Вячеслав Воронов

Скальпель

1

Я снова сжимал в руках эту проклятую газету, мял её, с трудом сдерживая желание разорвать в клочья. Желание швырнуть на пол и с яростью разозленного носорога потоптаться по ней ногами.

Конечно, я понимал, что это было бы мальчишеством, глупостью, чем угодно, но не поступком взрослого человека, у которого выкрали двенадцатилетнего сына. Газета — хоть какая, но все же улика. Надо было что-то делать, но что, я не знал. Мысли, подогреваемые эмоциями, грудились в голове кусками гранита, которые застыли после горного обвала.

Если бы все было, как в кино — похищение, требование выкупа, все просто, жестко и понятно. Но бред этих событий я просто отказывался понимать. Кто была девушка, навязавшая мне газету? Наверняка их сообщница. Что было бы, не пойди я на те дурацкие курсы? Конечно, у них припасен запасной метод, как прочистить мне мозги, чтобы я осознал всю значимость их притязаний. Но я все же пошел, и в этом прослеживался четкий психологический расчет.

Я всегда знал, что психология — великая вещь.

Но лучше рассказать все по порядку. Это поможет мне сконцентрироваться и найти решение, выработать план, как действовать дальше. Раз уж я оказался один против организации, системы, взявшей меня в клещи. Один — среди людей, в государстве, с его институтами и гарантиями.

Итак, в то утро, утро жаркого летнего дня, я побрел в ванную, чтобы умыться. Как только я открыл кран, в дверь позвонили. Я вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре. Стрелки показывали начало девятого. Марина уже ушла на работу, оставив в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии. Руслан спал, его не разбудил бы и церковный колокол, не говоря о мелодичной трели звонка. Позёвывая и не слишком торопясь, я отыскал шорты, надел их и побрёл в коридор.

За дверью я увидел девушку в короткой юбке, с одной из тех улыбок, сияние которых заставляет мужчин таять, как айсберг, попавший в теплые воды. Она прижимала к груди пачку газет, одну из которых резво протянула мне.

— Здравствуйте. Я вас не разбудила? На улице такое солнце, все цветет и пахнет, спать сейчас — просто грех! — бойко заявила она. — Я рекомендую вам новую газету, которая выходит по всей области. Здесь использован нестандартный подход, это действительно нечто новое, уверяю вас! Одно название чего стоит: «Энергия достижений»! Только на этой неделе мы распространяем ее за полцены.

— Спасибо, не надо, — пробормотал я и с недовольной гримасой отстранил пахнувшую свежей краской газету, которой девушка игриво коснулась моей груди.

— Да вы только почитайте, что здесь! Уверяю вас, вы не оторветесь…

— Девушка, ради бога, я сам рекламщик, и мне ваша газета…

— Тем более! Неужели вам не интересно, что нового придумали конкуренты? Вы можете перенять их опыт; за полцены, всего пять рублей!

Мне не жаль было пяти рублей, но меня всегда раздражала назойливость торговцев, которые кровь из носа навязывали товар. Несмотря на обаяние девушки, я снова отказался, взявшись за дверную ручку.

— Посмотрите сюда: действенная технология успеха — реклама курсов для предпринимателей… вы ведь предприниматель! Какой решительный у вас профиль лица!

Последнюю фразу она произнесла с восхищением верующего, который узрел землю обетованную.

— Я же вам сказал — не надо!

— Хорошо — для начала берите бесплатно. Такая у нас акция на этой неделе — берите! И обязательно, слышите — обязательно прочитайте статью на первой странице. Для вас это очень важно.

Она неожиданно изменилась в лице, голос ее стал трагическим.

Бесплатно я взял, совсем не удивившись, и запер дверь. Что-то слишком часто в последнее время мне дарят всякую ерунду. Я еще не растерял сладкой сонной истомы и направился в спальню. Газету я хотел швырнуть на шкафчик в прихожей, но передумал и унёс с собой. Улегшись на спину и поправив под головой подушку, почти без интереса я уставился в печатный листок.

Не менее половины первой страницы занимала реклама курсов повышения материальных доходов. Текст отличался от опусов, какие могут сварганить местные специалисты, многих из которых по роду деятельности я знал лично. С первых же слов здесь, игнорируя приличия, сквозило пренебрежением к вниманию читателей, если не учитывать того факта, что в результате вас обещали сделать чуть не самим господом богом. Изложено было непривычно жестко, если не сказать — грубо, и довольно коротко, крупным шрифтом. Мысль обрывалась на полуслове, без пояснений и сострадания к тем, кто на такую возможность вознестись над собственной посредственностью не обратит внимания. Твои, мол, проблемы; таким людям выказывалось пожелание и дальше оставаться «в собственном…». Уверенность, исходившая от творцов этого необычного текста, меня впечатлила, а несколько оскорбительный пафос даже подталкивал к действию.

Просмотрев текст два раза, я нехотя поднялся, отыскал в коридоре трубку радиотелефона, набрал номер и снова улёгся в постель. В ответ мне рявкнули нахрапистым голосом; именно таким в армии отдают приказы, в быстром и беспрекословном исполнении которых не сомневаются. Я испытал чувство неловкости, словно был что-то должен. Я спросил, сколько стоит посещение курсов.

— А что, это так важно? — услышал я насмешливый ответ. — Ты будешь переживать за каждую копейку, за этот мусор? А мы дадим тебе новую жизнь и возможность иметь этого мусора столько, сколько захочешь! Научим управлять своей жизнью, в полной мере, без усилий, и брать от нее все, о чем ты до сих пор только мечтал.

Собеседник умолк, молчал и я. Разнородные чувства — от резкого неприятия до некоторого восхищения — всколыхнули меня.

— Ну, чего молчишь? Язык присох к зубам? Говори — придешь или нет? Если сейчас не решишься, то нам такой клиент сто лет не нужен. Оставайся гнить в своем болоте! Ничего ты не добьешься! Так и сдохнешь через время, которое пролетит, как один день, заполненный жалкой, никчемной возней!

— Ну, вы уж слишком расходились, — неуверенно промычал я. — Прям-таки, жалкой и никчемной… Я вас спросил…

— Да знаю я твои вопросы! И мысли твои знаю. Все о деньгах, о цене беспокоишься, все боишься, как бы тебя, маленького мальчика, не обманули, не обидели, а то слезки из глаз потекут! Это стоит… — он назвал неожиданно низкую цену, по крайней мере вдвое меньшую, чем обычно берут за подобные услуги.

— Это за все время обучения? — удивленно, с мимовольно проявившимся подозрением в голосе спросил я.

— Да, за все время, и никаких доплат больше не будет, и необязательно платить сразу. Сегодня на десять часов, кстати. Явишься пару раз, посмотришь, что к чему. У меня уже язык болит тебя уговаривать — придешь или нет? Только одного слова от тебя и жду.

— Приду, — пробормотал я и тотчас услышал короткие гудки. Недоуменно и враждебно взглянув на трубку, словно это она была виновата в откровенном хамстве, я отключился и бросил ее на смятое одеяло жены.

До назначенного времени оставалось больше часа, и я отправился на кухню в поисках съестного. Подогрев в микроволновке остатки вчерашней жареной картошки и нарезав копченой колбасы, я медленно, без особого аппетита, начал есть. Пережевывая картошку, я пытался представить, каким из себя может быть тот наглый тип. Судя по грубому и уверенному голосу, он мог обладать большой физической силой. Я тоже не считал себя слабаком — в молодости, отдавая дань мужскому тщеславию, я пролил немало пота на стадионах и в спортзалах, накачивая мышцы. Сейчас мне было тридцать пять, на здоровье я не жаловался, но уже чувствовал себя не так уверенно, как лет десять назад. Глупая мальчишеская мысль о том, что если незнакомец окажется сильнее физически, то он может так просто взять и «нашлепать по ушам», засела у меня в голове.

Я вспомнил эпизод из детства, когда с друзьями я играл в парке. Один лоботряс-переросток, от которого несло винным перегаром, отвесил мне пару оплеух, и я не посмел дать сдачи. И что я, робкий послушный мальчик, делал в том чертовом парке. Когда я вспоминал это событие, меня брала обида за свою трусость. Я прекрасно осознавал, что обидчик был старше и сильнее меня, и поступил я, скорее всего, правильно, но все же неприятный осадок в душе оставался до сих пор.

Дожевав картошку, я соорудил бутерброд из хлеба с маслом и сыром, хотя больше не чувствовал желания есть. Чтобы быть сильным и здоровым, надо хорошо питаться, а диеты придумали слабаки, и все, что я читал о правильном питании — вранье. Доев, я вымыл руки и принялся одеваться, после чего задумался — стоит ли брать машину. Телефонный разговор с незнакомцем явно выбил меня из колеи, и в голову снова, неудержимо, словно мыши в хлебный амбар, полезли мальчишеские мысли. Как будто мой взятый в кредит «Ланос» был игрушкой, которую могут отобрать большие нехорошие дяди. «Что за чушь собачья» — подумал я и вслух пробормотал пару ругательств покрепче.

Взглянув на сына, который по-прежнему безмятежно спал в гостиной, развернувшись поперёк дивана и скомкав простынь, я стал надевать туфли.

Припарковался я у дома культуры, расположенного в центре города. Свободных мест для парковки было много. Я включил сигнализацию и вошел внутрь. Напрасно осматривал я стены холла, увешанные броскими рекламными плакатами — того, что интересовало меня, не было нигде. Я обратился к дежурному, который с сонным видом листал в кабинке бульварный журнальчик. Тот взглянул на меня недоуменно. Он явно впервые слышал, что здесь проводятся такие занятия, и задумался, скорчив недовольную мину, как будто я заставлял его разгружать вагон с цементом. С полминуты не слишком плодотворно потрудившись мозгами, медленно и лениво двигаясь, он извлек из недр стола рабочий журнал и принялся его листать. «Что за ерунда, — подумал я, наблюдая залысины на голове дежурного, — ни рекламы, ничего, даже этот не знает. Они вроде и не хотят, чтобы к ним люди шли. И почему так дешево?».

Но дежурный промычал вдруг: «А-а-а!» — и пальцем с траурной каемкой под ногтем стал водить по странице. После этого он взглянул на меня с неподдельным интересом, словно я сошел с летающей тарелки или сознался в своей нетрадиционной ориентации.

— Вспомнил. Подымайтесь на пятый этаж, комната пятьсот пятьдесят пять. У нас много свободных помещений на нижних этажах, но им почему-то захотелось повыше, поближе к небу, так сказать. А еще хотели на шестом этаже, и очень жалели, что у нас всего пять.

«Ну, такая у них методика, — не без иронии подумал я, — они или рекламные гении, или полные придурки. Еще и на шестом хотели — шестьсот шестьдесят шесть, что ли?».

Комнату под номером пятьсот пятьдесят пять я нашел не сразу — она оказалась в самом конце пустынного коридора с рядами запертых дверей. На многих из них не было номеров. Неподалеку немытое окно выходило в загаженный всяким хламом внутренний двор. Цифра «555» на двери присутствовала в гордом одиночестве, никакого объявления, чего я ожидал хотя бы здесь, не было. «Хорошенькие курсы, — снова взыграла моя ирония, — какого черта я здесь делаю». С внезапно нахлынувшей мошеннической радостью я подумал, что не заплатил еще ни копейки, да и вовсе не тороплюсь выкладывать денежки, не так-то просто меня обмануть, вот какой я крепкий орешек. Изобразив на лице подобие блатной ухмылки и тут же погасив ее, я отворил дверь.

Помещение было довольно большим, с ровными рядами столов и школьной доской на стене. За столами сидело несколько мужчин, все примерно одного, среднего возраста. Я подумал, что ни один из них не спрашивал дежурного, как пройти сюда, иначе тот уже знал бы и не копался в журнале. Я негромко поздоровался, но никто мне не ответил. Большинство столов, размещавшихся сзади, были заняты, и я уселся ближе всех, во втором ряду.

Мой взгляд тот час привлекла висевшая на стене, рядом с доской, пластиковая маска, выполненная на африканский мотив. Маска изображала некоего колдуна с ожерельем из клыков хищных зверей на шее. Голову колдуна обрамляли разноцветные птичьи перья, лицо было черным, как смола. Когда я присмотрелся внимательнее, то с удивлением понял, что такая же физиономия, воплощенная в дереве, валяется у меня дома.

С неделю назад на улице ко мне подошла женщина, торговавшая какой-то мелкой дребеденью. Темным одеянием с накинутым на голову капюшоном она походила на монашку. Бормоча что-то молитвенным голосом, она хотела всучить мне деревянную маску, воплощавшую довольно зловещую физиономию. Я хотел пройти мимо, но женщина, чуть сгорбившись, внимательно посмотрела на меня, даже с жалостью, а потом пробормотала: «Э-э, она тебе пригодится. Я подарю тебе, бесплатно». И с трагическим видом, с каким подают милостыню пострадавшим от стихийного бедствия, сунула деревяшку мне в руку.

Я хотел выбросить ее, немного отойдя, чтобы не обижать ее. Обернувшись, я увидел, что она, глядя вослед, осеняет меня крестом. Я решил выбросить деревяшку попозже, но после подумал — интересная, в общем, штука, можно позлить жену, повесив где-нибудь на видном месте. Женщины бывают весьма мнительны насчет всяких колдовских артефактов. С тех пор маска без дела пылится у нас в кладовке.

Деревяшка, всученная мне на улице, удивительно походила на изображение висевшей в аудитории маски темнокожего колдуна. Мне пришла странная мысль о некоем единстве всех масок на свете, о тотальности и неотвратимости их гипнотического воздействия, словно их изготавливали по замыслу одного человека, эдакого паука, раскинувшего сеть на весь обитаемый мир. Я почувствовал эйфорию во всем теле, как на американских горках, когда при стремительном падении пробирает все нутро.

Тут резко отворилась дверь, и в аудиторию вошел лектор. Я ждал этого момента, желая увидеть типа, с которым так мило беседовал по телефону. Но вошедший на грубияна явно не походил: невысокий, полный, с округлым тщедушным лицом. Одет он был прилично — светлая рубашка с галстуком и хорошо отглаженные брюки.

На ходу, торопливо семеня от двери к лекторскому столу, он коротко поздоровался, едва взглянув на присутствующих. Усевшись за стол, он принялся копаться в принесенной с собой папке. Копался в ней он довольно долго, и все это время я думал: тот это или не тот, хотя сразу понял, что не тот, и почувствовал разочарование. «Это они так завлекают, — решил я, — такие у них психологические трюки, а потом все идет по накатанной дорожке».

Тем временем лектор поднялся, вышел из-за стола и, поглядывая в бумаги, начал говорить. Лекцию он прочёл довольно интересную, хотя большую часть из сказанного я уже читал в разных книгах. Лектор поведал про основы коммерческой деятельности. Занимаясь каким-либо делом, вещал он, нелишним будет это самое дело хорошенько изучить, прочувствовав все нюансы на собственной шкуре. Надо вырабатывать в себе решительность и упрямство, вел он дальше, смело двигаться вперед, руководствуясь не эмоциями, а разумом. При этом следует прислушиваться к подсознанию: чего же ты хочешь на самом деле, а что декларируешь внешне, обманывая и оправдывая самого себя. Во всех наших бедах и неудачах виноваты мы сами и никто другой, убедительно хаял он всё человечество. Вместо того, чтобы обвинять жену, родителей, правительство, Папу Римского, оправдываться всемирными кризисами, низкой покупательной способностью народа и прочими явлениями окружающего мира, — так вот, вместо всего этого надо с полной решительностью взять ответственность за свою жизнь на себя.

Сделав это, надо без всяких сомнений добиваться своей цели, не обращая внимания на брюзжания и морализаторство недалеких людишек. Идеал этих людишек — вчерашний день, канувший в лету. Лектор рисовал на доске схемы, ходил между рядами и задавал вопросы, выдавал хоть и заранее заготовленные, но довольно веселые и удачные шутки. Проделывал все это он весьма энергично, почти внушив присутствующим впечатление уверенного в себе человека, хорошо знавшего своё дело.

Так прошло около часа, и он объявил, что на сегодня занятия закончены. Но закончены они здесь, добавил он напоследок, то есть в стенах аудитории, а еще будут занятия по телефону, и всем следует ожидать звонков. Но никого почему-то он не попросил оставить своих номеров, и я подумал — может, все уже сделали это, заполняли какую-нибудь анкету, как бывает в подобных случаях. Знали же все, на какой этаж подыматься, в какую комнату идти, не спрашивая дежурного. Один я, получается, здесь сбоку припеку.

Но набиваться мне не хотелось. Раз вы так уверенно начали, несли наглую чушь по телефону, действуйте и дальше, вся инициатива в ваших руках — звоните. Мысленно защитив таким образом собственную независимость, я подумал: я сам им звонил, а у них имеется определитель номера. Как просто все получается, стоит лишь немного пошевелить мозгами. Сколько люди понапридумывали всего, средневековому человеку и в голову такое бы не пришло, а сколько еще понапридумывают, и никакой мистики здесь нет, и никакого страха перед сверхъестественным.

Выходя из аудитории, я еще раз с интересом взглянул на маску. Проходя мимо нее, я пристально стал всматриваться в нее, словно от этого зависело что-то важное в моей жизни. Осмотр добавил мне уверенности — маска явно походила на деревяшку, валявшуюся у меня в кладовке.

Тут я увидел нечто, чего издали, сидя за столом, не заметил: ожерелье из зубов, обрамлявших шею колдуна, состояло не только из клыков крупных хищников. Местами здесь мостились зубы размером поменьше, совсем не приспособленные для разрывания плоти. Несмотря на это, они были вымазаны красным. Было их не так уж и мало, и я подумал — не человеческие ли?

2

Я вышел из дома культуры и уселся в машину. Лето стояло в самом разгаре, заканчивался июль. Ряды раскаленных домом, пестрые витрины магазинов, шеренги поникших деревьев купались в жарком мареве солнечных лучей. Прохожие, вынужденные утюжить пыль на горячем асфальте и вдыхать автомобильную гарь, обливались потом, прикрывая головы газетками. Жильцы первых этажей со шлангов поливали асфальт под своими балконами, лелея надежду на мимолетную прокладу. Бродячие псы, вывалив языки и сотрясаясь всем туловищем от тяжёлого дыхания, лежали в тени каштанов. Небо было чистым, как кожа младенца после купания. Уже который день на нем не показывалось ни единого облачка.

Когда я добрался, наконец, до дверей квартиры, рубашка моя взмокла и прилипла к спине, чего я не любил. Во всем теле, особенно в ногах, я ощущал усталость, хотя кроме поездки в центр города и посещения лекции ничем сегодня не занимался. Единственным моим желанием было — умывшись холодной водой, улечься на диван. Хорошо хоть в офис ехать сегодня было необязательно.

Руслан был дома. Он уже успел побывать на улице, о чем говорило красное, как арбуз в стадии полной спелости его лицо, и я понял, что он гонял во дворе в футбол. Я упрекнул сына — зачем он бегал, как полоумный, по такой жаре. Руслан ничего не ответил, виновато уставившись в пол. Я вспомнил, как сам в детстве носился с мячом по стадиону, презрев и жару, и холода с дождями, и пожалел о резком тоне своих слов. Чем же ребенку заниматься на каникулах, если не играть в футбол. Всё лучше, чем сидеть за монитором, с головой погрузившись в отупляющую охоту за какими-нибудь монстрами.

«Будете в поте лица добывать хлеб свой», — почему-то пришло мне в голову, а они, дети, странное дело, в поте лица добывают неземной восторг и блаженство, несомое бесшабашной энергией игр. «Пойди хоть умойся, что ты ходишь такой красный», — обронил я примирительно, и Руслан покорно побрел в ванную.

В свою очередь, вволю наплескавшись холодной водой, я с облегчением улегся в спальне и нехотя взял лежавшую на тумбочке книгу. Это был Достоевский. Раньше, во времена юности, меня притягивала классика, и я не без душевного трепета впитывал в себя прозрения мудрых классиков, но сейчас эти творения казалась мне если не странными, то нудноватыми точно. Без особого интереса пробежав пару страниц, я подумал, что на сегодняшних курсах тщедушным с виду лектором создавалось настроение, схожее с состоянием души Раскольникова. Топором, конечно, размахивать не призывали, но стремление переступить через себя, через условности, сдерживающие общество в развитии, добиваться своего, несмотря ни на что, прививалось.

Эта мысль показалась мне забавной. Я полистал еще немного и услышал телефонный звонок. Трубку взял Руслан, но сразу принёс ее мне.

— Да, — сонным голосом промычал я, но никто не ответил. — Аллё! — уже более сердито выдал я.

— Ну как, ничего маска? — услышал я тот же вызывающе нахрапистый голос. — Похоже, правда?

Сердце почему-то начало набирать обороты в моей груди, хотя я не сразу сообразил, что собеседник имеет в виду. Когда до меня дошло, я застыл.

— Какая маска? — пролепетал я в трубку, и тут же, повинуясь нараставшему чувству протеста и желанию показать, что оседлать меня кому бы то ни было не удастся, повторил уже более злобно: — Какая к черту маска? — О-о-о, это уже другое дело, в голосе рычание! Сам знаешь, какая, похожая на рожу, что валяется у тебя дома.

— Кто ты такой… и чего тебе надо, я не пони…

— Конечно, не понимаешь, да тебе и не надо понимать! Главное, чтобы ты понял другое — всю серьезность ситуации. Если уж сел в лодку — придется плыть.

— Какую еще лодку? Послушай…

— Нет, это ты послушай! Тебе сказали — будут занятия по телефону — это они и есть! Поэтому слушай, как подобает прилежному ученику.

— Да пошел ты со своими занятиями! — взъярился я. — Кто ты такой, что плетешь мне… Ты что, белены объелся? Я найду тебя и рожу разукрашу так, что родная мать не узнает!

Я хотел было отключиться, но вдруг услышал какое-то шипение, и невольно заинтересовался. Через пару секунд в трубке уже звучали мои собственные слова, мои угрозы, которые я извергал только что. Свой раздражённый бас я узнавал с трудом.

— Ну что, впечатляет? Можно даже поверить, что в твоих словах есть капля правды. Это уже угроза физической расправы, в соответствующих органах могут заинтересоваться. Но я не побегу туда жаловаться, не волнуйся. А знаешь, почему? Потому что все твои угрозы — чепуха, ты не выполнишь ни хрена! И все потому, что ты — слюнтяй! Единственно, что ты можешь делать — это крутиться, как белка в колесе, а ко всяким государственным органам ты испытываешь страх и стараешься их избегать, вроде их и нет на свете. Как славно ты ходишь на задних лапках и предлагаешь деньги, чтобы тебя не трогали!

От состояния, которое я вряд ли испытывал когда-либо, состояния, порожденного смесью страха и злобы, отвержения и интереса, меня прошиб пот. Фразы моего собеседника на первый взгляд казались стрелами, выпущенными наобум, вслепую, но каждая из них задевала меня.

— Помнишь — месяц назад к тебе на фирму нагрянула налоговая с проверкой и обнаружила массу нарушений? Как ты тогда разволновался и ходил вокруг них на цыпочках, не зная, что и сказать, а потом бегал по знакомым и через них передавал взяточки?

Он умолк, молчал и я, пораженный и испуганный, не зная, что ответить. Мысли лихорадочно, как дикие звери, брошенные в клетку, метались у меня в голове: что это значит, откуда он все знает, кто это может быть — полиция, спецслужбы какие-нибудь; да кому я, мелкая сошка, нужен.

— Я уже говорил тебе, что если сел в лодку — придется плыть, пришел на курсы — придется отрабатывать до конца, выполнять домашние задания качественно и в срок, — продолжал собеседник, и голос его приобрел еще более холодный оттенок. — Скажи мне, когда ты в последний раз спал со своей женой?

— Ну, уж это тебя точно не касается, — ответил я хриплым голосом и подумал, почему до сих пор не отключился.

— Меня все теперь касается, если уж ты сам напросился вытаскивать твою тушу из болота!

— Я напросился? Что ты несешь!

— Ты пришел на курсы, наследил там, так что теперь не ерепенься.

— Ну и что, что пришел, я не записывался, нигде не ставил своей подписи!

На другом конце провода рассмеялись, да так оглушительно, что мне пришлось отвести трубку от уха.

— Жалкие рассуждения! Это в налоговой инспекции, когда тебя возьмут за задницу, ты будешь лепетать с трясущейся губой (бывает же, правда?), что ты там подписывал, а что нет. А мы — люди дела, нам бумагомарательство ни к чему, твоя подпись у тебя внутри. Главное — твои намерения, твои мысли. Шевельнулось же что-то в голове, зародилось желание, а желания — это проекции всей жизни. Вскоре ты поймешь, о чем я, и скажешь спасибо.

— Что я пойму?

— Поймёшь — все, что бы ни случилось, пойдет тебе на пользу. Я помогу тебе разорвать порочный круг, в котором ты живешь, как в тюрьме, и ты увидишь, как огромен и разнообразен мир, какие бывают в нем чудеса и превращения, стоит лишь подправить кое-что в собственной голове, получить кнутом по спине! Я, как твой учитель во всех жизненных вопросах, хочу объяснить тебе первое задание, но ты перебиваешь меня. Ты нерадивый ученик, но это поправимо.

— Я не собираюсь выполнять никаких твоих заданий, нашелся мне командир! Ты сумасшедший — так отправляйся лечиться, а если ты пытаешься вымогать у меня деньги — так черта с два!

— Не волнуйся, первое задание не имеет с деньгами ничего общего. О них разговор ещё будет, а сегодня ты выполнишь очень даже приятную миссию — самое приятное, что есть для мужика. Ты догадался, о чем речь? Ты перестал быть мужиком лет десять назад, настоящим мужиком, каким создала тебя природа. Ты тащишь семейный воз как дохлая кляча, которая вот — вот упадет и не встанет уже никогда. Я задал тебе вопрос — когда в последний раз ты спал с женой? Я скажу тебе сам: три недели назад. Для чего тебе твое тело, для чего в крови тестостерон, для чего тебе член, в конце концов? Бегать через каждые полчаса в туалет из-за простатита, который не за горами?

Ты здоровый и сильный самец, которому природой предназначено плодиться и размножаться, доставлять удовольствие женщинам, заставлять их стонать и кричать в объятиях — а что делаешь ты? Свою жену, бабенку в самом соку, ты уже забыл. Ты еще молод, но уже сдался, согласился стареть, твое тело уже забито всякой гадостью. Дух твой не горит огнем достижений, мечтой дальних странствий, покорением горных вершин! А что делал ты три дня назад, запершись в ванной и сидя в горячей водичке? Баловался сам с собой, как последний сопляк. И после этого ты идешь на курсы, чтобы тебе разжевали и в рот положили, как урвать жалкую лишнюю копейку, в то время как ты просто лентяй, которому не хватает погонщика с батогом!

— Да откуда ты знаешь обо всем, черт тебя возьми?! — воскликнул я неожиданно для самого себя, хотя первым побуждением было все отрицать. Отрицать было бесполезно, это был какой-то гипноз, новые технологии спецслужб. «Денег он не будет требовать, так что же?».

И, словно отвечая на мой мысленный вопрос:

— Сегодня ты вспомнишь, что у тебя есть жена, молодая и красивая, а ты — мужик, а не тряпка. Сегодня ты сделаешь это с нею три раза, слышишь меня — три раза! Тебе задача кажется непосильной? А ты перестань обращаться с женой, как со старой мебелью, с которой ты даже пыль стереть не в состоянии. Представь, что ее ты видишь первый и последний раз в жизни, тебе все равно, что она подумает. Ты бесстыжий и напористый мачо, притязания которого отвергнуть невозможно. Представь ее дешевой шлюхой, а у тебя последние деньги — возьми за них все, что можешь. Месяц назад ты ездил в командировку, помнишь блондиночку, которую ты подцепил в баре гостиницы? Тогда, в кои-то веки, ты был на высоте, хотя она и не слишком большая красавица. Какие мы скромные — баба на стороне раз в год! Это тебе задание на предстоящую ночь. И еще совет: усмири свой свинский инстинкт и не ешь ничего на ночь — лучше будет.

Он отключился, а я, ошарашенный и сбитый с толку, долго лежал неподвижно, врос в кровать, словно меня привязали к ней для пыток в застенках Инквизиции. Я по-прежнему прижимал трубку к уху, как будто она намертво приросла к нему, пустив корни, слушал короткие гудки и не слышал их.

3

Давно я не испытывал такого возбуждения, какое чувствовал сейчас. События одного дня выудили из моей натуры что-то глубинное, скрываемое от постороннего глаза, утаиваемое от себя самого. Теперь этот тайник обнаружили и разрушили с легкостью, с какой бульдозер сносит муравейник. Теперь они, чужие и могущественные, знали обо мне все.

Некоторое время я бесцельно слонялся по квартире, как неприкаянный, не обращая внимания на сына, с упоением уничтожавшего компьютерных монстров. Кроме этого занятия Руслана сейчас не интересовало ничего на свете. Если бы случился ураган или метеоритный дождь, вряд ли он заметил бы это сразу, и я невольно ему позавидовал. Нашатавшись, как сомнамбула, из гостиной на кухню и обратно, я опустился на диван, обессиленный скорее морально, чем физически. Сел я подальше от телефонной трубки, лежавшей на другой стороне дивана, словно она вдруг обрела способность кусаться и уже скалила зубы. Вытянув ноги и откинувшись на спинку, я попытался успокоиться, но мысли снова возвращали меня к злополучному разговору.

«Он может теперь шантажировать меня, — подумал я. — Угрожать, что расскажет жене про ту дуру, донесет куда-нибудь насчет взяток. Просто станет донимать меня и требовать денег».

Злоба и решимость защищаться, стремление самому руководить собственной жизнью забурлили во мне. Я рывком поднялся с дивана, с силой сжал кулаки и зажмурил глаза, изобразив на лице звериный оскал. Но мысль о том, что тот, чужой, покуривая и потягивая кофе, каким-то образом наблюдает за мной и посмеивается, заставила меня умерить свои разрушительные порывы.

«Да, они здесь — диктофоны, видеокамеры», — пронеслось у меня в голове. Стараясь казаться спокойным, воображая из себя некоего профессионала, которому не впервой, я принялся обыскивать собственную квартиру. Прижавшись ухом к стене, заглянул за сервант, провел, насколько позволяла щель, по его тыльной стороне ладонью. Взобравшись на жалобно скрипнувший стул, осмотрел люстру. Воспользовавшись тем же стулом, ощупал деревянный цилиндр карниза и потряс, не совсем понимая для чего, штору. Соображая, где бы я сам спрятал жучки, обшарил кухню, не забыв заглянуть в микроволновку и холодильник. Для очищения совести поползав на карачках в ванной и туалете, неприятно надавив колени о плитку, я снова вернулся в гостиную и застыл посреди комнаты.

Конечно, подумал я, никакой секретной аппаратуры в квартире нет. Они ставят надо мной эксперимент, как на подопытном кролике! «Что за сволочи! Ну, ничего, так просто я им не дамся! Я тебя, падло, с дерьмом смешаю!».

Но как именно выполнить эту страшную угрозу, я не знал. Вся моя злоба, ругательства и наеживания, желание разрешить проблему таким способом не имели смысла. Но что, «черт возьми», имело смысл, что следовало предпринять? Может, стоило обратиться в полицию?

Не успела эта мысль прийти в голову, как я сразу же отверг ее. Что я мог там сказать, в конце концов? Что звонил какой-то псих и требовал, чтобы я спал с собственной женой? Это выглядело просто смешно. Еще более смешным было пойти и сказать, что я давал взятки налоговикам. После этого оставалось только напасть на вооруженных ментов и получить премию Дарвина.

Чувство бессилия парализующей пеленой охватило меня, а за бессилием накрыло отчаяние. Я снова опустился на диван, как на последнюю в жизни опору. Спиной ко мне сидел Руслан и с увлечением, под звериный рев из колонок, истреблял монстров. Что ты мечешься, чего суетишься, вдруг сказал я самому себе. Что, в конце концов, такого он потребовал? Странные разговоры, странные требования, но все, если разобраться, для моей же пользы. Все, что говорил тот, звонивший, было правдой, не совсем, конечно, мне приятной, но правдой, а я рву себе нервы на попытку этого типа исправить мою собственную жизнь. Но все же он залез в душу так бесцеремонно и нагло, как опытный вор в укромный карман — кому такое понравится.

Я сидел на краешке дивана, тело было напряжено, как будто мне предстояло вскочить и бежать без оглядки. По мере того, как ураган мыслей затихал, я расслаблялся. Отклонившись и опершись о спинку, я вытянул ноги и безвольно откинул голову. Словно что-то постороннее повелевало сейчас моей жизнью, потаенное, не связанное с работой мысли, с вечным моим стремлением добиваться всего своими силами, собственным умом, с уверенностью, что мои действия — самые правильные, а суждения — самые верные. Это постороннее велело мне забыть скрипучую логику, отбросить холодные рассуждения с их непримиримостью к инакомыслию. Я видел, что непримиримость могла довести до белого каления.

У меня складывалось впечатление, что теперь мне не надо думать, не надо ничего самому предпринимать. Как будто появился, зародившись из некоей бездны, некто выше меня, умнее, прозорливее, наглядно показавший всю мою неспособность жить собственными рассуждениями, основанными на гордости и самомнении. Я чувствовал себя заплутавшим в лесных дебрях ребенком, которому вдруг повстречался незнакомец, знавший окрестности как свои пять пальцев. Незнакомец изъявил желание помочь, и от этого мне стало легче.

Часы показывали начало шестого, когда пришла Марина. Она работала секретарем в фирме, торгующей компьютерами. Характерец у моей благоверной был еще тот.

Заперев дверь и тяжело опустив на пол пакет с продуктами, она злобно сбросила с себя босоножки.

— Ноги натерла этой заразой, купили дешёвое дерьмо… надо пойти в магазин, что-нибудь присмотреть.

— Не такое уж и дешёвое, — лениво возразил я, лежа на кровати в спальне поверх застеленного покрывала.

— Я тебя прошу! Самая настоящая дешёвка! Нет, что бы купить жене что-нибудь нормальное!

— У нас куча кредитов…

— Я знаю, что куча кредитов! И что теперь — не жить?

Она была в черной короткой юбке, выгодно подчеркивающей стройность ее фигуры. Через вырез в блузке была видна соблазнительная ложбинка между грудями, но, судя по злому выражению лица с ярко накрашенными губками, здесь, в собственной квартире, никого соблазнять она не собиралась.

— Ну и денек сегодня! Начальник полдня ходил, как в прострации, сам ни черта не делал и другим не давал, а после обеда — как с цепи сорвался! А тут еще ты! Пусть я ноги изотру до крови — а ты всё экономь.

В иной раз я вспылил бы, и мы могли поцапаться всерьез, но сейчас я не имел для этого ни сил, ни желания. До прихода жены я сомневался — рассказывать ли ей в общих чертах о том, что произошло, но теперь понял, что не буду.

— Помоги хоть сумку на кухню допереть. — Пусть Руслан поможет.

Марина порывисто вошла в гостиную.

— Ты что, целый день их лупишь? — крикнула она Руслану. — А ты куда смотришь? — это она уже мне. — Он же мозги себе набекрень свернет!

С трудом, руганью и боем заставив Руслана выключить компьютер, она переоделась в домашний халат и подалась на кухню. Руслан вслед за нею обречённо поволок пакет с продуктами. Я все так же неподвижно лежал на кровати, пережевывая мысли, как корова жвачку. По истечении нескольких часов после того телефонного разговора протест против вмешательства в мою жизнь почти прошел. Я уже находил в сегодняшнем «задании» что-то здоровое и полезное, хотя после сцены, устроенной женой, подумал без злобы: «И эту дуру я должен трахнуть три раза? Да кто вообще с женой делает это три раза?»

Хорошо, что я общался с тем типом по телефону — его безликий образ, воплощённый лишь в уверенном голосе, наряду с нереальностью происходящего навевал чувство подчинения. Я уже почти не видел во всём этом опасности своей свободе. В конце концов, мне навязывают кое-что весьма приятное, что со своей свободой я загнал чуть не в глухой угол. Конечно, что-то внутри меня, вооружаясь колючками упрямства и гордыни, все же твердило: если я и сделаю это, выполню «задание», то лишь следуя естественным влечениям, а не командам со стороны. Но чувство, будто кто-то следит за мной, за каждым моим шагом, пульсировало во мне неотвязно.

Вечер прошел как обычно. Совет звонившего не есть ничего на ночь я проигнорировал — вот, мол, какой я независимый. После ужина Марина принялась варить на завтрашний день какую-то кашу. Руслан снова пытался примоститься за компьютером, но жена наорала на него, не особенно подбирая слова. Я развалился в кресле и включил телевизор. Мозги мои словно окутал туман, и я не воспринимал ничего в очередной серии бесконечной мыльной оперы. Поднявшись, я нажал на пульте красную кнопку и принялся бесцельно шататься по квартире. Мысли скрутились в моей голове клубком, как змеи во время брачного периода. В конце концов я побрел на балкон. С пятого этажа нашего дома на окраине открывался интересный вид.

Солнце уже село за горизонт, окрасив запад широко простиравшейся оранжевой со всеми отливами цвета полосой. Постепенно, выше от земли полоса серела и переходила в сизое, темневшее, с проблесками первых звезд, с признаками легких облачков небо. Оранжевую полосу заката моему взгляду прерывали безликие корпуса девятиэтажек. Освещенные электричеством окна чередовались со стеклами жутко-темными, словно всякая жизнь за ними уже прекратилась. Мне подумалось, что только неполноценные существа могут жить в таких строениях, похожих на терминалы из фантастического фильма, которые предназначены для каких-нибудь бесчеловечных экспериментов. Хотя я сам жил в таком доме. Но сегодня я собирался наполнить свою обитель смыслом, жизнью. Еще раз взглянув на тускневшие краски заката, я направился в спальню, разделся и лег в постель.

Два раза я успел побывать в объятиях Морфея и освободиться из них, прежде чем Руслан уснул в гостиной. Марина, закончив домашние дела, забралась под одеяло. За тринадцать лет совместной жизни я хорошо изучил ее и понял, что кроме сна у нее на уме нет ничего, и почувствовал некоторое облегчение. Я сам был вялым и сонным. Но осознание того, что так жить нельзя, а лучше сразу улечься в гроб и отдаться всепоглощающему тлену до второго пришествия, не давало мне покоя.

Я повернулся к жене, примостив ладонь ей на талию. «Чего ты хочешь?» — пробормотала она раздраженно, не шелохнувшись. Я придвинулся к ней вплотную, и, тихонько зарычав, сделал вид, что впился, как давно жаждавший крови вампир, зубами ей в шею. «Ты не знаешь, чего я хочу?» — с плотоядными нотками в голосе, оторвавшись от сонной артерии, проговорил я. «Обойдешься, — последовал ответ. — Вспомнил. Где тебя носило столько времени?» «Мало ли где можно носиться». «Вот там и носись дальше».

Но я решительно развернул ее к себе, чего она не ожидала, навалился всем телом и со стоном безудержной страсти взялся за грудь. «Не поняла», — уже на тон выше выдала она и оттолкнула руку. Но ладонь моя уже поползла вниз и решительно проникла ей в трусики. «Я спать хочу, отстань!» — с вызовом произнесла она и с силой сжала ноги в ответ на мою попытку проникнуть между них коленом. Но, подобно зверю, у которого отбирают с крайним напряжением загнанную и умерщвлённую добычу, я издал глухое рычание и стал применять силу. В защите её почувствовалась слабинка. «Что это ты», — произнесла она удивленно и почти без агрессии.

Я был груб с женой, но неудовольствия ей это не доставляло. Я сильно сжимал ее ягодицы, выплескивая страсть, стонал и метался на ней, забыв обычную сдержанность, от которой во время близости мне редко удавалось избавиться. В диком порыве напрягал я мышцы, уподобившись некой сексуальной машине, созданной только для одной цели. Казалось, я забыл обо всем на свете, лишь бесцеремонный голос того типа, слегка приглушенный обстановкой, звучал в голове. «Ты что, не мужик», — молнией проносилось в мозгу; «зачем тебе твое тело», — гремело, как набат. В следующие мгновения я негодовал на эти лезшие откуда-то, словно тараканы из щелей, мысли. Они мешали бы мне, если бы воплощались в неповоротливые полновесные слова. Лишь их мимолетный образ, их дух уместен был сейчас. С раздражением и неприятием хотел я отбросить наваждение, насаждаемое посторонней волей, но это было бесполезно — с регулярностью метронома оно возвращалось вновь и вновь.

Наконец, Марина вскрикнула и вонзила мне в спину ногти; боль принесла мне наслаждение. Я застонал и запустил пятерню в ее волосы, не прекращая движений. Я старался слиться с нею полностью, в одно целое, растянув миг неземного, хоть и отдававшего механицизмом, до конца недостижимого блаженства на всю жизнь. Остановившись, мы пролежали некоторое время неподвижно, замерев, словно гранитные изваяния. Лишь наше тяжёлое дыхание врывалось в тишину ночи. Умиротворившись, я медленно вышел из нее и в изнеможении откинулся на спину.

«Три раза, — пронеслось у меня в голове, — вот сволочь! — здесь уже было больше зависти, чем злобы — есть же типы, которые имеют желание и могут, которым каждая ночь неоднократно приносит сладострастную животную радость. — Да пошел ты!» — в заключение всего, тоже беззлобно, чтобы не изгонять из опустошённого естества остатков удовольствия.

Минут через пять я уже безмятежно спал.

4

Утром я проснулся рано и, широко зевнув, беззаботно потянулся в постели. Беззаботность эта была временной. Когда остатки сна покинули меня, головой завладел вихрь обычных назойливых мыслей. Вспомнив все, что произошло вчера, я застыл неподвижно, уставившись в потолок.

Я собирался ехать в офис — там накопилось немало дел. Кроме того, сегодня в шесть вечера будут занятия на бизнес-курсах, и я ещё не решил, идти мне туда или нет.

Я вспомнил, о чем рассказывал вчера лектор, и подумал, что все это действительно могло помочь в реальных делах, помочь выйти на новый уровень и больше зарабатывать. Весь мир, словно обезумев, галопом двигался в неизвестном направлении, все менялось на глазах, цены росли, людьми овладевали новые пристрастия, а старые уходили в небытие. Нравственные нормы, казавшиеся незыблемыми, рушились, а вместо них под убедительный шелест купюр утверждалось в своем основании что-то новое. Под это приходилось подстраиваться, чтобы не закончить своих дней на свалке.

Я подумал, что лектор, прилично одетый, излагавший интересные и нужные вроде бы вещи — все-таки порядочная сволочь. Конечно, ему самому такая мысль вряд ли приходила в голову. Он, этот доверительно выглядевший лектор, старался помогать таким, как я, подстраиваться под катящийся под гору мир, вместо того, чтобы попытаться этот упадок остановить. Излагая все красивыми словами, он навевал смирение, хотя на первый взгляд такого впечатления не создавалось. Дерзайте, делайте — вещал он, но дерзновение заключалось у него в рамки, выходить за которые было чревато. Работайте головой, верьте в успех, прививайте себе нужные качества — все это сейчас казалось мне неестественным и гадким.

Тот, другой, проводивший «занятия» по телефону, теперь мне нравился больше. Он был циничным, что обнажало суть вещей, прямым, как путь солдата, марширующего строевым шагом. То, что другие маскировали под красивыми словами, он называл своими именами, чем открывал глаза на реальный мир и его законы.

«Еще надо бы выяснить, кто он такой», — подумал я, но без вчерашней злобы и напора. Я так и подумал: «Надо бы», — и это приоткрывало лазейку для бездействия. Я удивился тому, как быстро нашло на меня успокоение и смирение. Мне уже не хотелось, ползая на четвереньках, выискивать по закуткам квартиры микрофоны и видеокамеры, и даже не хотелось думать, как это все было возможно. Словно туман окутал мою голову, перекрывая выход пытливости и воображению, оставляя функционировать лишь инстинкты.

В спальню неторопливо, с привычной гримасой недовольства на лице вошла Марина. «Привет», — произнесла она холодно, сняла халат, оставшись в одних трусиках, и принялась облачаться в черные облегающие брюки. Я пробормотал в ответ приветствие и с вожделением взглянул на нее. Груди ее были небольшими, но упругими, с призывно торчавшими сосками. Я скользнул взглядом по её стройной фигуре, и почувствовал, как во мне разгорается желание. Плоть моя начала укрепляться, соорудив из легкого одеяла заметный горбик. «Вот почему сегодня веселее — инстинкты, это же прекрасно. Три раза», — вспомнил я и подумал, что это было бы неплохо.

«Он хочет добра мне, — пронеслась у меня в голове, — хочет, чтобы я стал…» Я пытался подобрать правильное слово, не слишком громкое, но точное — это принесло бы мне удовлетворение, но не смог этого сделать. Все слова, приходившие в голову, звучали или фальшиво, или высокопарно.

«Но зачем ему это все?»

— Я сегодня еду к маме, — заявила Марина, надевая блузку.

— К маме? — удивился я. — С какой стати?

— Она заболела. Давление, и с сердцем…

— И на работу не идешь?

— Я отпросилась с середины дня.

— Руслана берешь?

— Нет, я ненадолго.

Я уловил запах дорогих духов, снова с вожделением посмотрел на жену, после чего, резко отбросив одеяло, вскочил с кровати, подошел к ней и нежно обнял сзади.

— Никуда не ходи.

— Еще чего.

— Раздевайся.

— Ты помнешь мне блузку.

— Плевать!

Голос звонившего вчера незнакомца снова настойчиво звучал у меня мозгу. Я не выполнил «задания» и почувствовал желание исправить это сейчас, немедленно. Сладострастно замычав, я схватил её за грудь.

— Пошли в постельку…

— Счас! Убери руки, мне пора идти!

Она бесцеремонно высвободилась из моих объятий, поправила блузку и с бесстрастным лицом направилась в коридор.

— Размечтался, — не без лукавства бросила она по пути.

— Ладно. Пойду по бабам.

— Скатертью дорога.

Надев босоножки, прихватив сумочку и пакет с вещами, она примирительно помахала пальчиками и отворила дверь.

— Ты прямо с работы поедешь?

— Да.

Недоуменно поглядев в сторону щелкнувшей замком двери, я побрёл на балкон. В гостиной крепко и безмятежно спал Руслан. Если его не будить, иногда он мог спать часов до двенадцати, а потом, сонный и вялый, побродив по квартире, садился за компьютер. «Игры развивают реакцию и воображение, — вспомнил я слова одного знакомого, владельца компьютерного клуба, — так что ничего страшного в них нет».

Тогда я не стал ему противоречить, но запомнил злобу, почему-то охватившую меня во время разговора, как огонь постройку из сухого дерева. Конечно, я ее не выказал, а просто промолчал, как и подобало цивилизованному человеку. Я не смог бы объяснить внятно, что меня тогда взбесило, но отголоски той злобы почувствовал и сейчас. Я взглянул на монитор, примостившийся на удобной, специально заказанной мебели, и вдруг почувствовал желание взять и вышвырнуть это чудо техники в окно.

