Хватит ли пятидесяти СЕРСов, чтобы возместить потерю вашего двухдневного заработка в магазине?»

«Конечно, хватит. Увы, нам платят недостаточно, это невозможно отрицать. Тем не менее, мы не жалуемся. За коттедж не взимается арендная плата, а в магазине мне дают большую скидку. Заходи туда завтра — если тебе что-нибудь приглянется, я могу это купить по сходной цене. Если ты не хочешь ездить на станцию без своих друзей, почему бы тебе не провести у нас неделю? Ото страшно опечалится, если с тобой не увидится».

«В самом деле, госпожа Клидхо, меня ждут срочные дела. Вот пятьдесят СЕРСов. Мы отправимся на станцию сегодня вечером».

«Что ж, надо собираться, а времени осталось мало. Придется звонить сразу в несколько мест, поднимется суматоха! Кроме того, скорее всего, нужно будет дать Джозефу на лапу, чтобы он держал язык за зубами. Он обычно водит поезд на станцию. Лучше все предусмотреть заранее, чтобы потом не было неприятностей. У тебя не найдется еще пара десяток?»

«Найдется — нет проблем».

«Этого должно хватить. А теперь отведи своих приятелей в гостиницу, возьми с собой все, что потребуется ночью, и приходи на конечную станцию — до нее всего лишь сто метров вниз по дороге. Через полчаса, не позже — и не подходи, пока я не подам знак; суперинтендант Кеннифер частенько прогуливается по вечерам и посматривает, чтобы все было в порядке... А еще мне нужно позвонить мужу и сообщить ему, что мы приедем, чтобы он успел проветрить гостевую спальню. Если хочешь посмотреть на джунгли, на станции ты на них насмотришься вдоволь. Может быть, сегодня вечером на глаза попадется люцифер или скорпозавр. Поспеши тогда, чтобы не опоздать. Встретимся через полчаса на конечной станции».

Входная дверь закрылась. Тьюти Клидхо подошла к двери соседней комнаты: «Вы там всё слышали?»

Герсен нажал плечом на дверь — замок треснул, дверь распахнулась. Тьюти Клидхо отступила на пару шагов, сжимая лучемет обеими руками; ее широкая приземистая фигура напряглась, рот растянулся в недоброй усмешке: «Ни шагу дальше! Только попробуйте сдвинуться с места, я превращу вас в кучу пепла! Мне на вас плевать, вы мне не нужны — ни живые, ни мертвые! Назад!»

«Я думал, что мы в этом деле — союзники», — с достоинством ответил Герсен.

«Это так. Вы заманили Ховарда. Теперь я отвезу его к мужу, а там посмотрим. Теперь сядьте — вон там. Мне нужно заняться кое-какими приготовлениями». Она указала на софу кратким движением лучемета. Алиса заставила Герсена пройти к софе и сесть рядом с ней.

Тьюти кивнула, подошла к телефону и позвонила нескольким людям, после чего снова повернулась к Герсену и Алисе: «А теперь — что делать с вами?»

«Госпожа Клидхо, послушайте меня! Не доверяйте Ховарду Трисонгу. Он хитер и чрезвычайно опасен».

Тьюти махнула толстой рукой: «Не учите меня жить. Я его прекрасно знаю. Ховард — развратный помешанный выродок, хиляк и трус, лапавший девочек и задиравший мальчиков послабее и помладше. Из мелочной зависти он уничтожил моего Нимпи! С тех пор он нисколько не изменился. Ха-ха! Само собой, старый Клидхо и я рады встретить его с распростертыми объятиями! Теперь вставайте! И помните, что вы для меня — никто». Она заставила их пройти на кухню и открыла люк в полу: «В погреб, живо!»

Алиса взяла Герсена за руку и увлекла его за собой вниз по ступеням в окруженное бетонными стенами помещение, пропитанное запахами инопланетной плесени, старых бумаг и специй.

Люк захлопнулся, со звоном задвинулся засов. Герсен и Алиса остались в полной темноте.

Герсен поднялся по лестнице к люку и прислушался. Тьюти не сдвинулась с места. Герсен представил себе, как она стоит в кухне, расставив ноги и с мрачной сосредоточенностью направив дуло лучемета на люк погреба. Прошло еще полминуты; половицы скрипнули — Тьюти ушла.

Герсен принялся ощупывать потолок и стены вокруг лестницы, надеясь найти выключатель и зажечь свет, но безуспешно. Согнувшись на одной из верхних ступенек, он нажал на люк ладонями обеих рук; засов затрещал, но выдержал сравнительно небольшое усилие, возможное в таком неудобном положении.

Герсен продолжал ощупывать ближайшие поверхности. Сверху тянулись параллельные балки перекрытия пола, больше ничего существенного он не нашел. Когда он спустился с лестницы, из темноты прозвучал голос Алисы: «Здесь, внизу, почти ничего нет. Не могу нащупать никакие двери. Только ящики, наполненные хламом».

«Мне нужна какая-нибудь доска или деревянный брус», — сказал Герсен.

«На полу только ящики и старое тряпье».

Герсен обследовал ящики на ощупь: «Давай вытряхнем их содержимое. Если мы сможем установить их на лестнице так, чтобы я мог как-нибудь упереться спиной в люк и ногами в перекладины...»

Через десять минут Герсен взобрался на шаткое сооружение из ящиков: «Не стой прямо подо мной. Все это может обвалиться... Попробуем!» Кое-как устроившись на ящиках лицом вниз, он уперся плечом в люк, раскинул ноги и нащупал ступнями перекладины пола. Распрямляя ноги, согнутые в коленях, он приложил к люку усилие бедренных мышц. Петля засова сорвалась, люк распахнулся, и Герсен вывалился наружу, ударившись об край кафельного пола.

Поднявшись на ноги, Герсен помог Алисе взобраться по лестнице, после чего задержался у прилавка, сравнивая кухонные ножи Тьюти Клидхо. Выбрав пару ножей потяжелее, он засунул их за пояс, взял мясницкий топорик и взвесил его в руке.

Алиса нашла холщовый мешок: «Положи это сюда, я возьму мешок с собой».

Они подбежали к выходной двери и внимательно осмотрели улицу. Убедившись в том, что вокруг никого нет, они вышли наружу, погрузившись, как под воду, в звенящий от насекомых влажный и теплый вечерний воздух.

Держась в тени деревьев и домов, Герсен и Алиса поспешили к конечной станции поезда — нескольким покосившимся дощатым строениям в ста метрах от периметра.

«Тьюти разозлится, если мы нарушим ее планы, — заметила Алиса. — Настырная, неистовая особа!»

«Старая карга нарушила наш уговор, — отозвался Герсен. — Теперь потихоньку, не торопись. Мы не хотим, чтобы нас заметили».

Их обоняние атаковала тяжкая вонь: едкий сладковатый запах скисшей и забродившей гнили. Выглядывая из-за прикрытия густой листвы, они обнаружили источник оскорбительного аромата. У большого бункера стоял полный седой человек с сонно полуопущенными веками и незлобивым выражением лица. Он направлял поток розовато-серой пульпы, выливавшейся из бункера в напоминающую корыто цистерну на железнодорожной платформе. Под смотровым куполом кабины локомотива сидела Тьюти, наблюдавшая за процессом через плечо и державшая рычаг дросселя.

Человек, стоявший у бункера, махнул рукой, отвернулся и зашел в ремонтное депо. Тьюти потянула на себя рычаг; локомотив и цистерна тронулись с места. Ховард Трисонг поднялся из укрытия и сел на какие-то ящики за спиной Тьюти. Сзади, из-за кустов, выбежали два человека: Шахар и Умпс. Поравнявшись с движущейся цистерной, они схватились за поручни и вскочили на небольшую заднюю площадку. Поезд удалялся в лес и скрылся за поворотом.

Герсен направился в депо. Полный пожилой человек взглянул на него и повелительно указал большим пальцем на выход: «Посторонним вход воспрещен».

«Я не посторонний, — заявил Герсен. — Я хороший знакомый госпожи Клидхо».

«Вы опоздали. Она только что повезла корм на станцию, захватив с собой племянника».

«Мы собирались поехать вместе с ними. Но поезд ушел, как говорится. Есть какой-нибудь другой локомотив, на котором можно было бы их догнать?»

Джозеф указал на старую ржавую машину, помятую и гнутую, установленную на деревянных блоках и лишенную колес: «Вот номер семнадцатый, нуждается в капитальном ремонте. В один прекрасный день я поставлю его на новые колеса — когда будет время и когда кто-нибудь за это заплатит».

«Как далеко отсюда до станции?»

«По рельсам — сто километров с лишним. По воздуху, конечно, проще и короче, но в поселке нет никаких аэромобилей. Летать здесь запрещено: это нарушает экологический баланс и пугает зверей».

«Сто с чем-то километров? Десять часов непрерывной пробежки».

«Хо-хо! — развеселился Джозеф. — Может быть, вам удастся пробежать километра полтора, прежде чем из болотной тины высунется глаз, а за ним — двадцатиметровое щупальце с когтистым захватом на конце. Вы взлетите на воздух, шлепнетесь в болото и погрузитесь в тину, а потом... Кто знает? Ни одна душа еще не вернулась, чтобы рассказать, что там делается».

Алиса указала на другой механизм, стоявший на рельсах: «А это что?»

«Это дрезина для инспекции путей. На ней нельзя перевозить грузы, но она проворно катится — особенно там, где нет крутых поворотов».

Герсен прошелся вокруг дрезины — платформы на четырех колесах с парой плетеных тростниковых сидений под полусферическим прозрачным куполом, забрызганным раздавленными насекомыми. Приборы управления отличались предельной простотой: пара рукояток, пара переключателей и циферблатный индикатор.

«Красавицей ее не назовешь, но едет она без помех, — со скромной гордостью заявил Джозеф. — Я сам ее сделал».

Герсен достал хрустящую банкноту и протянул ее Джозефу: «Я хотел бы воспользоваться дрезиной. Госпожа Клидхо с нетерпением ожидает нашего прибытия. Машина готова к отъезду?»

Джозеф рассматривал купюру: «Это не предусмотрено правилами. По сути дела...»

«Завтра, когда мы вернемся, вы получите еще двадцать СЕРСов. Наше отсутствие очень огорчит супругов Клидхо, а это важнее правил».

«Вы не работаете на Корпорацию! Важнее правил здесь ничего нет».

«Жизнь важнее правил. Деньги важнее правил».

«Верно. Что ж, официально и во всеуслышание я запрещаю вам пользоваться дрезиной! Черная рукоятка управляет дросселем, красная — тормозом. Переключатель переводит стрелки на путях. На первой развилке следуйте правым путем — левый ведет на север, к наблюдательному посту в болотах Сальми. На второй развилке следуйте левым путем — правый спускается к грязевым нерестилищам рыжих приматов. На третьей развилке один путь ведет прямо к станции, а другой огибает кормовой луг и возвращается к станции. Так что — направо, потом налево, а в конце — по любому пути. Теперь я пойду домой и сегодня не вернусь. Тем не менее, помните, что я запретил вам находиться на станции и пользоваться оборудованием».

Джозеф повернулся и решительно вышел из депо. Герсен взобрался на платформу дрезины. Он потянул на себя черную рукоятку — дрезина покатилась вперед. Алиса проворно вскочила на соседнее сиденье. Герсен передвинул рукоятку дальше — дрезина покинула станцию и углубилась в джунгли.

Глава 18

Из тома II энциклопедического труда «Жизнь» барона Бодиссея Невыразимого:

«Требуется жесткое, недвусмысленное определение так называемой «разумности», так как этим словом часто и охотно злоупотребляют. «Разумом» или «разумностью» называют способность ойкуменического человека приспосабливать к себе, в той или иной степени, условия окружающей среды или, в более обобщенном смысле, решать задачи. Из такого определения проистекают несколько выводов. К их числу относятся, в частности, следующие. В отсутствие задач, нуждающихся в решении, степень разумности невозможно измерить. Существо с большим и сложно устроенным мозгом не обязательно разумно. Чисто абстрактный разум, не находящий практического применения — бессмысленная концепция. Во-вторых, разумность — качество, присущее исключительно ойкуменическому человеку. Некоторые нечеловеческие расы пользуются другими механизмами и процессами с тем, чтобы оптимально, с их точки зрения, модифицировать условия их существования. Применяемые ими средства иногда напоминают человеческий разум, а органы, позволяющие им достигать желаемых результатов, производят впечатление функционально аналогичных человеческому мозгу. Такое сходство почти всегда обманчиво и имеет лишь поверхностное практическое значение. За неимением более точного и универсального термина стремление неправильно использовать слова «разум» и «разумность» почти непреодолимо, но допустимо только тогда, когда эти слова заключены в кавычки (см. мою монографию по этому вопросу, включенную в приложение к тому VIII этого пренебрежимо незначительного и ни в коей мере не исчерпывающего сборника). Исследователям, заинтересованным в серьезном изучении этого вопроса, настоятельно рекомендуется познакомиться с монографией «Сравнение математических процессов, применяемых шестью «разумными» нечеловеческими расами»».

Дрезина была сварена и склепана из всевозможных лишних запасных частей, металлолома и самодельных компонентов. Правосторонней продольной балкой платформы служил отрезок трубы из вольфрамового волокна, тогда как левостороннюю балку Джозеф вырубил из твердого дерева, растущего в джунглях. Сиденья опирались на легкую плиту из пенометалла с шестигранной сотовой структурой, а сами плетеные сиденья когда-то были двухместным садовым креслом-диваном с оранжевыми и синими подушками. Полусферическое ветровое стекло первоначально служило навершием светового люка на чьей-то крыше, а колеса, предназначенные для ремонта тачек и тележек, были приобретены в хозяйственном магазине — чтобы они не соскакивали с рельсов, Джозеф приварил к ним кольцевые фланцы с внутренней стороны. Несмотря на все эти очевидные недостатки, дрезина катилась плавно и тихо; вскоре лагерь Синяя Дубрава остался далеко позади.

На протяжении нескольких первых километров рельсы вели через калейдоскопический растительный туннель сотен цветов, пронизанный косыми лучами и проблесками вечернего света. Плакучие длинные узкие листья, матово-черные сверху, пропускали рубиновый красный цвет; другие подобные листья светились различными оттенками синего, зеленого и желтого. Стебли, напоминавшие черные и белые трубки, перемещались то в одну, то в другую сторону, поворачивая круглые черные листья то под одним углом, то под другим, чтобы они впитывали солнечный свет с максимальной эффективностью. В прогалинах на многослойных шлейфах паутины — черной, алой и лимонно-желтой — парили мотыли. Иные существа с жужжанием пролетали мимо, как смутные золотые мячики — глаз не успевал проследить их форму или структуру.

Стена джунглей начинала все чаще прерываться. Колея пересекала поляны и луга, усеянные небольшими прудами, в каждом из которых возлежал хозяин водоема, бетюнский буйвол — громадное рогатое пегое животное с челюстями, похожими на сомкнутую пару ковшей экскаватора; этими челюстями буйвол периодически углублял и расширял свой пруд. По эстакаде на бетонных опорах с бревенчатыми укосинами дрезина проехала над несколькими топями, покрытыми накипью бледно-голубой слизи, а иногда — ковром огненно-оранжевых стеблей со сферическими комочками спор на концах.

За болотами почва чуть приподнималась и превращалась в саванну. Похожие на бронированных грызунов существа паслись стайками из двадцати-тридцати особей, ощетинившись шипами и ветвящимися колючками. Время от времени их сопровождали и, по-видимому, охраняли трехметрового роста бальторанги — белокожие приматы, покрытые пучками черной шерсти. Скрываясь за кочками, к луговым грызунам хищно подкрадывались извилистые тени — ластоногие принфины. Эти прожорливые хитрые твари сотрудничали и нередко координировали внезапные одновременные атаки, буквально разрывая жертву на куски; тем не менее, они старательно избегали вонючих бальторангов.

Поднимаясь по пологому склону, дрезина выкатилась на равнину, поросшую жесткой черно-зеленой травой, перемежавшейся купами терновых деревьев. По открытым участкам бродили группы длинноногих костлявых жвачных животных, с нервной бдительностью следивших за приближением принфинов и скорохвостов — вечно голодных, беспокойных, тявкающих полуящериц-полусобак. Саванна кормила десятки видов кочующих травоядных, крупнейшим из которых был чудовищный броненосец семиметровой высоты, передвигавшийся на дюжине коротких толстых ног. На фоне туманной дымки северного горизонта пара ящеров, напоминавших силуэтами десятиметровых прямоходящих обезьян, обозревала окрестности с сосредоточенностью, производившей зловещее впечатление своеобразной мыслительной деятельности. В полутора километрах к югу шайка двуногих существ, похожих на петухов с шеями в три раза длиннее страусовых, пунцовыми гребешками и ярко-голубыми хвостовыми перьями, догнала и окружила растерявшегося тысяченога, раздирая его клювами и шпорами.

Железная дорога, проложенная прямо поперек равнины, примерно через каждые восемьсот метров ныряла под переходы, устроенные для животных. Теперь параллельно первоначальной электрифицированной изгороди на расстоянии пятнадцати метров от рельсов тянулась вторая ограда под высоким напряжением.

Солнце уже склонялось к западу, озаряя пейзаж нереально-безмятежным печальным сиянием, в котором кровожадные чудовища, населявшие саванну, казались скорее иллюстрациями из воображаемого, хотя и жутковатого бестиария.

Рельсы тянулись до самого горизонта прямой и четкой двойной линией; локомотив с цистерной намного опередил дрезину. Герсен передвинул рукоятку дросселя до упора: дрезина рванулась вперед, как сумасшедшая — дрожа, раскачиваясь и подпрыгивая на малейших неровностях пути. Герсен с сожалением сбавил скорость: «Не хочу свалиться в канаву на этом драндулете. Он тяжелый, его не вытащишь, а пешком идти еще слишком далеко».

Километр за километром они ехали, не замечая никаких признаков поезда с кормом для животных. Справа и слева простиралась степь. Четыре двуглавых травокоса повернулись вслед за дрезиной, провожая ее оптическими органами на хребтах горбов.

Еще через полтора километра рельсы устремлялись в темную чащу леса; на ее фоне блеснул солнечный блик, отразившийся от корпуса локомотива.

«Мы их догоняем», — сказал Герсен.

«И что мы сделаем, когда их догоним?» — поинтересовалась Алиса.

«Подъезжать к ним вплотную незачем, — Герсен оценил расстояние, отделявшее дрезину от цистерны. — Мы отстали всего на несколько минут хода. Тем не менее, я хотел бы держаться поближе. Если красноречие ему не поможет, и Ховард не сможет объяснить присутствие Шахара и Умпса, крупные неприятности могут начаться сразу по прибытии».

На краю леса рельсы стали вилять между скальными обнажениями. Герсен притормозил, а затем снова прибавил скорость, когда повороты кончились.