На балконе, пока ещё летнее солнце не набрало силу, воздух был свежим и приятным. Пару минут, которые я провёл, умостив локти на перила, я не мог надышаться. Как хорошо было бы провести всю жизнь вот так, вдыхая живительную прохладу и ни о чём не переживая. «Может, так все и надо, все меняется, а ты валяешь дурака», — подумал я. Одевшись, я проверил, есть ли ключи от квартиры для Руслана в ящичке в коридоре, и пошел за машиной.

Когда я запер гараж и привычно уселся за руль, нежелание ехать на работу вдруг навалилось на меня почти непреодолимой тяжестью, словно предчувствие чего-то недоброго. В голове моей ржавым гвоздём, подогреваемая неясной тоской, засела мысль о том, что коммерческая деятельность уже изрядно мне надоела. Мысль эта породила возникавшее все чаще недовольство собственной жизнью. Я помнил, каким неукротимым желанием зарабатывать горел в юности, на заре своих бизнесовых потуг, в начале бурных девяностых. Я с трудом находил объяснение, откуда бралась непоколебимая уверенность, клокотавшая во мне тогда, уверенность в том, что денег я заработаю и добьюсь всего, чего хочу. Уверенность эта меня не подводила, из нее с неотвратимостью рока рождался результат — за пару лет я купил квартиру и упрочил свой рекламный бизнес. Теперь от этой уверенности не осталось и половины. Но я упрямо подстегивал себя, как подгоняют, не имея выбора, состарившуюся в трудах клячу, которой уже не по силам наваленный на подводу груз.

5

Оба моих сотрудника уже были в офисе. Наташа, то ли заместитель, то ли секретарь, возилась с электрочайником. Я обратил внимание, что она сделала новую прическу. Постучав каблучками вокруг своего стола, на котором рядом с чашками соседствовал монитор, она спросила меня, буду ли он кофе. До сих пор пребывая в полусонном состоянии, я дома ничего не ел, и от кофе не отказался. Умостившись в кресло за своим столом, на котором тоже стоял плоский монитор, я пригубил обжигающий напиток и спросил Наташу, что было вчера, пока я отсутствовал.

— Хотят заказать цветные листовки, три тысячи штук. Они уже были у нас, в прошлом году — магазин бытовой техники «Посейдон».

— Он дотошный такой, ходил проверять, как девчонки листовки раздают? — спросил я. — Каждый день ходил. Его право, конечно, хотя девчонки у нас нормальные.

— Конечно, нормальные, — раздался голос из соседней комнатки, в дверном проеме которой показалась нестриженная голова компьютерщика Валеры. Ироничная улыбка на его губах под нависавшим мясистым носом говорила о том, что слово «нормальные» он употребил в переносном смысле.

— Видел я их, нормальных, вчера, — продолжал он. — В баре «У Гарика». Такие пляски устраивали под градусом, что чуть столы не перевернули. И молодые люди с ними были, еще более нетрезвые.

— Ой, а кто ж это? — встрепенулась Наташа, восседая в кресле с дымившейся чашкой кофе в руке. — Наши новенькие, или… Валера, ну, колись быстрее!

— А зачем тебе? Тоже хочешь во все тяжкие пуститься?

— Конечно, хочу, Валерочка!

— Так я тебя сам научу, зачем тебе девчонки.

— Я опыт хочу перенять. Ну, говори, говори.

— Катька с Нинкой, кто ж еще.

— Да ты что? — вырвалось у меня. — Дети ж еще.

— Ага, такие дети, что палец в рот не клади. Ты от жизни отстал, — поучительно изрек Валера.

— Ладно, давайте работать, хватит уже болтать, — я краем глаза взглянул на стройную фигуру Наташи в короткой юбке. — Три тысячи штук хотят заказать? Прошлый раз вроде тысяча была.

— Наверное, хотят расширяться, — патетически изрекла Наташа, — организуют целую корпорацию и завалят нас работой.

Раздался телефонный звонок, и я вздрогнул от неожиданности, после чего почувствовал недовольство — кто бы ни звонил, кофе остынет, а я, несмотря на жару, любил горячий. Вздохнув, я поставил дымившуюся чашку на стол и снял трубку.

— Ты смотрел «Девятую роту»? — зазвенел у меня в ухе знакомый решительный голос. — Там прапорщик прямо сказал: «Боевая задача не выполнена». Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Какая еще задача? — недоуменно, но сдерживаясь из-за присутствия сотрудников, спросил я.

— Ты прекрасно знаешь, какая. Насчет жены. Сколько раз тебе было велено сделать это? Какой же ты после этого мачо? Как ты собираешься стать богом?

Детство, оказывается, даже с солидным возрастом никуда не исчезает, а живет в тебе, притаившись и ожидая подходящего момента. Когда момент этот наступает, оно с ловкостью эквилибриста выбирается из тайника и нашептывает: затвори глаза — и страшное видение исчезнет, закрой уши — и источник пугающих звуков провалится в тартарары. Всё сегодняшнее утро я пребывал в подобном состоянии, а реальность, презрев всякий такт, вдруг бесцеремонно заявила о себе.

— Послушай, я перезвоню тебе позже.

— Э-э, нет! Это у тебя не пройдет. Перестань заботиться о чужом мнении — плюнь на этих двоих. Кто они тебе? Ты же начальник! А начальнику неприятности только добавляют авторитета. У большого человека — большие неприятности. Это так, к слову. На самом деле я — твое самое большое благо.

— Чего ты хочешь? — не повышая тона, но с напряжением в голосе спросил я, чувствуя, как лицо мое начинает пылать.

— Я хочу, чтобы ты больше зарабатывал. Часть денег ты будешь отдавать мне.

— Вот оно что, этого следовало ожидать. Чего ты раньше ходил вокруг да около?

— Ты неправильно меня понял. Будешь отдавать всего двадцать процентов, налог, так сказать, остальное оставлять себе. Эти двадцать процентов нужны мне только для того, чтобы у тебя был стимул: конкретная сумма, конкретный срок. Люди такие тряпки, согласись со мной! Мало кто сдерживает обещания, хотя все легко болтают языком. Кто вовремя отдает долги? Люди — мерзкие скользкие жабы. И ты пока не исключение. Но я даю тебе шанс подняться над этим болотом. Только для этого мне нужны твои деньги, только для этого я ставлю срок. Итак: ровно через шесть дней отдашь мне четыре тысячи долларов. С арифметикой у тебя все в порядке? Ты понял, что заработать тебе придется двадцать тысяч? И учти: именно заработать, добыть, урвать, именно новых денег, что появятся у тебя в течение этих дней. Никаких старых запасов, никаких продаж золота, машин, кредитов и прочих долгов. Добудь их любой ценой, даже не совсем законной — в этом я великий демократ! — он громко рассмеялся.

— Обойдешься. Я не собираюсь этого делать, — все так же сдержанно ответил я, искоса взглянув на Наташу, которая делала вид, что занята своим компьютером.

— Соберешься и сделаешь! Итак, шесть дней, учитывая сегодняшний. Никогда ничего не откладывай в долгий ящик! За шесть дней Господь сотворил мир, такой же шанс дается тебе. Подумай только — тебе предстоит создать собственный мир! Потом ты будешь владеть и руководить им. Кроме того, разве тебе не хочется вылезти из болота, в котором сидишь? Если выполнишь задание, войдешь в мощную организацию, которая имеет влияние, решает проблемы! Но сначала экзамен, чтобы посмотреть, достоин ли ты.

— Я не собираюсь выполнять твоих дурацких условий! — уже более жестко, с напором произнес я. — Тренируй свою психотехнику на других. Все, со мной игры закончены!

— Не вздумай бросать трубку! Я не сказал тебе самого интересного, а это, поверь, стоит услышать.

— Я тебе сказал уже — нет. И пошел ты к черту! — гаркнул я во весь голос, уже не смущаясь ничьим присутствием.

— О! Кое — чего я от тебя добился: ты плюнул, наконец, на двоих болванов, сидящих рядом. Конечно, ценности от такого поступка мало, ведь ты вышел из себя, а такое надо делать спокойно, хладнокровно. Но ничего, уже кое-что. Я не удержался похвалить тебя, но все же по доброй воле ты не хочешь… Все людишки твоего сорта тупые лентяи. Ты не желаешь видеть сути вещей, не хочешь напрягаться, чтобы стать кем-то большим, чем ты есть. Что хорошего в твоем бесцельном существовании?

— Все, больше лекций от тебя я выслушивать не собираюсь!

— Если не собираешься, то почему не отключишься? — голос его зазвенел еще большей леденящей твердостью. — Не собирается он! Ты уже понял, что услышишь от меня что-то важное. Чувствуешь волнение в груди, это жутковатое ощущение тайны, которая придаст новый виток твоей жизни? Ладно, не буду утомлять тебя разговорами — у нас они еще будут. Надо беречь силы и нервы — тебе придется много работать. Так вот, отныне ты можешь не переживать за сына, не утруждать себя. Я решил взять эти хлопоты на себя, ему у меня будет хорошо. Он научится многому, на что у вас не было ни времени, ни желания.

— Не понял, о чем это ты? — мой голос дрогнул, лоб покрылся испариной. — Что ты несешь?

— То, что слышал. Руслан у меня, искать его бесполезно, бегать по всяким инстанциям тоже. Единственное, что поможет тебе — это выполнение в срок моих условий. Приходится давать пинок под зад, настолько ты толстокожий!

— Ты что, шутишь? Что ты несешь?…

— Я очень далек от шуток! Позвони домой и убедись в этом. Подсказать номер? А то с перепугу ты можешь его забыть. Хотя ты еще не веришь, что такое может произойти с тобой, ведь кроме мелких неприятностей в твоей жизни ничего такого не случалось. Это там, где-нибудь на краю земли, происходят чудовищные преступления и государственные перевороты, люди гибнут от голода и болезней. Ты знаешь, что за прошлый год в Африке больше миллиона человек умерло от голода и его последствий? А ты знаешь, что чуть не каждый третий там заражен СПИДом? По телевизору про это посмотреть даже приятно, правда же? Сидя в мягком кресле, с полным брюхом, посмаковать, как чернокожие уроды, высушенные болезнью дистрофики, бьются в судорогах нечеловеческой боли! Кожа их покрыта струпьями и гнойниками…

— Ну, хватит молоть всякую чушь!

— Это не чушь, это правда! Но все уверены, что ничего подобного их, конечно, коснуться не может. А тут — на тебе, и твою драгоценную задницу побеспокоили. Короче говоря, переваривай информацию и помни, что сроку у тебя — шесть дней, включая сегодняшний. Бегать в полицию не надо, жену расстраивать тоже не надо — будет только хуже. И вообще поменьше болтай. Ну, все, я и так с тобой заговорился. Ты должен ценить, что я уделяю тебе столько времени, не ты один, в конце концов. Удачи, — и он отключился.

— Случилось что? — участливо спросила Наташа с застывшими в готовности над клавиатурой пальчиками, и обеспокоенно взглянула на меня.

— Да не знаю я! — рявкнул я. Ожесточенно потерев ладонью щеку, больно поддернув кверху нос, я тяжело вздохнул и стал набирать номер.

6

Дома никто не отвечал, но я довольно долго вслушивался в тягуче-длинные гудки вызова, с силой вдавив в ухо телефонную трубку. Наконец, когда всякое разумное и неразумное время ожидания вышло, я медленно и растерянно опустил мелко подрагивающей рукой трубку радиотелефона на стол. Может, Руслан уже пошел во двор гулять, пронеслось у меня в голове, хотя я знал, что было рано — в это время сын обычно спит крепким детским сном. Наверное, он и спит еще, промелькнула у меня надежда, крепко спит и не слышит звонков. Эта мысль меня ободрила, но почти с физической болью в мозгу я вспомнил ледяной голос незнакомца — вряд ли тот врал. Кем бы он ни был, он уже доказал, что всеведение являлось его неотъемлемым свойством. Он знал такое, что могли знать люди только очень непростые и хорошо подготовленные. И это всезнание, уверенность в себе говорили о том, что врать нужды ему не было. Но надежда умирает последней, и я три раза звонил с мобильного на мобильный сына. Абонент был недоступен.

Мне пришла мысль немедленно звонить в полицию, но с этим я решил подождать. Вдруг это чья-то дурацкая шутка, а я буду выставлять себя идиотом, ничего толком не проверив.

«Может, я сошел с ума и все это мне кажется? — растерянно, не без шальной радости подумал я, — Действительно, откуда это все, если не из головы? Но если Руслана не будет…»

Я попытался прервать поток мыслей, но тот час, словно свора приблудных псов из подворотни, непроизвольно вселявших хаотичный страх, обрушилась лавина мыслей других. Где же его не будет — дома ли, во дворе, вообще в привычной сфере обитания. Его может не быть даже в этой жизни — пронеслось в голове, и жуть охватила меня после такого допущения. «Нет, нет! Этого не может быть!».

Но тут я вспомнил поучения зловещего незнакомца: никому не верится, что с ним может произойти что-то из ряда вон выходящее, это случается далеко, за пределами нашего уютного, с такой заботливостью устроенного мирка. А вот вам, пожалуйста, оно уже здесь, переступило твой порог, нежданное и незваное, но тем не менее до нестерпимой боли реальное. И чем это африканцы, гниющие от СПИДа, провинились больше, чем мы, привыкшие к спокойному сытому существованию? А ну-ка, вкуси настоящих страданий, испытай шок серьезных проблем — мазохистски разжигал себя я, сам не зная для чего.

Несмотря на самобичевания, мысли о возможной смерти сына вынести я не мог. Лишь только она появлялась на пороге сознания, в голове моей переклинивало, словно срабатывала аварийная заслонка, и я мысленно кричал диким криком о несправедливости бытия, о неверности самой сути устройства мира, о том, что в таком случае я не принимаю этот мир никоим образом. Когда-то в газете я читал о женщине, у которой во время Второй Мировой на фронте погибли восьмеро сыновей — все, что были — и муж. Я ума не мог приложить, как она могла пережить такое. Скорее всего, она была верующей, и полагала, что все ее родные теперь в лучшем мире. А если его нет, этого лучшего мира, и она по чьей-то злой прихоти лишилась смысла существования и в этом мире, единственном, который есть в реальности, да еще и претерпев нечеловеческие душевные муки.

Но я мужчина, в конце концов, поэтому должен взять себя в руки и что-то предпринимать. Смог же я в свое время, преодолев массу препятствий, наладить дело, бегать по инстанциям и договариваться. «Ну, вот тебе и стимул», — подумал я, и тут же мысленно, с душевной болью упрекнул себя — о чем это я, какие стимулы? Моего сына похитили, а я рассматриваю это как проблему бизнеса, на уровне какой — то банальной сделки.

Переиграв в хаотичном режиме массу подобных мыслей, удивившись, в конце концов, тому, какая ерунда может приходить в голову, я встряхнулся и медленно повел зрачками по сторонам. Наташа обеспокоенно стреляла в мою сторону глазами, и я, несколько неожиданно для самого себя, спросил:

— Мне звонили только что?

— В каком смысле?

— Ну… был звонок, раздавался здесь звонок, или это я сам кому-то звонил?

— Был, — недоуменно протянула Наташа. Из своей комнатенки с озадаченным выражением лица вышел Валера и стал участливо о чем-то спрашивать, но я его не слушал. Моя рука, медленно, словно в сомнамбулическом сне, снова потянулась к трубке телефона, но на полпути остановилась. Что толку трезвонить, опять с тоской выслушивать тягуче-длинные гудки вызова, на который никто не ответит; надо ехать и на месте разбираться.

Я поднялся, кресло откатилось на колесиках и мягко ударилось о выкрашенную светло-салатной краской стену.

— Я… я не знаю, когда появлюсь, — пробормотал я и поспешно вышел из офиса.

Ехал домой я быстро, смело и безразлично к последствиям лавируя между машинами, и даже хотел было проскочить на красный сигнал светофора, но в последний миг удержался, осознавая, что лучше приехать на две минуты позже, чем не приехать вообще.

Руслана дома не было. Кровать его стояла незаправленной, край смятого одеяла свисал до пола. Одежды, в которой он обычно играл в футбол, видно не было. Не нашел я и его старых, предназначенных для битья о футбольный мяч кроссовок. Но сам мяч был здесь — он сиротливо лежал на нижней полке шкафа в прихожей. Я с надеждой ухватился за мысль, что друзья его могли взять свой, но это была очередная уловка для самоуспокоения, потому что Руслан почти всегда брал мяч — лишним не будет. «Может, он и не в футбол пошел играть!» — подумал я, и, подойдя к окну, принялся высматривать сына во дворе.

Но залитый июльским солнцем двор был пуст. Лишь старуха из соседнего подъезда, известная своим зловредным характером и черноротостью, проковыляла, раскачиваясь из стороны в сторону на ревматических ногах, по направлению к магазину.

Я торопливо перешел к другому окну и снова весь превратился в зрение, но и здесь Руслана не увидел. Они вполне могли играть неподалеку, вне области оконного обзора, и я уже собрался было идти вниз. Остановившись на пару секунд посреди гостиной, я стал думать, где еще он может гонять с друзьями. На ум мне пришла заросшая бурьяном площадка возле котельной, у ворот которой обычно собиралась целая свора бродячих псов. Пацаны, в конце концов, могли отправиться куда угодно и без мяча, и где ж его теперь искать. Я нерешительно двинулся к входной двери, но тут раздался телефонный звонок. От неожиданности я вздрогнул и застыл в коридоре, как соляной столб, потом развернулся и обреченно побрел обратно. Я был уверен, что сейчас звонить мне может только один человек.

— Не веришь, значит, мне, — раздался в трубке знакомый голос. — Знаю, что не веришь, поэтому и звоню. Не бегай, не ищи, не трать напрасно сил, они понадобятся тебе для другого. Ты знаешь, для чего.

— Послушай, ты… — захлебнулся я злобой, — да кто ты такой? Ты перешел все границы… Если с Русланом что-нибудь случится…

— И что ты сделаешь, если случится? Да ни хрена! Поэтому закрой свою пасть! Можешь пометаться немного, если приспичило, а потом успокойся и выполняй задание, которое я тебе дал. Какой ты тяжелый на подъем, какая ты размазня! А время идет. Побыстрее вправляй себе мозги и начинай работать. Пойми, наконец, что другого пути нет, как взяться за голову и добывать деньги. Поверь — придет время, все утрясется, ты станешь другим, и будешь жить настоящей жизнью! Не я, в конце концов, виноват, что тебе требуются такие сильные стимулы.

— Где Руслан? Он у тебя? Позови его к телефону. Слышишь или нет? Я хочу убедиться, что он жив-здоров. Если не позовешь — я не буду ничего делать из того, что ты выдумал!

— А убедишься — будешь?

— Сначала я хочу поговорить с сыном.

— Привет, папа, — раздался вдруг в трубке звонкий и радостный голос Руслана.

— С тобой все в порядке?

— Конечно, все в порядке. Слушай, тут у дяди такая компьютерная система!

— Он никакого вреда тебе не причинил? Тебя силой увезли, скажи?

— Да нет! Почему силой? Он сказал, что твой друг, и ты сам об этом его попросил, что это такая игра.

— Руслан, послушай меня внимательно. Делай все, что тебе говорят, не спорь с ним и не зли его, чтобы он ничего тебе не сделал…

— Да ничего он мне не сделает, что ты такое придумал! Он же твой друг! Он сказал, что и заниматься будут со мной, английским и математикой, а я не хотел — ведь сейчас каникулы. Но тут такая игровая система занятий, что мне интересно!

— Ладно, Руслан, ладно, скоро мы заберем тебя оттуда.

— Да не спеши, я же говорю, что здесь все супер!

— Руслан, послушай меня. Я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай только да или нет, хорошо? Скажи мне, сколько ему лет, этому дяде, тридцать или пятьдесят? Говори только да или нет. Тридцать?

— Нет.

— Пятьдесят?

— Не знаю, наверное.

— Хорошо. Он высокого роста?

— Нет.

— Низкого?

— Нет.

— Там, где вы находитесь — это частный дом или многоэтажка? Частный?

— Ну, прямо Шерлок Холмс! Никак не угомонишься. Когда до тебя дойдет, наконец, что все серьезно! Когда ты начнешь действовать и жить, как волевое существо, а не переполняемая эмоциями горилла? Все уже сказано, условия поставлены, и менять их никто не будет, ни при каких обстоятельствах. Мой тебе совет: расслабься, полежи, а потом — действуй, вместо того, чтобы метаться и тратить время. Все, выполняй задание. Он отключился.

Я бросил трубку на журнальный столик. Руки мои подрагивали, лицо заледенело от злобы. «Так ему там хорошо, — прошептал я, — это хорошо, хорошо». И ревность оттого, что сыну лучше у какого-то мерзавца, выкравшего его, чем дома, вдруг затопила меня. «И компьютерная система там есть у него, и еще черт знает что. Как он увез его? Он или они? Наверняка есть сообщники. Он сказал, что силой никто его не увозил. Что это за чертовщина — гипноз, психология? Что это творится такое?»

Взгляд мой лихорадочно блуждал по комнате. Я посмотрел на мебельную стенку, симпатичную стенку, которой было уже лет десять, и жена как-то уже твердила в своей раздражённо — пренебрежительной манере о том, что пора бы ее поменять. Глянул на потолок, оклеенный светлыми обоями, не скрывавшими неровностей бетонных плит. Посмотрел на компьютер, исправно работавший, но далеко не новой модели, и снова подумал, что «у той сволочи» и компьютерная система, и… «О чем это я, черт возьми», — одернул я себя, и только сейчас почувствовал духоту.

Первым побуждением моим было отчаянно рвануть у горла рубашку, приличную светлого тона рубашку, которая мне шла, — у нее была расстегнута только верхняя пуговица. Мои пальцы уже вцепились в воротник с целью дернуть и оторвать пару пуговиц, но в последний момент я остановился. Я ведь собрался куда-то идти, что-то делать, чтобы найти сына и вызволить его из того пока сладкого плена. Мне хотелось рвать и метать, добиваясь цели, но для этого в условиях так называемой цивилизации рубашку желательно было иметь целую, да еще и выглаженную, и брюки требовались соответствующего вида, и туфли. И физиономия должна быть выбрита, и на ней, на физиономии, будет уместна улыбочка, несмотря на кошмар, воцарившийся в душе, — или в данном случае неуместна? Ну, улыбочка — это ладно, улыбочка, может, и необязательна, но все остальное надо, иначе тебя примут за гражданина без определенного места жительства, к которому отношение не лучше, чем к запаршивевшей приблудной псине.

7

Дежурный, выслушав и внимательно изучив паспорт, предложил писать заявление. Но тут же, что-то вспомнив, куда-то позвонил и направил меня на второй этаж, к следователю. Следователь, худощавый, среднего возраста, со странно свернутой набок переносицей, подозрительно взглянул на меня и небрежно указал пятерней на стул, не проронив при этом ни звука. От этой небрежности я почувствовал себя подозреваемым, а не человеком, явившимся поведать о чудовищном преступлении. Я уселся и нетерпеливо поерзал, пытаясь привлечь внимание. Краем глаза уловив ёрзания, следователь сказал: «Сейчас, сейчас». Произнес он это протяжно, скрипучим голосом, и даже со слегка угрожающей интонацией: сейчас, мол, я покажу тебе кузькину мать, дай только срок. И срок он сам определил немалый — минут десять (как показалось мне) он перебирал и изучал на столе бумаги, пока я молча и покорно ждал.

— Послушайте, у меня срочное дело, — не выдержал я наконец.

Следователь едва слышно хмыкнул — знаем мы, мол, ваши срочные дела. Много вас тут таких, важных персон, околачивается, и у всех дела первостепенной важности.

— Сейчас, сейчас, — с такой же угрожающей интонацией выдал он.

— У меня сына похитили, — с напором заявил я, чувствуя разгоравшееся желание устроить скандал.

— А-а… да, да, — произнес следователь и отложил, наконец, бумаги в сторону.

— Что — да? Вы что-нибудь об этом знаете?

— Откуда же мне знать? Рассказывайте все по порядку. Фотография сына есть? Как зовут, сколько лет, когда пропал. Вот, пишите заявление.

Я вынул из барсетки фотографию годичной давности и протянул ее. Он едва взглянул на нее и бросил на стол. Я вкратце поведал о звонках незнакомца. Я не был уверен, говорить ли об осведомленности звонившего обо всех мелочах моей интимной жизни, но все произошло будто само собою — я рассказал обо всем.

— Ага, — многозначительно выдал следователь, с интересом и неизменной подозрительностью поглядывая на меня. — Значит, даже интимные подробности он знал.

— Как это понимать, я не знаю, — я пожал плечами.

— На курсах, вы говорите, был другой человек.

— Да, и голос, и манеры… он совсем не производил такого впечатления.

— Проверим, проверим. А вы говорите, ваш сын доволен своим положением?

— Да, он был в восторге.

— Интересно, интересно. А время и место передачи денег?

— Не знаю, он еще позвонит. Но дело в том, что я никак не заработаю за шесть дней столько, это просто нереально. Подождите, при чем здесь передача денег? Вы собираетесь целых шесть дней ничего не… Да мало ли что он может сделать с ребенком за это время!

— Конечно, мы будем делать все возможное. Но учить его английскому и математике… Это странно.

— Согласен, что странно, но все таки…

— Да еще компьютерная система.

— Да, да, но… бог его знает, что у него на уме. Какие у извращенцев могут быть причуды! Его надо искать, искать немедленно! Я надеюсь, вы это понимаете?

— Конечно, понимаю, иначе не сидел бы здесь. Скажите, а этот звонивший, если он такой всезнающий… может, он знает и о вашем визите сюда?

— Я думаю, да. Он предупреждал, чтобы я не ходил, конечно, но ведь надо же что-то делать. Вот, сволочь! — воскликнул я и даже привстал со стула, тотчас опустившись на него, от чего следователь быстро и еще более подозрительно, с опаской, взглянул на меня.

— Не надо так нервничать. Похититель ваш какой-то странный. Поэтому я уверен, с вашим сыном все будет в порядке.

— Как — в порядке? Я надеюсь, конечно, что все будет в порядке, но для этого надо… Я что-то не совсем понимаю, вы что, не собираетесь…

— Как это — не собираетесь? Конечно, мы будем искать, объявим розыск, сейчас же найдем и допросим того лектора… Фотография есть… кстати, она останется у меня, мы размножим ее и разошлем…

— Да, да, пожалуйста, делайте что-нибудь, и быстрее, я вас прошу… Приложите все усилия, ну… вы поймите меня правильно, не в обиду, конечно, я вас отблагодарю…

Боковым зрением я вдруг уловил стоявшую в трёх шагах от себя, у входной двери, фигуру. Фигура была в форме с подполковничьими погонами. Судя по всему, подполковник только что вошел, и так тихо, что я, произнося эмоциональные речи, этого не заметил. Мои слова о предполагаемой благодарности вошедший явно слышал и теперь, остановившись на полпути, подозрительно глядел на меня.

— Что значит отблагодарю, о чем это вы? — строго спросил он, и его осанка, как показалось мне, и без того великолепная, стала еще лучше. Теперь подполковник, застыв неподвижно, в ладно скроенной форме, которая на плотном теле сидела как влитая, походил уже не на человека, а на монумент, олицетворявший власть в ее бесстрастном величии.

Я вновь почувствовал себя обвиняемым и непроизвольно вжался в стул. Ощущение, что все идет не совсем так, как надо, усилилось. Эти работники полиции, которые, по моему рассуждению, должны бегать, как ошпаренные, с намерением немедленно разыскать недочеловека, совершившего такое, мне вроде бы не верили. Словно и не было похищения, не было шокирующих телефонных звонков, и тот наглец не вторгался с такой бесцеремонностью в мою жизнь, и не посещал я никаких курсов. Черт же дернул меня на них пойти.

Сидя на жестком табурете, под пристальным взглядом подполковника, я вдруг снова усомнился в своей способности адекватно воспринимать мир. «Странно они себя ведут, — подумалось мне, — словно точно знают, что Руслана не выкрали, а он где-то у родственников на блинах. Так ведь и есть, что на блинах».

Плечи мои поникли, а взгляд виновато уперся в точку на полу казенного заведения. Я осознавал, что походил на человека, в чем-то подозреваемого или нагло завравшегося. Подполковник снова и еще более строго, профессионально прищурившись, посмотрел на меня.

— Нет, нет, — обратился к нему следователь, примиряюще взмахнув рукой, — все нормально, у него ребенка похитили.

После такой чудовищной фразы у меня похолодело в груди, но внешне я этого не выразил — все так же сидел, тупо уставившись в пол.

— Ребенка похитили? — встрепенулся подполковник, слегка повысив голос и развернувшись ко мне монументальной фигурой. После этого он сделал два шага к столу следователя, вероятно, в решимости что-то предпринять по такому возмутительному случаю, но тот поднялся и снова взмахнул рукой. Движение это, как показалось мне, призвано было охладить служебное рвение начальника.

— Можно вас на секундочку, — проскрипел следователь, вышел из-за стола, и, крепко вцепившись подполковнику в локоть, как клещ в живую плоть, и вывел его из кабинета.

Как только дверь притворилась, я подскочил, повинуясь наитию, и бесшумно, как тень, подбежал к двери. Между нею и коробкой оставалась едва заметная щель, в которую не пролез бы и палец, что давало мне возможность, хотя бы через слово, слышать разговор.

— Это ж тот… о нем нас предупреждали, — прошептал следователь.

— А-а, понятно, — сердито протянул подполковник. — Черт знает что.

— Да. Нечего мне больше делать…

— Достали они все.

— На сумасшедшего он не похож. Видел я таких… но он — не похож.

— Не нравится мне вся эта фигня. Когда дело забирают — понятно. А здесь — наоборот.

— Вот-вот. Но против этих не попрешь. Да и деньги не лишние.

— А никто и не будет переть, открыто, по крайней мере. Да и кто они, «эти»?

— Команда ж от старого поступила, сам знаешь.

— Старому на пенсию давно пора. Давай-ка за проследим за этим орлом, может, нароем чего.

— Не страшно?

— Да сколько можно, страшно, не страшно! Ничего не будет, если осторожно, держать нос по ветру… Ни одна живая душа не должна знать.

— Это понятно.

— Дело не то, что интересное, а вообще хрень какая-то. Именно в такой хрени могут быть возможности… Ты давай, дальше ломай комедию, а я подумаю, как и что лучше сделать.

Пожав руку начальнику, следователь повернулся к дверям кабинета. Я, словно ошпаренный, засеменил в обратном направлении и опустился на табурет. Я чувствовал, что лицо пылало, но из последних сил пытался успокоиться.

— Послушайте, что происходит, в конце концов? — с напором спросил я, как только он вошел. — У меня похитили сына… вы что, не понимаете?

— Как не понимаю, прекрасно понимаю. Да не волнуйтесь вы так! Мы все сделаем, что нужно, будем искать… и найдем! Заявление-то напишите, оставьте ваши телефоны, и можете идти. Кстати, если он будет еще звонить, то постарайтесь выяснить побольше посторонних факторов… какие-нибудь шумы, может, шум идущего поезда, самолета, автострада… в общем, вы поняли — чтобы можно было определить хотя бы примерное место, откуда звонят. И, конечно, сразу же сообщите нам.

Со стоном облегчения он уселся за стол, налил из графина в стакан воды и предложил мне. Я отказался, хотя в горле у меня пересохло.

— Жарко сегодня, — словно оправдываясь, обронил следователь и жадно, крупными глотками, двигая кадыком, словно поршнем, выпил полстакана.

— Я завтра вам позвоню, — глухо произнес я. Двигаясь медленно, как в прострации, я поднялся, подсел к столу, и написал под диктовку заявление. Я не мог так быстро решить, как реагировать на то, что услышал за дверью. Зло взглянув на следователя и едва выдавив из себя слова прощания, я вышел из кабинета.

Домой я ехал невнимательно, и пару разу чуть не устроил ДТП. Мужик с тройным подбородком, сидевший за рулем нового «Мицубиси», выпучив в неподдельном гневе глаза, наорал на меня матом. Другой, на видавшем виды «Форде», показал средний палец, перед этим долго, словно глухому, посигналив. Я никому ничего не ответил. Бессилие настолько овладело мною, что, чувствуя себя больше не в состоянии вести машину, я свернул в ближайший переулок и остановился возле вагончика, в котором продавали источавших соблазнительный запах копченых кур. Просидев минут десять, безрезультатно пытаясь собраться с мыслями, я завёл машину и поехал дальше.

Добравшись, наконец, домой, я с остервенением снял брюки и рубашку (но не бросил их, а все же сложил), облачился в домашние шорты и умылся. Как только я вышел из ванной, раздался телефонный звонок. Я вздрогнул — мне подумалось, что звонит тот, злой демон, и он уже знает о моей вылазке в полицию, хотя меня предупреждали не ездить. Я тотчас упрекнул себя в малодушии, но чувство бессилия не покинуло меня. С дрожью в руке, упав в кресло, я взял трубку, хорошо слыша, как сердце набирает обороты.

Это была жена.

— Ну, как ты? — буднично спросила она.

— Нормально.

Я не знал — говорить ей или нет. Если говорить — то как бы сделать это помягче. Я представил, какая у нее может быть истерика. Тут я вспомнил, что меня предупреждали поменьше болтать язиком.

— Как Руслан?

— Ничего, нормально.

«Говорить или нет?»

— Ты с работы уже пришел? Такая жара сегодня, не ходи больше, отдохни.

— С чего бы это я не ходил на работу?

Рука моя, сжимавшая мобильник, повлажнела от пота. Мне показалось, что сейчас телефон выскользнет из ладони, как мокрый угорь.

— Маме плохо. Давление высокое, и сердце болит. Она почти не поднимается с постели. Хочет вас видеть, Руслана. Можете приехать? Завтра, может быть?

— У меня работа… Почему ты его сразу не забрала?

Последнюю фразу я произнёс со злобой, словно жена была виновата в произошедшем. Тотчас все обиды на нее ожили в моем растревоженном сердце. Я вспомнил ее вечно недовольное лицо, когда разговор заходил об одежде, косметике, мебели. Яркий блеск, чего бы это ни касалось, превалировал в её предпочтениях; ей всегда не хватало денег. Временами она спекулировала интимной близостью, хотя делала это тонко, неявно — подводила меня к мысли о необходимости что-то купить. В эти минуты она была настоящей артисткой, прирождённой искусительницей. Игриво, шаг за шагом, сдавала она позиции, допуская меня к горячему лону, почти всегда добиваясь своего.

— Что ты злишься? Забрала — не забрала…

Я решил, что говорить ей ничего не буду, и почувствовал облегчение. Вслед за облегчением пришла мысль, что молчанием я, возможно, все лишь усугубляю. Но тот, телефонный злодей, запретил мне говорить, и это давало повод избежать тяжелой сцены, или хотя бы отложить ее. Коротко и холодно попрощавшись, я отключился и опустил телефон на журнальный столик. Положил я его медленно и осторожно, словно предчувствуя, что лежать ему там недолго, и откинулся на спинку кресла, попытавшись расслабиться.

Я подумал о теще, лежавшей с гипертоническим кризом и сердечной недостаточностью, в своем сельском доме в тридцати километрах от города. В глубине души мне всегда было почти наплевать на ее здоровье, но сейчас это равнодушие вызвало у меня лёгкий укол совести. Она была добра к Руслану, всегда пыталась помочь, хотя ее понимание помощи редко совпадало с моим. Ее навязчивость вызывала у меня лишь раздражение.

«А ведь она тоже когда-то была ребенком, и ее тоже могли украсть», — почему-то подумалось мне. Я вспомнил старые пожелтевшие фотографии, на которых она была запечатлена маленькой. Туго заплетенные косички, обветренное, крестьянское, недетское лицо, серое платьице грубой домотканой материи, кирзовые сапоги со взрослой ноги, которые были ей выше колен. Детского искрометного взгляда не было у этого ребенка, яркой одежды не было тоже. Она тогда и не подозревала, что такая одежда вообще существует. Кто-то, подумалось мне, выкрал у нее все это, отнял ее непосредственность, бесшабашные игры, веселый нрав и все остальное, присущее детству. Все это заменили идеологией, за которую держались, как за спасительную соломинку, чтобы не утонуть в море реальности.

«Да она тоже… краденая», — со странной неприязнью, быстро сменившей начавшую было зарождаться жалость, подумал я. Словно настоящую мою тещу подменили, а вместо нее подсунули зловредную каргу, которая только и могла, что медленно, но уверенно сживать меня со свету.

«А какая у краденой тещи может быть дочка? — продолжал я свои рассуждения. — Тоже краденая. Все они… краденые».

На смену раздражению и презрению мне закралась, словно чужая, со стороны, мысль: все же они счастливее нас. Эти люди, всю жизнь до болезненной ломоты гнувшие спины, часто не имевшие ничего сверх самого необходимого, не смевшие оторвать глаз от земли и повысить голос, обладали одной неоспоримой привилегией — они были лишены тяжести выбора. Необходимость подчиняться была надежно вбита в геном, привычка перекладывать на старшего брата непосильный груз принятия решений казалась спасательным кругом в этом страшном, клокочущем вокруг океане жизни. А потом все изменилось в одночасье. Теперь от каждого жизнь требует решений, требует отрывать пятую точку от дивана, а мозги от привычной мысленной жвачки. Далеко не каждому это по силам и по вкусу, и в бессильной ярости они брызжут слюной и скрежещут зубами, проклиная тех, кого считают виновниками этих потрясений. «Рабы, — подумал я, снова отдаваясь на волю недавнему раздражению, — как были рабами, так ими и остались».

Этими мыслями я пытался оправдать то, что утаил о случившемся. Молчание мое представлялось мне ужасным деянием, чудовищным обманом близкого человека, обманом в самом важном, самом сокровенном.

«Они-то все рабы, а я сам?…»

Я сидел неподвижно в кресле и ждал — наказания за глупый и бесполезный шаг, который совершил, повинуясь общественному инстинкту, надеясь на человеческие силы, силы свои и себе подобных. Наказания за то, что пошел в полицию, где сидели такие же люди, которые не могли прыгнуть выше головы, и к тому же, были коррумпированы до последней клетки тела. А в этом случае как раз и требовались силы и умение сигануть выше макушки, ибо я столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим, с чем бороться обычными методами невозможно. Оставался лишь выбор: или покориться, или быть раздавленным.

Ожил телефон, на этот раз городской. Я уже не вздрогнул от неожиданности, восприняв звонок как данность, и медленно протянул руку, ни о чем не думая и тупо глядя перед собой.

— Я предупреждал, чтобы ты никуда не ходил. Предупреждал или нет? Ничего не доходит до твоих мозгов, — холодно звенел в трубке знакомый голос. — Ты тупой, как и все. Но я помогу тебе поумнеть, подстегну тебя, чтобы ты понял, что шутить никто не собирается. Расставлю все точки над «и», чтобы подтолкнуть тебя к разумным действиям, осознанию собственной силы! Ты не забыл, кем ты должен стать? Разве ты никогда не слышал, что человек — это попытка стать богом? Так в чем дело? Попытайся, попробуй, реализуй свои способности, которые, поверь, безграничны! А ты прессуешь их жалкими мещанскими идеалами.

— А ты сам разве не заставляешь меня стремиться к мещанским идеалам? Деньги, — последнее слово я произнес настолько презрительно, что сам себе удивился — откуда это у меня.

— Сейчас это тебе ближе всего. К тому же начинали мы не с денег, ты знаешь, и первый экзамен ты провалил. А деньги — это власть, инструмент власти. Впрочем — хватит рассуждений. В свое время Бог отдал сына, как утверждают, из-за большой любви к людям… Так говорят. Но сперва надо возлюбить сына и сделать что-то для него, а потом ты увидишь путь… Посмотрим, насколько ты любишь собственную плоть и кровь.

Он помолчал, давая мне переварить сказанное, затем продолжил.

— Я говорю в прямом смысле. Ничто другое на тебя не действует. Может, не подействует и это? Как знать, достоин ли ты быть избранным? Вступив на этот путь, назад вернуться уже нельзя. Я знал, что так будет, поэтому наказание наступает так быстро. Открой входную дверь и возьми на полу сверток. Это неприятный подарок, но ты виноват сам. Это лишь первый урок. Если ты не выполнишь задания или опять станешь бегать чёрт знает куда — будет второй. Иди и возьми, что там под дверью, это твоя плоть и кровь. В следующий раз будет хуже, гораздо хуже. Доходит до тебя или нет? В следующий раз будет рука. Ты можешь бушевать, можешь горевать, но время не ждет, и поэтому ты должен действовать.

Он отключился. Я положил трубку и почувствовал в груди холод. Догадки, пока только общие, но мысленно окрашенные в цвет крови, взорвались у меня в голове. На ватных ногах, словно телефонный разговор добавил мне лет двадцать возраста, поднялся я с кресла и пошел в коридор. Слабость путала ноги, но я зарычал и стал ступать тверже. С меня вымогают деньги, полиция куплена, что не удивительно в наше веселое время. Ну и что! Некуда, что ли, обратиться кроме полиции, да и сам я способен кому угодно показать, «дать в рожу», так дать, что…

Я подошел к двери и с опаской взглянул в глазок. Мне вспомнились шпионские фильмы, в которых через глазок стреляли из пистолета с глушителем, но никого за дверью я не увидел. Я застыл, всматриваясь и вслушиваясь, не спеша открывать. Воображение, подогретое предполагаемой опасностью, завело сердце до полных оборотов. «Твоя плоть и кровь, — пришло в голову, — только открой, и на полу будет твоя плоть и кровь». Но с лестничной площадки не раздавалось ни звука, время шло, и я подумал — глупо прятаться за дверью, так ведь всю жизнь можно прятаться, как трусливая мышь в норе, и толку от такой жизни. Стараясь бесшумно проворачивать механизм замка, я отворил и выглянул наружу. С правой стороны, у самой стены, на полу лежал бумажный сверток, серой дешевой упаковочной бумаги, совсем небольшой размером.

Я переступил через порог и поднял его. Он был легким. Тут же, не заходя в квартиру, я принялся разворачивать его. Под бумагой оказался целлофановый пакет, изнутри вымазанный красным. Кровь, подумал я. В глубине души я все же не верил, что такое возможно, и ускорил движения, чтобы не затягивать развязки. Тошнотворный запах, словно непрошенный гость в дом, прокрался в ноздри, когда я раскрыл окровавленный пакет полностью — в нем лежал скрюченный, маленький, по всей видимости, детский палец.

8

Мысли лихорадочно вертелись у меня в голове — мысли о том, что хирургия в наше время на высоте, и отрезанные члены пришивают на место, и они приживаются. Но этим надо заниматься сразу, а в моем случае, понятное дело, никаких шансов. Я не знал, как быть с этой страшной посылкой. Выбросить в мусор рука не подымалась, а хранить было глупо. Но я решил все же хранить — отчасти из эфемерной надежды на достижения медицины, отчасти из-за того, чтобы иметь наглядное основание для возмездия, которое должно же когда-нибудь произойти. Я заставлю съесть этот маленький родной пальчик «ту мразь», и собственными руками сотворю ему такое, чего не делали и нацисты в своих камерах пыток. Тупыми ножницами и без всякого наркоза я отрежу ему один за одним все пальцы, а потом…

Я швырнул бумагу, в которую была завернута посылка, в мусорное ведро, и нашёл в прихожей газету — это оказалась та самая, с объявлением о курсах. Теперь она была для меня квинтэссенцией зла, и я хотел разорвать ее зубами в клочья, но сдержался. Я завернул в нее пакет, стараясь не смотреть на просвещавшуюся сквозь целлофан человеческую плоть, еще совсем недавно живую. Затем положил свёрток в морозильник, предварительно освободив место от ледянящих пальцы кусков мяса и ягод в дальнем углу камеры, чтобы он не соприкасался ни с чем, осторожно прикрыл дверцу и медленно двинулся в гостиную.

Время для меня прекратило свой бег. Я стоял посреди комнаты, с силой сжимая челюсти и кулаки, невзирая на боль в суставах пальцев. Внутреннее состояние мое менялось, в считанные мгновения переходя от слезливой жалости к дикой злобе, а за злобой следовали растерянность, непонимание, отчаяние одинокого человека, одного в этой бескрайней пустыне жизни. Когда первоначальный всплеск смеси эмоций, этого урагана, начал угасать, и остались лишь тупая головная боль и тяжесть во всем теле, я подумал, что толку от моих бушеваний нет никакого. Ни злоба, направленная непонятно на кого, ни жалость к сыну ни на йоту не приближали к решению проблемы. Следовало поступать так, как поступают на войне опытные и умные солдаты, рассчитывавшее выжить и остаться при здравом уме: хоронить мертвых, перевязывать раненых, ни к кому не испытывая чрезмерной жалости, чтобы не растратить на эту жалость всего себя.

Я не мог допустить, чтобы «было хуже, гораздо хуже». В следующий раз принести обещали руку, руку моего сына. Поэтому я уже не думал никуда идти просить помощи. Хотя, вперемежку с отчаянием, меня все же одолевала жажда справедливости — есть же, в конце концов, силовые структуры, предназначение которых защищать человека! Но я уже пошел один раз — и обжегся. Я подумал о разговоре в кабинете следователя — что они могли сделать, даже если бы хотели? Я вспомнил о подслушанном разговоре — «против этих не попрешь». Кто они, черт возьми, против которых не попрешь?

Кто бы это ни был, они могли и делали, и деяния их были решительными и страшными. Как быстро было сработано — не успел я переступить порог дома, как черное дело уже свершилось. Этот зловещий незнакомец знал все, словно сидел в моей голове, и не было от него где укрыться.

Мне оставалось только покориться, попытавшись выполнить условия, хотя они и казались нереальными. Но параллельно с этим интерес, подогреваемый все той же злобой, заставлял меня размышлять о том, кто они и что. И я думал, что мне придется стать несгибаемым одиночкой, который, вооружившись хладнокровием и острым разумом, выводит всех этих тварей на чистую воду и спасает сына.

Впрочем, теоретически имелся еще один выход. Тот, звонивший, где-то на другом краю сознания представлялся мне уже воплощением черных мистических сил. Ввиду своего по большей мере атеистического воспитания я не мог этого принять так сразу и полностью, но мысль, проклюнувшись, засела в голове. А против черных сил был только один способ — обратиться за помощью к силам светлым.

Немного утихомирив злобные мысленные вихри, я повернулся в угол, где заканчивалась мебельная стенка, в направлении востока, сцепил пальцы перед грудью и стал про себя молиться. Точного текста молитвы я не помнил, а бубнил своими словами то, что когда-то ради интереса читал в Библии, компенсируя незнание выражений горячими душевными порывами.