На столбе у путей висел белый треугольный знак; почти сразу за столбом начиналась развилка — одна ветка уходила на север, другая продолжалась прямо на восток — судя по положению стрелок, локомотив и цистерна с кормом двигались в восточном направлении.

Еще через полтора километра другая ветка отходила на юг; поезд Тьюти Клидхо опять же проехал прямо. Герсен, слегка убаюканный монотонным движением дрезины, заставил себя сохранять бдительность — поезд был уже недалеко. Так же, как прежде, он повышал скорость на прямых участках и осторожно притормаживал перед поворотами, внимательно глядя вперед.

Появился еще один столб с белым треугольником. «Третья развилка, — сказала Алиса. — Станция справа, кормушки слева».

Герсен затормозил — дрезина остановилась: «Поезд поехал налево. Видишь, куда переведены стрелки? Лучше последовать за ними».

Лес продолжался еще метров семьсот, хотя в разрывах листвы снова можно было видеть саванну, раскинувшуюся на востоке. Рельсы повернули на восток и вниз, к открытой степи.

Алиса протянула руку: «Вот он, поезд!»

Герсен опять затормозил. Локомотив с цистерной медленно заехали на разгрузочную площадку, не защищенную электрифицированной оградой. Тьюти остановила локомотив, отцепила от него цистерну с кормом и сразу поехала дальше. В днище цистерны открылась задвижка, и пульпа стала вытекать по желобу в кормушки.

Шахар и Умпс, сидевшие на задней площадке цистерны, поднялись на ноги и беспомощно смотрели вслед удалявшемуся локомотиву. Вскоре, однако, им пришлось обратить внимание на зверей, собиравшихся к кормушкам со всех сторон.

Семиметровый бальторанг, голова которого напоминала медвежью, но была снабжена жвалами, как у гигантского насекомого, заметил бандитов и поспешил к ним шаркающей рысцой. Шахар и Умпс спрыгнули с платформы и побежали к ближайшему дереву. Оранг схватил Умпса за ногу и поднял его в воздух вниз головой. Лихорадочно брыкаясь, Умпс угодил каблуком в чувствительный хоботок вонючего монстра. Тот швырнул Умпса на землю и принялся скакать у него на животе и на груди, одновременно молотя кулаками по голове. Покончив с лысым бандитом, бальторанг повернулся к Шахару, уже взобравшемуся на нижние ветви дерева, где его движения привлекли внимание паукообразной рептилии, гнездившейся в верхней части кроны. Рептилия протянула вниз, к Шахару, длинную покачивающуюся серую руку; тот заорал от страха, вынул нож и нанес несколько ударов по этой конечности. Паукообразная тварь прытко спустилась по ветвям несколькими акробатическими прыжками. Шахар соскочил на землю и увернулся от хватки бальторанга, который тут же потянул к себе щупальце паукообразного ящера. Древесный ящер спрыгнул с дерева на голову бальторанга, свернулся тюрбаном, высоко взметнул жало и нанес глубоко проникающий удар. Бальторанг завизжал от боли, отрывая от себя щупальца, концы которых кошмарно напоминали человеческие руки. Щупальца еще туже затянулись у него на шее и на черепе: рептилия снова нанесла жалящий удар. Наконец бальторанг оторвал от головы ящера-паука и принялся колотить им по стволу дерева, превращая его тело в кровавое месиво; только после этого щупальца окончательно отпустили оранга и бессильно упали на землю. Пошатываясь, бальторанг отступил на несколько шагов от дерева, судорожно встряхнулся и свалился, беспорядочно раскинув подрагивающие руки и ноги. Привлеченная шумом и визгом шайка падальщиков стала приближаться радостным галопом. Заметив бегущего Шахара, они догнали и окружили его, тявкая, набрасываясь, покусывая и тут же отпрыгивая, пока убийца не упал и не скрылся под кишащей массой животных.

Герсен удрученно спросил: «Ты думаешь, Тьюти знала, что эти двое ехали сзади?»

«Не хочу даже догадываться».

Локомотив, везущий Ховарда Трисонга, уже скрылся в джунглях на дальней окраине луга. Теперь кормовая цистерна преграждала путь. «Придется возвращаться к развилке, — заключил Герсен и стал переводить рукоятки и переключатели то в одно, то в другое положение. — Где тут задний ход?»

Его поиски оказались тщетными. Рукоятка управления дросселем позволяла двигаться только вперед; тормоз останавливал дрезину. Спрыгнув на землю, Герсен попробовал приподнять дрезину с одной стороны, но не преуспел в этом начинании — машину прижимал к рельсам тяжелый балласт. Герсен начал было толкать дрезину назад, но подъем заставил его прекратить эти попытки.

«Какая нелепость! — возмущался Герсен. — Должен же быть какой-то способ двигаться задним ходом... Если бы у меня было бревно, я мог бы, конечно, приподнять дрезину над рельсами и развернуть ее. Но я боюсь заходить в лес».

«Начинает темнеть, — заметила Алиса. — Солнце заходит».

Герсен подошел к краю насыпи и посмотрел на джунгли — на кроны деревьев, на стволы, налево и направо: «Не вижу никаких хищников... Пойду, найду бревно».

«Подожди! — позвала его Алиса. — Что это за устройство — тут, посередине?»

Герсен вернулся к дрезине. Посреди платформы торчала небольшая рукоятка, вращавшая червячную передачу. «Алиса, ты умница! — сказал Герсен. — Это домкрат, поднимающий дрезину над рельсами, чтобы ее можно было развернуть».

«Мне с самого начала казалось, что я, может быть, окажусь полезной или даже незаменимой», — скромно отозвалась Алиса.

Уже через пять минут они вернулись к развилке тем путем, каким приехали, снова развернули дрезину и со всей возможной скоростью помчались в сумерках по восточному пути.

За спиной остались два километра, пять километров, восемь... Лес внезапно кончился — перед ними открылся мшистый топкий луг. Впереди в лучах заката поблескивала излучина широкой реки. Рельсы пересекали ее по мосту из металлических перекладин, явно электрифицированных с тем, чтобы отпугивать болотную живность.

Уже внутри огороженной территории станции дрезина миновала небольшой закрытый магазин, диспансер и полдюжины маленьких коттеджей. В нескольких метрах дальше коттеджей находилось здание лаборатории, откуда открывался вид на болота и на сверкающую за ними реку Горгону.

Рельсы расходились, образуя обгонный путь и тупик. Герсен медленно подъехал сзади к локомотиву и остановился. Несколько секунд он и Алиса сидели, прислушиваясь.

Царила мертвая тишина.

Еще в Синей Дубраве Ховард Трисонг спросил веселым запанибратским тоном: «Зачем сидеть на ящиках за креслами? Я лучше поеду впереди, с вами».

«К сожалению, это невозможно, — ответила Тьюти. — Что, если суперинтендант Кеннифер окажется поблизости? Спрячься за сиденьями и пригнись, пока мы не заедем в джунгли. А потом можешь успокоиться и наслаждаться видами. Здесь попадаются редкостной красоты зефирные бабочки и плавучие клумбы».

Трисонг забрался в отделение за кабиной водителя и постарался устроиться так, чтобы его не было видно снаружи. Поезд отъехал от станции. Если Тьюти Клидхо и заметила краем глаза Шахара и Умпса, вскочивших на заднюю площадку кормовой цистерны, она не подала виду.

Через джунгли, по саванне, то в лес, то из лесу катился их маленький поезд. На третьей развилке Тьюти свернула на север, на открытый кормовой луг, которым редко пользовались — только тогда, когда биологи проводили эксперименты. Сегодня вечером, однако, Тьюти решила накормить зверье. Почти мгновенно отцепив кормовую цистерну, она поехала дальше. Ховард Трисонг, продолжавший сидеть за водительским креслом, вскочил на ноги и прижался лицом к заднему стеклу. Тьюти Клидхо даже не обернулась. Опустив плечи и побледнев до пепельной серости, Ховард Трисонг снова присел на ящики.

Локомотив прибыл на станцию, миновал коттеджи и остановился напротив лаборатории.

Держась за поясницу, пыхтя и охая, Тьюти спустилась на землю. Ховард Трисонг вылез из своего убежища в кабине, тоже спустился и стоял, глядя вокруг.

«Так что же, Ховард? Как тебе понравились наши заповедные пейзажи?»

«Они ничем не напоминают старый добрый Блаженный Приют. Тем не менее, здесь красочные виды».

«Верно. Ладно — пойдем, проверим, приготовил ли старый Клидхо что-нибудь на ужин. Надеюсь, он запер в загоне своих мохнатых приятелей. Ото удивительно понимает животных и умеет с ними объясняться, в этом ему не откажешь. Пойдем, пойдем, Ховард! Ночные кровососы налетят с минуты на минуту».

Тьюти провела Трисонга к лаборатории и отодвинула в сторону дверь: «Ото, мы здесь! Не забудь выпустить Дитци в загон! Не думаю, что Ховард жаждет познакомиться с твоими любимчиками. Ото? Ты меня слышишь?»

«Слышу, слышу! — отозвался ворчливый голос. — Ты слишком много болтаешь... Заходите. Так вот он каков, молодчина Ховард Хардоа!»

«Здорово изменился, правда? Ты бы его ни за что не узнал, если бы встретил на улице!»

«Верно, не узнал бы», — Ото Клидхо вышел на встречу: долговязый тощий старик, чуть ли не на голову выше Трисонга. Прическа супруга Тьюти напоминала монашескую тонзуру — черствую морщинистую лысину окружала не слишком опрятная седая щетина; седая борода тоже была порядком растрепана, под глубоко посаженными глазами обозначились лиловые мешки. Ото смерил Ховарда Трисонга долгим, безразличным оценивающим взглядом. Игнорируя инспекцию, Ховард огляделся по сторонам: «Это ваша лаборатория? Мне говорили, что вы теперь — известный ученый».

«Ха! Не совсем так. Я все еще занимаюсь привычным ремеслом, но теперь у меня другие клиенты, и я применяю другие методы. Пойдем, я покажу тебе, где я работаю, а госпожа Клидхо пока подогреет суп».

«Смотрите, не больше десяти минут! — звенящим, добродушно-домашним тоном напомнила Тьюти. — Знаю я тебя: проведешь весь вечер, показывая свои трофеи».

«Так и быть, десять минут. Пойдем, Ховард... Вот сюда. Смотри, не стукнись головой о притолоку. Эти арочные проходы не рассчитаны на людей нашего роста. Давай, я повешу на крючок твою шляпу».

«Предпочел бы не снимать шляпу, — отказался Трисонг. — Моя голова чрезвычайно чувствительна к сквознякам».

«Жаль... Что ж, такую же экскурсию мы устраиваем для почетных гостей из Танаквиля — они приезжают сюда проверять, как мы расходуем общественные средства. Могу заметить, что они никогда не остаются недовольными. Добро пожаловать в знаменитый Зал астинчей!»

Ховард Трисонг обозревал помещение, полуприкрыв веки. Если Ото Клидхо и заметил полное отсутствие энтузиазма на лице «повелителя сверхлюдей», он ничем не дал об этом знать: «Здесь собраны все разновидности астинчей, бетюнских антропоморфов — любопытнейший пример эволюционной конвергенции. Этот род особенно богато представлен на Шанаре и в окрестностях нашей станции. Встречаются и мелкие, и крупные астинчи — даже десятиметровые великаны, как ты можешь видеть». Ото указал на нишу в стене: «Я обработал этот экспонат почти без посторонней помощи — персонал только пополнял запас химикатов. В атмосфере аргона, в условиях бактерицидного облучения. Содрал с этой твари шкуру, мармелизовал мягкие ткани и укрепил скелет, после чего снова надел шкуру».

«Замечательно! — похвалил Трисонг. — Превосходный образец».

«Изумительные существа, эти астинчи, неожиданно проворные для своих размеров. Мы нередко наблюдаем за тем, как они прыгают и кувыркаются — находясь на безопасном расстоянии, конечно. А вот их родственники — так, по меньшей мере, считают специалисты. Знаешь ли, в жизни этих существ остается множество еще не раскрытых тайн. Как они размножаются? Как развиваются? Какова биохимия их метаболизма? Все это еще неизвестно! Но я не стану утруждать тебя скучными техническими подробностями. Как видишь, астинчи бывают всевозможных размеров и окраски. Разумны ли они? На этот вопрос еще никто не ответил. Некоторые из них весьма сообразительны, другие...»

Стремительное движение вызвало раздраженный возглас Ховарда Трисонга: из ближайшей темной ниши выскочило волосатое существо почти трехметрового роста, с тощими руками и ногами, схватило шляпу с головы Трисонга и прыжками удрало из помещения.

Ото Клидхо хрипло рассмеялся, явно забавляясь от души: «Сообразительны, ничего не скажешь! И проказливы. Но разумны ли они? Кто знает? Это была Дитци, она вечно придумывает каверзы. Боюсь, что твоя шляпа пропала. Придется купить тебе новую».

Ховард Трисонг подбежал к двери, выглянул в соседнее помещение: «Какая муха укусила эту тварь? Она сожгла мою шляпу в камине!»

«Очень сожалею, поверь мне. Приношу глубочайшие извинения. Дитци, сейчас же на улицу! Как тебе не стыдно? Что ты хочешь доказать таким поведением? Увы, она уничтожила твою красивую шляпу. Если у тебя простужена голова и тебе станет холодно, скажи. Тьюти найдет какой-нибудь капюшон или шарф».

«Неважно, пустяки».

«Дитци придется наказать, я за этим прослежу. Ее привлекают яркие цвета, и это часто раздражает посетителей. Может быть, мне нужно было тебя предупредить».

«Неважно. У меня дюжина шляп».

«Но такой роскошной, конечно, больше нет! Жаль, очень жаль... Проходи сюда. Мы покидаем зал астинчей и заходим в Галерею болотных акипосухов».

Чучела двадцати лиловых и черных существ в причудливых накидках, сплетенных из болотной растительности, вызвали у Ховарда Трисонга лишь мимолетный интерес.

«Наша коллекция содержит самые характерные образцы, — продолжал Ото Клидхо. — Акипосухи водятся только по берегам Горгоны... А теперь пройдем в Логово Ужасов — так я прозвал свою мастерскую. Она всегда производит глубокое впечатление на новичков».

Клидхо провел уже порядком скучающего и лениво волочащего ноги Ховарда Трисонга в круглый зал с высоким светящимся стеклянным куполом. На центральном возвышении покоилось чучело массивного, темно-красного в черную полоску шестиногого зверя с устрашающей зубастой мордой.

«Потрясающая тварь», — безразлично обронил Трисонг.

«Совершенно верно. И потрясающий проект — важнейший на протяжении всей моей профессиональной карьеры! Дальше — мой кабинет. Тесное помещение со скудной обстановкой, но Корпорация не раскошеливается на что-нибудь получше. Там твоя записная книжка, кстати. Скоро ты сможешь ее забрать».

«Почему не сейчас? — возразил Трисонг. — Раз она буквально в двух шагах?»

«Как хочешь. Она лежит у меня на столе. Можешь сходить и взять ее. А теперь взгляни на это чучело. Как ты думаешь, шкура не слишком обвисает на ляжках?»

Но Ховард Трисонг уже зашел в кабинет. На столе лежал небольшой блокнот в красной обложке с заголовком «Дневник мечтателя». Трисонг сделал шаг к столу — и у него за спиной захлопнулась дверь. Оставшийся в мастерской Ото Клидхо повернул рукоять клапана, подождал пятнадцать секунд и закрыл клапан. В мастерскую заглянула Тьюти: «Суп согрелся. Тебе налить?»

«Я буду занят, — отозвался Ото. — И мне не хочется есть».

Глава 19

«Наварт сидел, потягивая вино в компании старого знакомого, красноречиво сожалевшего о краткости человеческого бытия. «Мне осталось не больше десяти лет жизни!» — восклицал он.

«Не предавайся пессимизму! — заявил Наварт. — Смотри на это с другой, оптимистической точки зрения: тебе осталось больше десяти триллионов лет смерти!»

— Из «Хроник Наварта»

Кэрол Льюис

«Наварт презирал современную поэзию — за исключением, разумеется, своей собственной.

«Мы живем в эпоху упадка, — говорил он. — Когда-то мудрость была союзницей невинности, и люди любили благородные песни. Припоминаю один куплет, ни в коем случае не возвышенного характера — скорее затейливого — лаконичный, но резонирующий тысячами смыслов:

«Чем громче пердит, тем резвее скакун,

И лучший работник — завзятый пердун».

Кто нынче умеет так писать?»»

— Из «Хроник Наварта»

Кэрол Льюис

Когда Герсен и Алиса поспешно приблизились к лаборатории, уже стемнело. Наступила теплая, ясная и темная ночь, озаренная тысячами искрометных звезд. Из болот и джунглей доносились звуки: далекое пронзительное завывание и неприятно близкий яростный клокочущий рев.

Одно из окон было освещено — Герсен и Алиса видели, как Тьюти Клидхо ходила туда-сюда по кухне. Она нарезала хлеб, колбасу и черемшу, перемешала содержимое котелка, стоявшего на плите, и разложила на скатерти столовые приборы.

«На двоих? — пробормотал Герсен. — Кто сегодня не будет ужинать?»

«Она ведет себя очень спокойно, — заметила Алиса. — Может быть, нам стóит просто постучаться и спросить, не опоздали ли мы к ужину?»

«Пожалуй, ничего лучше не придумаешь», — согласился Герсен. Безуспешно попытавшись открыть дверь, закрытую на замок, он постучал. Тьюти напряженно замерла посреди кухни, метнулась к серванту и засунула в карман оружие. Подойдя к микрофону внутренней связи, она произнесла несколько слов, выслушала краткий ворчливый ответ, после чего повернулась, промаршировала к входной двери и распахнула ее, не вынимая руку из кармана с лучеметом.

«Добрый вечер, госпожа Клидхо! — приветствовал ее Герсен. — Мы не опоздали на торжество?»

Тьюти Клидхо мрачно переводила взор с одного лица на другое: «Почему вы не остались там, где я вас заперла? Неужели вы не понимаете, что ваше присутствие нежелательно?»

«Помимо всего прочего, госпожа Клидхо, разрешите вам напомнить, что вы нарушили наш уговор».

Тьюти Клидхо на мгновение усмехнулась: «Возможно, вы правы. Что с того? Вы сделали бы то же самое со мной, будь у вас такая возможность». Она бросила взгляд через плечо и снова повернулась к ним: «Что ж, заходите. Спорьте с моим мужем, если вам так приспичило».

Тьюти провела их на кухню. Туда уже пришел и тщательно мыл руки над раковиной старый Ото Клидхо. Он повернулся к незваным гостям и рассмотрел Алису и Герсена из глубины лиловых глазниц: «Посетители? Вы выбрали неудачное время. Сегодня вечером я занят. В противном случае я, конечно, устроил бы вам занимательную экскурсию».

«Мы здесь не для этого. Где Ховард Трисонг?»

Клидхо спокойно ткнул большим пальцем за спину: «Там, на дворе. С ним все в порядке. А теперь я хотел бы поужинать. Вы не прочь закусить?»