Простояв некоторое время в углу, я стал думать, что же мне в процессе ожидания этой помощи делать самому. Ничего, кроме необходимости выполнять навязанные условия, не приходило мне в голову. «Да будет на все твоя воля», — пробормотал я в третий раз, внутренне не совсем с этим соглашаясь. Какая бы воля свыше ни была явлена, я не мог принять и смириться ни со смертью, ни с увечьем сына.

Лишь на мгновение мне привиделось, помимо желания — это явилось неизвестно откуда, — сын мой калека, без руки. Поддерживая другой рукой окровавленную култышку, Руслан стоял неподвижно и жалобно глядел на меня, словно с упреком вопрошая — как же это я, отец, такой сильный и умный, допустил подобное. Эта картинка вдруг сменилось другой, еще более ужасной — я увидел сына в гробу, явственно во всех подробностях увидел его застывшее навеки, пожелтевшее, с заострившимися чертами лицо. Повинуясь мистическому страху из-за поверья — все, явленное пред внутренним взором может каким-то неведомым образом воплотиться в реальности, я поспешно прогнал видения. «Все будет нормально, — сцепив зубы, подумал я, — у него нет всего лишь пальца». Всего лишь пальца — так я и подумал, словно речь шла о коммерческой сделке, в результате которой я недосчитался незначительной суммы.

Шесть дней, твердил я про себя, бесцельно, словно сомнамбула, слоняясь по квартире, пребывая в тумане хаотичных мыслей. У меня есть шесть дней, чтобы заработать двадцать тысяч, и сегодняшний день тоже в счет. Как заработать их в такой короткий срок? В горячке я принялся перебирать варианты: день и ночь разгружать вагоны, печатать рекламные буклеты в количествах, на два порядка превышающих обычные для моей фирмы, объявить срочную подписку на какую-нибудь сногсшибательно-интересную, с шокирующим содержанием газету, которой нет еще и в проекте, подрядиться на опасную работу — выкрасить телевышку на двухсотметровой высоте, добывать породу в какой-нибудь шахте, где существует угроза обвала, лишь бы много платили.

С трудом не покоряясь соблазну выдавать желаемое за действительное, я понимал, что список можно составлять до скончания века, и ничего от этого не изменится. Тяжелый труд, жалкие копейки, даже близко не сравнимые с требуемой суммой. Но, движимый надеждой, я рванул дверцу шкафчика мебельной стенки, в ворохе старых журналов отыскал месячной давности газету объявлений, упал на диван и стал штудировать. Через пару минут с рычанием я скомкал ее и швырнул на пол. «Но ведь как-то же зарабатывают люди!» — в отчаянии подумал я, резко поднялся, пошёл на кухню и поставил на огонь чайник. Выпив чаю, с быстро расходившейся от нервного напряжения головной болью, я переоделся в джинсы и футболку, положил в карман немного денег и без определенной цели отправился на улицу. «Ищи, — приказал я себе, — думай, спрашивай, грызи зубами. Что-то же должно быть!»

Солнце клонилось к закату, но жара по-прежнему не спадала. На ослепительно-синем океане неба кое-где сиротливо примостились белоснежные обрывки пушистых облачков. Казалось, они в своей беззащитности намеренно теснились подальше от раскалённого диска, своей мощью способного их уничтожить. Прохожие, мокрые от пота, медленно брели по улице, не глядя друг на друга, мечтая поскорее попасть в тень, в ванную с прохладной водой, под поток кондиционированного воздуха. Все жались к газонам, на которых росли каштаны, дававшие такую желанную защиту от солнца.

Я шел по центру бульвара, куда тень от каштанов не доставала совсем. Я будто хотел, чтобы солнце, спокойно взиравшее на мои мучения, этих мучений добавило ещё больше. Как будто одно страдание способно вытеснить собой другое, словно где-то существует ярмарка страданий, где каждый представитель двуногих бывает регулярно, хочет он того или нет, и где можно обменять одно страдание на другое, более тебе подходящее.

Проходя мимо почты, я увидел одноклассника, Серегу, шедшего навстречу. Вид Серега имел затрапезный: выгоревшая футболка, протертые до дыр джинсы, сигарета, свисавшая изо рта, и небритая с впавшими щеками физиономия. Увидев меня, он обрадовался и протянул ладонь.

— Сто лет тебя не видел! — радостно возвестил он, заорав чуть не на всю улицу. — Чего это ты такой кислый?

— Так, ничего, — тяжело ворочая языком, ответил я; головная боль не проходила.

— Как ничего, я же вижу.

Я в ответ отмахнулся.

— Не хочешь пивка? — предложил Серега, попыхивая сигаретой. — Сразу полегчает, чтобы там ни было. Я же врачом был, я знаю.

— Почему был?

— Потому что был! А теперь на стройке ведра с раствором таскаю. И пошло оно все… Расскажу, пошли куда-нибудь.

— Нет, пить не буду.

— Начинается! Сколько не виделись! Проблемы какие?

— Есть немного.

— Так давай пивка, заодно и расскажешь. Что — посреди улицы стоять и проблемы решать?

— Решать, не решать, а пить не…

— Придешь в себя, расслабишься — и все решим!

— Ну… по бокалу разве что, больше не буду.

Мы отправились в забегаловку, расположенную неподалеку, с летней крытой площадкой у входа. Народа было полно, от сигаретного дыма было не продохнуть, шумом и гамом бар напоминал заседание какого-нибудь парламента. Нам повезло — мы нашли свободный стол. Взяв пива, пару сушеных окуней размером с ладошку и усевшись на деревянные лавки, мы принялись чистить рыбу.

— Полгода я уже не врач, а строитель, — бодро заявил Серега, откручивая окуню голову. — Нашло что-то на меня. Залетел, можно сказать… А мог бы сидеть, не дергаться, тихо-мирно, всем угождать, и все было бы нормально. С самого начала я не хотел поступать в медицинский… так родители уперлись: давай, говорят, поступай, светилом будешь! Человечишков станешь лечить, резать их на фашистский крест, и бабки всегда, мол, будут.

Только сейчас я понял, что Серега уже слегка пьян. Я не заметил, как сам быстро осушил большую часть бокала, пытаясь залить бушевавший в груди пожар.

— Семь лет учился — и все это время верил, что людям буду помогать. Молодость, романтика, так сказать. Ты же знаешь — я примерный был, почти паинькой. Вот и зубрил медицину, из чего там индивидуум складывается, да как ему получше вставить что-нибудь в одно место, или вырезать, чтобы он опять счастливым себя почувствовал.

— Слушай, Серега… — попытался я прервать его словоизлияния, скривившись, словно мне без анестезии дернули зубной нерв.

— Я ж детским врачом был! — отказываясь замечать во мне отсутствие интереса, с восторгом выкрикнул он и хлопнул меня по плечу. Большего восторга он бы не выказал, если бы рассказал, что побывал на Луне. — Год прошел, второй, я развиваться хотел, книжки всякие читал, и вскоре стало приходить мне в голову, что какой-то ерундой я занимаюсь. Ну, не совсем, конечно, но все-таки чем-то односторонним… все равно обман получается. Чуть что — антибиотики, а то, что они весь организм сотрясают, всю полезную микрофлору вместе с вредной гробят — ерунда. Точно так и другое… сам понимаешь.

— Зачем ты мне все это несешь?

— Да ты слушай! На чем я… Ага! Так вот… надоело мне на этих мамаш и папаш глупых глядеть, как они своих детей гробят, а потом к нам приводят, в надежде на чудо. За бабки хотят здоровье своим чадам вернуть. Попьешь, мол, чудо-таблеточек, и все пройдет. А что пройдет: одно лечишь, другое калечишь. Резервация какая-то: ходит народ, ходит, у всех мозги вроде обработаны, как у зомби — ничего не доходит. А тут знакомый один подвернулся. Они крутили по медицине, таблетки штамповали, пустышки из мела, безвредные, зато в красивых упаковках. Предложил мне продавать прямо в кабинете, на приемах. Я сначала не хотел, а потом… Рецепты на химию всякую выписываю, от которой печени конец, так почему ж это не… Если обманывать, то — по полной программе, ничего не боясь, в согласии с родным государством. Поначалу и зарабатывать начал…

— Вот это уже интересно, — хмуро обронил я. — Насчет зарабатывать. Актуально.

— А я тебе о чем? Это всегда актуально. У тебя че, проблемы с деньгами? В точку попал, а? Так слушай дальше… Ходила одна мамаша ко мне… Не одна, конечно, много их, дур, шастало по поликлинике со своим потомством, но одна чаще других своего пацана тягала. Месяца не пройдет — у него то ОРЗ, то гнойная ангина, то ОРЗ, то ангина! Гланды вырезали — так потом бронхит, пожалуйста! По такому принципу следовало дальше и бронхи с легкими повырезать — чего уж там. Что болит, то и резать, и нет проблем!

И вот однажды приходят они опять ко мне — температура, недомогание, и вообще — непонятно, что с ребенком. А у меня перед этим, вчера, то есть, день рождения был, ну, и дали мы стране угля. Самочувствие никакое, сижу злой, как черт, голова раскалывается, а тут она. Он спортом, говорю, занимается у вас, или вы думаете всю жизнь его таблетками пичкать? Каким — таким, говорит, доктор, спортом, ему ж нельзя, вы ж сами ему от физкультуры освобождение дали, чуть не пожизненное. Можно, говорю, и не то что можно — а нужно, просто жизненно необходимо! А она смотрит на меня недоверчиво: что это я, мол, несу. А питаться правильно вы его приучили, пошел я вразнос, морковку с капусткой, или конфеты с пирожными с утра и до вечера лопаете? А мальчик — еще тот, в меру, как говорится, упитанный — еще двенадцати нет, а в нем килограммов двадцать уже лишних. Что это вы, доктор, говорит, ерунду какую-то несете? Вы нам прошлый раз лекарств разных понавыписывали — и хорошо было, все прошло. А компьютер, говорю, у вас есть? Есть, конечно, у всех есть, а мы что — хуже. У него способности к этому делу, реакция развивается, то есть если монстров лупить. И опять про лекарства: вот, мы у вас такие хорошие таблетки покупали, после них простуды все проходят, дайте нам пару упаковок. И телевизор у вас есть? — спрашиваю. А как же без него, удивляется она. Он у нас это дело, электронику то есть, любит и умеет, программистом будет. По…стом он у вас будет, а не программистом, если не перестанете гробить ребенка. Так ей и сказал. И — пошло, поехало. Возмутилась, оскорбилась! Пойду, говорит, на вас жаловаться. Раньше вы нам таких хороших таблеток выписывали, а теперь хамите в полный рост. Взбесила она меня своим упрямством. Если б вы знали, говорю, что это за таблетки… Сам, дурак, сказал, на больную с утра голову!

Серега с противным звуком отсербнул пива и задумчиво посмотрел вдаль.

— Но ведь помочь же хотел, надоело смотреть, как они беззащитных детей… растят из них развалин… Устроила она, в общем, скандал, еле замяли. Все деньги, что остались с продажи чудо-таблеток, пришлось отдать, чтобы не посадили. Из этой истории я вынес один хороший вывод. Люди сами хотят, чтобы их обманывали, прямо просят — обманите меня, но подарите надежду. Но если обманывать — то до конца, конкретно, профессионально и нагло: чем наглей, тем лучше! И бояться нечего! Уверенно будешь все проворачивать — люди пойдут за тобой, боготворить будут, а попытаешься им глаза раскрыть, правду показать — станешь врагом на всю жизнь.

— И на этом карьера твоя накрылась.

— Да нет, побегал я по больницам, по знакомым, в онкодиспансер устроился. А там своя история. А ведь онкодиспансер, чаще всего, финиш для таких людей, как тот ребенок, у бестолковых родителей, и финиш иногда довольно скорый. Начинают с детских кабинетов, а заканчивают в «онко». Но им такая жизнь — в кайф, набивать желудки всяким дерьмом, покуривать-попивать, а потом денежки тратить на лекарства, в надежде, что кто-то со стороны за них проблемы решит. И хорошо! Хотите вы этого сами — вот вам, пожалуйста, таблеточки, всякая ерунда, лишь бы бабки платили. Опять же: станешь правду им городить, так они пошлют тебя подальше, сильно ты им нужен со своей правдой, идиотом сделают! Плевать надо на них всех, делать свое дело, зарабатывать деньги, и почти любой ценой, я тебе скажу. Больше в этой жизни не к чему стремиться!

Он помолчал несколько секунд, затем продолжил.

— А выгнали меня из «онко» из-за того, что мы с заведующим отделением медсестру не поделили. Была у нас одна, Анечка… даже в медицинском халате, в строгой, можно сказать, рабочей одежде, так выглядела, так ходила по отделению… что ой-ой. Характер игривый у нее… такая покладистая… Муж и двое детей, а она совсем и не против… Медицина в этом деле подстегивает, возбуждает. Целыми днями смотришь на этих немощных, на эти страдальческие лица, трясущиеся руки, на кровь, гной и дерьмо, и думаешь: е-мое, ведь и тебя такое ждет, так зачем же время терять, пока оно еще есть. Короче говоря, кувыркались мы с ней в ординаторской регулярно. За стенкой умирающие лежат, стонут от боли, рядом кому-то куски кишечника вырезают, как на бойне, кто-то собственным дерьмом исходит — а мы стонем от удовольствия. Однажды эта дура забыла дверь запереть, так ей припекло, так спешила она трусики с себя стянуть. Одна старушка и приперлась в самый разгар наших стараний. А мы такое изобразили, что она поначалу и не поняла, что к чему, или, может, глазам своим не поверила. Думала, наверное, что мы какие-нибудь процедуры проходим, и все твердила, что и ей тоже нужны процедуры, а она медсестру, то бишь Аню, нигде найти не может. А как дошло до нее, что у нас за процедуры — сразу в крик, и бегом жаловаться, где только прыть взялась.

А заведующий отделением тоже с Анькой шуры-муры крутил. И нет, чтобы соврать ему: ничего такого не было, старушке привиделось, мало ли что ей, выжившей из ума, показалось. Процедуры она мне делала, или смотрела что-нибудь, прыщик непонятный у меня вылез. Нет, решил с ним по-честному, как с нормальным мужиком; ну что — врать на каждом шагу, что ли? Противно даже. Откуда я знал, что он на Аньку серьезные виды имел? С мужем у нее нелады вроде… А какие серьезные виды, дурень ты, если она с каждым встречным не против… Я ему услугу оказал, глаза открыл, а он меня с работы! Опять, дурак, из-за своей порядочности пострадал. После того с медициной я завязал, теперь на стройке.

Он умолк, допил пиво, грохнул бокалом о стол и спросил:

— А у тебя что за проблемы? С сыном что ли?

— Откуда ты знаешь? — А чего ж ты такой потерянный? Не из-за жены же. Из-за этих дур еще страдать…

— Украли сына, — не успев даже подумать, стоит ли говорить, отозвался я. Разбиравшее меня опьянение вносило свою лепту в происходящее.

— Как украли?

— А вот так — украли, а теперь денег требуют.

— Так заплати! — безмятежно выдал Серега, словно речь шла о починке унитазного бачка.

— Хм, заплати… Ты что, не понял, о чем речь?

— Да понял, чего ж не понять. В прямом смысле украли? Ну, я скажу тебе… Это даже экзотика, но по сути — то же самое. Я ж развелся — из-за работы, денег, вообще… Так она теперь Игоря от меня прячет. Тоже денег требует — алиментов ей, видите ли, мало. Как дам денег — подобреет, выпустит его на полдня, потыняюсь с ним по задворкам. А не дам — придумывает всякое вранье, чтобы я его не видел. Это что тебе — не украли ребенка? То же самое. И много с тебя требуют?

— Да дело в том, что требуют как-то странно… Идиотизм какой-то, — решив, что раз уже сказано «а», глупо не говорить «б», я вкратце поведал обо всем, предупредив, чтобы держал язык за зубами.

— Гм, — задумчиво произнес Сергей, — действительно, странно. Это все, конечно, хуже некуда… но все же… извини за такие речи — в этом что-то есть.

— М-да, что-то есть. — Сколько водки берем?

— Какой водки? Мне думать что-то надо.

— Что думать, как? Кирпичи таскать будешь? Пупок развяжется, пока столько заработаешь! Дурь какую-то надо искать, только так можно! — Хоть дурь, хоть что, а трезвым надо быть.

— Хрен там! Дурь как раз от дурной головы идет. Берем водки!

— Серега, нет!..

— Тебе стресс надо снять, после такого башка на части развалится! Че ты сможешь в таком состоянии? На тень похож, а не на человека!

— Ну… По чуть-чуть разве.

— Здесь дорого. Купим по бутерброду, а бутылку в магазине.

— Какую бутылку? Чекушку максимум. Да и нельзя здесь со своим.

— Конечно, нельзя, — произнес Серега с нарочитой иронией.

— А мы спросим.

— Да ну, этих козлов еще спрашивать. Ясно, что нельзя. У них и дышать нельзя, если им выгодно, а мы станем подстраиваться. Плевать на них.

— Стаканчики нам все равно нужны. Возьмем у них по пятьдесят, бутерброды, и все.

— Э-эх, не хочешь ты ничего понимать, Какие пятьдесят, какие бутерброды? Из-за своей порядочности бабки на ветер пускаешь. Учи тебя, учи… Да с них еще надо сбить.

— С них сбить… — как эхо, повторил я. Легкий хмель уже овладел мною, и мысли обретали интересное направление.

— Было бы желание, мозгами надо шевелить. Ладно, по пятьдесят бери у них, остальное — в магазине. И не занимайся ерундой со своими чекушками, бутылку бери. Не допьем — я домой заберу.

Я заказал два стаканчика водки и отправился в магазин. Минут через десять я вернулся со скрученным пакетом под мышкой, настороженно взглянул в сторону барной стойки и уселся. Мы выпили водку, заказанную в баре, после чего, опасливо поглядев по сторонам, под столешницей я налил из принесенной бутылки.

— Водка — дерьмо, — со злобой констатировал я.

— Ясно, что дерьмо. Так тебе, значит, надо деньги зарабатывать. И не все отдавать, а часть… Непонятные они какие-то…

— Мало сказать, что непонятные. А менты — понятные? И только приехал домой — уже палец под дверь принесли! Как это может быть? Вроде заранее знали, что я туда пойду, заранее отрезали…

Я опустил голову, водрузил локти на стол и положил ладони на виски.

— Многое заранее можно предугадать, — медленно проговорил Сергей, глядя на покрытые лаком доски стола. — Но крепко тебя взяли в оборот. Слушай, а не будет ли чего тебе или сыну из-за того, что ты мне все рассказываешь?

Я ошарашенно, словно не узнавая, посмотрел на него, как зверь, почуявший смертельную опасность. После всего, что уже произошло, как мог я поступать так легкомысленно? Речь шла о судьбе, жизни и смерти сына, который уже лишился пальца! Я не мог допустить, не простил бы себе, если бы произошло что-то еще более страшное. А что толку, подумал я, — хоть двадцать раз не прощай себе, если зло свершилось, кроме душевных самобичеваний и жалких оправданий это не принесет ничего.

Уже с явным подозрением и страхом, повинуясь буре, родившейся в сердце, взглянул я в лицо Сергея — кто он такой на самом деле, ведь с ним я не виделся бог знает сколько лет? Как я могу доверять сейчас кому бы то ни было, ведь даже собственным мыслям доверия не было, все видел и знал тот вездесущий демон, весь я перед ним как на ладони. Один, один человек в этом мире, один приходит в него со страданием, и жить должен в одиночку; так оно и есть всегда. Известно, чья рубашка ближе к телу, а шкура еще ближе и родней. Живи с кем-нибудь бок о бок, целуйся — обнимайся, клянись в вечной любви или дружбе, а все равно сокровенная суть души — твоя личная, и ничья больше. И никто не возьмет твой крест на себя. Как озлобившийся волк, оскалив пасть и вздыбив шерсть, бредет человек по жизни, несет что-то свое, потаенное, несет для чего-то ему самому непонятного, порой укрывая это потаенное глубоко, чтобы самому не видеть и не слышать о нем.

Эти мысли так отгородили меня от атмосферы пивной, что я, находясь среди шумящей и галдящей массы народа, почувствовал себя страшно одиноким, словно вдруг какими-то неведомыми силами был перенесён на необитаемый остров. Одиночество совсем не обрадовало меня. Я сидел, тупо уставившись в стол, не в силах решить дилеммы — какие страдания предпочесть: муки одиночества с его бессилием, или чувство неопределенности, неверности, если положиться на кого-то постороннего.

Я вдруг вспомнил слова отца, поучавшего меня когда-то, еще ребенка, что в жизни не надо высовываться, потому что все равно ничего не добьешься, кроме неприятностей, а следует довольствоваться малым. Я подумал — как бы отец поступил на моем месте, и тотчас же с обречённой уверенностью ответил на свой вопрос.

Отец, маленький человек, всю жизнь чертивший какие-то железяки в конструкторском бюро машиностроительного завода, по десять лет ходивший в одной и той же курточке, ничего иного, кроме как обратиться в органы, предпринять и не подумал бы. И второй раз побрел бы он в райотдел, и снова получил бы кровавый подарок, и сидел бы над этим подарком, вопя от бессилия и безысходности, от утраты надежд и несправедливости судьбы. И лишь в мыслях, снедаемый отчаянием, выстраивал бы картины возмездия над виновными, которыми, по его твёрдому убеждению, могли быть только какие-нибудь жалкие изгои, но не система, боготворимая им больше детей своих.

Он, отец, выходец из глухого села на окраине области, был благодарен судьбе и власти в ее лице, что сумел поступить в третьеразрядный институт и закончить его. Он считал, что ему несказанно повезло, он выбился в люди — чего еще желать! Лишь по обрывкам его фраз, изредка, в моменты душевного размягчения оброняемым, можно было судить о том, что претерпел в своей жизни его отец. Мысль докопаться до причин, иногда, вероятно, приходившая в ему в голову, граничила с покушением на все святое, что вбивали ему на протяжении жизни.

Тридцать второй год, сельская глубинка, глинобитный, крытый соломой дом на две комнаты. Вздувшиеся от голода животы детей, их просящие, бездонной глубиной горя и безысходностью поражавшие глаза. Давно съеденные кошки с собаками, обглоданные кости которых белеют во дворе. Отчаяние, запах смерти как субстанции, которую можно потрогать руками. Горечь, пылавшая во рту от ненасыщавшей пожухлой травы. Сумасшествие, побуждавшее подымать руку на собственных детей, подвигавшее на каннибализм. Боже, благослови родину, благодатный край цветущих садов, радостного труда и счастливой жизни…

Несколькими годами позже. Линия Маннергейма, сорокаградусный мороз, водка, превращавшаяся в непригодную для питья коллоидную смесь, кровь, замерзавшая в пальцах. Трупы, сотни трупов на дымящемся от крови снегу. Железобетонные укрепления, крошившиеся в снег от накала человеческого отчаяния, от безысходности. Прочнейшая сталь, оплавлявшаяся тупой беспощадностью и презрением к ничего не стоившему человеческому материалу.

Невзгоды, смерть с оскаленной пастью, адамова голова как божество, властвующее безраздельно, как идол — все это от врагов. А краюха хлеба за счастье умереть во имя идеи, рабский непосильный труд, подавляющая тотальность животности — от собственной благословенной власти, спасибо ей… Сомнения убиты, задушены в корне, пригвождены к кресту новой религии, принесены на капище вновьродившегося божества, требующего поклонения и жертв. Всеохватывающая и непоколебимая уверенность в рабстве завтрашнем, жизнь на алтарь идеи — вот она, детей на смерть в мясорубке далекой ли, близкой войны — вот они, берите; значит, так надо…

— Выходит, тебя просто заставляют зарабатывать, — проговорил Сергей, нарушая затянувшееся молчание. — Интересно. И делать тебе это придется, получается, никуда не денешься… А ты рекламой вроде занимаешься?

— Да. Печатаем листовки, газетку… прочую чепуху.

— Это ж золотое дно.

— Да прям-таки — дно…

— Не говори, здесь скрыты большие возможности. Это похлеще медицины, хотя, впрочем, все взаимосвязано, одно другого стоит. Тебе надо что-то думать, цену драть за услуги или еще что. Шевели мозгами, дело говорю.

Мы выпили и закусили колбасой с хлебом, тоже купленными мной в магазине, извлекая по кусочку из припрятанного под столом пакета. На душе у меня отлегло. Вместе с этим ко мне пришло желание действовать, что и требовал от меня тот, звонивший, и я уже ощущал в себе силы это действие совершить. Меня коробило осознание того, что это мне навязывают, вроде бы презрев и растоптав мою свободную волю. Но, с другой стороны, я смутно чувствовал, что все это служит оправданием элементарной лени, нежеланию двигаться вперед, предпринимать решительные и серьёзные шаги, достойные мужчины. Я был уже рад, что встретил Серегу.

— Слушай, если это все тебе не приснилось… — развязно выдал хорошо захмелевший Серёга.

— Хотел бы я, чтобы приснилось.

— Тогда у тебя открывается прорва возможностей. Железное оправдание — менты ни черта не делают! Ты должен рвать и метать, чтобы заработать. Но, конечно, поступать разумно, продумать все… хладнокровно… А хладнокровный человек прежде всего отметает предрассудки… ну, не то, чтобы очень уж все подряд отметает. Да ты знаешь, кто тебе звонил? — вдруг снова взорвался восторгом Серега и захохотал во всю глотку. — Дьявол! — он снова мерзко захихикал, грохнув пустым бокалом о стол. — Князь, как говорится, тьмы, собственной персоной, — развязно продолжал он. — Позвонил — и говорит: зарабатывай, мол, Стас, бабки, слишком уж ты разленился. Лежишь на диване, задницу поднять не хочешь, а бабки по другим карманам уходят.

Он говорил всё более развязно, с явной иронией, в какой-то мере создавая впечатление обычного дуракаваляния.

— Господи, что ты несешь… — простонал я.

— Все поменялось, всякая мораль — чушь собачья… Ты говоришь, он знает все на свете, даже то, когда ты с женой… Никто против него не поможет, ничего не сделаешь, нечего и стараться! Быть бунтарем надо, говорю тебе, рвать и метать… Деньги нужны, куда без них! И не надо сомневаться, у тебя нет выбора. Вперед!

Провозгласив столь оптимистично программу действий, Серега вынул из припрятанного под столом пакета бутылку с водкой и, уже не таясь, стал наливать.

— Он сказал, что человек — это попытка стать Богом, — грустно произнес я.

— Вот-вот, видишь. Так оно и есть.

— А Бог отдал сына ради спасения людей…

— И ты тоже собираешься просто так отдать сына?

— Нет.

— И ничего не сделаешь, чтобы его спасти, пальцем не пошевелишь?

— Конечно, сделаю!

Мы выпили и стали жевать колбасу, широко раскрывая рты и с вызовом посматривая по сторонам.

За соседним столиком, слева от нас, сидело трое перезрелых девиц, медленно, с брезгливо — неприступным выражением лиц потягивавших пиво и куривших. Одна из них, в коротких шортах, слегка развернувшись в сторону прохода, положила ногу на ногу, выставив на всеобщее обозрение шикарные ляжки. За следующим столом примостился тщедушного вида мужичок преклонного возраста, в очках и кепке, с которой он, по-видимому, не расставался даже ночью в кровати. Узловатыми пальцами он цепко обхватил граненный стакан с вином, уставившись в него взглядом загнанной лани, потягивая время от времени усладу своей жизни.

Справа от меня компания из шести человек, сутуля жирные спины, что-то праздновала. На столе у них всего было вдоволь, спиртное текло рекой, эмоции не сдерживались. Я почувствовал, как тяжелое гнетущее чувство в груди, притупившееся было под воздействием спиртного, накатывает с новой силой. Все эти люди, в той или иной мере убегавшие от проблем, заливавшие тоску, порождали сейчас во мне глухое раздражение. «Потрошить их всех надо», — подумал я, и на лице моем сложилась злобная гримаса, достойная уголовника со стажем. Тут же в голове зародилась мысль самокритичная: я такой же, как все, тупо заливавший проблемы спиртным, вместо того, чтобы их решать. «Нет, нет, так оно не будет, — упрямо мысленно твердил я, — надо что-то делать, а не распускать нюни».

— Подозрительно бармен на нас поглядывает, — произнес Серега, лениво дожевывая кусок хлеба, — ни черта не покупаем, а пьем и закусываем.

— Пошёл он. Наливай еще.

Как только они выпили, за спиной Сергея вырос бармен, самоуверенный здоровяк, и возмущенно указал пальцем на пакет, припрятанный под столом.

— Ребята, вы прекрасно знаете, что со своей водкой и закуской нельзя.

— А где своя водка? — с показательно-невинным видом спросил Серега.

— Вон, в пакете! Я все видел. Со зрением у меня…

— Что вы могли видеть? Вам показалось.

— Не надо только ломать комедию! Я вам нормально сказал. Берите свои вещи и уходите!

— Еще чего! Это ваша водка, кстати! — заявил Серега. — Мы у вас ее покупали, забыли, что ли? Где сдача с пятисот рублей? Чтобы сдачи не давать — вы теперь нам лапшу на уши вешаете?

— Что? Вы еще будете сказки мне рассказывать? Я говорю — встали и ушли!

— Я не понял, ты чего! — подключился я и медленно, с возмущенным видом приподнялся, упершись ладонями в край стола. — Сдачу неси с водки, иначе я объясню тебе…

— Вы что, хотите, чтобы я полицию вызвал?

— Вызывай — как раз на тебя и заявим!

— Я вас нормально прошу — уходите!

— Без сдачи? Да что это за наглость, в конце концов? Сдачу давай! — требовал я. — Тогда уйдем. А так — мы всему городу расскажем, как в вашей забегаловке людей дурят!

Бармен, не выказывая эмоций, развернулся и пошёл в сторону стойки. Я, повинуясь призывным жестам Сереги, посылам его озверелой физиономии, выбрался из-за стола.

— Нет, уважаемый, такой наглости я терпеть не буду! — заявил я, быстрым шагом догнав бармена. — Сдачу с пятисотки, быстро! — рявкнул я. Повинуясь импульсу агрессии, я за плечо развернул бармена и другой рукой, как рак клешнёй, вцепился ему в горло. Лицо его покраснело, он отступил и уперся в стойку. Початая бутылка водки, стоявшая на ней, звякнула о пивной бокал.

— Что вы делаете?! — взвизгнула официантка из-за стойки, сотворив на лице страдальческое выражение.

— Давай сдачу! — рявкнул я уже ей. Бармен схватил меня за руку и стал выкручивать. Я вскрикнул от боли, вырвал руку и двинул сопернику кулаком в глаз. Тот снова подался назад, еще больше сотрясая стойку, бутылка сильнее звякнула о бокал и упала, из нее потекла водка. Он ударил в ответ и попал мне в ухо. Тут подоспел Серега и вцепился бармену в воротник.

— Давай сдачу, сучка, а то и тебе сейчас попадет! — гаркнул я официантке, оставил бармена товарищу. Приложив ладонь к ушибленному уху, я вплотную подступил к стойке.

— Че вы творите, мужики! — нерешительно воззвали из зала, но я выкрикнул, чтоб лучше пусть помогут забрать у «этих мошенников» сдачу.

— Полиция! — вскричала официантка, и на ее крик из подсобки явилась взволнованная повариха в белом халате и с половником в руке.

— Половником бить будешь! — воскликнул я и в ярости схватил со стойки полупустую упавшую бутылку. Ах ты ж, сволота!

Широко, театрально размахнувшись, я швырнул бутылку в стеклянную витрину. Раздался звон, брызнули осколки, официантка визгливо вскрикнула, а повариха присела, выронив половник и ладонями прикрыв голову. Распластавшись на стойке, я с трудом достал еще одну бутылку, на этот раз полную, и снова красноречиво замахнулся.

— Или даете сдачу, или убытков будет вам больше! Шевелите мозгами!

— Да что… правда сдачи не дали? — дрожащим голосом выдала повариха, подымаясь с корточек.

Я зашел за стойку, все так же удерживая свое оружие возмездия над головой. Официантка пыталась улизнуть вглубь кухни, но я с вознесенной бутылкой и яростным выражением лица, как символ праведной мести, преградил ей дорогу.

— Сейчас, сейчас дам вам сдачу… — пролепетала официантка и стала лихорадочно рыться в карманах.

— Какую сдачу этой сволочи! Это враньё все! — воскликнул бармен, но Серега, вцепившись в воротник и обмениваясь тумаками, не отпускал его.

— Рот закрой, иначе больше будешь должен! — вёл своё я.

— Вот… берите, — официантка протянула несколько смятых купюр.

— Ну вот, другое дело! — возвестил я и с грохотом поставил бутылку на полированную поверхность стойки, — да оставь ты его в покое! Все, идем из этого гадюшника… больше мы сюда ни ногой, мошенники чертовы!

9

Мы еще слонялись по барам, расположенным подальше от заведения, в котором накуралесили. Серега, казалось, пребывал уже в состоянии, в котором равнодушие и презрение ко всем возможным неприятностям и опасностям этого мира овладевают натурой человеческой полностью и бесповоротно. Поначалу он не желал уходить далеко от места побоища, и мне стоило труда уговорить его. «Они вызовут ментов», — твердил я, и уже про себя добавлял: «И вести себя они уже будут не так, как тогда, в кабинете». «Ментов! — иронично вспыхивал Сергей. — Нашел кого бояться! Ты видишь, что делают наглость и решительность? Это тебе урок, а ты ментов испугался».

Мы снова пили водку, уже купленную в баре, после чего, согласно традиции, полировали пивом. Ободренный успехом спонтанно учиненного вымогательства и подогреваемый новыми порциями алкоголя, я подумывал, не повторить ли подобный фокус и здесь, но остатки чувства самосохранения удерживали меня. Я лишь твердил, иногда во весь голос, стараясь перекричать угрожавшую барабанным перепонкам музыку и грозно поглядывая по сторонам, что «все эти падлы» должны мне денег, и что дарить их я не намерен. «Рвать и метать надо» — развязно выдавал Серега, упершись локтями в крышку стола и сжимая в руке бокал с пивом. «Надо», — соглашался я. «Еще как надо», — продолжал мой товарищ, но тут же пренебрежительно взмахивал рукой, давая понять, что «эта шушера» ему совсем неинтересна, а прилагать усилия стоит в иных сферах. В конце концов он твердо заявил, что поможет мне во всех делах, а на работу больше не пойдет. Стройку, на которой он гнул спину последние полгода, он обрисовал далеко не лестными словами, используя все богатство познаний в области ненормативной лексики.

Я неожиданно успокоился и молчал, словно вдруг протрезвел, и вся тяжесть свалившихся на меня проблем вернулась сразу. Я то глядел в свой бокал с недопитым пивом, то переводил взгляд в никуда, мимо шального своего товарища, и грозно играл желваками на скулах. «Завтра, — думал я, — начнется настоящая работа. Я стал наконец-то другим человеком. А если не стал, то стану. По крайней мере, я уже на этом пути, и с него не сойду».

После подобных мыслей в голове моей проносились отголоски прочитанных в детстве и юности романтических книг, в которых возвеличивались благородство и честность, душевное горение и жажда справедливости. Я горько посмеивался над собой из-за того, что долгое время был одурачен всем этим. Все не так, все по-другому! Вот она, суровая действительность, математика выживания, где нет места наивным детским мечтам! Но где-то в глубинах естества все же возникало непонятное щемление, желание того, чтобы сказка имела право на жизнь, добро побеждало зло, и жизнь человеческая не ограничивалась добычей средств к существованию и звериной грызней, эту добычу сопровождающей, а содержала в себе что-то светлое и доброе. Натура моя раздваивалась, словно расходились две скалы в пенящемся бурном море, разверзая между собой бездонную пропасть, и я чувствовал, что падаю в эту пропасть безоглядно.

Наутро я проснулся рано с ужасной головной болью и ощущением безысходности. Летнее, безобидное пока еще солнце едва оторвалось от горизонта. Моего сына похитили, поставив какие-то идиотские условия, а я вчера напился, «как свинья», устроил вымогательство и драку, и впустую потратил день. Что могло из этого выйти, появись поблизости наряд полиции? А ведь мне надо добывать деньги, и время для этого весьма ограничено.

Я подумал, что уже заработал несколько сотен, и для этого мне пришлось потрудиться совсем немного. Всего лишь пару минут, повинуясь демоническому вдохновению, усиленному алкогольными парами, орал я на персонал бара и швырялся бутылками, и вот результат: кое-какие деньги. Если бы каждые пару минут, да по несколько сотен… И никакой полиции рядом не было и быть не могло, потому что за моей спиной стоял тот, звонивший, именовавший себя «великим демократом» в сфере добывания денег. Способ, избранный вчера мною, он наверняка бы одобрил.

«Есть начало, — подумал я зло, с трудом подымаясь с кровати, — пошли деньги». И хотя денег этих был с гулькин нос, и все они тут же, без задержки, были пропиты, для меня, я чувствовал, был важен сам факт начала деятельности иного рода, чем обычно.

Я побрел в ванную и подставил голову под струю холодной воды, затем с силой растёр виски полотенцем. Со злостью водрузив полотенце на хромированную, жалобно пискнувшую в креплении дугу вешалки, я отправился на кухню и поставил на огонь чайник.

Выпив крепкого чая с остатками присохшего хлеба и последней, чудом завалявшейся в холодильнике конфетой, я почувствовал некоторое облегчение. «Похмелиться бы сейчас», — с тоской подумал я, но мне надо было садиться за руль. Без машины сегодня было не обойтись, да и следующих четыре дня не обойтись тоже. «От меня еще со вчерашнего наверняка несет, первый же мент — твой», — пронеслась у меня мысль. Но вслед за нею волна злобы в очередной раз накрыла меня — злобы на себя, «ментов», вообще на весь мир. «Плевать на них, плевать на все — ты со своей порядочностью потеряешь сына! Делай что-нибудь!»

Тут же снова появилась мысль поехать в прокуратуру, еще куда-нибудь, рассказать им все, заклинать держать все в строжайшей тайне, действовать осторожно и с оглядкой! Но окровавленный кусок плоти, до сих пор лежавший в холодильнике, тотчас останавливал меня. Я сжимал кулаки, скрипел зубами, рычал, как голодный динозавр, но не видел другого выхода, как покоряться обстоятельствам. Кроме покорности надо было вести свою игру — вынюхивать, выслеживать. Это было что-то новое в жизни, и это новое и будоражило своими возможностями, и пугало.

Когда я подъехал к двухэтажному зданию старой постройки в центре города, где снимал офис, то у входа увидел довольно приличный белый «Ауди». «Кого это черти принесли?» — подумалось мне, хотя прошел уже час после начала рабочего дня, и ничего необычного, а тем более плохого в появлении посетителей не было. Я припарковался возле «Ауди», вышел и наотмашь хлопнул дверцей. После чего обошел «Ауди» сзади, с претензией разглядывая его дутые формы, словно было занято мое место, скорчил брезгливую гримасу и сплюнул.

В офисе меня уже ждали. Я вспомнил одного из прошлогодних заказчиков — плотный, невысокий, с твердым хищным взглядом и широкими скулами, в костюме без галстука. Он сидел в кресле у моего стола. Барсетка из черной тисненой кожи, как символ профессионального достоинства, вызывающе возвышалась над столешницей.

— А вот и наш директор, — пропел Валера со слащавой улыбкой, и, угодливо покривлявшись, юркнул в свою комнатенку. Наташа сидела за компьютером и делала вид, что занята чрезвычайно важной работой.

Я поздоровался и неуклюже уселся в кресло, сложив руки на столе.

— Я уже как-то заходил к вам, — пробасил посетитель, глядя мне в глаза.

— Да, я помню, — ответил я.

— Мне нужны листовки, три тысячи штук. И раздать их. Половину в центре, половину — около нашего магазина. Мы переехали в более просторное помещение, расширяемся, — в интонациях его голоса послышались нотки тщеславия.

— Три тысячи штук, — как эхо повторил я, — это хорошо. Что будет на листовках и их размер?

— Вот образец, — посетитель вальяжно раскрыл барсетку и выудил из нее листок бумаги, испещренный карандашными надписями и рисунками.

— Хорошо, — произнес я, едва взглянув на образец и с легкой небрежностью бросив его на стол. — Только цены с прошлого года, сами понимаете…

— Я понимаю. Сколько?

— Три тысячи штук, да еще цветных. Цветных же?

— Да, цветных, — посетитель сделал ударение на последнем слове, точно опасаясь, что даже после всего сказанного его неправильно поймут и сварганят черно-белые листовки.

— Будет стоить… — я извлек из ящика стола ручку, листок бумаги и принялся что-то черкать.

— Будет стоить двадцать четыре девятьсот.

— Как — двадцать четыре девятьсот? Откуда двадцать четыре девятьсот? — не понял заказчик.

— Ну, во-первых, улучшилось качество бумаги, а это, я вам скажу, многое значит.

— Меня устраивало качество бумаги и в прошлый раз.

— Эта будет лучше, уверяю вас! То была просто… бумага, а теперь — глянцевая. Вы же расширяетесь, у вас солидная фирма. Не стоит экономить на рекламе, потому что покупатель спиной чует дешевку. Спиной, понимаете? А иногда и некоторыми другими частями тела…

— Пускай себе чует! — слегка повысил голос посетитель. — Меня устраивает качество бумаги, какое было в прошлый раз, а двадцать четыре девятьсот — это, извините, какая-то чушь. Мы, наверное, неправильно поняли друг друга. Три тысячи штук, формат — вот такой точно, — растопыренной пятерней он указал на образец. — В прошлый раз это стоило четыре девятьсот пятьдесят, теперь, я понимаю, немного подорожало — ну, на пятьсот, на тысячу, но — двадцать четыре девятьсот! Откуда такие цифры?

— Вместе с раздачей, — я упрямо гнул свое.

— И в прошлый раз было вместе с раздачей!

— Да, но в прошлый раз раздача была совсем другой.

— Какой еще другой?

— Раньше мы брали подростков с улицы, и они просто всучивали людям эти бумажки. А вы знаете, так раздают подростки с улицы? Или суют по десять листков в одни руки, или вообще могут выбросить половину в мусор, чтобы долго не париться. И при этом они молчат, как рыбы. А в рекламном деле молчание — смерть! Надо говорить, объяснять, расхваливать, чтобы у человека помимо воли сложился образ товара, образ такой желанный, чтобы он ходил и только об этом и думал! Вы знаете, что такое нейролингвистическое программирование?

— Послушайте, у меня мало времени, я пришел к вам с конкретным предложением, а вы мне рассказываете непонятно что.

— Выслушайте меня до конца, и вы поймете, что я рассказываю не непонятно что, а вполне разумные вещи. Так вот, теперь мы принимаем на работу далеко не всех людей, а тех, кто, во-первых, имеет красивую доверительную внешность, во-вторых — хорошо умеет говорить. И они, входя в доверие к клиентам, в научной, убедительной форме расписывают все достоинства товара, достоинства, какие есть, и каких даже нет. Мы убеждаем людей покупать именно в вашем магазине! И если вы соотнесете количество продаж после такой рекламы с количеством продаж после той, что была раньше, вы поймете, что не переплачиваете ни единой копейки.

— Меня интересует просто раздача листовок, на обычной бумаге, не хуже, конечно, той, которая была в прошлый раз. Кстати, бумагу вы мне покажете — образец готовой листовки, я имею в виду.

— Покажу, конечно покажу. Но выслушайте меня…

— Я же вам все сказал!

— Вы не понимаете своей выгоды! Мы распишем товар так, что в ваш магазин будет стоять в очередь!

— Я принес вам образец, и хочу, чтобы все было расписано так, как здесь! Ничего менять не надо! — заказчик начал терять терпение, в его голосе послышалось рычание.

— Ну, хорошо, хорошо, раз вы так настаиваете… Хотя — подумайте! Потом вы поймете, что я был прав, и ваши деньги окупятся с лихвой!

— Я уже обо всем подумал, черт возьми! Вы что, в игрушки играете? Будете делать или нет?

— Будем, конечно, будем! Сделаем так, как вы хотите, будет дешевле, но все равно это будет дороже, чем в прошлый раз.

— Насколько дороже?

Я снова принялся черкать на листке цифры.

— Ну, вот, — произнес я через минуту, помахивая ручкой, зажатой между пальцев, — это будет… девятнадцать пятьсот пятьдесят.

Посетитель откинулся на спинку кресла и раскрыл в изумлении рот.

— Нет, меня это не устраивает. Это просто какой-то бред!

— Вы давно не заказывали рекламу. Уверяю вас, сейчас такие цены, бумага очень подорожала, краски подорожали ужасно, а аренда, а зарплата людям! Вы знаете, сколько сейчас надо платить хорошему компьютерщику? Тем более, я же говорю, что мы все сделаем качественно, все будет эффективнее, чем раньше, мы научились работать профессионально…

— Нет, извините. Дайте сюда образец — заказчик решительно поднялся и протянул руку, сверкая глазами.

— Подумайте, говорю вам! Все рекламные агентства перегружены, никто не станет с вами работать…

— Дайте сюда листок! — в голосе посетителя слышался металл.

— Ладно, ладно, я сброшу цену еще, хотя дальше уже некуда…

— Нет, цена меня уже не интересует! Я не хочу иметь с вами дела! Дайте образец!

Отворилась входная дверь, на пороге которой стоял Серега. Одет он был прилично — брюки и новая футболка с накладными карманами и вышивкой на груди, хотя помятое его лицо с мешками под глазами создавало не лучшее впечатление.

— А, вот и Сергей… Александрович! — радостно возвестил я. — Он у нас специалист по медицинским аспектам нашей деятельности. Он вам лучше объяснит психологию воздействия на покупателей. Вы видите, что мы работаем серьезно, какие у нас теперь профессионалы!

— Я вижу, какие у вас профессионалы! — взорвался заказчик. — Дай сюда образец! — он навис над столом, сгреб листок всей пятерней, безжалостно измяв его, и направился к выходу.

— Подумайте, мужчина! — бросил я ему вслед, привстав с кресла, но тотчас снова опустился в него и обреченно взялся за голову. Посетитель прошел мимо Сергея, слегка задев его плечом, и с силой захлопнул за собой дверь.

Из своей каморки выглянул Валера, хотел что-то спросить, но, с задорным видом поглазев на Серегу, юркнул назад.

— Чего тут у вас? — хрипло бросил тот, с хозяйским видом пройдясь по офису.

— Ты помнишь, о чем я вчера тебе рассказывал? — спросил я.

— Смутно. И башка болит… Но суть помню. Ты говорил, что…

Я прервал его, подняв указательный палец к губам и стрельнув глазами в сторону Наташи. Та сидела с вытянувшимся лицом, уставившись в экран.

— А что это за мужик, которому ты так расписывал меня как великого медицинского эксперта?