«Садитесь, — пригласила Тьюти, проявляя автоматическую, хотя и не слишком дружелюбную гостеприимность. — Здесь хватит на всех».

«Ешьте! — порекомендовал Клидхо гулким басом. — И мы поговорим о Ховарде Хардоа. Вы знаете, что он убил нашего Нимфотиса?»

Герсен и Алиса сели за стол. «Он убил многих», — отозвался Герсен.

«Что бы вы с ним сделали? Прикончили бы его в отместку за убийства?»

«Да».

Клидхо многозначительно кивнул: «Что ж, у вас будет такая возможность. Я отвел его в камеру для усыпления животных и впустил в нее газ — ненадолго. Он проснется часов через шесть».

«Так он еще жив?»

«Конечно! — на лице Ото Клидхо впервые появилась улыбка, образовавшая розовую щель в лохматой бороде. — Мертвые не сознают того, что с ними делают, а Ховард Хардоа должен сознавать, что с ним делают, и сознавать со всей возможной остротой восприятия. Может быть, тогда он раскается в своих преступлениях».

«Может быть, — сухо ответил Герсен. — И все же, вы нарушили заключенный со мной договор».

Задержав ложку над миской, Клидхо бросил на него недоумевающий взгляд, после чего возобновил поглощение рагу: «Возможно, испытывая сильные чувства, мы повели себя не очень вежливо. Но не спешите возмущаться. Вы примете участие в исполнении окончательного приговора».

«И не забывайте, что мы избавили вас от смертельной опасности! — воскликнула Тьюти. — Ховард привез с собой двух головорезов. Ха! Они больше никого не убьют!»

Ото Клидхо одобрительно улыбнулся, как если бы Тьюти похвасталась рецептом приготовления супа. Старик прибавил: «Ховард хитер! Привез оружие в шляпе. Представляете? Я подговорил Дитци схватить шляпу и сжечь ее. Как упомянула моя супруга, мы внесли свою лепту в общее дело».

Ни Герсен, ни Алиса не смогли как-либо на это возразить.

«Примерно через шесть часов Ховард очнется, — продолжал Клидхо. — Тем временем вы можете отдохнуть и выспаться — или полюбоваться на зоологические коллекции. Кроме того, можете выпить с нами чаю или коньяку и рассказать нам, за что именно вы решили наказать Ховарда Хардоа».

Герсен взглянул на Алису: «Как ты думаешь?»

«Спать я не смогу. Господам Клидхо может понравиться твой рассказ о вечеринке одноклассников в Блаженном Приюте».

«О да, мы хотели бы знать, что там на самом деле произошло!» — подтвердил старый Клидхо.

В полночь Ото Клидхо вышел из кухни. Через двадцать минут он вернулся: «Ховард начинает приходить в себя. Если хотите, следуйте за мной».

Присутствующие прошли по коридору через всю лабораторию. Старый Клидхо остановился у закрытой двери: «Слушайте! Он говорит».

Из репродуктора над дверью доносились звуки разговора нескольких голосов.

Сперва послышался голос самого Ховарда Трисонга, ясный и громкий, но растерянный и беспокойный: «Непроходимость, подобная глухой стене... Не могу ни напасть, ни отступить, не могу даже пойти в обход... Скоро взойдет солнце. Мы заблудились в джунглях. Будьте осторожны, не разбредайтесь кто куда. Паладины? Кто меня слышит?»

Ответы последовали быстро — казалось, разные голоса накладывались один на другой и несколько человек говорили одновременно.

«Мяута тут как тут», — четко и спокойно произнес чуть язвительный голос.

«Блесковод здесь, среди приматов!» — бодро откликнулся другой.

«Рун Отмир, Лорис Хоэнгер и черный Джеха Райс — все мы здесь».

«Эйя Паниче явился», — тускло и сухо прибавил еще один, тихий голос.

«А Иммир?»

«Иммир с тобой до конца!»

«Иммир, верный паладин! Все мои верные рыцари в сборе. Теперь надлежит определить мудрую стратегию. Джеха Райс, твое мнение весомо».

Прозвучал глубокий бас Джехи Райса, черного рыцаря: «Весомо? Более, чем весомо! Неужели за многие годы могущества ты еще это не понял?»

Иммир (тревожно): «Он назвал себя «Клидхо с Одуванчиковой фермы»».

Джеха Райс: «Оцепенитель».

Несколько секунд молчания.

Иммир (тихо): «Значит, мы в отчаянном положении».

Рун Отмир: «Не в первый раз. Такое бывало и раньше. Помнишь Ильхадский поход? Даже Железный Великан спасовал, но мы победили!»

Блесковод: «А западня в Старом квартале Массилии? О ужас предательства!»

Иммир: «Братья мои! Сосредоточимся на насущной задаче».

Джеха Райс: «Оцепенитель — злорадная бестия, жаждущая мести. Дабы предотвратить действие, необходимо противодействие. Можем ли мы предложить богатство?»

Иммир: «Я открою сундуки, полные сокровищ. Он может стать повелителем Сибариса, мне не жаль».

Мяута: «Оцепенитель не соблазнится».

Лорис Хоэнгер: «Предложи ему дюжину девственниц, одну прекраснее другой. Пусть они облачатся в прозрачный шелк с цветными узорами, пусть обжигают его взорами — не насмешливыми и не серьезными, но словно вопрошающими: «Откуда это чудо? Кто этот полубог?»»

Иммир (с печальным смехом): «Доблестный Хоэнгер! Тебя, несомненно, привлекла бы такая перспектива. Подозреваю, что ты готов утопить всех братьев-паладинов в Простудном озере только ради того, чтобы присутствовать на таком представлении».

Мяута: «Но не Оцепенитель».

Блесковод: «Богатство, красота — что еще осталось?»

Рун Отмир: «Если бы только у нас была Чаша Валькириса — вечная юность!»

Иммир (бормоча): «Сложности, сложности... Подозреваю дьявольский заговор».

Рун Отмир: «Молчите, все! Кто-то стоит за дверью!»

Ото Клидхо прошептал: «Почти очнулся, но продолжает бредить, как во сне...»

Старик открыл дверь: «Заходите».

В половине внутреннего двора было пусто и темно. Другую половину наполняли растения и декорации, имитирующие прогалину в джунглях. На сучковатых лозах покачивались цветы, медленно открывались и закрывались пахучие ловушки насекомоядных растений, готовы были лопнуть и рассыпаться стручки, полные спор. Ручей струился по камням, образуя небольшую запруду, окаймленную порослью темно-красного тростника — сливное отверстие таилось где-то посреди этой поросли. Подле запруды в кресле сидел обнаженный Ховард Алан Трисонг — впрочем, не совсем обнаженный, на нем было нечто вроде юбочки или набедренной повязки. Руки его лежали на ручках кресла; ноги, обритые и блестяще-белые, опирались ступнями на дерн. Голова его тоже была обрита наголо. Напротив, с другой стороны запруды, на островке дерна в позе отдыхающего фавна лежал мармель Нимфотиса. В кустах копошились несколько небольших астинчей со сметливыми морщинистыми мордочками из полосок синего и красного хряща, с дрожащими хохолками, похожими на маленькие черные шапочки, с блестящими черными шкурками. Присутствие Ховарда Трисонга вызывало у них любопытство; они наблюдали за ним и прислушивались к нему с внимательным уважением.

Беседа голосов закончилась. Глаза Ховарда блестели под полузакрытыми веками, его дыхание казалось нормальным.

Клидхо обратился к Герсену и Алисе: «Первоначально здесь была устроена диорама для демонстрации мелких астинчей в естественной среде обитания. Их называют «мандарионетками» — странные существа, себе на уме! Не подходите слишком близко: там невидимая сетка из узких пересекающихся инфракрасных лучей — они могут вас обжечь. Мне показалось, что лучшую клетку для Ховарда не придумаешь».

«Вы мармелизовали его ноги».

«Совершенно верно! Он не может сдвинуться с места; всю оставшуюся жизнь ему придется сидеть и смотреть на убитого им Нимфотиса. Таков наш приговор. Если вы или госпожа Роук желаете подвергнуть его какому-либо дополнительному наказанию, не противоречащему нашему приговору, я не буду возражать. Таково ваше право».

«Как долго он проживет в таком состоянии?» — спросил Герсен.

Клидхо покачал головой: «Трудно сказать. Его органы продолжают функционировать, но он неспособен покинуть кресло. Кстати, у него в волосах был спрятан приемопередатчик — волоконная сетчатая схема. Больше никаких вживленных приборов или ядовитых капсул в нем не осталось — я за этим проследил!»

Глаза Трисонга широко открылись. Он посмотрел вниз, на свои ноги, пошевелил руками, пощупал прохладный материал, закрывавший верхнюю часть его бедер.

Клидхо произнес: «Ховард Алан Трисонг! Мы, немногие из твоих бесчисленных жертв, отныне подвергаем тебя возмездию».

Тьюти прибавила звучным контральто: «Перед тобой — наш невинноубиенный сын Нимфотис, а перед ним — ты, проклятый Ховард Хардоа, его убийца! Поразмышляй же над своими преступлениями!»

Трисонг спокойно ответил: «Я попал в западню, с этим невозможно спорить. А кто эти двое? Алиса Роук? Как ты оказалась среди этих фанатиков?»

«Я — одна из них. Разве ты не помнишь, чего ты от меня требовал, обещая сохранить жизнь моему отцу? После того, как уже лишил его жизни?»

«Дорогая моя Алиса, когда приходится заниматься политическими интригами на высшем уровне, время от времени забываешь о некоторых деталях и тонкостях. Смерть твоего отца и твои постельные услуги были всего лишь отдельными элементами крупномасштабного проекта. А вы, сударь? Ваше лицо мне знакомо и вызывает неприятные ощущения».

«Недаром! Мы встречались несколько раз. И в Воймонте, и в Блаженном Приюте я имел честь нанести тебе огнестрельные раны — к сожалению, это не привело к существенным последствиям. Кроме того, ты меня знаешь как Генри Лукаса, редактора журнала «Актуал». Я сумел заманить тебя сюда с помощью твоего дневника. Но это не все. Наше первое знакомство состоялось гораздо раньше. Помнишь карательный пиратский набег на Монтплезант?»

«Припоминаю. Достопримечательный эпизод».

«Тогда я впервые тебя увидел и посвятил всю жизнь подготовке сегодняшней, последней нашей встречи».

«Неужели? Вы и вправду фанатик».

«У тебя непревзойденный талант в том, что касается создания фанатичных врагов».

Ховард Трисонг отозвался беззаботным жестом: «Теперь вы можете сделать со мной все, что захотите. Что вы сделаете?»

Герсен сухо рассмеялся: «Что еще я мог бы с тобой сделать?»

«Как сказать... Вы могли бы развлечься пытками. Кроме того, вы могли бы доставить себе такое удовольствие и прикончить меня».

«Я тебя уничтожил как личность. Этого достаточно».

Ховард Алан Трисонг опустил голову: «Моя жизнь подходит к концу. Я намеревался править всей населенной человеком частью Вселенной. Я мог стать первым императором всех человеческих миров — и почти добился своего. А теперь я устал. Я не могу двигаться и скоро умру. Уходите — я хочу остаться один».

Герсен повернулся и, взяв Алису за руку, вышел из помещения. Супруги Клидхо последовали за ними. Дверь закрылась. Почти в тот же момент снова началась беседа голосов.

Иммир: «Теперь все известно. Оцепенитель сделал свое ужасное дело. Что же теперь, мои паладины? Что скажешь, Джеха Райс?»

Райс: «Время пришло».

Иммир: «Как это может быть? Зеленый Мяута, почему ты отвернулся?»

Мяута: «Мне предстоит далекий путь, и по пути я найду приют во многих убежищах».

Иммир: «Почему вы все смотрите в сторону и не встречаетесь со мной глазами? Разве мы не собратья-рыцари? Джеха Райс, придумай спасительную стратегию! Придумай способ сдвинуть с места мои мраморные ноги!»

Блесковод: «Прощай, Иммир!»

Райс: «Прощай, Иммир! Время пришло».

Иммир: «Лорис Хоэнгер, ты тоже меня предал?»

Хоэнгер: «Мне пора в далекие края, меня ждут новые битвы».

Иммир: «Милосердный синий рыцарь, Рун Отмир, почему ты молчишь? А ты, Эйя Паниче, неужели ты мне не поможешь?»

Паниче: «Я помогу тебе, брат мой. Паладины, отвернитесь! Осталось сделать только одно. Прощай, благородный Иммир! Время пришло...»

Уходя по коридору, супруги Клидхо, Герсен и Алиса услышали глухой стук — за ним последовал всплеск. Клидхо бегом вернулся к двери и распахнул ее. Тяжелое кресло опрокинулось вперед; Ховард Алан Трисонг лежал в нелепой позе, погрузив лицо в запруду.

Старик Клидхо повернулся к остальным: его ноздри раздулись, глаза сверкали. Дико взмахнув руками, он закричал: «Кресло было закреплено намертво! Он никогда не смог бы сдвинуть его сам!»

Герсен отвернулся: «Как бы то ни было, с меня хватит». Он взял Алису за руку: «Поедем куда-нибудь — подальше отсюда».

Глава 20

В «Трепетнокрылом Фантамике», когда они уже вылетели в космос, Алиса взяла со столика «Дневник мечтателя» и сразу положила обратно: «Что ты сделаешь с этим дневником?»

«Не знаю... Отдам в редакцию «Космополиса», наверное».

«Почему не выбросить его в пространство?»

«Нет, это я не могу сделать».

Алиса положила руки ему на плечи: «А что ты будешь делать с самим собой?»

«Что за вопрос? Почему ты спрашиваешь?»

«Ты какой-то молчаливый и подавленный. Это меня беспокоит. Ты в порядке?»

«В полном порядке. Хотя, должен признаться, я слегка разочарован. Дело сделано. Трисонг мертв. Враги меня покинули. Все кончено».

Примечания

1

СИЛОР: система идентификации лиц, объявленных в розыск.

2

Генифицирован: сокращение термина «генетически классифицирован».

3

Другие народы Ойкумены презирали саркойцев за пристрастие к отвратительной пище и вульгарное, эксгибиционистское сексуальное поведение. Кроме того, всеобщее негодование вызывал популярный саркойский спорт, «харбайт» — своего рода коррида, во время которой саркойцы дразнили и мучили харикапа — покрытое колючей шерстью высокое полуразумное двуногое существо из северных лесов. Доведенного голодом до истерического состояния, несчастного харикапа выталкивали на площадку, окруженную людьми, вооруженными вилами и факелами, приводили в бешенство ожогами и ловко загоняли вилами обратно в середину огненного круга при каждой попытке вырваться.

Саркой, единственная планета звезды Фи Змееносца — туманный мир степей, болот, черных лесов и трясин. Цивилизованные саркойцы жили в высоких деревянных домах, окруженных бревенчатыми частоколами, но даже крупнейшие их города подвергались нападениям бандитов и кочевников из диких степей. По традиции и, видимо, в силу практической необходимости, саркойцы становились искусными отравителями. По слухам, мастер-токсикант мог убить человека, просто проходя мимо жертвы.

4

СЕРС: стандартная единица расчета стоимости в пределах Ойкумены.

5

Робохвост: механическое или биомеханическое средство тайного слежения. Существуют как минимум пять категорий таких средств, применяемых в различных условиях и с различными целями.

Сервооптический робохвост: в принципе — микроскопический вертолет с видеодатчиком, дистанционно управляемый оператором.

Автоматический робохвост: сходный миниатюрный летательный аппарат, следующий за радиоактивной или монохроматической меткой, нанесенной на одежду или закрепленной на транспортном средстве.

Робохвост Кульпа: полуразумное крылатое существо, оснащенное передатчиком и обученное следовать за тем или иным субъектом наблюдения; сообразительные, склонные к сотрудничеству и надежные, существа эти, однако, крупнее механизмов, в связи с чем их легче заметить.

Робохвост Манкса: не столь заметное крылатое животное меньших размеров, обученное выполнять функции слежки, но не столь сообразительное, нередко агрессивное и с трудом поддающееся дрессировке.

Модифицированный робохвост Манкса: животное предыдущего вида, оснащенное вживленными электродами схемы управления.

6

МСБР — Межпланетная служба безопасности и расследований. В принципе — частная организация, предоставляющая полицейским структурам Ойкумены специализированные консультации, централизованную базу данных и криминологические лаборатории; на практике — вневедомственное, не подчиняющееся ни одному правительству агентство, время от времени возлагавшее на себя функции не только правоохранительных органов, но и органов правосудия.

7

Единственная межпланетная организация Запределья, поставившая перед собой единственную цель: выслеживать и уничтожать подпольных агентов МСБР.

8

«Этим все сказано»: (латинское выражение) — прим. перев.

9

Центростремительные побуждения: способствующие централизации или кодификации и, следовательно, отличающиеся тенденцией к назойливому вмешательству (учрежденческий жаргон Института).

10

ГСТК: «Галактическая служба технических консультаций».

11

МСБР: Межпланетная служба безопасности и расследований. Теоретически — частная организация, предоставляющая местным полицейским службам Ойкумены специализированные консультации, а также доступ к централизованной базе данных и криминоло-гическим лабораториям. Фактически — надгосударственное агентство, время от времени присваивающее функции правоохранительных органов. Акции МСБР широко распространены и, несмотря на то, что они не приносят существенного дохода, пользуются постоянным спросом.

12

Менялы: ассоциация неизвестных вкладчиков капитала, содержащая станцию на планете Сасани в Ближнем Запределье, служащую местом содержания похищенных в заключении и анонимного обмена ими между похитителями и теми, кто желает заплатить выкуп. Герсен надул Менял, выудив из них десять миллиардов СЕРСов (стандартных единиц расчета стоимости).

13

Ускоритель Трибольта выпускает снаряд, оснащенный гиперпространственным двигателем Джарнелла. Игольчатый щуп опережает снаряд, подобно бивню нарвала, на пятьдесят метров; длина щупа достаточна для того, чтобы его наконечник достигал зоны так называемой «предварительной турбулентности», предшествующей расщеплению пространства-времени, и тем самым в какой-то степени взаимодействовал с невозмущенным четырехмерным космосом. Вступив в контакт со скоплением материи, игольчатый щуп выключает гиперпространственный двигатель и детонирует находящееся в снаряде взрывное устройство, облепляющее корабль нарушителя клейкими дисками либо превращающую цель во вспышку энергии микроскопическим зарядом антиматерии. Таким образом, ускоритель Трибольта позволяет вести разрушительный огонь с огромного расстояния; его эффективность ограничивается только точностью наводки и срабатывания пусковой системы, так как, оказавшись в гиперпространстве, снаряд уже не может изменить направление движения.