— Заказчик… Черт бы меня драл… Принес живые деньги, а я…

Вкратце, усадив Сергея, я рассказал ему все.

— Живые деньги принес? А сколько из этих живых денег у тебя будет расходов?

— Хватает.

— В том-то и дело, что хватает! За бумагу тебе надо платить? А за краски? Электричество? Аренду? Зарплату? А кредиты?

— Не напоминай… Скоро, кстати, срок платежа по кредиту, и за аренду тоже… Я поэтому и хотел…

— Ты все правильно хотел. Но надо доводить до конца! Поехали, — Сергей резко поднялся и двинулся к выходу.

— Куда?

— Поехали, говорю!

— Давай за его машиной, — скомандовал Серега, когда мы уже сидели в «Ланосе». — Куда он сейчас рванет?

— Понятно куда — к конкурентам.

— Так не дай ему отдать бабки конкурентам!

— Я уже дал! Черт, надо было принимать заказ по нормальной цене, даже скидку сделать, разрекламировать, что у нас скидки, по всему городу! А я заломил чуть не впятеро!

— Что бы это тебе дало?

— Наплыв клиентов, вот что. По дешевым ценам, работать с утра и до ночи, как корейцы с китайцами…

Серега расхохотался, словно я не изливал перед ним душу, а под водку рассказывал анекдоты.

— Ничего бы ты так не заработал! Копейки, на голодную жизнь. У тебя маленькая фирма…

— Я бы расширялся, купил оборудование…

— И когда это все было бы? Время идет, ты забыл? И на какие шиши ты купишь оборудование? Кредиты снова брать под бешеные проценты? Продолжай кормить эту банковскую свору! Ты те долги отдай сначала, что уже есть! Ты правильно поступил, продолжай! А заломил ты мало! Впятеро он заломил… Надо было вдесятеро! Только с наглостью все получается! А порядочные всегда, всегда в заднице!

— И что же мне делать, черт бы его драл?!

— Я ж тебе говорю, не дай ему отдать деньги конкурентам! Думай что-нибудь — вранье, клевета, что угодно! Да по балде можешь ему врезать! Чего ты боишься, в конце концов? За свою задницу будешь думать или за сына? Шевели мозгами!

Когда мы подъехали к зданию, в котором арендовало помещение рекламное агентство «Орион», я увидел белый «Ауди», потерянный мною по дороге и припарковавшийся в стороне от входа. Я тоже стал искать, где бы примоститься, но вблизи все было занято, и мне пришлось проехать дальше. Я спешил, горячечно и злобно сжимая руль, с досадой заметив в зеркале заднего вида, как мой недавний посетитель подымается по ступенькам. Торопясь, я чуть не врезался в тащившийся впереди «мерседес», лишь в последний момент успев вдавить в пол педаль тормоза. Выругавшись, я нырнул вправо, отыскав свободное место.

Войдя в расположение «Ориона», мы нашли приёмную и направились к директору. На месте секретаря сидела самоуверенная и чрезмерно накрашенная девица. Уразумев, что двоим вспотевшим и возбужденным посетителям слова ее доходят плохо, она вскочила с кресла и преградила путь к блестевшей лаком директорской двери. Я бросил откровенный взгляд на разрез ее блузки и уверенно произнёс:

— Дорогая моя, это очень срочно.

— Я понимаю, но у директора тоже срочные дела.

— Дело идет о безопасности вашей фирмы.

— И что же угрожает безопасности нашей фирмы?

— Вот об этом я и хочу рассказать директору.

— Он занят.

— Ты что, хочешь без работы остаться? — угрожающе произнёс Серега. — Немедленно зови директора.

— Никого я звать не бу…

Она не успела закончила фразы. Серега с насмешливо-злобным выражением лица, демонстрируя пожелтевшие от никотина зубы, решительно подступил ближе и с вожделенным видом положил ладонь ей на ягодицы.

— Что вы себе позволяете?! — она ударила его по руке. — Я сейчас охрану вызову!

— А она у вас есть?

— Конечно, есть! Как от вас воняет, уберите свою рожу! Что это такое, в конце концов!

Отворилась дверь, и в ее проеме появился худощавый мужчина при галстуке, нервно поправлявший очки на переносице.

— Что здесь происходит?

— У нас срочное дело, это касается вашей фирмы, ваших денег, — ответил я.

— Говорите, в чем дело?

— К вам только что пришёл заказчик, — уверенно продолжал я. — Он хочет заказать листовки, три тысячи штук, рекламировать якобы свой магазин бытовой техники. Но на самом деле он псих, у него крыша поехала, медицинский диагноз. Навязчивая идея, понимаете ли. Он ездит по агентствам и заказывает рекламу, привозит образцы, обсуждает все самым серьёзным образом, а потом, конечно, не платит.

— Мы вообще-то предоплату берем.

— Сначала вы разрабатываете образец, ну, хотя бы в общих чертах… Морочите голову, тратите время. Он твердит вам, что хочет увидеть листовки в готовом виде, потом обещает заплатить половину, а вторую половину после раздачи — такой он вроде недоверчивый. Естественно, никакой половины он не даёт, а сочиняет сказки самые правдоподобные, хотя иногда, если стянет где-нибудь денег, может что-нибудь даже и заплатить. Потом он будет ходить к вам каждый день и устраивать скандалы — что-то вы сделали не так, не так раздали, что он нашел пачку листовок в мусорке. И покажет вам несколько штук, помятых и вымазанных, которые на самом деле взял у ваших людей. Кроме того, он выдает себя за других, заказывает рекламу чужой фирмы — вы думаете, им это понравится? Что он нарекламирует?

— А кто вы сами, собственно? — Мы — медики, — подключился Сергей. — Он больной на всю голову, у него шизофрения.

— Так почему же вы не заберете его?

— Пока не имеем права. Он не буйный, недавно прошел очередной курс лечения. Мы следим за ним, чтобы найти повод его закрыть, ждём, когда он выкинет что-нибудь агрессивное, уже потом вызовем бригаду… Ну, вы понимаете.

— Вы же не хотите, чтобы подобное произошло здесь, у вас? — спросил я.

— Конечно, нет.

— Охраны у вас нет.

— Она нам, собственно, пока и не нужна.

— Ну, это пока, а если он повадится…

— Странно это все, — с недоверием произнес директор.

— Что ж тут странного? — спросил Серега. — Вы что не знаете, сколько сейчас психов? У нас полная лечебница. А сколько их на воле…

— Хорошо, сейчас я… Аллочка, вызови ко мне Полякова, срочно.

— Вы знаете… — протянул Серега, опухшими глазами в упор глядя на директора, — наша работа так плохо оплачивается… Да и надоели эти психи… ужас просто.

— Да, не могли бы вы… — подключился я.

— Ага, — произнес директор, задумчиво глядя куда-то вдаль. — И чего вы хотите?

— Ну… учитывая ущерб, который тот псих может нанести вашей фирме… У вас же компьютеры, и печатное оборудование, да и просто здоровье людей, понимаете ли… рублей тысяч пятьдесят, я думаю, вы могли бы… Сказав это, я подумал — не мало ли.

— Да вы что, каких тысяч пятьдесят! — возмутился директор. — Во-первых, мне все нужно проверить, позвонить.

— Ну, вы даете… Звоните, конечно, но я вас уверяю, вы зря потратите время, а он, между тем — действует! Кто знает, что он задумал, что у него в голове…

В приемную вошел маленький мужчина с крупными залысинами и замученным выражением лица.

— Виталик, внизу есть заказчик из магазина бытовой техники?

— Да, из «Посейдона», он хочет заказать листовки, три тысячи штук.

— И как он тебе?

— В каком смысле?

— Ну, нормально он себя ведет или как-то странно?

— Да вроде нормально, — пожал плечами Виталик.

— Он не раздражен? — спросил я, — ну, хотя бы чуть-чуть?

— Он какой-то сердитый немного, решительный такой, а вообще…

— Вот-вот, сердитый, это уже плохой признак, — сказал Серега. — Обычно он спокойный и милый.

— Да, и разговаривать с ним — одно удовольствие, — подхватил я. — А если сердитый, да ещё и решительный… Это уже совсем плохо.

— Послушайте, если он ваш пациент, то забирайте его и не морочьте голову! — уже тверже заявил директор. — Сейчас же забирайте, а я звоню в «Посейдон» и выясню, собирались они рекламу заказывать или нет. Да и в полицию тоже позвоню, пусть выяснят, кто вы такие.

— Да звоните хоть Папе Римскому! — вызверился я и потер висок, в котором немилосердно отдавало пульсирующей болью. — Мы помочь вам хотели, а вы… Дадите денег — выведем его, а нет — пеняйте на себя!

— Так, ребята, никаких денег я вам не дам, уходите отсюда.

— Хотя бы десять штук, — протянул я.

— Нет, нет, каких десять штук, еще чего.

— Пятерку косарей хотя бы, жлоб! — рявкнул Серега.

— Алла, звони в полицию!

— Ладно, пошли отсюда, — Сергей обречённо взмахнул рукой, — пошли, заберем пациента. Показывайте, где он, и быстро, он сейчас буянить начнет.

Втроем они спустились на первый этаж и зашли в один из кабинетов. Директор «Посейдона» сидел в кресле и что-то рассказывал девушке, водя пальцем по смятому образцу разложенной на столе листовки.

— Ну, хватит мозги людям пудрить, пошли, — решительно заявил я, остановившись перед ним. Директор «Посейдона» обернулся, лицо его потемнело.

— Опять вы? Что вы здесь делаете?

— То же, что и ты. Собирайся!

— Куда собирайся? Я не…

— Ты поговорил с девушкой, вы все выяснили? Она уже все поняла, все хорошо, все нормально. Она сделает все, как надо, не волнуйся.

— Я не понимаю, в чем дело? Вы что себе позволяете?!

— Пошли, пошли, тебе пора баиньки, сестра сделает укольчик…

— Что? Какой, к черту, укольчик?!

— Уходите все отсюда, быстро, — не слишком уверенно заявил директор «Ориона».

— Давай что-нибудь, и все будет нормально! — я обернулся к нему, потерев большим пальцем указательный.

— Ничего я вам не дам! Убирайтесь отсюда немедленно, все! Сейчас полиция приедет!

— Да с какой стати я — то должен… — недоумевал директор «Посейдона».

— В больницу пора, укол делать! — рявкнул Серега и вцепился ему в рукав пиджака. — Вставай, говорят!

Тот резко сбросил его ладонь и с возмущенным видом хотел было подняться. Серега, взведенный, словно пружина какого-нибудь механизма, обеими руками толкнул его в плечо. Директор «Посейдона» качнулся вместе с креслом, вытянув ноги в попытке обрести равновесие. Руки его тоже простёрлись вперед, словно ему вдруг вздумалось выполнять какую-нибудь экзотическую гимнастику, на лице появилась растерянность. Пробалансировав в шатком равновесии несколько мгновений, он все же опрокинулся назад вместе с креслом.

— Ах, ты ж… — прошипел он, обалдело глядя перед собой, и неуклюже стал подыматься.

— Что вы делаете?! — возмущенно воскликнул директор «Ориона», судорожно поправляя очки на переносице. — Вы мне всю мебель разнесете! Прекратите немедленно!

— А ничего мы не прекратим, — заявил я, — Серега, не трогай его. Пусть тут все перебьёт, и хорошенько постарается. При наших трудах вы не можете… — я обреченно взмахнул рукой. — Такая жадность, прямо…

Заказчик медленно поднялся на ноги, с глазами навыкате шагнул к Сергею и с руганью вцепился ему в футболку.

— Да не надо, не надо его трогать, — монотонно, словно гипготизируя, твердил я.

— Все, все, успокойся, никто тебя больше не трогает, — елейным голосочком пропел Серега, с вызовом глядя в разъяренное лицо противника и крепко ухватив его за руки. — Сам же упал со стула! Забыл, что ли, что сам упал? Забыл, забыл. Он часто забывает что делает, но ничего, это пройдет, это не страшно.

— Что пройдет, ты, придурок! — взревел заказчик и попытался было схватить Сергея за волосы, но тот подставил руку и не дал. Пошатавшись в борцовских объятиях на одном месте, они вдруг резко переместились в сторону и бедрами толкнули стол, за которым сидела девушка, скорее изумлённо, чем испуганно наблюдавшая за происходящим. «О боже», — пробормотала она и резво вскочила на ноги, вцепившись в плоский монитор, чтобы тот не оказался на полу.

— Никто тебя больше не трогает, все хорошо, — ласково уговаривал Сергей.

— Я тебя сейчас трону, ты… недоносок!

— Вишь, как расходился! Тронет он! Трогать будешь Дуську за попку, медсестру Дуську, что уколы тебе делает, успокоительные! Помнишь Дуську? Помнишь, какая у нее классная попка?

— Ну что, оставить его вам, сами будете утихомиривать? — вел я свое.

— Нет уж, забирайте его, в который раз вам говорю!

— Ну, так дайте что-нибудь за труды, — я небрежно протянул ладонь.

— Да что это за вымогательство, в конце концов!

Заказчик, ярость которого достигла критической точки, попытался двинуть Серегу кулаком. С первой попытки это ему не удалось, но во второй раз он угодил обидчику в лоб. Тот вскрикнул и ударил в ответ, после чего они, вцепившись друг в друга ещё крепче, снова сотрясли бедрами стол. С глухим скрежетом стол сорвало с места, монитор тряхнуло, пальцы с ярко-красным маникюром судорожно вцепились в него.

— Вот, возьмите! — обреченно воскликнул директор «Ориона» и, выудив из нагрудного кармана рубашки сотню, протянул ее мне. Я презрительно взглянул на купюру и с пренебрежительной ухмылкой отвернулся.

— Серега, оставь его и пошли отсюда! Пусть сами с ним разбираются! Зачем нам это надо… — обронил я совсем уже недоуменно и пожал плечами.

— Да что это такое? — воскликнул директор «Ориона». — Привели какого-то психа, да еще деньги вымогают! Забирайте его немедленно! Полиция, кстати, уже выехала! Я еще позвоню вам на работу, и вы вылетите оттуда, как пробки!

— Сначала ты будешь летать, как пробка! Стоит нам только уйти и оставить его…

— Забирайте его и выметайтесь!

— Я никакой не псих! — рявкнул заказчик. — Что это за ерунда! Я пришел к вам заказать рекламу, а вы… Весь город будет знать о вашем агентстве! А вас я просто… — и он снова, неловко замахнувшись, попытался ударить Серегу.

— Ах ты, придурок недоделанный! — воскликнул тот. — Мало ты в усмириловке сидел, опять захотел!

— Давай хоть штуку, иначе ты ж видишь, что делается! — потребовал я.

— Ничего я вам не дам, мошенники! Сотню не берете? Нет? Тогда ждите полицию!

Противники, сцепившись в пылу с новой силой разгоревшейся борьбы, с грохотом повалились на пол. При этом они опять задели стол, на страже у которого стояла девушка с перекошенным лицом. Несмотря на испуг, монитор она держала крепко. Директор «Посейдона» оказался сверху. Неуклюже, но отчаянно замахиваясь, он пытался кулаком угодить Сереге в лицо. Я поспешил к товарищу на выручку и вполсилы ударил строптивого заказчика по спине. Издав рев бьющей через край ярости, тот хотел повернуться к новому сопернику, но я, словно заправский спецназовец, ловко закрутил ему руку за спину.

10

Напрягая все силы и не желая ждать наряда полиции, мы выволокли на улицу взбунтовавшегося «пациента». Жара не спадала. Вспотевшие от усилий борьбы даже в офисе «Ориона», где работал кондиционер, в считанные секунды мы покрылись еще более обильным потом, рубашки приклеились к спинам, по щекам стекали крупные капли, оставляя грязноватые следы. Футболка Сереги у рукава была надорвана по шву, рубашка «пациента» дала рваную трещину у воротника.

На ступеньках у входа мы его отпустили, но он не перестал выкрикивать ругательства, сверкая черными, как ночь, глазами. Я отвечал спокойно и временами даже вежливо, пытаясь всё же убедить его сделать у нас заказ.

— Вы поймите — мы оформим все в лучшем виде, в ваш магазин после нашей рекламы будет стоять очередь.

— Это вам так не пройдет, сволота… — отвечал директор.

— Мы залезем покупателю в самую душу…

— Я вас с дерьмом смешаю! И ваши души тоже…

— Мы употребим новейшие разработки нейролингвистического программирования!

— Вы у меня попрыгаете! Я сейчас же в ментовку! И не только в ментовку…

— Мы даже цену вам снизим.

— Вы не знаете, с кем связались!

— Я знаю людей во всех агентствах города, и я всем расскажу, что вы — псих ненормальный, буйный помешанный! Вас отовсюду попрут пинками!

— Да, будут пинки, такие пинки, что…

— Если вы не станете сотрудничать с нами, то я за свой счет устрою антирекламу вашему магазину. День и ночь я буду вбивать людям, что у вас самая паршивая техника на свете…

Но директор «Посейдона» раскричался еще громче, слова с его языка слетали все больше нецензурные. Дрожащими руками он отворил дверцу машины, грузно упал на сиденье и, взяв резкий старт, уехал.

— Не надо было его отпускать, — с тоской обронил Сергей.

— А что было делать?

— Давить, чтоб денег давал, и все тут.

— Куда ж больше давить?

— Ладно. Еще не вечер. Пусть придет в себя, успокоится.

Пообсохнув от пота и отдышавшись, мы поехали к «Посейдону», но директора там не было. Черноволосая, хрупкая, но уверенная в себе красавица-секретарша, с долей презрения глядевшая на посетителей в оборванных одеждах, сделала вид, что не дозвонилась ему ни домой, ни на мобильный. Мы потребовали адрес, но девушка категорически отказала.

Мы вышли из магазина, Серега закурил.

— И чего теперь? — безразлично спросил я.

— Найти его надо. Но как-то умно, не спеша.

— А время есть у нас, чтоб не спеша?

— Времени у нас навалом! Небось, не вагоны грузить. Пусть остынет, все обдумает. Покладистей будет.

Некоторое время мы просидели в пивной. Водки уже не пили, а лишь медленно, словно медитируя, потягивали пиво. Я настойчиво вопрошал, что же нам делать дальше, и не надо ли снова идти за помощью в правоохранительные органы. На это Серега лишь презрительно усмехался и выдавал что-то наподобие: «Мало тебе пальца, давай дальше геройствуй! Будет возможность…». Я сам надеялся, что она будет, и я каким-то образом верну сына, но неопределенность сводила меня с ума. А Серега сбивался на несерьезные разговоры, какие-то сумасбродные проекты.

В него словно вселился бес авантюризма. Как будто все предыдущие годы он прожил не своим разумом, а чьим-то повелением, и делал совсем не то, чего ему самому хотелось. А теперь с его истинных желаний спали оковы, и энергия этих желаний, ничем не сдерживаемая, выплеснулась наружу. Словно раньше, в дни его детства и юности, когда он таскал в школу набитый книгами ранец, это был не он. Когда в медуниверситете зубрил латинские названия человеческих органов — тоже был не он. Годы врачебной практики и тяжелая работа на стройке также ничего не изменили. А теперь все вроде бы встало на свои места. Так мне казалось, когда я глядел на его подпухшее лицо, светившееся некоей правдой, некоей истинной жизнью, долгое время томившейся под гнетом надуманного долга и приличий, а теперь ощутившей простор для своих авантюристических устремлений.

Бешенная энергия так и клокотала в нем, одни планы сменялись другими, не менее смелыми и безумными, но именно из-за их безумия, возможно, осуществимыми. Никаких преград в этом мире для него уже не существовало, мораль и нерешительность, если они и были, сгинули безвозвратно, как динозавры в меловый период. Он представлялся мне ракетой, под завязку начиненной горючим и взрывчаткой. Ракета эта вращалась с устрашающей скоростью, исторгая из сопла струи горячего дыма, и неизвестно было, в какую сторону она рванёт через мгновение.

Он предлагал дожимать директора «Посейдона», «сесть ему на голову и долбить», что именно мы из всех рекламщиков на свете ему нужнее всего. Фантазировал о том, чтобы устроить какую-нибудь уличную лотерею с розыгрышем телевизора или чего-то подобного, а на самом деле выманивать деньги у простодушного, падкого на дармовое народа. Вспоминал, как на рынках Одессы изобретательные жулики бросали под ноги денежные «куклы», а потом требовали компенсации. Воображал, как мы подобные «куклы» станем раскидывать в людных местах десятками, и со злобными рожами будем выжимать из простаков, соблазнившихся и поднявших обманку, деньги. С вдохновением пророка живописал, как создаст очередную финансовую пирамиду, выдумав такое, чего раньше в голову и в бреду никому не приходило, и что «МММ» нам и в подметки не сгодится. От финансовых пирамид он переключался на женский крем от морщин, дешевый в производстве и ни от каких морщин не избавляющий, но благодаря бессовестной рекламе навязываемый безотказно. «Толпы глупого бабья будут стоять в очередь!» — вещал он. В конце концов, воображение его дошло до создания политической партии, сдаивания с доверчивых соратников партийных взносов и прочих экономических выгод большой политики.

— А еще лучше, — продолжал он, — вступить в какое-нибудь уже существующее объединение, мощное, имеющее силу, решающее вопросы и зарабатывающее настоящие деньги. Влиться в ряды сильных людей, трезво глядящих на мир, трезво мыслящих. А ты говоришь: цены сбрасывать, работать с утра до ночи. Думать еще можно с утра и до ночи, да и то… А действовать — две минуты. Раз — и в дамки! И способами не заморачиваться.

Чем больше он углублялся в свои проекты, тем чаще сыпал матом, тем сильнее изгонял из своего сознания наивные понятия о доброте, терпимости, порядочности. Это был врач Серега, лечивший детей, это был строитель Серега, таскавший кирпичи и сыпавший в бетономешалку цемент, а теперь переменивший свои пристрастия в одночасье.

— Чего это тебе раньше такие идеи не приходили в голову? — спросил я, сам не зная зачем.

— Э-э, раньше… — он вдруг сник и как-то странно съежился. — Может, и приходили, мало ли что в голову приходит… Не было толчка, не было кому подсказать, поддержать… Тебе ведь хочу помочь, что тут непонятного?! — вызверился вдруг он, и глаза его округлились, словно намереваясь выскочить из орбит.

11

Следующим утром, как только «Посейдон» открылся, мы были уже на пороге. Красавица — секретарша взглянула на нас так, словно нас не существовало. Но мы были здесь, и к тому же решительно настроенные. С маской озадаченности на лице она медленно поднялась и пошла к шефу.

При виде нас директор привстал с кресла, затем снова сел. Глаза его округлились, на лице, обычно решительном и суровом, проявилась некоторая растерянность.

Первым вошел Серега, в новой тенниске, побритый и причесанный. Несколько развязных манер, однако, менять он не собирался. Бесцеремонно разглядывая обстановку кабинета, где не было ничего отличного от кабинетов других директоров среднего звена, он медленно прошелся до письменного стола и бросил: «Здрасьте».

— Опять вы, — пробормотал директор.

— Опять мы, — согласился Сергей.

— Мы вчера, наверное, погорячились, — сказал я, не здороваясь, — но вы уж обиды на нас не держите.

— Ничего себе — погорячились! Да вы обнаглели до крайности! Кто вы такие вообще?

— Мы — нормальные предприниматели, а не какие-нибудь проходимцы. Мы хотим работать и приносить вам пользу.

— Ничего себе — польза!

— Мы, возможно, слегка заломили цену, но вы поймите — обстоятельства…

— У всех обстоятельства.

Директор бросал реплики со злобой и напором.

— Кроме того, все, что я говорил насчет новых технологий — правда. Работать по старинке, сами знаете… — я обреченно взмахнул рукой. — Может, я забыл вам сказать… Я называл цену из расчета долгосрочного сотрудничества, в том плане что… Вы хотели три тысячи листовок? Так вот, мы печатаем три тысячи, а потом, через три недели — еще три тысячи, уже бесплатно. Три недели — самый эффективный срок, чтобы напомнить покупателям…

— Меня не интересует ничего через три недели! Я хотел сейчас, а теперь я уже ничего не…

Он осекся, лицо его смягчилось и стало задумчивым, после чего он взглянул на часы.

— Так значит, через три недели?

— Да, воздействие на покупателя, понимаете ли…

— Присаживайтесь. Но все равно цена, даже если так, даже если три недели…

— Мы понимаем. Это, наверное, несколько неожиданно — я имею в виду цену, я не обьяснил вам все до конца. Но вы же сами упирали на цену, ну как же я… Это, поймите, целый пакет услуг, мы будем вести ваш магазин долгое время, и выпустим не только листовки. И цену для начала снизим.

— Я не сам все решаю… Вернее, я не очень разбираюсь в рекламе. У меня есть заместитель, очень толковый парень, настоящий профессионал, вы в этом убедитесь. Сейчас я ему позвоню, он скоро должен быть, и мы вместе все обсудим.

Он взял мобильный и стал набирать номер.

— Далеко вы? Уже подъезжаете? Вот и хорошо. Тут ко мне как раз ребята подошли. Да, те самые, так что давайте быстрее. Я их неправильно понял, вы же знаете, я в рекламе не разбираюсь… Да, мы в кабинете, по новому адресу.

Еще минут десять мы беседовали о рекламе. Говорили в основном мы с Серегой, смакуя выдуманные проекты, а директор «Посейдона» изредка, с деланно — заинтересованным видом задавал вопросы и поглядывал на часы. «Да где же они?» — время от времени бормотал он, и, в конце концов, велел секретарше приготовить три чашки кофе. Через пару минут черноволосая красавица внесла дымящийся поднос, а вслед за нею в кабинет ввалилось четверо лбов среднего возраста и крепкого телосложения. У одного из них голова была обрита наголо, а через всю щеку шел шрам, у другого на шее на золотой цепи внушительной толщины висел огромный золотой крест.

— А-а, вот и мои заместители. Людочка, спасибо, вы мне больше не нужны…

Как только за секретаршей затворилась дверь, он, обойдя стол и закипая злобой, быстро подошел к Сергею и двинул его кулаком. Предчувствуя что-то подобное, тот успел прикрыться.

— Ну что, допрыгались? Да я вас с дерьмом смешаю!

— Да вы что? Мы к вам с деловым предложением! — убеждённо произнёс я, осознав всю незавидность нашего положения.

— С деловым предложением? А мы к вам тоже с деловым! — злобствовал директор.

— Да вы кто такие вообще, а? — вызверился один из вновьприбывших, с золотым крестом на шее. — Вы че за беспредел тут устроили?

— Тихо, тихо… — попытался успокоить их директор.

— Вы кто, я спрашиваю?! — совсем не снижая голоса, продолжал тот.

— Обнаглевшие лохи! — пророкотал другой.

— Чего с ними базарить? Берем их!

Нам закрутили руки за спину и принялись бить. Мне всадили кулак под дых, потом ещё. Я упал на колени, застонав и согнувшись, насколько позволяли больно заломленные руки. Сереге разбили нос, ударили пару раз по туловищу, с садистским вдохновением стараясь добраться до печени. Капли крови из носа упали на ковровую дорожку, ему на брюки, и он тоже опустился на колени, издавая стоны.

— Да вы знаете, что мы с вами сделаем? — свирепствовал обладатель золотого креста, по-видимому, старший. — Мы с вас шкуру с живых сдерём! Волдырь у нас специалист по таким делам. Он такое выдумает, что ни в каком кино не увидишь!

— Тут и выдумать нечего, — отозвался Волдырь, человек с широким крестьянским лицом, огромными кулаками и безумным блеском в глазах. — В «Саида» поедем играть.

— О, в «Саида»— это его любимая игра. Ты знаешь, что такое играть в «Саида»? — старший схватил Серегу за шевелюру и склонился над ним. — Это когда должника, который не платит, закапывают по самое горло в песок, и на глазах другого, которому мозги надо вправить, косой срубают голову, как бурьян! Ты понял меня, урод, или нет? А потом, через время, если мозги не встали на место, приходит его очередь! Хотите увидеть такое собственными глазами?

— Вы и должника с собой приперли? — с оттенком легкой издевки произнес Сергей.

— Ах, ты ж…

— Поехали! — прохрипел Волдырь. Повинуясь закипавшей злобе, он слегка наклонился вперед, подогнув ноги и сжав огромные кулаки так, что побелели суставы пальцев. — Нечего с ними базарить, поехали, найдем бомжа, купим на рынке косу…

Он закрыл глаза, все так же находясь в странной полуприсогнутой позе. Казалось, он собирался съежиться до размеров эмбриона и впасть в кому, но вместо этого сжал кулаки и заскрипел зубами.

Он словно воочию видел перед собой картину возмездия, как будто уже сжимал в руках остро отточенную косу, стоя в заброшенном песчаном карьере над головой обезумевшего от осознания своей участи, зарытого по шею человека. Словно уже кровь фонтаном била из рассечённой артерии, впитываясь в песок и окрашивая его в бурый цвет. Как будто голова убиенного с застывшей на лице смертной мукой уже покатилась под гору, оставляя за собой страшные следы.

— Волдырь у нас романтик… — прошипел главный и ударил Серегу ногой в живот. Подручные его, точно по команде, несколько раз ударили меня.

— Ну, хватит, хватит, — пробормотал Сергей, сплевывая кровь на ковровую дорожку. — Так вы далеко можете зайти, чего я вам не советую…

— Он нам не советует… ты слышал, а? — неистовствовал Волдырь, лицо его покрылось красными пятнами.

— Тише, тише, рябята… — без особой надежды пробормотал побледневший директор «Посейдона».

— Ты нам еще советы даешь? — прорычал старший, смачно выматерившись.

— Если узнаете, с кем связались, то наложите в штаны… — Не сдавался Сергей.

— Ах ты, сучёныш…

— Подожди, Волдырь! Дай им перед смертью высказаться. Ну, и с кем же мы связались? Ты говори, мы сообразительные, поймем… Волдырь вон в универе учился.

— В заборостроительном разве что…

— Э, нет, в педагогическом. Два года недоучился из-за таких гнид, как вы. Он у нас грамотный.

Волдырь, душевные муки которого всё так же ясно отражались на лице, подскочил к Сереге и обрушил огромный кулак ему на голову.

— Поехали, говорю! Зароем одного, срубим башку — другой быстрее соображать будет!

— Стой, Волдырь, не спеши. Мы их лучше прямо тут пристрелим. Сначала коленные чашечки прострелим, чтоб помучались, а потом…

Он вырвал из кармана джинсов пистолет, взвел курок и приставил мне к колену. Я забормотал что-то нечленораздельное, после чего закашлялся и произнес уже внятно:

— Мы все сделаем… отработаем… Я был вынужден… у меня сына выкрали!

— На том свете будешь сказки рассказывать!

— Помогите мне найти сына! Вы же можете, пацаны, вы же знаете, где он!

— Конечно, можем и знаем!

— Я заплачу вам, договоримся. Одна надежда на вас!

— Заплатишь, куда ты денешься!

— Разрекламируем магазин по нормальной цене…

— По нормальной цене!? Даром! Ты понял? Даром! Чтоб вы уже завтра, сами, вместе со всеми бумажками, с утра были возле магазина! Всю свою дерьмовую жизнь будете рекламировать наши магазины! И это еще не все — бабок будете должны! Пять штук баксов чтоб принесли через два дня! Дошло до вас или нет?!

— Да ни хрена им не дошло! — проревел Волдырь, не обращая внимания на обеспокоенные жесты директора. Он как будто хотел, чтобы о его лютой ненависти знал весь мир. Злоба так и кипела в нем, тело корчило, точно судорогой, раскрасневшееся лицо искажалось чудовищными гримасами, рот с натугой раскрывался, словно кривые гниловатые зубы его жаждали человеческой крови. Кулаки его были сжаты с такой силой, будто пальцы уже впились в горло ненавистного врага, пощады к которому быть не может. Не в силах вынести такой бури эмоций, от Сергея он перешел ко мне и всадил ногу в живот. Нецензурная брань срывалась с его языка безудержным потоком.

— Не дай Бог завтра не будет вас возле магазина… — захлебывался старший, — конец вам будет! Что и как рекламировать, есть образец? Вот, держи! Дошло до вас или нет, недоноски?! Не дошло — головы обоим срубим к е… матери и собакам скормим!

— Что ты им нес такое? — спросил я, когда нас отпустили, и мы, едва переставляя ноги и потирая ушибленные места, выбрались из магазина.

— На понт брал.

— Чуть не пристрелили с твоими понтами! — Наоборот, поэтому и отпустили. Не стали даже выяснять, кто мы такие…

— А кто ж мы такие? Когда выяснят… Вместо заработков — я, получается, должен уже! И что они еще потребуют? Третий день идет — ни копейки, еще и должен! С каждым днем — все хуже и хуже! На кой черт мы прицепились к этому директору?

Я схватился за голову, пальцы мои дрожали, взъерошивая волосы.

— Ничего, — выдал Сергей. — Возьми себя в руки. Придумаем что-нибудь.

— Что придумаем? Если забьем на них — грохнут ведь! Еще те отморозки. Тогда и с Русланом неизвестно что будет… Продать надо что-то, и отдать бабки… Кроме квартиры на такую сумму нечего!

— Когда ты ее продашь? Да и нельзя, сам говорил. Чтобы эти твари жизнь не осложняли, надо что-то сделать. Напечатать листовок, создать вид, зарисоваться перед магазином… А там видно будет.

— Опять расходы… Порешить их всех, сук…

Серега бросил на меня ироничный взгляд.

— Стремление, в общем, похвальное. Только болтать легко… Они и заслуживают этого, но… Поехали, помоемся, переоденемся. Бумага, краски у тебя есть? Вот видишь, покупать ничего не надо. Уже плюс. А там прояснится. Не бывает ситуации, из которой нельзя извлечь выгоды.

— Какой там плюс… Может, поговорить с директором без тех дебилов? Хоть что-то заплатит?

— Раскатал губу — заплатит! Ты вообще ни хрена не соображаешь? Тем более — не подходит тебе хоть что-то, надо — много и сразу!

Когда до моего района оставалось два квартала, головная боль моя от побоев стала нестерпимой, и я припарковался у городского парка, огороженного металлическим забором.

— Все будет нормально, заработаем, — бубнил Серега. — Время еще есть… Надо верить в удачу! С таким трудом все делается — еще и отдавать кому-то… Я имею в виду твоего телефонного монстра.

— Только пятую часть, — пробубнил я и почувствовал холодок в груди — все слышит, все видит тот, звонивший, мои нечистые помыслы, мои сомнения.

— Так что ж, что пятую? Да хоть десятую! Ты действительно, считаешь, что надо отдавать? Чему он тебя учил — стань человеком свободным, все по-барабану! Используй это знание против него самого! Ха-ха, научил на свою голову! Ах, да, твой сын у него в заложниках. Но, может, он ничего плохого ему и не…

— Что ты несешь? Палец у меня в морозилке лежит!

— Слушай, не в обиду… Можно взглянуть на него?

— На кой черт он тебе? — вызверился я. Я подумал об окровавленном свертке, который подбросили мне под двери. Передо мной явственно предстала сцена, когда сыну резали палец — хорошо, если применяли какой-нибудь наркоз, а если нет… Мне вспомнилось, как Руслан ударился ногой о ножку кровати, как он вскрикивал, стонал и извивался, страдая от боли ещё терпимой. Я невольно представил, как страшно мог корчиться он и кричать, если палец резали какими-нибудь слесарными ножницами. Слезы навернулись у меня на глаза.

Сквозь их пелену я взглянул перед собой, на снующих, перегруженных заботами, безразличных к чужим проблемам людей. Они спешили по своим делам, в вечную кабалу деятельности, без которой протянешь ножки от голода. Посмотрел на бесконечный поток машин, оскудевавший только к ночи. Внутри них словно сидели не люди, а механизмы, ставшие частью машины, частью бездушного, ни к чему не чувствительного железа. Глянул на городской парк, окружённый металлической изгородью для того, чтобы то живое и здоровое, что было в свободно разросшихся деревьях, не посягало на машинную гармонию, не будило в человеке нежелательных чувств.

Там вовсю наводили порядок, беспощадно вырубая якобы сорную поросль, подрезали ветки, местами вовсе корчевали, чтобы расчистить площадь для развлекательных капищ. Вместо полноценных деревьев будут одни обрезанные, убогие калеки с культями вместо веток, жалкое подобие былой, ничем не сдерживаемой, буйной жизни, тянувшейся к солнцу. Жизни, которая сама, в естественной мудрости решала, кому жить, а кому умирать. Руки бы вам отрубить, как вы рубите на деревьях ветки, подумал я. Эти мысли снова вернули меня к пальцу, лежавшему в морозилке, рядом с замороженными кусками свиного мяса. Вот и моему сыну начали рубить руки, как я в сердцах желал чужим людям. Пока не руки, конечно, а пальцы, но долго ли… И я подумал, что уж лучше, если на то пошло, кому-то другому руки, чем моему сыну пальцы, что ещё остается, и черт с ними со всеми…

Чувство острого неприятия сидевшего со мной рядом Сереги, злость на то, что он так бесцеремонно участвовал в моем кровном деле, вдруг охватила меня. Это же мое, личное, а он, хоть и рвется в помощники, но делает это как-то не так. Ничего хорошего не получится, если чужие руки будут касаться моего, сокровенного.

— Ну, чего стоим? Поехали, нам еще печатать — зло рявкнул Серега, словно прочитав мои мысли. Я почувствовал себя так, словно меня застали за чем-то постыдным, как-будто на лбу моем читалась каждая мелкая, потаенная мыслишка, чего никому знать не полагалось. Но тут же я встрепенулся, стремясь доказать, что на самом деле я не такой, каким меня застали врасплох, и взялся за руль. Еще большая злоба и подозрения на всех и вся, на Серегу в том числе, охватили меня.

12

Так быстро, как мне хотелось, выполнить работу нам не удалось — в офисе оказалось мало краски. Я точно помнил, что недавно ее покупал, а расходовали мало, и не мог понять, куда она подевалась.

— Где краска? — мрачно спросил я Валеру, не надеясь уже ни на что.

— В шкафу, возле принтера, как всегда.

— Ее там нет.

— Была. Я не брал! — заверил Валера, голос его задребезжал от возмущения.

Я обошел еще раз офис, заглядывая во все шкафы и углы. Серега ходил вслед за мной, всем видом выражая озабоченность.

— Что за ерунда! — заорал я, сорвавшись. — Она должна быть здесь!

Нервы мои были на пределе, ребра ломило от побоев.

— Ну, нету, значит, нету! — заявил Серега.

Нам пришлось колесить за краской в другой конец города. Краской дело не закончилось — на первых же листовках наш видавший виды принтер начал давать сбои, и мы вынуждены были везти его в ремонт. Мастера мы прождали больше часа, и я, поглядывая на часы, матерясь и сплевывая, всё порывался ехать в другое место, но Сергей останавливал меня.

— Я слышал, тут делают хорошо, а в другом месте только деньги выбросишь. Нечего метаться туда — сюда, — бубнил он, куря одну сигарету за другой, вальяжно развалившись в кресле автомобиля и отворив нараспашку дверь.

— Один черт надо ремонтировать… — в отчаянии бормотал я. — Как я заработаю без принтера?

— Будет возможность, — бросил Серега нехотя.

— Где она будет? — вызверился я.

— Появится. Настроиться надо! Принтер твой… свет клином на нем сошелся!

— Так что же делать, черт бы все побрал? — заорал я.

— Придумаем что-нибудь. Чувствую я… понимаешь, или нет… Может быть чутье у человека, как у загнанного волка, или нет? А ты только психуешь.

— А как же мне не психовать, скажи пожалуйста?

— Возьми себя в руки. Так дела не делаются.

— Твою мать, что ты несешь?! — зарычал я, зыркая по сторонам. Но, понимая, что Серега прав, я стиснул зубы, глубоко вздохнул и застыл, глядя в одну точку.

Наконец, появился мастер, едва вышедший из подросткового возраста переросток. Он был худым, как дрофа, и пыжился выглядеть старше и солиднее. С выражением наигранной серьёзности он глядел на нас свысока, словно, принимая заказы, делал одолжение профанам, далёким от мира печатной техники. Неспешно провозившись некоторое время, он заявил, что надо купить какую-то деталь. Продавалась она в том же магазине, где и краска.

К этому времени на меня снизошло странное одурманивающее спокойствие. Единственная мысль, небезразличная мне, была о стоимости такого затяжного ремонта. Даже беспокойство о сыне притупилось. Испытывая дискомфорт от этого безразличия, я подумал: вот так смиряются с любыми утратами, от безвыходности, от невозможности прыгнуть выше головы, а может, и от нежелания попытаться сделать это. Как легко поддаться малодушию и найти оправдания, и твердить эти оправдания направо и налево, чтобы обелить себя в глазах так называемых порядочных людей, и на виду этих людей вскидываться в рыданиях, вовсю проклиная виновников. Как просто обмануть и самого себя, повторяя эти оправдания, как мантру, десятки раз — все обстоятельства, все они, злые происки жестокого мира, а я ведь белый и пушистый… И все, все окупится там, в небесной дали, потусторонней изнанке вселенной. А бунт — вранье, и свобода — вранье, глупые выдумки романтических натур, на переносице которых неизменным атрибутом обосновались розовые очки.

Набравшись терпения, мы съездили и купили то, что нацарапал нам на вымазанной чёрной краской бумажке мастер. Когда ремонт был закончен, день клонился к завершению.

— Ерундовый принтер, старый, как мир, — в конце концов заявил переросток, кичась своими познаниями и вытирая руки тряпкой. — Может выкидывать фокусы, я покажу вам, что надо делать, чтобы вы не ездили туда-сюда, — раздобрился он. — А лучше, конечно, новый купить.

«Лучше новые мозги себе купи», — злобно подумал я, а вслух обреченно произнес:

— Сколько с нас?

Переросток назвал сравнительно невысокую цену, и я уже полез за деньгами, но Серега, опережая меня, вдруг выдал озабоченным голосом:

— Ты можешь подождать с деньгами?

Я застыл, как детская машинка, у которой сели батарейки. Да, деньги не хотелось отдавать, сколько бы ни было. До последней копейки они нужны были, чтобы спасти сына.

— Опа, приехали, ребята, — иронично обронил переросток и настороженно поглядел почему-то на мой кроссовок. — Что это вы придумали? Я что, за спасибо должен работать?

— А кто ты такой, что за спасибо тебе в падло поработать? — прохрипел Серега. — Ален Делон, который пьет по утрам одеколон?

Он наклонился по направлению к переростку, оскалившись и приподняв руки, словно собираясь обнять его, имитируя Доцента из популярного фильма. Тот покраснел и сделал мизерный шаг назад, но тотчас вернулся на занимаемую позицию.

— Я не Ален Делон, но за работу вы мне заплатите… иначе я вам принтер не отдам!

Он протянул жилистые руки к моему принтеру и схватил его худыми пальцами. Серега сделал то же самое. Действуя, как при перетягивании каната, пару секунд они сопели, ни в чем друг другу не уступая. Я схватился за запястья переростка и рванул их в стороны. Серега с освобожденным принтером попятился и уронил принтер на пол, выложенный кафельной плиткой. Раздался звук, после которого в груди моей что-то опустилось.

— Ты глянь, че наделал! — зашипел Серега, злобно сверкая глазами то на принтер, то на переростка.

— Я наделал? — орал тот, покраснев еще больше.

— А кто, дядя Вася? Давай плати за принтер, ублюдок ты недобитый!

Платить за принтер мастер, конечно, отказался, в свою очередь требуя денег. Поругавшись еще некоторое время, мы убрались восвояси, забрав моего кормильца с треснувшим корпусом. Я знал, что работать он уже не будет. В голове у меня образовался ступор, без всяких, казалось, нервов, словно под черепную коробку залили немаленькую порцию чугуна. И под этим чугуном довольно слабо, но все же ворочалась мысль о том, что Серега выронил принтер специально.

13

Часа два, намучившись и вымазавшись краской, бормоча ругательства, мы с Валерой пытались реанимировать принтер. Добились мы только того, что он выдал три десятка листовок, печать на которых была не самого лучшего качества.

Серега в это время то дурачился, вращаясь и катаясь на всех креслах по очереди, как ребенок, впервые увидевший карусель, то бесцельно бродил взад-вперед, с долей насмешки поглядывал на нас, отпуская дурацкие шутки. В перерывах между шутками он успокаивал меня, с твердой уверенностью заявляя, что спешить некуда, и все у нас получится. «Времени для решительного действия хватит всегда, — хрипло, с апломбом признаного гуру, твердил он. — Набирайся лучше злобы, чем бросаться по сторонам, цемент грузить или еще что придумаешь от мягкого характера».

Как только в офис вошла Наташа, Серега бесцеремонно осмотрел ее с ног до головы, не скрывая этого, на его тонких губах появилась ухмылка. Наташа, как и всякая женщина, читала отношение к ней мужчины по одному мгновению его взгляда. Она тотчас вздернула носик, намереваясь изобразить неприступность, решительно развернулась и пошла к рабочему месту. Но спокойствие и уверенность в себе ее были поколеблены, и по пути соблазнительным бедром она задела стол, вскрикнув от неожиданности. Серега осклабился и издал пару смешков: знаем, мол, какие вы неприступные. На время он оставил ее в покое, лишь изредка бросая в её сторону неоднозначные взгляды. Она же старалась создать видимость тотальной занятости.

Покатавшись еще на креслах, Сергей с напором, ничего конкретного не предложив, высказал свое мнение о листовках, будто был большим специалистом по рекламе. После этого он сходил за пивом. Сделав пару глотков, он предложил пива Наташе, но она решительно отказалась. Тогда он принялся травить анекдоты. Начав с более-менее пристойных, он плавно перешел к тем, в которых содержались уже некоторые фривольности, и дошел, наконец, до весьма откровенных. При этом, развалившись в кресле с бутылкой в руке, он тихо похохатывал. Смешок его был эдаким зазывающим, ищущим поддержки избранному тону и теме для разговоров. Все мы люди, означал навязываемый им пафос, и ничто человеческое нам не чуждо. Нечего, мол, рядиться под выдуманную порядочность, пора открыто признать наиболее важное: человеческое тело и его физиологические потребности.

«Я врач, я знаю», — обронил он, в очередной раз отхлебнув пива. Пена вздулась на горлышке бутылки пышной массой и грозила упасть на джинсы. Наблюдая недовольные ужимки Наташи и даже нечто схожее с отвращением на ее лице, он на время замолк. Улыбка сошла с его губ, и лицо как-то сразу, казалось, постарело — мешки под глазами налились сильнее, уголки рта украсились старческими складками. С тупо-жестким выражением глядел он пару минут в выкрашенную светлой краской стену, после чего уставился в окно. За окном сновали строители в промокших от пота и выгоревших футболках, реконструируя старое здание, и натужно гудела бетономешалка. Допив пиво и с грохотом водрузив на стол пустую бутылку, он подошел к Наташе. Мягко, словно хищник, подкрадывающийся к жертве, опустил он руки на спинку ее кресла и склонился к ее волосам.

— И чем это ты так занята, что не хочешь и поговорить? — вкрадчиво промурлыкал он.

— Работаю я.

— Да ну, брось ты эту работу, далась она тебе.

— Ну конечно; скажите это моему директору.

— Директор занят; можно я буду твоим директором?

— Нет уж, спасибо, как-нибудь обойдемся.

— Вы такая очаровательная девушка, Наташа…

— Уже «вы»? То тыкали мне, а уже «вы».

— От вашей красоты моя душа набирается благородства прямо на глазах.

— Душа уже появилась? Вы битый час все про тело твердили.

— И тело тоже, куда ж от него денешься. У вас оно очень красивое, Наташа.

— Не ваше дело, да вы и не можете знать.

— Так я имею надежду узнать.

— Забудьте эту надежду, она неосуществима.

— Как же я могу забыть, это навсегда.

— Вот навсегда и забудьте.

— Я для вас в лепешку расшибусь…

— Не нужно таких жертв, тем более — бесполезно.

— Что надо сделать, Наташа, я на все готов!

— Это выше ваших сил.

— Да ну, вы что, нет такого, что было бы выше моих сил!

— Есть, есть.

— Не может быть. Что же это?

— Измениться, стать немного другим.

— Ну, каким, скажите.

— Анекдоты сначала про душу рассказывать, а потом уже про тело.

— Ух, ты, даже такие анекдоты бывают?

— Бывают, бывают.

— Интересно послушать.

— Мало ли что вам интересно.

— Это, наверное, про духов, которые обитают в иных мирах, а потом вселяются в людей и творят всякие безобразия.

— Вот именно, напьются пива и потом творят.

— Ха, ха! Это вы про меня? Ну уж нет, никакой дух в меня не вселится.

— Конечно, сразу одуреет от алкоголя. Хватит дышать на меня перегаром!

— Это ж не перегар, это дух моей привязанности к вам, Наташа.

— Так скажите духу, чтобы отвязался.

— Это невозможно. Вы видите, сколько мы про духов разговариваем. Пора бы перейти уже к телу.

— Еще чего! Перебьетесь без тела.

— Но почему же, Наташа, почему? Вы же девушка свободная.

— Откуда ты знаешь?!

— О, уже на ты перешла. Значит, правда.

— Какое тебе дело? Есть квас, да не для вас!

— Да ну, бросьте, я же к вам со всей душой.

— Не видно твоей души, что-то другое вместо нее…

— А другое куда ж денешь?

— Так… — она скорчила брезгливую гримасу.

— Ладно, я уже угомонился. Первое знакомство, будем считать, состоялось.

— Первое — и последнее.

— Ну что вы! Еще не вечер.

14

Когда мы плюнули на непокорный принтер и стали отмываться, был шестой час вечера. Серега, отозвав меня в сторону, понизив голос и оперируя полунамеками, напомнил, что хотел взглянуть на отрезанный палец, который лежал у меня в морозилке.

— На кой черт он тебе? — вызверился я. — Что-то думать надо, а ты ерундой маешься…

— Завтра, раздадим листовки…

— Какие, к черту, листовки — тридцать штук!

— Ничего, что тридцать…

— Надо побыстрее освободиться от тех придурков, иначе убьют вообще! Или листовки раздать, или…

— Или, Стас, или.

— Мы дотянем так до…

— На завтра есть кое-какие наметки. Возле «Посейдона» этого дурацкого, с утра…

— Возле «Посейдона таки, да? Без него не обойдемся?

— Че ты несешь? То бумажки рвешься раздавать, то…

— Поэтому ты принтер выронил?

— Чего?…

— Ничего! Я видел.

— Че ты видел?

— Ладно, проехали!

— Конечно, проехали! Раз уж начал болтать — продолжай!

— Чего продолжать? Держал нормально принтер — а потом раз — о пол его!

— Ну ты, дурак! Случайно выронил!

— Да хрен там случайно… — обронил я примирительно, жалея, что начал разговор.

— Ну, ты даешь! — горячился Серега. — помогаешь ему, а он…

— Ладно, ладно! Ну, рассказывай, какие наметки, что?…

— Завтра увидишь! Сейчас все равно уже вечер, что ты сейчас сделаешь? Как раз время расслабиться, отдохнуть. И вообще — обещал показать — показывай. Пива по дороге возьмем.

Мне не хотелось показывать кому бы то ни было палец сына. Мне казалось, что этим я совершаю некое святотатство. Хотя, конечно, палец мертв, и что за вред будет оттого, если кто-то на него взглянет. Я лелеял смутную надежду, что пиво заставит Серегу забыть о своих намерениях.

Но он не забыл, и когда мы пришли ко мне, прихватив двухлитровую бутылку «Балтики», он мягко намекнул, зачем мы здесь. С подступившей к горлу тошнотой я отворил дверцу морозильника и запустил руку в правый дальний угол. Не нащупав того, чего искал, я пошарил среди обжигающе — холодных и твердых, как сталь, кусков свиного мяса в целлофановых пакетах. Поначалу двигал я пальцами медленно и аккуратно, чтобы ничего не повредить в устройстве холодильника, но затем дрожащей рукой раскидал все бесцеремонно.

— Его нет, — не узнавая собственного голоса, прикрыв дверцу и отступив, выдавил я из себя.

— Как нет? В другое место не ложил?

— Нет, в другое место не…

— Может, его и не было? — с тенью иронии обронил Серега и поглядел на меня изучающе, как смотрит врач на пациента. Я разозлился.

— Как это не было?! — раздраженно бросил я. — Я что, по-твоему, придумал все это? Что за хрень! Может, жена приезжала?

Я отправился в коридор и стал осматривать там все, как сыщик место преступления — нет ли признаков, что здесь побывала Марина — сумки, одежды, обуви, но ничего подобного не обнаружил. Я понимал, что если бы хоть тень догадки промелькнула у жены о том, что лежало в морозилке по соседству с кусками замороженного мяса, она не дотронулась бы до того страшного свертка, и бежала бы от холодильника, как от зараженного бубонной чумой.

— Ну что, не было жены? А где она вообще?

— Поехала к своим… вроде не было.

— Так что тогда? Где?…

— Откуда я знаю! — вспылил я.

Я вернулся на кухню. По-видимому, хотя мне и не хотелось этого признавать, тот всеведущий тип снова вмешивался в мою жизнь, жестоко потешался надо мной, преследуя свои цели. Для него не существовало тайн и преград, никакие замки не являлись препятствием. Теперь он, недолго думая, подкинул мне новый сюрприз, новое испытание.

— Давай-ка лучше пивка дернем, — предложил Сергей.

Я согласился. Нехорошие нотки послышались мне в голосе товарища — недоверие, и это вызывало дополнительную тревогу.

Повинуясь правилам гостеприимства, я снова открыл холодильник, хотя знал, что никакой готовой еды там нет. На второй полке снизу стояло несколько банок с вареньем — сомнительная закуска к пиву; на переднем плане красовалась банка с борщевой заправкой. Ее содержимое приковало мой взгляд — кроваво-красное месиво разбудило во мне жуткие ассоциации и вызвало тошноту. Вот так, пришло мне в голову, можно и из человека сделать такое месиво, какую-нибудь консерву, приправу к каннибальской трапезе. Поедаем же мы трупы животных, беспощадно истребляя их, вонзая нож в сердце, рубя голову, сокрушая обухом по черепу, сжигая электрическим током, не задумываясь о чудовищной боли и смертном ужасе, которые они, без сомнения, испытывают в последние мгновения своей безрадостной жизни. Извращаемся же в изобретении способов, как бы поаппетитнее приготовить эту мертвую плоть, как целесообразнее использовать ее компоненты, чтобы ничего не пропало зря — кожу, мясо, кровь, внутренние органы. Вот так и тело человека можно перемолоть на какой-нибудь дьявольской мясорубке. Нож из закаленной стали одолеет и сухожилья, и кости, и черепную коробку. Так любого из двуногих, который приписывает себе величие и неприступность, можно закатать в банку и поставить в холодильник, про запас, не особенно задумываясь, кем это было когда-то. От этих мыслей и образов, въедавшихся в мозг и пенивших кровь, тошнота достигла апогея. Я поспешно прикрыл ладонью рот и бросился в ванную.

Как только я притворил за собой дверь, раздался телефонный звонок. Серега, вскочив из-за кухонного стола, быстро отыскал трубку и ответил.

— Стас, тебя.

Сполоснув рот и поспешно утершись полотенцем, я вышел из ванной и вцепился трубку.

— Значит, в одиночку ты не справляешься, — услышал он знакомый голос. — Решил помощника подключить.

— Опять ты. Чего тебе надо? Кто ты такой?

Слова мои прозвучали скорее просительно, чем требовательно. Я оперся рукой о спинку кресла, словно без поддержки тела вести разговор был не в силах.

— О-о, что-то ты захирел, твой голос не соответствует голосу избранника, которому выпало создавать собственный мир. В чем дело? Ты сдаешься по любому поводу: получаешь посылку — расстраиваешься, пропадает она — опять ты в трансе. Тебя не поймешь. И это человек, который должен свернуть горы!

— Зачем ты забрал это?

— А что, оно тебе так надо? Ты сам просишь? Я могу прислать еще.

— Не надо.

— Знаю, что не надо. Я, в отличие от тебя, договоры соблюдаю. Если не сделаешь, что велено, снова получишь посылку. И ты знаешь, какую.

— У меня не получится. То, что ты требуешь, нереально! Где я возьму эти деньги за три дня? Послушай, давай прекратим это… что ты выдумал такое? Я продам… машину, еще что-то, и заплачу тебе, но отдай мне сына! Зачем тебе это все… подумай сам!

— Условия остаются прежними, — сухо прозвучал ответ. — Ты можешь, и сделаешь. Или ты согласен отдать сына за грехи, за никчемность этого мира? Давай, сдавайся, признай свое поражение — и пусть сын отвечает за твою слабость, твою несостоятельность! Заткни ребенком дыры своего несовершенства, отдай его на заклание! Пусть отдувается вместо тебя.

— Что за ерунда, да ты просто больной…

— Больной в данном случае — ты, и для твоего излечения требуются радикальные средства. Поучись у своего напарника — он, кстати, больший реалист, он более приспособлен к жизни. Всё, разговор окончен, — он отключился.

— Кто это был? — развязно спросил Серега, развалившись на мягком стуле, за кухонным столом, заложив ногу за ногу и ласково поглаживая стакан с пивом.

— Это был он.

— Он?

— Да. Послушай, Серега, ты не брал…

— Что не брал?

— Сверток в морозилке…

— Какой сверток? Палец, что ли? Ты что? — Точно не брал?

— Да зачем он мне? Я что, на идиота похож?

— Он все знает, Серега, все! Послушай, мне и так сейчас тяжело…

— Да кто он и что знает? Ты что, Стас?

— Тот, который звонил только что.

— Какой еще «тот»? Я же брал трубку! Это баба была, Стас, баба!

15

Наутро, когда я проснулся и некоторое время пролежал, глядя в потолок, мне пришла мысль, не сошел ли я с ума. Это меня даже развеселило, и я тотчас подумал, что все это ерунда, хотя знал, что большинство психов уверены в своей нормальности. Пьянки, после которых я мало что помнил, шокирующие происшествия последних дней — все это зарождало во мне ростки недоверия к собственной способности адекватно воспринимать реальность. «Вот ведь подстроил, сука!» — подумал я про того демона, манипулировавшего моей жизнью. Злоба затопила меня настолько, что я вцепился зубами в край одеяла и стал с рычанием мотать головой, словно взбешённый пёс, рвущий шкуру противника. Вслед за вспышкой злобы пришло бессилие, штормовой волной накатило отчаяние. Я не видел выхода, ничего сделать нельзя; весь мир сговорился и ополчился против меня.

Теперь я не мог доверять даже Сереге, хотя, как и прежде, буду жать ему руку при встрече, как ни в чём ни бывало разговаривать, и принимать от него участие и помощь. Кто взял палец? Если Серега, то я уже и не знал, как поступать. Я старался вспомнить, воссоздав поминутно вчерашний вечер, когда он мог это сделать. Может, и были мгновения, когда он оставался на кухне один, но все равно это выглядело нереально. Все перемешалось у меня в голове, как компоненты раствора в бетономешалке. Возможно, Серега один из них. Несмотря на это это, я не хотел участвовать в этой игре в одиночку. Хотя с Серегой я решил держать ухо востро и действовать по обстоятельствам.

Новый день, четвертый из выделенных мне шести, задавался таким же жарким, как и предыдущие три недели. Казалось, ничего не изменится в этом мире до скончания веков. У меня едва хватило душевных сил уделить внимание собственному здоровью — плеснуть на синяки холодной водой, смазать ссадину на голове йодом. Проделывая это, я чувствовал раздражение, словно с жестокого похмелья.

В десятом часу утра мы с Сергеем с пачкой листовок стояли у входа в «Посейдон». Пачка выглядела жалким образом, и если бы явились бандиты с проверкой, мы вполне могли закончить день в реанимации. Серега, как всегда, держался бодро. Припухшая переносица его посинела, казалось, еще больше, под глазами были хорошо заметные, неизменные в последнее время мешки. Не слишком презентабельный вид, тем не менее, не мешал ему безо всякого смущения приставать к прохожим, навязывать листовки, красочно расписывая все прелести магазина «Посейдон».

Я с хмурым лицом подходил к людям и молча протягивал им продукт приказавшего долго жить принтера. Лишь когда бумажек оставалось несколько штук, я с трудом заставил себя произносить пару слов.

В очередной прохожей, бодро шагавшей по тротуару, я вдруг узнал знакомую, Светку. Светка была в облегающих черных джинсах и белой футболке с довольно низким вырезом на груди. Флюиды чувственности исходили от нее, как аромат от цветущих лилий.

— Боже, что это с вашими лицами?! — всплеснула она руками.

— Ерунда, бандитская пуля, — бодро заявил Серега.

— Ничего себе пуля! Целый снаряд! Что это вы — бумажки раздаете? — спросила она.

— Как видишь! Налаживаем сбыт электроники.

— Ага, это как раз то, что нужно. Я телевизор хотела посмотреть.

— О-о, телевизоров у нас хоть завались. Иди, выбирай! — вальяжно, словно магазин был его собственностью, предложил Серега.

— Да уж, выбирай. Пока только посмотрю. Муж не слишком колется на телевизор. Вбил себе в голову, что там один бред показывают, и твердит, что старым обойдется.

— А со старого, че, пыль сыпется?

— Нет пока, но скоро посыпется.

— Это Иван, что ли? — спросил я.

— Он самый.

— Мы его быстро уламаем! Заходи, выбирай! Сегодня и привезем, — убеждал Серега.

— Нет, сегодня не получится. Только появился свет в окошке, так на тебе…

— Стряслось что?

— Вот именно, что стряслось. Бабушка умерла.

— У Ивана бабушка была жива? — удивился Серега.

— У Ивана еще и прабабушка могла быть жива. В их роду много долгожителей.

— А сколько ж бабушке лет?

— Девяносто восемь.

— Ничего себе!

— Вот именно. Так что теперь не до телевизора. Зайду, отведу душу, потом на кладбище поеду. Яму выкопали трактором, надо вручную подчистить. Пару человек найду, чтобы сделали. Мне приходится этим заниматься, Ивану все некогда.

— Давай мы подчистим, — предложил Серега.

— Ты чего, рехнулся? — хмуро возразил я. — Что тебя несет во все стороны?

— Что там, на кладбище, много работы? — Серега будто не слышал моих слов.

— А я знаю? Может, на пару часов. Кстати, я на машине, быстро доедем. Так что, если хотите…

— Хотим, хотим, почему ж нет, — развязно улыбнулся Сергей.

— Ты забыл, что нам надо делать? — я заводился все больше.

— Не забыл, наоборот… Это ты не умеешь использовать… Ну, в общем, подумай, о чем я. Расчистим могилку, похороним бабушку, купим телевизор…

Светка сдержанно хохотнула. Я бросил на нее сердитый взгляд и нахмурился еще больше.

— Мы сейчас, — игриво произнёс Серега, и, вцепившись мне в локоть, отвел в сторону.

— Ты что, не догоняешь?

— Что я не догоняю?

— Они телевизор хотят купить… У Ивана деньги есть, и не только на телевизор! Он же типа предприниматель, из дерева что-то строгает, еще какие-то станки в сарае стоят. Не доходит до тебя? Я тебе вчера о чем долдонил? Это оно и есть, Светку ждали…

— Ты что, дурак что ли? — обронил я, но уверенности в моем голосе не было.

— Я дурак, что связался с тобой!

— Ты подведешь меня… под монастырь!

— А сейчас ты где? Головой думай, а не задницей! А вся страна где? Хочешь еще глубже в задний проход залезть? Давай, продвигайся глубже, дрыгай ножками!

— Да пошел ты… — я тяжело дышал, не зная, на что решиться.

— Поехали на кладбище, — Серега вдруг изменил тон, — я ж тебе о чем… Подчистим могилку, заработаем, если ты так… Потом еще могилок найдем… А ты что подумал? Ну, че стоишь, как пень? Девчонка ждет! А смотри, какая фигурка у нее…

Светка хорошо водила машину. Маленький, не новый, но вполне приличный «Форд» был послушен в ее худощавых загорелых руках. Всю дорогу Серега, сидевший спереди, не умолкал, словно транзистор, выдавая комплименты вперемежку с шутками. Света отвечала улыбкой, иногда переходившей в хохоток, что не мешало ей уверенно лавировать в автомобильном потоке. Что-то шальное прорывалось в ней время от времени, бесшабашное, что делало ее похожей на Сергея. Но в бесшабашности своей она старалась соблюдать меру, негромкий смех ее умолкал раньше, чем, казалось, можно было бы. Взгляд ее метал искорки, но тотчас словно тоска охватывала ее, искорки гасли, и взгляд она отводила.

— Как такой женщине отказать в покупке телевизора! — провозглашал Серега очередной комплимент, и подымал руку, словно держал бокал с вином. — Иван совсем мышей не ловит.

— Ивану мыши до одного места, — с досадой отвечала Света.

— Я бы тебе не то, что телевизор купил…

— Да, конечно… Иван не понимает, для чего телевизор вообще нужен…

— Ну, он дает!

— Микроволновка два раза ломалась, и два раза он ее в ремонт сдавал — все равно не греет ни черта… Он и в третий раз собрался нести.

— Что это у вас все ломается? Или одна микроволновка?

— Ага, одна. Я сама ломаюсь все чаще.

— Давай я тебя починю.

У кладбища мы остановились на заасфальтированной парковке у сосновой посадки, подальше от любопытных глаз. Я с камнем в сердце выбрался из машины, Сергей со Светой остались. Были они наедине минут пять, в течение которых я без дела слонялся среди сосен по желтоватой, поникшей, забывшей, что такое дождь, траве. Меня разбирала злость из-за бесшабашности Сергея, злость на то, что, невзирая на мои проблемы, он находил возможность поразвлечься. Время, отпущенное мне для дела, для спасения сына, уходило безвозвратно, как вода в мертвый песок раскаленной пустыни, а я вынужден околачиваться здесь, на кладбище, и ждать непонятно чего. С другой стороны, что-то нравилось мне в этой бесшабашности, в этой свободной до неприличия натуре, в вольной жизни, которой у меня, пожалуй, никогда и не было. Временами мне хотелось положиться на своего товарища, положиться во всем — пусть говорит, что делать, пускай творит, что хочет, и все у нас получится, и я верну сына. Но затем злоба снова вскипала, и меня охватывало желание схватить что-нибудь тяжелое и врезать Сереге по голове, после чего молча делать свое дело, исправлять ляпы, которые мы уже допустили. Хотя, что делать, я толком не знал.

Я взглянул на «Форд», стоявший в тени сосен, в уютном месте, если можно назвать уютным место подле раскинувшегося за оградой моря кладбищенских памятников, этих символов безвозвратных потерь, и меня охватила зависть. Я не знал, что делали в машине те двое, скорее всего, всё ограничивалось флиртом. Мне тоже нравилась Светка, и я тоже был не прочь оказаться на месте Сереги, не прочь впиться губами в ее загорелую шею и запустить, содрогаясь от сжигавшего тело желания, руку в ее трусики. Порой только это казалось мне настоящей жизнью, лишь этого требовало естество, забывая обо всем ином на свете. Даже необходимость что-то предпринимать для спасения сына отходила на второй план, когда я мысленно прикасался к плоти красивой женщины.

Интересно, а тот, злой демон, с такой жестокой бесцеремонностью ворвавшийся в мою жизнь — как он относится к женщинам? Изверхне и холодно, со спокойствием высшего существа, вершителя человеческих судеб? Или вожделение, затапливающее все тело горячей волной вожделение мучает и его, пуская слюнки по подбородку? Может быть, на самом деле он — жалкое существо, лишенное спасительного общения с себе подобными, зверушка, которая прячется от жизни, исходит чёрной завистью к чужому счастью? Иначе откуда такие бурные фантазии, такие далеко ведущие поступки — воровать детей, резать им пальцы, заставлять отца то спать с собственной женой, то зарабатывать, не брезгуя средствами, требуя из них только пятую часть?

Я представил его невзрачным человечком, поседевшим, обрюзгшим, злым на все и вся, с подозрительным до тошноты взглядом и неудовлетворенным судьбой. Но при этом он возомнил себя самым умным и достойным большего. И вот этот его ум, действительно, может быть, незаурядный ум, подвиг его на деяние. Я научу вас жить, никчемы, я взращу из вас нечто, превышающее обывателя — вот в чем стержень его поступков, вот где закавыка.

И все же — как лихо закручено, как обстоятельно и в какой-то мере сверхъестественно. Где уж тут обычному ноmo sapiens, даже самому умному, самому богатому; тут что-то иное…

Тут же, вступая в противоречие с самим собой, я последними словами ругал себя за эти фантазии. Какая-то банда подвизалась на таких баранах, как я, а мне придумалось что-то чуть не сверхъестественное, взятое из старых, давно выпавших из обоймы книг. Кто, зачем? В наше время, когда вежливость и толерантность не последние вещи, не так просто схватить за шиворот и выплюнуть в лицо обвинения. Но я наеживался, готовя себя к чему-то подобному.

Мы прошли мимо недавно выстроенной церкви, небольшой, но помпезной, из дорогого серо-коричневого кирпича, монолитом возвышавшейся над кладбищем. Под куполом церкви я увидел человека, который висел на альпинистских тросах и производил какой-то ремонт. Это показалось мне символичным — результат человеческого упорства и достижений на службе у вечного и всемогущего, то, что должно пронзать вселенную и руководить нею, не может обойтись без услуг несовершенного существа с каким-нибудь примитивным инструментом и замазкой в натруженных руках.

Мы шли дальше. Взгляд мой, повинуясь настроению, мимовольно стал зацепаться за детские фотографии на памятниках. Нежные лица, наивные глаза, так мало в этой жизни повидавшие, беззащитные существа, которые ничего не успели узнать о мире, кроме одного: беспощадная мука болезни, немилосердный рок несчастного случая. Поступь моя стала тяжелой, словно в одно мгновение я перешагнул невидимый рубеж старости.

Серега поутих, умерил пыл, хотя время от времени все же выдавал перлы ироничной дури. Для него будто не существовало кладбища, он словно отмахивался от царства мертвых с его всевластностью разложения, страшного для живых своей неотвратимой перспективой, не думал о смерти, не переживал о будущем. Повседневная жизнь, естественные потребности плоти, хоть незаметно день за днём и пожиравшей себя, были для него важнее. Весь вид его и пафос слетавших с языка слов словно провозглашали: лишь дураки беспокоятся о завтрашнем дне, только зануды думают о том, чего не видят перед глазами сейчас; пусть же торжествует сиюминутность.

Работы было довольно много. Вооружившись извлечёнными из багажника «Форда» лопатами, мы спрыгнули в вырытую трактором яму и принялись бросать наверх присохшую на щедром солнце глину. Не успели мы сделать и половины, как неподалеку, среди памятников показались две фигуры в вылинялых футболках. Фигуры пошатывались от опьянения. Света, приметив их издали, обеспокоенно вздохнула.

— А она мне говорит: убей его, — вещал один из них другому. Приземистый, плотный, с широким землистым лицом, он выглядел старше своего товарища. Говорил он неспешно, спокойно, словно рассуждая о самых обычных вещах.

— Понимаешь? Говорит: убей его. Ну, я его не убил! Сосед, нормальный мужик… ну, было там… с кем не бывает? Какого хрена я буду убивать его? А она, — он сделал паузу и с претензией повел рукой, — говорит: убей его.

Напарник его (это были могильщики), сухонький, с красным носом, выделявшимся на испитом, сморщенном, как квашеное яблоко, лице, словно клюв на голове экзотической птицы, мерзко захихикал.

Подойдя к нашей яме, они умолкли. Тот, который рассказывал, как он помиловал соседа, с претензией умостил кулаки на бедра и выпученными на одутловатом лице глазами уставился на нас.

— Не понял я, — хрипло обронил он, — что здесь происходит?

— Ничего не происходит, — ответила Света.

— Как это ничего не происходит? Вы че, издеваетесь? — и он добавил несколько мерзких ругательств.

— Чего случилось? — бросил я, не прекращая работы.

— Чего случилось? — перекривил меня могильщик и подступил ближе к краю. — Это наша работа, наша территория, а он спрашивает — чего случилось! Вы пришли отнимать у нас кусок хлеба?

— Какой еще кусок хлеба? — возмутился Серега. — Что они несут?

— Ну, так получилось, — сказала Света.

— Так получилось? Хорошо у вас получается! Вылазьте из ямы, и быстро!

— Счас! Нашлись мне начальники! — гаркнул Серега.

— Да я и хотела сначала вас нанять… — пробормотала Света.

— Хотела она! Вот и нанимай!

— Получилось у них, — выдал второй и опять захихикал.

— А сколько это стоит?

— Три с половиной.

— Чего? — возмутился Серега, прекратив швырять землю. — Каких три с половиной? Сами сделаем!

— Ага, сами! Не вы здесь будете командовать, вашу мать! Вылазь из ямы!

— Да пошёл ты! Валите отсюда по-хорошему! Работнички нашлись, — снова, как ни в чем не бывало, Серега принялся копать.

Старший, помиловавший соседа, выдал длинную порцию матерщины. Света исподлобья взглянула на него и отвернулась. Он подступил еще ближе к краю и наклонился, словно усомнившись, что его услышат. В его словах появились угрозы физической расправы, но напарник благоразумно ухватил его за руку и потянул назад.

— Черт с ними, пошли! — кричал он ему, словно глухому.

— Как это черт с ними? Нет!

— Пошли, сдались они тебе!

— Жлобьё, мать их… Я не дам отбирать у себя кусок…

— Проваливайте отсюда! Быстро! — заорал Серега, прекратив работу и отшвырнув лопату, раскрасневшееся лицо его пылало злостью.

— Я тебе, сука, провалю! Голову сейчас провалю! Мозги размажу по…

— Пошли, говорю! Не заводите его, он в Афгане служил… Пошли, пошли! Тебе сегодня в ночную идти, а ты начинаешь…

Могильщик потащил товарища, как буксир инертную, неповоротливую баржу. Тот орал матом без остановки, глаза его остекленели. Шагов через двадцать он споткнулся об одну из оградок и чуть не упал. Это вывело его из себя окончательно, и он с диким ревом принялся расшатывать злощасную оградку. Напарник, с опаской оглядевшись, покрепче схватил его за руку, и, перекрикивая уговорами рычание и ругань, пытался оттащить его от ни в чем не повинной оградки. Наконец, это ему удалось. Обнявшись, шатаясь и не прекращая сквернословить, они направились в сторону кладбищенской сторожки.

16

Когда мы закончили работу, Света настояла на том, чтобы поехать к ней домой. Вернувшись к машине, оставленной за оградой, мы увидели, что «Форд» странно припал на левое колесо. Колесо было пробито. Серега вскипел, выругался, схватил меня за предплечье и потянул обратно, в сторону кладбища.

— Это они! — орал он. — Идем, прибьем тех уродов, кишки из них выпустим! Сразу надо было ставить их на место — машина была бы целая!

— Куда идем? Ты что, не знаешь, что мне надо делать? — я со злобой высвободил руку. — Уже и так проблем выше крыши — ты еще новых ищешь!

— Вот именно, что проблем! Оттого и проблемы, что ты сносишь все, что тебе… Есть повод сбить с них деньги!

— Что ты собьешь с тех алкашей — они с утра уже все пропили, если что и было!

— Нельзя прощать такое! Поставить на место — и драть бабки!

— Я говорил тебе, что не стоит сюда ехать! Запаска есть у тебя? — повернулся я к Свете, стоявшей с одеревеневшим лицом.

— Есть. И не надо было ехать, кто вас силой тащил?

— Давай запаску. Из-за этой чертовой могилы…

Я выпалил это нервно, со злостью и тут же осёкся, пожалев о сказанном. Деланно-быстро я подошел к багажнику и озабоченно заглянул внутрь, желая поспешностью загладить неловкость.

— Это бабушкина могила, а не чертова.

— Да не обижайся, я не хотел…

— Что это с ним? — обернулась Света к Сереге.

— Да все нормально. Летнее обострение.

Он злобно сплюнул в сторону кладбища и стал нехотя помогать мне с колесом.

Дом Ивана, небольшой, но добротный, старой, красного кирпича постройки, располагался за городом, в некотором удалении от пыли и шума автомобильных дорог. Сразу за уходившим под уклон огородом притаилась речушка, густо заросшая камышом. Во дворе, рядом с гаражом, был выстроен цех из белого кирпича, казавшийся добротнее самого дома. Из цеха через приоткрытую дверь доносился визг пилорамы и деловитые перекрикивания рабочих. У боковой стены цеха, прикованная цепью, лежала, вывалив от жары язык и содрогаясь от тяжелого дыхания, огромная кавказская овчарка.

У Ивана были голубые глаза и черные, как смоль, короткие вьющиеся волосы. Левое подглазие обрамлял хорошо заметный синяк. Лицо его было слегка изъеденным, словно после оспы. Разговаривая с людьми, он недоверчиво прищуривал правый глаз, будто хотел сказать: что вы там несете, не слишком — то я вам верю. Ростом он был невысок, но довольно крепкого сложения. На вылинялой рубашке с короткими рукавами кое-где прицепились завитки деревянной стружки.

Исподлобья взглянув на непрошеных гостей, местами вымазанных глиной, он вопросительно уставился на Свету.

— Иван, привет! — гаркнул Серега. — Ты что, не узнаешь нас?

— Узнаю, узнаю, — обронил Иван и нехотя протянул руку.

— Случайно встретила знакомых, — виноватым голосом сказала Света. — Они подчистили могилу… а то мужики эти, на кладбище, заломили цену…

— Надо было им вломить… — пробасил Серега. — Обнаглели, мразь…

— Что уже? — с подозрением спросил Иван, с претензией глядя на жену.

— Да… с колесом проблемы. Потом расскажу.

— Что с колесом, какие проблемы?

— Да эти придурки колесо пробили! Говорил я, пойти сбить с них… — выпалил Сергей.

— Да ты что? Колесо пробили? Сэкономила! — гаркнул Иван.

— Я хотела как лучше…

— Ты всегда хочешь как лучше! А выходит — как черт знает что! Почему я сам не поехал? Но не могу же я разорваться, в конце концов!

В сарае зазвенела пилорама. Тыльной стороной ладони Иван смахнул со лба капли пота, всё так же стоя, как столб, на месте, с пылавшим от гнева лицом, не зная, что делать дальше. Света с досадой поглядела в сторону, закусила губу, и, повысив голос, предложила:

— Я приготовлю что-нибудь, ребята голодные, долго возились с ямой.

— Яму-то хоть нормально подчистили? Завтра похороны, я обещал отцу, что все сделаю… И я сделаю! — он повысил голос почти до крика. — Поехали! Поехали, проверим, все ли нормально…

— Иван, успокойся! Что ты начинаешь! Твоя дотошность с ума меня сведет!

Она решительно прошла мимо мужа, остановилась, и, полуразвернувшись, ни на кого не глядя, позвала всех в дом.

— Бабушке было девяносто восемь… Это ж гордость семьи! И похоронить нормально не можем… — бубнил Иван.

— Да все можем, все там нормально, говорю тебе! Что ты ведешь себя, как идиот! — огрызнулась Света.

Мы направились к дому. На губах Сереги тлела едва заметная ухмылка. Я недоуменно поглядывал под ноги. Иван вошел последним, медленно и тяжело подымаясь по скрипучим ступенькам. Лицо его горело, выражая и претензию, и досаду, и решимость поступать по-своему. С крыльца он зло сплюнул и прикрыл за собой дверь.

Обстановка была простая, ничего лишнего — мебель собственного производства, не новая, вышедшая из моды, но добротная и функциональная. В гостиной царило некоторое запустение: диванное покрывало сползло со спинки, ближайшее к входу кресло стояло чуть не на проходе, книжный шкаф, книг в котором было мало, и стояли они как бог на душу положил, был распахнут. На полу, возле дивана, валялись спортивные брюки.

В кухне, куда позвала нас Света, было не лучше: на большом дубовом столе помещалась раскрытая трёхлитровая банка квашеных помидор рядом с пустыми грязными кастрюлями, тарелками с остатками еды и разного вида солонками. На рабочем столе у плиты валялись мокрые тряпки вперемежку с немытыми ложками и хлебными крошками. Видавший виды холодильник громко и неприятно дребезжал. С ненавистью взглянув на всё это, Иван уже открыл было рот, чтобы выдать упреки, адресованные жене, но сдержался.

— Нам надо было сходить в магазин, взять что-то… — неуверенно произнёс я.

— Что ты там возьмешь, в магазине? Ни черта там нету, отрава одна. У меня все натуральное — помидорчики, огурчики. Самогонку пьете? — выплюнул Иван с вызовом, не в силах унять недовольства. — У меня из сахара, не из какого-нибудь дерьма… Садитесь! — властно скомандовал он.

Мужчины расселись. Света поставила картошку разогреваться на газ, достала из холодильника сало и огурцы. Иван извлек из навесного шкафа бутылку. Самогонка была крепкой, как огонь, почти без запаха; после второй рюмки я почувствовал легкое опьянение.

— Откуда у тебя синяк под глазом? — спросил Сергей, накалывая вилкой маринованный огурчик.

— А-а… — Иван провел пятернёй по лицу. — Откуда у тебя рожа побитая? — с вызовом в свою очередь спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Твари одни хотят лесопосадку забрать, здесь неподалеку. Местные придурки и так деревья рубят, на дрова, так эти вообще собрались коттеджи там строить. Забором уже огородили; природа — лес, речка, пляж там, а народу теперь — хрен. Мы вышли протестовать, собирали людей — так пришло человек сорок, не больше. А ведь могло ж четыреста! Они уже технику пригнали, деревья начали пилить, расчищать под застройку. Мы им забор сломали, а они привезли каких-то бандитов… вот мы с ними и… Выкинули нас оттуда, как последнюю шваль! А ведь если бы собрались все вместе, да как дали бы им! — он грохнул кулаком по столу, глаза его налились кровью.

— Ага, дали бы, — иронично отозвалась Света, наводя порядок на столе у газовой плиты. — Уже дали, судя по твоему глазу. Закон на их стороне, все на их стороне…

— Какой там закон! Убить их всех, собак…

— В самом деле — сила на их стороне. Почему бы тебе не пристать туда, где сила? — спросил Сергей.

— Плевать я хотел! Какая-то местная банда взяла власть…раздавить их всех! — с ожесточением он схватил бутылку и стал наливать.

— Голову расшибешь — их давить. Телевизор бы лучше купил, и угомонился бы, — вел свое Сергей.

— На кой черт мне телевизор? Мне оборудование надо покупать, расширять производство.

— Кругом кризис, а ты расширяешь производство.

— Плевать мне на кризис. Спад конечно есть, но… Я уже цены понизил, и еще буду понижать… Хороший товар, по нормальным ценам, и никакой кризис не страшен. Вон, теплицу будем ставить, помидоры — огурцы выращивать.

— Я слышал, — сказал Сергей, не переставая жевать, — если химии не бросать, то ничего в теплице не вырастет.

— Вырастет! Перегной, все натуральное…

— Но меньше, чем если подкармливать.

— Может, и меньше, но дерьма людям я продавать не буду.

— Другие продают, все продают, а ты не будешь. Больше бы зарабатывал. Похороны бабушки сколько обойдутся?

— Да, все сейчас дорого…

Он задумался, упершись в стол тяжелым взглядом, застыв с вилкой в одной руке и куском хлеба в другой.

— Ну вот, а ты такой упрямый. Хороший товар, да по хорошим ценам… — иронично передразнил его Серега. — Дерьмо, да по максимуму! А сколько, ты говорил, бабушке было лет?

— Девяносто восемь.

— С ума сойти, давно пора…

— Что ты несешь?

— Я ж медик, я знаю. Насмотрелся… В тридцать восемь люди ласты клеят, а тут девяносто восемь… Чего так расстраиваться?

— Она долгожитель, и мы будем… — понизив голос, с детским упрямством гнул своё Иван.

— Да, с твоим характером будешь ты, — включилась Света. — Лезешь везде, куда не просят. Нервы портишь себе и другим…

— А ты помолчи! — Иван злобно сверкнул глазами в сторону жены. — Наша земля, наши леса, реки — дух природы, творения, дух земли…

— Ну, ты загнул!

— А вы — могилу не могли нормально подчистить, колесо угробили…

— Бабушке уже все равно, какая там могила.

— Мне не все равно! Да и ей не все равно! Откуда ты знаешь?

— Духам земли, скажи еще, не все равно. — В голосе Сергея звучала ирония. — Да, духам земли не все равно.

— Ты прям язычник какой-то! Думаешь, непонятно про что. Телевизор лучше купил бы, чтоб жена… не скучала.

— А она и не…

Иван с подозрением взглянул то на жену, то на Серегу, на скулах его заиграли мышцы.

— Я и вижу, что она не…

Серега становился все более развязным, словно опьянел больше других. Иван аккуратно положил вилку на стол, медленно поднялся и с окаменевшим лицом вышел из кухни. В коридоре он развернулся и негромко позвал Свету. Та пошла за ним, и вскоре мы услышали в глубине дома грохот с маху закрывшейся двери. После этого грохнуло что-то еще, и пошел разговор на повышенных тонах.

«Что ты мелешь, что ты напраслину на меня возводишь! — в конце концов разобрал я выкрик Светки. — Выпил — и руки распускаешь!».

Снова грохнула дверь, на этот раз, по-видимому, открываясь. Тяжелой походкой, косолапо покачиваясь из стороны в сторону, вошел Иван, и с порога заявил:

— Вот что, ребята, собирайтесь — и на выход.

— Чего случилось-то? — проскрипел Серега.

— Ничего не случилось. Пока.

— Пока… — язвительно повторил Сергей.

— Вот именно, пока.

— Да ладно, пойдем, — примирительно произнес я и поднялся.

— Пойти-то мы пойдем… Мы хотели по-дружески, помогли яму расчистить… А раз так… Ты знаешь, сколько могильщики заломили? Серега многозначительно потер большим пальцем указательный. — Делай выводы.

— Никаких выводов я делать не собираюсь. Вы засиделись в моем доме.

— Ах, в твоем доме, — Серега встал и приблизился к Ивану, вызывающе уставившись ему в лицо. — А в твоей могилке мы не засиделись? От всяких придурков могли пострадать, экономя твои деньги! А теперь — в твоем доме…

— Это не моя могилка, а бабушки.

— Да какая к черту разница! Это, кстати, мы уже слышали, спелись всем семейством. Радуйся, что не твоя…

— Идите отсюда.

— Сначала заплати нам за работу.

— Ничего я вам платить не буду.

— Тогда хрен мы отсюда уйдем! Давай, наливай! Будем пить и жрать до утра!

Иван схватил Серегу за воротник и потащил его из кухни, трикотаж футболки затрещал в его руках. Серега ухватился за его запястья, намереваясь то ли оказывать сопротивление, то ли просто не позволять большего, но Иван все же доволок его к выходу и с грохотом прижал спиной к двери.

— Ладно, ладно, пойдем, раз так… За работу, значит, даже не платишь… Ну что ж, духи земли, я думаю, будут рады такой возможности…

— Да, будут рады… — Иван отпустил его и, тяжело вздохнув, отступил на шаг.

— Посмотрим, как они, духи земли, отреагируют на такую твою справедливость…

Мы вышли со двора и направились вдоль улицы. Солнце уже клонилось к закату. Жара немного спала, дышалось легче, но кровь, разогретая самогоном, бешено пульсируя, стучала у меня в висках.

— Целый день потеряли… — со злобой произнес я.

— Ничего мы не потеряли… — уверенно процедил сквозь зубы Серега. — Ты что, не понял — у него бабки есть! Расширяться он вздумал, станки покупать, пользу людям приносить… Это в нашей-то стране — пользу людям! Идиот! Мы ему сегодня пользу принесли, пахали полдня, как проклятые, а он нас как отблагодарил? Ну, паскуда! Очередной футболке конец… Разве ты не видишь, что я был прав? Не зря нас сюда занесло! Не зря… Идем сегодня ночью, — он обернулся, окинув волчьим взглядом улицу, но рядом не было никого, — возьмем эти бабки!

— Чего ты придумал? Мы могли их заработать!

— Когда, где?! Ни черта бы ты не заработал, не уложился бы в срок! Копейки это все, нищета, насмешка, а не деньги! Скажи это тому, звонившему — заработаю, мол, подожди еще с полгода!

— Послушай, ты сказал, что это была баба.

— Баба-то баба, да какая разница? Где твой сын? Сына-то нет! Не все равно, кто ему пальцы режет — баба или мужик!

— Послушай, Серега… — я остановился, мелкая дрожь охватила меня, словно я замерз, несмотря на летний зной. — Это все серьезно, черт возьми! Сына нет, и пальца тоже нет, — голос мой задрожал. — Где палец скажи, ты его взял?

— Да ты что? Не брал я его, Стас, не брал! Что с тобой? Не расклеивайся, перед самым решительным делом — не расклеивайся!

— Серега, может, ты меня считаешь сумасшедшим… Но я не сумасшедший!

— Я ничего не считаю! Сегодня ночью мы решим все проблемы. Зачем бы я это делал, если бы считал тебя сумасшедшим? Одна ночь, аккуратно все сделаем — и все!

— Что аккуратно сделаем… Что ты предлагаешь, думаешь сам или нет?!

— А, твою дивизию, думаешь, не думаешь… А что ты предлагаешь? Где взять бабки, как, ну как ты их заработаешь? Помогаю тебе, тащу на поводке, как барана к водопою, а ты только упираешься!

— Да нас же посадят, и надолго! Тебя, может, и нет, а вот меня… Кто делать будет…

Мучительные сомнения душили меня, и я не знал, на что решиться. Я стоял, глядя на побледневшее, заходившее солнце, и с силой сжимал кулаки.

— Хорошо. — Со странным спокойствием вымолвил Серега. — Тогда поехали на кладбище.

— Зачем? Опять на кладбище!

— Ну, есть идея, мысль пришла насчет заработка… Тебя ж устраивают такие заработки, хорошо… Зароем могилку… А что? Чтобы труд наш даром пропадал? Зароем — чтоб знал, сволочь… Язычник чертов… Духов земли ему подавай… Волю почувствовал! Такой же говнюк, как и все, а туда же! Самостоятельный… Если он так бабушку свою уважает, свой род, так сказать, верит в это все, то — представь! Это его потрясет! Сломит! Покорит нашей воле! Мы завтра, подумай, Стас! — воскликнул он, опережая мои отрицательные жесты, — станем где-то поблизости, с лопатами, а тут уже похороны — могила не готова, засыпана! Пусть дает пару штук баксов хотя-бы, иначе — какой позор! Конечно, если бы в хате его сегодня выгорело, то этого и не надо — пусть сам лопатой покидает, попарится на такой жаре в могилке…

— Да что за бред, Серега! Что ты несешь! — воскликнул я в ярости.

— Все тебе бред! Все, что предлагают — тебе бред! Тогда сам разбирайся со своими проблемами! Тяни тебя за уши из болота!

— Ты думаешь, из этого что-то получится? Не нравится мне…

— Не нравится ему! А получать посылки с пальцами — нравится! Сколько дней осталось, кстати?

— Два.

— Два дня!

— Ничего не успеем…

— Вот именно! Горбатиться на каких-нибудь придурков, типа из магазина электроники — конечно не успеем! А кладбище, скажу тебе честно, меня влечет… не в том смысле, конечно! Просто, когда жизнь людей приводит к кладбищу, то они становятся… более сговорчивыми, что ли, податливыми…

Он говорил уже спокойным, тихим голосом, задумчиво глядя мимо меня, но что-то хищное было в этом взгляде.

— Ну, чего? — встрепенулся тут он. — Работы на пятнадцать минут, а денег заломим нормально. Хоть что-то будет на руках, уже можно будет торговаться! Сейчас по домам, помоемся хоть, полежим с часок — ноги гудят, как… А потом встречаемся. Ты выпить захвати, и поесть чего-нибудь — у меня денег ни копейки, и в холодильнике пусто.

17

Время близилось к полуночи, когда мы доехали до кладбища. Я всю дорогу жевал жвачку, пытаясь перебить водочный дух. Мы рассчитывали заехать со стороны, противоположной центральному входу, но свернули слишком рано и в темноте заплутали в прилегавшем к кладбищу лесочке. Дорога, петлявшая в неверном свете фар среди сосен, которые раскидывали разлапистые ветви, слишком круто уводила в сторону, и мы решили вернуться. Возвратившись на трассу, мы протянули дальше и снова свернули в лес.

Здесь уже было недалеко до кладбищенской сторожки, и сквозь кустарниковую поросль мог быть виден свет фар. Но мы плюнули на это. Серега отпил водки прямо из бутылки и заел колбасой с хлебом, заочно выматерив всех кладбищенских работников, вместе взятых.

Наконец, мы остановились на подлесье и съехали с дороги, выключив фары. Выудив из багажника лопаты, которые Серега взял напрокат у соседей, «помешанных огородников», стараясь не шуметь, мы окунулись в царствовавшую над упокоенным местом ночь, посеребрённую светом полной луны.

— Где она… а, черт… — Серега споткнулся о кочку и чуть не упал, опьянение понемногу разбирало его. — Где-то скраю могилка была, недалеко где-то…

— Ерунду ты затеял, — отозвался я. — Зароем не ту яму, что надо — они ж все одинаковые!

— Фонарик есть.

— Ну и что? Да днем бы не нашли.

— Ни черта ты не понимаешь! Сколько твержу — не доходит. Все, что ни делается — к лучшему, все ведет нас к цели, и так сразу не просчитаешь… Как сама судьба повернет, так и надо жить! Вечно рассуждаешь, прикидываешь, хочешь разложить по полочкам, все будущее чтобы знать — хрен там! Импровизация, игра — вот настоящая жизнь!

— Пока я не вижу, чтобы эта игра привела к чему-то путному. Одни проблемы только! Что — все ямы подряд зарывать будем?

— Подожди, найдем. Там рядом памятник был из черного гранита, на нем портрет мужика в форме, то ли военного, то ли еще чего… Духи земли, как Иван говорил, подскажут, — он тихонько хихикнул.

— Да, как раз духи земли… Тут духов хватает, да не тех.

— Не боись, они все дохлые. Черта с два что подымется уже из земли, кроме ядовитых испарений. Ты что, веришь в жизнь после смерти? Это так же глупо, как и верить, что можно стать чемпионом мира в восемьдесят лет. Даже ещё глупее. Можно ведь допустить, что на восьмом десятке… Живут же по сто двадцать и больше, и верхом ездят, и детей плодят… А подняться из ямы, когда опухоль разъела тебе легкие, или мозг, когда ты довел себя до полного… Даже если существует душа — она уже не здесь. Какое ей дело до нас? Все, закончен бал, погасли свечи, прекратились ее трепыхания, и она рада — радешенька вырваться из вонючих объятий тела.

Он бубнил еще что-то в этом роде, пересыпая философствования непечатными словами. Я молчал. Слова бесшабашного товарища долетали до меня словно сквозь толстый слой ваты, и я не задумывался об их смысле. Странное смирение снизошло на меня, как будто я внял уговорам Сереги покориться судьбе, сыграть, какими бы высокими ни были ставки. Натыкаясь на кочки и проваливаясь в рытвины, мы приближались к пугающим фигурам памятников и крестов, неясные образы которых едва были различимы во мраке. Полная луна, наглядевшись на простиравшийся пред нею мир, спряталась за легкую завесу облачной дымки, и тьма сгустилась. Позади, в лесочке, глухо, как бы нехотя, ухнула сова, и все затихло.

Мы добрались, наконец, до первого ряда свежевырытых ям, которые едва чернели в темноте ночи. Я остановился, а Сергей прошел дальше, в следующий ряд, где могилы уже были заселены обитателями. Вынув из кармана джинсов фонарик, он включил его, стараясь не светить вдаль, и стал всматриваться в какие-то ему одному видимые ориентиры.

— Здесь, рядом, — пробормотал Серега, — да вот она.

Мы принялись за работу. Глина слежалась и высохла на летнем солнце, и нам пришлось попотеть, прежде чем дно ямы поднялось сантиметров на шестьдесят.

— Может, хватит? — спросил я, тяжело дыша и отирая тыльной стороной ладони пот с лица.

— Мало, мало, — прохрипел с еще большей одышкой Серега и остановился. — Духи земли не терпят такого… Они должны отомстить по полной…

— Зачем? Нам же придется выгребать!

— Может, и не нам. Пусть попотеет, язычник чертов…

— А если не нам — так какого черта мы здесь горбатимся? — вызверился я.

— Какого черта, какого черта! Зарабатываем понемногу! Тебе помогаю выкуп заработать, вкалываю тут бесплатно! Зачем мне это надо, вот в чем вопрос!

Я отшвырнул лопату и от души выругался.

— Хватит! — заорал я. — Едем, согласен! Наглядно показал ты мне… понял я, понял! Едем, возьмем бабки, сделаем, что надо, хрен бы драл это все!

Я, расходившись, вдруг замер и прислушался. Какой-то посторонний звук родился у меня за спиной, что-то чужеродное вторглось в идиллию нашего ночного деяния. Сердце от мгновенно нахлынувшего страха сжалось у меня в груди, и я уже хотел было обернуться, схоронив беззащитную похолодевшую спину от возможных казусов. Но вдруг что-то обрушилось мне на шею, оглушив и сбив с ног. Тут же левая рука моя была умело заломлена за спину. Вспыхнул яркий луч света, направленный в лицо Сереги. От неожиданности тот попятился и, коротко вскрикнув, свалился в яму.

— Попались, орлы! — прохрипел кто-то. — Ну-ка, вылазь, быстро! И не дёргайся, твою мать, у нас оружие!

— Вот, значит, кто оградки с кладбища тырит! Металлисты хреновы! Ну-ка, ну-ка… — луч света переместился на мое лицо. — Ну, конечно! Псих недоделанный! Говорили, что у него крыша съехала. Видно, не так далеко она уехала, если знает, где на шару можно бабок срубить…

— Какие оградки? Вы что, одурели? Отпусти, больно же! — взъярился я, но руку мне закрутили сильнее, и я заорал во всё горло.

— Тихо ты! Сказки будешь рассказывать.

— Какие сказки? Мы никаких оградок не тырим, что за чушь собачья!

— Да ты что! А какого ж вы делаете ночью на кладбище? Со жмуриками в прятки играете?

— Яму мы зарываем, — глухим голосом отозвался из могилы Серега.

— Не вешай нам лапшу на уши! Яму они зарывают…

— Отомстить одному придурку хотим. Он бабушку здесь будет хоронить. Решили засыпать немного, чтобы он перед похоронами попотел с лопатой. Ничего такого…

— Что за бред, что ты несешь? Такого маразма я еще не слышал!

Голос одного из нападавших показался мне знакомым, и я мучительно старался вспомнить, где же его слышал.

— А, так это ты… — осенило меня. — Я ж к тебе приходил, заявлял…

— Приходил, приходил, лапшу на уши вешал.

— Что? Ты что, белены объелся?! — закричал я во весь голос. — Вы что, ни черта не делаете, не ищете?… У меня сына похитили, а вы… Я вам серьезно говорю! Моего сына выкрали и уже прислали палец! Доходит до вас или нет? Через два дня ему отрежут руку!

— Ничего, разберемся — то ли в психушку тебя сдавать, то ли играешь ты хорошо… артист долбанный. Мы не делаем… Мы-то делаем, а вот вы чем занимаетесь? Будет тебе и палец, и пальцем в небо, все будет…

Один из работников полиции, еще раз предупредив Серегу, чтобы он не «вздумал брыкаться», подал ему руку и помог вылезти из ямы. Тот принялся было уговаривать, но на него рявкнули, велев «закрыл пасть».

— Вон, в двух шагах разобранные оградки! Хватит болтать!

— Какие оградки? Да не разбирали мы никаких оградок! — возмущался Серега.

— А это что, по-вашему? Жмурики вылезли и разобрали?

Он направил луч фонаря в сторону. Рядом с одной из могил, на которой половина оградки была разобрана, аккуратной стопкой возвышались металлические решетки.

— Это не мы, — заявил я, все так же лежа на земле с закрученной за спину рукой.

— Ну конечно ж не вы.

— Короче, мужики, давайте что-то решать, — твёрдо предложил Серега.

— Что тут решать, в отделении всё решим.

— Да ну, что вы, как маленькие. Отпустите нас, не собирались мы красть ваши оградки.

— Оградки не наши, слава богу, и еще не скоро у нас…

— От упрямые менты, черт бы вас взял… Давайте договоримся… мы вам должны будем.

— Ничего себе, наглые твари! Прикуси язык! Взятки предлагаете при исполнении…

— Да бросьте вы! Исполнение — не исполнение… Отдадим, говорю вам точно. Мы что, бомжи какие-то?

— Есть при себе бабки?

— Откуда при себе? Мелочь какая-то.

— Ну, о чем говорить тогда. Едем, оформим, а потом уже поговорим.

— Не можем мы ехать сейчас с вами, поймите! Дело есть у нас.

— Опять лапша на уши! Ладно, он не в себе, а ты что — туда же? Косишь под психа?

— Да не псих я! — взревел я и попытался вырваться, но руку мне не отпускали, да еще и дали кулаком по шее.

— Твари! Вот как вы выполняете свои обязанности! Детей воруют, пальцы режут… а вы бабки по ночам сбиваете!

— Не слушайте его, дурака! Закрой рот, что ты несешь! Дай мне с людьми договориться.

— Ты, сволочь, палец украл?! — вызверился я на Серегу. — Не брал я никакого пальца, придурок! И звонила тебе баба…

— Та-а-а-к, я вижу — крепко вы влипли… А на счет пальца и прочего — приедем и поговорим.

— Так вы знаете что-то? — спросил я с надеждой.

— А как ты думаешь? Зря мы ночами тут за вами ушиваемся?

— Расплатимся, говорю вам, сполна расплатимся! — заорал Серега, перебивая полицейского. Завтра же принесем! Скажите, сколько?

— Поехали, хватит болтать. Разошлись так, что мертвых разбудите.

— Сколько? Заплатим, говорю вам. Штуку баксов завтра принесем, только отпустите!

— Принесешь, принесешь, и не только штуку… Пошли, говорю, и не вздумайте оказывать сопротивление при аресте!

— Где мой сын, кто эти падлы?… — рычал я, приподняв голову. — Приедем, расскажете?

— Нельзя нам сейчас никуда! — твердил Серега, но ему ткнули под ребро пистолетом, и он умолк.

Луна выглянула из-за туч, ревнивой ордой окружавших ее, и осветила окрестности. Не успели мы сделать и десятка шагов, как на нашем пути, возле заброшенной, обросшей бурьяном могилы с покосившимся крестом возникла приземистая фигура с длинным предметом в руках.

— Стойте! — возвестила фигура каким-то даже торжественным голосом. Неожиданность ее появления, жутковатая атмосфера ночного кладбища заставили всех вздрогнуть.

— Решили забрать у меня кусок хле… Ба… Какие люди! Да это вы, твари! Днем рылись, а ночью опять приперлись! Решили вконец обобрать меня, загнать на тот свет! Да я вам кишки выпущу и зарою тут же, в любую старую могилу, и ни одна сволочь не узнает…

Голос его перешел на хрипы и рычание, такая звериная злоба послышалась в нем, такое отчаяние отстоять свое кровное, словно речь шла действительно о жизни и смерти долго преследуемого, и, наконец, загнанного в тупик существа.

— Подожди, мужик, ты кто? — попробовал было прервать поток злобы один из работников полиции. — Мы при исполнении, задержали опасных…

— А, так вы еще и менты! Тем более, я вас живьем зарою, с самыми гнилыми покойниками! Я в Афгане служил, твари вы, я вас ещё тёплых жрать буду! Я тут сторож, а вы металл крадете…

Он заметно качнулся в сторону и едва успел перебрать ногами, чтобы не упасть. Я понял — он пьян до такой степени, что свои угрозы вполне может выполнить.

— Мужик, — доверительным тоном протянул один из работников полиции, — да все нормально! Это твой металл, что ли? Так забирай его себе на здоровье! Никто и не думал его трогать! Все нормально! У нас, кстати, и по сто грамм есть…

Он сделал шажок вперед, примирительно подняв руки на уровне груди, пытаясь навязать впечатление своего в доску парня. Сторож вскинул ружьё, ствол которого матово блеснул в лунном свете, и нажал на спуск. Молния метнулась к небу, ужасный грохот потряс тишину упокоенного места.

— На пол все, на пол! — рявкнул он. — Я вам дам по сто грамм, напьетесь у меня под самую завязку! Мордой в землю, быстро!

Все пятеро растянулись на земле. Прошло некоторое время, а сторож ничего не предпринимал, лишь хриплое дыхание его разносилось над могилами. От бессилья он вдруг заревел, точно медведь, бесцеремонно потревоженный в разгар зимней спячки. После этого он решил подступиться ближе, чтобы получше разглядеть недругов, но споткнулся о кочку, мимовольно нажал на спуск и под грохот выстрела свалился ничком. Один из работников полиции, выдав из горла рев, быстро вскочил и бросился на него. «Берем его!..» — гаркнул он, прыгнул на сторожа и принялся молотить его кулаками куда попало. Напарник его последовал за ним, на какое-то мгновение оставив нас без внимания.

Серега, оценив ситуацию, двинул меня локтём в бок с такой силой, что я вскрикнул от боли. Мы вскочили и огромными прыжками понеслись мимо могил.

— Стоять! — раздалось нам вслед. — Стой, стрелять буду!

— Член себе отстрели! — выплюнул на ходу Серега.

Время для нас тянулось неимоверно долго. Мне казалось, что бежим мы медленно, вот-вот нас настигнут, хотя погони за нами никакой не было. Мне чудилось, что заросшая травой земля прикладбищенской территории, изобиловавшая кочками, почти незаметными в ночной тьме, земля, как привидение проносившаяся под ногами, вдруг из незыблемой тверди превратится во что-то предательски мягкое, зыбкое и поглотит нас, как морская пучина перегруженный и получивший пробоину галион. Наконец, мы достигли первых деревьев и снизили темп. С опаской оглянувшись и прислушавшись, мы не обнаружили ничего подозрительного.

— Не спеши, — тяжело выдохнул Серега. — Если они нас выслеживали, то возле машины могли кого-то оставить. Аккуратно и тихо…

Но возле машины никого не оказалось. Пригибаясь, стараясь не наступать на предательски трещавшие ветки, словно шпионы, мы добрались до автомобиля, забрались в него и тронулись.

— Они что-то знают, они бы помогли! — с отчаянием в голосе воскликнул я, когда мы выехали на трассу.

— Они знают только посадить нас за кражу металла! — рявкнул Серега. Или бабки сбить. Это уж точно! Помогут они, смотри!

— Я уже ни черта не понимаю! Если так, теперь мы должны еще и ментам! Ничего не зарабатываем, а еще больше залазим в долги!

— Что ты такой пугливый! — рявкнул в ответ Серега. — Сейчас едем зарабатывать! Тем более — и ментам должны, всем должны, поэтому надо действовать, а не сомневаться! Давай, к Ивановому дому. Я со Светкой по телефону договорился, запудрил ей мозги.

— О чем договорился?

— Встретиться договорился, шуры-муры крутить. Так и до денег доберемся.

— Доберемся… если менты до нас быстрее не доберутся! Пьяные оба… Они ж могут и розыск объявить…

— Менты доберутся, розыск объявить! Вечно ты боишься, всего боишься! Сколько можно бояться! Ничего так никогда не добьешься, ничего не сделаешь, и сына своего не вернёшь!

— Сына не вернёшь! — воскликнул я, и так резко крутанул рулем, что машину бросило на встречную полосу; хорошо хоть ночная дорога была пустынной. — Если б я знал, где он, если б я знал, что вообще происходит! Тот мент ясно сказал, что у меня не все в порядке с головой — может, так оно и есть? — я зловеще засмеялся. — И с сыном все нормально, только его от меня прячут! Может, я и правда псих? Но только хрен вам! Психа нашли… И ты тоже причастен ко всему этому, — я волком взглянул на Серегу. — Ты что-то знаешь, а мне не говоришь!

— Ты аккуратней машину веди, так мы вообще никуда не доедем.

— К черту аккуратность, я не хочу уже никуда доезжать, пока ты мне не расскажешь все, что знаешь! Где палец дел?

Я съехал на обочину, вдавил в пол педаль тормоза и выключил зажигание.

— Говори, иначе тут и заночуем!

— Да что на тебя нашло? Ты совсем дурак, что ли?

— Серега, мы ж в одном классе учились… Зачем ты меня за нос водишь? И жена уехала как раз… Не странно это все? Позвонила, спросила как бы между делом, как Руслан — и все! А я знаю, как он?! Что за ерунда творится!

— Да перестань ты орать! Я понимаю, что тебе тяжело, но возьми себя в руки. Откуда я знаю! Единственно, что я могу сказать — звонила тогда баба, а не мужик, вот и все! Может, сначала была баба, а потом передала трубку, этим все и объясняется. А то, что менты несли — так пошли они!

— Да нет, будут менты просто так чушь всякую пороть! Не зря это… Это ж кто-то сказал им, что я, мол, псих, про похищение сына все выдумал, не обращайте, мол, внимания на придурка… Поэтому они и не думали искать его… поначалу не думали, а теперь… А тут выследили нас и взяли за кражу металла! Что за ерунда!

Я снова, злобно сверкнув глазами, взглянул на Серегу.

— Не зря ведь они сегодня за нами увязались, а?

— Да ты, видно, и впрямь рехнулся. Случайно они увязались за нами, случайно! Бабки они зарабатывают, вот и следили! И не ори вообще! Тянешь тебя за уши из этого болота, тянешь — а ты упираешься, как баран! Менты, кстати, этой дорогой сейчас ехать будут, а ты словесный понос устроил. Нельзя здесь стоять, поехали! Нужны тебе деньги, или нет? Два дня ведь осталось, сам знаешь!

— Два дня… — пробормотал я, бросая мятущийся взгляд сквозь лобовое стекло, судорожно вцепившись в дугу руля. — Два дня… но я уже не знаю, что и думать!

— А ты не думай! Будешь слишком много думать — точно ничего не получится. Вообще жить не надо, если только думать и ни черта не делать! Деньги нужны, спрашиваю? Хочешь ты сына вызволить или нет?

— У него ж кавказская овчарка размером с бульдозер во дворе, и на ночь он ее наверняка с цепи спускает. Мало ментов, так ты хочешь, чтобы эта тварь с нас шкуру содрала?

— Не сдерёт… В будке тварь будет закрыта. Светка все сделает, я ж говорю тебе…Сегодня у нас с нею свидание. И окно в одну из комнат будет открыто…

18

Мы снова, как и во время вояжа на кладбище, оставили машину вдали от цели. В районе частной застройки оставаться незамеченным сложно, и мы выбрали место на обочине у маленького дома, рассудив, что в маленьких домах живут маленькие люди, запуганные и безголосые, поэтому здесь не подымут шума и не пальнут из двустволки. Луна, вдоволь налюбовавшись на события этой ночи, основательно отгородилась тучами, которые вселяли надежду на освежающий дождь. На улице в пределах видимости не светилось ни одного окна, словно все жители окрест вымерли, и пугающие очертания домов и деревьев едва различались человеческим глазом. Заперев машину, мы медленно и тихо двинулись вдоль улицы, оглядываясь, присматриваясь и прислушиваясь. Свернув в переулок и посомневавшись, туда ли, мы, наконец, с трудом распознали дом Ивана.

Серега, подойдя к забору, пощелкал языком, проверяя, заперта ли собака. За оградой было тихо. Он взобрался на забор, задержался наверху, прислушиваясь, и спрыгнул внутрь двора. Я последовал за ним.

Ближайшее к нам окно было приоткрыто. Сергей тихо отворил его больше, снова щелкнул языком и прислушался, затаившись. Некоторое время ничто не нарушало тишину ночи, и он опять щелкнул, вглядываясь внутрь жилища, даже в непроглядной тьме манившего ночных бродяг своим уютом. «Ивана разбудишь», — прошептал я. «У тебя одни страхи на уме!» — сдавленно пророкотал Серега в ответ. Из комнаты донесся шорох, и сонный женский голос что-то пробормотал.

— Светка, привет, — прошептал Сергей.

— Привет. Ты сумасшедший, бродишь по ночам. Что случилось? Ты не сам?

— Это Стас. Слушай, Свет, есть проблемы. Отойди от окна, я залезу, а то, что вот так…

— Куда залезу, ты сдурел? Иван проснется, вообще меня прибьет… Что ты делаешь?

Но Серега уже ловко вскочил на подоконник, упёршись руками, и занес ногу.

— Что значит — вообще прибьет? Он что, бил тебя? Что ты молчишь?

— Да не ори! Куда ты лезешь, что ты делаешь…

Почти бесшумно соскользнув на пол, Серега прошептал: «Иди ко мне», — хотел обнять ее, но она отстранилась. Тогда он пальцами — хоть какой-то позволили ему жест нежности, — стал убирать волосы с её лица.

— Не трогай здесь.

— Почему не трогать, болит, что ли? Так он бил тебя? Вот сволочь! Это ж не первый раз?

— Что за проблемы у тебя, говори быстрее, я не хочу…

— Подожди, — он повернулся к окну. — Что ты стоишь там, как столб? Залезай.

— Куда залезай, вы что, с ума посходи… — пыталась возражать Света, но я уже вскочил на подоконник и неуклюже поднял ногу, толкнув коленом глухо задребезжавшее стекло.

— Тихо ты! — зашипел Серега. — Светка, я ж тебе намекал — денег нам надо, проблемы у нас серьезные…

— У меня мало, я…

— У Ивана нет, что ли?

— А сколько вам надо?

— Двадцать штук баксов. В долг, естественно.

— Да вы что! Нет, вряд ли…

— Светуся, нам очень надо! Поверь мне, действительно надо!

— Я понимаю, но такая сумма…

— Да ты что, Светка! Он держит тебя в черном теле, даже телевизор, жлоб, купить не хочет, а ты… Избивает тебя, небось, регулярно…

— Это первый раз…

— Но не последний! Уж если поднял, сволочь, руку, так не остановится! Если не дашь отпор, не покажешь характер… Отомстить ему надо, чтоб знал! Так есть у него деньги, скажи, или нет? Да есть, о чем тут говорить! Ну, скажи, что есть.

— Есть что-то… Но я не знаю, где… да и не буду я брать.

— Ты ж рабыня — не понимаешь, что ли? Так рабыней и останешься до конца дней! Пошли. Пошли, тебе говорят!

— Нет! Я говорю тебе — нет! Я закричу сейчас, не тащи меня…

— Кричи! Пусть он застанет нас втроем, сам убедится, пусть увидит, что мы втроем трахаемся. Ну, кричи, что ж ты! Явится, жлоб, а мы его тут и грохнем! Давай, может это и к лучшему, я потом женюсь на тебе… если не посадят. Но ты ведь не выдашь, Светка, нет? Зачем тебе выдавать нас… Прямая выгода тебе отправить своего жлоба в могилу, рядом с бабушкой, и избавиться от ига… Да не бойся ты, все будет в порядке! Скажешь, воры забрались, украли, а он вдруг вышел, и… А отпечатки пальцев мы постираем! Все, и деньги у нас, и ты ни при чем! А как мы погуляем на эти деньги с тобой, Свет-ка! Ты даже не представляешь! За все годы своей несносной жизни оттянешься! Где, ну, где, ты ж наверняка знаешь… пошли!

Она замахнулась, намереваясь дать ему пощечину, но он перехватил ее руку, сгреб в объятия и пытался поцеловать. Она отстранилась, с неожиданной силой толкнула его, повалив на кровать, и кинулась к двери. Я, ни о чем не думая, повинуясь только инстинктам, бросился за нею. Прикрыв ладонью ей рот, я другой рукой вцепился в горло. Она отбивалась, как дикая кошка, поцарапала мне ногтями руки, лягнула подоспевшего Сергея, пыталась кусаться и кричать, и мы еле скрутили ее, повалив на кровать.

— Молодец, — похвалил Серега, — а то стоишь, как неприкаянный. Действовать надо, сами бабки с неба не свалятся. Ну что ты, Светулечка… Угомонись, перестань брыкаться… Ты что, не понимаешь, что мы заодно? Нет тебе дороги назад! Ты что, дура, не понимаешь? Ты с двумя мужиками, накануне похорон бабушки… Давай ори, если хочешь. И себе, и нам хлопот доставишь. Да какие нам хлопоты — нам ведь не привыкать…

Он отпустил её. Примостившись на краю кровати одним коленом и убрав ладонь с её рта, слабо, только для виду, я придерживал ее за руку. Света затихла. В темноте я не видел ни выражения ее лица, ни мелких движений тела, которые могли выдать ее намерения, и от неопределенности — что она задумала, что вообще будет дальше, — мне было не по себе.

— Вот и молодец, вот и хорошо, — вел свое Серега. — Вы тут побудьте, а я быстренько, сейчас вернусь. Ты подсказала бы, где деньги искать, меньше было б шума… Не хочешь? Ну, да ладно, сам справлюсь.

Ступая мягко, как кошка, он вышел из комнаты, прикрыв за собой чуть слышно скрипнувшую дверь. Я по-прежнему опирался коленом о кровать, слабо удерживая Свету за локоть. Как только дверь затворилась, она зло, резко высвободила руку и решительно передвинулась на другую сторону кровати. Я смотрел в темноте на ее силуэт, не зная, что делать дальше. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и ничего, судя по всему, не замышляла.

Прошло какое-то время, и из комнаты, в которой растворился Серега, послышался шум. Полоска света очерчивала силуэт притворённой двери, за нею раздались гневные выкрики, вслед за которыми что-то тяжело грохнуло. Мигом соскочив с кровати, я бросился к двери.

Мимовольно я зажмурился, но тотчас, повинуясь необходимости быть настороже, растворил веки. Не сразу сообразив, что происходит, я уловил лишь какое-то движение, и движение это было весьма энергичным. К моим ногам отлетел стул, полированное дерево которого жалобно скрипнуло под напором двух тел. Стол, стоявший посредине комнаты, тоже сорвало с места. Красовавшаяся на нем хрустальная ваза, ещё, по-видимому, советских времён, сотворив, словно в экзотическом танце, дикий пируэт, упала на пол, но благодаря мягкому ворсу ковра не разбилась. Серега с Иваном, который был в одних трусах, сцепившись борцовской хваткой, застыли посреди комнаты.

— Подозревал я… — рявкнул Иван и издал натужный рев.

— Что ты там подозревал? — прохрипел Сергей, упрямо сопротивляясь. Ему удалось поймать Ивана за кисть и ловко вывернуть ее. Тот вскрикнул от боли, накренившись в сторону, как баркас под напором штормовой волны, но тотчас, высвободив руку, снова обхватил противника за шею.

— Что ты как бешеный! — возопил Серега. — Ты неправильно понял… я тебе все объясню!

— Что я неправильно…

Я бросился Сереге на помощь и обхватил Ивана сзади.

— А-а, еще один соколик… Ничего, обоих приберу к рукам…

Наряду со злобой на лице Ивана отразилось бесконечное упорство и твердая решимость сопротивляться до последнего. Почти вывернувшись из моего захвата, он получил от Сереги ногой в живот, но словил его за ступню и опрокинул на пол.

— Всех задавлю… сучья кровь! Объяснить он хотел… В аду будешь объяснения давать!

В его голосе слышалась уверенность человека, почувствовавшего запах победы, в которой он не сомневался ни на мгновение. Он стоял ко мне боком, обхватив мою шею массивной, покрытой волосами и бугрившейся мышцами рукой. Серега, быстро вскочив с пола, судорожно вцепился в упавшую со стола вазу, замахнулся нею и ударил его по голове. Выждав пару мгновений, со злобным вскриком он ударил снова. В коротких волосах Ивана показалась кровь, он обмяк и грузно повалился на пол. Серега, тяжело дыша, с покрытым каплями пота лбом и каким-то строгим выражением лица, отступил на шаг назад, все так же сжимая пальцами вазу.

На некоторое время воцарилась тишина. Наши взгляды были прикованы к неподвижному телу. Наконец Сергей, недоуменно взглянув на вазу, словно это она была виновата в произошедшем, водрузил её на стол.

— Вот черт… Сам виноват. Ох, и упертая ж скотина! Ничего, мы добились своего.

— Чего добились? — с отчаянием в голосе, не в силах отдышаться, вымолвил я. — Ты ж убил его…

— Денег добились. Вот они, — он вытащил из кармана джинсов перетянутую резинкой толстую пачку долларов. — Хорошо заныкал, жлоб, еле я нашёл…

— Как ты так быстро нашёл? И где?

— Уметь надо. В кладовке, представь себе. Сколько здесь, интересно? Ну-ка, ну-ка…

Он снял резинку и принялся считать, а я округлившимися глазами поглядывал то на него, то на деньги, то на лежавшего без движения Ивана, и никак не мог отдышаться. Лицо мое пылало, и, поддавшись внезапно нахлынувшей слабости, я уселся на диван и откинул голову.

— Э-э, руками поменьше тут трогай, — бросил Серега, — отпечатков не оставляй. И так придется вытирать весь дом… Что у нас тут? Всего двадцать две штуки, с копейками. Такое хозяйство развел, производство наладил… и двадцать штук всего в заначке! Пользу он людям приносит, по дешевке все продает… Где ж польза людям, нам то есть? А может, ещё где тайничок есть?

Он цепким взглядом окинул комнату — словно руками ощупал мебель, все потаенные пыльные закутки, где можно было спрятать деньги, и уже сделал шаг, собираясь искать, как тут в дверях появилась Света. Когда она осознала, что произошло, то вскрикнула, прикрыв рот ладонью, попятилась было, но через мгновение поспешила к Ивану и склонилась над ним.

— Вы что, убили его?

Серега, смешно засеменив, с выражением нездорового восторга подкрался к ней.

— Светка, смотри, вот деньги! Вот что твой жлоб прятал от тебя, не давал, смотри — это ведь сама жизнь! Настоящая, безудержная… что только хочешь!.. Как мы гульнем с тобой на эти деньги! А дом, производство, барахло всякое… ведь мы ж не будем его прятать и зажимать, как он, а используем для жизни, Свет-ка!.. Ну, иди ко мне, иди сюда… да брось ты его, он уже прошедший этап, темный, мрачный этап твоей жизни!

Он хотел ее обнять, но она отстранилась. Тогда он обхватил ее за плечи и с неожиданной энергией повалил на ковер.

— Давай, Светка, давай сейчас, рядом с ним… Что может быть символичнее? Новая жизнь, любовь рядом с поверженным старым, рядом с тем, что уже… сгнило!

— Уйди! Уйди, я прошу тебя! Ты совсем с ума сошел… ты пьяный! Уйди, иначе я молчать не буду! — закричала она, но Серегу это только раззадорило. Рассыпав брызнувшие зеленью купюры по ковру, он принялся развязывать пояс ее халата и, несмотря на сопротивление, задрал полы.

— Светка, это наши деньги… посмотри, сколько денег!

— Вообще-то это мои деньги, — монотонно проговорил я, медленно подымаясь с дивана. Выпроставшись, некоторое время я стоял неподвижно, безвольно свесив руки вдоль туловища, и апатично глядел куда-то вдаль.

— А-а, хватит на всех, — оптимистично заявил Серега.

— Пошел вон, дурак! — закричала Света. Сергей ослабил нажим, умерил пыл, обнял ее икру и ласково прильнул к ней щекой.

— Ох, Светулечка, — застонал он сладострастно, — как я могу уйти от тебя, ты что… Я ж умру без тебя… Ты ж мой цветочек, ты ж моя лапочка…

На некоторое время они, обессиленные, застыли без движения.

— А денег большая часть мне положена… — изменившимся вдруг голосом, с непререкаемой интонацией, пробормотал Серега. — Мне и Светке, конечно, — он нежно погладил ее икру. — Сколько я могу голодный ходить? Разрываешься тут для тебя, ты сам ни черта не хочешь, тащить тебя на веревке… А потом — его это деньги!

— Это мои деньги, Серега… Ты знаешь, мне сына надо спасать… Ты мне помогал, да… Оставь ее.

— Как я могу оставить ее! Ах, эта плоть, это наслаждение, Светка, я не могу без тебя! Ну, перестань сопротивляться, сними трусики, я вопьюсь туда зубами!

Он переместился с икры на бедро, время от времени прикладываясь к ноге вожделенно выпяченными губами. Глаза его горели, волосы были взъерошены, из горла вылетали стоны, ахи и охи. Света дергала ногами и ругалась матом, но он крепко обхватил ее бёдра и носом уткнулся в причинное место, едва укрытое полами халата; уже был виден треугольник трусиков. Стоны его превратились в завывания, тело содрогалось, глаза блестели, словно эта плоть представлялась ему чем-то жизненно важным, как глоток воды умиравшему в раскаленной пустыне. Как будто возможность прильнуть к ней, этой плоти, ощупать всю до миллиметра, войти в нее составляло единственный смысл жизни, единственное и последнее наслаждение. Он уже не применял грубой силы, не изливал явной агрессии, а соединял напор с показной нежностью, выплескивал дикую страсть неандертальца, женщинам зачастую приятную. Она уже не сопротивлялась с такой энергией, как поначалу.

Тем временем мой взгляд обрел ясность, пятерней я стёр капли пота со лба. Опустив глаза к полу, где по ковру были рассыпаны сотенные купюры, я сгорбился, как огородник на участке, и принялся собирать их.

— Иди сюда, дурак… брось ты деньги, потом соберем! — вещал Сергей, не в силах оторваться от женских ног. — Оставь, говорю, их, они наши со Светкой… Иди, помоги мне, возьми ее… Ты что, не хочешь… как ты можешь не хотеть! Иди, говорю, ведь что тебе было сказано… Будь хозяином жизни, в конце концов! Я ж помочь тебе хочу, балбес…

— Уйди, уйди, сволочь! — диким голосом заорала Света.

Бросив безумный взгляд на меня, Серега отвернулся и с новыми силами, уже грубее, занялся женщиной, пытался снять с неё трусики, вознамерившись добиться своего. Кинув краем глаза — не следят ли за мной, — я решительно подошел к столу и взял все ту же вазу. Быстро шагнул я к извивавшейся на полу парочке и с коротким замахом опустил свое орудие на голову Сергея. После этого я замер, присматриваясь и прислушиваясь, как автомеханик прислушивается к работающему мотору — помогло ли вмешательство, или следует предпринять еще что-нибудь. Сергей обмяк, навалившись на ноги Светы.

Ступая мягко и осторожно, я вернулся к столу, поставил на него вазу, после чего подсобрал все до одной остававшиеся на ковре купюры. Перегнув их пополам и тщательно умостив в переднем кармане джинсов, из заднего я вынул носовой платок, вернулся к вазе и аккуратно, методически протер каждый сантиметр рельефной поверхности. Закончив с вазой, я вытер дверную ручку, лихорадочно вспоминая, до чего еще дотрагивался, тер и тер с упорством добросовестной домохозяйки. Пройдя мимо Светы, которая столкнула с себя бесчувственного Сергея, но все так же лежала, тяжело дыша, я вошел в спальню, вытер все и там, чего могла касаться моя рука.

— Слушай, ты извини, — проговорил я тихо, вернувшись через пару минут в гостиную. — Этот дурак… я не ожидал от него такого.

Света уже стояла на коленях подле Ивана и пыталась нащупать на его шее пульс.

— Господи, живой он хоть… Или это мой пульс отдает в пальцы?… Да нет же, живой. Помоги мне!

— Слава богу, что живой. Я ухожу.

— Ему надо помочь, сделай что-нибудь! — выкрикнула она.

— Я не могу, Света… у меня проблемы гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Ничего с ним не станется, если живой… Делай что хочешь, но меня здесь не было…

Я развернулся, снова вошел в спальню и направился к окну.

— Отдай деньги, сволочь! — заорала вдогонку мне Света, но я не отвечал и не останавливался. Осторожно, не дотрагиваясь руками до оконной рамы, на пределе своих акробатических возможностей, я взгромоздился на подоконник и спрыгнул вниз. «Кроссовки надо выбросить в реку или вообще сжечь, — пронеслось у меня в голове, когда, подстелив под руки платок, я взбирался на забор.

19

Я едва вспомнил, что приехал сюда на машине. Настолько я был возбужден и потрясен событиями этой ночи, пробираясь в темноте по изобиловавшей ухабами дороге мирно спавшего частного сектора, что лихорадочно начал было соображать, куда же мне выйти, где еще может ходить транспорт. Когда меня осенило, что неподалеку стоит моя собственная машина, меня охватило ликование, словно сама судьба в нужный момент протянула руку помощи. Мысль о том, что я мог потерять ключи, тотчас повергла меня в смятение, и я обрадовался еще больше, когда нащупал их в кармане джинсов, под толстой пачкой долларовых купюр.

Дикий восторг охватил меня, словно в возможности сесть в машину и доехать домой заключалось не просто завершение дела, а некое мистическое спасение в самом прямом смысле слова. Моя квартира представлялась мне сейчас раем, недоступным для козней и бурь этого предательски ненадёжного мира. Осознавая, что до этого рая еще надо добраться, я спешил, спотыкаясь и оглядываясь. Опасение, что сейчас те двое, которых я оставил лежать без сознания, если они вообще живы, придут в себя и бросятся в погоню, в душе моей боролось с ликованием. Я то принимался нескладно насвистывать, то умолкал, не желая привлекать этими вызывающими в ночную пору звуками «всякую погань» к своей особе, к деньгам, которые лелеял в кармане, которые олицетворяли вызволение сына.

Я подумал — как передать деньги тому, затеявшему весь сыр-бор, куда, интересно, он скажет принести их, куда положить. Если он такой всезнающий, то наверняка уже в курсе, что я добыл нужную сумму. Может, он свяжется со мной уже этой ночью? И как я смогу защитить себя от возможной несправедливости — вдруг мучитель мой вздумает учинить еще что-то, изменив условия? В такое мне не хотелось верить. Правила навязанной мне игры казались настолько жёсткими, что я не допускал мысли о возможности их несоблюдения. Конечно, сын вернется ко мне живым, правда — не совсем здоровым, без пальца, но что уж тут поделаешь. Я подхвачу его на руки, крепко сожму в объятиях, услышу биение сердца, почувствовав тепло тела, и не отпущу уже никуда. И начнется у нас новая жизнь, счастливая, радостная и наполненная смыслом.

Меня уже грела мысль, что отдавать надо лишь пятую часть денег, а остальное — останется мне. Да, тот, звонивший, был прав — человек может многое, человек может все, если переступит через себя вчерашнего и отбросит глупые рассуждения о морали и порядочности. Может, если наберется смелости жить новой жизнью, жизнью бойца, который безоглядно и гордо бросает вызов обстоятельствам, вызов никчемным людишкам, гниющим в жалком болоте брюзжаний и оправданий. Теперь я твёрдо усвоил, что суть мира — борьба. Все стремится к лучшему, к будущему, все совершенствуется и усложняется, безжалостно отбрасывая слабое, то, что устарело, утратило былую дерзновенность. И я выиграл эту игру, превзошел себя, выполнил задание, которое поначалу представлялось нереальным!

Я чувствовал себя всесильным и непобедимым воином Римской империи, который с заоблачной вершины гордо озирает завоеванные владения; казался себе чемпионом, в немилосердной схватке одолевшим последнего, самого сильного противника, и нет мне теперь равных; воображал владельцем корпорации, опутавшей крепкими сетями весь подлунный мир; ощущал жрецом божества, пред которым преклоняют колени и дрожат в религиозном экстазе миллионы покорных рабов.

Когда в темноте ночи я разглядел, наконец, неясный силуэт своей машины, вихри, бушевавшие в голове, поутихли.

Дорогу домой преодолел я спокойно и не спеша, хотя опасался гаишников. Я решил не гнать машину в гараж, ведь время шло к утру, а днём, я знал, она мне понадобится. Припарковавшись у дома, я совсем успокоился и медленно двинулся к подъезду.

Я не обратил внимания на «Джип», который стоял с выключенными фарами в стороне от дома, возле трансформаторной подстанции. Как только я вышел из машины, дверцы «Джипа» дружно распахнулись, и ко мне стали быстро приближаться неясные, растворённые в темноте силуэты.

— Явился, сученыш! — услышал я негромкий, но злобный голос. Догадка молнией взорвалась у меня в голове, в груди похолодело.

— Ты что вообразил своими тупыми мозгами? Хочу — работаю, хочу — нет? Ты что должен был делать целый день, придурок?! Кто листовки будет раздавать?

— Я завтра отработаю, точно говорю. Вернее, уже сегодня! — затараторил я, лихорадочно соображая, как бы спасти спрятанные в кармане деньги. Удар в лицо заставил меня сделать два шага назад. Гнев тотчас затопил меня, и я думал было ударить в ответ, и — будь что будет, но пачка долларов в кармане остановила меня.

— Я виноват, отработаю, больше буду работать, чем надо… буду пахать, как вол… у нас принтер сломался!

Меня ударили ногой, и я едва успел прикрыть локтем печень, потом били еще, умело и больно заломив руку за спину. После этого чья-то ладонь стала ощупывать карманы джинсов. Я отшатнулся, осознавая, что происходит самое страшное, попытался вырваться, ударил закрутившего мне руку пяткой по ступне. Тот вскрикнул, хватка ослабла, и мне почти удалось высвободить руку. Но огромный кулак тотчас обрушился мне на голову, после чего тяжелые удары посыпались со всех сторон. Я закрывался и бил в ответ, пытаясь вырваться и бежать, куда глаза глядят, спасая содержимое карманов. Был момент, когда мне казалось, что сделать это удастся — лишь одна пятерня судорожно вцепилась мне в футболку. Но через мгновение еще пара крепких рук клешнями впилась в предплечья, снова посыпались удары в лицо, туловище, по рукам, которыми я закрывался. Меня схватили за волосы и повалили на пол. Я тут же вскочил на четвереньки и попытался удрать так, хотел укусить чью-то ногу, но мне снова ломали руки, рвали волосы, били. Ругань стояла несусветная.

Деньги вытащили, присветили мобильником, присвистнули, после чего били еще, уже без прежнего энтузиазма, снова ругаясь, угрожая убить, использовать как женщину.

Я боялся пошевелиться — правое подреберье пульсировало острой болью, из носа текла кровь, голова словно раскалывалась надвое. Лежал я на левом боку, приложив ладони к вискам. Медленно оторвав правую руку от головы, я ощупал карман джинсов, в котором еще несколько минут назад лежали деньги, мое спасение. Я знал, что их там нет, и проверял лишь в надежде на чудо.

— Спасите моего сына! — вскричал я хриплым голосом. — Какие-то идиоты похитили сына и требуют денег, иначе они убьют его! Они уже прислали мне его палец!

Никто не обратил на меня внимания. Преодолевая боль, мимовольно издавая стоны, я встал на четвереньки, и, способом далёких предков, медленно двинулся к обидчикам.

— Эти деньги спасут моего сына, вы, ублюдки! Дайте их сюда!

Голос мой стал еще более хриплым, по-звериному диким.

— Тебе чё, тварь, мало? Научить разговаривать?…

— Хватит с него! Заберем тачку. Волдырь, садись за руль. На днях поедем оформлять, и чтоб не ерепенился, а не то…

Они уехали, шум моторов затих вдали. Немного отлежавшись на остывшем за ночь асфальте, я с трудом поднялся. Едва переставляя ноги, я обрадовался, что ключи от квартиры остались в кармане, и побрел домой.

20

В ванной я долго плескал холодную воду на ушибленные места, смывал кровь с лица, после чего улегся в спальне на кровать.

Лучше бы я в самом деле был идиотом, думалось мне, помешанным, которому лишь в воспаленном мозгу представляется, что сына похитили и ставят дурацкие условия. В противовес недавнему восторгу теперь я чувствовал себя бессильным, раздавленным, жалким тараканом, который не успел юркнуть в половую щель и был расквашен тяжелым тапочком. Никому нет дела до моей жизни, моих проблем, моего сына. Каждый из двуногих, который носит гордое звание человека, рвёт и мечет только для себя, своя рубашка ближе к телу. Никто в целом мире не сможет мне помочь, кроме разве что бога, если он существует.

Что еще остается, пришло мне в голову — или одурманивать себя каким-нибудь наркотиком, или уверовать в высшие силы, добровольно превратившись в раба судьбы, невольника своей неспособности, своего ничтожества. Я вспомнил, что мне самому предлагали стать богом, творить собственную судьбу, создавать мир, преодолевая козни мира уже существующего. Эти мысли, раньше вызывавшие во мне душевный подъем и веру в свои силы, теперь породили тоску еще более гнетущую. У меня не получилось, я оказался неспособен.

А может все не так, как мне представляется? Возможно, бог есть тот, кто посылает своих детей на смерть во благо других людей? Что если именно это качество определяет его величие, его возвышение над миром смертних? Это тот, кто исправляет собственные недоработки, затыкает дыры в устройстве мира собственной плотью и кровью. Для этого надо воистину возлюбить своё творение, мир, если не сказать — возлюбить свою способность творить, свою гордыню, — чтобы пожертвовать ради совершенства творимого самым дорогим, что у тебя есть.

Мучаясь в пелене неразрешимых мыслей, страдая от болей физических, только когда за окном забрезжил рассвет, я забылся беспокойным сном. Проснулся я, когда солнце стояло в зените; часы на стене показывали начало первого. Голова болела и была тяжелой, как двухпудовая гиря, тело ломило, переносица болела. Ребра в правом боку болели больше всего. Часть предпоследнего из отпущенных мне дней уже прошла, я ее проспал, но это не имело значения. Я знал, что ничего предпринимать уже нет смысла, да у меня и не осталось для этого сил. Но бездна, страшная бездна горя, жуткая перспектива потери сына разверзлась предо мной со всей своей чудовищной неотвратимостью.

«Живи — надейся», — вспомнил я прочитанное где-то, и эта мысль, бесплодная сама по себе, меня все же немного утешила. Я не знал, на что надеяться сегодня, ради чего жить, ради чего подыматься с постели. С чувством избавления я ждал даже прихода работников полиции — ведь сегодня ночью я совершил ограбление, да еще ударил человека, и, возможно, убил его. К тому же я оказывал сопротивление работникам при исполнении, и засыпал еще незанятую могилу. Интересно, считается это осквернением могилы, если это пока ещё и не могила, а просто яма, которой могилой стать лишь суждено?

С надеждой я подумал даже о том, телефонном демоне. Может он, всезнающий, поймет — я сделал все, что было в моих силах, и на большее неспособен. Задание оказалось мне не по плечу, в чем же я виноват, и при чем тут мой сын.

Пусть звонит уже, наконец, я стану его упрашивать, чтобы вернул Руслана и больше не резал ему пальцев. Придёт когда-нибудь черед увядания и этого тела, пришло мне в голову, но только не сейчас, ведь еще совсем не время. Когда-нибудь и такая молодая плоть одряхлеет и покроется морщинами, гнойниками и струпьями, после чего начнет разлагаться, и ее положат в деревянный ящик, опустят в яму и забросают землей, как падаль, источник гнили и яда, чтобы она не мешала остальным, еще живущим, предаваться своим безумствам. А может, пусть лучше это произойдет раньше, до срока, ведь какой смысл в этих безумствах, в нескольких десятках лет глупой возни, называемой жизнью. Какой смысл в эгоистических попытках добиться величия там, где никакого величия быть не может — среди безраздельного торжества одряхления и убогости, в плену медленного загнивания, неизбежного после кратковременного расцвета и такого же быстропреходящего всплеска надежд?

Как знать: возможно для меня эти удары кнутом и являются милосердием, а я, как ленивый раб, не в состоянии даже после такого убедительного воздействия взойти на ступеньку выше.

— Я вижу, ты не хочешь выполнять порученного тебе задания, — в голосе его уже не было металла, не было прежнего напора, но говорил он твердо, без тени сомнения.

— Если ты все знаешь, то должен понимать — я сделал все, что мог. Твое задание мне не по плечу.

— Все, что мог? Я сомневаюсь. Задание реально, и ты сам в этом убедился вчера, когда ехал домой с деньгами в кармане. Но эти бумажки одурманили тебе голову.

— Одурманили мне голову не бумажки, а возможность вернуть сына.

— И ты забыл, что живешь в реальном мире. Разве трудно было додуматься — после того, что ты вытворял, тебя станут искать? Когда на кону жизнь сына, ты позволяешь себе делать такие глупые промахи! Я ведь всерьез предлагал тебе стать… сам знаешь кем, хотя бы чуточку им, подняться хоть немного!

— Я слабый человек, как и все люди.

— Э, нет, далеко не все. Почему одни поднимаются над толпой, а другие погрязают в этом дерьме по самые уши?

— Потому что они мерзавцы, в них нет ничего человеческого.

— Ха-ха! Тешься своей моралью — она оправдывает твою слабость! Твою никчемность, твою посредственность. Миру, людям, твоему сыну, наконец, нужны реальные дела, конечный результат, а не оправдания. Какой ты правильный! Сын скажет тебе спасибо, если я отрежу ему руку?

— Не надо! Я тебя прошу, ради Христа, оставь его в покое! Он ни в чем не виноват!

— Ради Христа? А в чем был виноват Христос? Его послали на жестокую мучительную смерть!

— Его послали спасти людей.

— Ты в это веришь? Может, его послали пустить людям пыль в глаза? Правда о мире непереносима обывателю, слабому и жалкому! А он действительно давал людям жить с надеждой, обманывая их!

— Нет, он не обманывал… Он верил в то, что проповедовал, верил безоглядно. Так же верят в него и люди… Ведь если во что-то веришь, это обязательно сбывается. Тебе надо задуматься об этом, иначе тебе… придется несладко.

— Ха-ха! Ты угрожаешь мне выдумками? Это уже интересно! Человек, для которого судный день вот-вот настанет, угрожает сам!

— Не делай зла моему сыну, не причиняй вреда своей душе, иначе ты погубишь ее! Во имя Христа, отдай мне сына!

— Сына я верну только тогда, когда ты выполнишь условие. Завтра последний день.

— Ты снова толкаешь меня на преступление! Но я уже совершал за эти дни… и не одно! Ничего не вышло! Злом нельзя решить проблемы!

— Значит, ты отказываешься.

— Я не отказываюсь. Но так больше я не могу… Отдай его, я прошу тебя!

— Не можешь? Просто не хочешь. Остатки дерьма прочно сидят в твоей голове, и ты никак не вышвырнешь их оттуда.

— Сколько времени я покорялся тебе — и вот до чего дошел…

— И теперь отказываешься покоряться?

Страх перед чем-то неопределенным, смутно осознаваемым, с жутковатым привкусом мистики, овладел мною. Ощущение беспомощности нахлынуло на меня, а вместе с тем осознание того, что я могу потерять в своей жизни что-то, после чего терять мне уже будет нечего.

— Я спрашиваю — ты не хочешь больше покоряться?

— Если бы ты сказал мне, что надо делать конкретно… — выдавил я из себя.

— Ты лукавишь. Тебе и хочется, и колется. Короче говоря, не веришь. Не надеешься. А ведь надежда умирает последней.

Он замолчал, молчал и я, чего-то ожидая. Головная боль, донимавшая меня с пробуждения, усилилась, перед глазами поплыла туманная пелена.

— Ну что ж, если отбросить все сопли и слезы — я говорю в переносном смысле, ты, конечно же, мужчина, — то ты поступаешь как истинный создатель мира. Ты трудился какое-то время — а теперь решил отдохнуть. Ты создал свой мир — какой есть, на некоторые шероховатости можно закрыть глаза. Ты так возлюбил созданный тобою мир, что посылаешь сына на муки во искупление грехов этого мира.

— Нет!

— Ты считаешь, что муками одного можно искупить несовершенство многих.

— Нет! Не трогай его!

— У тебя есть время до конца завтрашнего дня.

— Я не смогу ничего… меня избили, я еле передвигаюсь по квартире!

— Меня это не интересует. Есть бездна возможностей, было бы желание. Действуй! Результат — основа всего. Хорош был бы Наполеон, который все свои походы осуществлял только на словах. Хорош был бы Христос, не посеявший веры, котрая перевернула весь мир!

Я стоял посреди комнаты, избитый, голодный, с головой, гудевшей от побоев и пьянок. Правый бок горел огнем, разбитая губа кровоточила, левая кисть распухла. Мне хотелось взорваться и послать этого злобного демона, преследующего меня, последними словами, но судьба сына останавливала меня.

Возможно, его уже нет в живых, а ты введешься на поводу у этих тварей, сказал я себе.

Но пока я не знал этого точно, я не мог позволить себе необдуманных поступков. За периодом смирения злоба стала накатывать на меня, и я понял, что будет взрыв с моей стороны, ненависть моя изольется на эту мразь расплавленным гранитом, но ее, эту ненависть, следует хорошо подготовить.

Несмотря на бурю, которая разыгралась в груди, я даже заставил себя глупо улыбнуться.

— Что мне делать? — слабым голосом, словно существо раздавленное, окончательно покорившееся силе, пробормотал я.

— Я помогу тебе. Хотя это уже нарушение условий, и ты должен благодарить меня.

— Чем ты поможешь мне?

— Подскажу, где раздобыть денег.

— И где же?

— Есть одна сволочь. У него есть гораздо больше, чем надо тебе. Но с любой суммы, согласно договору, ты отдашь двадцать процентов, остальное — твое. Времени у тебя мало, чтобы сомневаться, придумывать всякие глупости, поддаваться страху.

Конечно, это так и должно было закончиться, подумал я. Шантаж, подкрепленный изощренной психологией. Довести до ручки, поставить в жесткие рамки, запудрить мозги до такой степени, чтобы у человека не было выбора. Зомби, которого направляют на цель. Грабеж, убийство, вымогательство, что угодно, лишь бы добиться своего. И так до тех пор, пока не пристрелят.

А они, заварившие кашу, в стороне. И кто ж эти они?

Интерестно, сколько таких зомби в разработке? Десяток, тысяча, или вся страна?

— Хорошо, раз ты так, — голос мой стал тверже, и это, скорей всего, почувствовал и мой собеседник. — У меня есть деньги.

— Что?

— Плохо слышишь, что ли? У меня есть деньги. Я выполнил задание.

Что-то ворочалось у меня в голове, что-то тлело на уровне подсознания, меняя мои планы.

Или я поступаю более решительно, или жизнь моя сломается окончательно.

Или я беру инициативу в свои руки, или сына не увижу больше никогда.

Или я принимаю то, что мне надо, из наставлений врагов, или превращаюсь в тупиковую ветвь эволюции.

Силе и наглости надо противопоставлять силу и наглость.

— Это что-то новое. И где ж ты их взял?

— Там же, где и те, что забрали ваши дебилы. Сережа ваш… не успел обыскать все в доме.

— Не смей мне врать! — заорал мой собеседник громовым голосом, словно повелитель вселенной, всседая на величественном троне. Но трон его в моих глазах уже был поколеблен.

— Я не вру.

— Тогда почему те дебилы не нашли их?

— Потому что я не такой дурак, чтобы ложить все деньги в одно место. А они увидели пачку и в штаны наложили от радости. Спроси их, искали они у меня в кроссовках?

— Если ты врешь…

— Спроси их, искали они у меня в кроссовках? — перебил я, четко и с расстановкой выговаривая каждое слово.

— Где они поместятся в кроссовках! — взвыл мой собеседник.

— Если хочеш сделать дело, то они поместятся куда угодно. Не ты ли учил меня чему-то похожему?

Я молчал, молчал и демон.

— Я выполнил задание, — твердо вел я дальше. — Я могу отдать тебе двадцать процентов.

— Показать нужно все, а отдашь ты двадцать процентов.

— Покажу я все, а отдам двадцать процентов.

— Если ты врешь, получишь второй подарок. Он будет интереснее первого.

— Где и когда?

— Через час, на той же улице, где живет Иван.

— Деньги я отдам в обмен на сына. Нет ребенка — нет денег.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия!

— Еще раз повторяю для тех, кто плохо слышит: нет сына — нет денег.

— Ты делаешь успехи. Ты должен быть благодарен мне за это.

— Тебе дошло насчет сына?

— Через час на той же улице.

21

Трудно передать, что было у меня на душе. Я специально не смотрел в зеркало, чтобы своим жалким видом не расплавлять камень, в который все больше превращалось мое сердце. Не растапливать лед, нараставший вокруг этого камня. Я знал, что этой ночью или умру, или добьюсь своего.

В холодильнике я обнаружил остатки пива, которое мы не допили с Серегой. Пиво пришлось кстати. Я заел его куском черствого хлеба, подумав о том, что по пути неплохо было бы зайти в ночной магазин и купить еды. Сил мне, я знал, понадобится много.

Я думал, как я обойдусь один. Наверняка их там много, и что мне с ними всеми делать? Я мечтал о каком-нибудь огнестрельном оружии, желательно автоматическом, но все это были лишь мечты. А впрочем, я знал, что если мечтать о чем-нибудь страстно, то мечты имеют обыкновение сбываться. Но так бывает не всегда, как бы этого ни хотелось.

Я стал думать о сыне, о его покалеченной руке. Но тотчас я одернул себя, понимая, что раклеиваюсь до опасного предела, а позволить этого я себе не мог. Я должен быть холодным, бесстрастным и сильным. И еще следовало обдумать все хорошенько.

Я упал в кресло и стал думать, воссоздав в воображении улицу, на которой мне предстояла встреча. Воссоздавать было особенно нечего — улица была темной, как пространство подвала; лишь силуэты деревьев и мирно спящих домов можно было разглядеть в это время суток. Я представил себя посреди этой улицы, освещаемый фарами подъезжавшей машины. Одинокий и беззащитный, словно голый человек, который покорно ждет своей участи. Денег у меня не было, и нечего гадать, какая участь меня ждет. План выходил никудышний.

Еще немного поразмыслив, ничего толком не надумав, надеясь скорее на случай, я отправился на балкон и отыскал валявшийся среди беспорядка разводной ключ. На время водрузив его в карман, учитывая возможную слежку, я подался к выходу.

Как только я вышел из подъезда, ко мне быстро приблизились две тени. Я совсем не испугался, предвидя и даже приветствуя все что угодно, любой поворот событий. Остановившись и развернувшись к непрошеным гостям, я спокойно ждал, даже не думая о том, кто это может быть.

Луч света ударил мне в лицо. Я прикрылся и зло скривился, совсем не собираясь быть беззащитным слепым котенком, кто бы это ни был.

— Полиция, — прохрипели рядом со мной. — Покажи руки, без фокусов!

— Ах вы ж, твари! А ноги показать не надо?

— У нас оружие, ты арестован! Руки, тебе говорят!

— Закрыли рты и слушайте меня! — рявкнул я, не задумываясь о последствиях. — Я знаю про ваши уговоры с той бандой. Дерьмо вы, а не полицейские! Или давайте договариваться, или влетите по самые уши.

— Какие уговоры? Че ты несешь! Ты набегал уже на три статьи…

Они подступили ко мне с разных сторон, и в руке одного из них при тусклом свете из окна на втором этаже я увидел пистолет. Ствол его был направлен мне в живот. Второй держал фонарик, в другой руке поблескивали наручники.

— Я слышал ваши разговоры, там, в ментовке, когда вы выходили в коридор. Дверь надо нормально закрывать. Кроме того, мой хороший знакомый уже побывал кое-где, и не в одном месте, раз вы пасете меня и днем, и ночью. Ну и влипли вы, скажу я вам. Бабла хотели срубить. Бывает, что ж сделаешь.

— Руки! — упрямо прорычал следователь, и поднял наручники.

— Можешь стрелять, мне уже по фиг! — зашипел в свою очередь я и ткнул его ключом в плечо. Следователь застонал и, съежившись, сдал назад.

— У меня ребенка выкрали и прислали его отрезанный палец. Обещали прислать руку! Это не игрушки, придурки вы! Сами знаете, что вам светит за соучастие.

Подполковник вскинул пистолет и стоял молча, не зная, на что решиться. Его неуверенность я чувствовал всей кожей. Следователь, растирая плечо, снова направил луч фонаря мне в лицо.

— Убери свой дурацкий фонарь! — обронил я. — Давайте договариваться. Поможете мне — все вам проститься.

— Давай договариваться, — неожиданно согласился подполковник. Я думал, что он сейчас выстрелит в меня, по крайней мере в ногу, а он пошел на попятную. Надеть на себя наручники я не мог позволить, что бы ни происходило. И я насторожился еще больше, чувствуя, как вспотела ладонь, сжимавшая разводной ключ.

— Не здесь же, посреди улицы, — басил подполковник. — Садись в машину, расскажешь все, как есть.

— Хорошо, — согласился я. — Только без фокусов. Я не дам надеть на себя наручники. Или вы помогаете мне, или идете как соучастники в похищении человека. Я думаю, в вашем положении выгоднее первое. Один садится вперед.

Мы уселись в их машину, стоявшую поодаль, укрытую ночной тьмой. Я умостился на заднее сиденье, справа от меня влез следователь, с фонарем в руках. Наручники он спрятал в чехол на поясе, словно они уже и не нужны, а так, на всякий случай. Как только захлопнулись все двери, мой сосед, выключив фонарь, злобно зашипел:

— Ты перья не распускай! Поговорить мы всегда можем, но только до поры до времени.

— Поймите вы, наконец — я не распускаю перья, у меня просто нет выхода! — последние слова я выдал уже с криком. — Я готов пойти на все, а они мне тут про перья плетут!

— Ладно, ладно, успокойся. Ты, говорят, денег должен. Если так, показывай. Есть бабки — едем, отдаем, и все окей.

Я с удивлением посмотрел на него, хотя в полутьме мое удивление осталось незамеченным.

— Я что, вам должен? — презрительно выдал я. — Вы под них уже подрядились? Я предлагаю вам — помогите мне, облегчите свою участь!

— А для чего мы здесь? Конечно, чтобы помочь тебе! Но все-таки за помощь хотелось бы что-то иметь… Да никто у тебя их не забирает! Покажи только — есть? А их, — он махнул рукой в неопределенном направлении, — мы будем брать с поличным.

— Еще раз говорю — я не вам должен, не вам и показывать буду!

— От, дубовая голова! — вспылил полковник. — Да как же мы брать их будем, если денег не будет! На пустышку? Где улики!

— Да кого ж это — их? — сгоряча выдавил я из себя, понимая, что они ничего мне не скажут. Понимал я также то, что они единственные, через кого я могу узнать хоть что-то, и поэтому надо было запастись терпением, которое было у меня на исходе.

— Да нету у него ни хрена. Ладно. Они заигрались, и нас втянули. А мы не собираемся на зоне париться.

Следователь, сидевший рядом со мной, пытался говорить доверительно, и я почти поверил. Мне хотелось им верить, чтобы снять груз одиночества со своих плеч, чтобы заиметь хоть каких-то союзников. Но демон недоверия тотчас стал нашептывать мне обратное, настраивать на осторожность, словно зверя, не один раз гонимого охотниками.

— Так на кой черт вы хотели надеть на меня наручники? — прохрипел я, разглядывая в полутьме черты лица сидевшего со мной рядом, чтобы уловить движения его души.

— Как на кой черт? — даже вспылил от негодования тот. — Мы думали, вы с одной шайки, на кладбище металл тырили, сбежали от работников при исполнении!

— Вот именно, — подхватил подполковник, — еще та банда.

— А теперь возьмем настоящих виновников!

— Че вы мне лапшу вешаете? Где группа захвата? Вдвоем будете брать?

— Мы ж тебе, балбесу, долдоним, что сами влипли, — доверительно и терпеливо протянул следователь. — Какая группа захвата? Кого, нас захватывать? У нас выбора нет. Только надо иметь заявление, с твоей подписью.

— Я уже писал вам заявление, в кабинете.

— Не такое. И мы ж тебе тогда не поверили, сам знаеш. Нету уже того заявления.

— Слушайте, у меня времени нет заявления всякие писать! — выпалил я, не забывая крепко сжимать ручку разводного ключа. — Что за бред вы придумали?

Что-то подсказывало мне, что верить нельзя ни единому их слову.

— Ты что, первый день, как родился? На каком основании мы помогать тебе будем? Да и не займет это никакого времени — готово все, напечатано!

Следователь извлек из недр полутемной машины какую-то папку. Из нее он вынул листок и ручку. Листок он умостил на папку и протянул мне.

— Что это? — презрительно обронил я. — Включи свет, ни хрена не видно.

— Твою дивизию, сам орал, что времени нету, еще свет ему! Наизусть выучи еще! Подпиши, две секунды времени, и едем сына вызволять!

Он чуть не в лицо совал мне папку, а я лишь крепче перехватывал ручку разводного ключа.

— Включи свет, говорю, — угрожающе, монотонно, словно зомбируя, произнес я.

— Да нету света, — дребезжащим голосом затараторил подполковник и сделал вид, что озабоченно ощупывает пальцами приборы на панели. — С лампочкой что-то, давно хотел посмотреть, да все руки не доходят.

— Фонарик у вас есть. Да я и без него, и без лампочки твоей драной вижу, — замогильным голосом вещал я. — Никак договор купли — продажи квартиры? И адрес мой, просто удивительно. Вы че, придурки, уже такое задание получили? Проверить, есть ли деньги, а заодно и квартиру к рукам прибрать? И нотариус есть свой, проплаченный?

Подполковник развернулся, и под его массивной фигурой жалобно заскрипело сиденье. Сотворив зверское выражение, которое было бы видно и в более густой тьме, он больно ткнул мне в лоб пистолетом.

— Быстро подписывай! Все, шутки кончились! И так долго мы с тобой возимся, весь твой бред выслушиваем! Или конец тебе, тварь ты паскудная! Нападение на работников с целью завладения оружием! Озверевший пьяный преступник, вынужденная самозащита!

— Подожди, не так резво, — осадил его следователь. — Счас, объясним человеку, он все поймет. Мы тебе поможем, но за это мы хотели бы иметь что-то. У нас уже проблем с твоим делом — по горло! Не нужна нам твоя квартира, это как гарантия того, что ты нам заплатишь. Потом мы сразу же, на твоих глазах, порвем эту бумажку. Мы много не хотим, мы понятливые, но на жизнь надо же…

— На жизнь вам надо, а мне сына спасать надо! Говорите, где он, кто они, и что конкретно будем делать?

Лишь мгновение длилось молчание, и я каким-то звериным чутьем ощутил, что толку мне от них не добиться. Они переглянулись; если они что-то и знали, что-то могли сделать, то мне это вылезет боком. Я не мог рисковать, доверившись этим людям. В очередной раз что-то оборвалось во мне, ослепила очередная вспышка гнева. Хорошо, что был полумрак, и они не видели ненависти в моих глазах.

— Хорошо, — спокойным голосом произнес я, не испугавшись ни на грамм того, что на меня было наведено оружие. К такому я уже стал даже привыкать. — Только это у вас не пройдет. Хрен вам моя подпись что даст, насчет квартиры. У меня знакомых юристов…

— Хватит болтать! — оборвал подполковник. — У тебя выбор небольшой: или пуля в лоб, или подпись!

Я осторожно выпустил разводной ключ, мяко умостив его на сиденье, рядом с собой. Никакого волнения, к удивлению, я не испытывал. Странная уверенность, рождаемая крайними обстоятельствами, сменила ненависть. Взяв одной рукой папку, а другой ручку, я нащупал острый край ее пасты.

— Пишет хоть? — самым мирным тоном, словном мы сидели где-нибудь в офисе, беседуя о футболе, спросил я и взорвался.

Взявшись за ручку поудобнее, я вцепился в пистолет и отвел его в сторону. Через мгновение, коротко замахнувшись, я всадил ручку следователю в глаз. Тот коротко вскрикнул и съежился. Я замахнулся ручкой во второй раз и вонзил ее в руку подполковнику. Тот крякнул и протянул другую руку, пытаясь сохранить пистолет. Я быстро схватил разводной ключ и врезал ему по кисти. На этот раз он взвыл и отдернул руку.

В бешенном темпе, не теряя ни мгновения, я ударил ключом по руке, сжимавшей пистолет, после чего с сглухим звуком угодил по голове. Подполковник обмяк и медленно завалился на соседнее сиденье. Я швырнул пистолет на пол, думая его потом забрать, и развернулся к следователю.

Следователь, издавая душераздирающие стоны, прижимая ладонь к лицу, другой рукой судорожно нащупывал ручку, которая отпирала дверцу. Когда ему удалось это, и нога его опустилась на асфальт, я ударил его по затылку, стараясь делать это несильно. Он словно зацепился за что-то в автомобиле, по инерции вываливаясь из него, и упал на четвереньки. Я рванулся за ним, сжимая ключ, и лихорадочно соображал, что делать дальше.

Выбираясь из машины, я держал ключ впереди себя, словно демонстрируя всем возможным соперникам, что со мной связываться не стоит. Время, казалось, остановилось, и ноги у меня почему-то похолодели. Мне совсем не хотелось быть убийцей, хотя ради сына, ради того, чтобы отомстить этой банде, я готов был уже на все.

Соскочив с сиденья, я застонал от боли в ребрах, сжал зубы и навис над стоявшим на четвереньках полицейским. Я сжимал ключ и представл, как сейчас врежу ему по лысине. Тяжело дыша, он слегка развернул голову и со страхом посмотрел на меня. Я наклонился и впился ему в плечо.

— Ну что, сволочь, допрыгался? — прорычал я. — Едем со мной, сейчас! Поможете мне — я дам показания в вашу пользу. Дошло или нет?

— Дошло, — едва слышно выдохнул он, выпрямляясь, вдруг быстро протянул руку и воткнул мне в грудь электрошокер.

22

Сколько я пролежал на асфальте, я не знаю. Когда я очнулся, первой была дурацкая мысль о том, что второй раз за ночь я валяюсь на асфальте возле собственного подъезда. Не каждому горькому пропойце доводилось испытать такое. Разводного ключа не было, никого не было, их машины и след простыл. Подымался я с большим трудом, еще тяжелее, чем не так давно, когда меня избавили от денег.

Я снова брел домой, лил холодную воду на раны, снова валился в кровать, тяжело дыша и исходя отчаянием.

«Я сделал все, что мог». Эта мысль неотвязно стала преследовать меня, когда я лежал в постели. Я оправдывал собственное бессилие, с которым уже почти смирился. Я не знал, сколько времени прошло с момента, когда меня тряхнуло разрядом электрошокера, и я отключился. Много, слишком много — это я понимал хорошо. Они знали, что денег у меня нет, и ехать не было никакого смысла.

Я лежал, положив ладонь на ушибленный бок, и тяжело дышал. Если бы на улицы города посыпались бомбы, я бы обрадовался. Страшные догадки о том, что могли сделать с сыном, вновь проносились в моей голове, сами собою представали сцены, окрашенные в цвет крови.

Может, все не так, как мне представляется — хватался я за кончик ускользающей, как угорь, надежды. Что это значит — отдать сына за грехи мира? Что за дикое, варварское язычество! Изменилось же что-то за тысячи лет, должно измениться! Да и кому это нужно, в конце концов? Каким-то религиозным фанатикам, которые свихнулись на древних текстах? Когда это пройдет, все окажется банальным преступлением, которое зародилось в больных мозгах? Я знал, что разгадка близко, но каждая секунда времени до нее высасывала из меня жизнь.

Мятущаяся мысль моя перескакивала от надежд на грани отчаяния, от фантазий, имевших мало шансов воплотиться, к беспощадной реальности. Взгляд мой метался от одного предмета обстановки опостылевшей, опустевшей без сына квартиры, к другому, и с набегавшей очередной волной ужаса я понимал, что с Русланом может произойти все, что угодно, и со мной может произойти все, что угодно, и со всем миром может случиться все, что угодно.

Спокойствие за окнами было обманчивым, временным. Сам воздух, если вслушаться в его дыхание, излучал опасность, перемены, смерть. Шум листвы на деревьях навевал обреченность, песенные трели птиц были насмешкой над жизнью пред лицом неизбежных потрясений. Взгляды людей, которые лишь наивным простакам представляются добродушными, сквозили подозрением, злобой, неприятием чужого. Все старое обречено. Кто этого не понимает — напрасно злобствует в своих бессильных морализаторских обличениях.

Разве природные катастрофы не забирали миллионы ни в чем не повинных жизней? Разве океанские волны, воплощение безумной и безразличной стихии, исходя пеной ярости, не сносили целые города? Не вопили несчастные от безысходности и ужаса, не выдирали на головах пучки волос, будучи не в силах спасти детей? Разве не обрушивались стены домов из-за взбунтовавшейся земной тверди на головы мирных обывателей, беспощадно сокрушая такую слабую плоть? Не сгорали заживо легионы человеческих существ в жадном и всеядном пламени свирепых пожарищ? Не гибли миллионы от меча, занесенного рукою фанатика?

Что может слабый человек пред этим вселенским молохом? Я пробовал, бился, как молодая вдова о крышку гроба, и у меня ничего не вышло. А ведь раньше я полагал, что могу добиться всего, чего захочу, что я способен свернуть горы! Последние дни убедили меня в обратном.

Я не знал, кто мне звонил, кто так зло потешался над моей жизнью. Все, что ни делается — к лучшему. А я, непутевый, возомнивший себя невесть кем, не верил!

Я медленно поднялся с дивана и осмотрелся. Когда-то на полке книжного отдела мебельной стенки стояла иконка, маленькая иконка, которую мы принесли из церкви, после крещения Руслана. Теперь ее не было, она давно затерялась, сгинула в повседневной суете, но я не расстроился, а лишь молча констатировал факт. Обернувшись к окну, на восток, я сцепил перед лицом руки и стал бормотать своими словами молитвоподобные отрывки, что складывались в голове.

«Господи, жизнь, помоги, верни мне сына». «Господи всемогущий, всепрощающий! Прости мне грехи мои, мою гордыню, мое неверие».

«Не забирай у меня сына, единственного сына, родную плоть и кровь».

«Верни мне его, живого и здорового!»

Руки мои подрагивали, голова была словно в огне. Я повторял похожие фразы еще и еще, сбивался и бормотал почти нелепости — первое, что приходило в голову. Наконец, я решил — достаточно.

Я не подумал, не произнес того, чем обычно венчают подобные обращения — о приоритете воли Всевышнего над всеми желаниями и потугами человеческими. Вскоре у меня разболелась голова, и я медленно побродил по квартире, не зная, чем занять себя, что делать дальше. Отголоски негодования, злобы, решимости что-то предпринимать, а не сидеть, сложа руки, еще появлялись во мне время от времени, но это были слабые порывы, уже не порождавшие бурю, которая могла легко разыграться раньше. Испробовав в борьбе с обстоятельствами доступные мне человеческие средства, я положился на силы запредельные, и это принесло некоторое успокоение. Для более полного успокоения, для улучшения состояния физического я отправился на кухню и поставил на огонь чайник.

Между тем солнце скрылось за тучами, которые набегали с запада, грудились сизо-лиловой ордой, чего давно ждал исстрадавшийся от немилосердной жары город, и стал вяло накрапывать дождь. В помрачневших небесах полыхнуло, и через тревожный промежуток времени послышались слабые перекаты грома. Несколько мгновений спустя сверкнуло ярче, и тот час за феерией небесного огня раздался удар впечатляющей силы, сотрясший, казалось, мир до основания. Месяц стояла иссушающая жара, и теперь, когда трудная и поворотная в моей жизни неделя закончилась, в самой природе назрели перемены.

Выпив крепкого чаю, морщась от болей во всем теле, я надел джинсы с футболкой, кроссовки, и спустился к входу в подъезд. Стоя под козырьком, я наблюдал, как гроза накрыла жилые районы. Разобрался ветер, дождь припустил сильнее, россыпь водяных капель заносило и под козырёк, обдавая меня приятной после долгой жары прохладой. Панельные стены девятиэтажек, намокнув, уродливо почернели, обретя еще большее сходство с казематами, где ютились, страдали, исходили кровью человеческие души. Глазницы этих узилищ незрячим взором глядели в мир, в пелену дождя, в серую беспросветность туч, отражали внезапное полыхание молний, которые лишь на мгновение освещали мрачный, тусклый, в одночасье утративший краски мир.

Я вышел из-под козырька и медленно побрел вдоль дома. Футболка моя под проливными струями намокла в одно мгновение, тело, привыкшее к жаре, стал бить озноб. Я не обращал на это внимания, находя в дискомфорте, в малом страдании некое очищение. Снова сверкнула молния, тот час утвердившись громовыми раскатами, и я поднял глаза к небу, откуда изошел небесный огонь.

Там, на неописуемой высоте, в заоблачных далях, вдали от земной суеты и людского коварства, могло быть спасение, опора для души, вечно страждущей, неприкаянной души, которая разрывается нечистыми желаниями, чувством долга, стремлением к гармонии. Там могли быть справедливость, восторг, вечная беззаботность — то, чего не нашел я на грешной земле, среди безразличия, грязи и отчаяния. И я хотел уже, чтобы тело мое страдало, било ознобом ещё больше. Для этого я и шел под дождем, никуда не торопясь, поливаемый небесными потоками. Я уже почти ненавидел свою плоть, презирал земные проблемы, отвергал земной удел. Как глупо и мерзко было все, что я делал последние несколько дней — и в то же время необходимо, чтобы уразуметь всю мимолетность земных потуг.

23

Сомнения в этот вечер еще донимали меня. Они зарождались где-то в темных закутках души, всплывали на поверхность, как морские чудища из глубин океанских вод, и будоражили совесть. Я не подавлял их, а просто не обращал на них внимания, и они ныряли обратно, не найдя поживы, в темный зев бездны.

К ночи я почувствовал голод. В доме еды не было ни крошки, и я отправился в супермаркет, купил там хлеба, масла и сыра. Придя домой, я соорудил бутерброд и съел его. За первым последовал второй, после чего я разделся и улегся в постель.

Уснул я на удивление быстро. Мне снилось совсем не то, что занимало воображение последние часы. Я был сотрудником спецслужб в чине полковника, который выполняет ответственное задание. Дом в элитном районе столицы, известный бизнесмен, застывший без движения в кожаном кресле. Размышлял ли он, как выйти из положения, холодно и расчетливо перебирал варианты, обдумывая очередной ход? Или мысленный ступор охватил его мозг, снизошло осознание тупика, проигранной партии, предчувствие того, что он обречен?

На улице вовсю гулял ветер, шумели под его напором дубы и клены, переговаривались между собой, обсуждая людское безумие, грязную возню, в оправдании которой двуногие год за годом, столетие за столетием так поднаторели, извратили свои языки, подстроили работу извилин, сердечных сокращений. А он отказывался верить, что это конец, что возможно такое безумие. Пистолет в моей руке, ледяной блеск в глазах. Не подведи, полковник, родина смотрит на тебя, надеется на тебя. Работа, всего лишь работа, ничего личного, всего лишь чистка рядов, кляп в рот врагу. Звериная грызня, свора волков, дерущихся за добычу; кто может представить себе пресыщенного волка, который с пеной у оскаленной пасти впивается зубами в горло своему собрату — фантасмагория, горячечный бред, картина из реальности иного мира. Кто может вообразить сытых неандертальцев, вырывающих друг у друга кусок брызжущего кровью мяса, когда рядом целая туша убитого мамонта — идиотизм, сумасшествие, деяние за порогом адекватного восприятия мира. Ужас в глазах осознавшей свою участь жертвы, но все же неприятие конца — кто угодно, только не я… Но работа есть работа, раскаленная пуля прощается со стволом, который захлебнулся пороховыми газами. Время останавливается, замирают птицы в полете, застывают океанские волны, меркнет свет солнца. Тварь должна быть уничтожена, творение гибнет вместе с тварью; безумие остановлено, разум низвергнут в бездну вослед безумию; плоть отдана во власть всеохватывающего тления, душа вслед за гибелью плоти прекращает свои невидимые вибрации. Человек — примирение между материей и духом, золотая середина, венец творения, мера всех вещей…

Пуля разрывает лицо, вместо носа — страшная дыра, кровь брызжет фонтаном. Должно выглядеть, как самоубийство, но дух жизни все еще цепляется за тело. Какая оплошность — дрогнула рука; как же это, ведь мне не впервой. Еще один выстрел, еще одна мера свинца впивается в беззащитную плоть, разрывает черепную коробку, разбрызгивает мозг. Какой волевой был человек, решивший покончить с собой. После первой пули, несмертельной, но разнесшей лицо — второй выстрел.

Когда я проснулся, уже светало, облака разошлись, и с востока подымалось почти ненавистное уже жаркое солнце. На асфальте стояли лужи, на оживших листьях деревьев подрагивали капли воды, но и признаков того, что вчерашний дождь вернется, не было.

Я поднялся с постели, преодолевая боль во всем теле, медленно прошел в коридор и посмотрел в зеркало. Левый глаз подпух и заплыл синяком, нос со ссадиной на переносице тоже припух. Я безразлично отвернулся от зеркала и бесцельно прошелся взад-вперед по квартире. Везде царили хаос и запустение. Моя измазанная кровью, порванная и смятая футболка валялась в спальне на комоде, грязные джинсы приютились на полу. Дверцы одежного шкафа были распахнуты, обнажая ворохи одежды, давно забывшей, что такое порядок. В гостиной и кухне было не лучше: на столе громоздились немытые стаканы вперемежку с остатками еды, на полу валялись пивные бутылки. Мебель, словно одеялом, была укрыта густым слоем пыли.

«Если ударят тебя по морде, — вдруг подумалось мне, — подставь ее еще раз. А что остается? Подставь еще раз сам, иначе дадут не раз, а двадцать раз. А возьмут одежку — отдай и другую». И не «одежку», а машину у меня забрали, и что, черт возьми, мне делать по этому поводу? Забрали, а я и бумаги подпишу, никуда не денусь.

Это ты отдашь ради сына — подумал я, ради того, чтобы Руслан вернулся домой. «Я все отдам, что надо, только чтобы сын вернулся, живой и здоровый» — с услужливой готовностью подумал я. Мысль, что я веду нечистый торг, пришла мне в голову. Но, не в силах больше думать, не в силах что-либо предпринимать, я устало махнул рукой. Я будто напоминал тому, к кому обращался, кого горячо упрашивал вчера, стоя лицом к востоку, о своих обещаниях.

Тут раздался звонок в дверь. Я вздрогнул — первая мысль была о бандитах, избивших меня ночью, забравших деньги и обещавших вернуться, чтобы оформить документы на машину. Противостоять им я не мог, обращаться за помощью в целом мире было некуда, и отчаяние начало затапливать меня.

Но за дверью стоял Руслан — довольный, круглолицый, здоровый Руслан, даже слегка располневший. Я сгреб его в объятия, это величайшее сокровище для меня, сильно сдавил маленькое тело, мимовольно ощупал пальцами спину, словно проверяя, цела ли она и все ли на месте. Только после этого я опасливо взглянул за дверь — не стоит ли там кто чужой, причастный к похищению, не станет ли чего требовать, не занесет ли меч над моим неожиданным счастьем. Но там было пусто.

Я вспомнил о пальце, с дрожью в руках взял кисти Руслана и стал их рассматривать. Не веря глазам своим, рассматривал я их долго, тупо глядя на пальцы сына. Я словно не мог сообразить, что теперь делать, как быть — все пальцы были на месте.

— У тебя с пальцами… все нормально? — нерешительно пробормотал я, пока Руслан снимал кроссовки. Только сейчас я обратил внимание, что кроссовки у него новые, дорогие и красивые, да и вся одежда другая — джинсы, футболка, — красивая и, по-видимому, дорогая.

— С пальцами? — удивленно, с задором спросил Руслан и рассмеялся уверенно — презрительным смешком, который без лишних слов свидетельствовал, что все хорошо, иначе и быть не может. — Еще бы не нормально. Чем же я кнопки на клаве нажимал бы?

Он разулся, побросал кроссовки и пошел в гостиную. Движения его были медленными и плавными, смотрел он прямо перед собой, олицетворяя саму беззаботность и бесстрастность.

Я поспешно запер входную дверь, бросился за ним и принялся расспрашивать — где он был, что с ним происходило, чем он занимался все это время, не сделали ли ему чего плохого. Руслан отвечал неохотно, с удивлением и раздражением, вроде я должен обо всем знать, и ничего интересного нет, ничего из ряда вон не случилось. Я снова обеспокоенно дотрагивался до него, брал за руку, клал ладонь на голову, словно не доверял чувствам, не мог поверить, что сын дома, в безопасности, живой и здоровый, хоть и какой-то странный. Не добившись внятного ответа ни на один вопрос, я вспомнил кое-то, и, озабоченный пришедшей мыслью, побрел в спальню.

«Спасибо тебе, спасибо» — пробормотал я вслух, стоя лицом к востоку. Через некоторое время я услышал телефонный звонок. Недоброе предчувствие тотчас охватило меня.

— Не стоит благодарности, — раздался в трубке все тот же голос.

— Что? — растерянно спросил я.

— Я говорю, не стоит благодарности.

— Какой еще благодарности?

— Той, которую ты проявляешь за возращение сына.

— Я к тебе ничего не…

— А кому же еще? Я вернул тебе сына, ты только что меня благодарил.

— Что за бред… Я тебя не благодарил. Кто ты такой?

— Вот тебе на! Ну, ты и жук!

Что-то новое было в его голосе, и меня это настораживало. До сих пор от разговоров с ним я не ожидал ничего хорошего.

— Ты мог благодарить кого угодно и за что угодно, но сына вернул тебе я, — голос моего собеседника стал тверже, слова звучали как приговор.

— Ты был вынужден. Куда бы ты делся!

— Не смеши меня! Ты сам не веришь в то, что говоришь!

— Верю!

— Во что? В отговорки, чтобы не сойти с ума?

— Никаких отговорок, так оно и есть!

— Мошеннический ход, чтобы добиться своего!

— Чтобы иметь цель в жизни!

— Любой ценой казаться правым, посмеяться последним!

— Чтобы обрести… правду!

— Ха-ха-ха! Вот насмешил! Скажи еще — не убий.

— Так и скажу.

— Придет фанатик, для которого твоя семья — не люди, а, неверные собаки, перерезать горло которым — подвиг, святая обязанность, а ты — «не убий». Что там у нас дальше? Не укради. Дети будут умирать с голоду, а ты, давай, «не укради». Что молчишь?

— Надо верить, надеятся, и тогда…

— Ага, верь и надейся. А сокровищ на земле не собирай. За долги, кредиты и тому подобное тебя вышвырнут из квартиры, и ты с семьей поселишься на мусорке: дождик, морозец — природа, красота, а сокровищ не собирай.

— Сокровища бывают разные.

— Ты определенно мне нравишься. Поэтому я вернул тебе сына. Да, вернул тебе его я, выполняя свой план, преследуя свои цели, и никакого вмешательства свыше. Забудь об этом, это сказки для тех, у кого слабый детский ум.

— Я не выполнил задания — но сын вернулся ко мне.

— Не полностью, на троечку, но, можно сказать, что выполнил. Задание было более глубоким, чем казалось. И твое подсознание, твое второе «я» знает об этом.

— Что за ерунда? Кто ты такой вообще?

— Ты предполагал обо мне много чего, правда? Но еще раз говорю тебе — никакой мистики! Все на этой земле свершается людьми! Все клятвы, благодарности, что ты давал — ты давал нам.

— Нет, нет…

— Именно нам, и мы вернули тебе сына. Разве ты не видишь очевидного! Не сходи с ума, осмотрись вокруг. Все, что ты имеешь, ты делаешь своими руками, своей головой — все!

— Я не хочу этого слушать.

— Тебе больше не надо ломать комедию. Ты добьешься всего, о чем мечтал, заработаешь денег — ведь этого ты хотел? В чем дело, у тебя семь пятниц на неделю? Теперь у тебя все будет нормально: больше денег, довольная жена, тебе вернут машину, ты выплатишь кредиты, и, если надо, без всяких сомнений возьмешь новые. Но для этого надо принять мое предложение.

— Какое предложение?

— Наконец-то слышен голос разума. То, что я тебе сейчас скажу, не должна знать ни одна живая душа.

— Мне может… будет неинтересно.

— Ты прошел большую часть пути.

— Я не хочу.

— Никуда ты уже не денешься. Мы предлагаем тебе сотрудничество. Все, что происходило с тобой последние дни, было проверкой. Сможешь ли ты, способен ли, из какого теста ты сделан, в конце концов.

— Какой еще проверкой?

— Сможешь ли работать с людьми, руководить толпой, двигать все вперед? Способен ли вместе с другими быть опорой системе, в конце концов.

— Что за ерунда!

— Результата ты пока не добился, деньги у тебя забрали. Но ты старался. Ты смог переступить через себя.

— Ты заставлял меня.

— Ты врал и мошенничал.

— Я не хотел этого.

— Ты запугивал и применял силу, когда возникла необходимость.

— Я был вынужден.

— Ты лицемерил, предлагал взятки, убегал от представителей закона.

— Что мне оставалось делать?

— Ты святотатствовал, не уважая памяти мертвых. Превратился в самого настоящего грабителя. Ты собственными руками убил человека.

Он сделал паузу. Я почувствовал, как в горле пересохло.

— Ну, как ощущения? Ты убийца, на тебе клеймо. Ты будешь сидеть в тюрьме, долго и нудно, в вонючей камере, вместе с отбросами, с отверженными обществом уродами. Ты станешь таким же, как они.

— Нет. Да. Если на то будет воля свыше.

— Правильные слова. Этого всего может не быть, если на то будет НАША воля. Если ты согласишься сотрудничать с нами. Если вступишь в наши ряды.

После короткого молчания он продолжил:

— Но я не закончил. Это все чепуха. Пристукнуть какого-нибудь придурка, который стоит на твоем пути — чепуха. Ты был вынужден, и ты сделал. Молодец. По секрету скажу тебе, что он жив. Все в вашей истории живы, хотя вы и заварили кашу. Но обвинения в грабеже и покушении на убийство, в оказании сопротивления работникам полиции и побеге, а еще в мошенничестве и вымогательстве — никуда, сам понимаешь, не денутся. Но — самое главное, самое ценное то, что ты сделал потом. Исчерпав все возможности, так сказать, физические, ты обратился даже к какой-то метафизике. Ты успокаивал себя, бормотал какие-то заклинания, навязывал себе реальность, которой не существует, внушал надежду, рожденную воображением. Осталось лишь подправить направление твоих усилий. Ты можешь вбивать это в головы людям.

— Что за ерунда…

— Это редкий дар! Ты почти поверил сам, скрылся за этими фантазиями, как за ширмой, от непосильной для тебя реальности — значит, ты сможешь навязывать это другим. Как удобно, какое средство для успокоения толпы! Здесь, на земле, плохо — ты вдолбишь в головы людям, что все окупится на небе. Ты сумеешь сгладить все наши промахи — ведь ничего идеального не бывает. Ты способен внушить рабам, что небесные дары ценнее земных — это рассеет смуту; ты дашь им надежду — это усмирит бунт, у кого еще осталось желание бунтовать. Ты можешь сотрудничать с теми, кто тысячи лет занят этой миссией. У нас есть церковь, религия — любая: католическая, православная, ислам — подходит что угодно. Есть секты на любой вкус: баптисты, свидетели Иеговы, адвентисты седьмого или какого там еще дня — нам подходит все. Они хорошо справляются со своей задачей, они воспитывают послушных рабов. Не бунтуйте, даже не ропщите, не ходите на выборы, не давайте сдачи, не имейте своего мнения, своего голоса — какое полезное изобретение! Всем воздастся, все окупится там, где этого нельзя проверить, всех утешит тот, который не существует — но попробуй только усомниться! А вдруг…

Но сейчас все больше людей, которых этим не завлечешь. Они желают жить сегодня, сейчас — пожалуйста! Наслаждаться при этой жизни, ублажать не только душу, но и тело — нате, берите, сколько угодно! Для этого есть свои средства, для этого есть мир, наполненный фантазиями, игрой, иллюзиями, которые так хорошо излечивают страждущие души, отвлекают от мерзкой, такой ненавистной жизни! Есть куда сбежать от проблем! И одним из проводников в этот заманчивый мир будет твой сын. Он откроет друзьям глаза, поведет их к восторгу, веселью, счастью! Виртуальный мир, популярная музыка, развлекательные кино и литература, реклама, навязывающая радость потребительства. О чем еще мечтать? Что еще надо? Хлеба, зрелищ и вина — это было актуально раньше, актуально сейчас, будет актуально всегда! Ах, эти мыльные сериальчики, так хорошо засоряющие мозги, ах, эти бульварные книжечки! Они вполне способны заменить реальную жизнь, и это мы всячески поощряем. А ты войдешь в элиту, которая держит все это в рамках, следит за порядком. Разве мое предложение не заманчиво?

— Что с моим сыном? Каким проводником он будет… что с ним? Вы прочистили ему мозги? Он не такой, как раньше… что вы сделали с ним?

— Мы сделали его счастливым. Такие, как он, дополнят миссию, которую взял на себя тот, считавший себя сыном божьим, две тысячи лет назад. Он дал людям надежду, лишил сомнений, указал путь. Можно сказать, что он был наш человек! Ты же читал, смотрел по телевизору, у тебя хорошее воображение; вспомни, подумай, представь…

Мерцающий свет висевшей над дверью масляной плошки едва разгонял тьму, создавая на глинобитных стенах причудливую игру теней. В маленьком доме, где кроме грубо сработанных из дерева стола и табуреток ничего не было, за столом сидел человек в сером плаще, с накинутым на голову капюшоном. Лицо его укрывала тень. Это был начальник римской тайной полиции Иудеи. Размышления его прервал стук в дверь. Начальник тайной службы медленно поднял голову, не торопясь ничего предпринимать по этому поводу. Уверенность в себе читалась в его неспешности.

— Входи, — наконец приказал он слегка хриплым, но зычным голосом. Именно таким отдают приказы, в беспрекословном исполнении которых не сомневаются.

Скрипнули петли. Пригнувшись в дверном проеме, вошел мужчина в таком же сером плаще, с открытой головой, среднего роста, крепкого сложения, с правильными, даже обаятельными чертами лица. Цепкий взгляд его тотчас привычно — подозрительно обшарил комнату и уперся в сидевшего за столом.

— Садись, — велел тот, и, едва пошевелив рукой, указал на табурет. Гость молча присел.

— Говори.

— В Вифании ужасный народ, — веселым голосом сообщил гость, словно речь шла о бесшабашных проделках и ни о чем серьезном говорить он не собирался. — Не так просто заставить их уверовать.

— Можно сказать — разумный народ, даже достойный уважения, если бы это не противоречило нашим целям.

— Да, но у меня есть идея. Надо преподнести им чудо, доселе невиданное, чтобы ни у кого не осталось и капли сомнения… Их надо потрясти, ткнуть лицом в очевидное. Вот оно, свершилось, проснитесь и внимайте словам Мессии!

— И как же ты собираешься потрясти их и ткнуть лицом?

— Воскрешение из мертвых.

Начальник тайной полиции едва заметно повел головой, чем выразил удивление наряду с недоверием.

— Не слишком ли это, Иуда?

— Именно поэтому сработает. Когда не годятся обычные методы, на выручку приходят крайности.

— Это должно быть в высшей степени правдоподобно.

— Ты обижаешь меня… Разве не были правдоподобны чудеса, совершаемые Иисусом до сих пор?

Начальник тайной службы задумался. Он снова уставился в столешницу, словно на этой потемневшей и растрескавшейся поверхности каким-то магическим образом были начертаны одному ему видимые ответы на беспокоившие вопросы. Он перебирал в уме странности, множество которых всплыло в ходе необычной и опасной операции под названием «Рыба». Операция была призвана насадить иудейским бунтовщикам религию, которая проповедовала смирение. Иуда, опытный агент тайной полиции, выживший во стольких акциях, на этот раз, зашел дальше позволенного, чем подводил черту под своей деятельностью, да, похоже, и всей жизнью.

Он, начальник тайной службы, неоднократно получал донесения, что часть отпущенных на подкуп симулянтов денег Иуда просто клал в карман. Этим он ставил под угрозу всю операцию. Но что представлялось наиболее удивительным, что не укладывалось в логику вещей, а логика всегда была самым надежным инструментом в работе тайной полиции — благодаря усилиям новоявленного мессии выздоравливали не подставные больные. Похоже было, что безумный проповедник из Галилеи действительно исцелял! Когда он, начальник тайной полиции, получил третье донесение о подобном чуде, непонятное щемление появилось у него в груди. Щемление это смешивалось со страхом, ощущением роковой ошибки, допущенной не просто в этой операции, а во всей его жизни. Все здравомыслие западного ума, прагматичный уклад жизни Римской Империи, которая владела миром, в считанные мгновения пошатнулись в его сознании. Может, в бредовых выдумках фанатичных иудеев содержалась истина, и этот бродяга действительно был сыном могущественного божества, которого послали в мир спасти людей?

Но это была временная слабость, за которую начальник тайной службы тогда зло упрекнул себя. Судя по всему, тот человек действительно обладал незаурядными способностями, но мало ли кого родит эта неблагодарная земля? Он вспомнил одного лекаря, сирийца по происхождению, который регулярно одурманивал себя травяным зельем, зарос волосами и увешивал себя амулетами — очередного экзотического представителя востока. Он пользовался широкой популярностью у разного рода недужных. С виду дикарь, он лечил людей непонятными заклинаниями, время от времени вещая о том, на какой день наступит улучшение, а на какой — выздоровление. Снова извергая из своего луженого горла заклинания и молитвы, он утверждал, что все болезни происходят от ущербности духа, а от вознесения его — проходят; что большинство недугов, которые преследуют род человеческий, излечивается страстной верой в выздоровление. Не это ли давал страждущим проповедник из Галилеи? А еще он навевал на своих последователей умиротворение, отвергал насилие, не призывал к восстанию против римской власти. В этом было его отличие от других фанатиков, коими изобиловала земля Иудейская, которые ценили земную жизнь не дороже плевка. Он призывал покоряться, отдать, если требуют, подставить щеку, если бьют. Воздастся же за все мытарства в мире потустороннем, куда власть великого Кесаря не распространяется.

— И как же ты намерен… — спросил, наконец, начальник тайной полиции, очнувшись от мыслей, словно ото сна.

— Все само идет нам в руки, — с готовностью ответил Иуда. — Есть одно семейство, главу его зовут Лазарь, у него две сестры. Они фанатичные поклонники Иисуса. Они уверовали в то, что он сын божий, как только услышали о нем, в отличие от своих упрямых односельчан. Они внемлют каждому его слову и сокрушаются, что соседям их не доходит очевидное. Сам Лазарь сейчас тяжело болен, и только начал идти на поправку. Я осторожно прощупал почву, поговорил с его сестрами — они сделают все, чтобы слава их учителя разлилась по Вифании, как пролитое вино по столу.

— Так Лазарь пошел на поправку?

— Да, но об этом никому знать не обязательно. Я думаю, мне удастся убедить его и сестер разыграть воскрешение из мертвых. Они положат его в склеп, обмотают погребальными пеленами, словно он умер, а Иисус воскресит его. Это подымет его авторитет до небес!

— Да, но согласится ли он сам?

— Чем меньше он будет знать, тем лучше. До сих пор он ни о чем не догадывался.

— Он совсем не дурак, судя по всему.

— Обстановка, люди, боготворящее его, ждут от него новых чудес, новых доказательств, что надежды их, наконец, сбылись. Он просто уже не сможет иначе!

— А ученики его?

— Они в любом случае будут немы, как рыбы. Может, в душе кто и возмутится, но выносить сор из избы не станет никто.

Некоторое время они молчали, затем Иуда произнес, глядя туда, где тень от капюшона скрывала лицо собеседника.

— Для этого нужны деньги. Придется купить ткань для погребальных пелен, масло для их пропитывания, которое весьма недешево. А после следует с размахом отпраздновать воскрешение из мертвых.

— Деньги ты получишь, — проговорил начальник тайной полиции низким, приглушенным голосом. Он раздумывал — и на этот раз Иуда положит куш в карман или все же ему придется потратиться? Как бы ни было, само рвение Иуды играет для него роковую роль. Он становится опасным свидетелем, единственным свидетелем, посвященным во все подробности важной операции. Да еще и свидетелем, нагло проворовавшимся.

Иуда, уразумев, что разговор окончен, поднялся и неспешно двинулся к выходу. Поток воздуха, увлекаемый отворенной дверью, всколыхнул огонек висевшей над проемом масляной плошки. Огонек метнулся, встрепенулся, как раненая птица, будто предвосхищая биение жаркого пламени предстоящих событий.

— Что тебе еще не ясно? — с напором продолжал невидимый собеседник. — Ты до сих пор веришь в сказки? Пришло время прозревать — ради сына! Такие, как он, подарят людям счастье уже в этой жизни. Какие технологии, изобретения, разработки! Полная иллюзия реальности в виртуальном мире, полное вживление в этот мир, тотальное отвлечение от серьёзных, никому не нужных проблем. То ли еще будет! Отработал день — наслаждайся счастьем!

Зачем вообще народу знать правду? Ты часто видел, чтобы в ларьках продавали научные журналы? Часто смотрел по телевизору научные передачи? Всякую перекрученную галиматью я не имею ввиду. Знания о Вселенной, о ступенях эволюции, о переходных формах между видами, чем так любят манипулировать деятели религии. Да мало ли еще чего! Ничего не знаю, знать не хочу, как оно на самом деле, лишь бы дали возможность развлекаться! И за это счастье, счастье для многих, никому уже не надо отдавать жизнь!

— Как вы узнали… обо всем?

Собеседник мой снисходительно рассмеялся.

— Все просто. Банальные жучки, видеокамеры и прочее, в микроисполнении, новейшего поколения. Ты скажешь, что искал их, но мы же профессионалы! А ты впал в мистику… Сейчас такое возможно, о чем ты и не подозреваешь.

— А почему моя жена… Болезнь тёщи тоже вы подстроили?

— Пришлось немного побеспокоить и тёщу с женой. Женщины сбивают с пути истинного, ты же знаешь. Но теперь с ними всё будет в порядке.

— Я не понимаю, чего вы хотите. Оставьте в покое моего сына!

— Уже оставили. Теперь все пойдет как по маслу. Ну что, пора решаться на что-нибудь!

— На что мне решаться?

— Послезавтра сбор всех, кто прошел проверку. Хватит сопли жевать, пора действовать!

— И чем будут заниматься те, кто прошел проверку?

— Работы непочатый край, черт возьми!

— И какой же работы? А впрочем, понятно. Я бы не хотел…

Я осекся на полуслове, вспомнив о сыне. Но вернули же они его, в конце концов.

— Ну, слушай, после всего, чему ты научился…

— Это опять принуждение, опять твои штучки!

— Если кто тебя и принуждает, так это сама жизнь.

24

Странное чувство охватило меня после того, как я нажал кнопку отбоя на телефонной трубке. Неприятие действительности, тоска по чему-то утраченному навсегда, безысходность боролись с нараставшим подъемом, злорадным восторгом. Все это медленно, но уверенно сочилось из узкой щели, как земной гад выползает из норы с целью свершить свое черное дело. В таком возбужденном состоянии метнулся я взад-вперед по спальне, затем, вспомнив, что мой сын, похищенное дитя мое вернулось домой, пошел в гостиную.

— Что ты сразу за компьютер? Ты, может, есть хочешь?

— Нет, не хочу. Да и что там у нас?… Как всегда, какая-нибудь каша? Смотри, что я ел…

Манипулируя мышкой, он сменил картинку, и на экране появилась наша гостиная, посреди которой я увидел самого себя. Рядом стоял Руслан с огромным бластером в руке. Выстрелив пучком плазмы десятка два раз в многочисленных врагов, окружавших его, судя по всему, со всех сторон, он вдруг швырнул бластер на диван и поспешил на кухню. Невидимый оператор с камерой отправился за ним.

— Вот, смотри, папа… — вымолвил Руслан, сидевший здесь, в комнате, во плоти, а тот, который находился в мире виртуальном, подошел к холодильнику. Холодильник был чужой, огромный, блестевший серебром. Руслан отворил дверцу и стал извлекать из его чрева всякие яства и выставлять их на стол. Первым делом он вынут торт, в прозрачной пластиковой коробке без крышки. Торт был просто загляденье — разноцветный, местами до того яркий, что резало глаз, украшенный множеством цветов из крема, звездочками из шоколада и прочими, не совсем понятными на первый взгляд фигурами. Вслед за тортом из холодильника Руслан извлек две коробки конфет, тоже радовавших глаз буйством расцветки. После этого на стол перекочевали пластиковые бутылки с ярко-оранжевым и пронзительно-зеленым напитками, упаковки с чипсами, еще какие-то пакетики. Все это неизменно поражало дизайном упаковки, яркостью и броскостью красок.

— Смотри, папа, какая еда! — воскликнул Руслан, а его виртуальный двойник принялся, не совсем эстетично орудуя пальцами, поедать торт, запивая его прямо из бутылки оранжевым до рези в глазах напитком. Чем больше он ел, тем аппетит его разгорался сильнее, а скорость движения челюстей возрастала. Вокруг рта его тотчас налипло большое количество розового, белого, кроваво-красного крема, но он не обращал на это внимания.

— Что за бред? — обронил я растерянно, но в то же время завороженно глядя на экран.

— Какой же это бред, папа! Это осуществление всех желаний. Вот ты, например, бьешься — бьешься, чего-то хочешь сделать, у тебя не выходит, а тут все просто!

— Так ты собираешься питаться… виртуально? Посмотришь на это все, пофантазируешь, и — наелся?

— Да нет… Пока это все так, но уже могут синтезировать… все что угодно!

— Но от такой еды ты скоро станешь похож на бочку, и все пацаны будут с тебя смеяться! А еще — больница станет тебе родным домом, и в задницу тебе каждый день будут колоть…

— Что за ерунда! Я могу сделать так, что пацаны будут, наоборот, завидовать мне, и ходить за мной по пятам… А сами они вообще пусть будут голодными — я не дам им ничего. Или пусть едят одну капусту с овсянкой.

— Да, но капуста с овсянкой… — хотел я было возразить, но Руслан перебил меня.

— Если тебе так нравится овсянка, можешь есть овсянку, или что хочешь. Показать тебе?

Он двинул мышкой, кликнул и на мониторе я увидел самого себя, входящего на кухню.

— Овсянка, сэр! — возвестил Руслан настоящий, а Руслан виртуальный снова запустил руку в чрево холодильника.

— Не надо, верю, верю! — запротестовал я.

Но механизм действа уже был запущен, и виртуальный Руслан извлек из холодильника тарелку с овсянкой и передал ее виртуальному мне. Я запустил в кашу неизвестно откуда взявшуюся ложку и принялся жадно есть. На экране показались еще люди, в самых разных одеждах. В основном это все были дети или подростки; они потеснили меня, толпясь у холодильника.

— Вот, мои друзья. Пусть едят овсянку — ее хватит на всех! — заверил Руслан.

Дети все подходили, а Руслан доставал из холодильника тарелки с кашей и вкладывал их в протянутые руки; все явно были голодны. Счастливчики, получившие свой дар, бережно удерживали тарелки и семенили вправо, выходя из поля зрения, уступая место другим. Все происходило быстро. За пару минут, в течении которых у меня хватило терпения созерцать процесс кормления народа, счет счастливых шел уже на сотни. Холодильник, внутреннего содержания которого видно не было (он стоял бочком), казался бездонным.

— Откуда столько еды? — спросил я. — Холодильник у тебя резиновый?

— Как ты не поймешь? — с отчаянием в голосе, чуть не крича, ответил Руслан. — Это мир, в котором возможно все, что угодно! Вначале там было несколько порций, но на месте тех, что я взял, сразу появляются новые.

— И откуда они берутся? — с раздражением воскликнул я. — Сказки все это!

— Не сказки, а то, что есть на самом деле! — чуть не плача, возразил Руслан.

Тем временем Руслан виртуальный вместо очередной порции овсянки вынул что-то другое. Очередь почему-то быстро рассеялась. Это был сверток серой упаковочной бумаги, и я сразу узнал его — точно такой же, с окровавленным детским пальцем, подбросили несколько дней назад под дверь квартиры. Руслан развернул бумагу — под нею был целлофан, сквозь который просвечивалась кровь.

— Что это? — хрипло спросил я и судорожно сглотнул слюну.

— А, это? Искусственный палец, выращенный в лаборатории. Уже научились делать разные органы, и так делать, что он настоящих не отличишь. Да они и есть настоящие! Поначалу это пальцы, а скоро будут и руки, и ноги, и все остальное. Полноценные люди. Можно вырастить своего двойника, например.

— Зачем?

— Ну, надоело тебе в школу ходить, хочешь отдохнуть…

— Понятно. Чтоб самому ни черта не делать. Это же обман.

— Папа, какой ты зануда! Между прочим, можно создать и второго папу, и вторую маму, если они совсем не понимают своих детей!

Он говорил уже со злостью, с обидой, с каким-то недетским раздражением, с упрямством добиться своего и с уверенностью, что этого он таки добьется.

— И второго папу, и вторую маму, значит… А третьего или десятого нельзя?

— Можно, и сотого можно, сколько хочешь. И все они будут… другими, современными, понимающими… Теми, кто поверит мне, кто примет сразу, без всякого занудства, мой мир. Вот те и будут теперь папой и мамой.

— Да что ты несешь, соображаешь или нет? Ты променяешь настоящих родителей на тех, кто поверит в этот бред?

— Ты ничего не понимаешь… не мешай мне!

Раздражение Руслана росло. Я стоял у него за спиной, вздыхая и не зная, что сказать.

— Вот, смотри… — с торжествующим злобным упрямством бросил Руслан. — Ты же любишь пиво. Я могу не только кашей всех накормить, а и пиво дать, или вино. Я буду превращать в него воду. Смотри, как все просто.

На экране монитора картинка изменилась. Руслан был уже не на кухне, а волею виртуального божества оказался посреди зеленого, сочного поля, вдалеке окаймленного лесом. Рядом с ним стояла большая деревянная бочка, стянутая металлическими обручами. Бочку доверху наполняла вода, отражавшая солнечные блики. К Руслану снова подходили люди, но это уже были не дети, а все взрослые мужчины, одетые кто во что. Протягивая жилистые, мозолистые руки, они наперебой твердили о том, как им хочется пива, и просили, умоляли его помочь. Руслан зачерпнул огромным черпаком воды, и тут стало ясно, что в бочке уже совсем не вода, а пиво, о чем говорила появившаяся вдруг пышная белая пена, которая переваливала через край и клочьями падала в траву. Все принялись суетиться и толпиться возле бочки, возбуждённо толкать друг друга, ничуть не заботясь о приличиях, переругиваясь и протискиваясь поближе к вожделенному напитку. Но Руслан прикрикнул на них, пригрозив, что снова превратит пиво в воду, если они не организуют некое подобие порядка. И люди немного угомонились, успокоилась, смиренно ожидая своей очереди.

В руках у каждого появились керамические, под цвет пива, кружки. Все держали их благоговейно и в то же время крепко, оберегая от возможных казусов — второй взять будет негде, и куда же наливать положенную тебе порцию, если вдруг произойдет непоправимое и кружка разобьется. Глаза, отражавшие все, что творилось в душе, блестели вожделенным огнём — ничто иное в целом мире этих людей уже не интересовало. Одни подходили, получали своё, тотчас припадали губами и отходили, уступая место следующим, Уровень пены в бочке не понижался, пиво не заканчивалось, словно ёмкость эта была бездонной, как сказочный рог изобилия. Руслану бросали радостные славословия, неоднократно слышалось слово «чудо», очи возводились кверху. Утолив жажду, люди находили уже время для продолжительных бесед, тема которых была неизменна: чудо, новый мир, счастье приобщения к нему и восторженные излияния по этому поводу. Так продолжалось долго, и, казалось, будет продолжаться вечно.

— Какой старый у нас компьютер, — с горьким сожалением, даже с долей недетского отчаяния обронил вдруг Руслан, — а есть такие… ты себе не представляешь! Такие технологии… подсоединяют к тебе… как будто ты сам в этом пространстве, все можно потрогать руками, увидеть, почувствовать… А этого мира, который так надоел уже… совсем нет, он исчез… провалился к черту! Можно пощупать, ощутить вкус… ну, того же пива, например, вроде ты действительно его пьешь. И не только пива, а всего остального тоже. Даже такого… — Он сделал паузу и смутился, слегка покраснев. — Даже как дядя с тётей… Или представь: ты в трехмерном пространстве, за штурвалом супермашины, оборудованной совершенным оружием… но ты подвергаешься опасности тоже! И тебя могут убить, но это не страшно, потому что… твоя сущность неуничтожима, а тело можно создать снова!

— Откуда это все? Ты что, флешку с собой принес? — я наклонился и глянул на системный блок. — Так и есть…

Позвонили в дверь, и я, ошарашенный, нехотя побрел открывать. Недобрые предчувствия зашевелились во мне, и я поглядел в глазок. Но за дверью, умостив кулаки на бёдрах, стояла соседка снизу, тётка Машка, известная своим склочным характером. Но я не спешил открывать, спросив, чего ей надо.

— Вы затопили нас водой! — злобно выкрикнула соседка, сделав ударение на последнем слове, словно затопить можно было чем-то другим. — Что у вас там происходит? Да открывайте же быстрее!

Но я, взвинченный, обозлённый, открывать не спешил. Словно в трансе, почти безразлично к происходящему, побрел я в ванную и увидел на полу изрядную лужу. Из-под верхней гайки водомера струилась тонкая водяная змейка.

— А-а-а, черт вас всех…

Я ступил босыми ногами в воду и перекрыл общий кран. Коварная струйка, тихо делавшая своё дело, исчезла. Я вышел из ванной, оставляя на линолеуме мокрые следы, и побрел к двери.

— Да, это я вас затопил! — с такой интонацией в голосе, словно сознаваясь в чудовищном злодеянии, но в свою очередь и бросая обвинение всему миру, рявкнул я, не отпирая двери. — Что-то сломалось… я все починю!

— Конечно, починишь, и не только починишь а и ремонт у меня будешь делать! Мы недавно только потолок побелили… часть побелки уже отпала!

Она орала еще что-то, но я уже не слушал. Я пошел на балкон, где на полочке, в груде валявшихся инструментов отыскал разводной ключ. Я терпеть не мог сантехнических работ, тем более сейчас, когда возбуждение и недоумение происходившим разбирало меня всё больше. Но покорно, словно обреченный на казнь и смирившийся, утративший всякую надежду, я побрел обратно в ванную. Вымокав тряпкой воду с пола, непрестанно выкручивая ее в унитаз, я стал поджимать соединительную гайку водомера, думая, что это едва ли поможет. Дома прокладок не было, и я соображал, далеко ли ближайшая торговая точка, где они могут продаваться. Вместе с гайкой стал проворачиваться и водомер, и я, вслух выругавшись, пытался удержать его, но сделать это было не так просто. Когда упрямый водомер, не желая сдаваться, провернулся в третий раз, над головой у меня прозвенел убежденный голос Руслана:

— Папа, бросай возиться, что ты ерундой занимаешься? Я уже все сделал, пойди, посмотри. Все просто!

— Что ты сделал? — с раздражением бросил я. — Не мешай мне.

Руслан рассмеялся так презрительно, что я поднялся, положил разводной ключ на крышку унитаза и пошел за сыном.

На экране компьютера на этот раз была наша ванная, совмещенная с туалетом — та же зеленоватая кафельная плитка с витиеватым узором, тот же унитаз с коричневой крышкой турецкого производства. Пол был не просто залит водой, ее уровень вызывал недоумение — почему она через дверь не выливается в коридор, а из него по всей квартире. Может, вся квартира уже залита, подумалось мне, но почему вода не выливается в подъезд. Скорее всего — пришла ко мне странная мысль, — вода во всем доме, да что там в доме — во всем мире потоп, еще похлеще библейского, и никуда от этой прорвы воды не денешься. И посреди этой стихии, в ванной собственной квартиры, в центре всемирного потопа, стоял я в коротких шортах, не скрывавших чрезмерно мускулистых ног. Не только ноги — всё мое тело на экране было более мускулистым и мощным, чем в жизни, как у какого-нибудь голливудского супергероя, круглосуточно готового к совершению умопомрачительных подвигов. В том, что это я, сомнений не было — я видел развернутое почти в фас свое лицо.

В лице тоже имелись изменения — решительный и несколько туповатый взгляд, желваки заметно выделялись на широких скулах, придавая облику избыточной, киношной мужественности. Постояв некоторое время неподвижно, виртуальный я вдруг выудил откуда-то разводной ключ, наклонился над рыдающей трубой и за пару секунд устранил неисправность. Тут же уровень воды начал уменьшаться, и вскоре стало совсем сухо, словно была задействована какая-нибудь бесшумная огромной мощности сушилка.

— А вода куда ушла? — спросил я, сам не зная зачем.

— Вода? — удивленно и пренебрежительно произнес Руслан. — Какая разница? Поломка устранена, — гордо возвестил он, словно капитан космического корабля, выигравший битву с целым космофлотом пришельцев. — А вода… Может, обратно в трубу ушла… В общем, исчезла, все в порядке.

— Ага, в трубу… К соседям она ушла. А у нас, — я остервенело взмахнул рукой в сторону ванны, — воду я тряпкой вымокал. Раз двадцать, между прочим, выкручивал! — в голос я добавил рычания. — А у тебя тут все так просто! Что за бред ты придумал, что за игры? Где ты взял все это? Выключай все к черту, сейчас же!

— Что? Ты что, папа! Ты знаешь, что будет, если я выключу? Все опасности, какие только можно, обрушатся на нас, и спасения не будет! Ты даже трубу починить не можешь, а если что посерьезнее случится?

— Если я чего и не могу, то вызову специалиста, сантехника, например! А у тебя тут… одни выдумки!

— Эх, папа, какие ж это выдумки! Ты поверь, что это не выдумки, и тогда все будет нормально. Тогда ты войдешь в мир, в котором все совершенно, где люди — счастливы! Там, в этом мире, нет никаких проблем, жизнь — сплошной праздник, постоянная радость! Там каждый получает то, что хочет. Вот, я уже показывал тебе — нравится тебе пиво — там у тебя будет море пива, и больше думать ни о чем не надо.

— Да, пиво это хорошо… — словно в прострации пробормотал я, медленно развернулся и побрел в сторону ванной. Чинить трубу мне хотелось еще меньше. Дурацкая мысль о том, что все уже починено, засела у меня в голове. «Я и правда идиот, — подумал я, — и все вокруг идиоты. Неплохо было бы выпить».

Мысль о возможности быстро и надежно хоть на некоторое время оградиться от проблем вызвала во мне прилив нездорового восторга. Не все ещё, черт возьми, так плохо в этом мире, если есть какая-то радость в жизни, если можно бросить все и расслабиться, каким бы способом это расслабление не достигалось. А завтра — трава не расти. Завтра, в конце концов, будет завтра, это же не сегодня, не сейчас. Надо жить сегодняшним днем, мало того — текущим мгновением, потому что в этом мгновении — все. В нем, в этом мгновении, и заключается смысл жизни, вся ее прелесть, весь нектар, струящийся с цветка существования, и никто не может быть счастлив, пренебрегая этим мгновением, этим нектаром. Один, один раз живём, один раз и сдохнем.

Подобные бодренькие мысли, исторгаемые со скоростью, с какой выплевывает из ствола раскаленные пули автомат Калашникова, сменились робкими рассуждениями о том, что на смену счастливым мгновениям, если вышвырнуть из жизни решение всех проблем, отодвинуть их на задворки сознания, непременно придут моменты трагические. Тогда на тебя с удвоенной силой, как гранитные обломки при горном камнепаде, обрушится то, что ты слепо и глупо отбрасывал с глаз долой. И такое бешенство вдруг стало закипать в моей груди, такая злоба, словно там, где у нормальных людей сердце, у меня проснулся тысячелетиями дремавший вулкан. Не желая давать выхода этому бешенству, этой раскалённой недрами естества лаве, я вышел на балкон, поближе к жаркому солнцу, и простоял там некоторое время, опершись локтями о перила и обхватив голову руками. Вернувшись в комнату, я увидел, что Руслан с головой погрузился в войну с какими-то монстрами.

— Выключи его.

Голос мой прозвучал глухо, словно доносился из подвала.

— Я еще не закончил, и вообще… — возмущенно ответил Руслан.

— Мало что ты не закончил! — заорал я. — Хватит заниматься ерундой! Я выдергиваю из розетки.

— Нет, папа, нет! Ты не понимаешь, что делаешь! Если сейчас выключить, они захватят весь мир, и тогда никто… Не выключай!

Я решительно шагнул к розетке и протянул руку, но Руслан быстро вскочил, словно в теле его сработал мощный механизм, только и ждавший своего часа. Ухватившись за мою руку, занесенную было для нанесения непоправимого ущерба атакуемому миру, он впился в нее зубами. Я вскрикнул и зло оттолкнул сына. На внешней стороне кисти отчетливо проявились кровавые следы от передних зубов Руслана.

— Ты что, с ума сошел?! Ты что это… себе позволяешь?!

Схватив сына за плечи, я развернул его и со всех сил врезал ладонью по ягодицам; ладонь обожгло болью. Несмотря на это, я хотел было влепить еще раз, но Руслан, жалобно вскрикнув, изогнулся всем телом, вырвался и отскочил в сторону.

— Я не могу допустить, чтобы мир был захвачен! — запричитал он пискляво, в глазах появились слезы.

— Он уже захвачен, они давно в твоей голове! — заорал я в ответ. — Я выброшу это все в мусор к чертовой матери! Где эта флешка… дай сюда!

— Если ты это сделаешь… я вообще уйду отсюда!

Его было не узнать, из миловидного покорного ребенка он превратился в ядовитое насекомое, которое сжалось для броска, готовое ужалить в любое мгновение.

— У меня есть лазерное оружие, оно очень мощное! — с непоколебимым упрямством он указал на монитор, на котором чудовища с оскаленными зубами и громоподобным рычанием с неотвратимостью рока наступали на беззащитный мир. — Я уничтожу вас всех! Хочешь убедиться в этом? И никто не сможет мне помешать!

— Вот дурак… — протянул я и в растерянности, в изумлении развел руками. — Что ты несешь?! Кого ты уничтожишь — своего отца? Мать уничтожишь ради своих выдумок?

— Будет уничтожено все, что противится новому миру, — с непросохшими слезами, но с твердостью и какой-то недетской, пророческой монотонностью пробубнил Руслан. Я медленно двинулся к нему, раздумывая, что предпринять — то ли взять ремень и дать выход гневу, то ли поступить как-то более сдержанно. Руслан в ужасе отскочил назад, словно к нему приближался не родной отец, а взбешенный сторожевой пес, который захлебывался в злобном рычании.

— Не подходи ко мне! Плохо будет тебе, и пожалеешь, что родился на свет!

— Да что это творится?! — я в изумлении остановился. — Кто тебя научил такому? Ах, да, кто ж еще…

Снова раздалась бодрая мелодия дверного звонка. Руслан, с завидной ловкостью выдернул из системного блока флешку и бегом, словно спасая жизнь, бросился в коридор. С отчаянной быстротой щелкнув замком, он отворил входную дверь. На пороге стояло трое подростков, все на пару лет старше него.

— Руслан, Руслан, у тебя есть что-то новое, мы знаем! — восторженно наперебой затараторили они, вваливаясь в коридор нескладными телами и пожирая Руслана глазами, в которых сквозило обожание.

— Что-то новое! — презрительно ответил Руслан. — Я дам вам целый мир, а не просто новое! — возвестил он, словно ветхозаветный пророк перед паствой.

Подростки, казалось, исполнились к нему еще большим благоговением. С раскрытым ртом я глядел на это действо с порога гостиной. Никто со мной не поздоровался, никто вообще, казалось, меня не заметил, словно я был не живым человеком, а давно вышедшим из моды предметом интерьера.

— Но здесь у нас ничего не получится… — пробормотал Руслан, опасливо покосившись на меня.

— Тогда пошли ко мне! — бодро скомандовал один из подростков, который на голову возвышался над остальными, в расписанной непонятными письменами футболке.

— Никуда ты не пойдешь, — с жутковатым оттенком в голосе возвестил я.

— Пошли! — выкрикнул Руслан, вдруг наклонился, схватил свои кроссовки и, не надевая их, в мгновение ока выскочил за дверь.

— Стой, я сказал!

Но Руслан не обращал на мои крики никакого внимания. В носках, как был, он запрыгал по ступенькам, решив, что на лифте спастись от возможной погони не успеет. Товарищи его, гогоча и выкрикивая разные глупости, гурьбой ринулись вслед. Я вышел на площадку, надтреснутым голосом кричал вдогонку просьбы и угрозы, но это не имело никакого эффекта. В несколько мгновений, прогрохотав по лестнице, ватага подростков скрылась с моих глаз.

— Можешь отправляться туда, откуда пришел, — не совсем ожидая от себя такого, зло процедил я, едва раскрывая рот. Тотчас меня охватило желание выкрикнуть это во всю глотку, но что-то меня удержало.

— А почему бы и нет? — бормотал я, вернувшись в квартиру и заперев дверь. — Да ему лучше жить так… Он другой, все по-другому… боже, какой я дурак!

С отчаяньем я саданул кулаком в стену, не обращая внимания на боль. Войдя в гостиную, обуреваемый демоном разрушения, который в считанные секунды вселился в меня, я подхватил под низ кресло, и, зарычав, перевернул его. Сверкнув зрачками, отправился на кухню и одним махом смел со стола немытые тарелки вместе с чашками. Большая половина их, ударившись о пол, с глухим треском развалилась на крупные осколки. Я представил, что беру ремень и со звериным вдохновением стегаю сына по ягодицам, плечам — куда придется, словно хочу разбить, расколоть его на части, как кололись чашки с тарелками, упав на пол. Но, несмотря на клокотавшие во мне деспотические фантазии, смутно, сквозь электризующую пелену гнева, я понимал, что в жизнь они не воплотятся уже никогда.

25

Через час после того, как Руслан с ватагой друзей сорвался из дому, приехала Марина — веселая, энергичная, излучавшая сексуальность. Ужаснувшись моему внешнему виду, моим синякам, она стала расспрашивать, что случилось. Я отмахивался — ничего, мол, страшного, «прицепились какие-то пьяные дураки».

— Меньше самому пить надо, — назидательно изрекла она, уразумев, что из меня ничего больше не вытянешь. Войдя в гостиную, она изумилась беспорядку, творившемуся там. Со сварливыми нотками, повысив тембр голоса, некоторое время она выговаривала мне, после чего осведомилась, где Руслан.

— Скоро придет, — зло ответил я, не зная, что ещё сказать, как быть, как вообще жить дальше. Приезд жены, ухватившейся за тряпку и принявшейся стирать с мебели пыль, напоминал попытку поставить все на свои места, вернуться к прежней жизни. Попытку все случившееся за последние несколько дней обернуть дурным сном, который исчезает вместе с пробуждением. Я стоял посреди гостиной, то глядя в стену, то бездумно пялился на монитор выключенного компьютера, где совсем недавно я созерцал что-то для меня не совсем понятное, и такое же не совсем приятное. Марина сновала вокруг меня с веником, требовала, чтобы я отошёл в сторону и дал ей подмести, ругала за разбитую посуду и пустые бутылки, которые валялись под ногами.

Она снова спросила о сыне, и я сказал, что он где-то во дворе. Она осведомилась, почему я не отвечал на ее звонки, и на мое невнятное бормотание о том, что звонков не было, опять сыпала упреками. — Хорошо, что у ребёнка телефон есть. Оставь тебя на неделю…

— Ты ему звонила?

— Конечно, звонила.

— И что он?

— Да ничего. Рассказывал про твои похождения.

— Что он рассказывал?

— Что у тебя много новых клиентов, новых планов — хоть что-то приятное услышала…

— Ага, и клиентов, и планов…

— В самом деле, что у тебя на работе? Что у нас с деньгами? Ты думаешь о том, как заработать больше, как нам жить дальше? Не знаешь — так узнавай, думай, делай; мужчина ты, в конце концов, или нет? Молчишь, как рыба, от ребёнка только и можно узнать. Скоро, кстати, платежи по кредитам, не забыл? И за коммунальные сколько времени не плачено… Чего молчишь?

— Нормально все на работе. Будут деньги, теперь все будет.

К вечеру, когда солнце, которому еще не время было прятаться за горизонт, укрылось в сизую пелену облаков, явился Руслан. Он обрадовался матери, а мать, конечно, обрадовалась ему, но объятия и поцелуи были недолгими — Руслан снова поспешил с головой погрузиться в виртуальный мир.

— Ты даже не спросишь, как мама, — упрекала меня Марина, — а ей уже лучше, давление не такое высокое. Она чаще подымается с постели, и в церковь теперь ходит, свечки ставит; и пусть себе ходит.

— Действительно, что ей еще остается, дуре, — вдруг твердо выдал я, — пусть ходит, конечно.

— Что это ты так про мою мать?!

— Да ничего. Говорю как есть.

— Конечно, говорит он, как есть! У тебя что, в голове уже от постоянных пьянок…

— Ты хочешь быть такой же? Так отправляйся к ней и живи там! — заорал я. — В церковь будете вместе ходить и радоваться!

— Да что это с тобой? Чего ты орёшь на меня? На три дня оставить нельзя, такое тут вытворял, а теперь несешь всякие гадости!

С негодованием отвернувшись, она ушла на кухню.

Нахально улыбаясь, я умостил руки в карманы шортов и отправился вслед за нею. Какой-то демон, вселившись в меня, толкал меня на подвиги.

Марина принялась что-то готовить, со злобой гремя кастрюлями. Подойдя сзади, я положил ладонь ей на ягодицу и довольно сильно сжал. — Пошли со мной. — Счас! Обойдешься, — она с негодованием отстранила мою руку.

— Пошли. Руслана от компьютера теперь не оторвешь вовеки.

— Совсем сдурел?

— Ну и черт с тобой.

Я побрел из кухни прочь, зашел на балкон, оперся локтями о перила и стал вспоминать женщин, которые у меня были. Пара случайных знакомств по пьянке, пара проституток. Первые хотели замуж, устроенности, или хотя бы подарков от любовника, денег, еды. Вторые — понятно, что денег, честно и открыто. Уставшие, безразличные, ни капли эмоций, только желание мужчины, примитивный акт, в какой хочешь вариации. Представление их о мужчинах — самцы, которые хотят всегда, только об этом и думают, плати и получай. Женщина, которая не против близости ради самой близости, ради удовольствия — редкость, как альбинос среди тигров. Может, можно вообще обойтись без женщин?

Я вспомнил, что Руслан говорил о технологиях, позволявших в полной мере получать удовольствие от виртуального секса, «как дядя с тетей». «Надо будет разузнать, что это за фигня», — подумал я и попытался представить, как это вообще возможно. Я усаживаюсь за компьютер, присоединяю к голове или к тому месту, которое считается главным достоинством и предметом гордости мужчины, какие-нибудь вакуумные присоски с ведущими к хитроумным приборам проводами, выбираю на экране монитора партнера, шикарную супермодель с налитым жизненной силой бюстом…

Если это достижение программистского гения будет давать иллюзию реальности, то, может быть, ни на жену, ни на других женщин я больше и смотреть не стану…

На следующее утро, как только Марина отправилась на работу, оставив по обыкновению в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии, в дверь позвонили. Облачившись в домашние шорты, я отворил и увидел перед собой девушку, которая на прошлой неделе навязала мне злополучную газету с рекламой курсов повышения материальных доходов.

Девушка, как и в прошлый раз, была само обаяние и жизнерадостность, слова слетали с ее языка неудержимым потоком, словно всю неделю ей не давали раскрыть рта, а теперь представилась возможность. Уже безо всякого торга, не упоминая о деньгах, а лишь источая комплименты и общие фразы, она вручила мне газету. Мило улыбнувшись напоследок, она растворилась в лабиринте подъезда.

На первой странице, занимая добрую ее половину, размещалась статья, уже не совсем рекламная. Испытывая чувство легкого дежавю, я улегся в постель и принялся читать.

«Политическая организация «За справедливость» на деле подтверждает стремление всеми силами бороться за повышение блага народа и очищение органов власти от нечистых на руку чиновников любого ранга.

Действуя совместно с правоохранительными органами, с теми ее представителями, для которых честь мундира и добросовестное исполнение долга — не пустые слова, представители организации разворошили осиное гнездо дельцов, закрутивших такую аферу, которой позавидовал бы сам Остап Бендер. Представьте себе, уважаемые читатели, до чего дошла изворотливость этих махинаторов. Они похищали у предпринимателей нашего города детей, присылали им якобы их отрезанные пальцы, оказавшиеся искусными муляжами, и требовали денег. Притом требования их были не столь однозначными: они велели им зарабатывать больше, чем они могли сделать это честным путём. Всё это претендует никак не меньше, чем на некий бесчеловечный эксперимент в духе нацистов: переступи через себя, стань сверхчеловеком, растопчи ближнего своего, добейся «успеха» любой ценой, искромсав, словно скальпелем, свое доброе отношение к людям, к миру. И предпринимателям, которые были доведены до отчаяния похищением детей, не нашли помощи в органах правопорядка, пришлось поступать в согласии с их коварным планом. Они вынуждены был мошенничать, участвовать в сомнительных предприятиях, дойти до открытого насилия, чуть ли не до убийства.

Те, кто стоял за этими экспериментами, осуществлял столь коварные планы, при содействии нашей организации арестованы и переданы в руки правоохранительных органов. Теперь им предстоит продолжительное время провести в местах не столь отдаленных. Фигурируют в деле и бывший врач, а ныне работник строительной фирмы, и директор одного из магазинов электроники, коррумпированные работники полиции, своим бездействием и злоупотреблением служебным положением способствовавшие осуществлению преступных замыслов. Параллельно с сомнительными экспериментами над человеческой психикой в жизнь проводились планы незаконной приватизации принадлежащих городу земель, в частности, лесопарковой за троллейбусным депо, где предполагалось продавать участки для постройки особняков. Веревочка этих махинаций ведет не куда нибудь, а в столицу, и представители политической организации «За справедливость» заявляют, что будут выводить на чистую воду всех причастных к коррупционным схемам чиновников, какими бы высокопоставленными они ни были.

Предпринимателям, пострадавшим в результате этих экспериментов, предложено вступить в организацию «За справедливость». Похоже, мы с вами, дорогие читатели, имеем возможность наблюдать утверждение политической силы, поставившей целью не собственные интересы, не личное обогащение, а укрепление государства на всех его уровнях, упрочение власти народа в самом исконном значении этого слова».

Пару минут я лежал неподвижно, пытаясь осознать, что происходит. «Так они их всех прищучили! — подумал я. — И Серегу тоже… посадят. Ну и черт с ним! А какая сволочь довела меня до всего этого? Пусть сидит, пусть все сидят! А кто они-то? Банда, обычная жалкая банда, а я-то думал черт знает что!»

Я радовался и пылал злобой, задаваясь вопросом, сколько лет будут париться в камере «твари», которые избивали меня, угрожали пистолетом, хотели забрать квартиру. Есть, оказывается, в этом мире справедливость!

Я поднялся и не спеша прошелся по гостиной. Руслан крепко спал, скрутившись калачиком и развернувшись чуть ли не поперек дивана. Я засмеялся, лишь слегка приглушая свои порывы. Важностью произошедшего я оправдывал то, что своим хохотом мог разбудить сына. Но Руслан, в объятиях крепкого детского сна, даже не пошевелился.

На звонок в дверь я отреагировал новой волной восторга. Я хотел, чтобы мою радость разделили пришедшие, кто бы это ни был.

Отворив, я увидел двоих уверенных в себе мужчин. Несмотря на жару, они были в костюмах и при галстуках. Тщательно выбритые их лица хранили под кожей умеренный слой жира, который подтверждал известное благосостояние, не умаляя хорошей физической формы. Спины их были прямыми, словно они надели бандажи для выправления осанки.

— Здравствуйте, — пробасил один из них и протянул мне руку. Рукопожатие его было крепким, основательным, будто он брался за гриф штанги перед чемпионской попыткой. Другой руки мне не протянул, и я, сам не зная еще почему, почувствовал к нему за это благодарность.

— Не волнутесь, мы ничего не рекламируем, не просим и не проповедуем, — с легкой улыбкой возвестил первый. — Наоборот, мы принесли то, что принадлежит вам по праву.

Страхи снова стали зарождаться во мне, предупреждая о великом коварстве мира. Он умолк, а я, озадаченный, стоял и думал, что же после всего произошедшего принадлежит мне по праву. Это мог быть и ордер на арест, и направление к психиатру.

— В последние дни вы много работали, и работа была весьма необычной.

— Это точно, — настороженно, без восторга, растаявшего, как призрак, который может привидеться в полусонном состоянии, выдавил я.

— А в наше время ценятся люди, которые могут перестроить себя и выполнить необычную работу. По себе знаю, что это непросто.

Он сделал паузу, давая мне осознать, как ему в свое время было непросто.

— Это, конечно, мелочи, только начало, настоящая работа впереди. Но результат есть, и поэтому работа должна быть оплачена. Это вам.

Он вынул из кармана пиджака конверт. Конверт был серой упаковочной бумаги, точно такой, в какой был замотан палец. Только пакет был ровным, аккуратным, заклеенным по краю.

Протягивая конверт, незнакомец пристально смотрел мне в глаза. Что-то дрогнуло во мне при виде этой злощасной упаковочной бумаги, и от него это, конечно, не укрылось.

— Нет уж, оставьте себе, — глухо пробормотал я, и хотел было закрыть дверь.

— Если вы не хотите денег, мы сделаем вам подарок, — угрожающе, как показалось мне, проговорил непрошеный гость. — Пришлем посылочку, если это больше вам по душе. Подарок может быть очень интересным.

— Вы угрожаете мне? — выдал я, повышая тон. — Вам не кажется, что я могу плюнуть на все, и пойти по всем инстанциям, вплоть до…

— Ну, вот к нам и придете, — незнакомец по-прежнему пристально смотрел мне в лицо. — Куда бы вы ни ходили, как бы высоко не взбирались, вы придете к нам. Мы — люди государственные. А вы что подумали…

В свою очередь я посмотрел ему в глаза. Глаза его были мутными, неопределенного цвета, или, может, здесь было плохое освещение.

— Берите, что вы ломаетесь, как девочка. Не думайте и не сомневайтесь. Вот времячко пошло, все вообразили себя мудрецами, думают, что имеют свое мнение, могут на что-то влиять. Еще раз, мой вам совет: не думайте и не сомневайтесь. Деньги универсальны, а подарки — штука относительная: могут пригодиться, а могут быть бесполезными и даже вредными.

Он ткнул конвертом мне в живот, и я непроизвольно взял его. Лучше бы в пакете была гадюка, а не деньги. Не давая мне времени передумать и не попрощавшись, незнакомцы развернулись и пошли.

Я запер дверь и бросил конверт на шкафчик в прихожей. Все решили за меня, и мне оставалось только утереться. Нет ничего хуже, чем с пика восторга низвергаться в пропасть отчаяния. Теперь у меня, похоже, не будет денежных проблем, зато могут возникнуть проблемы другого рода. Мне насаждали жизнь, которая была мне не по душе, не предоставляя выбора. И сколько таких зомби в стране? Или, может, правильнее будет спросить: остались ли вообще где-нибудь незомбированные?

Я вошел в гостиную, где по-прежнему крепко спал Руслан. На глаза мне попались книги, в беспорядке примостившиеся на полочке мебельной стенки. Я подошёл к ним. Сверху было что-то из Достоевского, из собрания сочинений, в коричневой, почти безликой обложке, какие выпускали раньше. Я взял книгу и мягко, со зловещей улыбкой, пролистал, словно кошка, играющая с обреченной мышью. После этого я решительно и грубо смял листов десять, рванул, бросил вверх, любуясь бумажным фейерверком. Вслед за страницами я рванул обложку, злобно приговаривая: «Всё, всё вранье, кому это надо! Дерьмо и вранье! Как ловко запудрили людям мозги!». Обложка поддалась наполовину, но я не слишком усердствовал, а отправил ее вслед страницам. Схватил вторую книгу — это была Библия. «Это — тем более вранье! Как я мог читать такое!».

Я расправился и с нею, выдрав часть листов, разодрал обложку пополам и отфутболил остатки книги ногой. После этого я обернулся и взглянул на еще одну книгу — «Айвенго» Вальтера Скотта. Чувство благоговения, которое я испытывал в детстве, глотая подобные книги по двести страниц в день, вдруг нахлынуло на меня, романтика благородного рыцарства чуть не выдавила слезу. Детские привязанности, детские впечатления, обычно самые сильные, чаще всего сохраняются до самой смерти. Но, скорчив в душевной муке лицо, чувствуя, что эти монстры в твердом переплете посягают на нечто, ставшее необходимым мне сейчас, я порывисто схватил книгу. Дрожащей рукой дернув пару листов, я не стал расправляться до конца, а бросил останки на пол и упал в кресло, взявшись ладонями за разгоряченную до опасного предела голову.

Посидев в такой позе пару минут, я поднялся и пошел в сторону кухни. Войдя в кухню, я почувствовал нездоровую эйфорию, душевную дрожь — смесь страха, отвержения, неуверенности в себе. Медленно двигаясь, я достал из навесного шкафа початую бутылку водки и рюмку, налил — горлышко дребезжало о край, — и медленно выпил. Достал хлеба, отломил кусок, заел не спеша, словно вовсе и не пекло в горле. После этого налил еще и тяжело опустился на стул. «Все перемелется, все». Взял рюмку, подержал на весу, зачарованно глядя на пузырьки воздуха по краю спасительной жидкости, затем влил в себя одним махом.

Будешь ходить по инстанциям — придешь к нам.

Не думай и не сомневайся.

Content

Вячеслав Воронов
Скальпель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25