На каждой технологически развитой планете интенсивно изучаются методы наведения снарядов Трибольта автоматическими датчиками — эти работы лихорадочно ведутся с тех пор, как был изобретен принцип такого оружия. Самая многообещающая система определяет расстояние до цели традиционным радиолокационным методом и запускает снаряд примерно в направлении цели; пролетев бóльшую часть измеренного расстояния в гиперпространстве, снаряд «выныривает» в обычный космос и снова осуществляет автоматический поиск цели. Для изготовления такого оружия необходимы исключительно точные и надежные хронометрические реле, а также исключительная осторожность со стороны запускающего снаряды персонала — после того, как двигатель Джарнелла выключается, ничто не препятствует автоматической системе снаряда сфокусироваться на новой цели, случайно оказавшейся в радиусе ее действия. Ни одна из систем со вторичной или третичной наводкой не считается достойной доверия, и они используются только в особых случаях.

14

Единственная межпланетная организация Запределья посвятила себя выявлению и уничтожению агентов МСБР. Заключив подрядный договор о выслеживании и привлечении к ответственности (как правило, посредством ликвидации) преступника, сбежавшего из Ойкумены, МСБР могло выполнить условия такого договора, только отправив одного или нескольких агентов в Запределье, где их называли «стукачами» и убивали при первой возможности.

15

Негуманоидные аборигены полуострова 4A Второй планеты 23 й звезды созвездия Волка посвящают бóльшую часть жизни отделке этих плит, имеющих для них, судя по всему, существенное мистическое значение. Два раза в год, в дни солнцестояния, двести двадцать четыре экземпляра микроскопически идентичных плит размещаются на поверхности церемониального плота, дрейфующего затем, без присмотра, по волнам океана. Команда судна экспроприационной корпорации «Люпус», курсирующего параллельно побережью полуострова 4A за горизонтом, поднимает плиты с плота на борт, после чего плиты экспортируются и продаются как произведения искусства.

16

Тим Р. Мортисс — timor mortis (по-латыни «страх смерти») — прим. перев.

17

См. книгу II, «Машина смерти».

18

МСБР — Межпланетная служба безопасности и расследований.

19

Космические пираты, совершившие набег на Монтплезант и уничтожившие дом и семью Герсена, использовали звездолет «Фанутис» с целью перевозки захваченных рабов.

20

Пуммигум: пудинг из пшенной муки, мяса, индийских фиников, огавы, сцивита и прочих подобных фруктов; в ресторанах всей населенной человеком части Галактики пуммигум, пользующийся популярностью среди грузчиков и обслуживающего персонала звездолетов, подают во всевозможных вариантах.

21

ГСТК — Галактическая служба технических консультаций.

22

Дуодециматы: стабильные трансурановые элементы с атомным числом больше 120. Сырьевая смесь дуодециматов — так называемая «черная масса» — состоит из различных сульфидов, окисей и других соединений дуодециматов; показателем степени обогащения смеси служит ее удельный вес (в данном случае равный 22).

23

Чичало: не слишком приличное выражение. В данном контексте его следует считать метафорической ссылкой на еду, которую готовят для мужчин и подают мужчинам.

24

Стельт: драгоценный шлак, добываемый на поверхностях погасших звезд.

25

Председательствующих арбитров, сидевших на Балансе настолько неподвижно, что стрелка Индикатора Правосудия не шевелилась, озорные судейские чиновники называли «твердозадыми», тогда как более беспокойных судей, ерзавших на скамье, что приводило к колебаниям стрелки то в одну, то в другую сторону, величали «вертихвостами».

26

Крадяха: оскорбительное прозвище, применяемое женщинами даршей в отношении мужчин; буквально — вульгарный вороватый тип, отличающийся тщеславной тупостью.

27

Хадол: игра даршей, своего рода соревнование в двурушничестве и лицемерии, в умении устраивать заговоры за спиной у других, в изобретательном коварстве и надувательстве; на посторонний взгляд напоминает всеобщую рукопашную свалку.

28

Таббат: даршский плащ с капюшоном — как правило, из легкой белой или голубой ткани.

29

Фуст: характерный запах, исходящий от даршей-мужчин.

30

Законы планет системы Веги запрещали использование робохвостов и прочих мобильных устройств слежения. Предусматривались суровые наказания за применение такого оборудования, в связи с чем детективам приходилось полагаться на традиционные методы слежки и наблюдения.

31

Мужчины и женщины Дар-Сая употребляют различные идиомы, входящие в лексикон только того или иного пола. Куплеты, которые слышал Герсен, исполнялись на мужском жаргоне.

Девочек дарши-мужчины называют «чельтами». Когда девушки выходят из подросткового возраста — и до тех пор, пока у них не начинают расти усы (что происходит через шесть-восемь лет) — их называют «китчетами». В дальнейшем по отношению к женщинам применяются многие другие эпитеты, в большинстве своем пренебрежительные или оскорбительные.

Даршские женщины применяют эквивалентный набор терминов по отношению к представителям мужского пола.

32

Мирассу — луна Дар-Сая, па ночам производящая возбуждающее действие на обитателей планеты.

33

Искиш: на жаргоне даршей — любой человек, родившийся не на Дар-Сае.

34

Не совсем точное наименование с научной точки зрения, прижившееся, однако, в качестве общеупотребительного термина.

35

МБА: Межпланетное биржевое агентство.

36

Отморозок: человек, изгнанный из-под родного шатра, отверженный, бесприютный бродяга, как правило — преступник.

37

Метленским термином «эверрой» обозначается статус значительно более высокий, чем тот, который обычно ассоциируется с понятием «джентльмен». Эверрой — человек неоспоримого достоинства, обязательный и пунктуальный, принадлежащий к кругу избранных, пользующийся уважением в обществе и умеющий инстинктивно соблюдать все требования метленского этикета. На словах метлены поддерживают фикцию равенства между метленами любого социального ранга, в связи с чем почтительное обращение «ваше благородие» применяется практически в отношении любого уроженца планеты Метель. Фактически социальные различия между метленами носят вполне реальный характер и отражают такое множество различных факторов, нередко с трудом поддающихся определению, что их было бы невозможно перечислить в кратком примечании.

Следует отметить, между прочим, что метлены необычайно чувствительны к осмеянию и унижению — до такой степени, что эта чувствительность кодифицирована в их гражданском и уголовном законодательствах.

38

Дарши не склонны к мелкому воровству; в сущности, за пределами крупнейших населенных пунктов кражи на Дар-Сае практически неизвестны. Убийства лицом к лицу и ограбления — в частности, ограбления, связанные с дуодециматами — совершаются здесь несколько чаще, хотя все еще рассматриваются как непростительные преступления. Если убийцу или грабителя задерживают, его сначала бичуют, пока на нем не остается живого места, после чего приковывают цепями к скалам, где он становится жертвой лансларка, насекомых-грызунов и скорпионов. С точки зрения даршей, самым тяжким преступлением является хищение принадлежащего другому даршу пескохода или запаса воды. Виновника, после обязательного бичевания, привязывают к столбу на дне выгребной ямы центрального общественного нужника.

Любопытно отметить, что проступком, послужившим причиной изгнания Ленса Ларка из клана Бугольдов, было присвоение кондиционера воздуха, снятого им с трупа соплеменника, упавшего спьяну в заросли ядовитого кактуса. Тайное хищение имущества погибшего совершенно непозволительно, хотя и не относится к разряду тягчайших преступлений, наказуемых смертной казнью. Хуссе Бугольду (так его звали в молодости) отрезали мочку одного уха, после чего Ларка изгнали из-под шатра Бугольдов ударами бичей.

Следует упомянуть также о том, что Джердиана Чансет, которой не был известен в точности характер проступка Хуссе Бугольда, автоматически предположила, что он согрешил, вступив в противоестественный половой акт — противоестественный и недопустимый с точки зрения метленов, тогда как дарши не видят в таких совокуплениях ничего предосудительного. Этим объясняется ее реакция на вопрос Герсена.

В целом, вопросы сравнительной криминологии часто вызывают нездоровое любопытство; они обсуждаются не только в томе VII монументального комментария барона Бодиссея к условиям человеческого существования, но и в более специализированных работах, таких, как «Межпланетная преступность: ее причины и следствия» Кэрен Миллер и «Грешные души» Теодора Педерсена. Ричард Пельто, в своей книге «Народы Коранны», подробно обсуждает почти полярно противоположные характеристики социумов Метеля и Дар-Сая.

39

Некоторые разновидности трясинных водорослей, нагретые и спрессованные, выделяют клейкую субстанцию, которая после охлаждения на сетчатой матрице превращается в жесткое водонепроницаемое покрытие.

40

Характерный для даршей жест, который они машинально повторяют каждые несколько минут, находясь в пустыне.

41

Даршское восклицание, выражающее фаталистическое смирение с судьбой, сравнимое с выражениями «Так тому и быть!» или «Ничего не поделаешь!» Дарши с отвращением относятся к неудачам и не выносят удары судьбы с философским смирением; напротив, они любят побраниться и поворчать. Тем не менее, восклицание «Асы ачих!» означает окончательное признание поражения или, как в данном случае, неумолимой и непреодолимой силы судьбы.

42

Шриг: личинка трясинного животного, известная своей извивающейся «пританцовывающей» походкой на паре хвостовых псевдоподий. Шриг может достигать в высоту до полутора метров и фосфоресцирует желтыми бегающими «светлячками». По ночам сотни шригов «танцуют» в болотах, тем самым производя незабываемый зловещий эффект. В данном случае слово «шриг» используется в переносном смысле как презрительная ссылка на капризного непрактичного дилетанта, незнакомого с требованиями нелицеприятной действительности.

43

Сансуун: вечерний бриз, сопровождающий закат по всей планете.

44

Слова «кража», «воровство», «грабеж» и их производные, когда их применяют в отношении даршей в присутствии даршей, носят исключительно оскорбительный характер.

45

Шатер Сангви: изолированный городок в районе Адских пустырей, населенный бродягами, отморозками и беглецами. Именно под шатром Сангви состоялась встреча Севдо Нонимуса и Ленса Ларка, запечатленная в «Воспоминаниях странствующего закупщика».

46

Свалка: площадка для игры в хадол.

47

Призовой горшок: сумма ставок против игрока, вручаемая победителю в хадоле.

48

Свальщики: участники хадола. «Свалкой» называют поле для игры в хадол — концентрические круги, выкрашенные в желтый, зеленый и синий цвета.

49

Сатир Камбусс, так же, как песчаный призрак Питтаф и жуткая Баба-Лейна — персонажи даршской мифологии.

50

Луну Метеля нарекли Шанитрой в честь нелепого клоуна, традиционного персонажа метленской оперы-буфф.

51

Возможно, присвоение Трисонгом такого титула в какой-то мере объясняется выдержкой из редкого телефонного интервью, во время которого Трисонг заявил: «Люди эксплуатируют животных, удовлетворяя свои потребности, и не видят в этом ничего особенного. Так называемые «преступники» эксплуатируют повсеместное человеческое быдло сходным образом и на тех же нравственных основаниях; следовательно, преступников на самом деле надлежит считать «сверхлюдьми»».

52

МСБР: Межпланетная служба безопасности и расследований — первоначально небольшое бюро, собиравшее и сортировавшее информацию для различных полицейских служб Ойкумены; постепенно расширяя область своей деятельности, выполняя дополнительные функции и заключая подрядные договоры о проведении особых расследований, в конечном счете МСБР превратилась в крупнейшую и самую эффективную правоохранительную организацию населенной человеком части Галактики.

53

Герсен ссылается на известное утверждение из книги Майкла Диаса «Психология преступника».

54

В Монтплезанте, небольшом городке в сельской местности на планете Провидение, с неба спустились корабли синдиката пяти главарей преступного мира — так называемых «князей тьмы». В наказание за то, что местные муниципальные власти отказались платить им требуемую дань, пираты увезли в рабство жителей городка, убивая каждого, кто пытался сопротивляться. Кёрт Герсен и его дед случайно избежали общей участи, после чего Герсен посвятил практически всю жизнь подготовке к возмездию за это преступление — и возмездию как таковому.

55

Опытные космические путешественники становились чувствительными к различиям между пригодными к дыханию атмосферами — для каждой индивидуальной планеты характерны свои неповторимые уровни концентрации инертных газов и кислорода, а также сложные сочетания летучих органических выделений. В воздухе Нового Принципа Герсен отметил отдающий плесенью едковатый, почти перечный запашок — по-видимому, исходящий от сплошного покрова дерна на болотистых пустырях.

56

По всеобщему соглашению, возраст и почти все остальные сроки указывались в соответствии с земными стандартами.

57

Драгоценные керамические изделия туземцев архипелага Сусимара на Планете Желтого Солнца

58

«Индекс»: указатель личных данных, первоначально составленный работниками МСБР и постоянно пополнявшийся другими службами. «Индекс» содержит, помимо прочего, записи исторического и биографического характера — данные, содержащиеся в архивах систем социального обеспечения, в реестрах военнослужащих и в списках пассажиров межпланетных лайнеров, даты рождения, бракосочетания и смерти, имена, адреса и номера из телефонных справочников, списки выпускников школ, училищ и университетов, идентификационные признаки преступников, списки членов всевозможных клубов, ассоциаций, коллегий и товариществ, а также имена и фамилии, упоминавшиеся в ежедневных новостях и автоматически зарегистрированные электронными считывающими устройствами, с указанием источников и дат

59

Сотрудники Института занимают различные иерархические уровни, от 1 го до 111 го. Того, кто занимает высший 111 й уровень, по традиции называют «Триединым». Вакантные уровни 110 и 100 никогда не заполняются.

Каждый из уровней от 101 го до 109 го может занимать только один человек. В совокупности с «Триединым», эти самые высокопоставленные члены Института составляют «Дексаду», хотя в обиходе «Дексадой» нередко называют только девятерых руководителей, занимающих уровни от 101 го до 109 го.

Высшие руководители Института продвигаются от уровня 101 до уровня «Триединого» в порядке старшинства.

Уровень 99 могут занимать только три сотрудника. Когда в Дексаде освобождается вакансия (как правило, в связи с кончиной одного из ее членов), остающиеся в живых старейшины Дексады заполняют вакансию, избирая одного из трех членов Института 99 го уровня.

Из трех членов Института 98 го уровня одного выбирают — опять же, посредством голосования — на 99 й уровень. Сходным образом продвигаются вверх по иерархической лестнице все старшие сотрудники, начиная с 90 го уровня. На уровнях ниже 90 го число членов Института, занимающих тот или иной уровень, не ограничивается.

Достигнуть 89 го уровня трудно. Достигнуть 99 го уровня гораздо труднее. Член Института, которого продвинули на 101 й уровень, получает шанс стать «Триединым», тогда как на 99 м уровне такая возможность вовсе не всегда открывается, потому что тот, кто нажил себе врагов среди старейшин Дексады, может никогда не продвинуться выше 99 го уровня.

60

Индивидуальный организм, подобный гигантскому лишайнику, войч поддерживает поверхностный слой — дернину толщиной три метра — на множестве рыжеватых или бледно-серых стеблей высотой пятнадцать метров. Некоторые разновидности войча ядовиты, другие — плотоядные хищники. Полезные разновидности, однако, снабжают местное население пищей, напитками, волокном и лекарствами, а также служат укрытиями в непогоду.

61

Трояк: монета достоинством в три четверти СЕРСа.

62

Сларша: так фоджо называют девочку, еще не достигшую подросткового возраста. «На титьку сларши» — вульгарное выражение, эквивалентное идиомам «чуть-чуть» или «едва-едва».

63

«Зубрилой» в Институте называют человека, энергично стремящегося как можно быстрее подниматься по иерархической лестнице уровней.

64

Корабли торговцев инопланетными пищевыми продуктами и напитками — частые гости на всех населенных людьми планетах. Древняя Земля поставляет примерно две трети всех импортных съестных припасов; особенно высоко ценятся земные вина.

65

Эпитету «фордешпант» трудно найти общеупотребительный эквивалент. В Монише и нескольких других кантонах Модервельта так называют человека строптивого, упорствующего в извращенных заблуждениях, презрительно насмехающегося над безжалостной нелицеприятностью нравственных устоев.

66

Верд: сверхъестественное существо в человеческом обличье, блуждающее по ночам, а днем спящее под землей. В Монише вердами пугают детей, говоря, что верды прячутся в непроглядных ночных тенях, чтобы набрасываться на припозднившихся непослушных мальчиков и девочек и тащить их в свои берлоги.

67

Канг: туземное насекомое с ядовитым жалом на хвосте, достигает десяти сантиметров в длину.

68

Персонаж героического цикла народных сказаний, опубликованного в старинном сборнике саг и легенд Модервельта, «Хихэм Ффолиот», чтение которого допускалось, хотя и неохотно, Наставлениями дидрамов.

69

Вистгайст: термин из лексикона Наставлений; по существу — идеализированное представление о себе. В Наставлениях дается достаточно узкое определение «вистгайста», причем каждому правоверному последователю учения дидрамов предписывается всю жизнь стремиться к достижению этого блаженного идеала. Упоминая о вистгайсте, Ховард формулирует понятие, полностью выходящее за рамки строгих ограничений, предусмотренных Наставлениями.

70

Под «директивами» Ховард подразумевал, по-видимому, «персональный контроль», «манипуляцию людьми в рамках личных взаимоотношений».

71

Амфрускулы: эмалированные щитки, образующие наплечные эмблемы и нагрудный медальон треланктийского рыцаря.

72

Согласование: фундаментальная концепция функционирования бетюнского общества. Попечители управляют Заповедником в «согласовании» с древними постановлениями.

Попечителей избирают так называемые «существенные организации», членство в которых передается по наследству. Эти некогда естествоиспытательские общества с течением веков выродились в местную аристократию.

Кастовые различия бетюнцев, умеренные и не слишком обременительные по своему характеру, тем не менее, весьма ощутимы. Туристы считаются «изгоями» и не вхожи в круги местной элиты.

73

Бетюнской научной классификации организмов, несмотря на ее точность, не хватает изобретательности. Популярные прозвища дают гораздо лучшее представление о характере местных животных и растений. Шанар — один из континентов Заповедного Бетюна.

74

Так же, как и в отношении многих других терминов, встречающихся в «Дневнике мечтателя», о значении этого слова можно только догадываться. (Ассоциируется ли «галоп на мерсте» с «бегом на месте»? Или «мерста» как-то связана с русской «верстой»? Трудно сказать — кто знает?)

Content

Вэнс Джек Князья тьмы. Пенталогия. (Звездный король - Машина смерти - Дворец любви - Лицо - Дневник мечтателя.)

Джек Вэнс. Князья тьмы

Звездный король

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Машина смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Дворец любви

Глава 1

Глава 2

* * *

* * *

Глава 3

* * *

* * *

* * *

Глава 4

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5

* * *

Глава 6

* * *

Глава 7

* * *

* * *

Глава 8

Глава 9

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 10

* * *

Глава 11

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 12

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 13

* * *

* * *

Глава 14

* * *

* * *

* * *

Лицо

Часть I. Алоизий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II. Дар-Сай

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть III. Метель

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Дневник мечтателя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания