Вячеслав Воронов

Запах гари

1

Котиль взглянул на реку, и глаза его налились бешенством. Остановившись шагов за десять до воды, он втянул в ноздри воздух. Пахло смесью мазута, тухлых яиц и ещё какой-то гнилью. Васильев остановился рядом с ним.

— Это уже последняя, — обронил Котиль.

— Что последняя?

— Рыба последняя. Та, что пережила предыдущие выбросы. Но это — всем выбросам выброс. Больше рыбы не будет.

Поверхность реки была покрыта дохлой рыбой, плававшей белёсыми брюхами вверх. Мелюзга была рассыпана, словно семечки, рядом с крупными рыбинами, караси упокоились рядом со щуками, окуни гнили неподалеку от плотвы. Ветер, подымая лёгкую, блестевшую всеми цветами радуги волну, сбивал дохлятину в кучи, прибивал к берегу, разнося по округе отвратительный запах. Ели, росшие на берегу, протестующе шумели, и больше никаких звуков слышно не было, словно всё окрест вымерло.

— Не только рыбы больше не будет, — сказал Котиль. — Ничего здесь больше не будет. Ни природы, ни жизни вообще. Скоро эта опухоль разрастется на всю страну, на весь мир. Да она уже разрослась.

Он запустил руку в рыжие волосы и со стоном потянул, словно вознамерившись вырвать пучок. На лице его появилась гримаса ярости, но он быстро успокоился, как человек, не первый раз столкнувшийся с подобным.

— Надо что-то делать, — отозвался Васильев, переминаясь на коротких, кривоватых ногах. Сплюнув в сторону, он озабоченно посмотрел на товарища и перевел взгляд на реку. — Соберём людей, перекроем дорогу!

— Толку. Уже перекрывали. Опять пригонят ментов, дадут нам дубинками, пару суток продержат в обезьяннике.

— Что ты предлагаешь?

— К чёрту перекрытие дорог! — выкрикнул Котиль. — К чёрту весь этот детский сад! Они по-человечески не понимают. И никогда не поймут. Плевать хотели они на эти жалкие протесты! Если им что-то надо — что они делают? Топчут в грязь, убивают, всё, что угодно! А мы им культурно дороги перекрываем.

— И что ты…

— Надо действовать на их территории. Посмотрим, как им это понравится. Они привыкли гадить в чужом доме — а мы залезем к ним.

— Ты уверен?

— А ты ещё нет? Сколько можно терпеть эту сволочь! Что я, рыжий что ли? — он горько усмехнулся, отвернувшись от реки, и тоскливо поглядел на вершины елей.

— Там охрана. И неплохая, вроде…

— Ничего, обойдём охрану их доблестную. Ночью пойдём.

— Ты слышал, в тайге какая-то тварь опять напала на охотников?

— И что?

— Из троих только один выжил. Двоих разорвала, не успели глазом моргнуть. Говорит, тварь такую силу имеет, что мама дорогая…

— Так она людей ест?

— В том-то и дело, что нет. Пожрала сигареты и выхлебала бензин для костра. И кровь у неё серая. Прямо монстр из иных миров.

— Чего? Что за бред? — не поверил Котиль. — Сколько они заложили за воротник?

— Да нет, мужик вроде нормальный, Иван его знает. Тем более не первый раз, не слышал?

— И что это может быть? С НИИ что-то сбежало?

— Скорее всего. Они доиграются со своими экспериментами. Мало двуногих идиотов, так они еще бог знает что выращивают…

— Ну, что бы там ни было, нам не тварей бояться надо, а людей. И выращивать никого не надо. Люди, сам знаешь, пострашнее всяких тварей будут.

2

Марина вышла из ванной, кутаясь в махровый халат и поправляя влажные белокурые волосы. Войдя в кухню, она зло грохнула на плиту кофеварку и повернула краник, автоматически загорелся газ. Лениво подняв руку, пальцем с ярко-красным ногтем она дотронулась до сенсорной кнопки на блестевшей хромом вытяжке. Едва слышно загудел двигатель. Проделав это, с недовольным выражением лица она неспешно продефилировала в спальню и стала надевать колготки.

На кровати полированного дерева размером с хоккейную площадку спал Бардаганов. В который раз мелодично отозвался будильник, но на него он не произвел никакого воздействия — он всё так же похрапывал, раскинув руки и почти сбросив на пол подушку.

— Вставай! — рявкнула Марина, презрительно взглянув на мужа. Тот едва заметно пошевелил ногой и приоткрыл опухшие глаза.

— Тебе не будильник надо, а гвоздь в одно место! Опять нажрался, как свинья! Ты хоть помнишь, что вчера вытворял?

— Рот закрой, — прохрипел Бардаганов, не двигаясь.

— Ты мне рот не затыкай! — с остервенением выдала Марина, застёгивая бюстгальтер. — Я твоя жена, как — никак. Не то, что эта твоя шлюха!

— Какая?.. Я уже забыл…

— Ой-ой, забыл! Хоть не ври! Зато я ничего не забыла! Ты про жену забыл, это да.

— Ты что, не видишь…

— Я всё вижу, всё. Тебе верить — себя не уважать. Мы на Бермуды вообще-то собирались, ты и это забыл.

— Да лети, кто тебя держит!

— Нет уж, вместе собирались.

— У меня работа, у меня… — медленно, с натугой выговаривал Бардаганов, бессильно лёжа в постели.

— Да, да, работа у тебя, пьянки до полусмерти, шлюхи у тебя!

— Тебе явно надо на острова. Голову на солнышке погреть, чтоб тараканы оттуда поразбегались.

— А я уже не хочу никуда. Вернее хочу, но не на неделю.

— Вали хоть на месяц, в чём проблема?

— Проблема в том, что я хочу туда навсегда! — повысила голос Марина. — Не на Бермуды, но куда-нибудь туда. Туда! Туда! Навсегда! Чтоб глаза мои не видели всего этого!

— Уедем, я же тебе говорил. Но здесь ещё дел по горло, ещё денег надо выбить, пока есть возможность.

— Так выбивай!

— А я чем занимаюсь, по-твоему?

Он решительно и злобно отбросил одеяло, словно это оно было виновато во всех проблемах, и поднял могучее, спортивное, но уже начавшее заплывать жирком тело с кровати. На левой щеке его алел шрам, который тянулся почти от глаза до рта. Тотчас, схватившись за виски, он мучительно застонал и уселся обратно.

— А, чёрт! Выбивай… Это с меня выбивают! Все словно с цепи сорвались. Деньги, деньги! А тут еще эти зелёные, журналисты и прочая мразь — снова прибегут со своими плакатами, со всем этим барахлом!

— Забей на зеленых, на журналистов!

— Я давно на них забил. Да на всех не забьёшь.

— Забей на Москву, на всех!

— Не лезь, куда не надо!

— Так ты никогда ничего не добьёшься! Продай всё, всё к чёртовой матери, и поехали отсюда!

— Закрой, наконец, пасть!

— Или дай мне денег, я уеду, а сам делай, что хочешь! Только нормальных денег, а не жалкую подачку! — Марина уже почти орала визгливым голосом, требуя своё, кровное, словно речь шла о жизни и смерти.

— Денег тебе! Ты ж их спустишь за месяц!

— Тебе какое дело? Половина всего — моя!

— Не переживай, когда коньки отброшу — всё твое будет.

— И когда ж это ты осчастливишь меня? Может, поведаешь хоть, когда такое событие произойдет? Что у тебя там по плану — очередная пьянка до полусмерти, или раньше пристрелят?

Бардаганов припарковал «Джип» возле конторы, не торопясь вывалился из него и с маху хлопнул дверцей, всей грудью вдыхая привычный и вездесущий запах нефти. Подпухшее лицо его со шрамом и ожесточенно-зверским выражением не гармонировало с приличной светлой рубахой из дорогой ткани и тёмными брюками. Вокруг кипела работа, сновали люди в промасленных спецовках, перемешивая кирзовыми сапогами грязь. Неподалеку от конторы размеренно и плавно, как колодезный журавль, бил поклоны штанговый насос, из отстойников порывы ветра несли запах гнили. Возле проржавевших мусорных баков двое рабочих, матерясь, о чем-то спорили.

Бардаганов зло толкнул жалобно скрипнувшую конторскую дверь и вошел, проигнорировав мокрую тряпку у порога, оставляя на недавно вымытом полу грязные следы. Промычав что-то бессвязное в ответ на приветствие секретарши, которая мгновенно приняла занятой вид, он вошел в кабинет.

Его уже ждали. Семеро человек, его боевой штаб, начальство буровой и перерабатывающего завода, сидело за длинным, с вытертым по краям лаком столом. Восьмой был в форме майора полиции. Он флегматично двигал мощными челюстями, мусоля жвачку, и без интереса поглядывал в окно.

— Мы все на восемь, как вы и сказали, — прокашлявшись, сообщил мужичок с залысиной в центре головы, который сидел ближе всех к входной двери. — Полтора часа сидим.

— А-а … будильник чёртов… — пробормотал Бардаганов, грузно усаживаясь в кресло во главе стола. — Я, конечно, извиняюсь… Что там у нас?

— С утра пораньше хорошие, в кавычках, новости. Резво сработали. Только позавчера сброс был, а они уже…

— Да пошли они!.. С этими попугаями все ясно. Всё, как всегда, пусть юристы пудрят им мозги. Если будут слишком уж вой подымать, сам поеду, все утрясу.

— На стоке кран не держит. Без всяких сбросов будет течь. Да и потери…

— Сделайте кран!

— Сколько раз уже делали! — спорил мужичок с залысинами. — Менять надо, и не один кран, а весь узел. Да ещё и…

— Опять расходы! Обойдётся пока, пусть течет.

— Охломоны всякие… журналисты и прочие… наверняка снова явятся со своими плакатами, будут дороги перекрывать, работе мешать.

— Пожарную машину на дорогу! — краснея, рявкнул Бардаганов. — Заранее пусть поставят, и только явятся — сразу искупать сволоту!

— Вениаминов сказал, что больше не будет их обливать. Напор, мол, сильный, в прошлый раз одному чуть глаз не выбило, в травмопункт бегал, потом в полицию…

— Какую еще полицию? Полиция здесь сидит! — крикнул Бардаганов, сурово зыркнув на майора. Тот безразлично зевнул.

— Ну, я… — протянул майор и сделал непонятный жест рукой. — Ясно, что спустили все. Очередное заявление нацарапали, ну да пусть пишут, бумаги не жалко. Только особо упрямые в область ездят, там всех трясут.

— Так что с областью?

— Есть там один правильный.

— Правильный! Сломаешь хребет правильному! Бабки доят и доят, — Бардаганов с тоской посмотрел куда-то вдаль, — а правильных на место поставить не могут. А Вениаминову скажешь, — он обратился к начальнику, почесывавшему лысину, — добавлю я ему штук двадцать к зарплате, пусть не переживает насчёт выбитых глаз. Пусть хоть головы им поотрывает — может, тогда угомонятся!

Он умолк и с ненавистью уставился в столешницу. С минуту все молчали, под потолком нагло и громко гудела муха.

— Еще один вопрос давно надо решить, — отозвался мужичок с залысинами. — Сырья уже много выкачали, надо воду заливать, много воды. Оседание пластов на пределе. Трясти со дня на день начнет, город ещё разрушит.

— Воду, воду! — рычал Бардаганов. — Где я возьму столько воды? С реки нельзя брать …. пока нельзя. С лесных озер трубу тянуть надо, а это далеко; опять деньги. Позже, подождем ещё.

— С лесных озер за месяц всё выкачаем, если не быстрее, из-за этого снова вой подымут. Озёра исчезнут.

— Плевать! — взъярился Бардаганов и грохнул кулаком по столу. — Пусть хоть озёра, хоть что исчезнет к чертям собачьим! Нефть важнее всего! Это жизнь, это деньги! Ты согласен голодать из-за этих?.. Или ты? И я не собираюсь. Это моя буровая! Я плачу всем, кому не лень руку протянуть, и я буду решать, каким озёрам жить, а каким — нет!

3

Полночь. Тьма окутала притихший город и присмиревшую, основательно вырубленную на подступах к новостройкам тайгу. Неясные звуки доносились со стороны спящих районов, подслеповато глядевших в ночь редкими освещёнными окнами, ухала в кронах ближайших к городу деревьев сова. Котиль с Васильевым шли по пустынной дороге, которая вела мимо гаражного кооператива к буровой. Встречный ветерок доносил до них вонь с отстойников, которая усиливалась по мере приближения. Тучи то набегали на урезанный ломоть луны, то плыли прочь, гонимые недовольным ночным ветром. Из тьмы звонко залаяла собака, отрабатывая свой хлеб, охраняя гаражи. Васильев, вздрогнув от неожиданности, стал уговаривать её хриплым голосом. Пошумев для верности ещё некоторое время, собака угомонилась.

— Хватит, хоть? — спросил Васильев, дотрагиваясь рукой до сумки, висевшей на плече Котиля.

— Хватит, — ответил тот. — Петрович сказал, что штуки три — четыре должно хватить, а мы десять тащим. Будет им кордебалет.

— Не прорвёт?

— Не-а. Строительная пена, быстро застывает, потом только вырубать — вырезать надо. Всё это назад им польется. По-другому они не понимают. Только так. Скоты — они только скотский язык понимают. Человеческий для них — китайская грамота.

Не меньше получаса брели они то по пустырю, то по зарослям можжевельника с возвышавшимися над ним елями, пока труба с выгоравшим круглые сутки попутным газом не оказалась рядом. Приглядываясь, нет ли кого, они разглядели эстакаду трубопроводов в теплоизоляции. Пригибаясь, они пробрались под эстакадой и пошли вдоль отстойников. Здесь воняло так, что их чуть не стошнило. Впереди, под неверным светом луны, заросшая по берегам густым кустарником, матово блеснула гладь реки. Даже сейчас, в ночной полутьме, на воде были видны радужные разводы. Неподалеку по земле тянулась сточная труба, подходившая к реке. Еще раз оглянувшись и прислушавшись, по гранитным валунам они подобрались к краю трубы. Котиль расстегнул сумку и достал баллон. Немного повозившись с колпачком, он нажал на кнопку, и темная масса с шипением стала извергаться на стенку трубы.

— Ну-ка, стоять! — рявкнул вдруг кто-то у них за спиной, и две фигуры быстро приблизились к ним.

— Это что такое? Руки подняли, чтоб я видел!

У одного из них было ружье. Другой включил фонарь и направил луч в лицо Котилю, который сощурился от резкого света.

— Спокойно, мужики, мы ничего такого не делаем.

— Я и вижу! А это что? Не делают они!

— Послушайте, вы все по уши в проблемах. Все, конец вашей лавочке!

— Это мы еще посмотрим, кому конец. Звони начальнику охраны.

— Я тебе говорю — никому не звони, иначе будешь соучастником!

— Не двигайся, я сказал!

Он вскинул ружье, молния прорезала тьму, сухой треск ударил по ушам.

— Мы нянчиться с вами не будем. Кишки выпустим — и в воду!

— В склад их до утра, — сказал второй, доставая телефон. — Там ворота железные, стены бетонные. Никуда не улетят, соколики!

— Вы не имеете права!

— Хочешь жить — пошли молча. А то мы тебе быстро объясним, кто имеет право, а кто нет.

— Вы совершаете преступление!

— И телефоны свои сюда, быстро!

Шрам на щеке Бардаганова побагровел, налился кровью. Все знали, что это отражение бури, которая пылала у него внутри, хотя внешне он выглядел спокойным. Все знали, что надолго спокойным он не останется.

Он хлопнул дверцей автомобиля и некоторое время стоял неподвижно, разглядывая мерно качавшийся насос, словно впервые его видел. Он был в футболке и джинсах, что на работу одевал редко. Футболка, обтянувшая его могучую фигуру, была плохо выглажена.

— Хотел хоть сегодня выспаться. Не дали.

Он неспешно двинулся в сторону склада. За ним семенили охранники в камуфляжной форме — короткий, приземистый, с двустволкой, и высокий, худощавый, с резиновой дубинкой на поясе. Бардаганов шёл, не разбирая дороги, шлепая кроссовками по грязи. Он спокойно ждал, пока, позвякивая ключами, отпирали дверь склада, лишь шрам на щеке багровел всё больше. Войдя, он остановился и всмотрелся в темноту, затем прищурился от вспыхнувшего света.

— Это называется киднепинг, — громко сказал Котиль, который сидел, сгорбившись, на деревянном ящике.

— Чего? — удивлённо протянул Бардаганов.

— Киднепинг, похищение людей. Тянет лет на пятнадцать как минимум.

— Нет, — возразил Бардаганов. — Это называется кража с проникновением, нападение на охрану, угроза жизни людей. Или нет, ещё лучше: проникновение с целью террористического акта. Естественно, охрана защищалась. Двое озверевших придурков, обкурившихся или обпившихся чего-то. Что же с ними делать? Только так.

Неожиданно быстро он схватил один из деревянных брусков, которые стояли у контейнера с тронутыми ржавчиной запчастями. На ходу замахнувшись, он подскочил к Котилю и ударил. Тот едва успел прикрыть голову и вскрикнул от боли. Бардаганов с маху ударил ещё, затем тычком попал в живот, после чего угодил по голове. Котиль съехал с ящика и упал на колени, съёжившись в защите. Васильев, который тоже сидел на контейнере, поднялся, что-то растерянно бормоча. Охранники схватили его за руки, долговязый принялся лупить дубинкой куда попало. Васильев заорал, заматерился, после чего стал уговаривать. Бардаганов, отбросив звонко грохнувший о бетонный пол брусок, стал бить кулаками. Котиль свалился на бок, скрутившись калачиком. Бардаганов с остервенением бил ногами, зашел со спины и бил по почкам; шрам его горел.

— Вот как решили, — прохрипел он, переводя дыхание, — все остановить, чтоб с голоду тут подохли! У меня четыреста человек работает! Что они есть будут? Что весь город жрать будет, если мы остановимся? Из-за таких, как вы!

Отдышавшись, он с отвращением сплюнул под ноги.

— Ты знаешь, сколько я задниц лизал, чтобы все это наладить? Сколько денег платил? Нет, я отважу вас отсюда! Любой ценой! Любой.

Быстро, словно сработал некий переключатель, он снова подскочил к Котилю, схватил его руку и, зарычав, ударил ею о колено. Раздался громкий хруст, словно сломали сухую ветку; Котиль заорал, катаясь по полу.

— Ну-ка, где… — Бардаганов протянул растопыренную пятерню к охранникам и взял бутылку водки. Отвернув колпачок и швырнув его на пол, цепкими пальцами он схватил Котиля за челюсти и влил порцию ему в рот.

— Алкашня всякая лазит ночами по объекту! Житья от вас нет… Но этого мало, ребятки, мало. Запомните на всю жизнь. Чего стоите? — обернулся Бардаганов к ещё двоим охранникам, которые переминались у двери. — Присоединяйтесь, научитесь жизни!

Те неуверенно подошли ближе. Тот, который моложе, судя по лицу, был покладистым. Послушным. Так надо, говорили его глаза. Надо подчиняться, набираться ума, иначе никак. Иначе окажешься на месте этих двоих. Станешь изгоем, который покушается на общественное, на святое. На основы. На фундамент жизни клана. А как без фундамента?

Старший и сам выражал готовность. Он уже кое-что повидал в жизни и знал, что своя рубашка ближе к телу. Гораздо ближе. А бунтовать — выдумки, бред витающих в облаках романтиков. Не наша затея. Нет, не наша.

Они потащили изгоев к реке. Васильеву досталось меньше, но стонал он громко, видя, что не шутят. Котиль рычал, плевался кровью и проклинал; рука его висела как неживая. Их столкнули в воду, сами зашли по пояс, притопили.

— Вот она, речушка, какую защищали! Напейся водички, какая маслянистая, что ж ты? — приговаривал Бардаганов, удерживая Котиля пятерней за рыжую шевелюру и окуная голову в воду. Радужные круги на источавшей тошнотворный запах воде весело сверкали в лучах поднявшегося над тайгой солнца.

— Попил — и закусить можно, вон плавает, — кивнул Бардаганов в сторону, где белёсым брюхом вверх плавала килограммовая рыбина. — Смотри, какая аппетитная. Рыбу защищаешь — а людей не жалко, нет?

Голова Котиля снова и снова оказывалась под водой, после чего он кашлял и отплёвывался, тяжело дыша; белки глаз его налились кровью. Мышцы рук Бардаганова опять беспощадно напрягались, делая свое дело, словно поршни бесчувственной машины, движимые давлением раскалённого газа. Один раз он удерживал голову Котиля под водой особенно долго, но после короткой передышки голова его снова оказалась в грязной воде.

— Не придёте больше? — почти ласково спросил Бардаганов, отпустив Котиля, который едва стоял на ногах, хрипя и отплевываясь. — Нет, не придете. А если придете… Это будет последнее, что вы сделаете в жизни. Это я вам обещаю.

4

— Слишком поздно его привезли.

Профессор, нервно взъерошив седые волосы, озабоченно взглянул в окно и тяжело уселся в кресло. Рука его привычно потянулась за бумагами, но, передумав, он раздражённым жестом бросил документ на край стола.

— Что там у них произошло? — спросил его заместитель, Андрей Михайлович, умащиваясь, как наседка в гнездо, в кресло у стола. Идеально белый, тщательно отутюженный халат его диссонировал с обвисшими щеками и залысиной на макушке.

— Пусть полиция разбирается, что там у них произошло. Нам надо думать, как спасти его. Концентрация этой гадости в его крови выше всякой нормы… Почки отказали, да еще побои, перелом руки… Его может спасти только одно.

— Как бы нам потом головы не снесли.

— А мне уже всё равно, — профессор со злостью взмахнул рукой. — Вам ещё нет? Ну да, вы ещё молодой. А я уже хочу примириться с совестью.

Некоторое время они молчали. В кабинет без стука, взволнованная, раскрасневшаяся, ворвалась сестра.

— Вы просили держать вас в курсе насчёт Котиля. Ему стало хуже, пульс двести, давление прыгает!

— Мы сейчас идем, — холодно ответил профессор.

Дождавшись, когда за сестрой затворится дверь, профессор сказал:

— Ну вот, началось. Я думал, у нас есть время до завтрашнего дня. Получается, что нет. Идите, готовьте всё.

— Вы уверены?

— Иначе он умрёт.

— Надо получить согласие родственников…

— Вы с ума сошли? Во-первых, он успеет умереть, а во вторых… сами знаете. Какое тут согласие!

— Тогда напишите хотя бы письменное распоряжение…

— Будет вам распоряжение, черт вас возьми! — вспылил профессор и треснул ладонью по столу. — Идите, человек умирает, а у вас одни распоряжения на уме!

5

Выздоровление Котиля произошло удивительно быстро. Не прошло и двух недель, как его отпустили из НИИ, хотя он ещё чувствовал недомогание и боль в поломанной руке. В течение этого времени ему дважды на дом приносили повестку из полиции.

Вика, его жена, недоуменно глядя на повестку, твердила, что он болен и придти не может. «Несите справку» — холодно отвечали ей дважды, и она носила. В третий раз посыльный, раздражённо хмыкнув, произнес:

— Слушайте, он у вас всю жизнь болеть будет? Он настолько болен, что не дойдёт до горотдела?

— Всю жизнь или нет, а человек болен, — изумленно отвечала Вика.

— Вы понимаете, что наше терпение не бесконечно? Понимаете, что он играет с огнём?

— С каким огнём? В каком смысле? Он пострадавший, а вы ещё и…

— Какой пострадавший? Он — обвиняемый в серьёзном преступлении!

— Как обвиняемый?

— А вот так.

— Да в чем его обвиняют? Его избили до полусмерти, заставили нахлебаться всякой дряни!..

— Пусть берет ноги в руки и по повестке явится, когда там написано.

— Он еле ходит, ему плохо…

— Пусть не симулирует.

— Что вы себе позволяете?

— Не придёт, пусть пеняет на себя.

В назначенный день Котиль пошел в горотдел. Несмотря на указанное в повестке время ему пришлось ждать больше часа. Когда он затворил за собой дверь кабинета и присел на скрипнувший стул, обитый отполированным до блеска дерматином, начальник горотдела, майор Мурдяков, недовольно обронил:

— Ну, наконец-то.

— Что значит наконец-то? Я сижу целый час…

— Наконец-то вы явились, гражданин… Котиль. Мы уже хотели за вами опергруппу присылать.

— Какую опергруппу? С какой радости?

— Как с какой? Вы обвиняетесь в преступлении.

— Что вы несёте? Какое преступление? Меня избили…

— А чего же вы ждали? Вы проникли на предприятие с целью осуществить террористический акт, избили двоих охранников, которые хотели вас задержать, и удивляетесь, что они защищались?

— Они не защищались! — Котиль почти кричал, лицо его раскраснелось. — Бардаганов избивал меня деревянным бруском, а потом поломал руку о колено!

— Перестаньте орать. У меня есть заявление охранников, все побои сняты, запротоколированы.

— Их никто не бил!

— Ага, они сами мордами о стены бились. Кроме того, при вас была взрывчатка.

— Какая к чёрту взрывчатка?

— Полтора килограмма в тротиловом эквиваленте.

— Что?

— Где вы её взяли?

— У меня не было никакой взрывчатки, что за бред!

— У кого вы её купили?

— Я…

— Отказываетесь отвечать? Значит, вы изготовили ее сами. Значит, готовились к теракту заранее.

— С ума сойти, — медленно проговорил Котиль, глядя в бегавшие глазки майора. — Сколько тебе заплатил этот урод?

— Выбирайте выражения! — глаза майора метнули искры, он весь напрягся, но затем, успокоившись осознанием собственной власти, снова расслабился. — Положение ваше и так незавидное, а вы ещё на рожон лезете.

Котиль глядел в пол казённого заведения, не зная, что ответить, понимая бесполезность каких бы то ни было доводов. Глубоко вздохнув, он заставил себя сосредоточиться, понимая, что дело принимает серьёзный оборот.

— Вы можете отделаться лёгким испугом, — продолжал майор с рычанием в голосе. — А можете…. — он многозначительно, медленно положил ладонь на какие-то бумаги и постучал по ним крепкими пальцами. — В общем, я не буду тянуть резину. Некогда мне… Вы журналист, грамотный, в смысле… Всё прекрасно понимаете. Мы не дадим делу ход, если вы угомонитесь. Если не станете больше совершать противоправных, я бы сказал даже — антиобщественных поступков. Все документы будут лежать и ждать, когда вы выкинете очередную глупость. Тогда уж не обессудьте. Вам всё понятно?

— Да.

— Ну, наконец-то. Вообще у нас правосудие гуманное — прощать такие преступления. Хорошо, что избитые охранники зла на вас не держат. Скажите спасибо. Люди у нас добрые, хорошие. Вы согласны со мной? Всегда поймут и поддержат, если человек оступился.

Он вещал монотонно, словно убелённый сединами, давно уже равнодушный к своему занятию лектор на кафедре; пальцы его время от времени постукивали по бумаге. Эмоций за пределы начинавшей заплывать жиром маски лица он не выпускал — сказывалась многолетняя привычка.

Котиль почувствовал, что ему стало тяжело дышать. Он сделал глубокий вдох, но воздуха всё равно не хватало. Он замечал за собой такое уже несколько раз с того дня, как его выписали из НИИ, и объяснял это неполным выздоровлением, слабостью после перелома и отравления.

— Что с вами? Вам плохо? — равнодушно спросил майор не для того, чтобы помочь, а для приличия. «Сбросьте его в пропасть», — мог бы велеть таким тоном какой-нибудь всевластный кровавый диктатор.

— Ты что, с перепою? — вёл дальше начальник полиции, изменив тон, почувствовав, что можно уже фамильярно и даже грубо; в голосе его послышалось презрение. — Смотри, вырвет тебя тут, в кабинете. Убирай потом за тобой. Иди, иди на воздух, ты мне больше не нужен.

— Что тебе сказали в полиции? — спросила Вика, гремя на кухне кастрюлями, время от времени помешивая варившуюся кашу. Она была на десять лет моложе Котиля, короткая модная стрижка, ироничная нервная улыбка, уже прочно въевшееся в поведение, в жесты недовольство жизнью. Домашний халат подчеркивал её стройную фигуру.

— Чтоб не дергался, сказали.

— Ну, вот видишь, и я о том же. Будешь правды добиваться — только голову расшибешь. Почему бы не жить, как все люди, хотя бы после того, что произошло! Нормально жить, завести ребенка…

Она утерла слезу, схватила полотенце и стала с остервенением тереть руки, словно они были в мазуте и обычному мытью не поддавались.

— Послушай, Вика, ты же знаешь…

— Знаю, знаю, никто ни в чем не виноват. Просто бог не дает, и все тут…

Она швырнула полотенце на тумбочку, с вымученной улыбкой подошла к Котилю, сидевшему на табурете за обеденным столом, взъерошила ему волосы и прижала голову к груди. Забудь, все забудь, говорил весь её вид, нежные руки, мягкая грудь. Ничего не было, ни избиений, ни экологических катастроф, ни отравления людей. Мир катится в одному Богу известном направлении, катится со скрежетом, скрипом, треском, неуклюже, но мощно, с огромной, накопленной столетиями инерцией. И не стоит пытаться остановить его, иначе он раздавит тебя, как букашку, и никто этого не заметит. Живи как все, тихо и спокойно, подстраиваясь под это неуклюжее, но грандиозное движение, не высовывайся, пригибайся. Полезно даже вообще забыть, что ты человек, существо, наделённое разумом, чувствами. Стань животным, чтобы выжить, просто маленьким зверьком, который не протестует, виляет, лавирует среди жизненных бурунов и скал. Постарайся быть там, где не штормит, где равнодушно, тупо выполняя приказ, не придавят к земле сапогом.

Через пару недель, вечером, когда на дворе моросил мелкий дождик, и листва на деревьях едва заметно трепетала, принимая живительную влагу, Вика, вопросительно и с едва сдерживаемым восторгом глядя ему в глаза, сказала, что беременна. Он целовал ее в лоб, говорил, чтоб берегла себя, не поднимала ничего тяжелого. На душе у него царила неразбериха, тоска опустилась на сердце и давила, не впуская ни йоты радости. Такой долгожданный ребенок, а теперь он может стать помехой в жизни, перспективы которой покрылись туманом.

— Ты плохо выглядишь, — не в первый раз говорила она, — у тебя какой-то серый цвет лица, что с тобой? Ты еще не выздоровел?

Он шел в ванную, закрывал за собой двери, глядел в зеркало и убеждался, что лицо его и правда посерело. И не только лицо, но и кожа рук, ног приобрела какой-то угрожающе — сероватый оттенок, а рыжие волосы побледнели, словно подёрнулись некоей коростой, болячкой, неизвестной науке. Всё это не проходило, а, казалось, наоборот усугублялось.

На следующий день он брел из магазина, сжимая в руке пакет с хлебом и кефиром. Возле почты, где надо было поворачивать к своему дому, он снова почувствовал удушье, еще более сильное, чем раньше. Неподалеку на обочине стоял «Ниссан»; двигатель тихо работал, из выхлопной трубы вился едва заметный дымок. Сам не зная, что делает, повинуясь довлеющему внутреннему чувству, он подошел к машине со стороны багажника и стал делать глубокие вдохи. Ему стало легче. Не замечая ничего и никого вокруг, как алкоголик, почуявший запах спирта, он присел над выхлопной трубой и вдохнул. Удушье, охватившее было его, стало проходить. Мало того, чем больше он дышал угарным газом, который казался ему едва ли не сладким, каким-то новым, раньше неведомым наслаждением, тем сильнее чувствовал забытый со времен юности прилив энергии. Мышцы его наливались силой, зрение, подпорченное бдением за компьютером, обострялось, позвоночник превращался в стальную рессору, которая готова была к любым нагрузкам. В локтевом суставе левой руки, которая была поломана и некоторое время обездвижена, прошла назойливая боль.

И лишь на краю сознания возникала озабоченность: что с ним происходит? Что с ним сделали, если он был безнадежен, но выжил, а теперь вместо чистого воздуха предпочитает яд выхлопных газов?

Он едва услышал, не придав этому значения, как мягко хлопнула дверца автомобиля. Краем глаза в полуметре от себя увидел он синие дорогие кроссовки немаленького размера.

— Ты что это вытворяешь? — услышал он раздраженный и презрительный бас. Вслед за этим харкнули, и большой плевок ляпнул на асфальт совсем рядом с ним. — Ну-ка пошел вон отсюда!

— Извините, я ничего такого не… — пробормотал Котиль, собираясь уходить, и делая последний, такой сладкий вдох.

Кроссовок вдруг оторвался от асфальта, и рифленая, забитая грязью подошва обрушилась ему на лицо. Он упал, на мгновение ослепнув от гнева и выронив пакет с продуктами.

— Токсикоман чертов! Чтоб я не видел тебя возле своей машины! Горбатишься на неё на буровой, а тут всякая падаль…

Котиль медленно поднялся, утирая выступившую из носа кровь. При слове «буровая» гнев заполнил его без остатка, в голове что-то взорвалось, размолотив в пыль остатки здравого смысла. Он шагнул к машине и с диким ревом всадил ногу в заднюю дверцу, на которой осталась изрядная вмятина.

— Ах ты ж… — захлебнулся гневом владелец «Ниссана» и решительно, с пылавшим лицом, сверкая зрачками, шагнул к Котилю. Приблизившись, он замахнулся судорожно сжатым кулаком. Котиль видел всё словно в замедленной съемке.

Удивляясь, как легко это у него получается, он быстро перехватил руку соперника и двинул его коленом в живот, после чего ударил кулаком в лицо. Не ожидая от токсикомана такой прыти, владелец иномарки согнулся и попятился, бессильно и жалобно крякнув. Через долю секунды Котиль снова был возле него, опять ударил, не контролируя себя, словно подчинялся посторонней воле. Нефтяник неуклюже свалился на асфальт, инстинктивно прикрываясь руками.

Только сейчас Котиль огляделся. Пожилая женщина что-то причитала себе под нос, стремясь побыстрее уйти. Двое худых, как спички, подростков глядели с интересом и даже с нескрываемым восторгом — такое представление, как избиение человека, увидишь в жизни не часто; то ли дело на экране — сколько угодно. Котиль почувствовал, что к нему возвращается нормальное восприятие вещей, естественное течение времени. У него снова появилась одышка, на этот раз легкая, словно легкое похмелье, последствие вчерашней неумеренности. И его снова потянуло к выхлопной трубе заведенного автомобиля.

Он присел, не обращая ни на кого внимания, и принялся дышать угарным газом. Как и в первый раз, ему тотчас стало легче, в голове прояснилось, в теле забурлила энергия. «Что за черт?» — подумал он, подобрал пакет с продуктами и пошел, понимая, что пора отсюда убираться.

6

— Господи, что с тобой? Куда ты опять влез? — причитала Вика, с беспокойством рассматривая его. — Что у тебя на лице? Ты все больше сереешь, что с тобой? А руки… Тебе надо немедленно к врачу!

Несмотря на тревогу, она выглядела миловидной, похорошела за последнее время, черты лица округлились, в глазах появился таинственный блеск. Котиль, молча разувшись, пошёл в ванную, где уставился в зеркало. На него смотрел незнакомец. Рыжеволосый парень с задорными глазами и упрямыми складками губ куда-то исчез. Вместо него в зеркале отражался какой-то монстр с серым, мышиного оттенка лицом, погрубевшей кожей и темными мешками под глазами. Носогубный треугольник был вымазан какой-то буровато-серой жидкостью, и он не сразу понял, что это такое. Когда до него дошло, он испугался не на шутку.

«Кровь! — пронеслось у него в голове. — Это кровь! Почему она такого цвета? Что со мной?

— Что ты молчишь?! — закричала Вика, воплощенным укором застыв у полураскрытой двери. — Ты думаешь только о себе! У нас скоро ребенок будет; до чего ты довел себя! Немедленно иди к врачу!

На следующий день он отправился в поликлинику. После короткого осмотра озабоченный молодой доктор, нервно теребивший трубку стетоскопа, состроил задумчивую мину и направил его на обследование. Котиль видел, что толком никто ничего сказать ему не может.

Его положили в больницу. У него брали анализы, какие только можно, делали кардиограмму и рентген. После одного доктора пришел второй, после чего явился целый консилиум. На Котиля смотрели, как на инопланетного монстра, который только что сошел с летающей тарелки, переговаривались с серьезными лицами, что-то решали, сосредоточенно кивая. Он молчал, нутром чувствуя, что спрашивать бессмысленно, лежал и глядел в потолок. В спёртом воздухе палаты, где разместили еще двоих пожилых сердечников, он чувствовал себя лучше, чем на улице. Когда сестра открыла форточку, чтобы проветрить, он с ужасом посмотрел на неё, словно она впустила некоего невидимого, но злобного джинна, угрожавшего его жизни.

— Закройте, пожалуйста, — почти негодующе выдавил он из себя и закашлялся.

— Здесь дышать нечем, для выздоровления нужен свежий воздух, — назидательно и твёрдо заявила сестра, зная, что только так можно воздействовать на привередливых пациентов.

— Какой ещё свежий воздух! — взорвался Котиль. — Закройте, я вас прошу!

— Правда, дышать нечем, — отозвался один из больных слабым старческим голосом, заворочавшись в скрипнувшей на разные лады кровати.

— Закройте! — страшно заорал Котиль, тяжело вдохнул и выпучил глаза. — Воздух, воздух… к чёрту ваш воздух!

Сестра с грохотом притворила форточку и быстро вышла из палаты; грубости уже готовы были сорваться с ее губ. Пенсионер еще поворочался в постели и проскрипел:

— Молодой, а такой привередливый. В отдельную палату, если такие… требования!

Котиль молчал. Он поглядывал на форточку, словно на чудовище, посаженное на цепь до поры до времени. Четких мыслей в его голове не было, вместо них роились обрывки странных фраз, которых раньше, при молодой и здоровой жизни, он не замечал. Он с ужасом осознавал, что форточкой всё не закончится, а со временем будут возникать новые угрозы, ему станет хуже, и что-то с этим надо делать. Он думал о выхлопных трубах автомобилей, о сладком угарном газе, о приливе сил, который он приносит.

— Чего молчишь? — не желал успокаиваться пенсионер, восприняв молчание молодого строптивого пациента как знак раскаяния. — Ты на себя в зеркало посмотри — какой серый весь! Это от несвежего воздуха, — с апломбом истины в конечной инстанции, не принимая возражений, вещал он. — Свежий воздух, — он назидательно воздел указательный палец, — хорошее питание, физический труд — самое главное. До чего ты себя довел в такие годы? Куришь, небось, как паровоз?

«Точно — курить, — подумал Котиль, — будет легче».

Он никогда не курил, так, пробовал в детстве, позже баловался по пьянке. Но сейчас он вдруг понял, как это люди курят, и почему не могут или не хотят избавляться от этой привычки. Он представил, как подкуривает, затягивается, как горячий дым врывается в легкие, проникает в кровь, в каждую клетку тела, принося наслаждение и рождая силу.

— Сейчас молодежь вся курит и пьёт, — отозвался второй старик с обвисшими щеками и подрагивавшей от нервного тика головой. — Испаскудились, порядка нет…. У меня сын умер. Заболел и умер. А что ж — бездельничал, курил да пил, на работу идти не хотел, вот и умер. На буровой вон зарплата хорошая, стабильная; иди, работай и живи, как человек! А он — вкалывай, говорит, там, как раб. А что ж — просто так деньги дают? И пропала жизнь.

— Да, на буровой хорошо платят, — согласился первый. — Начальник буровой, Бардаганов, молодец, дисциплину держит.

— Да весь город буровая, считай, кормит.

— Так и есть.

— А эти, активисты всякие, протестуют, чтоб закрыли.

— Чтоб люди без работы сидели!

— Враги народа, иначе не скажешь.

— На деньги тех, понятно откуда…

— Сейчас поразводилось сволочей всяких…

— Давить надо, порядок нужен!

— Расстреливать, как при Сталине!

— Был порядок, была страна! А сейчас…

— Но Бардаганов не даст!

— Шею любому свернет!

— Не попустит!

7

У профессора с утра побаливала голова, он был хмур. Большие, покрытые возрастными пятнами руки он сложил на столе, глаза глядели то на бумаги, то мимо Котиля, сидевшего в кресле по другую сторону стола.

— Я знаю, что это всё не просто так, поэтому не врите мне.

Котиль посмотрел профессору в глаза. Тот поднялся и отвернулся к окну, опустив руку в карман белоснежного халата.

— Мы спасли вам жизнь, — медленно проговорил он, не поворачиваясь.

— А стоило ли, профессор?

Тот обернулся, укоризненно взглянул на посетителя и снова сел.

— Вы так легкомысленно относитесь к собственной жизни! — повысил он голос. — Конечно, стоило! В любом случае — стоило!

— Так что же со мной? Это какой-то эксперимент?

— Я не имею права говорить об этом.

— Я подопытный кролик?

— Я уже говорил — вы были обречены. Слишком сильное отравление, ничего сделать было нельзя.

— Но что-то же вы сделали?

— Мы спасли вас. Мы можем поддерживать вашу жизнь и дальше.

— Каким образом?

— Вы должны лечь к нам в институт.

— Я не хочу никуда ложиться! Скажите, что со мной, как мне жить дальше?!

Профессор помолчал, глубоко задумавшись, затем тихо произнес:

— Подробно я говорить не могу… так, в двух словах, но всё должно остаться между нами. Я постараюсь вам помочь. У вас были сильное отравление, эта гадость, проникнув в кровь, поразила все организм. Жизнь при такой стадии… Было два пути: или умереть, или… Поменять вашу сущность.

— Что это значит?

— Приспособиться, изменить основу жизнедеятельности организма. На молекулярном уровне. Теперь для вас основа жизни — не кислород, не гемоглобин в крови, а углеводороды. Для дыхания вам нужен не чистый воздух, а смесь с газами — угарным, метаном. Для питья чистая вода не подойдет — раствор нефти, мазута, бензина. Вам придётся жить в новом мире — мире экологической катастрофы, загрязнения. Без этого вы будете слабеть, вам будет плохо. С избытком же углеводородов вы, наоборот, станете сильнее, жизнеспособнее, процессы в организме ускорятся, обмен веществ ускорится, мышцы получат дополнительный тонус, органы чувств обострятся. Это примерно как у обычного человека, который подышит кислородом или примет наркотик. Но злоупотреблять этим не стоит — бурные процессы, принося сиюминутную выгоду, станут отбирать жизнь. Вы быстрее состаритесь.

— Чёрт возьми…

— Поэтому вам будет лучше у нас. Мы обеспечим благоприятный режим….

— Дадите немного подышать дымком… Мне тридцать пять, профессор! У меня жена, у нас скоро будет ребенок!

Профессор озабоченно взглянул на него. В его умных глазах Котиль уловил жалость, боль, или это только показалось ему? Несколько минут они молчали. Котиль не стал спрашивать, не торопил события, хотя ему не терпелось разрешить неопределенность, повисшую в воздухе.

— Всё, что я вам сказал, не должна знать ни одна живая душа.

— Конечно, я буду тайным уродом. Об этом не узнает никто! Стоит только взглянуть на меня…

— Вам лучше остаться у нас.

— Скажите, это можно вылечить? Можно вернуть мне нормальный цвет кожи, по крайней мере?

— На данный момент… Но если вы останетесь…

— Понятно. Я буду темнеть всё больше? Что вообще будет дальше?

— Этого не знает никто.

Помолчав, уперев тяжёлый взгляд в пол, Котиль спросил:

— Что с ребенком, который родится?

Профессор тяжело вздохнул, нервными пальцами взял карандаш и постучал им о стол.

— В этом тоже для вас мало хорошего…

— Говорите, чего уж там.

— Какой срок у жены?

— Маленький. Все произошло после моего так сказать выздоровления.

— Он может родиться таким же, как вы. Если не хуже.

— Господи!.. — Котиль обхватил голову и сжал ее до боли. — А жена?..

— Есть вероятность, что и с женой тоже не всё будет в порядке.

8

Профессор не слышал, как в кабинет вошел его заместитель, Андрей Михайлович, настолько мягкими были его шаги и тихими движения. Как-то странно сутулясь, словно стараясь быть незаметным, с оробевшим видом он подошел к столу и пригнулся, стараясь привлечь внимание глубоко задумавшегося шефа.

— Профессор, я стучал, а вы не …

— Да?

— Так значит, у нас всё даже лучше, чем ожидалось. Я видел его в коридоре.

— Да, лучше. Не знаю только, радоваться этому или…

— Ну что вы, конечно радоваться! Ведь это же переворот в науке! Это феноменально! Он — самый удачный экземпляр; все эти бомжи и алкаши — ерунда! Мы создали нового человека, человека будущего!

— Вы думаете? И это — человек будущего?

— Ну, мало ли что будет в будущем, кто знает. По крайней мере, уже сейчас тем, кто работает на вредном производстве, военным, можно привить способности….

Профессор сурово взглянул на него.

— Вы бы сами на себе испытали это? Или на своих детях?

— Профессор, ну зачем мне?.. Ведь можно продолжить работу, найти способ контролировать процесс, сделать его умеренным. Финансирование будет продолжено, вам дадут Нобелевскую премию! Но его — он указал рукой в неопределенном направлении — надо оставить в институте.

— Послушайте, что вы несёте? Это человек, а не лабораторная мышь, у него жена, скоро будет ребёнок!

— Ребенок? Вы представляете, что это значит? Ребенок! Профессор, ну не смотрите на меня волком, разве я виноват? Не я же сделал им ребенка… — он негромко захихикал.

— Это разрабатывалось как способ помочь людям, а теперь выходит…

— Надо немедленно звонить в…

— Да вы что, не понимаете?

— Я всё, всё понимаю.

Андрей Михайлович, коротко попрощавшись, вышел из кабинета начальника и поспешил в свой, этажом ниже. С вороватым видом заперевшись на ключ, он снял трубку и набрал номер.

— Я так и знал, что он станет упрямиться. Старый осёл! Это эмоции, всё, не буду больше; он, конечно, светило, но вы же сами понимаете! Мы не можем… да, не можем жертвовать таким достижением ради упрямства одного, пусть даже выдающегося человека. Да, вы сообщите, куда следует, а я буду здесь готовить почву.

9

Человек пятнадцать жильцов стояло у подъезда, переминаясь с ноги на ногу, гомоня и выкрикивая гневные фразы. В центр образованного людьми полукруга вышла представительная женщина средних лет, в цветастой блузке. Она размеренно, но решительно цедила слова, обдумывая каждое выражение.

— Если он больной, так пусть лечится, — твердила она, находя полное одобрение у собравшихся, — мы-то здесь при чём. Мало того, что он пугает своим видом детей — так ещё и нюхает что-то! Мало посторонних наркоманов — шприцы в подъезде каждый день валяются, — так ещё свои завелись!

— Он же скоро весь дом взорвет! — со злобой вторила ей старушка с палочкой, в огромных очках на переносице. — Газу недавно напустил; дышал он им, или что, а несло на весь подъезд! А еще журналист! Такие журналисты сейчас…

— Заявлять надо, и в милицию, и в ЖЕК, — подхватил видный мужчина в отглаженных брюках и светлой рубахе с коротким рукавом. — Ставить на место надо! Надоело уже! Поразводилось нечисти…

— А вот и он, лёгок на помине, — анонсировала представительная женщина в центре круга.

Котиль вышел из-за угла дома и направился к подъезду. Когда он подошел, разговоры смолкли, и на некоторое время воцарилась тишина.

— Можно вас на минутку, — сказала представительная женщина.

— Что? — спросил Котиль, остановившись и угрюмо глядя на людей.

— Мы хотим узнать у вас, сколько это будет продолжаться.

— Что продолжаться?

— Вы представляете угрозу для общества.

— Представляю угрозу не я, а вон! — рявкнул вдруг Котиль и указал рукой в сторону, где за городом была буровая.

— Что — вон?

— Буровая и прочее, — сквозь зубы процедил Котиль.

— Что — буровая?

— Буровая нам газу в подъезд напустила?

— Буровая костры на балконе жгла? Мы думали — пожар!

— Буровая детей нам пугает?

Котиль почувствовал опустошение и бессилие. Отчуждение людей, их нежелание видеть дальше своего носа, хоть и было ему не в новинку, он всегда воспринимал тяжело.

— Вы что, идиоты? — пробормотал он и пошёл в подъезд, не слушая возмущённых возгласов.

Выйдя в коридор квартиры ему навстречу, Вика мирно спросила:

— Ну что, устроили тебе экзекуцию?

— Да пошли они…

— Что тебе сказали в больнице?

— Ничего хорошего.

— Что? Так что же с тобой? Боже, какой у тебя вид… Будут же лечить, что-то делать?

— Это неизлечимо. Надо мной проводили эксперимент… хотя этим спасли жизнь. Я их не виню.

— Что? Какой эксперимент? Да что же, что, объясни толком!

Она побледнела, разволновалась, но тотчас, помня о ребенке, постаралась взять себя в руки.

— Ничего, прорвёмся, всё будет нормально! — успокаивал её Котиль, сбросив кроссовки и пройдя в комнату.

— Я и вижу, что нормально! Говори уже, как есть! — жёстко заявила Вика. Волосы её разметались, черты лица обострились, она стала похожа на фурию.

— Дай воды.

Он бессильно уселся на диван. Она принесла воды, он медленно отпил пару глотков, и, почувствовав тошноту, поставил стакан на журнальный столик.

— Что за вода… Ерунда какая-то, а не вода…

— Очищенная вода!

— Вот именно, что очищенная…

— Говори уже, потом будешь носом крутить.

— Генетические мутации и прочее… Я становлюсь монстром, — почти весело выдал он.

— О, боже мой… — пробормотала Вика и уселась в кресло. — А ребёнок? — догадка молнией ворвалась ей в голову, она испуганно прикрыла ладонью рот, в глазах заблестели слезы.

Котиль сидел неподвижно, глядя в одну точку, и не знал, что сказать. Выложить ей всю правду, зачем же обманывать, вывалить вот так сразу, добить её окончательно!

Но она всё поняла и сама. Мысли, ускоренные стрессом, со скоростью электрических разрядов метались у неё в голове, и в доли секунды она увидела всё, всё: устрашающе серый, или ещё какого-нибудь неестественного цвета ребенок, выходящий из её чрева, испуганные возгласы медсестёр, обморок у кого-то. А она сама? Надолго ли сохранится её молодой цветущий вид, если это у неё в крови, в мозгу, везде!

— Господи… У тебя даже кровь серая…

Она заплакала, горько, тихо, почти бесшумно. Котиль делал неуклюжие попытки её успокоить, утешить, понимая, что утешения нет. Говорил, что ещё точно ничего неизвестно, всё пройдет, и с ребёнком все будет нормально. А он — что он, и у него пройдёт; а если нет — она ещё молодая…

— Какая я молодая! — закричала она сквозь слёзы. — Вся жизнь — коту под хвост! Говорила я тебе, сколько раз говорила! Не лезь, не лезь, не связывайся с этими…. Нет, упрямый, как осел! Правдоискатель нашелся! Теперь-то хоть понимаешь, что лбом стену не прошибёшь?! Понимаешь или нет? Не трогай меня, уйди, знать тебя не хочу!

Позвонили в дверь, но никто открывать не спешил. Котиль подумал, что это соседи, снова пришли бросать упрёки, защищая свой образ жизни, свое медленное загнивание в этом болоте, жирок, накопленный годами, и мысленно, закипая злобой, посылал их куда подальше. Но звонки не прекращались, а после в дверь стали стучать, сильно и уверенно, и он, убедившись, что непрошенные гости там просто не отвяжутся, побрел в коридор.

На пороге он увидел работников полиции, в форме, с санкцией на его арест. Он не удивился, не испугался, только с вызовом, угрюмо спросил: «За что?» «За избиение человека». Он не сразу понял, что они имеют в виду, а потом вспомнил нефтяника, который сидел на асфальте возле своего «Ниссана» с помятой задней дверцей, и утирал с лица кровь.

— Обувайтесь, — скомандовал старший. — Да не надо, — остановил он подчинённого, собиравшегося надеть на Котиля наручники, — не туда ж везем.

— А куда? — осведомился Котиль, завязывая шнурки кроссовок.

— Там увидите.

Дороги в городе не отличались качеством, в зарешечённом фургоне сильно трясло, но Котиль не обращал на это внимания. Он снова спросил, куда его везут, хотя ему было безразлично. Что-то тревожное чувствовал он сердцем, какие-то несуразные, неопределённые видения вставали перед глазами. Странное чутье появилось у него, настороженность, чего раньше не было, словно у зверя, вынужденного выживать в суровых условиях. Ему вспомнились слова профессора о том, что мышцы его станут сильнее, чувства тоже обострятся, когда он будет вдыхать какой-нибудь дым, какую-нибудь гадость, что почти заменит теперь для него воздух.

— Куда вы меня везёте? — переспросил он громче, перекрикивая гудение двигателя.

— Не в обезьянник, не переживай. Хотя могли бы. А так — в научно-исследовательский, — старший с ироничной важностью поднял палец. — Скучно тебе там не будет, и жену тоже привезут.

— Что?! — рявкнул Котиль.

— А ты думал как? — рассуждал старший. — С такими рожами будете всем семейством по городу бегать?

Котиль привстал с отполированной задницами сотен задержанных лавочки, но тотчас снова сел. Его везут на исследования, будут держать взаперти, как лабораторную крысу, и Вику тоже! Над ними будут ставить опыты, и над его женой, над его будущим ребенком. Наверняка к этому подключатся военные — они не упустят случая выдавить из этого что-то для себя, что даст им шанс получить машину истребления, какого-нибудь сверхчеловека с одурманенными мозгами и железными мышцами. И плевать они хотели на кого бы то ни было!

Он представил себе лабораторию, его облучают, проверяя на устойчивость к радиации, заставляют сутками выполнять упражнения, выявляя выносливость, принуждают проходить тесты — с какой эффективностью он сможет убивать себе подобных. Всё, всё во благо отечества, горы трупов на пользу народу, и этот самый народ, зомбированный до последней клетки мозга, орущий от радости при виде этих трупов, твердящий славословия власти, бросающей подачку, как собаке кость.

— Что у тебя в машине так бензином воняет? — спросил водителя старший.

— Да… карбюратор делал недавно, надо опять посмотреть.

— Привезём задержанного обкуренного всего — он весело засмеялся.

— Он же сам нюхает что-то.

— Ну, как раз в тему, нормально.

Котиль давно слышал запах бензина, и его дыхание участилось само собой. Но теперь он осознанно стал делать полные вдохи, наслаждаясь и чувствуя, как в тело вливается энергия. Вместе с энергией в нём ощутимо, вызывая дрожь всего тела, нарастало едва сдерживаемое им бешенство. Жизнь его рушилась; его борьба, самоотверженность, честность и пренебрежение опасностью оказались напрасными. Мало того, всё, с чем он боролся, что ненавидел всеми фибрами души, теперь стало для него жизненно необходимым. Он становится монстром, который погибнет, дыша чистым воздухом, употребляя чистую воду, принимая обычную пищу. Теперь ему нужна экологическая катастрофа в прямом смысле слова, катастрофа масштабная, безудержная, для нормальных людей ужасная.

Это завело его, породило бешенство, какого он ещё не испытывал. Это уже не было бешенство человека, придавленного обстоятельствами, но бешенство бессловесного зверя, который почуял нож мясника и ощутил при этом не сводящий судорогой страх, а неуемный прилив сил и желание подороже продать жизнь. Запах бензина, сочившийся внутрь автомобиля из-за неисправности в двигателе, придавал ему сил.

С рычанием он вскочил, ударившись головой о потолок, но почти не обратил на это внимания. Сконцентрировавшись, он ударил ногой в запертую дверь. Дверь загудела, застонала и подалась наружу; металл деформировался уже после первого удара. Он ударил снова, и дверь подалась сильнее, он всадил ногу возле стенки, где была дверная петля, и здесь тоже произошла подвижка. Он снова бил, быстро и сильно, не обращая внимания на выкрики полицейских, зная, что надо спешить, что у них есть оружие. Машина остановилась, прижавшись к обочине, когда замок сломался и одна из створок со скрежетом и скрипом распахнулась. Он знал, чувствовал, в какую сторону бежать — туда, где из машины выскочил полицейский с одной резиновой дубинкой, без пистолета. Тотчас столкнулись они у бокового крыла машины. Словно в кино при замедленной съемке замахнулся полицейский дубинкой. Котиль видел его глаза, которые непроизвольно расширились от страха, видел покрасневшее лицо. Он схватил его за руку прежде, чем дубинка опустились ему на голову, другой рукой вцепился в горло и грохнул головой о машину, после чего бросился бежать к ближайшему дому. Ноги несли его так, словно в них вселился дьявол. Он услышал позади себя выстрел, но даже не пригнулся и не вздрогнул при его сухом треске, разорвавшем воздух. «Предупредительный», — констатировал он, заранее зная это, без подключения логики; он был уверен, что успеет забежать за угол.

10

Котиль знал, что так просто его не оставят. Неизвестно, какой урон здоровью нанёс он полицейскому — силы он не соизмерял, и удар о машину получился неслабым. Это наверняка разъярило остальных не на шутку. Не могли они допустить, чтобы задержанный сбежал, да еще из запертой на замок специальной машины. Это выходило за всякие рамки, и он теперь, без сомнения, вне закона.

Но он не чувствовал ни угрызений совести, ни отчаяния ввиду незавидного своего положения. Его злоба на происходившее, его бунт достигли критической точки, и он не искал уже пути назад, даже если бы он существовал.

Забежав за угол, он оказался во дворе длинной девятиэтажки с припаркованными у подъездов чисто вымытыми автомобилями, с детской площадкой посредине, проржавевшие горки на которой щетинились опасными краями. Скрыться здесь было негде, до следующего угла было слишком далеко, и он сразу понял, что надо бежать в один из подъездов. Но все они были закрыты на кодовые замки или оборудованы домофонами. Голова его, или что там сейчас её заменяло, работала быстро, словно процессор компьютера. Не потратив лишнего мгновения, он подбежал к ближайшему подъезду, подпрыгнул, уцепившись руками за козырёк навеса, подтянулся, вспомнив, как в юности упражнялся на турнике, и в доли секунды оказался наверху. Удивление и радость оттого, что так легко даются ему сложные упражнения, охватили его; он словно помолодел лет на двадцать.

Переступив через разбросанные пивные бутылки и сигаретные пачки, он сходу двинул ногой оконное стекло. С громким, выказывающим его, Котиля, звоном стекло рассыпалось на кусочки, но с этим он ничего не мог поделать. Проникнув рукой внутрь и повернув ручку замка, он толкнул раму и обернулся, горячечно высматривая преследователей. Они уже показались из-за угла и бежали к нему, страшными голосами выкрикивая предупреждения. Котиль шагнул на подоконник.

Времени терять было нельзя, хотя некоторый запас у него был — не зная кода, без помощи местных полицейские не смогут войти в подъезд. Вряд ли они станут проделывать упражнения, подобные которым проделал он, но кто знает, сколько у них упрямства и молодецкой дури. Пригнувшись, он нырнул в подъездное окно и быстро спрыгнул на пол.

Наверх, говорил он себе, на последний этаж, и только по ступенькам; лифт — это ловушка, из которой выбраться будет непросто. Там, на последнем этаже, должна быть лестница, ведущая на крышу, и он бросился бежать, здоровой упругостью ног рывками перенося тело через две — три ступеньки. Быстро, ощущая радостную лёгкость и мощь в мышцах, взлетел он на девятый этаж и ступил на металлическую лестницу. Крышка входа на чердак была закрыта на висячий замок. Котиль выругался, но не злобно, а так, для виду, как опытный мастер, знающий, что это препятствие — лишь очередной, легко преодолимый этап. Упрямства добиться своего во чтобы то ни стало с каждой преградой лишь добавлялось в нём с новой силой. Мгновенно оценив ситуацию, основанием ладони он ударил крышку у петли, зная, что здесь самое слабое место. Он бил ещё, не ощущая боли, не соизмеряя силы, которую прикладывал. Дерево треснуло, посыпался мусор, воздух наполнился пылью. Крышка подпрыгнула, обнажив покрытую ржавчиной и ощерившуюся вырванными шурупами петлю. Ударив пару раз возле второй петли, Котиль рывком отбросил державшуюся только на замке крышку.

Взобравшись на технический этаж, где валялись обломки кирпичей и всякого мусора, он услышал гудение лифта и скрежет его отворяющихся створок.

— Стой! — закричал выскочивший из лифта полицейский. — Стой, хуже будет!

— Ты что, ещё ничего не понял? — с какой-то отеческой доброжелательностью ответил Котиль. — Ты, дурак, не дошло до тебя?! Почему вы меня в институт везли, а не в обезьянник?! Я монстр, понял ты, или нет?! Меня пули не берут, у меня рожа серая, у меня кровь серая! Мне всё до лампочки, я вас всех на части порву!

Полицейский уже был на лестнице, которая гулко отзывалась на каждый шаг его ботинок, в правой руке он сжимал пистолет. Котиль, повинуясь наитию, ни о чём не думая, обрушил крышку на свое место. Она упала в сантиметрах от головы преследователя, грохнув и подняв пыль. От неожиданности полицейский присел, радуясь, что не досталось по голове. Но тотчас крышка, словно подброшенная катапультой, взлетела обратно, Котиль с чудовищной силой схватил кисть его руки, сжимавшую пистолет, и крутанул в сторону. Полицейский заорал, пистолет полетел вниз, звякнув о металл лестницы. Котиль схватил его за другую руку и потянул вверх. Полицейский снова вскрикнул и замолотил ногами, отчаянно стараясь уцепиться за лестницу, словно некое чудовище, рыча и изрыгая пламя, затягивало его в свое логово. В какой-то момент он зацепился ногой, и ему показалось, что он в состоянии оказать сопротивление и не поддаться. Но Котиль встал поудобнее, чувствуя необоримую уверенность в своих силах, зарычал и втащил его наверх. Заломив ему руку за спину, он повалил его лицом вниз на грязный, усыпанный мусором пол. Тут же, не теряя ни мгновения, он поднял кирпичный обломок и со снайперской точностью запустил его в голову второго полицейского, который со зверской физиономией подымался вслед напарнику. Неуклюже перебирая руками по перекладинам, тот сполз вниз, встал на колени и положил ладонь на ушибленную макушку.

— Никто не сможет взять меня, никто! — заорал Котиль торжествующим голосом. — Запомните раз и навсегда! Скажете, что меня дома не было, никуда я не убегал, не было — и всё! Исчез я, растворился в воздухе, улетел на летающей тарелке! На то я и монстр, в конце концов. Дошло до вас или нет?!

Он слегка нажал на закрученную руку, и полицейский закричал от боли.

— Нет меня, понял ты, дурак, нет вообще, для вас всех нету! Был — да весь вышел! Я же жалею вас! Будете преследовать — убью всех!

Он хотел было врезать ему по голове, и уже поднял руку, но передумал. Отпустив жертву, он взлетел по деревянной лестнице на крышу и побежал в другой конец дома.

11

Лето выдалось тёплым для этих широт, но уже к вечеру, когда солнце потускнело, потеряло силу и клонилось к закату, как голова усталого работника к своему ложу, в воздухе ощущалась прохлада. Город затихал, машин на улицах стало меньше, все прятали их по норам — гаражам и стоянкам, свои механические сокровища. После этого люди сами прятались по норам, запирали двери на хитроумные замки, набивали желудки честно или не совсем заработанной едой; отгораживались от мира тьмы, мира изгоев, мира проклявших общественные условности людей.

Котиль брёл по окраине города, мимо облезших панелей девятиэтажек, желая, чтобы солнце побыстрее опустилось за горизонт. Ребенок лет пяти, с пластмассовой лопаткой, вымазанной песком, с ошарашенным видом какое-то время смотрел на него. Насмотревшись, он с криком: «Мама, мама, смотри — какой дядя!», — со всех ног бросился к курившей неподалеку мамаше.

Котиль отвернулся и ускорил шаг, чтобы никто не видел его серого, как асфальт, лица. С очередной волной горечи осознавал он свою отверженность. Хотя тут же он одернул себя — он давно уже отстранился от мира этих людей, а теперь это отстранение лишь перешло в физическую фазу. Кроме этого он с тревогой чувствовал упадок сил. Того сказочного подъема, наполненности энергией, ощущения крепости во всем теле, что переполняло его во время погони, когда он голыми руками сокрушал замки и двери, преграждавшие путь к свободе, уже не было. Дышать ему стало тяжелее, как альпинисту, взошедшему к белоснежным шапкам горных вершин. Он чувствовал, что к вечеру в атмосфере города падала концентрация угарного газа, выделяемого тысячами автомобилей. Он знал, куда ему идти, и это знание добавляло душевных мук.

Буровая. Там всегда стоял запах свежей нефти, запах переработанной нефти, запах отходов, запах газа. Запах всего того, без чего он по воле то ли злого случая, то ли не менее злых людей теперь не мог жить. И он, и желая этого, и отвергая, брел в сторону блиставших на фоне потемневшего неба огней сжигаемого попутного газа.

Он чувствовал голод и жажду и знал, что обычная человеческая пища теперь ему не годится. Всё, чем теперь будет он жить, что принимать внутрь, чем дышать, должно содержать углеводороды. Это проклятое соединение, которое изуродовало мир, изменило его до неузнаваемости, убило сотни видов живых существ, присадило человечество на развращающую иглу готового источника энергии. Не надо шевелить мозгами, изобретая что-то новое; качай готовенькое и задыхайся в чаду собственных испражнений.

Стемнело, и на небе появились едва заметные сквозь грязную атмосферу точки звезд. Котиль услышал веселые выкрики и громкий говор, ближе к дороге, которая вела к буровой. Он вспомнил о забегаловке, не закрывавшейся всю ночь и особенно любимой нефтяниками. До самого утра здесь гремела веселая музыка и водка текла рекой, пропивались последние деньги и гуляки валились с ног в кутерьме бесшабашных танцев, предавались плотским утехам и доводили себя до белой горячки. Котиля смутным движением души потянуло к этому месту, хотя он, гонимый, наверняка объявленный в розыск, должен был избегать людей.

То ли голод, то ли медленно прораставшее, как зерно пшеницы, чувство родства с этими людьми, которые дурманом глушили неудовлетворенность жизнью, убивали остатки детской мечты, которая мешала жить, маялось в сердце Котиля. Он шел, поёживаясь от озноба в одной футболке, в направлении слабо мерцавшей примитивной вывески. У входа в забегаловку стояли трое, покачиваясь от опьянения, что-то доказывали и старались перекричать друг друга, через слово используя мат. Чуть поодаль возле стены перегнулся пополам четвёртый, с душераздирающими звуками извергая из себя всё, что вместилось в желудок, но оказалось чрезмерным. Неподалеку в темноте едва виднелась ещё тень, и Котиль не заметил бы её, если бы краем уха не услышал едва пробивавшиеся сквозь грязную ругань и хрипы звуки слабого голоса. Монотонно и жалобно кто-то твердил: «Купите мешочек, купите кто-нибудь мешочек». Присмотревшись, Котиль понял, что это пожилая женщина, которая держала в руках белые мешочки. Скорее всего, она сама их пошила и теперь пыталась продать. Никто не обращал на неё внимания, но она не прекращала попыток, голос её не менялся, не выражая ни отчаяния, ни радости. Котиль толкнул дверь и вошёл внутрь.

В полумраке гремела музыка, стоял плотный сигаретный чад, как дым на серьезном пожаре, чему Котиль обрадовался — меньше будут обращать внимания на цвет его кожи. Народу сидело много, большая часть была пьяна. Из дальнего угла, с трудом прорезая вывихи популярной музыки, доносился женский смех. Котиль уселся за деревянный стол, на деревянную длинную лавку. Всё было крепким и добротным, предназначенным выдерживать любые вывихи буйной фантазии, которые порождались воздействием изрядных доз спиртного.

Рядом с Котилем сидело двое. Напротив него скалил белые зубы молодой парень с зачёсанным набок и закрутившимся вихрами чубом.

— Ты чего не закусываешь? — весело уставился он на собутыльника, ссохшегося мужичка с гнилыми зубами и прилипшей к губе сигаретой.

— Это тебе, зелёному, закусывать надо, — хрипло, с кривой ухмылкой ответил тот, и, не вынимая сигареты, сплюнул на пол.

— А чё не закусить-то, — с балаганной веселостью ответил белозубый и рассмеялся, всем видом выражая безграничное счастье. — Наливай, — вальяжно скомандовал он, — мы сюда глядеть в потолок пришли?

Пальцами с грязными ногтями он взял с тарелки кусок копчёной колбасы с большим количеством жира, бросил в рот и широко заработал челюстями.

Ссохшийся стал наливать. Белозубый икнул и, откровенно уставившись на Котиля, спросил:

— А ты чего не пьешь? Давай, неси стакан, а то вон рожа какая стала! Небось, здоровье надо поправить? Счас поправим.

Котиль, не выражая эмоций, послушно поднялся, пошёл к барной стойке и спросил у заплывшей жиром барменши стакан. Барменша безразлично взглянула на него и поставила на стойку гранчак. Котиль снова уселся. Белозубый щедро налил до краёв и плеснул через верх. Водка тонкой струйкой, пробравшись между микроскопическими неровностями древесины к краю, стала стекать на пол, но никто не обратил на это внимания.

— Это тебе штрафная! Мы тут вторую бутылку начали, а ты только явился. Ишь, как скрутило тебя не на шутку, — ораторствовал белозубый, рассматривая серые руки Котиля, — ничего, попустит!

Он добавил пару матерных слов, смакуя каждый слог, и бесшабашно, во всё горло, расхохотался. Звякнули стаканы, все выпили, Котиль отпил два глотка и поставил.

— Ну ты пьешь! Нефтяники так не пьют! Ты нефтяник или нет? Конечно, нефтяник — по тебе видно!

Вошла женщина, продававшая мешочки. Шла она как на казнь, полностью смирившись с неизбежным, окунувшись в клубы сигаретного дыма, в звуки веселой музыки, в гомон грубых разговоров и пьяных выкриков. Слабым голосом она пыталась пересилить всё это и твердила, как заведённая: «Купите кто-нибудь мешочек». Подходила то к одному столу, то к другому, но никто не обращал на неё внимания. Белозубый протянул, словно перст, указующий на нечто неразумное, толстый палец и с полным ртом заорал:

— Кому нужны твои мешочки? Ты что, пакетов целлофановых не видела? А из чего пакеты делают? Из нефти! Все из неё, кормилицы! Скоро и еда будет из нефти!

— И водка тоже, — самодовольно вставил ссохшийся, пожёвывая сигарету.

— Само собой! Это первым делом — водку из нефти гнать. И называться будет…

— Нефтяниха, — подсказал Котиль, покоряясь снизошедшему вдруг вдохновению.

— Точно, нефтяниха! — орал белозубый. — Эй, хозяйка, ну-ка налей нам нефтянихи! Настоящей, пахучей, как отстойники на буровой!

Он засмеялся во все горло, довольный собственной шуткой, и грохнул кулаком по столу.

Старушка, хватавшаяся за любую надежду, ввиду оказанного ей внимания подошла к столу и, робко протягивая мешочки, пролепетала:

— У меня хорошие мешочки…

— Что там хорошего! Ерунда, а не мешочки!

— Никакой нефти, из хорошего материала…

— Вот именно! Нефтяникам непонятно что предлагаешь!

— Дай ей что-нибудь, — предложил Котиль.

— Дам! — согласился белозубый, резво схватил бутылку и плеснул в стакан. — Водку будешь пить? На, пей!

Старушка испуганно отшатнулась и потопала к выходу. У самой двери она закашлялась от сигаретного дыма, но покорности, которая отражалась во всей фигуре, не изменила ни на мгновение.

Белозубый засмеялся, наливая товарищу. Колбаса закончилась, и они пили не закусывая. Белозубый заводился всё больше, глаза его остекленели, слова, в изобилии слетавшие с языка, разобрать было всё труднее. Ссохшийся сидел с полуприкрытыми веками, лишь одну за одной меняя сигареты, всё так же приклеивая их к губе. Общий гомон в зале, подогреваемый спиртным, усилился, из-за дыма, казалось, скоро не будут видны и стены, обитые пластиком ядовито-зеленого цвета. Музыка грянула громче, что вызвало бурю одобрения. Зал забурлил, из дальнего угла снова послышался женский визг вперемежку с мужским матом. Неподалеку от барной стойки, на свободном от столов пространстве появились танцующие. Немолодой мужик со спитым лицом, в грязных джинсах, но в неестественно светлой, как для школьной линейки, рубахе, неуклюже потоптался и взмахнул руками. После неудачного взмаха он потерял равновесие и упал, чуть не повалив взвизгнувшую женщину. Несмотря на падение, он радостно и мечтательно выругался, а в глазах блеснул неподдельный восторг. В глубине зала, слетев со стола, разбился стакан, сопровождаемый руганью.

Грохнула со всего маху подпружиненная дверь, впустив новых людей. Это были две женщины, не юного возраста, но броско одетые и ярко накрашенные. Вид их выражал уверенность в себе и высокомерие; одна заметно пошатывалась.

— Смотрите! — зашипел белозубый, осклабившись. — Это ж жена нашего шефа!

Ссохшийся лениво развернулся, скосив глаза и пыхнув зажатой в почерневших губах сигаретой.

— Бабёнка любит зажигать — с всезнающим видом выдал он. — Будет потеха. Потом может явиться сам, тогда огребет по полной.

— Ей не привыкать.

— Ей всё равно, — с апломбом признанного гуру бубнил ссохшийся. — Еще та девка.

— Жена шефа? — отозвался Котиль. — Бардаганова, что ли?

— А кого ж ещё? — легко перекрикивал музыку белозубый. — А ты чё, глаз положил? — он от души загигикал. — Ты в зеркало давно смотрел, серый ты волчара? И даже не в этом дело! Бардаганов узнает — прибьёт! Выпей, и всё пройдет!

Он снова стал наливать. Котиль сделал два хороших глотка, поглядывая на вошедших женщин. Те взяли водки, что-то закусить и уселись за соседний столик. Выпив, одна из них с заговорщицким видом принялась что-то рассказывать, а другая развязно захохотала и чуть не улеглась на стол. После этого, не переставая смеяться, она отклонилась назад с весьма опасной амплитудой. Котиль, приложившись к водке, снова посмотрел в их сторону.

После короткого перерыва взревела музыка, еще более энергичная. Вновь прибывшие дамы, повиливая бедрами в такт мелодии, вышли на площадку. Жена Бардаганова танцевала со знанием дела; стройная фигура её в облегающих джинсах с протёртыми по всей длине прорехами привлекала внимание. Ещё раз отхлебнув водки, Котиль поднялся, почувствовав знакомый прилив сил от сигаретного дыма и спиртного. Пристроившись к танцующим, неподалеку от жены Бардаганова, он то откровенно осматривал её с ног до головы, то отворачивался почти с брезгливым выражением лица. Он толком не знал, зачем это всё ему надо. Ненависть к Бардаганову вместе с мучительным интересом к его жене трепетали в его сердце.

Музыка сменилась на медленную, и он заметил на себе заинтересованный взгляд жены Бардаганова. В глазах её играли бесенята, на губах появлялась презрительная улыбка. Подойдя к нему, она взяла его за руку повыше кисти и потянула к себе. Они танцевали медленно, он прижал её, почувствовав упругую грудь, чему она не противилась.

— Ты кто? — с интересом спросили она, обняв его за шею.

— Нефтяник.

— Терпеть не могу нефтяников.

— Тогда космонавт.

— Терпеть не могу космонавтов.

— Тогда монстр, мутант, который охотится на женщин.

— Вот это другое дело. И что ты делаешь с женщинами?

— Делаю из них монстров.

— И что потом?

— Потом они становятся ненасытными.

— В каком смысле? — с ироничной улыбкой приняла она игру, притворяясь непонимающей.

— В самом прямом.

— И как же ты делаешь их монстрами?

Котиль молчал, тягостное чувство охватило его. Что он хотел от всего этого, мести ли Бардаганову, всему миру или чего другого — он не мог для себя решить. Злоба стала закипать в нём, злоба на эту женщину, с жиру бесившуюся в дешевом кабаке; лицо его окаменело.

— Ну, что молчишь? Забыл, как это делается?

— Что делается?

— Как женщин превращают в монстров?

— Не забыл.

— Так рассказывай.

Повинуясь игре, не переставая танцевать, он сильнее прижал её к себе. «Хорошее начало», — простонала она и впилась в его губы. «Не страшно?» — полуиронично, полузлобно осведомился он после поцелуя. Она рассмеялась. «Ты станешь такой же». «Обожаю монстров». «Значит, люди тебе уже надоели». «Если бы ты знал, как».

Кто-то в зале с грохотом, рискуя разбить, опустил пивной бокал на стол, от чего Котиль вздрогнул. Это напомнило ему звук выстрела и вернуло к действительности. Что он здесь делает? Его, скорее всего, ищут повсюду, а он тискает пьяную бабенку, да еще и жену врага. Полицейские, озверелые от позора, смакуют, пылая праведным гневом, представляют, как дубинками делают из него отбивную. Конечно, он будет оказывать яростное сопротивление работникам при исполнении, даже если на самом деле не двинет и пальцем. Или вообще пристрелят, а он рассказывает какие-то сказки пьяной твари.

— Мне надо идти, — обронил он злобно, отстраняясь от нее.

— Куда? К себе, в логово монстра?

— Именно.

— Не будь идиотом. Ты знаешь, кто я? Но лучше тебе не знать.

— А ты знаешь, кто я?

— Знаю, монстр. Сам сказал. Пошли со мной.

Она схватила его за ремень и притянула к себе. Он взял её за предплечье и сильно сжал, скорчив злобную гримасу, но это её не отпугнуло, а наоборот — несмотря на боль, она застонала от страсти. Чуть не силой она потащила его за собой, в одну из комнат, куда проститутки водят клиентов. Заперев дверь на расшатанную защелку, она подожгла свечу, которая стояла в подсвечнике на журнальном столике с отбитым углом и потресканной полировкой. Выключив электричество, она стала срывать с Котиля футболку.

Он хватал её за ягодицы, грудь, руки, сжимал довольно сильно, но она только стонала от удовольствия. Сорвав с неё джинсы с трусиками и повалив на кровать, он вошел в неё мощно и грубо, как варвар, который любой ценой добивается своего. Она, словно в отместку, загнала ногти ему в спину, заставив его вскрикнуть больше от неожиданности, чем от боли. Он хотел причинить ей боль, отомстить за свою искалеченную жизнь, а она стала орать и подбадривать его, извивалась в постели, как гадюка, разметав по подушке белокурые волосы. Она кричала уже во весь голос, орала, словно был пожар, и речь шла о спасении жизни, и у Котиля мелькнула мысль о том, что он недооценивает своего врага, Бардаганова. У того еще больше животной страсти, деньги и власть стали единственной его ценностью, вошли в плоть и кровь, превратили в фанатика этой религии. Так просто его не возьмешь.

Запах сигаретного дыма и спиртное придали Котилю сил, и он двигался все мощнее и быстрее, а она, распаляясь, испытывала оргазм за оргазмом. «Плодитесь, серые людишки! — проносилось в голове у Котиля, — не я же один должен быть такой! Попомните серого выродка!»

«Хватит… — наконец, простонала она, но Котиль, не слушая её, продолжал двигаться, упиваясь своей мощью, надеясь поставить ее на колени, заставить просить пощады. Но она не стонала уже и не кричала, а выла, как волчица, хрипела, словно в агонии, и больше не просила остановиться, получая в этом уже безудержном, почти садомазохистском соитии особенное удовольствие.

Котиль наконец остановился, вышел из неё и вытер ладонью пот со лба, думая о том, что пот у него тоже серый, хотя в полумраке это не слишком заметно. Ничего, злорадно подумал он, скоро всё вокруг будет серое, он уж постарается. Весь мир покроется серой плесенью, всё вокруг заселят мутанты и перерожденцы, и сотворённые силой злого гения, и появившиеся на свет естественным образом от переродившихся родителей.

Он оделся и улёгся на коврик рядом с кроватью, глядя в рисунок выцветших обоев на потолке. Так пролежали они довольно долго, не обронив ни слова. В коридоре послышались грубая ругань и тяжелые шаги. «Где она?!» — рявкнул кто-то, на дверь обрушился мощный удар, заставивший ее распахнуться. Защелка, жалобно звякнув, покатилась по полу. Крепкая фигура предстала в дверном проёме, трехэтажный мат сотряс атмосферу комнатенки. Судя по всему, Бардаганов был пьян, глаза сверкали, волосы были взлохмачены, шрам на щеке горел.

— И с кем это ты здесь?

Он шагнул к Котилю, в неровном пламени свечи присмотрелся и остолбенел, разглядев цвет кожи соперника.

— Что это за рожа? Это что, негр, что ли? Да это… ты? Опять ты? Я тебе говорил: ещё раз полезешь — убью! Говорил или нет? А ты? — обернулся он к Марине, — сучка! — Всяких уродов выбираешь себе!

— Я никого не выбирала!

— Закрой рот!

— Сам закрой! Вызывай ментов!

— Чего?

— Уши заложило? Ментов вызывай, говорю!

— На кой ментов? Я вас обоих своими руками…

— Он изнасиловал меня.

— Что?! — изумленно воскликнул Котиль, приподымаясь с пола.

— Затащил сюда силой, сволочь…

— Что?!

— И трахал столько, что я чуть с ума не сошла!

— Что?!

— У меня синяков на руках… и везде. А на рожу его посмотри… Я чуть не рехнулась от страха!

— Это ты интересно придумала, — прорычал Бардаганов, сжимая кулаки. — Сначала я тебе голову оторву, а потом на зону отправлю… по весёлой статье! Ты будешь молить о смерти!

Он бросился на Котиля, который уже вскочил, стал бить кулаками, но тот успевал прикрываться. Сцепившись, под звериный рёв Бардаганова они повалились на Марину. Та заорала, не в силах вынести такой тяжести, и, проявив поразительную ловкость, кое-как выскользнула из-под них. Падая, они задели журнальный столик, который с противным скрипом подвинулся к окну. Подсвечник упал, и горевшая свеча оказалась у шторы. Зеленоватая ткань почернела и занялась. Огонь, плотоядно лизнув изображенных на шторе райских птиц, медленно пополз вверх, набирая мощь.

Котиль в полной мере уже не ощущал того прилива сил, что произошел в нём в атмосфере густого сигаретного дыма, в питейном зале. Они, его силы, ушли на любовные борения, но кое-что ещё оставалось. Он схватил Бардаганова за плечи и столкнул с себя. Они снова сцепились, уже взгромоздившись на ноги, обхватив друг друга за шею и топчась по комнатенке, освещаемой всё больше разгоравшимся, глухо гудевшим огнем.

— Так тебе моя рожа не понравилась… — прорычал Котиль, — а ведь это ты сделал её такой! Ты всю мою жизнь…

Он всё больше преодолевал сопротивление могучего, хрипевшего от напряжения Бардаганова, всё ниже клонил его голову, и злобная радость вперемежку с душившим гневом заполонила его. Огонь, охвативший уже другую штору, добрался до потолочных обоев и ковра советских времен, с незатейливым узором, висевшего над кроватью, и припекал ощутимо. «Пожар, идиоты, хватит вам! — закричала голая Марина, метаясь в поисках одежды, но вдруг умолкла на полуслове и замерла. С ловкостью кошки подскочила она к журнальному столику, схватила ключ от комнаты, и, смяв в клубок джинсы с футболкой, выскользнула в коридор. Оглядевшись — не видит ли кто, но коридор был пуст, — дрожавшими руками она вставила ключ, притворила дверь и два раза провернула. Что-то хищное мелькнуло в лице обнажённой женщины; она вынула ключ и быстро пошла по коридору, и за поворотом натолкнулась на двоих подвыпивших мужчин.

— Ух, ты! — выдал один из них, с блеском в глазах пожирая её стройную фигуру.

— Пошли вон! — рявкнула она, остановилась поодаль и принялась быстро одеваться.

12

Огонь, охвативший значительную часть комнаты, быстро разгорался, а они все боролись, повинуясь пламени более жаркому, полыхавшему в их сердцах. Густой дым наполнил комнату, и Бардаганов задыхался в нем, надсадно хрипя и теряя силы. Котиль же снова чувствовал знакомое возбуждение и радовался этому, радовался дыму, который заволакивал взор, радовался тому, что все склоняется в его сторону. Прижав голову врага до самого пола, стоя на коленях, он злобно захохотал и стал вперемежку с ругательствами ему выговаривать, издеваться, грозить. Бардаганов не сдавался. Изловчившись, он укусил Котиля за руку, и тот вскрикнул от боли. «Нет против вас никакого метода, только огонь! — заорал Котиль, закипая еще большим бешенством. — Сжечь, разорвать, уничтожить всю вашу мерзкую породу! Ничего другого вы не понимаете!».

Поднявшись, он проволок Бардаганова пару шагов, поближе к огню, с жадным треском поглощавшему журнальный столик. Освободив шею Бардаганова, но схватив за волосы, Котиль ткнул его лицом в самый огонь.

— Я один должен жить с такой рожей?! — воскликнул он. — Нет! Ты тоже станешь уродом!

Бардаганов заорал, словно обреченный на смерть. Собрав последние силы, он рванулся, и Котиль тут же отпустил его. Бардаганов упал в стороне от огня, и, задыхаясь, на четвереньках подполз к двери. Получив отпор и уяснив, что не сможет одолеть врага, он забыл о нём и стал искать пути к спасению. Он потянул за дверную ручку, толкнул, затем сильнее, но дверь не поддавалась. Он бил её ослабевшей рукой, бодал головой, разгоняясь на четвереньках, двигался медленно, задыхаясь от заполонившего всё дыма все больше, но всё было напрасно.

Котиль стоял, полной грудью вдыхая дым и трепеща от восторга. Посреди огня, который трещал и набирал силу, как живое существо, долго гнобимое в неволе, и вдруг получившее свободу, огня, с ревом поглощавшего все новую добычу, окутанный черными клубами, он был похож на божество, воплощавшее темную суть бушевавшей стихии. Силы вливались в него, как океанская вода в берега во время бурного прилива. Но здесь уже припекало, и следовало выбираться наружу.

Он вгляделся в оконный проём, где за стеклом в неверном свете пламени увидел металлическую решетку. Он решил, что выбить дверь, даже открывавшуюся внутрь, будет быстрее и проще. Подойдя к Бардаганову, он схватил его за руку, одним рывком оттащил в сторону, чтоб не путался под ногами, и в два удара высадил дверь вместе с коробкой. Образовавшаяся щель позволяла пройти. Он шагнул было, но потом обернулся и поглядел на Бардаганова.

Тот лежал на боку, хрипя и задыхаясь. От ожога на его щеке повыскакивали волдыри размером с грецкий орех, некоторые из них лопнули. Жалким и ничтожным показался он Котилю, совсем не похожим на излучавшего уверенность и силу хозяина буровой, который, упиваясь безнаказанностью, избивал его деревянным бруском, сломал руку и чуть не утопил в убитой отходами реке. Он вцепился ему в руку и легко, словно куклу, поволок за собой. В узком проходе, где из вывернутой коробки опасно торчали здоровенные, выгнутые ударами гвозди, Бардаганов застрял.

— Шевелись! Иначе руку оторву! — рявкнул Котиль. Тот с трудом выпростался, и Котиль протащил его сквозь щель. Кроссовок, зацепившись за брусок дверной коробки, слетел с ноги Бардаганова.

— Ты бы на моем месте что сделал, а? — орал Котиль. — Разорвал бы меня на части, сжег бы живьём, что угодно, до чего смог бы додуматься! Вот почему ваше время прошло! Вы ничего, ничего не знаете, кроме как топтать и душить!

В коридоре тоже было полно дыма, но Бардаганов на четвереньках двинулся уже самостоятельно, спасаясь от гибели. Котиль, удивляясь его живучести, быстрым шагом пошел по направлению к питейному залу. Но у самой двери он остановился.

Сомнения судорогой сдавили ему горло. Что он делает! Нельзя прощать врага, нельзя спускать этой твари! Пока есть возможность, нужно уничтожить его, отомстить, чтобы обезопасить себя в будущем, прикрыть свой тыл с этой стороны! Никогда такой, как Бардаганов, не вспомнит добра, никогда! Наоборот, он воспримет пощаду как унижение, как слабость, уязвимое место, куда надо нанести удар при первой возможности!

И Котиль уже развернулся было, сжал со всей своей чудовищной силой кулак, уже думал, куда лучше бить, представлял его предсмертные судороги! Но, сжав зубы, он повернул обратно и толкнул дверь, которая вела в зал.

Здесь из-за обилия сигаретного дыма никто еще не догадывался о пожаре, прежний шум и гам по-прежнему правили бал, гремела музыка и извращались в танцевальных пируэтах выпившие гуляки. Пройдя мимо белозубого, который непритворно ему обрадовался и звал к столу, Котиль миновал танцующих и вышел на улицу.

13

Котиль стоял в стороне и смотрел, как огонь со страшным гулом и треском, разбрасывая в ночь причудливые искры и блики, поглощает здание забегаловки. Подвыпивший народ толпился неподалёку, кто-то матерился во всё горло, женским голосом визжали об оставленной внутри сумочке. Кто-то, совсем не протрезвевший, воспринял пожар как фейерверк, весёлое дополнение к празднику, и продолжал уже здесь, на улице, зажигательные танцы, требуя музыки и водки.

Пожарные приехали, когда огонь охватил всю постройку, и спасать уже было нечего. Вслед за пожарными показалась полицейская машина и скорая помощь. Пострадавших от алкогольного отравления, некоторые из которых пострадавшими считать себя напрочь отказывались, было больше, чем от огня.

Из полицейской машины вышли четверо. Двое младших чинов, вооружившись протоколами, стали расспрашивать свидетелей. Ещё двое, один в форме с майорскими погонами, другой в тёмном костюме, с сединой в короткой стрижке и орлиным носом, остались возле машины.

— Странные дела у вас творятся, майор, — проскрипел человек в костюме.

— Разберемся, полковник.

— Вы думаете, это он?

— Вполне может быть, хотя… Публика здесь, сами видите.

— Как это он от вас ушёл?

— Сам не знаю. Я видел железные двери в машине, вывороченные так…. Это просто нечеловеческая сила.

— Прямо-таки нечеловеческая.

— Поверьте мне, полковник, я много повидал в жизни.

— Поменьше об этом распространяйтесь.

— Само собой.

— Если он здесь был, далеко не уйдёт.

— Я уже ни в чём не уверен.

— Помните, он нужен мне живым.

— Легко сказать! Если он сворачивает железные двери …

— Живым, майор. Это очень важно. Я осведомлён о многих ваших подвигах с Бардагановым. Так что вам придется поработать на совесть.

— Я всё понял, полковник. Можете на меня положиться. Кстати, из «шестёрки» сбежали двое уголовников. Так что операцию можно замаскировать под их поимку. Меньше будет шума от борзописцев.

Солнце поднялось над тёмной массой тайги, которая начиналась неподалеку от научно — исследовательского института, и ласково заглянуло в окно директорского кабинета. В солнечном луче заискрились пылинки, словно дневное светило обладало магическим свойством проявлять скрытую от человеческих глаз реальность, другую жизнь, тайную и неведомую беспечным людям.

Профессор, темный как грозовая туча, зло распахнув дверь, ворвался в кабинет. За ним следовали трое в черных костюмах.

— Я не стану этого делать! — категорически бросил профессор, со злостью отодвинул стул и уселся за стол. Гостей присаживаться он не пригласил.

— Профессор, интересы государства важнее всего, — назидательно изрек полковник.

— Я всю жизнь работаю в интересах государства! Но калечить нормальных, здоровых людей я не стану.

— Это Бардаганов-то здоровый человек? Отчего же он в реанимации?

— Его можно вылечить обычными методами. Вмешиваться в геном в данном случае нет необходимости.

— Вы уже делали это, не так давно.

— Тогда у меня не было выбора, иначе бы он умер.

— А бомжи всякие? Про животных я уже и не вспоминаю.

— Бомжи, знаете ли, тоже были на грани. Чуть не насмерть замерзать в подвалах….

— Я думаю, профессор, у вас и сейчас нет выбора.

— Что?..

— Вы поймите, Бардаганов — конченый человек. Он обворовал государство на миллионы.

— Вот берите и судите его…

— Да он просто мерзавец, профессор, я вас уверяю. К тому же алкоголик. Неужели вам доставит больше удовольствия проделать то же с совершенно ни в чём не повинным человеком?

Профессор непонимающе взглянул на полковника и отвёл взгляд. В глазах его промелькнул испуг.

— К тому же, профессор, нам необходимо, чтобы он пришел в норму быстро. Как можно быстрее. Мы знаем, что вы разработали ускоренный метод.

— Это очень опасно!

— Ничего, Бардаганов крепкий парень.

— Я отдал десять лет жизни на разработку… Для того, чтобы помогать людям. Чтобы спасать людей от тяжёлой интоксикации. А теперь получается как всегда… Вы хотите создавать монстров и использовать их в своих паскудных целях?

— Интересы государства вы называете паскудными целями?

— Эксперименты над людьми я называю паскудными.

— Будьте благоразумны, профессор.

— Преступление вы называете благоразумием?

— Деяние в интересах общества — это не преступление, а необходимость.

— Я не буду этого делать.

— Послушайте, я уже устал, чёрт возьми. Даю вам последний шанс. Подумайте.

— У меня было достаточно времени на раздумья.

— Ну что ж, вы сами выбрали свой путь. Вы арестованы.

— Что?

— Наденьте на него наручники.

— Вы с ума сошли? Я учёный с мировым именем!

— Мы объявим вам благодарность. Но только в тюремной камере.

— Да за что?..

— За эксперименты над людьми.

— Вы сами предлагали мне это!

— Я предлагал вам работать на государство. А вы занимались отсебятиной. Ваше место займут другие.

14

Котиль проснулся от холода, который сковал всё тело, пробрал до костей. Тайга наполнилась мягким светом, проснулись и принялись деловито шуршать в зарослях смородины птицы, перекликиваясь и перепархивая с ветки на ветку. Огромные ели в предрассветной полутьме казались сказочными воинами, которых заколдовал чёрный маг и поставил здесь во веки вечные охранять покой этих пределов.

Котиль приподнялся на ложе из веток, набросанных как попало, лишь бы не лежать на голой земле. Вместе с утренним ознобом, будучи в одной футболке, он чувствовал упадок сил и подступившее с пробуждением удушье. «Ах, какой свежий воздух!» — с накатившей вдруг злобой вспомнил он расхожее выражение, когда обыватели, в кои-то веки вырвавшись на природу, восхищаются проблесками утраченного единства с миром. Для него теперь свежий воздух был убийственным. Обострившееся чутье говорило ему, что воздух далеко не чист и свеж, что нигде теперь нет по-настоящему чистого воздуха, даже на полюсах. Но для него концентрация угарного газа, нефтяных испарений и прочих атрибутов техногенного века была недостаточной. Неосмотрительно пошел он вчера дальше от буровой. Теперь придется ему подбираться к ней, как лисице к курятнику, несмотря на то, что там люди, которые ненавидели его, хотели растерзать, и наверняка уже объявили на него, изгоя, охоту.

Первым делом надо было восстановить силы. Голода он не чувствовал, хотя с середины вчерашнего дня почти ничего не ел. Он знал, что ему на какое-то время хватило бы воды, загрязненной нефтью, бензином, мазутом — чем угодно, что составляло теперь основу его плоти и крови. Река, подумал он, славная речушка, зарождавшаяся где-то в глубине тайги, ниже по течению от буровой убитая стоками, с дохлой рыбой, которая устилала поверхность мертвой воды, с водорослями которые гнили, с высохшим камышом по берегам, раздутыми лягушками у осиротевших камней. Надо идти к реке.

Сориентировавшись, он поднялся и пошёл, разминая члены, согреваясь. Он старался не шуметь, помня об опасности, которая исходила от людей. Солнце уже поднялось над тайгой, пока еще бледное и холодное, птицы настороженно перекликивались, словно наблюдая за человеком, на стволе одной из сосен Котиль заметил деловито сновавшую белку. Движение постепенно согрело его. Через некоторое время он, как зверь добычу, почуял запах отходов и понял, что вода близко. Вскоре он вышел на берег. Дохлая рыба плавала брюхом вверх, издавая сладкий для Котиля запах. Маслянистые разводы, местами переливаясь яркими цветами, покрывали поверхность реки, обволакивали камыши, пластиковые бутылки и прочий рукотворный мусор.

Котиль, жадно вдыхая запахи, уже не чувствовал холода, хотя это вряд ли остановило бы его. На пару мгновений, отвернувшись от реки, он застыл и прислушался, затаившись, как злодей перед опасным делом. Но ничто не давало повода для тревоги, ни зрение, ни слух, ни шестое чувство, зарождавшееся в нём, на которое он надеялся всё больше, не сообщали ему ничего подозрительного. Он разделся и вошел в воду.

Он напился, выбрав место, где маслянистых разводов было больше. Он пил и пил, упиваясь сладким вкусом нефтяных отходов, наслаждаясь божественным запахом, чувствуя безграничный восторг, удовлетворение, уверенность в себе. Путник, умиравший от жажды в пустыне, которому провидение послало глоток води, не чувствует такого наслаждения. Напившись, он бросился в воду и поплыл, ощущая, как силы возвращаются к нему, по жилам разливается энергия, всё внутри трепещет от возрождения. Он нырнул, под водой поплыл быстро, упиваясь мощью тела и стремительностью движения. Вода словно стала для него не плотнее воздуха и почти не оказывала сопротивления. Преодолев под водой метров пятьдесят, он почувствовал, что здесь, на средине реки, где течение сильнее, вода чище.

Это была опасность, несомая чужеродной средой. Он вынырнул и поплыл обратно, поближе к маслянистым пятнам. Подхватив одну из дохлых рыбин, он перевернулся на спину, оторвал легко отделившийся кусок тухлятины и изящно опустил его в рот. Рыба показалась ему слаще мёда, и он выбирал те куски, где поменьше костей — на животе, там и больше протухло, и было мягче.

Выбравшись на берег, он постоял немного, обсыхая и рассматривая свое серое, в некоторых местах покрывшееся серыми бородавками тело. Он уже стал привыкать к нему, привыкать к самому себе, и тело уже не казалось ему таким уродливым. Восторг, наполнивший его от еды и питья, которые подходили его обновленному организму, радость от слияния со стихией, которая стала ему необходимой, успокаивала его и примиряла с такой жизнью. Всё, что ни делается — к лучшему, подумал он, и тут же почувствовал жестокую боль утраты того мира, в котором жил совсем недавно.

Вдруг по чувствам его что-то резануло, что-то изменилось в окружавшем его пространстве, нарушило благоденствие и покой, царившие вокруг. Он еще не видел и не слышал, но уже понял, что здесь появились люди, непрошеные гости, явившееся по его душу. Люди, которые довели его до такого состояния, и вот теперь он им такой неугоден!

Он быстро стал одеваться, натягивать одежду на мокрое тело, не забывая прислушиваться и поглядывать по сторонам. Интересно, думал он, выжил ли Бардаганов, не погиб ли кто другой в пожаре. Он был не прочь узнать, что ему станут вменять в вину, и насколько решительно настроены охотники за ним, необычным зверем. Плевать, тут же подумал он, дурак, выругал он себя, и еще раз плевать, кто там погиб, кто нет! Он изгой, он должен рвать и метать, а с такими мыслями, размягчавшими ум и тело, он долго не протянет. Не собственной волей он превратился в нечто, отличное от человека, пусть теперь кто-нибудь ответит за это!

Он двинулся вдоль берега, укрываясь за кустами можжевельника. Непроизвольно он шёл по направлению к буровой — с другой стороны приближались охотники. Чахлая трава, зеленевшая короткое лето, смягчала его шаги, обостренные чувства позволяли не наступать на сушняк, не глядя под ноги. Он слегка пригибался, чтобы не дать обнаружить себя раньше времени. Углубившись в хвойное царство тайги, он обернулся и заметил позади, как мелькнула среди зарослей форма полицейского. Он услышал крик, предназначенный для его ушей; его увидели и пытались остановить, ему угрожали смертью. Вслед за криками он услышал, как передёрнули затвор автомата. Злоба на людское коварство тотчас затопило его.

Он понимал, что они не остановятся ни перед чем, чтобы выполнить волю хозяев. Тупые служаки, которые получают удовольствие от дозволенного садизма. Он для них — зверь, выродок, лесное убожество, которое угрожает их сытому существованию. Понятно, что его попытаются если не уничтожить, то посадить в клетку и производить опыты, чтобы узнать, как лучше и быстрее наштамповать сотни таких же выродков, а уж применение им найдётся.

Всматриваясь в мелькавшие в зарослях форменные куртки, Котиль ясно осознал, почувствовал кожей, что это такое, когда человек сталкивается с тупой силой, которая не признает никаких доводов, слепо отбрасывает любые аргументы. Это уже не люди, а зомби, запрограммированные на одну цель, и ничто не в силах заставить их поступить иначе.

— Ах, вы ж, твари, — сквозь зубы прорычал Котиль, — попробуйте!

Он побежал в сторону буровой, мерно качавшиеся насосы которой были видны за деревьями. Сладкий запах нефти приятно будоражил ему ноздри. В считанные секунды достиг он границы вырубки, за которой шли эстакады нефтепроводов в теплоизоляции и складские постройки. Справа по грунтовой дороге, покачиваясь на ухабах, ехал подъёмный кран, возле одного из складов копошились двое в рабочих комбинезонах. Котиль побежал к ним, не зная ещё, зачем, и что он им скажет. По мере того, как он приближался к складу, злость на них охватывала его.

— Ну что, всё горбатитесь на ту сволоту?! — прорычал он, переходя на шаг и бросая свирепые взгляды.

— Тебе чего? — недовольно протянул старший рабочий, сверкнув золотым зубом.

— Стой, тебе говорят! — донесся до них крик. Трое полицейских вышли из зарослей вслед Котилю, ещё два появились в стороне, ближе к отстойникам.

— Это чего, за тобой, что ли? — спросил другой рабочий, молодой паренек, худой, как жердь, в висевшей мешком робе. Он с удивлением рассматривал незнакомца, словно беса из преисподней. — Прячешься?

Произнёс он это с такой интонацией, что Котиль понял: он бы спрятался.

— Чёрта с два я буду прятаться! — рявкнул он в ответ. — Не надоело прятаться? Ну-ка, что тут у вас?

— Э-э, ты куда?

Котиль вошел в растворённую дверь, которая являлась частью массивных железных ворот склада, осмотрелся и направился к сложенным на поддонах трубам. Рабочий, который был постарше, суетливо догнал его и схватил за руку. Тотчас Котиль, ожидая этого, развернулся и толкнул его в грудь. Тот отлетел метров на пять и упал на бетонный пол, с маху едва не угораздившись головой.

— Ты чего творишь?! — закричал молодой дрогнувшим голосом. — Я сейчас бригаду позо…

Он умолк, глядя как Котиль поднял две тяжеленные трубы, взявшись за края пальцами, и с ними легко пошел к выходу.

— Зови, — коротко и безразлично сказал он, проходя мимо изумлённого парня. Выйдя со склада, Котиль увидел, что трое полицейских уже совсем близко, шагах в сорока от него. Двое из них сжимали в руках автоматы. Он бросил одну из труб на землю. Гулко ухнув, она застыла у его ноги. Другую, взявшись поудобнее и раскачав, словно на качелях, он швырнул в сторону полицейских. Труба, взмыв в воздух, с тупым звуком обрушилась на землю, отлетела от нее, вращаясь, и задела одному из преследовавших ногу. Тот коротко вскрикнул и упал на колено, выронив автомат, после чего опрокинулся набок и мучительно застонал.

— Ну, как оно? — злорадно взревел Котиль и захохотал. Коротко размахнувшись второй трубой, он швырнул и ее, но полицейские уже были настороже и вовремя отскочили.

— Стой, полиция, стрелять буду! — заорал майор и выстрелил из пистолета в воздух.

— Во дурак! — крикнул в ответ Котиль. — Смерти захотел?!

Он бросился внутрь склада, миновав старшего рабочего, который держался за поясницу и отходил от потрясшего его падения. Котиль, охваченный жаждой разрушения, схватил деревянный поддон, сбитый из толстых досок, немилосердно рассыпав при этом сложенные на нём железки. Размахнувшись, он такой силой швырнул его в ворота, что поддон с громким треском рассыпался на куски. За поддоном последовала труба, угодившая в стену, рядом с воротами. Часть кирпичной кладки, медленно, словно не желая покидать привычное место, вывалилась из стены и обрушилась. Пыль, которая поднялась при падении, заволокла распахнутую дверь, и с глаз Котиля на время исчезли преследователи, осторожно, медленно, но упорно приближавшиеся к воротам склада. Он быстро и мягко, словно рысь, подлетел к воротам, и сквозь пыльную завесу осмотрел поле боя.

Полицейских он увидел теперь четверо. Пятый лежал на земле, держался за ушибленную ногу, издавая громкие стоны. Двое его товарищей, не забывая с опаской поглядывать в сторону склада, подошли к нему с намерением помочь. Майор держал пистолет наготове и пригибался, упрямо семеня в сторону ворот. За ним шёл сержант с автоматом, который он снял с шеи, чтобы лямка не мешала стрелять.

Котиль знал, что это не все, кто явился по его душу. Он словно приобрёл способность видеть сквозь стены, и за кирпичной кладкой, как на проявившейся на долю секунды фотопленке, внутренним взором увидел ещё одного. Он подбирался к складу по правую сторону от ворот. Со стороны задней стенки не было никого, и Котиль отметил это направление как возможный путь к отступлению.

На какое-то время он застыл в нерешительности. Так же, неподвижно, не зная, что предпринять, неподалеку от него стояли двое рабочих, которые оказались заложниками ситуации. Молодой отошёл в сторону и с округлившимися от возбуждения глазами, не без задора наблюдал за тем, что происходит. Тот, что постарше, низвергнутый на бетонный пол могучей рукой незваного гостя, сидел на ящике, приложив руку к груди. В затравленном взгляде его ясно читался испуг и нежелание иметь лишние проблемы.

Котиль вздрогнул, сбрасывая оцепенение, огляделся, схватил массивный кран с круглым вентилем и запустил его в полицейских. Кран, вращаясь с бешеной скоростью, просвистел в воздухе как снаряд. Один из преследователей едва успел увернуться, ничком упав на землю. Кран угодил в кабину нефтевоза, который стоял неподалеку, помяв дверцу, стекло на которой покрылось сеткой трещин. Котиль тотчас схватил другую железку, что попалась под руку, и снова запустил. Деталь была еще более массивной, он бросил её выше, ни в кого не целясь, а желая продемонстрировать силу. Железка взмыла в воздух, описав параболу на уровне самых высоких елей, и с глухим гулом упала неподалеку.

— Ну что, ещё хотите иметь со мной дело?! — рявкнул он, выглядывая в дверь. — Давайте, подползайте, что вы застыли!

Полицейский, ушибленный трубой, не переставал мучительно стонать и кататься по земле. Двое пытались ему помочь. Один хватал его за руки и уговаривал потерпеть, другой лихорадочно вытряхивал из коробочки какие-то таблетки.

— У него перелом, — сказал один из них Мурдякову, который подошёл неспешным шагом. — Надо скорую вызывать.

— Никаких скорых, — резко ответил Мурдяков. — Никаких посторонних людей. Это очень важно. Вы поняли?

— Вызовите скорую! — слабым хриплым голосом выплюнул пострадавший, не отпуская сломанной ноги. Лицо его покрылось каплями пота, глаза округлились.

— Потерпишь, — холодно возразил майор.

— Да кто это такой? — спросил лейтенант, утирая пот со лба. — Я эту трубу, что он швырнул, один край еле от земли оторвал! Никакой чемпион так не бросит!

— Много будешь знать — скоро состаришься, — отрезал майор. — Никто не забыл, что нам надо взять его живым?

— Что? — не понял лейтенант. — Живым, после этого? Каким образом? Он стены руками разбивает!

— Я сказал — живым.

Майор помолчал, взглянув в сторону складских ворот. Пыль из проломов в стене уже села, но внутри склада никого видно не было.

— Ты что, не понимаешь ни черта? — спросил майор, наблюдая растерянность на молодом, гладко выбритом лице лейтенанта. — Нам надо взять его, и отдать… по инстанции. Пусть делают с ним, что хотят. Я еле добился, чтобы они не совали сюда своих носов, пообещал, что справимся сами! Ты хочешь, чтобы хозяйство Бардаганова перетрусили на пыль? Надоела прибавка к зарплате? Погоны посрывают и вообще посадят, и надолго!

— У него вся нога в крови, — пробормотал сержант, склонившись над раненым.

Майор холодно взглянул на пострадавшего. Часть штанины пропиталась кровью и потемнела. Он снова застонал, лицо, по-прежнему в каплях пота, побледнело.

— Помогите ему, чем можете, — обронил майор. — А нам надо взять его живым. Тогда нас оставят в покое, закроют глаза на буровую. Бабки, мужики, бабки. Как всегда. Есть что-то надо?

Он поднял пистолет и двинулся в сторону ворот. Спина его сгорбилась, ноги присогнулись, он был весь внимание, чтобы успеть увернуться, если из дверей склада вдруг вылетит очередной сюрприз.

В дверном проёме показалось лицо Котиля, грязно-серого цвета, с заметными бородавками, с выражением ярости, решимости идти до конца. Это заставило майора остановиться. Он покрепче сжал рукоятку пистолета, всматриваясь во врага. Краем глаза, не смея отвлечься, он проконтролировал, где находятся его подчиненные. Те были неподалеку и тоже застыли, впервые в относительной близости увидев преследуемого.

— Ну и красавец, — пробормотал майор. — Начудили они в своих лабораториях.

Решительно прогоняя охватившую его слабость, он стиснул зубы и сделал полшага вперед.

— Слушай, ты! — крикнул он, направляя пистолет в сторону Котиля, — если хочешь жить, сдавайся по-хорошему!

В ответ, Котиль засмеялся, зловеще и издевательски.

— У меня двое заложников! — рявкнул он. — Хотите увидеть их живыми — бросайте оружие и валите отсюда! С буровой можете распрощаться! Это мой мир!

— Да плевать я хотел на твоих заложников! — крикнул в ответ майор. — Можешь поотрывать им головы! Выходи по-хорошему, иначе пристрелим, как собаку!

— Поотрывать головы? А это идея!

Котиль нырнул внутрь, и майор снова медленно двинулся к воротам склада, сделав знак своим следовать за ним. Те пошли, горбясь и выставив автоматы наизготовку. Майора догнал лейтенант и обронил сквозь зубы:

— Майор, не слишком ли смело вы блефуете? Он и правда что-то сделает заложникам.

— А я не блефую.

— В смысле?

— Прямом. Мне нужен он. Живым. А с заложниками пусть делает, что хочет.

— Как, что хочет?

— Мало работяг на свете?

— Да вы что, майор?

— Бардаганов найдет ещё тысячу.

— Вы с ума сошли?

— Командую здесь я, лейтенант.

— Да пошел, ты, майор!

— Я приказываю….

— Я не буду исполнять таких приказов!

Мурдяков молча, неожиданно, без тени эмоций, развернулся и выстрелил лейтенанту в ногу. Тот вскрикнул, схватился за рану и припал на колено. Майор подошел к нему и вырвал пистолет.

— Такой, как ты, ещё и в спину выстрелит. С предателями разговор короткий.

Он обернулся к складским воротам и выкрикнул в полный голос:

— Ты видишь, что ты наделал? Уже двоих покалечил! Мы тебя всё равно возьмем, тебе некуда деваться! А если нет — пристрелим! Ты ведь хочешь жить? Выходи по-хорошему!

Вместо ответа из дверей, по-прежнему распахнутых, вылетел мешок. В нем было что-то округлое. Полицейские вздрогнули, готовые отскочить в сторону. Прокатившись по траве, мешок остановился неподалеку от майора.

— Ты сам подал мне идею, — крикнул Котиль, выглянув наружу. — Там голова. Ты хочешь получить вторую? Если нет — валите отсюда! Я не хочу больше никого убивать!

— Да плевать я хотел, кого ты убьёшь! Неужели ты до сих пор ничего не понял?

Майор спокойно стоял, широко расставив ноги, в тридцати шагах от входа, сжимая в каждой руке по пистолету. Двое с автоматами по обе стороны от него застыли, слегка побледнев.

— Но, майор… — неуверенно проговорил один из них.

— Сержант, закрой рот, — выплюнул Мурдяков, и, понизив голос, продолжил: — Молча выполнять приказ. Вперед. Не стрелять. Не дай бог вы пришьёте его!

— Не убивай заложников! — закричал вдруг раненый лейтенант страшным голосом, всё так же стоя на колене. — Ты им нужен живым! Они ничего тебе не сделают, только вешают лапшу на уши! Уходи, беги! Тебе ничего не угрожает!

Майор резко развернулся и злобно посмотрел на лейтенанта, глаза его были страшными, нижняя челюсть подрагивала.

— Ты мне никогда не нравился, лейтенант. Чистоплюй ты.

Он вскинул пистолет, коротко прицелился и выстрелил. Пуля попала лейтенанту в лоб и вышла с обратной стороны, разнеся ползатылка. Лейтенант упал в траву, разбрызгивая мозги и кровь.

Котиль, видевший это, отскочил от двери как ужаленный. На секунду застыв в неподвижности, он вдруг скорчился, словно от сильной боли в желудке, глаза закрылись, лицо исказилось мукой.

— Что…. там? — едва оттягивая голос, спросил молодой рабочий, стоявший поодаль.

— Что там? — переспросил Котиль, в упор, зло зыркнув на него. — Что там? — он повернулся к старшему, который сидел на ящике и не знал, что и думать. — Там он хладнокровно убил своего. А вы слышали, как он сказал, чтобы я убивал вас? Ему все равно, понимаете или нет? Им плевать на все, на ваши жизни, ваши руки-ноги, которые отрывает у вас во время каторжной работы! Бросьте это все! Вы — люди! В отличие от меня!

— Нет, — едва слышно проговорил старший, а молодой покачал головой.

— Пошлите их всех!

— Нет.

— Идите со мной!

— Нет.

На некоторое время Котиль снова застыл, как восковая фигура, не зная, что предпринять. Отчаяние затопило его, парализующее отчаяние, убивающее все надежды. Он был один, как пуля в полете; никто не поможет ему в борьбе, ничто не изменит этих людей. Способность к бунту, желание бороться за своё, кровное, гордость свободного существования вытравлена из них навеки. Лейтенант взбунтовался, и тут же был убит. Его простреленная голова, мозги, разбрызганные по траве, стояли перед глазами Котиля.

— Лучше бы я ваши головы выбросил им в мешке, а не тряпки! — взревел он, поднимая очередную тяжеленную трубу. — Назад! — орал он уже в сторону ворот, к которым, он знал, упрямо подбирались его недруги. Коротко размахнувшись, он швырнул трубу в ворота. От мощного удара одна из петель лопнула в месте сварки, и ворота накренились наружу. Котиль побежал к противоположной стене, и, ухватившись за металлическую стойку, на которой были аккуратно разложены детали для бурильного оборудования, обрушил её на пол. Железо громко ударило о бетонный пол, зазвенело, грохнуло на разные лады, подскакивая и разлетаясь по всему складу. Рабочие отбежали к воротам, опасаясь показаться наружу, боясь, что полицейские будут стрелять по всем без разбору. Котиль схватил толстую трубу, качнул её, как таран, и ударил в заднюю стену. Кирпичи повыскакивали из кладки, подымая пыль. Он ударил рядом, расширяя дыру, и, хотя уже после первого удара она была достаточного размера, чтобы он мог пролезть, он снова бил, повинуясь охватившему его демону разрушения. Он почувствовал, когда надо прекращать, когда опасность станет слишком большой. Бросив трубу, он выскочил в пролом, а через долю секунды бетонные перекрытия стали угрожающе крениться.

Полицейский, обходивший склад с тыла, отшатнулся, театрально взмахнув пистолетом. В доли секунды, как хищник, долго поджидавший жертву, и, наконец, подгадавший момент, с нечеловеческой скоростью Котиль обрушился на него. Повалив на землю, он вырвал у него оружие и приставил к виску. Полицейский побледнел, капли пота выступили у него на лбу. Почувствовав чудовищную силу противника, он не пытался сопротивляться, только тяжело дышал и со страхом в глазах смотрел в серое лицо изгоя.

— Убью, собаку! — прорычал тот.

— Это ничего тебе не даст, — хрипло пробормотал полицейский, — я здесь ни при чем.

Котиль сам знал, что это ничего ему не даст. Если они безжалостно разносят головы своим, дерутся как шакалы за кусок гнилого мяса, обрекают на смерть заложников, — то их мало что способно остановить. Неужели страх перед смертью у них слабее страха потерять свои деньги, свою кормушку? Что это за люди?

«Будет вам кормушка», — злобно подумал Котиль и ухмыльнулся.

Отпустив полицейского, он побежал в сторону отстойников. Тотчас услышал он позади себя крики, за которыми сухо щёлкнул пистолетный выстрел. На бегу он развернулся и тоже выстрелил в воздух, после чего забежал за ряд местами проржавевших мусорных баков, и под их прикрытием засеменил к эстакаде трубопроводов. «Здесь должна быть нефть, ваша жизнь, ваша собачья кровь. Посмотрим, как вам это понравится».

Сходу, злобно зарычав, радуясь новым разрушениям, он саданул ногой по трубе, завернутой в изоляцию. Труба с лязгом слетела с опоры и оказалась в сантиметрах от земли, провиснув под собственным весом. Он подскочил и ударил еще пару раз. Изгиб трубопровода в соединении достиг критического угла, ткань изоляции потемнела, намокнув, и на землю закапала, а затем и густо полилась нефть. Котиль выстрелил в этот всё увеличивающийся поток, но ничего не произошло. Тогда он приблизил ствол почти вплотную к коричневатой пахучей жидкости, и выстрелил снова. Нефть вспыхнула, огонь охватил изоляцию, игривой змейкой побежал по земле. Повалил смолистый дым, весело треплемый разыгравшимся ветром.

— Ты что делаешь, сволочь! — заорал майор, устремившись к пожару. Котиль выстрелил в воздух и упал на землю. Майор тоже выстрелил, не целясь, и вместе с двумя автоматчиками, бежавшими за ним поодаль, залег в низкой траве.

— А ты думал, я не найду на вас управы! — рявкнул в ответ Котиль и злорадно рассмеялся. — Не нравится?! Но теперь это всё — мое! Этого я вам не отдам!

Он на полную грудь вдохнул дымного воздуха и застонал от удовольствия. Услышав гудение автомобильного мотора, он обернулся и увидел пожарную машину, по грунтовке вдоль эстакады, подпрыгивая на ухабах, спешившую к месту пожара. Машина ещё не успела остановиться, как из кабины выскочил пожарник в брезентовом комбинезоне и каске, и, лихорадочно суетясь, стал разворачивать рукав. Второй включил пенообразователь, рукав стал надуваться, становясь похожим на полного сил удава, и из раструба белыми хлопьями повалила пена.

— Ты что это?! — крикнул Котиль, подбегая к пожарнику и хватаясь за раструб. Пожарник не отпускал, недоуменно разглядывая серую физиономию незнакомца, но тот толкнул его в грудь, и пожарник, нелепо взмахнув руками, упал на спину. Котиль отшвырнул раструб, извергавший пену, подальше от огня.

— Я пристрелю его! — зло рявкнул один из полицейских.

— Стреляйте по ногам! — велел Мурдяков.

Котиль засмеялся во весь голос, упиваясь местью. Второй пожарник, стараясь ступать тихо, подкрался к Котилю сзади и с усердным мычанием обхватил ему шею. Котиль двинул его локтем в живот, сжал и выкрутил ему руку с такой силой, что тот, издав невнятный звук, повалился на траву.

Ударила короткая автоматная очередь, и Котиль упал в траву, извлек из кармана джинсов пистолет и выстрелил в небо. Полицейские прижали головы к земле, но через пару секунд, озлоблённые, поползли вперед.

15

Нефть, выливавшаяся из трубы, полыхала неровно гудящим, всё набиравшим силу пламенем. Огонь играл на ветру как живой, подымался до уровня невысоких молодых елей, росших за дорогой. Густой чёрный дым, который витиеватыми клубами рождался из огня, то возносился к солнцу, то припадал к земле, подчиняясь порывам таёжного ветра. Возле насоса, качавшего нефть, бегали люди в чёрных робах, озабоченно перекрикиваясь и матерясь. Некоторые из них, с лопатами и огнетушителями, побежали в сторону пожара, но, увидев полицейских с автоматами и услышав звуки выстрелов, повернули назад.

Котиль понял, что сейчас выключат насос, гнавший нефть по трубопроводу, и огонь погаснет. Он вскочил и, пригибаясь, побежал к машине. Один из пожарников хотел перекрыть пену, но, увидев искажённое яростью, страшное лицо Котиля, уже испытав на себе его сверхъестественную силу, неуклюже переставляя ноги, отбежал в сторону. Котиль вскочил в кабину; двигатель работал. В армии ему приходилось несколько раз садиться за руль «Урала», и навыков он не забыл. Включив передачу, он вдавил педаль газа в пол.

Он повёл машину по дороге, вдоль эстакады; временами обзор ему застилал густой дым пожара, терзаемый ветром. За машиной волочился пожарный рукав, широкий раструб которого, движимый напором пены, разбрасываемой во все стороны, выполнял немыслимые пируэты. Котиль повернул налево, где стояли огромные блестящие цистерны с нефтью, с многочисленными громоотводами на макушках. Недолго думая, Котиль добавил газу и направил машину на одну из цистерн.

Вдруг он почувствовал, что ход машины замедлился. Благодаря чутью он понял, что в одно из задних колёс попала пуля. Но он вдавил педаль газа до упора, включив четвёртую передачу и упрямо понесся к цели. Впереди замелькали люди в робах. Один из что-то кричал, указывая на мчавшуюся машину, другие отбегали в сторону, подальше от возможных последствий. «Что, тараканы, смываетесь?!» — заорал Котиль и открыл дверцу кабины. Мощный грузовик снёс, словно игрушечное, сеточное заграждение, жалобно лязгнувшее при ударе. Огромная цистерна стремительно приближалась, заслоняя весь мир. Котиль выждал еще секунду и выпрыгнул из кабины.

Набрав приличную скорость, машина долетела до бака и с глухим скрежетом врезалась в него, сминая металлическую конструкцию как бумажную коробку. Из образовавшихся разломов тотчас хлынула нефть, мощным потоком обрушилась на машину, соскочила, как живая, с кабины и хлынула на землю. Котиль, поднявшись, бросился в сторону от потока, который бурлил и приближался. Отбежав, он выхватил из кармана джинсов пистолет и хотел выстрелить, но вовремя остановился, сообразив, что нефть не загорится от пули; только горячие пороховые газы могут воспламенить ее. Движимый жаждой разрушения, он бросился обратно, приблизил оружие вплотную к одному из живых, трепетавших потоков, множеством которых нефть из огромного хранилища разливалась по округе, и выстрелил. В обойме оставалась всего одна пуля.

Огонек, подмигнув синим глазком, с нараставшим гудением быстро превратился в безудержное пламя, которое устремилось назад, к изуродованной цистерне. В короткое время огонь охватил хранилище и взметнулся ввысь, ревя, безумствуя и выбрасывая столб черного густого дыма, который поднимался до облаков. Из рукава пожарной машины по-прежнему шла пена, в направлении, противоположном пожару. Её слабая по сравнению с разыгравшейся стихией струя была словно насмешкой над человеческими возможностями.

Котиль отбежал от огня, сжимая в руке пистолет. Остановившись напротив соседней цистерны, несколько которых выстроились в аккуратный ряд, он хотел выстрелить, но патронов больше не было. Он знал это без всякой логики и подсчётов, но всё же нажал на курок, так, на всякий случай, и услышал ожидаемый щелчок. Широко размахнувшись, он с силой швырнул бесполезное оружие в сторону цистерны. Пистолет звякнул о нержавеющую сталь и отлетел, оставив лишь царапину.

Разглядев сквозь пелену дыма бегущие фигуры полицейских, Котиль быстро двинулся в противоположную сторону и остановился. На какое-то мгновение его охватила неуверенность, он не знал, что ему делать дальше. Он вспомнил, что ему кричал лейтенант, застреленный майором. Его не собираются убивать, его хотят любой ценой изловить и посадить в клетку для опытов. Ради него они отдают человеческие жизни, ради него не считаются ни с чем. Такое упорство, такой цинизм, стремление добиться своего любой ценой вызвали у него прилив недоумения и ужаса. Ему пришло в голову, что жизнь за тридцать пять лет ничему его не научила — разве когда-нибудь где-нибудь было иначе?

Он глубоко вдохнул задымленного воздуха и побежал в обход пылавшего хранилища. Огонь, не утихавший, а всё набиравший ярости, заслонял его от преследователей. Он подошёл к бушевавшей стихии настолько, что кожу лица и рук стало припекать, и он с удовольствием воспринимал это горячее дыхание стихии. Быстро обежав пожар по кругу, он увидел, что полицейские семенили в сторону его отступления, уже удаляясь от него. Один из них отстал, замыкая цепочку, и Котиль, не теряя времени, со всей возможной скоростью понёсся ему вслед.

В короткое время, бесшумно, как бесплотный демон, догнал он полицейского, который неуклюже пригибался и не ожидал нападения сзади. Сходу, толкнув в спину, он сбил его с ног. Соизмеряя силы, не намереваясь убивать, он прыгнул на него и пару раз ударил кулаком по голове. Оглушенный сержант, коротко вскрикнув, затих, благоразумно решив, что лучше не сопротивляться. Котиль вырвал из его ослабевших рук автомат и отбежал назад.

Майор обернулся на крик и, прищурившись, выстрелил, почти не целясь. Котиль припал к земле, развернулся удобнее, прицелился и дал очередь. Майор застонал, схватившись за ногу, упал на колено и завалился набок.

— Что ты творишь! — заорал один из полицейских, быстро припав к земле. — Сдохнуть хочешь? Сдавайся по-хорошему!

В ответ Котиль злобно рассмеялся и выдал короткую очередь поверх голов.

— Это вы сдохнете! Я вас всех перестреляю, поджарю в огне! Убирайтесь отсюда, тогда я не трону вас!

— Помогите мне! — слабым голосом вскричал майор, окровавленными руками зажимая рану на бедре. — Не стреляйте, пусть уходит, пусть проваливает отсюда!

Котиль снова рассмеялся, громко и торжествующе.

— Во как запел! Сначала ты убиваешь своих, плюешь на заложников… а себя пожалел! Своя рубаха ближе к телу! Сволочь!

— Пусть они помогут мне, не стреляй! Будь человеком!

— Ты видел мою рожу? Кто тебе сказал, что я человек? — голос Котиля звучал зловеще, голос существа, дошедшего до крайнего отчаяния. — На кой чёрт вам этот майор?

— Всё, успокойся!

— Бардаганов найдет ещё десяток майоров!

— Помогите, я истекаю кровью!

— Что значит какой-то майор!

— Пусть перевяжут мне рану!

— Пристрелите его, как он пристрелил лейтенанта!

— Тебе не спустят моей смерти!

— Я подымаюсь и иду помогать ему! — закричал сержант. — Я без оружия, с поднятыми руками! Не стреляй!

Котиль замер, всматриваясь и вслушиваясь. Такого поворота он не ожидал — среди них попадаются ещё люди! Это выбивало его из седла. Лучше бы они все оказались мерзавцами, тогда бы ему легче было пристрелить их. Он подумал о лейтенанте, подумал о том, что порядочные всегда погибают первыми. Если в тебе есть хоть капля человечности, шансы отправиться на тот свет возрастают в разы; реальность рано или поздно перемелет тебя своими жерновами в пыль.

Между тем сержант поднялся, оставив автомат на земле и демонстрируя пустые руки. Котиль видел, как побледнело его молодое лицо, на котором застыло детское выражение, выражение школьника, который не подготовил урок и шёл к доске. Котиль припал к автомату и поймал его фигуру на мушку. Палец его, повинуясь дьявольскому соблазну, лег на спусковой крючок.

— Я иду помочь раненому! — снова выкрикнул сержант, голос его дрогнул. Дым пожарища, повелеваемый таежным ветром, легкой завесой окутал его, словно пытался защитить от опасности. Котиль приподнял ствол и дал короткую очередь в воздух. Сержант остановился и мимовольно пригнулся, словно ударившись о невидимую стену, и побледнел еще больше.

— Я без оружия, — прохрипел он изменившимся голосом, — не стреляй!

— Ты хочешь помочь убийце! — выплюнул Котиль. Он пристрелит тебя, как лейтенанта!

— Я помогу ему! — упрямо пробормотал сержант и снова медленно двинулся.

Котиль хотел крикнуть ещё что-то, но слова застряли у него в горле. Быстро вскочив на ноги, он скрипнул зубами, и, пригибаясь, побежал прочь.

— Куда ты, идиот? — заорал майор. — Твоя жена у нас! Хочешь увидеть её?

Но Котиль словно не слышал. Лишь на какое-то мгновение полусогнутая спина его едва заметно выпрямилась, после чего он побежал быстрее.

Несмотря на рану и потерю крови, майор пристально наблюдал за ним. Ослабевшей рукой он поднял пистолет. Пелена застилала ему глаза, рука дрожала, и он опустил оружие, так и не выстрелив. Сержант подбежал к нему, вынул из кармана бинт и принялся перевязывать рану.

— Он слабак, — прохрипел майор, — добренький. Это нам на руку. Никуда он не денется. Возьмёте его тепленьким.

— Без меня, — коротко ответил сержант, завязывая бинт. — Я увольняюсь. К чёртовой матери. И уезжаю отсюда.

— Две недели ты ещё будешь делать то, что я тебе…

— Да пошел ты со своими двумя неделями! А чтоб ты не стрелял мне в спину…

Резким движением он вырвал из руки майора пистолет, поставил на предохранитель и швырнул в сторону пожара.

— Делайте, что хотите.

Упругой походкой, поглядывая по сторонам, он двинулся в сторону города.

16

Подождав, пока непокорный отойдёт на расстояние, с которого не слышно разговоров, ещё раз злобно взглянув ему в спину, майор сделал призывный знак своим. Трое, все, кто остались живыми и здоровыми, отряхиваясь, подошли к раненому командиру.

— Эй ты, как тебя… Савельев? Я назначаю тебя старшим.

Плотный малый, в форме впритык, с широким лицом и шальными глазами, непроизвольно сделал полшага и часто заморгал, словно это помогало ему лучше осознать происходящее.

— Ты рядовой, но подаешь надежды. Выполнишь задание, которое я тебе дам — пойдёшь на повышение. Это я тебе обещаю. Надо взять этого урода.

Он помолчал, чтобы до всех дошло сказанное.

— Взять этого урода? — неуверенно пробормотал Савельев. — Но как, если он какой-то…

— Не о том уроде сейчас речь. О предателе, который бросил нас. Всё, что здесь происходит — совершенно секретно. Если он дойдёт до города, или дальше, начнёт трепать языком… Он не должен уйти. Вы поняли меня или нет?

— Но, майор, он же свой… — неуверенно пробормотал Савельев, ещё больше выкатив глаза.

— Какой он свой, если он предатель! — рявкнул Мурдяков. — Повторяю для бестолковых: если он уйдет, нам всем конец! Всё, что тут заварили, курирует другая контора, на более высоком уровне! Доходит до ваших мозгов, или нет? Поймите же вы, наконец, речь не идёт о каком-то наказании, не о том, что нас вышвырнут со службы или даже посадят! Нас просто физически уничтожат, закатают в асфальт!

Он снова помолчал, отдышавшись, словно после тяжёлой работы, потрогал повязку на ране и сморщился.

— Чёрт, как болит! Тварь серая! Возьмём транспорт, где-то здесь я видел «Урал»… доберемся и до него. Но сейчас задача номер один — остановить предателя. Поэтому прекращаем детский сад и действуем! Это в интересах государства, в интересах нас всех! Догнать его и уничтожить! Он не нужен нам пленный, не нужен живой, никакой! Только мёртвый! Можете забить его прикладами, вздёрнуть на осине, утопить в болоте! Всё это повесим на серого. Ему уже всё равно — трупом больше, трупом меньше.

Майор выразительно посмотрел в глаза Савельеву.

— Или мы сейчас делаем дело, или показываем, что не способны ни на что. Тогда приходят другие, и делают, а мы уже не нужны. Везде конкуренция, везде приходится рвать сердце, ребятки, — Мурдяков сменил тон, в голосе его послышались отеческие нотки. — Молодые вы ещё, ничего не понимаете. Учи вас, а вы ещё и носами ворочаете. Работу свою всегда надо делать так, словно от этого зависит ваша жизнь. Всегда, понимаете? Даже если мелочь какая-то, даже если ничего от этой мелочи не зависит — а надо рвать и метать! А сейчас — тем более! Сейчас не сделаете, что я вам говорю, мы — лишние свидетели в деле государственного значения. Дошло до вас или нет?

— Дошло, майор! — с ожесточением выговорил Савельев и сплюнул в сторону. — Всё сделаем, всё понятно. Он мне никогда не нравился… Все сю-сю, да ля-ля… барышня кисейная!

Он обернулся к подчиненным и, состроив злобную физиономию, скомандовал:

— Слушаться меня! За мной, бегом — марш!

Углубившись в лес, они поймали взглядом камуфляж, мелькнувший неподалеку за кустами. Сержант, решивший не участвовать в этих играх, ничего не подозревавая, двигался шагом. Ему и в голову не приходило, что его могут преследовать свои. Савельев, осознав это, скривился в злорадной ухмылке, сделал знак перейти на шаг, приложил палец к толстым губам и сбросил с шеи лямку автомата. Пригибаясь и прячась за кустами, он засеменил вслед сержанту, уверенно пробормотав выражение майора: «Возьмем тёпленьким, — а от себя, сплюнув под ноги, добавил: — Гнида!»

Они подобрались к сержанту шагов на двадцать, когда тот что-то услышал, резко обернулся, и, заметив среди листвы движение, понял, что это по его душу. Заскочив за ствол ели, он вынул из кобуры пистолет.

Уразумев, что их обнаружили, Савельев с самым невинным видом вышел из зарослей и остановился, взяв автомат в одну руку и опустив ствол к земле.

— Сержант! — возопил он, словно не видел, что тот неподалеку и орать нет необходимости.

— Чего тебе?

— Ну, ты топчешь по тайге, не угонишься за тобой! Ноги, что ли, казённые? Да выйди ты, за деревьями прячешься, вроде мы банда какая-то! Нас майор за тобой послал.

— Чего он хочет?

— Извиниться хочет, говорит, что ерунду всякую нёс, так ты уж не обессудь… Обстоятельства видишь какие, рана у него болит…

— Что-то не похоже на Мурдякова! Вроде он и без всяких ран раньше ерунду всякую не нёс!

— Похоже, не похоже, психолог мне нашёлся. Да выйди, чё ты как маленький — в прятки будем играть с тобой! На перегонки ещё давай побегаем, как дети.

Сержант немного выдвинулся из-за ствола, опустив пистолет, и колючим взглядом упёрся в Савельева. Тот сделал пару коротких шагов и остановился, ствол автомата хищно приподнялся было в его руке, но тотчас снова опустился.

— Я ни в прятки, ни в перегонки с Мурдяковым больше не играю, — сухо бросил сержант. — И пошел он со своими извинениями! Вроде я его не знаю — извинения он просит только перед очередной подлостью.

— Да ну, брось… — пробормотал Савельев, зыркнул в сторону, пытаясь определить, где его люди, и судорожно перехватил автомат поудобнее.

Сержант заметил это, зло, не отрываясь, глядя на оружие Савельева. Рука его, в которой он держал пистолет, тоже мимовольно приподнялась. Савельев, восприняв это как угрозу, и, уразумев, что ждать больше нечего и разговорами делу не поможешь, вскинул автомат и дал очередь. Сержант отпрянул за дерево, вскрикнув и схватившись за руку. Савельев выдал ещё короткую очередь. Заскочив за ель, он негромко выругался, злясь, что обтяпать все гладко не вышло, и теперь придется воевать, с риском получить пулю в лоб. Он снова поискал глазами своих, и заметил неподалеку от себя движение.

Он махнул рукой, показывая: обходи со стороны, какого чёрта ты стоишь, как пень, словно подчинённый мог его видеть.

— Давай же, чего встал! — рявкнул он во весь голос, уже не скрываясь. В зарослях зашевелились, и тотчас ударил автомат.

Лейтенант, придерживаясь за рану в левой руке и пошатываясь от слабости, подался в заросли. Савельев, с жаждой крови в глазах, ощерив зубы, побежал вослед ему, на ходу выпустив всё, что оставалось в магазине.

Лейтенант упал, и Савельев сжал в вожделенном восторге кулак, физиономия его пылала. Но тотчас он сосредоточился, ведь ещё ничего неизвестно и надо быть начеку.

Но сержант не подымался, лишь только стон его донёсся до ушей Савельева. Тот медленно, подсоединив запасной магазин и передёрнув затвор, шёл в сторону врага.

Пуля попала сержанту в бок, и он лежал лицом вниз, пытаясь рукой остановить кровь. Немного развернувшись, с трудом, словно через плотный туман разглядев Савельева, он бессильно поднял руку с пистолетом, зная, что вряд ли хватит сил направить оружие точно.

— Не дури, сержант! — прохрипел Савельев, отшатнувшись в сторону зарослей. — Брось оружие, и останешься жив! Сейчас, перевязку сделаем, в больницу отвезем… Жить — то, небось, хочешь, а? Конечно, кто ж не хочет! Во, молодец!

Рука сержанта бессильно упала в траву. Савельев подскочил мигом, на полусогнутых, наклонился и вырвал пистолет, отбросив его в сторону.

— Жить ты хочешь!.. — заорал он изменившимся голосом, и глаза его сверкнули животной злобой. — Мы ведь тоже хотим! И тут выбирать приходится — или ты, или мы. Какого ты предателем стал, а?

— Это ты предатель, — слабо проговорил сержант.

— Я предатель? — захлебнулся возмущением Савельев. — И кого ж я предал? Хотелось бы услышать!

— Нормальных людей. А перед такими, как Мурдяков и Бардаганов, ползаешь.

— А как жить, ты мне не подскажешь, если не ползать, если ты такой умник?

— Честно жить, а не подло.

— Все вокруг так живут, а ты по-другому захотел! Так мир устроен, так всё устроено!

— Такой мир долго не протянет. И ты вместе с ним…

— На наш век хватит!

Он орал ещё матом, потом поднял автомат и прикладом ударил сержанту в переносицу, из которой тотчас хлынула кровь. Сержант слабо вскрикнул, бессильно подняв окровавленную руку к лицу. Савельев, прикипев вожделенным взглядом к открывшейся ране на боку, словно желая, как вампир, напиться крови, перескочил поудобнее и ударил туда прикладом.

— Почувствуй, сволота, как это — своих предавать! Я-то думал, что ты человек, а ты мразь! И откуда это берётся только у людей?

Он бил ещё по ногам, стараясь попасть по коленной чашечке, и лишь когда подошли двое его людей, остановился, тяжело дыша. Победоносно глянув на подчиненных, он тотчас наорал на них, лицо его пылало ненавистью.

— Где вы ходите! Я один должен воевать с выродками!

Он перевёл предохранитель на одиночный, и, выбрав положение, чтобы наверняка, злобно ухмыляясь и смакуя безнаказанность, выстрелил сержанту в голову.

17

Очнувшись, Бардаганов увидел белый, как свежевыпавший снег, потолок и стойку капельницы у кровати. На запястьях его были манжеты, от которых к каким-то приборам шли разноцветные провода; провода отходили и от головы. Голова болела, во всем теле он чувствовал слабость, дышать было тяжело. Он глубоко вздохнул, чтобы выяснить, может ли он по-человечески дышать, и почувствовал в груди острую боль. Назло ей он вздохнул еще раз и закашлялся; боль слегка притупилась.

Вспомнив, что произошло, он стал было закипать лютым гневом, но тотчас постарался взять себя в руки. Ему надо побыстрее выздоравливать, чтобы отомстить тому наглому борзописцу, а заодно и своей благоверной. С нею надо что-то решать, подумал он, не откладывая в долгий ящик. Эта стерва стояла ему поперек горла, как наглые конкуренты в бизнесе. Бросить ей, как собаке объедки, немного денег, и отправить к чертям, а самому сосредоточиться на буровой. Из месторождения надо выкачать всё, что есть, взять по-максимуму, а там — трава не расти. Начинать с нуля он уже не хотел — слишком много сил и нервов потратил он, чтобы снова в штыковой атаке выбивать из жизни эти проклятые, и в то же время благословенные деньги. Он намеревался отдохнуть — острова с белым песочком на пляжах, тёплое море, выпивка и девочки. Сколько можно, в конце концов.

Он не сразу обратил внимание на цвет кожи рук. Кожа если и отличалась от потолка, то ненамного. Осознав это, он приподнял руки с медицинскими манжетами на запястьях и с недоумением воззрился на них. Это не была бледность в обычном понимании, не было похоже ни на что, с чем Бардаганов сталкивался раньше. Кожа его была грязновато-белой, как жирное молоко.

Он взглянул на предплечья, приоткрыл одеяло и согнул ноги в коленях. С ногами была та же история — грязно-белый цвет кожи, поросшей чёрным волосом. Густая чёрная поросль, признак настоящего мужчины, на белом фоне выглядела уродливо, как заросшая грязной шерстью обезьяна на свежевыстиранной постели. Он выпростал ноги и прикрылся одеялом, недоумённо уставившись в потолок.

«Пройдёт, — с уверенностью и злобой на собственное тело и на всех, кто мог иметь отношение к этой его странной трансформации, подумал он. — А если нет?»

Испуг закрался в его сердце, как змея в гнездо с беззащитными птенцами. Испугался он того, что не сможет осуществить своих целей; бузудержная его борьба за деньги в результате превращения его в эдакую белоснежку могла закончиться неизвестно чем.

Но тотчас, повинуясь приобретённой и неистребимой привычке добиваться своего, чего бы ни стоило, он стал выискивать способы исправить эту чертовщину. Есть же медицина, наука, в конце концов, а у него есть деньги. Пусть делают, что хотят, пусть бьются лбом о стену, извращаются, как могут, но вернут ему нормальный вид, иначе он им такое устроит!

В боксе он лежал один. Отворилась дверь и человек в белом халате, принужденно и хитровато улыбнувшись, подошёл к нему. Поздоровавшись, он бегло взглянул на приборы, не выказывая особого интереса, что-то переключил и уселся на стульчик чуть поодаль кровати.

— Здравствуйте. Меня зовут Андрей Михайлович. Как вы себя чувствуете?

— Что это такое? — Бардаганов приподнял руки.

— Электростимуляторы, чтобы вы быстрее поправлялись.

— Я про белый цвет моего тела.

— Это пройдет, ничего страшного.

— Это мало даёт надежды.

— Что вам мало даёт надежды?

— Ваши слова, доктор, или кто вы…

— Вам нельзя волноваться.

— А я и не волнуюсь. Я хочу знать, что со мной.

— С вами все будет в порядке.

— Где я?

— Вы в больнице. У вас отравление дымом, на пожаре, помните?

— От отравления дымом такого не бывает.

— Иногда бывает и не такое.

— Что вы лапшу мне на уши вешаете? Говорите как есть!

Бардаганов уже кричал, лицо его, и без того белое, побелело ещё больше, глаза сверкнули недобрым.

— Вы хотите выздороветь или нет? Если хотите — успокойтесь.

— Доктор, вы врёте и не краснеете. Вы знаете, кто я такой? Что вы со мной сделали?

— Послушайте, мы вас лечим, а вы вместо спасибо…

— Это вы называете лечением? — он показал руки в манжетах, как в наручниках. — И вообще — где я? На больницу это не похоже. Вы что, эксперименты надо мной ставите?

Он пристально, с привычной злобной проницательностью поглядел на доктора, не знавшего, что уже отвечать и порядком растерявшегося. Доктор даже привстал и отодвинул стул. Двигался он медленно, словно стараясь быть незаметным, но в глазах его промелькнул испуг, будто собеседник его выразил явное желание броситься на него и впиться зубами в шею.

— Электростимуляторы, говоришь… — Бардаганов сбросил манжеты, удерживаемые затрещавшими липучками, сорвал всё с головы и приподнялся. — Да я тебя…

Тут распахнулась дверь, и в бокс с непроницаемыми лицами вбежало трое крепких мужчин в белых халатах. Не произнеся ни слова, они ринулись к Бардаганову и схватили его за руки.

— Ложитесь, вам нельзя вставать! — заорал один из них словно глухому.

— Что?! Да вы чего, нюх потеряли все?! Я тебя буду спрашивать, что мне можно, а что…

Не договорив, он взревел, как голодный динозавр из фантастического фильма, и ринулся вперед. Одного из обидчиков он толкнул на приборный стол, и тот бочком свалился на пол, тряхнув приборы и повыдёргивав из гнезд провода. Второй, обхватив его обеими руками за шею, с натугой пытался прижать голову непокорного пациента к кровати, но Бардаганов одним движением разорвал захват и отбросил нападавшего от себя. Тот отлетел к стене и обрушился на комод, головой разбив зеркало и обронив на пол горшок с фиалками. Третий, благоразумно зайдя сзади, вынул из кармана халата электрошокер, прислонил его к спине Бардаганова и нажал кнопку. Раздался громкий треск, тотчас заглушенный рёвом Бардаганова; он упал спиной поперек кровати, скорчившись в судорогах боли. Не потеряв сознания и совсем не намереваясь сдаваться, с перекошенным яростью лицом он хотел подняться, но электрошокер вонзился ему в живот и снова затрещал. Бардаганов сложился пополам и затих.

Тем временем в соседнем боксе двое в костюмах наблюдали за этим действом на экране ноутбука. Тот, что был помоложе, в самый напряженный момент противостояния, когда Бардаганов, казалось, одержит верх над тремя соперниками, потянулся к подмышечной кобуре и подался к выходу. Увидев, что строптивца всё же обуздали, он нехотя опустил руку и вернулся.

— Резвый тип, — произнес полковник. — Это хорошо. Он вполне предсказуем. И это тоже хорошо. Я думаю, нам несложно будет с ним работать.

— Вы уверены, полковник, что его следует отпустить? Серого эти идиоты упустили, ещё и этот накивает пятками.

— Куда он денется? Мы привяжем его ниточкой, которую он не сможет разорвать. У нас есть уникальная возможность испытать их в деле, в реальной ситуации. Ты только представь: два сверхчеловека, два монстра сойдутся в смертельном поединке! Мы заставим их проявить свои лучшие качества, чего без опыта не выявить никак. Все теории хороши до поры до времени, — правый уголок его губ пополз вверх в презрительной ухмылке. — Опыт и только опыт — вот что самое главное.

— Не жалко такого материала? Один из них может погибнуть.

— Разбрасываться добром, конечно, не стоит, но ты же видишь — наши головастики уже научились штамповать их. В результате поединка мы выясним, кто же лучше — серый воин или белый? Кто сильнее, быстрее, у кого лучше чутьё? Может, в одной ситуации лучше один, а в иной — другой? Мне нужен конкретный результат. Деньги на проект заканчиваются, а что мы имеем? Два уродца, непонятно для чего нужные. На пенсию я пока не собираюсь. И еще долго не соберусь. А пока я работаю, я всегда выдаю результат, всегда добиваюсь своего.

Говоря это, он смотрел в окно, жилы на его шее натянулись как канаты, желваки на скулах напряглись, в глазах блеснул холодный огонь.

— Пошли, вправим ему мозги.

Они вошли в бокс Бардаганова. Тот, усмирённый, лежал на кровати, укрытый одеялом, руки и ноги его были привязаны прочными стропами к железным поперечинам. Он уже пришел в себя и тяжело дышал, злобно сверкая глазами и бормоча ругательства. Увидев гостей, он умолк, удивление, лишь на мгновение отобразившись на его лице, исчезло.

— Смотрите, кто пожаловал! — с иронией выдал он и сплюнул в сторону окна.

— Бардаганов, вы не в той ситуации, чтобы иронизировать, — заявил полковник.

— Так объясните мне ситуацию.

— А ситуация такая, что наши доблестные врачи ни много ни мало спасли вам жизнь. А вы вместо благодарности устроили драку.

— Кому нужна такая жизнь?

— Вы имеете в виду белый цвет кожи? Господи, нашёл несчастье. Во-первых, наука сейчас творит чудеса. И со временем у вас будет нормальная кожа. Если вы будете вести себя адекватно, конечно. И делать то, что мы скажем.

Полковник недовольно поморщился, словно проделывая что-то неприятное, незапланированное, и уселся на стул, обтянутый блестевшей от многолетней службы дерматином. Напарник его, с независимым видом вложив руки в карманы брюк, подошел к окну, безразлично взглянул на акации, которые росли за клумбами роз, и повернулся.

— И что же доблестным органам потребовалось от Бардаганова?

— Нам потребовалось от вас? — изумлённо проговорил полковник, в порыве искреннего чистосердечия приложив ладонь к груди. — Господь с вами, Бардаганов. Просто хотим вам помочь. Ну, не просто, конечно. Мы же не в детском садике, правда? Мы блюдём государственные интересы, если вы в курсе.

— И в чем заключаются государственные интересы?

— Да просто в банальной бесперебойной работе нефтегазового комплекса. Вы знаете, что натворил тот идиот, с которым у Вас был конфликт? Придурок с серой рожей? Журналист, который любит совать нос везде, куда не следует? Он разбомбил чуть не всю вашу буровую. Устроил там боевые действия и такой пожар, что с луны, наверное, было видно. Уничтожил чуть не половину запасов выкачанной нефти. И вы думаете — он на этом остановится? Это всё произошло на вашей буровой, Бардаганов. Он превратил в дым ваши деньги. И это только начало.

Лицо Бардаганова одеревенело, взгляд упёрся в потолок.

— Сочинять и я умею, не хуже вашего, — прохрипел наконец он.

— Вы можете позвонить своим людям. Да весь город знает об этом. Когда мы уйдем, вас развяжут и дадут телефон.

— Что вам от меня надо?

— Найдите этого идиота и приведите его нам. Желательно живым. Но если нет… мы не слишком расстроимся.

— Вы не можете задержать одного человека?

— Мы не хотим лишнего шума. Он где-то в тайге шастает, сколько народа понадобится, чтобы загнать его…. И почему у него рожа серая, вы же не в курсе. Генетические мутации и прочее. Короче говоря, он сильнее обычного человека. У него сильнее развито чутьё. Почти как у вас, Бардаганов.

— Чего?

— Разве вы не чувствуете себя иначе, чем раньше?

— Раньше бывало по-разному.

— В каком смысле?

— С похмелья, например.

— А, ну это понятно. Но сейчас это нечто другое. Вы стали сильнее физически, Бардаганов. Поэтому вас привязали. С вашим характером я удивляюсь, как это вас ещё в цепи не заковали. Вам не сложно будет его найти. Тем более у вас чувства обострились. Вы почуете его в тайге, как волк овечку.

— На кой мне это надо?

— На кой тебе это надо? — вспыхнув злобой, вскричал второй агент. — Он разрушил твой бизнес, трахнул твою жену, запроторил тебя сюда, а тебе не хочется хотя бы набить ему рожу?

— Решайте свои проблемы сами. А свои я решу как-нибудь. Рожу набью кому надо…. А кому не надо….

— Э нет, Бардаганов. Проблемы уже переросли ваши личные рамки, — вставил полковник. — Вы ущерб государству наносите.

— Что? Что вы несёте?

— Хватит дурачком прикидываться! — рявкнул младший агент, прохаживаясь взад-вперёд, не вынимая рук из карманов. — Ты хочешь сказать, что налоги платишь в полном объеме? Все до копейки отдаёшь родному государству?

— А то нет!

— И на буровой у тебя всё в порядке? Охрана труда соблюдается? Сколько людей покалечились из-за твоей жадности, сколько рук — ног поотрывало?

— Пусть головой думают, перед тем как совать руки-ноги куда не надо.

— И с экологией ты в ладах? Ты ж весь край отравил! В реке ни одной рыбины не осталось! После тебя, как после ядерного взрыва, выживут только крысы и тараканы!

— Ну, хватит всякую чушь плести! Сами знаете — рыба гниёт с головы!

— Рыба гниёт оттуда, откуда ей сказано гнить. А насчет налогов, Бардаганов… — сказал полковник, слегка ослабив узел галстука.

— Можете проверять, у меня все документы в порядке.

— Да кому нужны твои документы! — в прежнем тоне гнул второй. — Без документов всё видно, как на ладони. Картина маслом, так сказать.

— Что видно?

— Если б ты платил все налоги, на какие шиши купил бы столько недвижимости? Две квартиры здесь, квартира и дом в Москве.

— Какой дом в Москве?

— Ого, какой! Столько этажей, что и сосчитать трудно! Ну конечно, на брата записан — значит не твой. Хочешь, чтоб мы и братца в оборот взяли? Придётся, если ты такой упрямый. Будет брату подарочек — лет десять на зоне. А счета в банках? Ну, это конечно, мелочи — открыто всё, официально; смотрите, мол, проверяйте — нажил непосильным трудом. А в Швейцарии…

— Ну ладно, хватит сочинять!

— Вот именно, хватит, Бардаганов, — укорял полковник. — Ходим вокруг да около, уговариваем вас, как красну девицу. Все ваши счета и недвижимость арестованы. Будем расследовать, сколько вы украли у государства.

— Ах вы ж…. Да я всю жизнь на государство только и пахал! Когда было все нормально, то вы глаза закрывали — экология, руки-ноги оторванные…. А только попал Бардаганов в переплет… Вы на падаль и сбежались, как гиены.

— Из любого переплета можно выбраться, если, конечно, избрать верный путь.

— Какой ущерб нанесён буровой? — после недолгого молчания хрипло обронил Бардаганов.

— Сожжена цистерна на хранилище. Ещё там что-то…

— Ну это… переживу.

— Переживёт он! — вскричал полковник и быстро, в гневном порыве достал из кармана телефон. — Варьюнов? Здравствуй. Слушай, тут Бардаганов переживает, что мало ущерба нанесли буровой. Всего одна цистерна на хранилище сгорела, понимаешь ли! Этот, с серой рожей, он же выродок. Он мог ведь и две цистерны сжечь! Конечно, мог! Да всю буровую вместе с самим Бардагановым впридачу! Устрой там всё, пусть небо еще немного покоптится. Возвращение серого, так сказать, вторая часть. И люди тоже могут пострадать, ещё лучше будет.

— Да вы чего беспределом занимаетесь! — взревел Бардаганов. — Понял я всё, понял!

— Давай, Варьюнов, делай!

— Не делай!

— Давай, занимайся, не слушай крикунов. До встречи.

— Да вы уроды просто! — Бардаганов рванулся так, что загудел металлический уголок, к которому были привязаны руки.

— Сколько бывает неприятностей из-за упрямства, — благожелательно, даже по-отечески выговорил полковник. — Пора начинать головой работать, Бардаганов. Не мальчик уже.

18

Котиль отошёл от буровой недалеко. Повесив на плечо автомат, он медленно брёл по тайге, минуя буреломы и овраги, иногда тревожно оглядываясь. Гудения пламени пожарища, криков людей и шума автомобильных моторов сюда слышно не было, но в просветах над деревьями клубился чёрный дым, который подымался к солнцу и уродовал ясную синь летнего неба.

Он не чувствовал никакой радости от того, что вышел победителем в схватке, частично утолив жажду мести, жажду справедливости. Победа в бою, осознание своей силы ясно показали ему и его слабость, его уязвимость. Порядочность — вот ахиллесова пята, которая для его врагов станет целью, как для наркомана доза. Ясно, как день, что их не остановит ничего. Убитый лейтенант с разнесённым черепом, распростёртый на земле, как символ их неуязвимости стоял перед его глазами. Да разве только он один? Они не останавливались перед смертью миллионов, не остановятся и сейчас. Ничего не изменилось в этом мире в лучшую сторону, ничего. Души большинства людей по-прежнему разъедает эгоизм. Если они сами не станут творить зло, то с отрешённым видом закроют глаза на деяния самых злых, самых циничных, лишь бы им от этих деяний перепала подачка, позволяющая влачить жалкое существование.

Теперь все отвернутся от него, недочеловека, от его борьбы, от его душевного горения, не утруждаясь мыслью, почему же так вышло. В конце концов его, так явно обнаружившего свою слабость, ждёт гибель. Почему ему было не убить майора, эту сволочь, давно продавшего душу и всё, что было кроме? Даже целясь ему в ногу, он испытывал слабость, страх, ещё что-то невыразимое. Лишь усилием воли, под давлением обстоятельств он заставил себя нажать на спусковой крючок. Почему ему было не убить сержанта, который выразил желание помочь командиру и поднялся во весь рост, возможно, на смерть? Почему ему было не истребить покорных рабов в грязных робах, которые калечили тело и душу каторжной работой и заливали опустошение водкой?

Он спросил себя: предпочёл бы он погибнуть сам, но не пойти по трупам, и ответил: не знаю. Но ощущение несправедливости мучило его неотступно. Если ты слаб, если не можешь бороться — придумай себе защитника, выдумай иной мир, в котором всё будет справедливо и праведно — в твоём разумении. Мир, который будет существовать лишь в твоей голове, в реальности которого ты не будешь сомневаться, ибо только такой жизнью ты можешь жить. Если ты слаб, у тебя есть только один путь — на крест.

Он почувствовал тошноту и присел в траву, под кедром, опёршись спиной о его твёрдый ствол. Ему показалось, что силы покидают его быстрее, чем раньше, ведь совсем недавно он ел тухлую рыбу, пил грязную воду и вдыхал дым пожарища. Он вспомнил слова профессора: то, что приносит силу, отбирает время жизни. Это как наркотик: быстрый, бурный всплеск, прилив энергии, ликование, эйфория, но затем неизбежный спад как расплата за лишнее, украденное у природы. Это путь к пропасти, и лишь воздержание, умеренность даёт шанс продлить дни. Но именно этого позволить себе он не мог.

Он вспомнил о жене и о своём будущем ребенке. Они, эти злые люди, приложили грязные руки к его сокровенному. Войдя в его плоть и кровь, они отравили жизнь его семьи, и он ничего не смог поделать. Обычно люди рождаются уже отравленными, с первых дней несут в сердце яд, и смиряются с этим рабским положением. Но ему отступать уже некуда.

Чувствуя всё большую слабость, он улёгся на траву и стал глядеть в небо. Лёгкие белые облачка чередовались с дымной завесой, словно некий демон своим злокозненным дыханием вознамерился опорочить чистоту неба, и так недолговечную из-за скорой зимы. Дым пытался закрыть и солнце, непривычно щедрое этим летом, клубился между небом и землёй, несомый шальным ветром. Вдруг Котиль краем глаза заметил в стороне что-то необычное; словно стая птиц, выстроившись геометрически правильным клином, летела с востока. Но это были не птицы. Никаких звуков они не издавали, крылья их были неподвижны, но они быстро приближались, поблёскивая в потускневших из-за дыма лучах солнца, и стремительно увеличивались в размерах. Странным показался Котилю полёт этих существ, пока он не понял, что это эскадрилья самолётов, и летят они не куда-нибудь, а по его душу. Уже и рёв мощных двигателей достиг его ушей, а они все приближались, неотвратимо, как Страшный суд. Осознавая опасность, забыв о слабости и повинуясь лишь охватившему его страху, он вскочил и бросился бежать. Как мышь, замеченная коршуном, несётся со всех ног, мечтая найти убежище, так и он стремительно бежал, лавируя между деревьев, продирался сквозь кустарники, не замечая ссадин от хлеставших по лицу веток. Но разве что-нибудь могло укрыть его от них?

Первая бомба, звука падения которой он не слышал, но в последние секунды почувствовал её приближение всей серой кожей, разорвалась шагах в пятидесяти от него. Он припал к земле, вжался в неё, как младенец, испугавшись чего-то ему неведомого, прижимается к груди матери. Тотчас над головой его пронесся ураган, сметая всё на своем пути. Деревья падали и ломались словно спички, обнажая светлые расщеплённые внутренности; его барабанные перепонки взорвались болью, атакованные чудовищной силы звуком.

Вторая бомба упала прямо перед его носом. Он уже не услышал взрыва, не почувствовал удара, просто что-то случилось такое, от чего обычный его мир, ощущения, его внутреннее я перестало существовать, в доли секунды превратившись в нечто иное. Тело его разорвало на тысячи мелких кусков, в мгновение ока разбросанных на сотни шагов. Каждый кусок этот, серый, залитый серой кровью, с прожилками, со структурой разорванного мяса, не умер, а зажил своей собственной жизнью, начав каким-то чудодейственным образом приобретать форму человечка. Человечки эти, хлопая наивными, как у новорожденных, быстро сформировавшимися ресницами, стали расти, словно резиновые куклы, которых надували мощным насосом. Они перетаптывались на пока коротких и смешных серых ножках, словно у колобков ни с того, ни с сего выросли конечности, дергали ручками, сжимая и разжимая кулачки. Когда они выросли до размеров пятилетних детей, то принялись озираться по сторонам и лепетать что-то на своем, непонятном посторонним языке.

Котиль видел, что он такой же человечек, выросший из серого кусочка, образованного взрывом. Память его сохранила весь жизненный опыт, но теперь для серого человечка это не имело никакого значения.

Третья бомба упала прямо посреди этого нарождавшегося народца, разорвав каждого на множество ошмётков. Всё вокруг — кустарники, стволы деревьев, — облепили серые куски плоти, которые сочились серой кровью. Но снова, как и в первый раз, из каждого куска как на дрожжах стали расти новые человечки. Поначалу они тоже наивно хлопали ресницами, большими глазищами взирая на неведомый мир, но в короткое время лица их преображались, приобретая злое выражение. С холодным блеском в глазах они осматривались, словно выискивали врага, угрожавшего им не меньше, чем смертью. Снова с беспощадной неотвратимостью падали бомбы, снова в сотни раз умножая их количество. Армия серых человечков, неуклюжих, неповоротливых, которые суетились с хозяйственным видом, не обращая никакого внимания на бомбардировки, принялась разводить костры.

Поначалу это были маленькие костерки, словно они хотели погреть у огня свои серые тела. Но огонь всё разгорался, они швыряли туда ветки с зелёными листьями, которые давали много дыма, и с наслаждением, трепеща всем телом, дышали этим дымом. Огонь, никем не контролируемый, пополз по траве, стал лизать кору деревьев, и величественные колонны кедров вскоре запылали трескучим, быстро набиравшим силу пламенем. В короткое время кроны деревьев были охвачены огнем, который возносился к самому небу. Из-за дыма, который становился всё более густым, уже ничего не было видно.

Серые человечки, для которых это был рай земной, укладывались на пепелище и удовлетворённо похохатывали, поглаживая себя по животам. Нахохотавшись, они бегали рядом с бушевавшим пламенем, радуясь ему от души злобной радостью и смешно семеня ножками. Весь мир, казалось, уже был покрыт полчищами серых человечков, вся планета объята пламенем пожарищ и окурена едким дымом. Нигде не было прежних людей, недавних властителей мира, которые нуждались в чистой воде, чистом воздухе, натуральной пище. То ли они попрятались, забились в норы, надеясь на неведомого спасителя, то ли спешно любыми способами стали перерождаться в серых людей, потому что в этом изменившемся мире иначе было не выжить. Красная кровь уже не несла в себе жизни, не питала органы, не согревала члены, а стала отравой. Только серый цвет имел теперь значение, серые кровяные тельца, серые мысли, серые чувства.

Гудение моторов над этой феерией мрака не прекратилось, а наоборот, еще усилилось и переросло в такой мощный гул, что было бы неудивительно, если бы самолёты заслонили собою последние проблески солнца. Бомбы снова падали на серый, и без того пропитанный дымом мир, бомбы, призванные уничтожать старый мир и увеличивать количество серых демонов. Последние, надышавшись дымом, войдя в силу, окрепнув плотью и натешившись видом жутко полыхавшего вокруг леса, стали сбиваться в толпы. Толпы эти поначалу гудели, вибрировали жаждущей своего плотью, и двинулись, наконец, в разные стороны. Глаза серых человечков сверкали чем-то жутким, лица, если это можно было назвать лицами, имели странное выражение.

Как собаки, берущие след, они принялись выискивать что-то у себя под ногами. Они топали толстыми ножками, будто хотели выгнать кого-то из недр обгоревшей, дымившей земли, заглядывали под тлеющие, упавшие деревья, с неожиданной силой переворачивали огромные камни, и на жутко — серых, мышиных их лицах отражалась жажда крови.

И тут в клубах заполонившего все вокруг дыма передняя группа наткнулась на какие-то маленькие строения. Это был словно игрушечный город, с дорогами и домами, мостами и речушкой, еще не утратившей синего цвета вод, в мире, где серый цвет стал преобладающим. Самые большие дома доходили серым человечкам до колен, и они остановились, злобно и вожделенно глядя на враждебный мир. Именно его они и искали, и теперь, скаля кривые зубы, сверкая безумием в глазах, смаковали предстоящее буйство разрушений.

Первая нога медленно поднялась и обрушилась на строение, и стена рухнула под напором босой стопы, нечувствительной, казалось, к боли, первые люди, маленькие и беззащитные по сравнению с серыми монстрами, побежали из домов, заметались по улицам, издавая едва слышные крики. Злоба всё больше буяла на лицах серых людишек, и вожделение к смерти, к крови, к убийству тех, кто не походил на них, осмелился покуситься на их серый, смердящий дымом мир. Они принялись давить маленьких людей на улицах маленького города, наслаждаясь их комариным писком, радуясь крови, вытекавшей из-под могучих стоп, восторгаясь разрушениям и боли, ужасом и страданиям, которые они приносили. Серая толпа, повинуясь стадному инстинкту, всем скопом обрушилась на город, уже все спешили ломать и давить, спешили насладиться хаосом и смертью. Красная кровь была целью атаки, красная кровь наряду с зеленью уцелевших деревьев и прозрачной синевой вод.

И здесь, над этим маленьким городом, ревели авиационные моторы, снова падали бомбы, легко снося игрушечные кварталы, словно циклопической силы серых человечков было недостаточно. Последних опять разрывало на сотни кусков, но они, как и раньше, возрождались в ещё больших количествах, с ещё большей страстью к разрушению, с чудовищной ненавистью в сердцах. Серой кровью их, словно болотной жижей, заливало город, укрывая красную кровь, зелень насаждений и руины человеческого жилья.

Ах, наивные люди, верившие, что красота спасёт мир!

19

Котиль не сразу понял, что это был сон. Ещё какое-то время затуманенным взглядом шарил он по окрестностям, выискивая серых человечков, которые жгли костры и наслаждались запахом дыма. Но никого рядом с ним не было. Даже небо, синь которого совсем недавно была испоганена клубами едкого дыма, было уже первозданного, завораживающего глаз цвета. Тотчас ему пришла в голову мысль, что как раз это его уже и не радует — ему нужен теперь дым пожарищ, запах гари, смрад нефтяных отстойников.

Дурацкие видения сна странным образом придали ему решимости действовать дальше. Чего стоит он один? Что за жизнь в одиночку, посреди тайги, в дикие морозы зимой, которая не за горами; вечно прятаться от двуногих хищников, человеческая жизнь для которых имеет чёткий прейскурант. Он ни на мгновение не сомневался, что убийство лейтенанта повесят на него, плюс сгоревшую забегаловку и побег из автозака. Это всё дополнительный повод схватить его, запереть в тюрьме-лаборатории и расчленить на множество кусков, чтобы выяснить, как сделать тысячи таких серых человечков, совсем как во сне.

Не без труда он приподнялся и сел, положив ладони на колени. Спина его продрогла от земли, он явственно чувствовал слабость. Его снова стала охватывать ярость, изо всех сил он сжал кулаки и скрипнул зубами, скорчив страшную рожу. Нет, просто так он им не дастся.

Он чувствовал голод и всё увеличивающийся упадок сил, словно гигантская пиявка высасывала из него жизненные соки. Надо искать еду и грязную воду, и все это можно найти в реке. Он знал, в какую сторону идти, но буровая располагалась ниже по течению, и здесь он мог не найти дохлой рыбы и нефтяных разводов. Покрепче затянув шнурки кроссовок, он повесил на плечо автомат, поднялся и пошёл, не спеша и спотыкаясь.

Прислушиваясь и с опаской поглядывая в сторону буровой, он дошел до реки. Нефтяных разводов не было, но вода вряд ли была чистой. Он спустился на камень и напился, зачерпывая воду ладонями. Дохлой рыбы видно не было.

Котиль посидел на берегу, на бугорочке, решая, как ему лучше добраться до города, и что он там станет делать. За ним, скорее всего, устроят настоящую охоту, и с его стороны будет безумием идти к ним в руки. Но углубляться в тайгу означало спасаться бегством, признать своё поражение, отдать жену с нерождённым ребенком им на растерзание.

Вдруг краем глаза среди деревьев он заметил какое-то движение. Грешным делом тотчас он подумал, что это серые человечки, порождение его самого, его плоть и кровь — так повлиял на него странный сон. Но здравый смысл и чувство опасности тотчас возобладали в нем, и что-то настораживающе кольнуло в грудь. Он напрягся, как трос подъёмного крана, который удерживал предельный груз, и впился взглядом в заросли. Среди кустов смородины и стволов елей он разглядел усталое лицо человека, одетого в защитную форму. Котиль вскочил, поудобнее перехватил автомат и стал напряжённо думать, что же ему предпринять. Убивать этих ментов, которых гнали силой, он не хотел, а бежать ему было до того противно, что он скорчил на лице мучительную гримасу, не в силах разрешить дилеммы.

Он раньше почувствовал опасность спиной, чем до ушей его донеслось едва слышное тяжёлое дыхание. Обернувшись, он увидел ещё одного, целившегося из автомата ему в ногу. Глаз стрелка был прищурен, тело застыло, будто вместе с пулей он хотел устремиться к своей жертве и вонзиться ей в плоть. Словно в замедленной съёмке Котиль увидел, как палец его нажал на спуск. Котиль отскочил, развернувшись, скорее почувствовал, чем услышал, как пуля вонзилась в дерево позади него. Он бросился бежать, пригнувшись, надеясь скрыться за кустами можжевельника. Тот час он услышал ещё выстрелы. Они уже не целились в ноги, а стреляли на поражение, стремясь усмирить его побыстрее, так их вымотала эта опасная погоня. Тот, который стрелял в ногу, желая снискать лавры умелого бойца, теперь ругал себя последними словами, не скрывая этого, — попасть в туловище шансов было больше. Котиль чувствовал настроение людей, терзаемых неопределенностью, страхом и злобой. Чтобы добавить им смятения, он выстрелил одиночным в воздух.

Котиль недооценил их, недооценил их командира — это стало ему очевидно. Несмотря на потери, преследования они не прекратили, и собирались идти, по-видимому, до конца.

Котилю вдруг вспомнился рассказ Джека Лондона, который он читал в детстве. Рассказ был о том, как белые люди на одном из островов в океане преследовали негров. Самый упорный из туземцев, решивший бороться до конца, занял очень выгодную позицию в горах, и убил уже не одного белого. Обойти его из-за характера местности было невозможно. Но охотники на людей, проявляя необъяснимое упорство, всё ползли и ползли, невзирая на потери, невзирая на кровь, которой они уже щедро полили узкую горную тропинку, ведущую к цели. В конце концов, именно это их железное упрямство, это пренебрежение человеческими жизнями и позволило им добиться цели.

Ситуация грозила повториться в точности до мелочей, разве что здесь не было гор. Он, Котиль, играл роль гонимого правдоискателя, угнетаемого с серой физиономией. А белые люди, как и сотни лет назад, идут за ним, словно голодные звери по кровавому следу, несмотря на опасность и потери, вознамерившись добиться своего любой ценой. Опасная зараза, короста, которая охватила мир и стремится любой ценой удержать власть.

Занятый подобными мыслями, Котиль выбежал на поляну. Открытая местность представляла для него смертельную опасность, и он шарахнулся в сторону, под защиту таёжных зарослей. Едва успел он вломиться в кустарник, как снова услышал выстрелы; пуля прожужжала, как шмель, рядом с его головой.

Он побежал по зарослям, пригибаясь и раздумывая, как бы провести преследователей, и чем всё это закончится. Временами он останавливался и прислушивался, слышал хруст веток под ногами, шелест листьев, и снова бежал. Чем дальше отходили они от буровой и города, тем больший упадок сил он чувствовал. Воздух становился чище, и дышалось ему тяжелее. Листва и даже хвойные иголки казались ему зеленее, чем на деревьях рядом с буровой, которая пропахла углеводородами, где земля пропиталась нефтью, и корни деревьев, казалось, впитывали не воду, а этот украденный из недр, пролежавший миллионы лет сомнительный дар богов. Котиль не думал уже, куда ему бежать, полагаясь на обострившийся инстинкт, руководивший его действиями, и чутьё вывело его на городское кладбище.

Устроенное посреди тайги, соединённое с городом дорогой, в сезон дождей едва проходимой для «Уралов», оно раковой опухолью врасталось в лесные дебри. Это было словно напоминанием, ультиматумом людей ещё невырубленной, не загубленной пока тайге: вот мир мертвых, убитых, искалеченных, которые познали при жизни отчаяние и боль, и нашли упокоение здесь, вдали от людских глаз.

Не останавливаясь, Котиль трусцой двинулся по кладбищу. Лавируя среди могил и оборачиваясь, чтобы высмотреть преследователей, по странному состоянию души он воспрял духом. Ему даже стало смешно: погоня со стрельбой и убийствами — и кладбище как венец затеянному людьми безумию.

Увидев двоих полицейских, с опаской вышедших из зарослей, он припал к земле прямо на одной из могил, без оградки, но с памятником из гранитной крошки, за которым можно было спрятаться от пуль. Пригибаясь, преследователи его смешно вытягивали шеи, пытаясь разглядеть исчезнувшую из глаз жертву. Котиль снова одиночным выстрелил в воздух, и полицейские упали, прижавшись к земле и прикрыв головы руками. Но вслед за тем опять поползли, уже осторожнее подымая головы и всматриваясь, выискивая его среди памятников.

— Вы что, сами, без майора, рвёте сердце? — заорал Котиль. — Совсем из ума выжили? Мало вам?..

Один из полицейских сделал другому знак, что-то сказал и пополз, намереваясь обойти со стороны. Первый двинулся прямо, волоча по траве автомат.

— Не зря мы забрели на кладбище! — кричал Котиль. — Одумайтесь, пока не поздно, иначе останетесь здесь навсегда!

Котиль услышал выстрел, и пуля отбила кусок мрамора от памятника, за которым он прятался.

— Ну, дурак! — закричал тот. — Да нет же майора! — Скажете, что не нашли меня! Тайга большая!

Не успел он выкрикнуть последние слова, как услышал шум мотора. Бросив взгляд в сторону дороги, ведущей к городу, он увидел приближавшийся «Урал».

Съехав перед кладбищем с дороги, мощная машина, подпрыгивая на кочках, неслась по пересеченной местности мимо могил, подминая кустарники и сшибая молодые деревья, которые бессильно хлопали кронами о землю, как хвостом рыба, выброшенная на сушу. Доехав до залёгшего в траве полицейского, который уже сжался для прыжка в сторону, «Урал» остановился и замер, как чудовище, уверенное в своих силах и выбирающее жертву.

Через короткое время мотор снова взревел, и «Урал», разворачиваясь, двинул прямо на кладбище. Лязгнула проржавевшая оградка, рассыпался памятник из крошки, мощное колесо раздавило могильный холмик, а машина всё набирала скорость, исторгая из своих недр всё более сумасшедший рёв. Одну за одной «Урал» сносил оградки и памятники, кресты и помпезные барельефы, подминал их под себя, впрессовывал в землю, разнося на куски.

Котиль не сразу понял, что происходит и кто сидит в кабине. Отскочив к соседней могиле за секунду до того, как памятник, укрывавший его, был разнесён бампером, краем глаза он заметил ожесточённую физиономию майора. За рулем сидел совсем молоденький полицейский, который с увлечением, почти с восторгом, чувствуя себя героем боевика, крушил кладбищенские памятники. Майор выставил в окно руку с пистолетом и быстро выстрелил два раза. Котиль вжался в землю, после чего, удивляясь упрямству противника, прицелился, ещё не зная, куда же он будет стрелять. Он не был готов убивать, но тут в его сторону дали автоматную очередь. Котиль снова припал лицом к упругой, пахнувшей прелью траве, после чего вскочил, перебежал дальше от «Урала» и упал за памятником.

— Ну, ты, с серой рожей! — заорал майор. — Хватит бегать, как заяц! Хочешь жить? Я спрашиваю — жить хочешь? Бросай оружие и выходи с поднятыми руками!

— Не дождёшься!

Котиль с удивлением, осторожно приподнял голову и осмотрелся. Кроме него такое выкрикнуть было некому, и на мгновение он даже усомнился в способности контролировать собственные поступки. Майор, прищурив глаз, глядел мимо него.

В нескольких десятках шагов вглубь кладбища, рядом с двумя берёзками, посаженными каким-то романтиком, за выкрашенной зелёной оградкой торчала голова. Волосы на ней, нестриженные и нечёсаные со времен трилобитов, были вымазаны землёй. Лицо имело серо-землистый цвет, глаза были красными от спиртного. Рядом с головой глядел в небо сдвоенный ружейный ствол.

— Еще один! — с иронией и удивлением обронил майор. — Ты кто такой?

— Тебя сюда не звали! — огрызнулся тот уже откровенно пьяным голосом и громко икнул.

— Полиция! — закричал майор. — Ну-ка, брось ружьё и выходи с поднятыми руками!

— Счас! — нагло ответил ещё кто-то, и рядом с серо — землистым лицом показалась красная, как свекла, упитанная физиономия человека более молодого, одной рукой судорожно вцепившегося в оградку. Запухшие глазки его тоже были красными и глядели зло.

— Вы чего тут, могилы копаете? — догадался майор. — Да копайте себе на здоровье! Сто лет вы мне нужны со своими могилами. Можете хоть все кладбище перерыть! Лишь бы жмурики не были против.

— Они нам разрешили! — с полной серьёзностью заявил обладатель землистого лица.

— Ну, вот и хорошо! А мы хотим выловить одного… который тоже хотел могилы рыть, ваш кусок хлеба забрать! Хотите ящик водки заработать?

— Врёшь ведь!

— Смотрите сюда! — майор извлек из чрева кабины бутылку водки и торжественно вознес её над головой. — Держите! — он швырнул бутылку, которая шлепнулась рядом с одним из памятников, чуть не угораздившись о гранит.

— Бросай аккуратнее, у меня аж сердце стало! — заорал краснорожий. — Чего делать надо?

— Я сейчас выгоню его прямо на вас, а вы тупо стреляйте. Желательно по ногам. Ну, а если не по ногам, то и чёрт с ним. Он выродок — живучий! Он вообще не человек!

— Врёшь, скотина! — закричал Котиль. — Это ты уже не человек! Он же вас подставляет вместо себя!

— Вишь, как огрызается! Но вы его не слушайте! Выродки всякие бывают, а власть — она одна. С властью лучше дружить, правда? Тем более если она идет навстречу. Будете теперь заниматься своим промыслом без оглядки, я разрешаю! Зубки у покойников выдирать, или еще что. Гляньте, как мы кладбище разворотили! К вам теперь никаких претензий. Таким моментом грех не воспользоваться!

— Не слушайте его! Не даст он вам ни….

— Поехали! — рявкнул майор. — Разворачивай, гони его!

Водитель с готовностью включил передачу, и, круто разворачиваясь, попер по могилам. Котиль прицелился прямо в его физиономию, на которой застыло глуповато — блажное выражение, выражение удовольствия от вседозволенности, когда то, чего всегда хотелось, наконец разрешили. Он бы выстрелил ему в ногу, или в плечо, хотя в плечо попробуй попасть; проще угодить в грудь или промахнуться вообще, — а ноги были надежно укрыты двигателем. За лобовым стеклом, доступная его, Котиля, пуле, была только молодая глупая физиономия, голова с заполненными всякой дрянью мозгами. Здесь, на кладбище, нетрудно было представить гнетущую атмосферу похорон, всю в черном убивающуюся мать, сгорбленного горем отца, до конца не осознающую произошедшего младшую сестру…

Вряд ли он выстрелил бы и в самоуверенную физиономию майора, даже если бы она хорошо была видна. Но майор благоразумно пригнулся. Он не скрутился калачиком, не опустил голову чуть не до пола, чтобы не дать подчинённому лишнего повода для страха. Он лишь убрал голову с линии обстрела, словно ему и дела не было, а просто понадобилось завязать шнурки.

С камнем в душе, зарычав от злобы, Котиль вскочил и побежал. По правую от него сторону залегли в траве двое полицейских, а вдогонку, рыча двигателем и сокрушая памятники, нёсся «Урал». Ему оставалось бежать прямо на двоих алкашей, занявших оборону в разрытой могиле. Обладатель землистой рожи громко заорал что-то нечленораздельное, дико выпучив глаза. Дрожащими руками навёл он двустволку и выстрелил, сам вряд ли веруя, что может попасть. Ухнули сразу оба ствола. За мгновение до выстрела, повинуясь чутью, Котиль грохнулся на землю, а ещё через долю секунды уже снова бежал, широкими шагами меряя межмогильное пространство. Съезжая по земляной насыпи в яму, он сходу двинул старшего, с землистым лицом, рукояткой автомата по голове. Тот, закатив глаза и не произнеся ни звука, скатился на дно могилы. Краснорожий, словно за компанию, тоже съехал и растерянно застыл, не зная, что делать. Он глядел то на серое лицо Котиля, то на автомат в его руке. Котиль пнул его ногой в живот, ударил несильно, но тот издал громкий звук, словно желудок его изъявил желание извергнуть наружу содержимое, и скрутился как бублик.

Только сейчас Котиль обратил внимание, что стоит на крышке гроба. Захоронение было недавнее, и крышка еще не прогнила, но угрожающе трещала под весом человеческих тел. Котиль взглянул вверх. Яма, учитывая вал выбранной земли, была выше его роста.

— Эй, ты, — бросил он краснорожему, — ну-ка стой, я вылезу.

Котиль забросил автомат за спину и взгромоздил ногу ему на плечо, пробуя, надежная ли опора. Краснорожий понял, что от него требуется, и, не подымаясь, покорно сжался в комок. Котиль разогнулся и погрузил пальцы в рыхлую землю насыпи.

Шагах в десяти от себя он увидел мощный бампер «Урала», который нёсся прямо на него. Рёв двигателя, из которого выжимали всё, на что он был способен, заполонил, казалось, вселенную. Спасаться можно было только в одном направлении — вниз, и Котиль спустился на крышку гроба, присев и с опаской взглянув вверх.

Урал, снеся оградку, накрыл разрытую могилу, как вражеский танк накрывает окоп, и остановился. Двигатель заглох, левое колесо угодило в яму и просело. Машина брюхом улеглась на земляную насыпь, прочно перекрыв все выходы. В могиле стало темно и тихо.

20

Котиль схватил лопату, которая стояла в углу ямы, и быстро расчистил место у гроба, чтоб было куда поставить ногу. Бросив лопату и еле умостившись на расчищенном участке, он подхватил гроб снизу и стал подымать. Краснорожий, когда последнее пристанище человека в этом мире стало надвигаться на него, уходя из-под ног, словно грянул судный день и умершие восстают из могил, принялся испуганно хвататься за земляные стены. Напарник его ещё не пришел в себя и лежал, уткнувшись носом в ботинок подельника, словно хотел облобызать ему ноги. Котиль, приподняв гроб, подвинул его к себе, и осквернители могил съехали с него, обретя под собой землю. Котиль приставил гроб вертикально к краю ямы, и, оперевшись на него, взобрался наверх.

Узкая щелка давала кое-какой обзор, но никого из своих гонителей Котиль не увидел. Он услышал, как в машине заскрипел дверной замок, но не было похоже, чтобы кто-нибудь выбрался из кабины. Котиль выставил в щель ствол автомата и затаился.

— Ну что, попала крыса в западню! — хрипло заорал майор. — Как же ты теперь выберешься? А никак! Сейчас, вызовем подмогу, и… Я даже расскажу тебе, что мы сделаем, я не жадный! Привезут чего-нибудь, газ я имею в виду, нервно-паралитический или еще что-нибудь. Какой ты больше любишь? Или тебе дерьмо по душе? Залить бы всю могилку дерьмом, а? Но нет, это был бы курорт для тебя. А газ подберут, не переживай, такой, чтоб скрутило тебя в три погибели, чтоб жизнь малиной не казалась. Может, кислород; что тебе больше подходит? Я тебе даже сдаться не предлагаю, зачем мне эти проблемы! Тем более плохо мне, ранил ты меня, сволочь, вон опять кровь бежит.

Котиль уже знал, что ему следует делать, хотя при первой мысли об этом его пошатнуло, и он чуть не упал с гроба. Он чувствовал, что слабеет, чувствовал голод каждой клеткой перерожденного тела, и знал, что еда есть — прямо под ним, в гробе, предоставленный тлену и злым поворотом судьбы лишенный покоя, был мертвец. Кем он был при жизни — нефтяником, которому разбило на буровой голову, оторвало руку-ногу, или нефтяником, умершим от рака легких от постоянного вдыхания углеводородного смрада, или нефтяником, допившимся до белой горячки и колик, чтобы хоть на время забыться от скотски-тяжелого труда, или начальником нефтяников, который следил, чтобы вся эта дьявольская пытка над человеческим духом и достоинством не влияла на добычу черной крови современной жизни, и который умер от нервов и регулярного обжорства, от наслаждения честно добытой едой, — этого Котиль не знал. Если есть Бог на свете, то во время Страшного суда он воскресит любого, даже съеденного каннибалами человека.

Котиль соскочил с гроба и стал отдирать крышку. Крышка была заколочена на совесть, словно гробовщики боялись, как бы покойник не вырвался на волю. Наконец дерево заскрипело и он надломил часть крышки, отведя её в сторону.

Даже в темноте было видно жёлтое, заросшее щетиной лицо покойника. Густой, ни с чем не сравнимый трупный запах, который и до сих пор был слышен, вмиг распространился по яме. Краснорожий, закрыв ладонями нос и рот, невнятно забормотал ругательства. Лежавший без сознания его старший товарищ пришёл в себя и закашлялся, взявшись за ушибленную голову. Как только запах тления достиг его мозгов, он выкатил глаза, выматерился и схватился за горло, словно кто-то невидимый душил его, вознамерившись лишить жизни.

Котилю запах не казался отвратительным. Это было как наркотик, запретный плод, дававший быстрый эффект. Странно, подумал он, что после изменения его физиологии, перестройки всего организма он ещё мыслил как прежний человек, понимал, что задуманное им отвратительно. В иной ситуации он не стал бы этого есть, но выбора у него не было.

Пальцами он легко отделил кусок щеки покойника и положил его в рот. Вкус немного походил на вкус дохлой рыбы, только был более резким. Сквозь дыру в щеке мертвец показал зубы, словно насмехаясь над живыми. Все, все вы будете на моем месте, будто говорил он, все как один угомонитесь, оставите свои смешные потуги и амбиции, и огонь страстных желаний неминуемо угаснет, уступив место тлену.

Котиль оторвал еще кусок, чувствуя более быстрый, чем от любой другой еды прилив сил. После третьей порции он остановился и присел рядом со своими пленниками.

— Хочешь есть? — сам не зная почему, спросил он краснорожего.

— Ты что?.. — ошарашено прогнусавил тот из-под ладоней.

— Я — ничего, — миролюбиво ответил Котиль, — вы ж для чего копали? Ешьте теперь! Гляньте, какие вкусные кусочки! А у него, кстати, зубы золотые.

— Да бог с ними!

— Как бог с ними? Есть не хотите, зубы вам не надо! Чего ж припёрлись сюда?

— Да если б я знал…

Старший его товарищ вдруг зашевелился и горящими глазами посмотрел на покойника. Вынув из кармана резиновые перчатки, чем весьма удивил Котиля, он надел их, извлек из того же кармана пассатижи и приступил к гробу. Возился он долго и даже вспотел, тихо матерясь и пальцами одной руки зажимая нос, но от затеи своей не отказался. Наконец, он повернулся и с торжеством показал зажатый в пассатижах зуб, после чего спохватился, подозрительно глянув на Котиля, и поспешно спрятал добычу в карман.

— Мы отсюда не выйдем, а ты зубы рвёшь, — пробормотал краснорожий.

— Выйдем, не выйдем, а золотишко пригодится. А тебе я хрен что дам! — вызверился он на подельника, — белые ручки у нас! Научишься работать, а потом уже водку будешь пить!

— Да я ж… работаю… ты чего несёшь?..

Он даже сжал кулаки и привстал.

— Это не золото, дураки вы, — презрительно бросил Котиль. — А вообще у тебя, батя, талант. Настоящий предприниматель. Давно промышляешь?

— Много будешь знать…

— Ладно, надо выбираться отсюда.

Котиль поднялся, поправил на спине автомат и снова, враспор упираясь в земляные стены, взобрался на трещавший под его весом гроб. Теперь, когда в полутьме видно было лицо усопшего с огромной дырой в щеке, создававшей эффект ироничного оскала, казалось, что Котиль стоит на его голове. Котиль выглянул в щель и прислушался. Ничего подозрительного не было ни видно, ни слышно.

— Эй, вы! — крикнул он. — Я сдаюсь!

— Давно пора! Что — дошло, что шутить больше никто не будет? Жить захотелось? Это тебе не лейтенантов пристреливать!

— Ну и сука же ты, майор!

— Ты еще сук не видел, сынок! — последнее слово он произнес почти ласково. — Ты жизни не видел, а уже смерти захотел! Ладно, я добрый. Выбрасывай автомат, только после этого я могу гарантировать, что тебе не разнесут башку!

Пока майор говорил, Котиль тихо, но энергично разгребал перед собой землю. Насыпь была свежая, земля поддавалась легко, и он быстро проделал лаз, в который смог бы протиснуться. Обернувшись, он поманил краснорожего пальцем и зашептал:

— Дай ружье.

Краснорожий нерешительно замотал головой, но когда Котиль прошипел: «Слезу — убью!», — тот протянул двустволку. «Патроны!», — потребовал Котиль, и тот извлек из кармана несколько патронов.

— Ну, чё, долго ждать, пока ты автомат выбросишь? — вальяжно басил майор, — у меня терпение не резиновое! Так и сдохнешь в этой могиле! Как раз и беспокоиться не надо будет — зароем тебя здесь, и все довольны! Ни тебе музыки, ни гроба, экономный ты наш!

— Держи! — крикнул Котиль и швырнул автомат.

— Забери! — приказал майор, и Котиль увидел одного из полицейских, который нерешительно вышел из-за железного памятника; автомат он держал наизготовку.

— А сам, что — боишься? — спросил Котиль, заряжая двустволку и пригнувшись, чтобы не отпугивать полицейского.

— Тебя забыл спросить, чего мне бояться, а чего нет!

Котиль, стараясь взвинтить в себе злобу, и не злобу даже, а ненависть, неистовое бешенство против этих людей, чтобы хватило решимости довести задуманное до конца, выждал пару секунд, поднялся и выставил ружьё наружу. Он увидел полицейского в пяти шагах от себя. Остановившись, тот напрягся, как струна, и хотел было отпрыгнуть в сторону, но не успел. Котиль, быстро прицелившись, выстрелил ему в ногу. Дробь попала в коленную чашечку, и полицейский, захлебнувшись криком, упал, корчась от невыносимой боли. Котиль оттолкнулся от гроба и стал быстро выбираться из могилы. Гроб медленно накренился и упал на вскрикнувших от ужаса вандалов. Мертвец, покой которого они потревожили, зловеще скалился сквозь рваную щеку.

Котиль, быстро вскочив, рванул дверцу «Урала» и железной хваткой вцепился в кисть майора. Тот вскрикнул и выронил пистолет. Котиль потянул его за руку, и майор вылетел из кабины, как снаряд из крупнокалиберной пушки. Грохнувшись рядом с соседней могилой, он чуть не налетел на оградку и громко застонал от боли в раненой ноге. Нога была поверх брюк перевязана пропитавшимся кровью бинтами. Котиль упал на колено рядом с ним и навел ружьё в чрево раскрытой кабины.

Парень, сидевший за рулем, не меняя глуповато — наглого выражения лица, поднял с сиденья автомат и решительно передернул затвор. Действия его были неспешными и уверенными, словно он готовился разгружать картошку, а не стрелять в человека; его беззаботности мог позавидовать кто угодно.

— Брось автомат! — велел Котиль, прицелившись ему в грудь, — иначе убью!

С автоматом наперевес парень на мгновение застыл. По лицу было видно, что решимость его исчезла и он совсем не склонен проявлять необдуманного геройства. Он уже послушно пробормотал: «Ладно», — и почти улёгся на сиденье, чтобы дотянуться до противоположной двери и выбросить оружие, как со стороны ударила очередь. Котиль тут же припал к земле. Когда он взглянул в сторону кабины, парень лежал на сиденье, судорожно вцепившись в цевьё автомата. Пуля попала ему в голову, кровь лилась на вытертую обивку сиденья и густо капала на пол машины. На лице его застыло удивление — он выполнил все требования, а его всё равно пристрелили.

Котиль резко повернул голову и посмотрел в том направлении, откуда раздались выстрелы. Он никого не увидел, но знал, что за одним из памятников, шагах в тридцати прячется последний из уцелевших его противников. Раненый в коленную чашечку то кричал, то стонал, катаясь по земле и зажимая ладонями кровоточившую рану. Майор тоже громко и жалобно стонал, скрутившись калачиком; временами, приподымая голову, он со злобой поглядывал на Котиля.

— Идиот! — заорал Котиль скрытому из глаз стрелку. — Ты своего убил! Хватит, довоевался! Не умеешь стрелять, а лезешь, куда не надо. Иди сюда, держи руки над головой, иначе я убью этих!

Стрелок молчал и не показывался. Стоны раненого в колено прекратились — он потерял сознание.

— Что ты за дурак! — закричал Котиль. — Пока ты раздумываешь, и этот помрет! Его надо срочно в больницу! Ты — скажи своему, иначе вышибу мозги! — приказал он майору и навёл на него двустволку.

— Савельев, твою мать, иди сюда! — сквозь сцеплённые зубы прохрипел майор. — Перехитрил нас этот орёл! Ну, да бог с ним. На его улице сегодня праздник!

— Не приду! — дрогнувшим голосом ответил Савельев.

— Ты что? — кричал майор. — Иди сюда, я тебе говорю!

— А пошли вы все! — заорал Савельев. — На убой, хотите, чтоб пошёл? Ради ваших… твоих…

— Во, дурак! — вышел из себя майор, — иди сюда, тебе говорят!

— Опять себя прикрыть хочешь! Всегда себя прикрывал! Слушай, как тебя там, дай я майора пристрелю, а? Никто не узнает ведь!

— Брось автомат и уходи! — предложил Котиль.

— Э-э, нет! Теперь уходить!.. Он меня сгноит! А я генералом стать хочу!

Майор удивлённо и даже с каким-то восторгом рассмеялся, и тотчас застонал, плотнее прижав ладонь к ране.

— Далеко пойдёшь, я вижу! — прохрипел он.

Савельев выстрелил, на секунду показавшись из-за укрытия. Пуля щёлкнула по памятнику рядом с майором, отбив кусок мрамора, и тот припал к земле. На лице его, сменив маску страха, проступила звериная злоба.

— Ты что это делаешь, сволочь?! — прорычал он.

— Слушай, пристрели его, а? Я прошу тебя! — взволнованно закричал Савельев. — Тебе всё равно терять нечего, а у меня всё впереди! Пришей его, никто не узнает! Здесь и так уже трупов гора, одним больше, одним меньше! Пристрели и уходи, я побегу в другую сторону, ты сто лет мне не нужен!

С полминуты все молчали. Котиль не знал, на что решиться.

— Видишь, какую кашу ты заварил? — тихо сказал майор. — Дурак ты всё-таки! Кто тебе спустит столько трупов? А мог бы жить на всём готовом! Ну да ладно, дело твоё. Решать надо что-то, а то ведь пристрелит сдуру и тебя, и меня. В таких ситуациях вся натура человеческая и проявляется… Надо как-то выманить его и прикончить. Мы ж сейчас на одной стороне, правда? Конечно, на одной.

Но Савельев не стал ждать, когда его начнут выманивать. С диким отчаянным рёвом, решившись идти до конца, он побежал, словно в атаку на укреплённый рубеж противника, на ходу стреляя одиночными и пытаясь попасть в майора. Котиль прицелился в него, но не стрелял, с изумлением наблюдая за происходящим.

— Стреляй, стреляй! — с искаженным страхом лицом, вжавшись в землю, зашипел майор и протянул к Котилю руку. — Дай, я сам его убью!

— Стой! — закричал Котиль уже близко подбежавшему полицейскому. — Если ты выстрелишь — конец тебе!

— Если я не выстрелю — мне конец! — дрожащими губами пролепетал Савельев. Остановившись и не прячась, он стал целиться в голову майора.

— Какой конец? — со злобной иронией произнёс Котиль, — выгонят из ментовки, и всего делов! А если выстрелишь — сдохнешь!

Савельев неестественно расширенными глазами посмотрел мимо Котиля и вдруг заорал диким голосом:

— Димка, стреляй!

Но Котиль, наевшийся мертвечины, наряду с подъемом сил ощущал обострение чувств и знал, что за спиной его нет никакого Димки, а если и есть, то мёртвый. Он видел, как медленно, для его восприятия, стал переводить Савельев ствол автомата с головы майора в его сторону, и выстрелил. Савельев попятился, глаза его стали похожи на глаза ребёнка, у которого грубо отобрали любимую игрушку. Дрожащей ладонью схватился он за плечо, упал на колени и завалился на бок. Через секунду, судорожно задёргав ногами, он с трудом поднялся, и, чередуя какие-то несуразные выкрики с громкими стонами, спотыкаясь и шатаясь, двинулся восвояси.

— Добей его, добей! — зашипел майор, нижняя губа его тряслась.

— Ишь, как запел! — обронил Котиль. — Моими руками свои проблемы решить хочешь! Ещё трупов на мою шею… Я, если заметил, никого не убил. Никого! Хотя мог бы, и должен был! А вот ты…

— Благородный, — протянул майор. — Правдолюбец. Когда ж вы, правдолюбцы, поймёте, что всё в этой жизни не так…

— Вставай! — рявкнул Котиль, быстро зарядил, сидя на земле, двустволку и поднялся. — Всё будет так! Я тебя уверяю…

— Подожди, подожди, что — так?.. Неужели ты выстрелишь в беззащитного раненого чело…

— Вставай, говорю! Кому ты нужен, стрелять в тебя… помоги этому, быстрее! — он кивнул в сторону сержанта с перебитым коленом.

— Да я сам ранен! Кто мне поможет…. Да он мёртвый уже!

Котиль выстрелил из одного ствола в землю рядом с майором. Тот предпринял судорожную попытку подняться, преувеличенно постанывая и вскрикивая от боли, но Котиль, лицо которого пылало яростью, был непреклонен.

— Да говорю тебе — не дышит!

— От ранения в ногу? Не может быть!

— Э-э, молодо — зелено! Потеря крови, болевой шок — это тебе не шутки. А что это ты так переживаешь? Именно из-за этого, а? — он рассмеялся, злорадно и даже весело. — А говорил — никого не убивал! Ты в него стрелял, красавчик, ты! Всё повернулось так, как и должно быть, как я говорил. Невинный правдолюбец! Разуй глаза, он не дышит уже, присмотрись!

Он снова посмеивался, заговорщицки, словно принимая молодого-неразумного в свою братию; смеялся, не сводя глаз с Котиля, на лице которого невольно проявилась растерянность. Это чувство, прочитанное майором на лице врага, как рекламный слоган, изваянный огромными буквами, добавляло ему уверенности в себе. Но Котиль, упрямо тряхнув головой, подошел к нему и ударил ногой в бок. Майор захлебнулся смехом и съёжился.

— Быстро лезь в могилу!

— Я ранен, я истеку кровью….

— Лезь, я сказал! — Котиль снова злобно пихнул его ногой. — Я придумал для тебя кое-что. Зарою тебя живьем! Вот тогда посмеёшься…

Он опять ударил его ногой. Майор, на лице которого страх чередовался с неверием в то, что с ним может произойти что-то плохое, уговаривал его как мог. Наконец, Котиль пинками втиснул его в щель между основанием машины и земляной насыпью, и майор съехал в могилу, заорав от боли в раненой ноге. Котиль кроссовком принялся нагребать в яму землю, пока краснорожий не закричал что-то дурным от ужаса голосом, не на шутку обеспокоившись, что их действительно могут похоронить заживо. Котиль остановился, отдышавшись, осмотрелся, не появилось ли какой опасности, после чего отошел на пару шагов и выстрелил в колесо. Воздух со свистом стал вырываться из камеры, машина осела и плотно закупорила единственную щель, через которую можно было выбраться из могилы.

21

Уже стемнело, когда Котиль, швырнув в кусты незаряженное ружьё, добрался до окраины города. Он вышел из тайги в том месте, где недавно процветала забегаловка нефтяников, а теперь безжизненным уродцем чернел остов сгоревшего здания. Постройка сгорела, почернела почти вся, лишь западное крыло пестрело жёлтой плиткой, словно золотой зуб во рту постаревшей, чёрной цыганки. Здесь вечерами всегда было людно и шумно, а теперь стояла гнетущая тишина.

Котиль присмотрелся, прислушался. За горелыми развалинами, стыдливо прячась в сумерках, лежал город, отвергший его, превративший в изгоя и возжелавший его крови, как изголодавшийся хищник мяса. Он миновал заросли можжевельника, и, настороженно осматриваясь, пошёл к пепелищу. Здесь не должно быть людей, такие места отпугивают как старые, заброшенные, населенные привидениями кладбища. Необходимость прятаться угнетала его, и он снова закипал гневом, с силой сжимая кулаки — до чего довели его люди. Он хотел идти дальше, к жилым районам, но было еще недостаточно темно. Скорее всего, весь город уже оповещён об опасном преступнике, террористе, который убивает полицейских, взрывает цистерны с нефтью, нагло бросив вызов обществу. По серой физиономии, как по выжженному на лбу клейму, его узнают сразу, и начнётся увлекательная забава — травля экзотического зверя, не то человека, не то монстра, и попробуй этим людям докажи, что ты не верблюд. Присев на землю возле обожженной стены, выждав минут двадцать, не думая ни о чем конкретном, а лишь лелея в груди злобу, Котиль пошел дальше.

Он миновал двор, где до сих пор играли и от души хохотали дети, весело перекрикиваясь, и неспешно переговаривались женщины, умолкая при появлении незнакомца. Жизнь с появлением опасного террориста, думал Котиль, не изменилась ни на йоту, настолько никто не верил, что именно с ним может произойти что-то плохое. «А ведь вот он я — здесь! — с шальной радостью подумал он, поглядывая на людей, — здесь я…». Из окон домов шёл свет, и он старался обходить освещённые участки дворов, словно карантинные зоны, заражённые чумой. То, что он предпочитал тёмные закоулки, могло вызвать подозрение, но выбора у него не было. Сегодня он вышел победителем из схватки с полицейскими, и это добавляло ему уверенности. Он уже почти ненавидел людей, простых обывателей, безразличных к чужим проблемам, не желавших видеть дальше кормушки, свято блюдущих свое благоденствие.

В одном из дворов двое мужиков, которые не вязали лыка, о чем-то громко спорили. Они едва удерживались на ногах и безбожно матерились. Увидев Котиля, один из них, с трудом переставляя ноги, приблизился к нему и невнятно промычал:

— Слушай, братан, дай на секунду телефон, мне очень надо.

— Нет телефона, — сдержанно ответил Котиль.

— Чё ты врешь-то? — вызверился пьяный с нешуточной обидой в голосе, лицо его стало воплощенным укором, — у всех есть телефон!.

— У тебя ж нету, — спокойно ответил Котиль, и пьяный, не в силах вообразить, чем крыть железную логику, сотворил непонятный жест и вопросительно повернулся к товарищу.

— У меня нету, потому что я его пропил! — найдясь, наконец, с гордостью заявил он и широко воздел руку, словно указывая эпохальный путь целому народу. Опустив её на плечо Котилю, он утвердительно выдал: — И ты тоже пропил? Дай я тебя обниму!

Он полез обниматься, но Котиль решительно воспротивился.

— Пошли! — уверенно заявил пьяный и потянул Котиля за руку. — Пошли, выпьем, брат!..

— Нет, нет, мне надо идти.

— Куда, зачем? — ревел мужик на всю улицу, неподдельно недоумевая, куда это кому-то может приспичить идти, когда предлагают выпить, — да пошли ты их всех!

— Всё, мне пора, — твёрдо сказал Котиль и отцепил впившуюся в его плечо руку. Ему это начало надоедать.

— Никуда тебе не пора! — заявил пьяный. — Выпьешь с нами, потом иди хоть…

— Нет, я…

— Да ты чего? Выпить с нами брезгуешь? Да я тебе…

Он вцепился Котилю в воротник, вплотную приблизив лицо с налитыми кровью глазами. Котиль легко вывернул ему руку, и тот вскрикнул от боли. Тут подоспел его товарищ и стал оттаскивать его, уговаривая.

— Какие мы гордые! — не унимался пьяный. — Но нам на вашу гордость… с самой высокой колокольни! Ты понял или нет?

Он орал ещё что-то, пересыпая откровения матом, но Котиль не слушал. Миновав угол своего дома, он во дворе различил фигуры людей. Здесь его могли узнать и в темноте, и ему пришлось довольно долго ждать, слоняясь под высаженными у торца здания вишнями. Когда, наконец, во дворе обезлюднело, он вышел к детской площадке и посмотрел на окна.

На его кухне был включен свет, и он обрадовался этому. Он не задумывался, что делать, если бы никого не оказалось дома. Еще раз осмотревшись и прислушавшись, стараясь не создавать лишнего шума, он вошёл в подъезд.

А если это засада, подумал он, и отвратительное чувство нерешительности начало пить кровь из сердца. Включили бы они в таком случае свет? Скорее всего, да, чтобы обмануть его бдительность, сымитировав обстановку обыденности и спокойствия. Несколько секунд он стоял на ступеньках первого этажа, не в силах решить, что предпринять, идти или нет. Чутьё почему-то оставило его, и он ощущал в груди странную то ли пустоту, то ли вообще что-то до сих пор не испытанное. Воображение, не повинуясь ему, рисовало одну картину хуже другой: в квартире засада, вооружённый автоматами спецназ станет стрелять, против пуль не поможет его сверхъестественная сила, и его ждет бесславный конец в собственном доме, несмотря на неутолённую жажду справедливости. Он не боялся умереть, не слишком задумываясь об этом, но мысль, что они могут одержать верх, вызывала в нём прилив бешенства.

Повернуть вспять означало поражение ещё большее, и он стал подыматься по ступенькам, опасаясь, что в подъезд может войти кто-нибудь знакомый. Подойдя вплотную к своей двери, он прислушался, но ничего подозрительного не услышал. Нажав на кнопку звонка, он быстро вернулся на лестничную клетку, всматриваясь в полутьму, но всё было спокойно.

— Кто там? — спросили за дверью мужским голосом, и Котиль мимовольно сделал шаг назад, быстро оглянувшись и приготовившись к борьбе. Но тотчас он осознал, что это голос тестя.

— Это я, — ответил Котиль, стараясь говорить спокойно, обыденно. На некоторое время повисла напряжённая тишина; Котиль, прислушиваясь, сжал кулаки. Дверь отворилась, и он, колючим взглядом скользнув по коридору, вошёл.

Тесть, полный статный мужчина в хорошо выглаженной рубашке, как-то ошарашено поглядев на него, отступил на пару шагов.

— Вика дома?

— Нет, — с упрёком, с долей ехидства протянул тесть. — Как же она будет дома? Ты ведь…

— Больше никого здесь?..

— А кто здесь должен быть?

— А где Вика?

— Забрали… в научно — исследовательский.

— Дайте что-нибудь поесть.

— Послушай, да ты знаешь…

— Что?

— Что ищут тебя везде! Что ты натворил?..

Лицо его покраснело, говорил он с напором.

— Пусть ищут. Вам-то что?

— Как что? Да как — что?

Они прошли в комнату; тесть, с видом библейского пророка воздев руку, подошел к окну.

— Я тебе сколько раз говорил — не лезь! Вика тебе говорила — не лезь! И что теперь — кто оказался прав?

— Вас не интересует, что со мной? Не интересует, что произошло на самом деле?

— Да все знают, что произошло на самом деле! Ты убил людей, ранил ещё кого-то, что-то сжег! Что тут знать!

— Я никого не убивал…

— Попробуй, докажи кому-то! Кто в это поверит?

— Вы поверите. Вы же поверите?

— Да что толку, что я поверю! Я не прокурор, чтобы верить или не верить!

— Так поверите или нет?

Он посмотрел на тестя. Тот снова всплеснул руками и мелкими шажками засеменил по комнате, глядя в пол.

— Я поесть просил.

— Что ты будешь?

— Пожарьте яйца. Только пережарьте, чтобы чёрные совсем были.

— Боже, ну какие яйца! Когда их жарить? Мне вот документы Вике надо собирать, завтра с утра нести… Может, бутерброд сделать? Посмотрю, что там в холодильнике…

Он поспешно направился в сторону кухни, но Котиль остановил его.

— Не надо бутерброда.

— Ну… смотри. Как хочешь, — в его голосе слышалось облегчение. — И что ты теперь собираешься делать?

— Теперь уже не знаю. Хотя минут пять назад знал.

— Ага, ага, — тесть тяжело уселся в кресло и достал их кармана брюк платок. Жарко не было, но лицо его покрылось каплями пота.

— Так Вика в научно — исследовательском?

— Да. Хорошо, что её туда положили….

— Что хорошего?

— Ну как что? Там оборудование, уход…

— Там над ней опыты будут ставить.

— Какие опыты, ты что!..

— Всякие.

— Не выдумывай!

— Хотелось бы выдумывать…. Как там… на работе? Как карьера? — с лёгкой иронией спросил Котиль.

— На работе? Да что на работе? Нормально.

— Ну, мало ли. Вдруг нефть закончится, и вашей автоколонне не будет чего возить.

— Она не моя, но…

— Да понятно, чего там. Начальник всё — таки.

— Ты зря это… если бы слушал в своё время…

— Ну да, конечно. Если бы слушал, да пятерки в школе получал, то в угол бы не ставили, а хвалили.

— Ты столько нефти сжег, что скоро не будет чего возить, — тесть суетливо поднялся и снова лихорадочно начал сновать взад — вперед. — Слушай, тебе лучше по-хорошему сдаться, самому пойти и во всем признаться!

— Это им надо по-хорошему… только по-хорошему они не понимают! — рявкнул вдруг Котиль.

— Тише, тише, что ты!

— Чего вы боитесь? От своих отказываетесь, всё боитесь этих тварей! сколько можно бояться, сколько можно жить в страхе!

— Ага, ты у нас не боишься, вот посмотри теперь! Что с тобой будет, что с Викой будет! А ведь она беременна!..

Он переменился в лице, вспомнив что-то, и поспешно, суетливо повернулся в сторону двери.

— Я на кухню, бутерброды…

— Оставьте себе бутерброды. Вам на работу завтра, силы понадобятся.

— Опять ты… Мне волноваться нельзя, я столько нервов убил за эти дни! У меня язва, сердце…

— А у меня нет ни сердца, ничего!..

— А чем ты думал? Каким ты был, таким и остался! А ведь не пацан уже! Я всегда был против, ты на десять лет старше, и вообще!..

Он остановился возле Котиля и втянул носом водух.

— Чем от тебя так воняет? Гнильем каким-то… тухлой рыбой, что ли?

— Дохлятиной от меня воняет. Человечиной дохлой!

Он прошёл мимо тестя и отворил входную дверь. Выйдя на лестничную площадку, он подождал, притаившись, пока тесть щелкнет замком, и быстро, на цыпочках, вернулся, прислонив ухо к двери. Дверь была железной, ничем не обитой, хорошо проводила звуки, и он уловил отдельные слова. Тесть разговаривал по телефону, что-то возбужденно тараторя.

В душевном смятении Котиль скорчил гримасу и изо всех сил сжал кулаки. Он хотел ударить ногой в дверь, он мог выбить её, но сдержался. Исполненный решимости идти до конца, станет он тратить силы и время на мелкую месть, на укоры! С таким же успехом он мог мстить и укорять миллионам! Он развернулся и, в очередной раз переплавив вспышку ярости в холодное ожесточение, побрёл по ступенькам вниз.

Во дворе было тихо. Небо затянули тучи, укравшие бледную луну, сеял мелкий дождь. В девятиэтажках светилось множество окон, за которыми текла мирная жизнь, и дождевая пыль приносила умиротворение, вселяла покой. Не успел Котиль отойти от подъезда, всё еще до конца не переборов гнев и забыв о бдительности, что-то тяжёлое вдруг обрушилось на него и повалило на асфальт, оглушив неожиданностью и напором.

— Ну что, сука, допрыгался! — заревел кто-то диким голосом над самым его ухом, — я тебе всё припомню!

Лёжа на боку, глядя вполоборота, Котиль различил над собой странно бледное лицо, настолько бледное, что это было видно даже в темноте. Больше по голосу и по немаленьким габаритам он узнал Бардаганова. Тот времени понапрасну не терял. С рычанием и отборной руганью он стал осыпать его тяжёлыми ударами, стараясь попасть по голове, в лицо. Котиль прикрывался, выжидая момент перейти в атаку. Наконец, ему удалось словить запястье Бардаганова. Он сжал его, надеясь, что нечеловеческая сила его позволит причинить сопернику отрезвляющую боль, и он остудит свой пыл, уразумев, во что вляпался. Но Бардаганов с неожиданной легкостью вырвал руку и снова ударил. Котиль, быстро переборов недоумение, стал хватать руки, наносил удары в ответ, и пару раз попал по лицу. Лежал он в неудобной позе, и удары выходили слабыми. Изловчившись, напрягая все силы, он почти столкнул с себя Бардаганова, но тот уперся ногами и полз обратно, не желая сдавать позиций. Неожиданно Котиль рванул в ту же сторону, и Бардаганов, не ожидая такого, перелетел через него и спиной врезался в бордюр.

Котиль, прорычав ругательства, вскочил с асфальта. Его чутье, притупившееся было из-за гнева, в результате неожиданной встряски обострилось вновь, и он понял, что в глубине двора, в ночной тьме кто-то есть, опасный для него, враг. Всмотревшись, у соседнего подъезда, напротив детской площадки он разглядел силуэт автомобиля. Ярость стала затапливать его, как приливная волна пологий берег. Он хотел было броситься к машине и разнести её в щепки, но здравый смысл всё же возобладал в нем. У них есть оружие, а он не собирался так быстро и дёшево отдавать жизнь вместе с планами и жаждой справедливости, лелеемой в груди. Бардаганов, исполненный ненависти, изрыгающий ругательства, послужит ему щитом, если он, конечно, сумеет справиться с ним, чтобы подобраться поближе и прояснить ситуацию.

Бардаганов между тем поднялся, и, чередуя стоны с безбожным матом, придерживаясь за ушибленную спину, снова упрямо двинулся на него. Свет уличного фонаря освещал его лицо, и Котиль с удивлением понял, что показавшееся ему в темноте, в пылу борьбы не обман зрения и не бледность, а что-то более ужасное.

— Что это с тобой? — с долей удивления и насмешки обронил он, несмотря на то, что Бардаганов, не переставая ругаться и хрипеть от ярости, подступил к нему, готовясь к борьбе.

— Это чтоб тебе… надолго запомнилось! — прохрипел Бардаганов, сделал обманное движение и ударил кулаком. Котиль защищался, отходя и пригибаясь; Бардаганов снова бил, Котиль прикрывался, как боксер на ринге, ощущая неуёмную силу противника. Он почувствовал боль в разбитой губе, по подбородку потекло что-то тёплое. Он ударил в ответ, но Бардаганов, ловко подставив руку, вцепился ему в предплечье. В борцовских объятиях, тяжело дыша, они отходили к машине, притаившейся в темноте.

— Я знаю, что с тобой, — выдохнул Котиль, чувствуя, что слабеет, не в силах совладать с соперником. — То же, что и со мной, только другие… заморочки.

В ответ Бардаганов снова ударил, злобно зарычав, больше не транжиря энергию на мат. Котилю показалось, что рычал он не столько из злобы, сколько от ярости, вызванной его словами.

— Как на кроликах, — продолжал Котиль, — хочешь — серая кровь, а хочешь — белая. А теперь что? Выясняют, кто лучше? А сами сидят в машине, вон, под деревом, покуривают и смеются во все горло!

— Закрой пасть!

— Крепко запудрили тебе мозги, а сами делают своё дело!

— Я говорю — закрой свою…

Он неожиданно наклонился и цепко ухватил Котиля за ногу. Тот, глухо зарычав, вырвал ногу, но потерял равновесие, и в обнимку, как неразлучные любовники, они обрушились на автомобиль. Его качнуло, заднее стекло потрескалось, но не вылетело. Таская друг друга за шиворот, они снова упали на машину. Металл глухо загудел, словно ударили бревном в пустую бочку, стекло, покрывшись более густой сеткой трещин, просело внутрь.

— Э-э, вы чего, мужики? Машину разнесете! Перебрали что ли?

Из автомобиля выбрались двое с возмущёнными лицами.

— Японский бог! — писклявым голосом протянул тот, что сидел за рулем, худой и высокий. — Ты знаешь, сколько сейчас ремонт стоит?

— Ничего, в конторе бесплатно отремонтируют, — злобно выплюнул Котиль, оттолкнув Бардаганова и стараясь отдышаться.

— В какой еще конторе? — проскрипел второй с угрожающей интонацией в голосе, плотный и приземистый. — Давай плати, ты…

Дальше слов у него не пошло. Он стоял, опёршись о растворённую дверцу, и ничего не предпринимал. Первый тоже вроде чего-то ждал. Бардаганов пока не нападал, тяжело дыша и утирая под носом. Дождь между тем, едва начавшись, прекратился. Котиль в одно мгновение, как распрямившаяся пружина, подскочил к худому, быстро, как безвольную куклу, развернул его к себе спиной и схватил за горло.

— Всем стоять, а то вырву ему глотку!

Он перехватился поудобнее, другой рукой впившись заложнику в предплечье. Тот захрипел, выпучив глаза, ноги его подкосились.

— Тихо, тихо, я не сопротивляюсь… — едва смог пробормотать он.

— Ясно, что не сопротивляешься, и не думай! Куда тебе сопротивляться!

— Отпусти его! — скомандовал второй суровым голосом. Лицо его, слабо освещенное удаленным столбовым фонарем, вытянулось и застыло.

— Ну-ка быстро рассказывайте, что вы там придумали! — пробасил Котиль, — что с Бардагановым сделали, что он теперь тоже на урода похож? А ведь красавец мужчина был, нефть добывал для родной страны! Давайте, всё рассказывайте, чтобы он знал!

— Я говорю — отпусти его! — угрожающе повторил приземистый, все так же не двигаясь.

— Да вы видно не поняли ничего! — взревел Котиль. Заложник в руках его захрипел, дернулся, и пробормотал слабым голосом:

— Не дави так!

Приземистый быстро вырвал из-под ветровки пистолет, и, передернув затвор, направил его на Котиля.

— Это ты не понял, что шутить с тобой никто не будет! Я сказал — отпусти!

— Видишь, как твой напарник тебя любит! Я тебе готов горло вырвать, а он ещё и провоцирует. Ну, тогда конец тебе! С вами только так и надо.

— Убери пистолет! Он задушит меня! У него ж сила медвежья!

Тем временем Бардаганов вынул из кармана какой-то баллончик, поднес его ко рту, нажал на кнопку и глубоко вдохнул.

— Это ещё что? — удивился Котиль, и, как собака, потянул носом воздух. — Никак кислород! Боже, Бардаганов, что это с тобой? Ты без кислорода жить не можешь? Без чистого воздуха? Без всего чистого? Как же теперь, а?

Он засмеялся, громко и непритворно, почти без злобы. Смеялся он долго, не отпуская пленника, лишь слегка ослабил хватку на горле. В руку его он впился так, что тот морщился и постанывал от боли.

— Что же теперь, Бардаганов? Ты станешь защитником природы? Я буду жечь все вокруг, палить твою нефть, взрывать насосы, жечь деревья, чтобы они не давали кислорода, а ты?.. Мы поменялись местами, Бардаганов! Разве это не смешно?

— Тебе до сих пор смешно? — прорычал Бардаганов.

Он отбросил звонко звякнувший об асфальт баллончик и сделал шаг вперёд.

— Ну, всё, хватит, пора кончать с вами — бросай пистолет! — глухим, изменившимся, жутким голосом проговорил Котиль и покрепче взялся за горло заложника. Тот побледнел, бессильно перебирая ногами, хотел что-то сказать, но не смог, лишь в очередной раз захрипев.

— Всё, всё, бросаю! — поспешил заверить приземистый и опустил оружие. — Будет всё по-твоему, отпусти его!

— Я уйду с ним, а потом отпущу. Но если вы…

— Никуда ты не уйдёшь, — прорычал Бардаганов и снова сделал пару шагов. Лицо его было страшным, голос дрожал от ненависти, руки наполовину согнулись в локтях, словно мышцы сводила судорога.

— Стой, он убьёт его! — вскричал приземистый, присел и положил пистолет на асфальт.

— А мне какое дело!

— Ты что, дурак? Стой!

— Иначе он уйдёт!

— Он убьёт его!

— Плевать, у меня свои проблемы! Вы когда-нибудь жалели людей? Почему я должен жалеть?

— Назад, я сказал!

Приземистый поднял пистолет и навёл его на Бардаганова. Тот остановился, искоса, не поворачиваясь, поглядывая на него. По нём было видно — он не верил, что тот станет стрелять. Он не допускал, что его волю к достижению цели, его упрямство может сломить что бы то ни было. Это лишь временная преграда, мелкое препятствие, которое исчезнет само собой. На неё даже не надо растрачивать силы, а лишь дать время, и всё встанет на свои места.

Но агент, вооруженный пистолетом, казался непреклонным. Он медленно приблизился, всем видом выражая уверенность. Котиль, глаза которого иронично и зло блеснули, ослабил хватку на горле пленника, и тот глубоко вздохнул.

— Вот оно как! — воскликнул Котиль. — Пауки дерутся в банке! Накладочка вышла! Не всё, не всё предусмотрели в конторе, ах, какой прокол! Бардаганов, не слушай его, он не станет стрелять! Ты ж бесценный экземпляр, результат их заумных опытов; он не имеет права испортить твою белую шкуру! Давай, вперед, что тебе этот жалкий агентишко! Мало таких у них в запасе?

— Он провоцирует тебя, не ведись!

— Что они тебе обещали? Что вернут деньги, буровую, всё, чем ты людей гробишь? Или, может, что сделают твою шкуру нормальной, смугленькой такой, загар с островов, где ты водку жрёшь? Враньё это всё, Бардаганов! Даже если б они могли… такой ты им нужнее!

— Плевать я хотел!..

Бардаганов, тяжело дыша от гнева, медленно стал подступать. Агент с пистолетом снова выкрикивал угрозы, направляя оружие то на Бардаганова, то на Котиля. Тот не без удовольствия играл пальцами на шее заложника.

— Стреляй в него, что ты ждёшь! — прохрипел измученный пленник. Напарник его прицелился Бардаганову в бедро и уже хотел было нажать на спуск, но вдруг вскрикнул, подпрыгнул и принялся рассматривать что-то под ногами. Бардаганов тоже взревел и закрутился на месте, словно его жалили осы. На мгновение остановившись, он снова рявкнул что-то нечленораздельное и стал наносить ногами удары кому-то во тьме невидимому. Приземистый выстрелил два раза себе под ноги и отбежал в сторону.

— Это крысы! — закричал он. — Откуда они…. Да их тут прорва! Что за напасть!

Котиль, не поверив ни единому слову, присмотрелся. У ног Бардаганова, выдававшего невиданные танцевальные пируэты, он разглядел копошащуюся массу, словно сама земля взбунтовалась под ним. Масса эта неотступно преследовала приземистого и Бардаганова, куда бы они не отпрыгивали, как бы не били и не дрыгали ногами. Только теперь Котиль услышал странный слабый писк, который исходил от этого неведомо откуда взявшегося воинства, то усиливаясь, то затихая. Агент снова стрелял под ноги, пока не закончились патроны.

— В машину! — крикнул он, спешно меняя обойму. — Отпусти его, иначе сожрут всех! — рявкнул он Котилю, и, рванул дверцу автомобиля. Котиль отпустил пленника и побежал, пользуясь моментом.

22

Сутками ранее, научно-исследовательский институт.

Васильев лежал в постели и смотрел в потолок с выражением лица человека, который уже ничего в этом мире не понимает. В вене у него была игла, прозрачная трубочка от которой вела к перевёрнутой и укреплённой на штативе капельницы бутылочке. Бутылочка была уже второй на сегодняшний день, и от этих чудо — лекарств ему становилось всё хуже. Вчера, когда за весь день ему дали только четыре таблетки и два укола в ягодицу, он чувствовал себя веселее — бодро поднимался с постели и прохаживался по боксу, посматривая в окно на трепетавшую под порывами ветра тайгу. Сегодня ему если и хотелось что-нибудь делать, так это бежать отсюда без оглядки.

Слабый скрип дверных петель прервал его невесёлые размышления, и в бокс, задумчиво потирая пальцами начавшую заплывать физиономию вошёл Андрей Михайлович.

— Ну, как вы? — спросил он, устало присаживаясь на стул возле кровати.

— Так себе.

— Ничего, вы уже идете на поправку.

— Что-то верится с трудом. И вообще, странно у вас здесь, доктор.

— Почему же это — странно?

— Решётки на окнах.

— У нас много ценного оборудования. Залезет ещё кто, знаете ли…

— В других… больницах тоже много всякого оборудования.

— У нас не то, что в других. Более ценное.

— Или сбежать кто захочет, — проговорил Васильев. Андрей Михайлович взглянул сквозь него, словно он был сделан из оконного стекла.

— Зачем же бежать? Мы вас лечим, а вы бежать собрались!

— Да я-то не собрался, но сколько можно лечить? Я ведь здоров уже, нормально себя чувствую. Ну, вот эта капельница — от чего она?

— Эта капельница… для улучшения вашего общего состояния.

— Да ведь общее состояние мое всё ухудшается!

— Ну, ещё бы! У вас были такие побои! И отравление сильной степени. Вон, посмотрите, до сих пор синяки.

— Да когда ж они были, те побои? Меня давно уже выписали… А синяки — ерунда.

— Послушайте, мне лучше знать! Выписали… От чего же вам хуже стало? Недолечили, и выписали. Потом спасибо скажете!

— Я вам сейчас говорю: спасибо. Но я уже иду домой!

— Никаких домой! Привезут вас опять с рецидивом — мне влетит по первое число, что вас отпустил!

— Я бумагу вам напишу, какую хотите, что сам ушёл, претензий не имею, и тому подобное. Но капельниц мне больше никаких не надо, мне от них всё хуже и хуже. Такое состояние какое-то… объяснить трудно, но… и уколов с таблетками не надо! Всё, доктор, всё, нету терпения лежать!

— Успокойтесь! — уже сурово, с напором прикрикнул Андрей Михайлович. — Лежите тихонько, вы под капельницей! Толку от всех процедур, если будете так нервничать. Что это мне за фокусы!

— Это — последняя капельница, — медленно, но уверенно выговорил Васильев, глядя в потолок, — сразу после неё я отправляюсь домой.

Андрей Михайлович недовольно поморщился, резко поднялся и вышел из бокса, чуть не ударив дверью доктора Левака. Тот едва успел подставить руки, спасая лоб.

— О боже! — воскликнул Левак. — Куда это вы так резво? Я вот к нашему пациенту.

Васильев заметил, как Андрей Михайлович в разговоре с Леваком понизил голос, а затем, с растерянным видом обернувшись, спешно прикрыл дверь. Это его обеспокоило. «Что за… — зло подумал Васильев. — Э-э, нет, ребята, так не пойдет».

Неудобно повернувшись набок, он открыл тумбочку и немного отщипнул от лежавшего в пакетике клубка ваты. Аккуратно вынув из вены иголку и зажав в локтевом сгибе вату, он поднялся с кровати, подошел к двери и прильнул к ней ухом.

Слышно ничего не было, и он, надеясь, что дверь не скрипнет, одним пальцем нажал на нее. Образовавшаяся щель не больше сантиметра позволила ему расслышать весь разговор.

— Наш пациент уже бунтует, требует отпустить его домой, — заговорщицки бубнил Андрей Михайлович.

— Требует — отпускайте. Если он нам не нужен…

— Да нужен, нужен!

— Как долго вы думали! У него уже всё прошло.

— Вы сами видите, что подходящий материал не поступает! Тем более — разве я что-то решаю!

— Так значит…

— Так значит, надо работать с тем, что есть. У него было отравление средней степени, перепишем на тяжелую… и тогда всё нормально.

— Опасно это…

— С нас требуют результата, а вы говорите — опасно! Вчера опять полковник приезжал.

— Черти его носят! Зачем мы только связались с ним!

— А куда деваться? Где теперь наш профессор?

— Ну и где?

— Не догадываетесь? Где бы он ни был, там я оказаться не хочу.

— Ладно, бог с ним, с профессором. Он всегда был слишком прямолинейным… дурак набитый! Теперь нам за него отдуваться. Что делать-то?

— Подготовительные процедуры. Начинайте прямо сейчас!

Лицо Васильева, неподвижно стоявшего у двери, покрылось потом. Он попятился, словно разглядев у ног змею, ни на секунду не забывая о необходимости соблюдать тишину, повернулся и взглянул на оконную металлическую решётку. «Вот оно что! — в ошеломлении подумал он. — Дурак я! Оборудование ценное у них, сволочей! Подопытные кролики у них ценные!»

Он поспешил к шкафу, отворил его, надеясь увидеть свою одежду, но там кроме выглаженного, сверкавшего белизной халата ничего больше не было. Тогда он, будучи в трусах и майке, быстро сорвал со спинки стула больничную пижаму, облачился в неё и бросился к окну. Распахнув обе створки, он схватился за решетку и потряс её. Решетка была закреплена на совесть. С всё усиливающейся злобой, не желая сдаваться, он сотряс её ещё раз и услышал за спиной рассерженный голос:

— Вы что это делаете?

Андрей Михайлович, строго глядя на него, стоял у распахнутой двери. Васильев волнительно вздохнул, глядя на его лысину. Мысли стремительно вращались у него в голове, нехорошие мысли: он представил, как здорово было бы врезать по этой лысине чем — то тяжёлым.

— Всё, доктор, спасибо вам… — пробормотал он, стараясь усыпить бдительность Андрея Михайловича, — я уже, пожалуй, домой пойду.

— Ну-ка немедленно лягте в постель, — проскрипел Андрей Михайлович, неподвижным изваянием громоздясь у входа.

— Нет, доктор, извините. Я пошёл.

Он хотел пройти мимо Андрея Михайловича, но тот, неловко обхватив его за талию, потащил назад. Васильев, сдернув его руку и зверски зарычав, толкнул доктора. Не ожидая от пациента такого всплеска энергии, Андрей Михайлович с осоловелыми глазами отлетел к кровати и, перегнувшись, завис на металлической дуге, бессильно балансируя руками. Васильев, не теряя времени, ринулся в коридор.

Коридор был пуст, но Васильев знал, что это ненадолго. Молнией в голову его ворвалась мысль, что надо было всё-таки врезать этому псевдоврачу пару раз, а потом обыскать его. Если в карманах обнаружился бы телефон, то надо его, конечно, о пол, а затем с маху еще и ногой, чтобы лишить гадину связи с окружающим миром хоть на некоторое время. Но это был запоздалый гнев, находивший выход лишь в мгновенно мелькавших картинках воображения.

В считанные секунды, трусцой преодолев коридор, Васильев увидел ступеньки и обрадовался им, словно раньше подозревал, что здесь такого достижения архитектурной науки не может быть в принципе. Слабость его не прошла, начала кружиться голова, но он, преодолевая себя, стал спускаться, решив любой ценой вырваться на свободу. Преодолев два пролёта, он услышал внизу обеспокоенный говор. Несколько мужчин в камуфляжных куртках, подбадривая друг друга, подымались ему навстречу. «Быстро сработали», — с досадой подумал Васильев и вбежал на второй этаж.

Выглянув из-за угла и удостоверившись, что коридор пуст, он бросился по нему в надежде найти лазейку на улицу. С этого этажа он мог бы ускользнуть через окно — на них не было решёток, хотя, несмотря на лето, все они были плотно притворены. Он бросился к одному из окон и посмотрел вниз. Перед ним простирался внутренний двор с приземистыми гаражами, крытыми шифером, который густо зарос мхом. У гаражных ворот копошились рабочие, выгружая из фургона какие-то ящики. Из этой, замыкаемой зданием института ловушки можно было и не выбраться, и Васильев стал лихорадочно размышлять, куда бежать дальше. За поворотом коридора послышались шаги и раздался громкий говор, всё чаще густым басом выплёвывались ругательства. Выбора у Васильева не было, и он бросился к ближайшей двери, страстно желая, чтобы она оказалась незапертой.

Дверь поддалась, он быстро затворил её за собой и осмотрелся. Помещение было полутёмным, уставленным какими-то ящиками и приборами на лабораторных столах. Окно было прикрыто жалюзями, три пластиковых табуретки стояли где попало, словно ничем серьёзным в этом помещении не занимались, а так, валяли дурака. Что-то, прикрытое серым покрывалом, помещалось на низеньком столике с хромированными ножками, и на прибор научного предназначения явно не походило. Васильев почувствовал, что воняет чем-то тошнотворным, скорее всего, от этого сооружения. Он хотел было плюнуть на это и попытаться бежать через окно, но какое-то странное, взыгравшее в нём неодолимое любопытство остановило его. Он стоял, теряя драгоценное время и не зная, что делать дальше.

Решившись, наконец, он отбросил покрывало и отшатнулся, хотя, казалось, готов был к любым сюрпризам. Из-за мелкой решетки, спаянной из толстой проволоки, на него смотрели две пары немигающих чёрных глаз. Обладателем их была чёрная крыса огромных размеров, лежавшая без единого движения, аккуратно подобрав под себя лапки. Смотрела она, казалось, Васильеву прямо в глаза. Что-то поразительное было в этом взгляде, притягательно — гипнотическое, словно во взгляде питона, короля ужаса тропических рек. Отвратительный голый хвост, извиваясь полуволной, свешивался через боковую решётку, будто орудие рыбной ловли.

Прутья клетки были неестественно толстыми; за такой решеткой можно содержать животное намного более крупное. Васильев, не отводя глаз от крысы, медленно двинулся к окну, повинуясь необходимости уносить ноги. Крыса вдруг вскочила, водрузившись на розовые лапки, словно происходившее не соответствовало её намерениям и она в такой форме требовала своего. Васильев прекрасно понял, чего она хочет. Рядом стояли ещё клетки, тоже прикрытые серой тканью. Васильев стал отбрасывать покрывала. Здесь тоже были крысы, не таких впечатляющих размеров и посветлей цветом, но с такими же гипнотическими бусинками глаз.

Они тоже вскочили, словно подпружиненные, засеменили к дверцам и стали принюхиваться. Васильев, стоя вполоборота, смотрел на них, как заворожённый. Особенно приковывала взгляд первая крыса, самая тёмная и крупная; вряд ли такие существовали в природе. «Господи, чем они здесь занимаются? — растерянно подумал Васильев и стёр капли пота со лба. — Бежать отсюда, пока не поздно».

Он подскочил к окну и рывком отвёл жалюзи. Решёток на окнах не было; он отворил оконный замок и приоткрыл створки. Но что-то держало его здесь, в этом помещении, что-то беспокоило, и он, плохо осознавая, что делает, вернулся к клеткам. Крысы — их надо выпустить, появилась в голове чёткая мысль, хотя он не понимал, зачем ему это надо. В коридоре, за дверью, послышались шаги и быстрый громкий говор. «А вот зачем», — подумал Васильев в ответ на собственный мысленный вопрос. Быстро, дрожавшими пальцами, он стал отвинчивать гайки запора на клетках. Крысы словно только этого и ждали; не мешкая, на ходу принюхиваясь, самостоятельно отворяя дверцы, с тупым звуком они стали спрыгивать на пол.

Дверь распахнулась, и в лабораторию заглянул тяжело дышавший мужчина в белом халате. «Здесь!» — заорал он, увидев Васильева. Васильев, проклиная себя за медлительность и возню с крысами, в то время как надо было бежать без оглядки, бросился к окну. С досадой он думал, что не успеет, и снова ругал себя последними словами. «Стой!» — решительно рявкнули, как ему показалось, над самым его ухом, и вслед за этим раздался дикий крик и топот. Он уже стоял на подоконнике, но обернулся выяснить, что происходит.

Крысы, которых было с десяток, стремительно нападали на человека в белом халате, впиваясь острыми, как бритвы, зубами ему в ноги. Человек орал от боли и пытался отбиваться, но животные реагировали молниеносно. Они впивались в плоть и отбегали с такой скоростью, что у Васильева, наблюдавшего это, зарябило в глазах. Скорость их была неимоверной, в природе крысы не могли перемещаться так быстро. В лабораторию вбежал второй, в камуфляже, и тоже был немедленно атакован. Вскрикнув и споткнувшись, он упал на четвереньки. Крысы немедленно набросились ему на руки, и кисти тотчас окрасились кровью. В дверном проеме с растерянным лицом появился третий. Сообразив, что происходит, он выругался и заорал: «На выход, быстрее! Кто выпустил этих тварей?».

Крысы, удовлетворив, казалось, жажду мести, отдалились от жертв и застыли, выстроившись неровной шеренгой. Преследователи Васильева, матерясь и морщась от боли, выбежали в коридор, с грохотом затворив за собою дверь. Одна из крыс, на морде которой была человеческая кровь, развернулась и взглянула на Васильева. Тот со страхом посмотрел на неё, присев на подоконнике, после чего крепко взялся за оконную раму и повис в воздухе. Было невысоко, под окнами благоухала цветочная клумба, и он спрыгнул, примяв куст роз и оцарапав о шипы руку. Путь к свободе ему преграждал не слишком высокий кирпичный забор старой постройки, за которым, трепаемая ветром, зеленела тайга. Добежав до забора и уже воздев руки, чтобы взобраться наверх, он услышал позади неясный шум. Обернувшись и почувствовав, как спина холодеет от ужаса, он увидел несущегося на него пружинистыми скачками огромного добермана.

23

Бардаганов давил на кнопку звонка не отрываясь, но дверь в собственную квартиру никто открывать ему не спешил. Наконец щелкнул замок, и на пороге он увидел растрёпанную, с мешками под глазами Марину в домашнем халате. Халат был едва запахнут. Когда она узнала мужа, глаза её округлились от ужаса, рот приоткрылся, из горла вырвался слабый вскрик.

— Не впускаешь уже в собственную квартиру! — прорычал Бардаганов, с грохотом закрывая за собой дверь. — Что, думала — спровадила меня на тот свет?!

— Боже, что это с тобой? — страдальчески, словно не обращая внимания на его злобу, пробормотала Марина и попятилась. — Что у тебя с лицом? И не только с лицом… Тебя вообще не узнать!

— Не узнать меня? Что со мной? А из-за кого это со мной — не хочешь спросить, ты, тварь?!

Он быстро схватил её за горло, словно всадил руку в шею, и ударил ладонью по лицу. Она вскрикнула и попятилась, вцепившись в его запястье. Он втащил её в комнату, швырнул на диван, и снова ударил. Она закрывалась и орала, упрашивала и визжала, но он не обращал внимания и бил куда попало. Наконец, приглушив жажду мести, он отпустил её, тяжело дыша, и отошёл на шаг.

— Хотела так просто избавиться от меня? Связалась с тем уродом!.. Так ты, оказывается, извращенка? Тебе нравятся всякие нелюди?

— А что ж делать, если только нелюди… нормальные! — с дерзостью вскричала она, утирая кровь с разбитой губы. — Ты задумывался хоть раз, что за жизнь у меня?! Да удавлюсь лучше, чем так жить!

— Жизнь у тебя плохая? Да ты всегда имела, что хотела… А теперь решила избавиться от меня? К рукам всё прибрать?! Заперла меня в борделе, чтобы я сгорел там заживо! Но вышло ещё хуже! — он указал пальцем на свое лицо, белое, обросшее черной щетиной, с ужасным ожогом с левой стороны, из-за которого почти не видно было шрама.

— Я не запирала! — заорала Марина, ударив себя ладонью в грудь. Она вжалась в диван, подобрала под себя ноги, строя из себя саму невинность. — Клянусь, не запирала! Я просто прикрыла, автоматически, случайно… Может, они сами защелкнулись!

— Не ври! Сами защелкнулись!.. Я слышал, я помню, как ты проворачивала ключ в замке! Пусть горит, подумала, пусть сдохнет, я всё себе заберу, избавлюсь от него!

Со зверским выражениям лица он снова бросился на неё, нанес пару ударов и потаскал за волосы, но уже без прежнего энтузиазма.

— Не бей, идиот, не бей, я беременна! — решившись, закричала Марина не своим голосом.

— Что?.. Беременна? — Бардаганов даже остолбенел от изумления. — Не от того ли красавца?

— Да! Да, да, да! От него! От тебя разве дождёшься?!

— И ты…. Что? Что теперь? Будешь рожать?

— Не знаю!

Лицо Бардаганова побелело еще больше. Он стоял с ошарашенным видом, изумленный новостью, не готовый к такому. Вдруг глаза его прищурились, и он слегка подался вперед, вглядываясь в лицо жены.

— Да у тебя кожа посерела! Как я сразу не заметил?

— Что? Нет, нет, о чём ты?!

— Всё о том же! Спала с тем уродом, дура! И беременная от него! И теперь сама станешь такой же! Оно ж передается…

— Не ври!.. Избил меня, теперь этим хочешь добить!

Она бросилась в коридор, включила свет и застыла перед зеркалом, вглядываясь.

— Это оттого, что ты ударил меня, — пробормотала она, наконец, с надеждой в голосе.

— На другую щеку посмотри, — снисходительно басил Бардаганов, — на руки посмотри!

— Этого не может быть! Надо что-то делать! Вези меня в клинику, куда угодно, я…

— Ха-ха! Ишь, как запела! — жестокосердно, смакуя, выговаривал каждое слово Бардаганов. — В клинику её вези! А в дурдом не хочешь? На кой черт ты мне нужна, в клинику тебя везти?

— Ты что, допустишь, чтобы твоя жена…

— Какая ты мне жена! Беги к своему серому! Скоро посереешь, почернеешь, как он, с тебя будет капать серая кровь, серый пот…. Представь, что с тебя будет литься при месячных!

— Закрой рот!

— А кого ты родишь? Такого же красавца, монстра, чудовище! Мне, белому человеку, пристала ли такая жена!

— Пристала или нет, а никуда ты не денешься!

— У меня белая кровь! Представляешь? Не веришь? Смотри!

Он поддёрнул халоши джинсов, и Марина увидела, что обе щиколотки у него забинтованы.

— Вот, присохла. Проклятые крысы! И откуда они взялись? Это не просто так…. Что они еще выдумали в своих лабораториях?

— Какие еще крысы?

— Они защищали твоего красавца! Или случайно? Да нет, нет! Они были такие быстрые, такие…

Он замолчал и тяжело, глубоко вздохнул. Дышать ему стало тяжело, и он свалился в кресло, жалобно скрипнувшее под весом могучего тела, после чего извлек из кармана джинсов баллончик и припал к нему ртом.

— Этих баллончиков надо миллион… что они со мной сделали! Без кислорода я уже не могу…. Ты слышишь или нет? Мне, который жизнь прожил на буровой, запах нефти пропитал меня насквозь, теперь нужен чистый воздух, чистая вода! Я осушал озера, вырубал тайгу, теперь мне нужна природа, экология! Что за бред!..

— Допился, алкаш! — воскликнула Марина. — Я тебе сколько раз говорила…

— Да умолкни, ты!.. — взревел Бардаганов, втискивая баллончик обратно в карман. Кстати, о выпивке… неужели я теперь и сотку не потяну? Нет, не-е-е-т, не может такого быть!

Он вскочил на ноги, бодрый и резвый после кислорода, бодрый и резвый после посетившей его мысли о выпивке, и широким шагом, всем видом излучая решимость, подался на кухню. Достав из шкафчика початую бутылку «Абсолюта», он налил в стакан и сделал пару глотков.

— Ну, вот, а я думал, что и жизнь кончилась….

Он допил одним махом и открыл холодильник, высматривая, чем бы закусить. Вдруг глаза его округлились, и он перегнулся, схватившись за живот и извергая на пол всё, что влил в себя только что. Отплёвываясь, отхаркиваясь, он чуть не свалился от внезапно нахлынувшей слабости и тошноты, с трудом добрёл до комнаты и упал на диван.

— Я ж говорила, допился до ручки! — злорадно зашипела Марина. — А ещё меня обвиняешь, что я дверь какую-то закрыла! Белка уже! Лечиться надо, а он руки распуска…

Вдруг она, отскочив в сторону и налетев на журнальный столик, заорала так, что у Бардаганова едва не заложило уши. Статуэтка эфиопского воина с копьём в руке, которая стояла на столике, упала на паркет и раскололась на части. С изумлением Бардаганов увидел непомерно крупную чёрную крысу, которая принюхивалась, задрав нос, неподалеку от мебельной стенки. От окна, балансируя голыми хвостами, к ней семенили еще две, поменьше размерами.

— Крысы, мама, сделай что-нибудь! — закричала Марина, подёргивая судорожно согнутыми в локтях руками и прижимаясь к стене. — Откуда они здесь? Да что ты сидишь!

Крысы не проявляли никакой агрессии, а лишь мирно принюхивались. Первая, самая крупная, повела хвостом и начала обеспокоенно сновать взад-вперёд. Две других застыли, наблюдая за нею, лишь кончики их хвостов подрагивали от напряжённого внимания. После этого они слаженно издали пронзительный писк, и, словно по команде, ринулись из комнаты. Через долю секунды самая крупная из них вернулась, запищала и снова бросилась в коридор, после чего опять вернулась и застыла, словно чего-то ожидая от людей. Бардаганов поднялся из кресла, завороженно глядя на это действо, и сделал шаг к крысе. В ответ на это тотчас примчались остальные и с порога злобно зашипели на него.

— Они тебя защищают! — Чувствуют своих!.. Ты будешь такой же серой, черной, как они, и поэтому… они хотят, чтобы ты шла с ними! Ха-ха! Вот это цирк! Смотри, твоя сущность крысиная!

— Заткнись! Убери их к чёртовой матери!

Марина забилась в угол, сломав ветку огромной монстеры и чуть не сбросив со стойки плоский телевизор. Глаза ее округлились от ужаса, взгляд был прикован к непрошеным гостям. Одна из крыс быстро подскочила к ней, впилась зубами в полу халата и потянула. Марина завизжала, но крыса тянула не переставая, дергала халат и упорно семенила лапками.

— Давай, иди с ними! Будешь крысиной королевой! — злобно орал Бардаганов, — все вы теперь заодно! Найдешь своего серого красавца, родишь такого же, и будет охранять вас свора крыс! Но только напрасно — я своё доведу до конца!

Последнюю фразу он произнёс изменившимся, глухим голосом, в котором клокотала лава. Тёмные глаза его, казалось, потемнели ещё больше.

Вдруг пол под ногами их вздрогнул, заметно качнулась люстра, в серванте звякнула посуда. Крысы, метнувшиеся в коридор, быстро вернулись, и с тихим, тревожным писком, уже втроём, впились в халат Марины. Они тянули с такой силой, что халат стал трещать и рваться, а Марина никак не могла решить, что ей делать, не в силах преодолеть страх перед этими тварями. Пол снова вздрогнул, и Бардаганов рявкнул, матерясь и бросаясь к выходу:

— Что стоишь, как прибитая! Землетрясение! Они чувствуют своего, спасают своего! Вон как оборачивается!

Он расхохотался и громко щёлкнул замком входной двери, словно передёрнув затвор автомата. Смеялся как-то дьявольски — весело, во всё горло, будто и не было опасности. Он шёл впереди, крысы следовали за ним, отпустив халат Марины, но постоянно останавливались и оборачивались, удостовериваясь, что она не отстает. Когда они добежали до первого этажа, ступеньки заходили под ними ходуном, чудом удерживаясь в гнездах. Сверху донёсся звон стекла, что-то мощно грохнуло, клубы пыли заполонили пространство лестничных пролётов, закрыв обозрение, забиваясь в рот и нос. Вслед за Бардагановым, похолодев от страха, на улицу выбралась Марина.

Едва они успели добраться до детской площадки, новый мощный толчок сотряс землю. Часть стены их подъезда, словно в замедленной съемке, отделилась от здания и с глухим грохотом рухнула, подымая тучи пыли. Из этой пыли, клубившейся и наседавшей как неизбежная кара, вылетали бившиеся о землю обломки, которые, словно специально, продолжали нестись вослед людям. Пожилую женщину, отбегавшую в страхе, задел по плечу один из обломков, и она молча и тяжело упала, тотчас ревниво укрытая пылевой тучей. Десятки людей, одетые кто во что, босиком и в домашних тапочках, бежали, ковыляли, хромали подальше от напасти. Вслед за последним подъездом рухнул каркас первого, заглушая крики ужаса и плач тех, кто успел добраться до детской площадки. Дом напротив тоже не выдержал, часть его обрушилась под аккомпанемент криков; люди могли лишь бессильно наблюдать за происходившим. Земля то ходила под ногами ходуном, то мелко дрожала, словно живое существо, которое получило смертельное ранение и билось в агонии. Люди кричали, выискивая близких, орали от ужаса, не зная, куда деваться, создавая в разыгравшемся воображении ужасы ещё большие. Вот-вот земля разойдётся под ногами, в надёжной до сих пор тверди зазмеится трещина, сначала маленькая и безобидная, но она быстро разрастётся, породив десятки таких трещин, от которых некуда будет деваться. Не взлетит же человек, как птица, спасаясь от напасти, и останется один путь — низвергнуться в бездну и умереть в её чреве, которое кипит раскаленной лавой и напоминает ад. А может, и в воздухе, в небе тоже не будет спасения, ведь беда не ходит в одиночку, век суждено человеку страдать, и нет ему счастья, негде преклонить голову, сказав: я дома.

Но в короткое время земля, наконец, успокоилась, толчки прекратились. Люди бродили вокруг завалов, боясь подойти поближе, как к чему-то неведомому, ужасаясь произошедшему, создавая в воображении — что произошло с теми, кто не успел выбежать из домов. Женские крики и плач не прекращались.

— Как это мы успели выбежать? — ужаснулась Марина, глядя на развалины собственного дома. Она уже забыла про крыс, а их и не было нигде видно, словно они стали бесплотными тенями, которыми повелевал кто-то могущественный. Сделав свое дело, они скрылись с глаз людских.

— Боже мой! — продолжала причитать Марина. — Почему наш подъезд рухнул? Ну почему — наш?! Да кто они такие… что у них всё нормально, а мне теперь негде жить!..

Она кричала это во весь голос, с надрывом, не скрываясь. Медленно переставляла она ноги мимо уцелевшего соседнего подъезда, с ненавистью пожирая глазами выстоявшие стены, словно они были виноваты в её страданиях. Зрачки её сверкали недобрым блеском, лицо словно похудело в короткое время, осунулось, выражение на нём стало до того злым и циничным, что, казалось, эти чувства обрели плоть и их можно было нарезать ножом. Весь вид её говорил о том, что она, не задумываясь, выгнала бы кого-нибудь на улицу, лишь бы завладеть жильем. Но в голове её проносились видения ещё более жуткие: её подъезд, её дом уцелел, выдержал напор стихии, и гордо возвышался неодолимой крепостью. Взамен этого рухнули подъезды, дома других людей, которым в реальности повезло больше. И вот, теперь пред её внутренним взором эти люди лежали под руинами, с раздавленными плитами головами, с оторванными руками-ногами, залитые кровью — и пусть, пусть! Сколько никчемных людишек на земле! Лишь бы её счастье было неизменно! Выживает сильнейший, хитрейший, наглейший!..

И вдруг в тот момент, когда она остановилась, подняла руки и сжала кулаки, выражая укоризненную ненависть, рухнул соседний подъезд, о котором она соблазнялась. То ли он был уже смертельно болен и держался на честном слове, то ли произошел ещё один толчок, слабый и почти неощутимый, то ли и так всё было предрешено, но медленно и поначалу бесшумно бетонные плиты дома начали неудержимо оседать. Тотчас все вокруг утонуло в море пыли, грохот сотряс воздух, раздались новые крики изумления и ужаса. Радость, дикая, первобытная радость доведённой до отчаяния Марины стала переполнять её, и она забыла об опасности, подойдя слишком близко к кипящему котлу катастрофы.

Обломок бетонной плиты, неестественно медленно вылетев из каменной мясорубки, словно обретя способность противостоять земному притяжению, попал ей в голову, проломив череп. На землю она упала уже мертвой.

Бардаганов медленно подошел к ней, не обращая внимания на клубившуюся вокруг пыль. Он сразу понял, даже не присматриваясь, что помощь ей уже не потребуется. Он слегка пригнулся над ней, сам не зная, что высматривает в бездыханном теле с нелепо подогнутой ногой и кровавым нимбом вокруг головы. Несколько минут назад он сам избивал её и готов был убить, отомстив за всё, сотворенное нею, а сейчас почувствовал и боль, и жалость, и бешенство оттого, что всё решилось без него. Они были с ней похожи, и за эту похожесть, за редкое сродство душ он даже, может быть, простил бы ей всё! Молодость на мгновение вдруг вернулась к нему, ночи его с Мариной свиданий, тёплые летние ночи под луной, под яркими драгоценностями звезд; дни его беззаботной юности, когда чистота души и вера в хорошее настолько вытесняют всё зло мира, что, кажется, и нет его на земле вовсе!

Но у него не было времени слишком долго предаваться воздействию глупых воспоминаний, он не мог себе этого позволить. Тотчас в его голове возник образ врага, виноватого во всех бедах. Он сжал кулаки и медленно отошёл от тела жены.

— Говорили же, предупреждали! — услышал он ожесточённые выкрики. Неподалеку, у детской площадки, где собралось десятка два народу, мужчина в семейных трусах и рубашке, босиком, со смешным, всклокоченным хохолком на голове, что-то доказывал людям.

— Это из-за нефти всё! — кричал он. Качали, качали, всё мало им! Вот и образовалась пустота в земле, от этого землетрясение!

— Что ты врёшь! — заорал Бардаганов, подступая ближе и с ненавистью глядя на него. — При чём здесь пустота! Несёшь, чего не знаешь!

— Я знаю!

— Закрой рот! Ты слышал, что на буровой теракт был?

— Какой теракт? При чём здесь …

— Взорвали буровую, сожгли цистерны, огонь пошёл дальше под землю…

— Как это может быть — под землю? Без кислорода гореть не бу….

— Ты сильно умный? Всё знаешь, что будет, а что нет? Дослушались уже умников, вот, пожалуйста! — орал Бардаганов, оборачиваясь к людям, которые, глядя на его устрашающее лицо, мимовольно пятились. — А оно взяло и загорелось! Взяло и взорвалось, и землетрясение вызвало! Несмотря на умников, которые постоянно нам воду мутят!

— А кто теракт сотворил? — спросила женщина с ребёнком лет трех на руках. Ребёнок уже не плакал, но что-то мычал нераборчивое.

— Не слышали разве про серого? Который бродит по городу, ест падаль и дышит дымом? Это он всё!

— Что-то слышали.

— Слышали, а теперь ещё и увидите! Это чудовище, выродок, он скоро и людей жрать начнет! Живьём есть будет! Ему только и давай, что пожары и разрушения вокруг!

Бардаганов перевёл дыхание, с остекленевшими глазами пошел куда-то, но, сделав шагов пять, остановился и злобно взглянул на мужчину в трусах, который ему возражал.

— Да что вы придумываете! — не удержался тот и коротко, с едкой иронией засмеялся. — Козла отпущения нашли! Сами во всём виноваты, а на кого-то сворачиваете!

— А ты не журналист случайно? — вызверился на него Бардаганов и так прищурился, словно журналисты был самыми злостными врагами человеческой природы. — Тот тоже журналистом был! Везде нос совал, все на свой лад переиначить хотел! Да не на свой, а по указке, понятное дело, действовал! Вот и добился! Ешьте теперь, не подавитесь!

— Не журналист я… Да и при чем здесь…

— Теперь и буровой нет! — вёл свое Бардаганов, — Вот при чем! Нет буровой — нет, работы, конец городу!

— Ему и так конец! — не сдавался мужчина. — Только и можете, что дармовое брать! Мозги бы уже включали и брались за настоящую работу, а не только гадить!

— Если бы буровая работала, отстроили бы город, наладили бы всё! — рычал Бардаганов.

— Правду он говорит! — воскликнула женщина с ребёнком. — Мёртвых бы похоронили — что ж сделаешь! А буровая — будущее! А так — вообще ничего! А ты свой рот открываешь! — бросила она мужчине в трусах, презрительно оглядев его с ног до головы. Ребенок на руках её заплакал. — Чем я ребёнка кормить буду? А всё из-за таких, как ты!

— Мёртвых бы похоронили? А я не хочу больше никого хоронить! Мы только и делаем, что кого-то хороним! Сколько можно!

— А из-за кого мы хороним?! — ревел Бардаганов. — Из-за таких, как ты!

— Терпим всяких — дожились! — закричали в толпе.

— Головы о камни им поразбивать — только так надо!

— Тут пашешь, как проклятый, — а они на шее сидят!

— Очищать город от всякой швали!

— Убивать надо!

Крупный мужик, с красными глазами, в спортивных брюках и майке, из под которой выбивались густые чёрные заросли, подошёл к бунтарю в трусах и двинул его кулаком в лицо. Тот не ожидал; иронично — ошарашенная улыбка не сходила с его губ до самого удара. Смешно попятившись, он взялся обеими руками за лицо.

— Правильно! — закричала женщина.

— Защищает всяких!

— Значит, и сам такой!

— Сколько можно терпеть!

Подошло ещё двое мужчин. С перекошенными от злобы лицами, исполняя свой долг, они по очереди пихнули жертву кто ногой, кто кулаком.

— Да кто так бьёт? — завёлся первый, в майке, — надо чтоб урок был! На всю жизнь!

Неуклюже, но сильно, он ударил еще несколько раз. Бунтарь упал, издавая неясные звуки, то ли пытаясь оправдаться, то ли возмущаясь. Его обступили и стали бить ногами, матерясь и злорадно посмеиваясь.

— А что за серый? Кто он? Где он? — проревел мужик в майке, пытаясь отдышаться.

— Здесь он, в городе, — обронил Бардаганов. — Найти надо.

— Найдём!

— Никуда не денется!

— Но он опасен! — подогревал Бардаганов. — Голыми руками не возьмёшь!

— Найдём в руки что-нибудь!

— Пора кончать во всякой сволочью!

— До чего довели! Никакой жизни нет!

24

Котиль проснулся от сотрясения земли. Он не сразу сообразил, что это было, а когда понял, вскочил так поспешно, что сильно ударился о низкий бетонный потолок подвала. Пока он отходил от удара, присев и водрузив обе ладони на голову, сверху что-то грохнуло с потрясающей силой. Постояв некоторое время на корточках, тихо и неподвижно, как мышь в норе, почувствовавшая близость кота, он пошёл к выходу.

Дверь в подвальное помещение девятиэтажки, с наполовину выбитой в верхней части доской, которая ощерилась обломками, не открывалась. Котиль рванул за ручку сильнее. Ручка осталась у него в руке, и после этого усилия он почувствовал тошнотворную, клонящую к земле слабость. Он уже долго ничего не ел, долго дышал относительно чистым воздухом, что с каждым днём становилось для него всё более губительным. Отшвырнув ручку, он отошёл, пригибаясь под низким потолком и соображая, где выбраться наружу без лишних усилий.

В подвале было темно. Узкая полоска света падала из маленького оконца, пролезть в которое могли только кошки. По левую руку было устроено пару сарайчиков, с мощными запорами и торчавшими из них ржавыми болтами. Справа в полумраке чернел вход вглубь подвала, грубостью бетонных блоков напоминавший лаз в какие-нибудь мифические катакомбы. Котиль осторожно двинулся туда, опасаясь снова удариться головой. Здесь было ещё темнее; лишь узкая полоска света падала из далёкого окна, напоминая свет автомобильной фары, в предутренней тьме стоявшего на где — то на другом конце улицы.

Котиль засомневался, стоит ли дальше идти, и вдруг понял, что в подвале кто-то есть. Он остановился и насторожился. Остатки сверхъестественного чутья не покинули его, и он всей кожей почувствовал приближение человека. Уже после этого он услышал шаги и ругань.

— Кто здесь? — спросил он.

Шаги смолкли, и на несколько секунд воцарилась тишина.

— А ты кто? — услышал он развязный хриплый голос.

— Дед Пихто, — ответил Котиль в унисон.

Шаги возобновились. Котиль сделал несколько шагов назад, где было светлее. Из входа вглубь подвала показались две фигуры. Один, высокий и худой, как скелет, был одет в футболку на три размера больше, чем надо, висевшую на нем, как на огородном пугале. Второй был маленького роста и мог ходить по подвалу, не пригибаясь. Несмотря на лето, он был в чёрном ватнике, из прорехи на рукаве которого торчал клочок ваты. Оба заросли недельной щетиной, в позах и движениях их сквозило напряжение.

— Еда есть? — без церемоний спросил худой, всмотревшись в незнакомца и решив, что он не представляет опасности, — водка, бабки?

— Сам голодный, — ответил Котиль.

— Бабки давай! — скомандовал худой и подошел ближе.

— Счас. А дедки не надо?

— Ты чего, не понимаешь?

Он схватил Котиля за футболку, но тот крякнув, выкрутил ему руку. Худой вскрикнул, выматерился и отступил. Тотчас Котиль почувствовал новый прилив слабости и выругался про себя. У маленького в руке появился пистолет.

— Выворачивай карманы, бомжара, живо!

Пока Котиль соображал, что ему делать, где-то рядом раздался странный писк. Его услышали все и застыли. Писк снова повторился, уже с каким-то стрекотанием, странным и непривычным для человеческого уха. На полу в полутьме что-то двигалось.

— Это крысы! — воскликнул худой, пятясь и ругаясь. — Ну-ка, пошли отсюда!

Он притопнул ногой и снова выматерился. Но крысы, размером чуть ли не с котов, не отступили, а наоборот, еще приблизились, медленно и уверенно. За ними из темноты показались твари поменьше. Они семенили, попискивая и потрескивая, подступив к противникам Котиля, не замечая, казалось, его самого.

— Ты смотри, сколько их! — закричал маленький. — Что за ерунда!

Он тоже пятился и водил пистолетом из стороны в сторону, словно пытаясь испугать этих тварей видом оружия.

— Не вздумай стрелять! — предупредил худой.

— А что делать! Сожрут ведь!

— Патронов мало! Пусть жрут его! Застрели бомжару, они на кровь кинутся, и…

— А чё, идея! Ты, Кащей, голова.

Маленький направил пистолет на Котиля.

— Я не бомж! — воскликнул Котиль и хотел отпрыгнуть в сторону, как вдруг маленький, с пистолетом, заорал дурным голосом и запрыгал на месте, как заведённый.

— Они кусают меня!..

— Стреляй в него быстрее, Заноза! — орал Кащей. — Они жрать хотят, вот и кусают!

Едва Заноза поднял руку с оружием, как крысы снова бросились на него. Он опять заорал, бешено топая ногами и матерясь, и крысы так же быстро отступили. Заноза застонал, голос его стал жалостливым и писклявым; попятившись, он уселся на кучу мусора, опёршись плечом о бетонную стену, словно смертельно устал от всего этого. Крысы затихли неподвижной массой, выстроившись почти правильной дугой между Котилем и его врагами, как войско перед битвой.

— Дай сюда! — рявкнул Кащей, и потянулся было к пистолету, но крысиное войско пришло в движение, молниеносно приблизившись к нему. Кащей замер, испуганный таким быстрым реагированием, рука его остановилась на полпути. Тут же остановились и крысы. Кащей едва заметно повёл рукой, и подвальное войско двинулось, предупреждая о своих намерениях.

Кащей выругался и опустил руку. Крысы замерли, лишь десятки их глаз поблескивали в полутьме жутким светом.

— Да кто ты такой?! — бросил Кащей Котилю дрогнувшим голосом, — они чего, защищают тебя?

— А ты думал, — ответил Котиль и присел на деревянный ящик, громко и противно скрипнувший под его весом. Очередная волна слабости нашла на него, он почувствовал удушье, грудь его вздымалась всё сильнее. Он увидел, что одна из крыс, застывшая неподалеку, пристально глядит на него немигающим взором. Что-то странно — всепонимающее уловил он в этих поблескивавших слабым светом глазах, какие-то невидимые нити связи с этими существами почувствовал он, словно был членом их стаи, без которой не мог существовать, как и стая без него.

Животное, развернувшись, быстро засеменило к основной массе. Тот час там произошло движение, громкий писк, стрекотание, и еще бог знает что послышалось из этой каши. Котилю показалось, что они дрались между собой, разрывая друга друга в клочья. Раздался еще писк, но уже слабый, затихающий, будто предсмертный. От скопища отделилось несколько животных, что-то волочивших. Котиль понял, что это тушка убитой крысы. Они притащили её ему под ноги и отошли. При слабом свете из отдалённого окошка он увидел на серой тушке тёмное пятно крови.

Он взял теплую, податливую тушку, поднес ко рту и осторожно погрузил в нее зубы. Шкура была жесткой, но вкусной, по подбородку потекла кровь.

— Фу! — заорал Кащей и сплюнул от отвращения. — Что ты ешь! Как ты можешь!..

— Да он крысиный командир какой-то! Я истеку тут кровью, пока вы… — застонал Заноза, ладонью вытирая с ноги кровь. — Дайте что-нибудь перевязать… быстрее!

Кащей отыскал в грудах мусора какую-то тряпку, и, небрежно встряхнув её от пыли, швырнул Занозе. Тот неуклюже стал наматывать её на ногу. Тем временем Котиль ел, наслаждаясь вкусом крысиного мяса и чувствуя, как силы прибывают к нему прямо на глазах. Крысы приволокли к его ногам ещё тушку. Они, казалось, готовы были передушить половину собратьев, лишь бы он удовлетворил голод.

Когда Котиль, не доев, отложил тушку, он уже чувствовал себя лучше. Дыхание его ещё было затруднено, и он думал, как бы хорошо сейчас дорваться до какого-нибудь пожарища, чтобы вволю надышаться дымом, пропитаться дымом, приняв его в свою плоть и кровь. Он снова злобно поиронизировал над своим желанием, над своей жизнью — до чего он дошёл! Но зато он чувствовал себя достаточно сильным.

— Вы кто? — спросил он с другой интонацией в голосе, с повелительными нотками, выплевывая крысиную косточку.

— Слушай, забери ты своих крыс, — прохрипел Кащей. — Они ж слушаются тебя…

— Заберу, если будете отвечать на вопросы и не делать глупостей. Кто вы? На бомжей не похожи… и оружие у вас есть.

— Мы нашли его, — уверенно сказал Кащей. — Да, нашли, а так мы… трубы ремонтировали… а тут что-то как грохнет сверху.

— Врёшь. Трубы они ремонтировали, а меня убить хотели. Ну-ка, взять их! — рявкнул вдруг Котиль и повелительно воздел руку. Крысы вздрогнули, и, словно понимая его слова, с угрожающим потрескиванием двинулись к Кащею с Занозой. Те подскочили, вжались в стену, но бежать было некуда.

— Забери их, мы все расскажем!

— Уголовники? Сбежали, что ли? И что, много людей убили?

— Да никого мы не убивали! За кого ты нас принимаешь!

— Сколько? Троих, четверых? Десятка два? Брось сюда пистолет!

— Куда? Счас, пистолет! — метался в стиснутом пространстве Кащей, лихорадочно поглядывая под ноги. — Не бросай, это наша единственная защита! — приказал он Занозе, углядев в его позе нерешительность.

— Какая защита? — иронично протянул Котиль. — Разве он вам поможет? Сколько там патронов? А крыс сколько? Бросай сюда!

— Не бросай! Крыс-то много, а ты один! Думаешь, он не успеет выстрелить пару раз! И конец тебе!

— И вам тоже.

— Зато и тебе!

Котиль поднялся с ящика и пошел к ним. Крысы, словно по команде, в секунду расступились, почти не толкая, не налетая друг на друга, организованно образовали проход, как тренированный отряд, подчинявшийся приказам командира.

— Убей его! — без уверенности в голосе прохрипел Кащей, — чего ты ждешь?

Заноза нерешительно выставил пистолет, но рука Котиля через мгновение вцепилась в ствол и вырвала оружие. Кащей, злобно выматерившись и решившись, бросился на него, но Котиль без труда отбросил его на несколько шагов. Упав, Кащей ушибся спиной о кучу мусора и некоторое время не мог дышать, хватая воздух, как рыба. Крысиная масса, шевельнувшись, подалась вперёд, не нападая; у самого лица Кащей видел горящие глаза. Заноза, сам не зная для чего, приподнял руку, и Котиль воспринял это как угрозу. Он схватил его кисть и выкрутил ее. Уголовник заорал, будто руку ему оторвали, и неуклюже свалился набок. Крысы затихли, замерли на месте, сжавшись плотной стаей в готовности, если понадобится, нападать.

— Мразь подвальная! Убийцы! Из-за таких, как вы….

— Ну, у тебя и силёнок… — пробормотал Кащей, приложив ладонь к груди. — Кто ты? И крысы, и силища…

— Много будешь знать…

— Слушай, а чего ты в подвале, а? В бегах, что-ли? Ну да, а чего б ты здесь ошивался! Пошли вместе, мы тебе пригодимся!

— Зачем вы мне?

— Кстати, землетрясение было. Слышал, как грохнуло? Завалило, наверное, все. Вот подфартило, а? Искать ведь не будут теперь, ни нас, ни тебя. А в развалинах и золотишко можно найти, и деньги. Под видом спасателей шнырять будем… и найдём! Людишек в завалах наверняка много, на том цепочка, на той серёжки.

— Да пошёл ты!

— Подумай, не спеши! Может, ты другого чего хочешь… так расскажи, вместе обсудим. Вместе оно легче всё, — он уселся, тяжело дыша, закашлялся, кашлял долго и сухо; сплюнул, взявшись за грудь, и снова повернул голову к Котилю.

— Тот выход завалило, — Кащей указал на дальний край подвала, — а выбираться как-то надо. Опять же вместе легче.

— Сто лет вы мне нужны, — медленно произнес Котиль, уперевшись головой в бетонный потолок, стоя неподвижно в подвальной полутьме, рядом с кучей всякого хлама. — Никто мне не нужен!

Краем глаза он заметил, как крысиная стая взволновалась после этих слов, как море в предвестие шторма, едва слышно пискнула, словно возражая. Он взглянул на темную массу с бесчисленными проблесками глаз. Эти подвальные монстры явно понимали человеческую речь, улавливали мысли, чувствовали настроение. Он не ожидал такой поддержки, не хотел такой помощи; он не нашел её, придя в собственный дом, а тут — бог знает что!

— А кому мы нужны? — тоскливо протянул Кащей и снова, отхаркнув, сплюнул в песок. — Такие же бродяги. Вот нам и надо объединиться, чтобы проще было против всех этих.…

Он сжал кулаки и затрясся в непритворной ненависти, отчаянии.

— Как они меня все достали… — продолжал Кащей. — С самого детства достали. Ты что, думаешь, я всю жизнь по подвалам шастал? Э-э, нет! — он убежденно покачал указательным пальцем перед носом. — Люди — сволочи, вот и всё!

— Ты что, разжалобить меня хочешь? — бросил Котиль. — Вы убить меня только что хотели, и крысам скормить!

Крысиная стая, затихшая было, едва заметно зашевелилась, словно обеспокоенная сказанным.

— Нужен ты мне, жалобить тебя!

Некоторое время в тёмном пространстве подвала стояла непривычная тишина. Словно все слова были сказаны, все споры разрешены, и здесь, в подвале, населённом изгоями, хотя бы на некоторое время воцарился такой желанный мир.

— Ладно, выбираться надо отсюда, — обронил Котиль.

Он снова подошел к двери, ручку которой оторвал, и ударил по ней ногой. Доска треснула и вылетела наружу, впустив внутрь, в обитель полутьмы, еще толику света, в котором заискрились и заиграли тысячи пылинок. Он ударил еще раз, взялся обеими руками за край образовавшегося пролома и потянул на себя. С противным скрежетом дерева о просевшее бетонное перекрытие дверь поддалась. Он рывком, под протестующий скрип досок, распахнул её и выбрался наружу.

Перед входом громоздились завалы железобетонных панелей, ощетинившиеся гнутой, вырванной из своих мест арматурой. Стеной стоявшая пыль забивалась в нос, рот, скрипела на зубах. На развалинах дома напротив, шагах в пятидесяти, догорал слабый огонь, дававший серый дым, который смешивался с клубами пыли. Кричали люди, сновавшие по завалам в попытках кому-то помочь, словно они могли руками поднять бетонные плиты, исцелить изувеченных, воскресить мертвых.

Котиль вышел из подвала, умостив пистолет в карман джинсов, перелез через гору бетонного крошева и пошёл к завалам. Он увидел, как мужчина в спортивных брюках и яркой футболке, с большим животом и растерянной физиономией, неуклюже взобрался на завалы и что-то кричал, пригнувшись к блокам. Котиль подошел ближе, обернувшись посмотреть, следует ли кто за ним. Крысы следовали, но на приличном расстоянии. Они прижимались к завалам, прятались среди бетонного хаоса, укрывались в присыпанной крошевом траве. Над завалами у подвала показалась коротко стриженная голова Кащея, который опасливо осматривался по сторонам. Котиль взобрался к мужчине в яркой футболке и сразу понял ситуацию.

Из глубины руин доносился слабый старческий голос, видно было руку с дряблой кожей, протянутой из-под панели, слабые пальцы, которые вцепились в бетон. Сверху лежал кусок, отколотый от плиты и присыпанный мусором. Из панели, которая вздыбилась по соседству, торчали две арматурины.

— Отойди, — сказал Котиль мужчине, который бессвязно что-то лопотал и нерешительно топтался на месте. Тот посмотрел на него с оскорблённым достоинством. Но тотчас во взгляде его, который приклеился к серому лицу Котиля, промелькнули изумление и страх. Он отошёл, делая неуклюжие шажки среди завалов. Котиль взялся за кусок бетона, который лежал сверху, и легко сбросил его вниз. Кусок ухнул и замер, надломившись посредине. Котиль подступил к панели, лежавшей под углом, взялся за арматурину и потянул. Панель сдвинулась на пару сантиметров; он отпустил, и она села назад.

— Я приподниму, а ты залезь и вытащи его, — сказал он мужчине, не отводившему глаз от его серого лица.

— Да ты что? — со страхом пробормотал тот. — А если ты не удержишь?

— Удержу. К тому же она под углом, полностью не ляжет.

— Нет. Нет! — замотал тот головой и попятился, словно ему неудобно было стоять; массивный живот его затрясся под футболкой. Из завалов донёсся болезненный стон.

— Ладно, я попробую поднять…

Котиль уперся ногами поудобнее, взявшись за две арматурины. Обломок стены был небольшим, но обычному человеку, конечно, не под силу. Жилы на шее Котиля натянулись как канаты, лицо посерело ещё больше, но панель поддалась. Поставив её вертикально, он перевёл дыхание, после чего, наддав плечом, толкнул дальше. Она грохнула, подняв облако пыли. Котиль увидел старика в спортивном костюме, беспомощно лежавшего рядом с отопительной батареей и обломками кухонного стола. Нога его была неестественно выгнута, брюки были в крови.

Мужчина, бормоча как заклятие, «папа, папа», подобрался к нему и стал подымать. Тот застонал, сказал, чтоб не трогали его, но сын бормотал, что надо, что сейчас приедет «Скорая», придут врачи.

— Что с ногой? Что, что с ногой? Ничего, вставай на одну. Я буду держать. Что ж ты не бежал… не успел… я же говорил тебе, звал!

— Кого ты звал, когда, я не слышал…

— Как не слышал, да ты что! Я не оставил бы тебя, нет! Нога перебита? Ничего не кричи, потерпи… ничего страшного… Да это ж только что плитой придавило. Раньше ничего… а только что! Этот вон подымал, я ж говорил — не тронь! Спасатели приедут, техника…

Он дотащил старика до травы, положил там и обернулся к Котилю, молча наблюдавшему за действом.

— Это ты плитой придавил! Целый он был, а вот только что…

— Она дальше упиралась, не могло такого быть, — сурово проговорил Котиль.

— Нет, не-е-ет, — протянул мужчина и потряс головой. — Кто ты вообще такой… гляньте, серый весь, странный…

Подошла женщина средних лет, в домашнем халате, вся в слезах, с потёками туши под глазами.

— Господи, что это, а? — заголосила она, перекрестившись. Взглянув на Котиля, она умолкла и перекрестилась снова. Подбежал мальчик лет пяти, громко заревел и вцепился женщине в халат. Старик на траве застонал, страдальчески глядя в небо.

— Конец света, не иначе! — возвестила женщина, крепко прижав голову ребёнка к бедру. — Серый человек… я слышала, говорили о нём! — она уже с явным страхом взглянула на Котиля и потащила ребенка от греха подальше. — Антихрист!.. — прошептала она, постоянно оборачиваясь и не переставая креститься.

— Я помочь хотел, — вызверился Котиль.

— Это из-за него всё! — уже смелее запричитала женщина, отойдя подальше, но в глазах её стоял ужас. — Наделал делов… а теперь помочь!

— Всем, всем поможем! — заорал вдруг Кащей, подходя и азартно потирая руки, — мы спасатели, сейчас будем завалы разбирать…

— Крысы! А-а-а! — закричала женщина, увидев прильнувших к обломкам тварей, и отбежала в сторону. — Что это, конец света, не иначе… антихрист, крысы! Не надо нам вашей помощи! С такой помощью… прямо к чертям в пекло и угодишь!

Котиль спустился с груды разбитых панелей и медленно пошёл вдоль развалин. К руинам соседнего дома подъехала пожарная машина, оглашая воздух звуками сирены. Там, где раньше был первый подъезд, над грудами подымался густой дым, из завалов местами выбивались языки пламени. Котиль пошел туда, чувствуя, что крысы, стараясь меньше попадаться на глаза, следуют за ним. Сколько их, интересно? Сотня, тысяча? И чего хотят?

Натура Котиля раздвоилась, и это странное раздвоение, он чувствовал, сейчас было некстати. Он знал, хотя и не хотел в этом признаваться, чего хотят крысы, по крайней мере те из них, что были крупнее и темнее цветом. Он чувствовал — они с ним одной крови. Они серые, как и он, для жизни им, как и ему, нужны нужна грязь, дым пожарищ, тухлое мясо — всё то, что для обычных созданий, в первую очередь людей, смерть. А что же им, этим обычным людям, жизнь?

Они, переродившиеся крысы, подчинили и повели за собой рядовых обитателей подвалов. Теперь они собирают армию, чтобы отвоевать себе территорию, толику жизненного пространства в этом начавшем перерождаться мире. Они чувствуют в нём, сером человеке, вожака, потому что он умный, сильный и живучий. А умнее ли он этих бестий, осознающих всё на уровне чутья, сильнее ли бесчисленного множества неустрашимых воинов, более живуч ли он, чем эти гении выживания?

Он чувствовал некую ответственность перед хвостатой армией, семенящей вслед за ним. Он должен вести их, он не может не оправдать их ожиданий. Всё это словно внушала ему серая масса с блестевшими глазами, гипнотизируя его, и противостоять этому гипнозу было нелегко. Вместо людей, отвергших его, он обрёл поддержку подвальных тварей, вместо семьи, оттолкнувшей его, он породнился с крысами!

Он шёл к дымившим развалинам. Огня уже не было видно, он бушевал где-то внутри того, что совсем недавно было человеческим жильем. Подойдя к пожарным, которые неуклюже разворачивали рукав, он схватил его и одним движением разорвал грубую ткань. На него заорали, подскочили, хотели ударить, но, увидев его серое, с застывшей маской ярости лицо, не осмелились. Неспешно он поднялся по развалинам до того места, где из камней валил дым, уселся прямо в его клубах, как на троне мира, и стал глубоко дышать. Что с того, что он теряет месяцы, может быть, годы жизни, вдыхая дым! Он живет сегодня, сейчас; разве нужна ему, такому, старость! Разве будут у него внуки, которым он станет рассказывать всякую чушь о давно ушедших временах, событиях и переживаниях, которые у новых поколений вызывают только насмешку! Разве нужны ему унижающие болезни, вечная кашка для беззубого рта, вся эта никчемная тягомотина загнивания, нищенски обеспеченная долгим рабским трудом! Воистину, всё, что ни делается — к лучшему.

Он чувствовал, что надо набираться сил на сегодняшний день. Город нефтяников, проклятый город, объект его до сих пор бессильной ярости, но и привязанности тоже, разрушен. Буровая, раковой опухолью разросшаяся в тайге, сожжена. В этом обвиняют его. Он ничего уже не докажет, ничего, потому что его не станут даже слушать — рабам правда не нужна. Единственным их желанием есть покорность руке дающего, руке хозяина.

Набирайся сил, воин тьмы, повелитель подвальных чудовищ! Его армия с ним, притихла где-то неподалёку, среди обломков бетонных плит. Лишь вожаки, одной с ним крови, прилегли рядом, вдыхая благодатный дым пожарища. Он увидел двоих уголовников, беспокойно оглядывавшихся, в нелепых одеждах. Они присели с краю развалин, ожидая его, привязавшись к нему, тоже признав его власть, требуя его участия.

Он вспомнил о жене, и сердце его наполнилось болью. Выжила ли она после землетрясения? Институт был старым, ещё советской постройки, добротной кирпичной кладки. Если блочные дома, возводимые в спешке, в режиме экономии, при неизменном воровстве разрушились не полностью — то кирпичный дом должен был выстоять. Должен! Хорошо, что её не было дома.

Его жена, его нерождённый ребенок. Он подумал, что «эти твари» теперь пойдут на всё что угодно. Их и раньше мало что сдерживало, теперь же природными катаклизмами можно оправдать любое количество трупов, любое количество уродов, выращенных в лабораториях, любое вмешательство в сокровенные механизмы природы. Ему следовало поспешить.

Ещё раз глубоко вдохнув горько — сладкого дыма, он увидел, как из-за угла выдержавшего сотрясения земли дома выкатил военный «Уазик». Он остановился у пожарной машины, из него высыпали офицер и двое солдат, вооружённых автоматами. Один из пожарных, неуклюже переставляя ноги в тяжелых ботинках, подошел к ним и стал что-то возбуждённо твердить, показывая рукой в сторону Котиля.

— Эй! — заорал офицер, обернувшись к нему, — иди сюда!

Котиль послушно поднялся и стал спускаться. Крысы, ловко перепрыгивая с камня на камень, по-прежнему стараясь прятаться, в некотором удалении бесшумно последовали за ним. Уголовники, сидевшие на камнях, подозрительно покосились на военных, поднялись и стали неспешно, стараясь не привлекать внимания, семенить в сторону.

— Документы! — скомандовал офицер, расстегнув кобуру пистолета.

— Вы кто такой, чтобы документы требовать? — строгим голосом спросил Котиль.

— Я уполномочен поддерживать порядок в этом районе, капитан Стрельцов.

— Кем вы уполномочены?

— Полковником Свиридовым. Ваши документы!

— Полковник Свиридов только что расстрелян за измену Родине.

— Что?! Что за чушь!

— Повторяю, полковник Свиридов расстрелян. Вы хотите разделить его участь? Капитан Стрельцов, мне нужна ваша машина. И без шуток.

— Стоять! — воскликнул Стрельцов и выхватил из кобуры пистолет.

— Капитан, вы играете с огнем. Говорю вам, объявлено чрезвычайное положение. Свиридов расстрелян.

— Я недавно с ним разговаривал.

— Он расстрелян несколько минут назад.

— Хватит вешать мне лапшу на уши!

— Вы арестованы, капитан.

— Стой, где стоишь!

— Командование группой переходит ко мне.

— Руки за голову!

— Свиридов расстрелян, еще секунда вашего упрямства — и вас тоже расстреляют.

— Я говорю, руки за голову!

— В городе проводят сверхсекретный эксперимент. Контроль на самом высоком уровне. Вы мешаете проведению эксперимента. Отдайте пистолет.

Он увидел в глазах капитана сомнение. Вот оно, то, чего он добивался. Он смотрел ему прямо в глаза, посылая в мозг человека всю мощь переродившегося естества. Он чувствовал, что может это. Но капитан оказался с характером. Вздрогнувшей лишь на мгновение рукой он навёл пистолет на ногу Котиля и нажал спусковой крючок. Котиль не суетился. Он чувствовал, когда и что надо делать, чувствовал бессознательно, на уровне инстинкта. Конечно, он не видел, как летит пуля, но знал её траекторию, словно сам прочертил её в воздухе неким волшебным, специально для этого предназначенным карандашом. Молниеносно, за мгновение до выстрела, он сместился на считанные сантиметры в сторону, и пуля пролетела мимо. Она попала в бедро одному из солдат, худощавому, с детским лицом, который подошёл к Котилю сзади с автоматом наизготовку. Солдат вскрикнул и упал на колено, кровь окрасила брюки из защитной ткани и закапала на асфальт.

Не давая капитану опомниться, двигаясь нереально быстро, Котиль подскочил к нему и стремительным движением вырвал пистолет.

— От вас одни неприятности, капитан. Я говорил вам, но до вас не доходит. Вы ранили своего человека… вряд ли он выживет. Вы препятствуете эксперименту во время чрезвычайного положения. Я приговариваю вас к расстрелу.

— Да что за … Подождите!

Второй солдат, растерявшись, не знал, что ему делать. Он то наклонялся к раненому товарищу, то наводил автомат на Котиля, не передергивая затвора; лицо его покраснело. Вдруг над ним взлетел огрызок какой-то доски и с тупым звуком обрушился на голову. Солдат упал, закатив глаза и грохнув автоматом об асфальт. За ним, исказив лицо злорадной ухмылкой, стоял Кащей.

— Допрыгались, вояки! — прохрипел он, добавил пару матов и и рассмеялся. — В крутых пацанов решили поиграть? Автомат нам пригодится… — он нагнулся и с вожделенным блеском в глазах протянул жилистую руку к оружию.

— Не трогай! — приказал Котиль и навёл на Кащея пистолет. — Я что — говорил что-то делать? Ты забыл, кто тут главный? Ты ж его убить мог, идиот! Или тебе всё равно?

Он быстро подошел к Кащею, железными пальцами схватил его за плечо и оттолкнул. Тот вскрикнул, словно в плечо попала пуля, и скорчился от боли.

— Возьмите оружие, — обратился он к капитану. Солдат, раненый в ногу, то громко стонал, скорчившись на асфальте, то затихал, глядя в небо.

— Помогите ему, не то кровью истечет. А этих, — Котиль повел головой в сторону уголовников, — арестовать. Если будут артачиться — расстрелять на месте. А машину я заберу.

Он пошел к «Уазику». Ключ зажигания был в замке, он завёл и тронулся, объезжая завалы. В бетонном хаосе по краю дороги зашевелилась серая масса, послышалось тревожное попискивание. Крысиная армия, перепрыгивая с камня на камень, живым ковром двинулась вслед машине.

— Капитан, ведь он помрёт, — проговорил Кащей, как только «Уазик» отъехал. — А мы… мы ничего… Мы поможем ему, раны перевяжем, а? Есть бинты, вата?

— Идите к чёрту, сам справлюсь! — зло рявкнул капитан; лицо его было бледным. — Нужны вы мне…

— А это нам всё-таки сгодится… — Кащей, быстро пригнувшись, поднял автомат и, вскинув его, повелительно взглянул на капитана.

25

Всей кожей Котиль чувствовал приближение врага. Конечно, это должно было произойти. Слухи, страхи, одни более вздорные, чем другие, поползли по разрушенному городу. Не только слухи и страхи, а может, уже и легенды о сером человеке, антихристе, исторгнутом преисподней, пахнущем серой, который пришёл в город, чтобы топтать, разрушать, осквернять. Конечно, в противовес ему должен явиться герой, избавитель — как же без него!

Когда Котиль завернул в соседний двор, полный народу, который сновал, плакал и пытался разбирать завалы, прямо на дороге он увидел Бардаганова. Он чуть не сбил его и автоматически нажал на тормоз, хотя тут же пожалел об этом. Надо было давить его к такой-то матери, подумал он, и покончить с этим раз и навсегда.

Бардаганов, с выпученными глазами, с улыбкой помешанного, грязно-белая кожа которого на фоне серых бетонных развалин, рядом с разрушениями и смертью превращала его в выходца из иного мира, быстро пошёл на автомобиль. Он словно знал, что полуторатонная машина не причинит ему вреда. Не дав Котилю ни секунды на раздумья, он взобрался на капот, заскрипевший под его весом, упал на колени и с рёвом медведя, упустившего единственную за долгое время добычу, долбанул локтем в лобовое стекло. Котиль уже включил передачу и давил на газ. Машина взревела и рванулась вперед. В тот самый момент, когда Бардаганов, выдавив покрывшееся сеткой трещин стекло, уже просовывал руку, пытаясь нащупать горло врага, тот нажал на педаль тормоза. Сила инерции подхватила Бардаганова и сбросила на асфальт. Два раза перевернувшись, больно ударившись коленом и разбив нос, он зарычал ещё более глухо, ярость клокотала у него в горле. С диким упорством, с окаменевшим лицом он глянул в сторону врага. «Тупая паскуда! — заорал Котиль. — Они обманут тебя! Сдохнешь напрасно! Уйди с дороги!»

Но Бардаганов и не думал уходить, что Котиль тотчас понял по его глазам. Не теряя времени, он снова нажал на газ, направляя автомобиль на противника. В считанных сантиметрах от бампера, проявляя чудеса ловкости, Бардаганов отскочил в сторону, снова упал и перевернулся. Котиль увидел перед собой бетонную плиту, которая словно возникла ниоткуда, надломленную и стоявшую под наклоном, и нажал на тормоз. Звонкий удар оглушил его, он навалился грудью на руль, частично спружинив руками. Арматурина, высвобожденная землетрясением из бетонного нутра, прошла в нескольких сантиметрах от его головы.

Понимая, что времени у него нет, Котиль схватил пистолет и осмотрелся. С правой стороны он увидел несколько человек, бодрой походкой приближавшихся к автомобилю. Один, в защитной куртке и с какой-то наколкой на шее, держал двустволку. Вслед ему, храбрясь и хорохорясь, шествовали еще двое с большими палками. Котиль выстрелил в воздух, включил заднюю передачу и отъехал с максимально возможной скоростью, выдавливая из мотора надсадный рев. Все стали разбегаться, как зайцы от внезапно выпрыгнувшего из кустов волка, пригибаясь и со страхом оглядываясь. Когда Котиль с визгом тормозов остановил машину и переключил передачу, Бардаганов бросился на автомобиль сбоку и прилип к нему, как мокрый лист.

— Стреляй по колесам! — заорал он мужику с двустволкой, забираясь на крышу.

Мужик, упав на колени и съежившись, словно для молитвы, выстрелил, но в колесо не попал. Котиль набрал скорость, оглянулся на ноги Бардаганова, свисавшие с крыши и нажал на тормоз, надеясь снова сбросить преследователя. Но тот, наученный первым падением, в результате которого из носа его текла белая кровь и ныло колено, намертво вцепился пальцами в бугорок над стеклом и удержался. Котиль, снова рванув вперед, стал вихлять по дороге, пытаясь все-таки сбросить прилипшего, как репей, врага.

Вылетев из дворов на открытую местность, где впереди за забором из металлических прутьев был школьный стадион, а правее автостоянка с покосившейся, как спустя рукава прибытый к дереву скворечник, сторожкой, Котиль резко крутанул руль. Машина подскочила, налетев на бордюр, глухо ударилась шинами о сухую землю и полетела дальше, с треском снеся тонкую березку. Но Бардаганов держался крепко. Улучив момент, он подполз к лобовому стеклу и запустил руку в кабину, намертво вцепившись в руль.

Снова зарычав, изливая этим ярость и желание добиться своего, он стал выкручивать руль. Котиль на мгновение поддался силе его большой, белой, покрытой черными волосами руки. Машина, метнувшись через дорогу, снова подпрыгнула на бордюре и врезалась в железную решетку забора, ограждавшего стадион. Решетка, заскрежетав, отлетела и упала на вкопанные и выкрашенные разноцветной краской шины, предназначенные для занятий физкультурой. Подброшенная их пружинящей силой, она врезалась в догнавшую ее машину в том месте, где еще сохранялись остатки лобового стекла. Котиль, наблюдавший это словно в замедленной съемке, успел пригнуться. Подернутые ржавчиной прутья прошли рядом с его головой, окончательно выбив иссеченное стекло, после чего решетку вывернуло на сторону и сбросило на траву. Автомобиль, не сбавляя скорости, ударил в одну из шин. Ее вырвало из земли, и она замысловатым пируэтом, словно мяч после сложного финта талантливого нападающего, унеслась к футбольным воротам.

Котиль нажал на тормоз и схватил пистолет, лежавший на соседнем сиденье. Чуя опасность, как зверь, Бардаганов разжал руку, сжимавшую руль, и отпрянул назад. С ожесточением пробормотав ругательства, Котиль несколько раз выстрелил в крышу, но Бардаганов за мгновение до этого соскочил на землю. Отбежав на десяток метров, он остановился, тяжело дыша и соображая, что делать дальше. Взгляд его упал на стальную решетку, секцию забора, выбитого автомобилем. Недолго думая и злорадно ухмыльнувшись, он схватил её, вознес над головой и бросился в атаку.

Котиль, швырнув оружие обратно на сиденье, хотел развернуть машину и уже включил передачу, как прутья решетки с противным скрежетом пробили заднее стекло и вогнули металл стоек. Уперевшись ногой в корпус автомобиля, Бардаганов легко выдернул решетку, и, зайдя сбоку, с диким ревом снова вонзил её в тело машины. Котиль едва успел схватиться за поперечину, иначе прутья пронзили бы его насквозь.

Бардаганов хотел выдернуть решетку, но Котиль, вцепившись обеими руками, держал крепко. Тогда Бардаганов попёр вперед, наклонившись и изогнувшись, надеясь на свою сверхъестественную силу. Решетка стала медленно продвигаться вглубь салона, с противным скрежетом сминая металл. Машина стронулась с места и стала разворачиваться вокруг задних колес. Котиль снова схватил пистолет и выстрелил.

В обойме был всего один патрон. Пуля попала Бардаганову в плечо, он остановился и с удивлением воззрился на рану. Белая кровь окрасила синюю ткань футболки, делая Бардаганова похожим на строителя, забрызганного раствором мела для побелки. Он отступил, оставив решетку, нерешительно приложил ладонь к ране и почти с удивлением поглядел на Котиля.

Тот вылетел из машины, пылая гневом, как фурия. Пистолет с пустой обоймой он сжимал в руке с такой силой, что серые пальцы его побелели. Взглянув на искорёженную машину, он направился к врагу, но в нескольких шагах от него остановился и грязно выругался.

— Ну, как оно в шкуре выродка?! — закричал Котиль, потрясая бесполезным пистолетом. — Какой ты тупой, Бардаганов! Ты не видишь, что получаешь то, что делаешь другим? Ты не видишь, что всё вернется к тебе назад? Всё, всё, что ты творишь в своей паскудной жизни, так или иначе ударит по тебе!

Он умолк, пристально глядя на Бардаганова. Тот, казалось, не слышал и не слушал. Уже не глядя на рану, на белую кровь, Бардаганов смотрел в пустоту, тяжело дыша. Лицо его потемнело, шрам с ожогом грязным пятном темнел на щеке, словно брошенные кем-то нечистоты.

— Ты думаешь, они помогут тебе? Что они тебе наобещали? Они вытрут тобой полы, как тряпкой, и вышвырнут на помойку! Что бы ты сделал на их месте? Поступился бы своими интересами ради такого, как ты?

Бардаганов, словно игнорируя сказанное, достал из кармана баллончик с кислородом и стал жадно вдыхать. Котиль резко развернулся и пошел к машине.

— Стой, не уходи! — с какой-то ленцой заревел Бардаганов. — Ты прав, прав! Я всё понял, какой я дурак! Подожди, давай поговорим, выясним, что делать дальше… Я помогу тебе…

Он видел, что к ним, пересекая дорогу, бежит мужик с двустволкой. За ним семенили еще люди с палками, которых стало больше. Увидел это и Котиль. Не теряя времени, с громким скрежетом выдернув решётку из машины, он с презрением отшвырнул её, вскочил за руль и тронулся. Обладатель двустволки решительно припал на колено, долго целился, но так и не выстрелил. Котиль, выжимая из автомобиля всё возможное, умчался мимо стройных тополей в сторону ворот школьного ограждения.

— Дай свою майку, — подойдя к мужику с ружьём, злобно и презрительно бросил Бардаганов, глядя на него глазами на выкате и удивляясь, что пулевое ранение приносит ему меньше страданий, чем он ожидал.

— Чего? — не понял тот, подымаясь с колен.

Бардаганов тяжело шагнул к нему, схватил за верх майки, которая была видна под расстегнутой курткой, и решительно рванул.

— Что ты делаешь? — растерянно обронил мужик. Голос его дрогнул, в нем появились слезливые нотки. Он отшатнулся от Бардаганова, как от прокажённого, нерешительно приподнял двустволку и отступил еще на шаг.

Бардаганов, игнорируя его, скомкал кусок оторванной ткани и приложил к ране.

— Это тебе порция свинца пришлась бы к месту, — тихо прорычал он, глядя вслед удалявшемуся «Уазику», — серая тварь! А мне, белому человеку…

26

Котиль проехал через школьный стадион. Это было редкое место в городе, лишённое развалин, словно должна была существовать территория, свободная от горя и разрушений. За стадионом, неподалёку от транформаторной подстанции, он увидел большой тополь, поверженный наземь, сбивший стволом металлическую решетку ограждения. Редкие деревья падают даже при сильных землетрясениях, слишком хорошо укореняются эти дети природы в земле, имея полную зависимость от неё. Котиль удивился, каким это толчком можно свалить гиганта с хорошими корнями, но тут разглядел за начавшими желтеть листьями провал в земле.

Щель, черневшая зевом сказочного чудовища, тянулась почти от территории школы и уходила под основание частично рухнувшей девятиэтажки. Обрушенные бетонные панели, со смятыми оконными проёмами, из которых жалким тряпьем торчали занавески, сгрудились над щелью. Некоторые блоки обрушились вниз, в самое сердце земли. Пугающая пасть недр словно жаждала поживы, пищи для себя, будь то бетон или люди. Котиль притормозил, впечатлённый масштабами катастрофы, раздумывая, куда ехать дальше.

Тут он увидел недалеко от разрушенной девятиэтажки группу людей, словно материализовавшихся из развалин. Без всякого чутья он понял, что эти люди были настроены не менее решительно, чем те, которых он оставил позади вместе с Бардагановым. Огнестрельного оружия у них на первый взгляд не было, но движения были резкими, лица суровыми, а глаза горели ненавистью. Возраста они были разного. Впереди маячила длинная угловатая фигура совсем еще юнца с какой-то бутылкой в руке. Немного в стороне, стараясь не отставать, ковылял на ревматических ногах пенсионер, сжимая совковую лопату. Последнее было бы смешным, если бы всё его естество не излучало физически ощущаемую злобу.

Котиль понимал, что это по его душу, и что время терять в такой ситуации неразумно. Но ещё несколько секунд он сидел и всматривался в фигуры и лица этих людей, поражённый исходящей от них ненавистью. «Что я им сделал плохого?» — возник у него вопрос, и тут же кто-то в голове его иронично проскрипел, упиваясь всезнанием: «А им плевать, делал ты или нет. Достаточно, что ты не такой, как все. Есть повод свалить на тебя вину за всю свою лень, тупость и подлость».

Этот язвительный всезнайка готов был бесконечно выплёскивать злобу, но Котиль прогнал отбиравшие время мысли и включил передачу. Он собрался было уносить ноги, но в одно мгновение передумал и направил машину на людей. Не ожидая этого, те бросились врассыпную. Парень с бутылкой, неуклюже отскочив в сторону, несколько раз замахнулся, но так и не решился бросить. Котиль свернул в сторону ковылявшего пенсионера с лопатой в руках. Позади него, слегка пригнувшись, выполнял какие-то военные маневры мужик с бамбуковой палкой от лыж, с пластмассовым кругом на конце. Взревев для устрашения двигателем, Котиль вдавил тормоз прямо перед врагом. Автомобиль по инерции прошел еще с полметра и ударил пенсионера в бедро. Тот неуклюже свалился на капот, мертвой хваткой сжимая лопату, лелея в душе своей месть. Лопата грохнула в том месте, где еще щетинились куски разбитого лобового стекла, прямо перед лицом Котиля.

Пенсионер совсем не выказывал страха и не раскаивался в своих намерениях. Он пытался ползти по капоту, поближе к врагу, продвигая лопату вперед, как защитник отеческих рубежей связку гранат. Глаза его, налитые кровью, не мигая смотрели на Котиля, рот был открыт и издавал невнятное рычание. Он готов был впиться в плоть врага зубами.

Котиль вцепился в лопату и толкнул ее от себя. Пенсионер, неотделимый от своего орудия мести, съехал с капота и грохнулся на землю, задев мужика с бамбуковой палкой лопатой по ноге. Тот вскрикнул и припал на ногу, словно раненый. Котиль, выкручивая руль и нажимая на газ, боковым зрением уловил движение сбоку автомобиля и повернул голову.

Парень наконец решился и швырнул бутылку с пылавшим на ней фитилем. Она угодила в дверь, и Котиль был ослеплен вспыхнувшим вокруг пламенем. Брызги горевшего бензина попали ему на футболку, и он пытался сбить огонь ладонью.

Часть машины охватило живым, подвижным, трепетавшим и ровно гудевшим пламенем. Котиль чувствовал всё нараставшее тепло и вдыхал дым, мимовольно ощущая наслаждение, впитывая в себя стихию, ставшую частью его естества. Он знал, что в наслаждении этом таится яд, как в наркотике. Огонь припекал всё сильнее, грозя изжарить его живьём. Футболка, которую он погасил не полностью, занялась с угрожающей скоростью. Он быстро содрал её с себя, бросив руль, не останавливая машины, которая неслась уже непонятно куда. Содрав футболку и швырнув её в окно, Котиль увидел перед собой ветки поверженного тополя и тёмную пасть провала в земле.

Пылающий «Уазик», проехав под заскрежетавшей по кабине веткой, соскочил на ступеньку в провале, словно на первую ступень в преисподнюю, ударив покрышками по камням. Задержавшись на долю секунды, автомобиль медленно, но уверенно стало клонить в бездну, и Котиль, вдавивший педаль тормоза, видел всё больше раскрывавшийся перед ним зев бездны. Впереди, по ходу движения, были ещё ветки, и «Уазик», уперевшись в них правой стойкой кабины, приостановился и стал разворачиваться левым крылом в сторону пропасти. Бензин догорал, и в кабине становилось невыносимо жарко.

Котиль перебрался на правое сиденье и рванул дверную ручку. Дверь приоткрылась, но, упершись во что-то, дальше не шла. Зарычав от злости, Котиль всадил в неё основание ладони. Жалобно лязгнул металл, посыпалась под могучим напором земля, но дверь почти не поддалась. Котиль снова нажал, чувствуя боль в основании ладони. Кусок гранита, засевший в земле и упиравшийся в дверцу, выскочил, и, подпрыгнув на склоне, улетел в пропасть. Тут что-то грохнуло о крышу, и тотчас живая подвижная феерия пламени потекла по задней дверце, перекинувшись на переднюю, через которую Котиль пытался выбраться. Его снова обдало жаром, и он отпрянул, закрываясь руками. Горело теперь с двух сторон, металл накалялся, как стенки жаровни, и путь был только один — через проём, где когда-то было лобовое стекло, глядевший в бездонную пропасть.

27

Котиль чувствовал, что силы приливают к нему, как океанская волна на скованный засухой берег. Лишь остатками разума, опьяненного наркотиком, он понимал, что если задержится здесь, то сгорит заживо. О крышу автомобиля снова что-то грохнуло, полыхнуло сильнее. «Сколько у вас этих бутылок, твари вы», — подумал Котиль. Языки пламени заползли в салон, и пекло всё сильнее. Котиль осторожно, стараясь не раскачивать машину, от падения в пропасть которую удерживало совсем немногое, полез через проём лобового стекла.

Едва он выбрался на капот, наклонённый в сторону пропасти, люди увидели его и заорали от дикого охотничьего инстинкта. Жертва была на краю гибели, выглядела беззащитной, и они осатанели от желания добить врага. Пенсионер, тщательно прицелившись, кинул лопату черенком вперед, словно охотник дикого племени копьё. Он не рассчитал, и широкой рабочей частью она задела ему плечо. Грохнув о металл автомобиля, лопата улетела в пропасть. Он застонал от боли о досады, и, заскулив уже вообще как-то жалобно, пару раз прокрутившись волчком, отошёл от трещины.

Парень, бегавший по окрестностям как угорелый, отыскал камень и с силой швырнул его в Котиля. Распластавшись на капоте, тот подставил ладонь и бросил его в пропасть. Парень обернулся, жадно зыркая глазами, выискивая еще что-нибудь. Котиль стал сползать с капота набок, стремясь добраться до твердой земли. Автомобиль качнулся и ещё просел в сторону пропасти. Ветка, удерживавшая его, жалобно заскрежетала о металл и опасно затрещала. Котиль затаил дыхание, ноги его висели над бездной.

Сверху, извергая матерные проклятия, бросили что-то похожее на обтянутый вытертой красной тканью пуфик. Угодив в дверцу, пуфик отправился в пропасть. Машину тряхнуло в очередной раз, а до надежной опоры под ногами Котилю было ещё далеко. Краем глаза он заметил спортивную куртку парня, который, с отчаянным блеском в глазах, придерживаясь за склон, стал спускаться к машине.

Добравшись до автомобиля, боясь потерять равновесие, он присел и стал одной рукой толкать его за бампер. Машина поддавалась, и он принялся, громко сопя, раскачивать ее. Глаза его сверкали, на губах играла злобная ухмылка. Казалось, вот-вот он спихнет «Уазик» в пропасть и снискает лавры победителя загадочного серого выродка, врага, явившегося на погибель всем добрым людям. Ветка затрещала, снова лязгнула по металлу, а машину ещё больше развернуло в сторону пропасти. Нетерпеливость овладела парнем, он упирался в бампер, прикладывая максимум усилий, рискуя потерять равновесие и свалиться в провалье вместе с разбитым, дымившим железом на колесах. Но железо, раскачиваясь, никак не хотело поддаваться, и он, развернувшись, улегся на спину и уперся в бампер ногами.

— Осторожней! — по-отечески заботливо крикнул ему сверху мужик с лыжной палкой. Рядом с ним показался пенсионер, со злорадным оскалом заглядывая в пропасть, придерживая рукой ушибленное плечо.

Парень пренебрежительно усмехнулся, обнажив крепкие зубы; нашли, мол, кому советы давать. Растопырив пальцы, стараясь впиться руками в склон и выдавив из себя невнятный звук, он отчаянно надавил ногами на бампер.

Машина сдвинулась, скрежеща о ветку тополя, на которой сгоравшая листва сочилась чёрным дымом. Сначала медленно, словно не желая погибать, а потом всё быстрее автомобиль стал крениться, продвигаясь в сторону бездны. Сверху одобрительно заорали, поддерживая разрушительное действие, понукая к большему, вожделея к смерти врага. Автомобиль, словно поразмыслив немного, последний раз лязгнул о ветку, съехал с последней опоры и исчез из глаз в развёрзшихся земных недрах.

Крики радости взлетели над местом стихийного бедствия, и под аккомпанементы этих криков парень, утратив опору, заскользил по крутому спуску вслед автомобилю. Заорав, он судорожно впивался пальцами в землю, но это было бесполезно. Сделав еще несколько отчаянных движений, глянув на небо, которое исчезало для него навеки, он слетел с края, отделявшего его от бездны, и полетел вниз.

Мужик с бамбуковой лыжной палкой, неуклюже пригибаясь, опустил её вниз, скорее имитируя оказание помощи, чем на самом деле имея возможность и желание это сделать. Пенсионер, пожертвовавший в этой борьбе лопатой, досадливо сплюнул, отвернувшись, всплеснул руками и укоризненно выдал хриплым голосом:

— Да что за дурак, а? Держаться, держаться ж надо!

Котиль, который вовремя сполз с капота обречённой машины, примостился на выступах склона, дальше которых простиралась пропасть. Услышав полные ужаса крики парня, он словил его за руку и удерживал некоторое время. Другой рукой он вцепился в камень с такой силой, что серые пальцы его побелели. Ногами Котиль упирался в пологий уступ, земля с которого мелкими порциями осыпалась, как предвестие неминуемого падения.

Парень заорал, приподняв голову и широко отворив рот. Рука его, зажатая в ладони Котиля, была неестественно вывернута в плече.

— Хватайся за что-нибудь! — прохрипел Котиль. Ему показалось, что камень, в который он вцепился, дрогнул и сдвинулся с места. Осторожно, пытаясь не делать резких движений, он приподнял парня. Тот опустил голову и глядел теперь вниз, туда, где в бездне сгущалась непроглядная тьма, уходящая к сердцу земли. Он смотрел вниз молча, не отрываясь и не мигая, не в силах отвести взгляд.

— Не смотри вниз! — прохрипел Котиль, — и хватайся за что-нибудь, быстрее!..

До парня, наконец, дошло, и он судорожно вцепился в земляной выступ, нелепо заёрзав по отвесной стене ногами. Он примостился, вжался в землю, одной ногой нащупал камень и опёрся на него. Почувствовав себя увереннее, он тяжело вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Но голова его опять опустилась, словно пропасть притягивала его невидимым магнитом.

— Не смотри вниз! — снова приказал ему Котиль. — Я сейчас вылезу, а потом вытащу тебя.

Он осторожно разжал пальцы, отпустив руку парня, и стал подыматься. Увидев его, сверху разочарованно заорали и швырнули ветку, отломанную от поверженного тополя. Котиль отмахнулся от неё, и она улетела в пропасть.

— Вы убьёте своего! — заорал он. — Перестаньте швырять, идиоты!

Но наверху, казалось, не слышали. Вслед за веткой в Котиля полетел кусок бетона, который откололся от панели разрушенного землетрясением здания. Котиль едва успел отклонить голову, прикрывшись рукой. Оставив на руке его ссадину, камень задел парню плечо и улетел вниз. Удар был слабый, но парень на мгновение потерял равновесие, рука его безвольно ушла в сторону, словно провожая бетонный обломок, и тело медленно отклонилось от земляной стены.

Падая, он вскрикнул, после чего на мгновение умолк, а затем кричал до тех пор, пока не скрылся во тьме земных недр.

28

— Он ранен.

— Куда?

— В плечо. Но чувствует себя, судя по всему, нормально. Только злости добавилось.

— Что ты хочешь — выродок. Такой организм может много чего вынести. Единственно, от чего ему лучше не станет — это недостаток кислорода.

Полковник с неизменным, везде сопровождавшим его подчиненным сидел в машине на заднем сиденье, неподалеку от места событий. Водитель с мощной шеей и короткой стрижкой поигрывал пальцами на дуге руля, с ироничной улыбкой поглядывая в боковое стекло. Полковник, как всегда тщательно выбритый, имел задумчивый вид. Воротник хорошо отглаженной рубашки стоял как картонный.

— Но это всё зашло слишком далеко. Они становятся неуправляемыми.

— И что?..

— А то, что об этом узнают все, кому не лень. Борзописцы подымут такой вой, что по головке нас не погладят. О режиме секретности я уже и не заикаюсь. Планировалось всё в тайге, а они… Звони Варьюнову, пусть угомонит их.

— Но — кто же из них лучше?

— Да какая разница? В принципе, нужны всякие. Учитывая обстановку, окружение… Представь себе условия боевых действий. Взрывы, пожары, дым кругом. Белый в таких условиях быстренько загнется. А серый будет становиться все сильнее! Чутьё его превзойдет чутьё любой твари! И если он будет легко переносить поражающие факторы — радиацию, высокую температуру…

— Но надолго ли его хватит? Чем больше он будет употреблять этого наркотика, тем быстрее ослабеет.

— Ну и что? Для выполнения задания времени хватит.

— Они будут умирать молодыми.

— Плевать. Мы будем производить их тысячами!

— Где вы возьмете столько добровольцев?

— Каких добровольцев? Кто их будет спрашивать?

Они помолчали, полковник задумчиво потер подбородок.

— Но для этого нам надо их остановить. Хватит, довоевались, горячие финские парни.

Позвонил телефон, и полковник медленно, без суеты вынул его из кармана и приложил к уху.

— Слушаю. Да. Никого не выпускать! Я знаю, что землетрясение, знаю, что бедлам. Ваше заведение почти не пострадало, поэтому успокойтесь. Нам важен, чрезвычайно важен любой материал. Она не мутировала? А ребенок?.. Делайте операцию, аборт, режьте, что угодно! И быстрее! Это я вам голову оторву, если не будете выполнять приказов! Хватит сопли пускать, никто её не собирается спрашивать! Сегодня чтобы всё было сделано! Иначе будет поздно.

Он отключился и нахмурился.

— С кем приходится работать! Серый, кстати, пойдёт к институту. Там его надо ждать.

— Откуда вы знаете?

— А куда ж ему, правдоискателю? Попрётся жену с будущим ребенком спасать. А белого в наручники и в машину.

— Подождите, Бардаганов.

Варьюнов в сопровождении двоих неспешно шёл по зеленой травке на обочине школьного стадиона, словно ему пришла мысль прогуляться.

— Что еще? — прорычал Бардаганов, резко оборачиваясь. Лицо его потеряло свою белизну, почти посерело; шрам с ожогом, потемнев, уродовали его еще больше. Кровотечение из раны на плече прекратилось, и он отшвырнул кусок ткани, бесцеремонно оторванной от майки мужика с двустволкой.

— Вы выполнили задание, хватит.

— Э, нет. У меня есть ещё… дела.

— Нет, Бардаганов. На этом всё. Вы ранены, вам нужна помощь. Вам её окажут. Дадут восстанавливающий укольчик, полежите, отдохнёте…

— Плевать мне на отдых! Значит, я вам уже не нужен?

— Нет, ну что вы. Но вам нужна помощь…

— Тогда прощайте, я пошёл своей дорогой.

— Идите, раз так. Как говорится, вольному воля. Возьмите это, — Варьюнов протянул Бардаганову маленький баллончик — такой же, какие были у него раньше.

— Что это?

— Это особый кислород, полинасыщенный. Он поставит в вашем организме всё на свои места. Вам не надо будет больше таскать эту ерунду в карманах.

Бардаганов подозрительно взглянул на баллончик, и что-то блеснуло в его глазах. Но он взял его и поднес ко рту, боковым зрением уловив, что один из троих, отрешённо глядя вдаль, словно его совсем не интересует происходящее, медленно заходит ему со спины. Он нажал на кнопку баллончика, и осторожно, прикрываясь ладонями, сделал вид, что вдохнул. Он сразу понял, что газ в баллончике был сложной смесью, замаскированной под кислород, но содержал что-то невыразимо опасное для него.

— Что это? — стараясь выглядеть тугодумом, проговорил Бардаганов.

— Дышите глубже, это вам поможет.

Бардаганов снова сделал вид, не нажимая на кнопку, что вдохнул изрядную порцию, спиной чувствуя опасность.

— Успокаивающий укольчик, говоришь? Полежать, отдохнуть… Это хорошо.

Опустив баллончик, он вдруг взорвался, бросившись на Варьюнова. Стальными пальцами вцепившись между челюстей, он воткнул баллончик ему в рот и нажал кнопку.

— Подыши-ка ты этим дерьмом! Ну что, полегчало?

Толкнув Варьюнова так, что тот оказался на земле, он молниеносно развернулся и схватил за руку зашедшего сзади. В руке у того был мощный електрошокер, уже готовый впиться Бардаганову в спину. Рука агента словно попала в тиски, и он заорал, бессильно выгнувшись всем телом. Бардаганов вырвав електрошокер, воткнул ему между ног и нажал кнопку. Тот снова заорал и обмяк, упав на колени. Бардаганов легко, словно резиновую куклу, схватив его под руки, поднял и развернулся. Третий уже выхватил пистолет, ствол которого хищно глядел на Бардаганова.

— Ну, стреляй, что ж ты? — рявкнул Бардаганов, прикрываясь телом заложника, и вдруг сорвался с места. В считанные мгновения преодолел он расстояние, которое отделяло его от противника, и обрушил на него тело, сбив с ног. Ещё мгновение понадобилось ему для того, чтобы вырвать пистолет.

— Эксперименты закончились! — проревел он и потряс оружием, удерживая обоих на траве. — Начинаются серьезные дела! И посторонних попрошу убраться с дороги! Не нужен я вам теперь? В клеточку к подопытным кроликам? Да я лучше сдохну!

29

— Да вы что, Андрей Михайлович? Вы что, не видите, что творится на улице? Половина города разрушена!

— Я прекрасно всё вижу! Именно поэтому нам надо срочно делать операцию!

Легкая небритость, чего Андрей Михайлович себе никогда не позволял, делала его непохожим на самого себя. Он сновал взад-вперёд по кабинету, мимо шкафа с книгами, которых давно никто не открывал, и нервно почесывал подбородок. Доктор Левак, сложив руки на коленях, сидел у стола, на котором стоял плоский монитор, и зло, недоумённо поглядывал на шефа.

— Да у меня вся семья на улице! — вскрикнул он. — А я… на работе!

— Вот именно! Вы хотите и жить на улице? Деньги вам нужны или нет?

— Деньги нужны, конечно, но…

— Так вот — угомонитесь, наконец! Вы что, не знаете, кто нас курирует? Вы что, не знаете, что их бояться надо больше, чем любого землетрясения?

— Что-то вы, Андрей Михайлович, чушь несёте! Мы в свободной стране… двадцать первый век на дворе!..

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел, потому что Андрей Михайлович, неожиданно быстро приблизившись, ударил его ладонью по лицу. Левак готов уже был взорваться возмущением, но Андрей Михайлович остановил его:

— Закройте рот! — пронзительно взвизгнул он. — Вы ни черта не понимаете, вы… — он бессильно и нервно потряс кулаком перед своим носом. — Двадцать первый век, видите ли! Да хоть сорок первый! Смотрите реально на вещи, романтик вы недоделанный! Я вас спасаю, можно сказать! Да ещё и денег дам! Не устраивает вас? Тогда проваливайте из моего института! На улицу, семечки на базаре продавать! Только даже этого сделать вам не дадут…

Он подошел к шкафу, рванул дверцу, достал початую бутылку коньяка и два стакана. С грохотом водрузив всё это на стол рядом с дрогнувшим монитором, он вопросительно взглянул на Левака.

— Ну, знаете ли… — пробормотал тот, ошарашено потирая ушибленную щеку.

— А что вы хотели? Только так и надо! Время сейчас такое… Кстати, Ракушкин в курсе дела, он умнее вас в этом плане — вы уж не обижайтесь, — практичнее, в смысле. Он заменит вас с большим удовольствием. А вы слюни распустили! Выпьете? Нет? Напрасно. А у меня что-то нервы в последнее время…

Довольный и возбуждённый поступком, словно подросток, совершивший наконец то, чего долгое время боялся, подрагивавшей рукой он налил в стакан на два пальца и быстро, нервно выпил.

— Куда ж пить, если операцию делать? Вы что?..

— Плевать, и так сойдёт.

— Не замечал за вами…

— Да вы много чего раньше… не замечали! Мечтать надо меньше, а к начальству прислушиваться — больше. Идите, готовьте пациентку.

— К чему готовить? К аборту?

— Вряд ли. Аборт… это частями…. неполноценный материал. Нам нужен целый плод, какое-то время он поживёт ещё в растворе, и мы возьмём с него всё, что можно. Кесарево.

— Кесарево на таком сроке? Как мы это ей объясним?

— Придумайте что-нибудь! — рявкнул Андрей Михайлович. Лицо его начало краснеть, сердитое настроение придавало обрюзглости. — Или, может, ничего не говорите, вколите снотворного, запудрите ей мозги; идите же, наконец, чёрт вас побери! Я должен за вас всё решать, за вас всю работу делать!

Он налил себе ещё и поспешно выпил. Коньячная струйка побежала по подбородку, и он стёр ее рукавом белоснежного халата. Доктор Левак поднялся и вышел, тихонько притворив дверь.

30

На стареньком жигуленке, который стоял сразу за девятиэтажкой, под которую уходила щель в земле, Котиль ехал по улице разрушенного города и безучастно смотрел на то, что творилось вокруг. Разрушения были почти везде, мало какое здание выстояло полностью. Это означало, что каждый дом посетила смерть, в каждой обители было горе, слёзы отчаяния, боль потерь и умерших надежд. «Но вы же сами, сами хотели этого! — злобно бормотал Котиль, наблюдая, как корчатся и кричат пострадавшие с перебитыми ногами, как накрывают тряпками, на которых тотчас проступают кровавые пятна, раздавленные тяжелыми плитами головы. «Разве непонятно было, что так будет? Что так просто нельзя грабить природу, качать и качать, не заботясь о последствиях! Жрали и пили, как свиньи, устраивали свои жалкие норы, всё гребли и гребли под себя… Догреблись! Твари!»

Вместе со злобой он мимовольно, до слёз чувствовал жалость к людям, жалость к раздавленным и покалеченным детям, но старался изгонять эти чувства воспоминаниями. Он вспоминал, как во время демонстраций протеста их, пылавших гневом за правду, поливали с пожарного шланга, и хлесткая как тяжелая плеть вода сбивала с ног; как избивали их резиновыми дубинками, от ударов которых лопалась одежда вместе с кожей, случались сотрясения мозга и ломались кости, а чудовищные синяки не сходили месяцами; как по несколько суток их держали в камере, вместо еды давая помои и выматывая допросами; как в офисах производили обыски, уничтожая результаты долгого кропотливого труда; как население города, тайно или явно злорадствуя, поддерживало всё это. Они, рабы буровой, были обеими руками за то, чтобы несогласных и недовольных втаптывали в грязь, отбивали почки и печень, вышвыривали из города, да и вообще убивали, только чтобы дать им заработать на сытенькую жизнь. Жизнь посторонних, не таких, как они, для них не стоила ломаного гроша, не стоила ни тысячи лет назад, ни сейчас, и ближайшем будущем это вряд ли это изменится, потому что не изменятся мысли, которые вбивают в эти незатейливые головы. Всё новое приходит через страдания, всё новое обругивается и оплевывается, и путь для всего нового один — крест.

Занятый тяжёлыми мыслями, Котиль не сразу увидел, как загорелась красная лампочка, сигнализирующая о том, что бензин на исходе. Он остановился у бетонных завалов, преграждавших путь; ехать дальше всё равно было некуда. Вполголоса бормоча проклятия, он подумал, что ему может не хватить горючего доехать до института, хотя он знал, что доберется до него хоть пешком, хоть ползком. Вдруг какая-то женщина со страдальческим лицом и растрепанными волосами заглянула в окошко двери, стекло в котором было опущено. Утирая стекавшие по щекам слезы, она твердила что-то про спасателей, про то, что нужен трактор, что под завалами есть живые люди, и они же там умрут от потери крови, от шока и стресса, а спасателей всё нет и нет.

— Я не спасатель! — зло бросил Котиль, обернув к ней страшное лицо. Женщина оторопела, разглядев цвет его кожи, забормотала просьбы о помощи, обращённые к богу, и отошла, поправляя халат.

— Сначала вы своими руками… гробите всё! — захлебнулся Котиль гневом, — а потом молитесь богу! Как раз только он вам и поможет! Идиоты!

Он отвернулся, но боковым зрением заметил, что женщина, взвизгнув, вдруг подпрыгнула и отбежала в сторону, после чего снова подпрыгнула, закричала и метнулась в другую сторону. У Котиля, в унисон охватившему его гневу промелькнула было мысль, что она сошла с ума или это такой религиозный ритуал, наряду с молитвами предписывающий танцы. Но это были крысы, сновавшие в развалинах и делавшие вылазки на открытые участки. Те же это крысы или нет, задался вопросом Котиль. Если нет, то сколько их в городе. Приглядевшись, он увидел, как развалины кишат тёмными телами. «Они, — понял Котиль, — они, кто ж ещё». Крупная чёрная крыса, нагло сновавшая по открытому месту рядом с машиной Котиля, почувствовав его взгляд, остановилась. Бусинки её немигающих глаз уставились на него, после чего она вдруг сорвалась с места, словно её преследовала разъярённая кошка, подскочила к женщине, чередовавшей крики с крестными знамениями, и грызнула её за лодыжку.

«Так их!» — злорадно подумал Котиль.

После нападения крыса снова уставилась на него, словно собака, выполнившая команду и ждавшая похвалы. Котилю пришло в голову, что они могут читать если не мысли, то настроение человека, его, по крайней мере, настроение. Они следуют за ним по пятам, как верные вассалы, чутьём определяя, где он будет, помогают ему отбиваться от недругов, скапливаясь во всё большем количестве.

Женщина, укушенная крысой, орала так, словно произошли ещё подземные толчки и весь мир рушился в преисподнюю. Парень лет двадцати, худой, как щепка, в вылинялой футболке, с едва выделявшимися, как веревки, мышцами, с осанкой и выражением лица великого спортсмена и вообще чертовски уверенного в себе парня, схватил палку и стал яростно лупить по асфальту. Крысы отхлынули к развалинам, прячась между бетонных груд. Парень не успокоился, а пошел в атаку. Вскочив на расколотые блоки, с чувством добросовестно выполняемого долга он стал энергично тыкать палкой, исходя злорадным весельем, приговаривая ругательства и проклятия. К нему присоединился ещё один постарше, в прорванной на рукаве ветровке и с остриженной под ноль головой.

Вдруг худощавый дико вскрикнул и подпрыгнул. Нога его опустилась не туда, куда следовало и подвернулась. Он упал, больно ударившись ребрами и рукой о бетон. Тотчас на его футболке показались юркие серые тела, и он снова жутко вскрикнул, дернувшись всем телом. Лицо его побледнело и приобрело растерянное выражение, футболка окрасилась кровью. Он попытался подняться и оперся рукой о плиту, но тотчас, вынужденный защищаться, стал размахивать руками и упал, снова ударившись.

Напарник его подскочил к нему, без устали орудуя палкой. Ноги его подверглись стремительной атаке, и ему уже было не до спасения товарища. Крысы были настолько быстрыми, что вряд ли он попал хоть по одной, тонкие светлые джинсы его окрасились маленькими пятнами крови. Заматерившись и сломав палку о бетон, он поспешно сбежал с развалин, ошалело глядя под ноги.

Тем временем крысы облепили худощавого, молниеносно нападая и уступая место другим. Руки и ноги его в считанные секунды превратились в кровавое месиво. Он ещё отбивался, яростно рыча и пытаясь подняться, но огромная чёрная крыса со скоростью кобры впилась ему в бок, и он снова упал на спину, обессиленный и слабеющий от потери крови. Чёрная тварь метнулась к горлу, и он едва успел подставить руку, в которую она и впилась, свирепо сверкнув глазами.

Котиль видел всё это и понял, что самоуверенному парню скоро придет конец. Он рывком открыл дверцу, выскочил из машины и повелительно крикнул: «Назад!» Он хотел добавить ещё что-то высокопарное, но импульс его, стремительно зародившись, так же стремительно и угас.

Крысы после его окрика оставили жертву, и Котиль знал, что это не было совпадением. Огромные, почти черные твари, переродившиеся, как и он, понимали его без слов, что прочитал он в их глазах, а серые подвальные бродяги повиновались им, покоряясь одним им ведомым сигналам. Он спас парня, но чувствовал всё большую ответственность, странную ответственность перед этими животными. Как полководец, армия которого один за одним берет приступом города, не может все время сдерживать вояк, чтобы не дать им отвести душу в лежбище ненавистного врага, так и у него всё больше укреплялось странное чувство обязанности чем-то возместить послушание вассалов.

Окровавленный парень, громко застонав, стал просить помощи, снова пытаясь возвестись на ноги. Он потерял много крови, и, приподнявшись, в очередной раз обессилено упал. Мужик в прорванной на рукаве ветровке, ретировавшийся с развалин, озабоченно поглядел на парня и сделал шаг в его направлении. Он не оставлял намерения помочь, но тотчас, отягощённый сомнениями, остановился. Перед ним кишели крысы, эти злобные твари, союзники любой беды, предупреждавшие о неминуемой расплате. Часть из них отбежала в сторону и скрылась в завалах, словно засев в засаду, но несколько десятков тварей, балансируя хвостами, охраняло подходы к своей территории. Подбежали ещё люди, женщины при виде окровавленного парня кричали и закрывали ладонями рты.

— Это что за нечисть?! — заорал вспотевший маленький мужичок в шортах, утирая лоб и рябое лицо. Он остановился, широко расставив сильные ноги, всем видом излучая рассудительность и решимость делать то, что считал важным и нужным.

— Крысы? — выразительно, театрально произнес он, пропечатывая каждую букву, теша своё тщеславие. — Да пошли они! Человека надо спасать!

Он решительно взобрался на обломок, перепрыгнул на следующий, следуя к окровавленному парню, но из недр развалин, бесшумно, словно демоны из преисподней, вдруг появились серые тела, и маленькие, но острые зубы впились ему в ноги. Он заорал, кровь окрасила его голые ноги, но он упорно, чувствуя спиной женские взгляды, продвигался вперед. Крысы снова напали, молниеносно перепрыгивая с камня на камень, и так же стремительно отскакивая, каждый раз нанося раны, пробивая брешь в обороне противника. Храбрец припал на колено, на обломках было стоять неудобно, и он отчаянно балансировал, чтобы не упасть, в полной мере не осознавая опасности. Ругательства, которые он стал выкрикивать, чередовались у него с картинными, почти детскими фразами. Казалось, землетрясение, от последствий которого он спасся, родило в нем железную уверенность, что ничего плохого с ним уже произойти не может, что он баловень судьбы, которая всегда будет благосклонна к нему.

Он стоял неподалеку от чистого, незасыпанного обломками места, и ему пришли на помощь. Мужики с палками, досками — всем, что попадалось под руки, — вскакивали на камни, принимясь молотить по обломкам, матерясь и рыча от боли в искусанных в считанные мгновения ногах. Когда они двинулись дальше, на помощь худощавому парню, который из последних сил пытался ползти, крысы словно обезумели. Их количество, казалось, удесятерилось, а скорость нападения на врагов превзошла пределы воображения. Словно недра развалин, которые погребли под собой тысячи людей и разрушили жизнь всего города, порождали этих бестий из бетонного крошева, человеческой крови, слёз и обманутых надежд.

Парень пытался ползти, но у него не было сил. Он всё больше истекал кровью, которая, кроме бесчисленных мелких укусов, толчками исходила из прокушенной вены на руке. Мужики, спешившие к нему на помощь, орали в нескольких метрах от него, падая на колени и молотя по бетону палками; ноги и кисти рук у них были окрашены кровью. Парень протягивал страшную от крови руку, но никто не мог дотянуться до неё. Наконец, все отошли назад, матерясь и зажимая раны.

«Огня надо, дыма!» — закричал кто-то, и два подростка побежали к полыхавшему в развалинах соседнего дома пожару. Котиль, усевшись было в машину, снова выбрался из неё и пошёл к развалинам. Люди со страхом смотрели на его серое лицо и умолкали. Он вскочил на развалины, быстро пробрался по руинам к парню, легко, словно куклу, поднял его на руки, и, вернувшись, положил на траву. Ни одна тварь не тронула его.

Громко гомоня, прибежали подростки с горящими факелами. «Вот огонь!» — орали они, возбужденные собственной значимостью, словно уподобились Прометею, добывшему людям небесную стихию.

«Уже не надо, уже спасли», — охладили их пыл, и они расстроились оттого, что их усилия оказались бесполезными. «А кто спас? Как ему удалось?». «А вон тот, серый… Какое лицо у него… и руки… и крысы его не тронули. Не слышали про него? Это он…».

«Огонь надо, — пробормотал Котиль, подошел и взял у одного из парней факел, — ещё как надо».

Он побрёл в сторону, где было меньше людей, как наркоман, укрывающий деяния свои от глаз обывателей, и стал вдыхать идущий от факела дым. Те, кто видел это, замолкали, недоумённо глядя на него, и сторонились. Факел, наспех смастерённый из палки и намотанной на неё тряпки, догорал, давая мало дыма. Котиль, надышавшись, швырнул факел в сторону развалин.

— Что ты делаешь? — крикнул один из мужчин. — Там могут быть люди, газ…

— Не трогай его, — одёрнули его.

— Еще одного пожара не хватало!

— Ты что, не видишь…

Котиль нахмурился и пошёл к машине. Возле неё он с удивлением увидел двоих уголовников, с которыми столкнулся в подвале. У Кащея на плече висел автомат, Заноза устало опирался на большую палку, похожую на ручку от лопаты.

— Нехорошо ты с нами поступаешь, — обронил Кащей, бросив колючий взгляд на Котиля.

— Откуда вы взялись?

— С того света явились! — вызверился Заноза. — Ты ж сказал тому идиоту… — он умолк, бросил подозрительный до тошноты взгляд на сновавших у развалин людей и, понизив голос, продолжил: — сказал нас расстрелять! А за что?

— А мы без тебя никуда, — решил Кащей, глядя в облака, собиравшиеся на востоке. Котиль услышал из его рта запах алкоголя и увидел, что Заноза, обнажив в недовольном оскале покрытые коричневым налётом зубы, слегка пошатывается.

— На кой вы мне сдались? — недовольно, но с сомнением в голосе пробормотал Котиль, открывая дверцу машины.

— Пригодимся, командир! — убедительно забубнил Кащей, вцепившись в дверцу. — Я ж вижу, тебе что-то надо, а мы поможем! Подумай сам! Ну, развлечёмся по ходу, найдём что-нибудь…

Люди сторонились их. Из-за дымивших завалов выехала «Скорая», время от времени оглашая окрестности сиреной. За «Скорой», объезжая обломки, покачивался военный «Урал». Одна из женщин, которая обрывками одежды и еще какими-то тряпками заматывала раны искусанного крысами парня, бросилась навстречу этому кортежу. По пути она так размахивала руками, словно «Скорая» направлялась в другую сторону и надежды на помощь не оставалось никакой.

— Ушиваться надо отсюда! — с остекленевшими глазами прорычал Кащей. — И быстро…

— Садитесь, — всё ещё сомневаясь, бросил Котиль.

— Не вопрос, командир! — обрадовался Кащей, сверкнул глазами и стал неуклюже забираться на заднее сиденье.

31

Научно-исследовательский институт, находившийся на окраине города, почти не получил повреждений. Пара трещин змеилась по центру фасада, начинаясь на уровне третьего этажа и заканчиваясь чуть выше пятого. У проходной стоял охранник в защитной форме, и, позёвывая, словно он обитал в ином мире и трагедия, постигшая город, его не касалась, поглядывал по сторонам.

— Мне сюда, — словно обращаясь к самому себе, проговорил Котиль, рассматривая забор.

— А что там? — заинтересованно спросил Кащей, во все глаза таращась на здание института.

— Там много чего. Но меня сюда не пустят. А если и пустят, то уже не выпустят. Поможете мне.

— Да ты ж супермен! — взревел Кащей и грязной рукой утёр под носом. — Пустят, не пустят… Кто сейчас кого спрашивает? Погляди вокруг! Конец света! Анархия — мать порядка!

— Никакой анархии. Пойдёте на проходную и скажете, что мы к Андрею Михайловичу. Если не будут пускать — требуйте. Устройте скандал, отвлеките внимание. А я зайду с другой стороны. Да автомат спрячьте! Пусть Заноза под ватник засунет.

— Хорошо, командир. Но только ты нас не обмани. Встретимся внутри.

Они выбрались из машины, а Котиль поехал дальше, свернув за угол ограждения. Охранник подозрительно глядел на двоих красавцев в нелепых одеждах, стоявших посреди улицы и не знавших толком, что они здесь забыли. Из дверей проходной выглянул второй охранник, что-то буркнул и тоже уставился на них.

— Э-э, да там целый батальон, — предположил Кащей. — Через проходную мы не пойдем, нашёл дураков — подставляться почём зря. Обойдём с другой стороны.

— Да зачем это надо, Кащей? — вызверился Заноза.

— Да не ори ты! Чувствую я, разживёмся здесь. Ты посмотри, какое всё… Обстановочка, шуры-муры… Пошарим, почистим всё, что есть, до нитки — и ноги! А этот, серый, прикроет нас, если что. Ты ж видел, что он вытворяет! Пошли!

Тем временем Котиль остановил машину у забора, в безлюдном месте, съехав с дороги. Асфальт, который во многих местах уже пробили слабые стебельки травы, тянувшейся к солнцу, здесь заканчивался, и начиналась тайга. Места в этом тупике жизни были нетронутыми, ели стояли в обрамлении густо разросшегося можжевельника. Котиль, чувствуя очередное раздвоение натуры, подумал, что для него-то эта природа, которую он любил и защищал, не жалея сил и здоровья, теперь представляет смертельную опасность. Прогуляйся он среди лесов, вдали от буровой, вдали от пепла и гари пожарищ, и конец будет ему точно. Он задохнётся в кислороде, ослабеет в короткое время, его скрутит в три погибели, вырвет серым желудочным соком, сведёт судорогами мышцы. Лишь огонь, благодатный всепожирающий огонь, охвативший вековые деревья, превращающий их в пепел, в прах всю эту инородную теперь для него жизнь, был бы спасением. Как здорово, как славно горит тайга! Сколько чёрного, густого дыма, насыщающего атмосферу основой для новой жизни, даст каждый гектар этих необъятных просторов! Сколько животных, не успевших спастись, окружённых со всех сторон стеной безжалостного огня, зажарится до углей — пища для тех, кто придёт им на смену!

Подойдя к забору, Котиль уцепился за край, подтянулся и уселся верхом. Сразу за ограждением стояли сооружения, крытые рубероидом — то ли склады, то ли гаражи, и не было видно ни души. Котиль спрыгнул и пошёл по заросшей травой полоске между забором и кирпичной стеной построек. Пробравшись по узкому проходу между секциями, он увидел у корпуса института кусты роз и осторожно выглянул.

На улочке между цветочными клумбами и хозпостройками не было никого. Котиль осмотрел здание, высматривая брешь в этой обороне, через которую он мог бы проникнуть внутрь. Он не знал, где искать Вику, но не сомневался, что рано или поздно найдет. Он пробовал обращаться к своему чутью, углублялся в себя, насколько позволяла обстановка, но не чувствовал пока ничего.

На втором этаже неподалеку он увидел приоткрытое окно. На первом тоже было немало растворённых окон, но все они были зарешечены. Котилю не составляло труда вырвать решетку, но он хотел проникнуть внутрь без лишнего шума.

Он двинулся к зданию и увидел вышедших из-за угла двоих охранников в камуфляжной форме, один из которых вёл на поводке добермана. Он удивился, ведь раньше собак здесь не встречал. Учуяв постороннего, доберман глухо зарычал и рванулся, поднявшись на дыбы и скаля зубы.

— Это он, — воскликнул один из охранников, и рука его потянулась к кобуре. — Спускай собаку!

Доберман полетел, как камень из мощной катапульты.

Котиль стоял неподвижно, вполоборота, и ждал. Лицо его застыло, глаза, казалось, потемнели от гнева, упрямства добиваться своего во что бы то ни стало, и ещё от чего-то невыразимого. Доберман прыгнул, взвившись в воздух за несколько метров от него, прекрасный в отчаянном броске, в напряжении мускулистого, поджарого тела. Пасть его растворилась, обнажая огромные клыки, глаза жутко сверкнули. Котиль уклонился, в доли мгновения сдвинувшись на полметра, и ладонью ударил собаку по шее. Доберман отлетел в сторону, словно в него попало пушечное ядро, перевернулся, сминая розовые кусты, но через мгновение, глухо зарычав, снова бросился в атаку. Котиль ударил его кулаком по голове, но доберман успел клыком оцарапать ему руку, и на кисти появилась серая кровь. Пес, получив серьезный отпор, поубавил пыл. Он застыл на мгновение в нескольких шагах от врага, злоба клокотала у него в глотке, глаза горели. Наученный людьми честно выполнять свой долг, не умеющий притворяться, он снова кинулся в атаку. Котиль ловко обеими руками вцепился ему в шею, перевернул тело собаки и грохнул им об асфальт. После глухого удара пес заскулил, как щенок, но отвага оставила его ненадолго, и он снова зарычал, намереваясь идти до конца. Котиль перехватил руку, вцепившись ему в загривок, другой рукой схватил за хвост и легко воздел тело собаки над головой. Все это он проделал в доли секунды, упиваясь своей силой и уверенностью. Глухо выдохнув воздух, он резко опустил тело добермана на выставленное колено. Позвоночник, хрустнув как сухая ветка, сломался. Котиль отшвырнул тело и, резко повернув голову, злобно взглянул на охранников.

Несмотря на тёплый день, те побледнели, растерянно наблюдая за происходившим. В руках один из них, коротко стриженный, с вдавленным, словно перебитым носом, держал пистолет, второй, с худощавым лицом, нервными пальцами тоже рванул клапан кобуры. Котиль видел это, но не спешил ничего предпринимать. Уверенность в себе, усиленная победой над доберманом, переполняла его, злость кипела в сердце. Эти люди сделают всё, чтобы его остановить, но он тоже готов на многое. У него есть все шансы выйти победителем, в десятки, в сотни раз больше шансов, чем у обычного смертного, придавленного жизнью и измождённого болячками. Должна же существовать в этом мире, в конце концов, хоть тень справедливости!

— Крысы! — сдавленно воскликнул худощавый, сумев извлечь, наконец, из кобуры пистолет.

— Плевать на крыс! — со зверским выражением лица прорычал другой, передергивая затвор. — Ну-ка, стоять, не двигаться! — крикнул он Котилю и прицелился.

Котиль стоял и не двигался, словно выполнял команду и не думал сопротивляться, вперив взгляд в противников, лишь грудь его едва заметно вздымалась. Доберман с переломанным позвоночником громко скулил и бессильно сучил лапами. Крысы, принюхиваясь и деловито семеня по асфальту, острыми, как бритва, зубами неспешно и без суеты впились в тело собаки. Доберман завыл, протяжно и жалобно, предчувствуя страшную, бесславную кончину. Все мимовольно глядели на собаку; у худощавого лицо покрылось потом. Крупная чёрная крыса вцепилась доберману в горло. Тот перестал выть и захрипел, изо рта его выступила кровавая пена, воздушными пузырьками окрасившая асфальт.

— Пошли вон! — заорал коротко стриженый и бросился на выручку доберману. Не добежав шагов десять, он стал стрелять в крыс, и только напрасно потратил патроны. Котиль тем временем отбежал к углу здания. Остановившись, он крикнул:

— Лучше б ты собаку пристрелил!

— Эта собака стоит десятка таких, как ты! — взревел стриженый и, быстро вскинув пистолет, выстрелил в Котиля. Тот отскочил за угол; пуля, срикошетив о кирпичную кладку, прошла мимо.

— Собака стоит десятка людей! — с невыразимой болью в голосе воскликнул Котиль. — До чего вы дошли! Что у вас вместо мозгов?

Котиль выглянул из-за угла и с укором посмотрел на охранника.

— Собаку пристрели, говорю! И себе пулю оставь, не пожалеешь!

Тем временем асфальт вокруг обречённого добермана все больше окрашивался кровью. Из перекушенной артерии в горле кровь выходила толчками. Крысы тоже перемазались кровью и сновали вокруг тела жертвы, словно нечисть на картинах Босха. Кончик хвоста добермана мелко подрагивал в агонии. Стриженый, в глазах которого блеснули слезы, поменял обойму и выстрелил ему в голову. Тотчас он снова стал палить в крыс, изливая на них свою ярость и матерясь с отчаянием в голосе. Напарник его достал телефон.

— Мы с тыльной стороны здания. Тут полно крыс!

Спрятав телефон, минуя крысиное пиршество, он бросился за Котилем. Стриженый, прихрамывая, побежал за ним.

Котиль, не теряя времени, ухватился за оконную решетку и рванул её на себя. Лязгнул метал, нижние крепления выскочили из кирпичной кладки, но верхние держались. Котиль, переполненный решимостью, подтянулся на решётке и ногами упёрся в подоконник. Крепления, не выдержав напора, повыскакивали со своих гнёзд, и Котиль спрыгнул с решеткой, едва удержавшись на ногах. Через мгновение, когда из-за угла появились преследователи, он уже замахивался решеткой, развернувшись и пригнувшись, как метатель диска. Не давая противнику опомниться, он запустил свой снаряд и бросился к окну. Решетка попала в худощавого, который успел выставить руки, и звонко упала на асфальт. Охранник охнул и медленно, не выпуская пистолета, опустился на колени. Когда Котиль рывком поднялся на подоконник и занёс ногу, где-то вдали он услышал автоматную очередь.

«Уголовнички, — подумал он, спрыгивая на пол. — Давайте, давите их!»

Благоразумно отойдя от окна, он осмотрелся. Помещение, по-видимому, когда-то служило лабораторией, но теперь было запущенным, захламлённым. Древние осциллографы на таких же старых столах соседствовали с объёмными старыми мониторами, химические реторты — со змеевиками, словно предназначенными для самогонных аппаратов. Одёжный шкаф с отвалившейся наполовину дверцей стоял рядом с книжным, книги в котором стояли единым монолитом, не нарушаемым уже много лет. На одном из приборных столов возвышалась кипа наспех скрученных грязных медицинских халатов. Над всем этим бедламом, на стене висел портрет президента.

Где искать Вику? Котиль не знал, и, к недоумению, чувства ничего не подсказывали ему. Где-то в глубине его души тлел то ли страх, то ли сожаление — если бы в организме жены начались мутации, он бы чувствовал её, как чувствовал крыс, оставленных на улице, как крысы чувствовали его, идя по следу. Неужели она нормальная? С двойственностью, с горечью он осознавал, что не радуется этому, уже не может радоваться. Мир так называемых нормальных людей удалялся от него всё дальше.

Но он знал, что Вика здесь, и он должен её спасти, несмотря ни на что. Он двинулся по лаборатории и зло пнул ногой один из приборных столов. Большая колба покатилась и упала на пол, рассыпавшись на множество мелких кусочков. Соблюдать тишину уже не было смысла.

Он выглянул в коридор. Там было пусто и тихо. Он вспомнил, что лежал на втором этаже, и пошел по линолеуму с рисунком паркета по направлению к лестнице. На улице, со стороны коридорных окон, снова раздалась короткая автоматная очередь и чьи-то дикие крики. Котиль, даже не обернув головы, свернул на лестничную клетку и направился вверх.

Войдя в коридор второго этажа, со стороны ступенек он услышал топот множества ног. Он стал бросать быстрые взгляды по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно обороняться. У окна стояло несколько больших цветочных горшков, и он побежал к ним. В конце коридора, навстречу ему шла девушка в белом халате, цокая каблучками. Увидев его лицо, она, пробормотав что-то про маму и неуклюже перебирая ногами, развернулась и поспешила обратно. Котиль схватил самый большой горшок, размерами превосходивший ведро, легко поднял его, развернулся к входу со стороны лестницы и застыл в ожидании.

Как только первый преследователь, в камуфляжной форме и с резиновой дубинкой, ворвался в коридор, бросая лихорадочные взгляды по сторонам, он швырнул горшок с такой силой, что охранник не успел увернуться. Тяжёлый, полный земли горшок врезался ему в грудь и свалил на пол. Семенивший за ним охранник, не целясь, жахнул из пистолета и тотчас исчез за дверью, увидев, как Котиль, дико зарычав, замахнулся следующим горшком. Горшок врезался в стену с такой силой, что земля разлетелась по всему коридору, долетев до дальних окон. Котиль подхватил невысокий столик, сбросил с него цветочные горшки и со всех ног побежал к двери. Он чувствовал такую злобу, что казалось, готов был уничтожить весь мир. От могучего удара столом дверная створка сорвалась с петель и повалила двоих, один из которых замахнулся было резиновой дубинкой, но ударить не успел. Охранник, стоявший поодаль, на ступеньках, вскинул автомат и дал очередь.

Котиль едва успел отшатнуться, спрятавшись за стеной. Он осознал, что стреляли на поражение. Тем лучше, пронеслось у него в голове; теперь нет ни одной, даже самой мизерной причины сдерживать свою ярость.

Он бросился бежать по коридору, дальше от лестничной площадки. Тотчас перед собой он увидел закрытую дверь и надпись на ней: «Посторонним вход воспрещен». «А я не посторонний!» — прорычал он и сходу, всем весом тела, плечом обрушился на дверь. Дверь была металлической и если и поддалась, то совсем немного. За нею, видимо, скрывали что-то важное. Деваться ему было некуда, и он принялся изо всех сил молотить в дверь ногой.

После нескольких ударов металл вогнулась, дверная коробка стронулась с места, со стены пошла пыль и посыпалась штукатурка, но пути к спасению по-прежнему не было. Дверь всё так же громоздилась на пути Котиля непреодолимой, казалось, преградой, а агент с автоматом, настроенный решительно, уже застыл в начале коридора, целясь ему в ноги. Ни при каких обстоятельствах Котиль не собирался сдаваться, и мысль выпрыгнуть в окно, выбив телом стекло и вывалив раму, молнией пронзила ему мозг. Но тут он услышал угрожающие и оскорбительные слова, адресованные агенту с автоматом. Защищая спину, тот вынужден был повернуться. Со скоростью, которая составила бы честь любому спринтеру, Котиль пронёсся по коридору и обрушился на врага.

Тяжело, грохнув автоматом, они повалились на пол. Двумя ударами Котиль оглушил противника и расквасил ему нос, из которого кровь потекла, как сок из спелого, раздавленного ногой помидора. Он занёс кулак и в третий раз, пылая гневом на всё и вся, что растоптало его жизнь, но остановился. Он видел перед собой молодое, чисто выбритое, красивое лицо, выражение на котором теперь было почти детским, страдальческим и безобидным. Третий удар, нанесённый в запальчивости, мог быть смертельным.

Котиль поднялся и взял автомат. Перед ним стоял Васильев, в больничной пижаме, с взъерошенными волосами и с подвязанной к шее левой рукой. Он тяжело дышал и очумело смотрел на Котиля.

— Ё-мое! — обронил, наконец, Васильев, — что они с тобой сделали?

— Некогда рассказывать.

— И со мной хотят то же? Чуть собака не разорвала, а теперь…

— Где моя жена?

— Скорее всего, там, куда ты ломился.

Тут Котиль спиной, всей кожей почувствовал опасность. Обернувшись, он увидел, что парень, которого он пожалел и не стал добивать, навёл на него пистолет. Парень всё так же лежал на полу, слегка развернувшись для удобства. Лицо его было в крови, но выражение на нём сменилось со страдальческого на ожесточённое. Палец уже жал на спусковой крючок, и Котиль, подавшись в сторону, толкнул Васильева. Раздался выстрел, за которым последовал второй. Котиль, упав на пол, видел, как у Васильева, который не успел ничего понять, на груди образовалось красное пятно, словно плеснули краской. Котиль изогнулся, рывком навёл автомат и дал очередь, опустошившую магазин. Пули попали агенту в голову, и кровь, смешавшись с мозгами, забрызгала стену. С глухим звуком Васильев повалился на пол и тело его задрожало в агонии.

Котиль глухо зарычал, как львица, у которой убили детеныша. Быстро поднявшись, он с силой сжал крышку автомата и снова бессильно заорал, стоя между двумя телами, между двумя смертями. Он подошёл к Васильеву, склонился к нему и взял за руку, словно надеясь на чудо, но товарищ его был мёртв. Он понял, что двумя этими трупами не обойдётся. Один из агентов, оглушённых цветочным горшком, издал стон и пошевелился. Пылая ужасной смесью чувств, Котиль шагнул к двери и выглянул на лестничную площадку. Третий, упавший на лестницу, сидел на корточках и сжимал ладонями голову, но пистолета из рук не выпускал.

— Брось оружие! И пошёл отсюда, бегом! — властно прорычал Котиль, потрясая автоматом. Тот искоса, зло взглянув на недруга, повиновался. Медленно поднявшись и вцепившись в перила, он побрёл, пошатываясь, по ступенькам вниз. Котиль быстро вернулся к железной двери, и снова, с ещё большей яростью, стал бить в нее ногой. Когда дверная коробка, выходя со своего гнезда, наклонилась, а стена стала сотрясаться и пылить так, что, казалось, она вот-вот рухнет, в образовавшейся щели он увидел растерянное лицо человека в белом халате.

— Открывай, быстро! — негромко, но злобно приказал Котиль, и человек тотчас стал проворачивать ручку замка. Дверь, смещённую ударами, заклинило в потерявшей геометрию коробке, но Котиль сумел протиснуться в образовавшуюся щель.

— Где моя жена?! — прорычал он, схватив перепуганного сотрудника за воротник.

— Здесь, здесь, — пролепетал тот, указывая на дверь рядом. — С нею все в порядке, не волнуйтесь!

Котиль не почувствовал опасности. Одолев вооружённых врагов, будучи уверен в своих силах, он без оглядки ворвался в комнату и сразу услышал позади себя, как ключ провернулся в замке. Осознав, что его заманили в ловушку, он увидел перед собой это.

Он не сразу понял, что это была собака. Вернее, существо когда-то было собакой, а теперь оно превратилось в непонятно что грязно — белого цвета, местами обросшее темной свалявшейся шерстью, с отвратительными клыками и белыми, словно незрячими глазами. Грязно — молочная слюна свисала с нижней губы чуть не до пола.

32

Позади собаки помещалась клетка из толстых металлических прутьев. Дверца клетки была распахнута, навесной замок с ключом валялся на линолеумном полу тут же. Выпустивший зверя, видимо, так боялся и спешил покинуть бокс, что бросил замок куда попало и стремглав вылетел наружу.

В руках Котиль по-прежнему сжимал автомат, но магазин его был пуст. Пёс зарычал как-то дребезжаще-скрипуче, и Котиль едва не рассмеялся этим странным звукам. Тварь, словно почувствовав насмешку, зарычала снова, и в тембре этих звуков послышались уже грозно-рокочущие нотки. Изо рта её пошла белёсая пена, словно она обпилась молочного коктейля, который натура её не могла принять. Котиль понял, что это перерожденец, обладавший большей силой, чем обычная собака. Справиться с этой нечистью будет сложнее, чем с доберманом, труп которого рвали крысы на улице, у клумбы с заботливо ухоженными розами. Котиль попятился к двери и подергал ручку, хотя и так знал, что заперто.

«Фу!» — заорал он командным голосом, но это было всё равно, что уговорами пытаться остановить торнадо. Сотрясая рычанием воздух, пёс бросился в атаку.

Котиль, натужно рявкнув, садонул его рукояткой автомата по голове, но траектория прыжка зверя изменилась лишь немного. На излёте клыком он зацепил его руку, повыше локтя, нанеся рваную рану, из которой потекла серая кровь. Пёс снова напал, и Котиль, издавая рычание и прилагая все силы, опять ударил его автоматом, намереваясь молотить врага сколько нужно, хоть до скончания века. Это остановило перерожденца лишь на мгновение, по истечении которого он снова, ещё больше закипая злобой, бросился на человека.

Вспомнив, что собаки хватают ближайший к ним предмет, Котиль выставил перед собой автомат. Но это был не обычный пёс, и он не стал вести себя как рядовой представитель его племени. Проигнорировав бесчувственную железку, он изловчился и вцепился врагу в предплечье.

Боль пронзила руку Котиля, и в первые мгновения, задохнувшись от бессилия, он едва не выронил автомат. Но, собрав волю в кулак, понимая, что это хоть какое-то орудие, в борьбе с такой сильной тварью необходимое, он удержал автомат, перехватив его здоровой рукой. Челюсти пса сжались сильнее, клыки глубже впились в плоть, хотя боль, казалось, поутихла. Может, он игнорировал её, повинуясь злобному упрямству, повелевавшему бороться до конца. Он замахнулся автоматом и ударил собаку по голове.

Животное лишь прикрыло налитые белым цветом глаза и зарычало. Новая порция грязно-желтой пены, побежав по зубам, как мыльные пузыри выдулась изо рта. Котиль ударил ещё и ещё раз. Одной рукой делать это было неудобно, и удары выходили не такими сильными, как хотелось бы. На мгновение ему показалось, что хватка страшных челюстей ослабла, но тут же они сомкнулись с новой силой. Котиль ударил по зубам и услышал хруст ломающихся клыков. В ярости принялся он молотить куда придётся, несмотря на боль, несмотря ни на что, и собака, взвизгнув даже как-то обиженно, разжала хватку и отступила.

Они стояли друг напротив друга, набираясь сил и глядя друг другу в глаза. Тварь рычала, синим языком время от времени облизывая поломанные зубы. Котиль тяжело дышал, сдерживая желание зарычать тоже, встать на четвереньки, отдавшись на волю древним инстинктам, уподобившись зверю. Ярости добавлялось в его сердце от полученных ран, от несправедливости, от подлости людей.

Бегло оглядевшись, Котиль увидел у стены, отделанной бежевым пластиком, большие баллоны синего цвета, содержавшие кислород. Для собаки, понял Котиль, чтобы она росла, дышала этим живительным для неё газом, развивалась и становилась сильнее. Слегка повернув голову, он бросил взгляд на другие баллоны; везде было одно и то же. Если бы это был углекислый газ, подумал Котиль, я бы накормил тебя им досыта, проклятая тварь. Словно читая мысли человека, тварь зарычала и двинулась вперед. Котиль изготовился, подняв автомат с пустым магазином и застыв с несокрушимой решимостью на лице. Собака, стряхнув с морды очередную порцию пены, бросилась на врага.

Котиль снова ударил, но корпус автомата скользнул по черепу, и пёс неуловимым движением вцепился в металл, крутанул головой и вырвал оружие из рук Котиля. Грохнув автоматом о пол, пёс, выявляя признаки разума, выпустил бездушного врага. Почувствовав вкус человеческой крови, он знал настоящую цель для своей ярости, которая вулканической лавой клокотала у него в горле. Котиль, развернувшись и подскочив к стене, схватил кислородный баллон.

Баллон был тяжёлым, наносить им удары эффективно можно было, только взявшись за ручку, предназначенную для стравливания кислорода. Котиль сразу заподозрил неладное, но выбора у него не было. Собака, не переставая изливать ярость рычанием, снова бросилась на него.

Котиль изловчился и нанес ей тяжелый удар по голове. Те пару мгновений, когда он, коротко замахнувшись, обрушивал своё орудие на бесновавшегося врага, он невольно надавливал на ручку, и кислород с шипением стравливался из баллона. Тварь взвизгнула и отступила, припав мордой к полу, но Котиля это мало обрадовало. Он сразу почувствовал кислород, этот убийственный для него газ, который останавливает процессы в организме, делает его слабее. Пёс, словно зная это, отходил от удара недолго, и опять бросился на Котиля. Тот снова и снова бил баллоном, и порции губительного кислорода, как злой джинн из бутылки, опять вырывались наружу. Котиль перехватил баллон, взявшись ладонями за его гладкий, скользкий корпус. Так держать было неудобно, тем более не было возможности наносить тяжёлые, быстрые и меткие удары этой твари, у которой от изобилия кислорода сил только прибавлялось. Проклятый газ, проклятый чистый воздух!

Пёс, невзирая на полученные по голове удары, игнорируя выбитые и поломанные зубы, отступать не собирался. Дав себе секундную передышку, он порвал огромными когтями линолеум и снова бросился в атаку, намереваясь любой ценой добиться своего.

Снова взявшись за ручку, как за кольцо последней гранаты, которую отставляют для себя, Котиль ударил изо всех сил, со всей быстротой, на которую был способен. Он хотел покончить одним ударом, хотя бы оглушить проклятую тварь, отбить у неё охоту нападать, понимая, что шансов на это мало. Если бы это была обычная собака!

Удар пришёлся перерожденцу по уху, но тот клыком умудрился зацепить руку Котиля, нанеся ему ещё одну рану. От удара пёс потерял равновесие и обрушился на лабораторный стол, который сорвало с места и бросило на стеклянную дверцу шкафа. Дверца разлетелась вдребезги, шкаф тряхнуло, и с его полок, создавая какофонию звуков, посыпалась всякая дребедень. После этого шкаф, с противным визгом двигая стол, накренился и застыл, опираясь о него, словно раненый боец, поддерживаемый верным товарищем. Порция кислорода, выпущенная из баллона, на этот раз оказалась особенно большой, и Котиль почувствовал себя хуже. Силы оставляли его, в ногах появилась слабость, раны болели всё сильнее; кровь, серая кровь перерожденца густо стекала по руке. С этой отвратительной на вид, но жизненно важной для него жидкостью, исходили из тела силы, таяла уверенность в себе, умирала надежда спасти от нечеловеческих экспериментов Вику.

Но сдаваться он не собирался. Сколько, интересно, серой крови в его сером организме; да важно ли это! Гораздо важнее, сколько в нём воли к победе, сколько огня в исстрадавшемся сердце, сколько жажды справедливости в душе!

Пёс, тоже раненый, оглушённый ударами тяжёлого баллона, но поддерживаемый обилием в атмосфере лаборатории кислорода, зарычал как-то особенно злобно. Котилю даже показалось, что он увеличился в размерах, как некое сказочное неуязвимое чудовище, которое от наносимого ему урона приобретает всё большую мощь. Отчаяние, словно притаившийся, а теперь вдруг оживший враг, стало сжимать сердце Котиля — всё было на руку его злобному противнику, всё оборачивалось против него самого! Но тотчас, понимая всю опасность возможности расклеиться в такой момент, обозлившись на себя, он постарался одним мощным порывом прогнать это отчаяние. Оно мешало ему, отнимая больше сил, чем кислород, предательски стравливаемый из баллона. Он снова огляделся, пытаясь отыскать более подходящее оружие для защиты, но ничего не увидел. Автомат с пустой обоймой лежал за собакой, и он, не имея выбора, тяжело дыша, крепче взялся за кислородный баллон.

Тварь, перебирая лапами, готовилась к решительной схватке, но тут в двери провернулся ключ, такой обыденный звук во время фантасмагории неземной битвы. Котиль обернулся и увидел в дверном проёме раскрасневшуюся, с каплями пота на лбу физиономию Кащея.

— Сейчас поглядим, что ты тут прячешь, — злобно, предвкушая добычу, обронил тот, обращаясь к кому-то в коридоре, и перехватил поудобнее автомат. — Ох, ни хрена себе, что за тварь!

Собака развернулась к нему и зарычала. Грязная шерсть её стояла дыбом, коричневые клыки утопали в пене ярости. Кащей вцепился в автомат, выставив его перед собой, словно не оружие, а просто палку. Пёс прыгнул, и Кащей судорожно нажал на спуск. Несколько пуль попали собаке в голову, но она вцепилась ствол, не изменяя решимости сражаться до последнего. Побелевшими пальцами Кащей давил и давил на спусковой крючок, хотя патроны уже закончились. Тварь захлебнулась собственным рычанием, изо рта и ран на голове обильно потекла грязно-белая жидкость. Несмотря на это, пёс, отпустив ствол автомата, не в состоянии больше рычать, двигаясь медленно и неуклюже, бросился на Кащея и схватил его за ногу. Но сил у перерожденца уже не было. Жизнь покидала его. Туловище его, тяжело упавшее на пол в лужу собственной крови, если это можно было так назвать, словно кто-то пролил пол-ведра издававшего отвратительный запах клея, задрожало в агонии.

Кащей с бледным лицом схватился за оцарапанную клыком ногу и выругался матом.

— Что за образина! Откуда она взялась? Ещё заразу какую занесёт…

Рассмотрев худющую голень и убедившись, что ничего опасного нет, он прошёлся по лаборатории, с опаской поглядывая на мёртвую собаку и по-прежнему выставляя перед собой бесполезный уже автомат. Когда до него дошло, что бояться нечего, он злобно пнул пса ногой и сплюнул ему на голову.

— Поразводили тут нечисть всякую… а ничего толком у них и нет, — прохрипел он, глядя на Котиля. — У охранников мобилы забрали, у одного, правда, золотая гайка была. Ну, ничего, ещё пошарим. Там баба какая-то привязанная на столе лежит.

— Какая баба? Где привязанная? — спросил Котиль, стараясь унять тяжелое дыхание.

— Да там, — Кащей махнул в неопределённом направлении. — У неё сережки есть…

33

Котиль поставил на пол тяжело грохнувший баллон и поспешил из лаборатории. В коридоре он чуть не сбил с ног того самого человека в белом халате, с растерянным видом спешившего к выходу. Проигнорировав его, Котиль ворвался в помещение, похожее на операционную, с лампами над столом и медицинским оборудованием вокруг него. На столе лежала Вика в одной ночнушке, руки и ноги её были перетянуты ремнями. Рядом, с растерянными лицами, стояли Андрей Михайлович и доктор Левак в белых халатах. У двери, скорчив злобную физиономию, торчал Заноза, бравурно поигрывая пистолетом.

— Вика! — заорал Котиль и злобно сверкнул глазами на людей в белых халатах. — Что вы с нею сделали?!

Он расстегнул ремни, которыми Вика была привязана к столу, и обеспокоенно стал спрашивать её что-то о самочувствии. Она испуганно посмотрела на него, на его страшную серую физиономию, на подбородок, покрытый черной щетиной. Медленно поднявшись и сойдя с операционного стола, она, вдруг вспыхнув, быстро подошла к Андрею Михайловичу и звонко влепила ему пощечину. Выждав пару секунд, словно решая, стоит ли продолжать, она остервенело принялась молотить его кулаками, а он прикрывался и отходил, что-то растерянно бормоча.

— Сволочь! — отчаянно, со слезами на глазах заорала она и отступила, закрыв лицо ладонями.

— Нам надо уходить отсюда, — проговорил Котиль, взяв её за руку. Она вырвала руку, со злобой и страхом отшатнувшись от него.

— Я не хочу, не хочу!..

Она снова закрыла лицо ладонями и заплакала, отступив и ссутулившись, словно тяжкий груз опустился ей на плечи.

— Что ты не хочешь? Я так спешил, чтобы спасти тебя!..

— Не надо было меня спасать! Пусть лучше бы сделали мне аборт! Или вообще убили бы!

— У тебя все нормально! Ты родишь нормального ребенка!

— Откуда ты знаешь? Что вы все можете знать?! Сначала говорят, что нормально, а потом… мало ли что! Аборт, только аборт! А потом забыть, все забыть, всех вас… и тебя в первую очередь!

Она кричала во весь голос, истерически, пронзительно, заплаканное лицо её раскраснелось. Котиль застыл неподвижно возле операционного стола, в позе оскорбленного недоумения, выбитый из колеи, не зная, что делать дальше. В операционную, пошатываясь, ввалился Кащей, опустив автомат с пустым магазином. Озабоченно осмотревшись, он медленно сделал пару шагов.

— Это её ты спасать собрался? — иронично, со злобным оскалом пробормотал он, бесцеремонно осмотрев Вику с ног до головы. — А она тебя послала! — он цинично, хрипло рассмеялся. — Бабам доверять — себя не уважать! Для одного только они и годятся… — Он осклабился самой вульгарной улыбой, на какую был способен, и подошёл к Вике.

Котиль, взорвавшись, шагнул к нему и толкнул в грудь. Тот отлетел, неловко взмахнул автоматом, разбив им экран какого-то прибора, который стоял на хромированном столе, и неуклюже завалился на бок. Заноза, переминаясь с ноги на ногу, нерешительно навёл пистолет на Котиля.

— Да ты нам… весь воздух перекрываешь! — злобно прохрипел Кащей, положив ладонь на ушибленный затылок и умащиваясь на полу поудобнее. — А я спас тебя от этой твари… Заноза, держи его на прицеле!

Вдруг Вика закричала так, словно увидела перед собой маньяка в страшной маске и с бензопилой в руках. На полу, неподалеку от неё, принюхиваясь, сидело две крупных черных крысы, появившихся так незаметно, словно они материализовались из воздуха. Одна из них, быстро подскочив к женщине, молниеносно укусила её за ногу и отскочила; на коже появились кровавые бусинки. Вика снова заорала и отпрянула, натолкнувшись на стол, уставленный приборами, и ударилась локтем. Задохнувшись от боли, она схватилась за локоть и застонала. Крыса, чутьем воспринимая слабость и страх так же хорошо, как человек слышит звуки набата, снова подскочила и впилась в ногу, уже не торопясь отступать. Котиль стремительно бросился к Вике и ударил тварь ногой. Крыса, отлетев, громко взвизгнула; было удивительно, что существо небольших размеров может издавать такие звуки. Это был не визг и не писк, это был крик боли и ярости, обманутых надежд и обещание мести — всё это, взятое вместе и усиленное десятикратно. Тотчас из всех углов, из всех потайных, так сразу не видимых, недоступных в лаборатории мест появились, словно из небытия, серые твари, перемещавшиеся с поразительной быстротой. Организованным строем, будто обученные римские легионы, они дугой окружили Котиля с Викой и остановились, настороженно принюхиваясь.

— Что, я и вам воздух перекрываю?! — взревел Котиль, пылая яростью. — Вам всем дышать не даю?! Ну-ка, пошли вон отсюда, все, иначе раздавлю, головы поотрываю к чертям собачьим!

Последние слова, хоть и с криком, он произнёс с дрожью в голосе. Как быстро всё меняется в этом мире, как быстро друзья превращаются во врагов, и как сложно душе человеческой принять это!

Он угрожающе ударил ногой о пол, надеясь, что этим обойдется. Совсем не испугавшись, не отступив ни на миллиметр, крысы, напротив, напали, слаженно, все вместе, словно прорвало плотину, которая сдерживала эту наводящую ужас армию. Вика снова закричала, врезавшись спиной в шкаф, с которого ей на голову упали часы, выполненные в виде ромашки с неестественно большими лепестками. В ногу Котилю едва не вцепилось с десяток зубастых челюстей, что уничтожило в нём всякую нерешительность. Ах, эти человеческие слабости, эта сентиментальность и надежда всё решить добром, что мешает подстраиваться под меняющийся в короткое время мир!

С быстротой, на которую был способен, с пылавшей яростью на лице, он отбросил нападавших ударами ног. Крысы, издавая невообразимые звуки и переворачиваясь в воздухе, падали на спины, но тут же, в мгновение ока водружали свои серые тела на ловкие розовые лапки. Отвратительные голые хвосты, как сверхчуткие антенны, вытягивались в ритм движениям, пасти раскрывались, обнажая острые, как бритва, зубы, желавшие вонзиться в плоть врага, жаждущие его крови.

Котиль не стал ждать, когда крысы нападут снова; всё оборвалось в нём в короткое время. Двигаясь на грани своих возможностей, он подпрыгнул и обрушился ногами на крыс. Некоторые успели отскочить, но две из них были раздавлены весом человеческого тела. Хрустнули кости, раздался предсмертный писк, потекла, словно из мокрых губок вода, кровь. Котиль снова подпрыгнул, снова раздавив одно животное; кричали крысы душераздирающе. Несколько тварей, подскочив сзади, впились ему в лодыжки, и он снова бил и давил их. Те, которые успевали спастись, отскакивали со скоростью стрел, выпущенных из арбалета. Котиль преследовал их по всей лаборатории, опрокидывая столы и сбрасывая на пол ценное оборудование. Уголовники вжались в пластиковые шкафы, растерянно глядя на этот бедлам, научные сотрудники прилипли к окну с закрытыми жалюзями. Вика время от времени вскрикивала, вжимаясь в стену, когда крысы оказывалась близко от её ног. Пол операционной стал красным от крови. Ни одной перерождённой крысы, судя по всему, Котилю раздавить не удалось.

Неожиданно он отставил крыс и подскочил к Занозе, который опустил ствол пистолета к полу, лихорадочно водил им по сторонам и не знал, на что решиться. Одним движением, чуть не поломав ему пальцы, Котиль вырвал оружие, а другой рукой без усилия двинул в лицо. Тот неуклюже попятился и тяжело уселся на пол, размазывая кровь, которая потекла из носа.

— Так что, для одного только бабы годятся?! — заорал Котиль и, развернувшись, приставил ствол пистолета ко лбу Кащея, который сидел на полу, поджав ноги. — Погулять решили на славу? Серёжки вам надо, мобилки! А за всё платить надо, за всё! И не деньгами, я денег не принимаю! Жизнью заплатите, кровью своей!

Он уже не кричал, а хрипел, выкатив в ярости глаза. Кащей побледнел, бормоча что-то успокаивающее. Крысы тем временем отступали, выбегая в полураскрытую дверь.

— Мы ж на твоей стороне! — выдал, наконец, Кащей связную фразу, пытаясь медленно, без резких движений отодвинуться в сторону.

— Крысы тоже на моей стороне! — прорычал Котиль, больно тыча стволом Кащею в лоб. — Пока не стали… крысами! И чем вы лучше них! Был бы ты… человеком!

Внезапно он скис, потупив глаза. Выражение лица его стало горестным, словно он осознал вдруг какую-то непоправимую беду, хуже которой быть не может, и выхода нет. Пистолет он опустил, отвернулся от Кащея, решая какую-то проблему, которая завладела всем его существом без остатка. Кащей медленно и тихо взгромоздился на ноги, собрался с силами и, злобно сверкнув глазами, толкнул его в спину и бросился к выходу. Как только он исчез за дверью, из коридора донеслась отборная ругань. Ругались таким басом, что, казалось, устоявший при землетрясении потолок не выдержит и рухнет, похоронив под собой всех находившихся в лаборатории.

Котиль, отброшенный неожиданным толчком и услышав ругань, мгновенно собрался и поднял пистолет. В коридоре раздались выстрелы, дикий звериный рёв, тяжелый топот и крысиный писк. С треском вынося полупритворённую дверь, обратно в лабораторию влетел Кащей, нелепо взмахнув руками и тяжело грохнувшись на пол. Из носа его густо текла кровь, он был оглушен и не сразу обрел способность к движению. Вслед ему в дверном проёме показался Бардаганов.

Вид его был страшен. Недельная чёрная щетина на тошнотворно — белом лице, и без того изуродованном шрамом и ожогом, выглядела проказой, которая густо покрыла кожу. Синяя футболка была заляпана грязью, порвана в двух местах и на плече измазана белой кровью. Глаза его пылали, в руке он сжимал пистолет. Увидев Котиля и оружие у него, он отшатнулся назад, в коридор, словно падая, и на ходу выстрелил. Котиль нажал на курок в то же мгновение.

Пуля попала Котилю в грудь, с правой стороны. Он почувствовал толчок, затем боль, словно тело его прижгли огнем. Но боль быстро притупилась, и её вполне можно было переносить. Он опёрся о хирургический стол и подвигал правой рукой, в которой сжимал пистолет. Плечо слегка занемело, но рука послушно двигалась, словно не было ничего из разряда вон выходящего в куске свинца, пробившего грудь, что обычного человека поставило бы на грань жизни и смерти.

— Ещё один! — со злобной насмешкой протянул Котиль. — Тебе тоже я не даю погулять?

— Ты умника из себя не строй! — прорычал Бардаганов из коридора, не показываясь. — Ты всё, что у меня было, угробил! И кишки я тебе выпущу, не сомневайся! И бабу твою…

Голова его вдруг показалась в дверях, у самого пола, глаза сверкнули яростью. Грохнуло два выстрела, но Котиль успел отпрянуть, и пуля лишь оцарапала ему бедро. Отскакивая, он чуть не ушиб Вику, которая сидела на корточках возле приборного стола и боялась пикнуть. В трёх шагах, испуганно обхватив головы, словно это могло чем-то помочь, на полу сидели Андрей Михайлович и доктор Левак.

Вика с перекошенным от страхом лицом стала судорожно отодвигаться от Котиля, как от чумного. Для всех он представлял опасность, всем был неугоден, все отвернулись от него, как от чумного. Проще было выйти к врагам и отдаться им на растерзание. Пусть Бардаганов всадит ему в сердце с десяток пуль, пусть крысы вопьются в его плоть, пусть уголовники отрежут голову, утоляя ненасытную свою жажду мести всему миру, пусть растащат его на тысячу кусочков, производя бесчеловечные опыты! Но для чего-то он ещё сопротивлялся, для чего ещё дышал.

Он чувствовал, что силы его на исходе. Порции кислорода, которые он мимовольно вдыхал, сражаясь с переродившимся псом, ранение в грудь и усилия борьбы делали своё дело. Он давно не ел, не дышал дымом, не пил грязной воды, и сейчас, несмотря на обстановку, лихорадочно выискивал возможность пополнить силы, но пока не находил её. На глаза его порой опускалась пелена, словно лёгкий туман конденсировался в атмосфере лаборатории. Несмотря на это, его решение бороться до конца лишь крепло.

Бардаганов решил не давать врагу передышки, не позволял её и себе. Сгорая от желания побыстрее свершить дело своей мести, он снова показался в дверном проеме, на этот раз уже в полный рост. Не целясь, он выстрелил, промахнулся и снова отступил в коридор. Котиль стрелял в ответ, пытаясь подсчитать, сколько у него осталось патронов, и сколько их может быть у врага.

Чувства Котиля, и так обострённые, взвинтились до максимума, словно он был заводной игрушкой и кто-то в считанные мгновения ещё подкрутил пружину, с риском поломать механизм. Он почувствовал опасность, ещё не зная, откуда она может исходить. Вдруг, непривычным звуком привлекая внимание, раздался звон разбиваемого стекла. Будто в замедленной киносъемке Котиль увидел, как смялись, взлетая до потолка, жалюзи на окнах, как медленно разлетаются в стороны куски оконного стекла, как заострённая граната из гранатомета летит под углом, в направлении потолка. Котиль, забыв о слабости и ранах, взрывным усилием подпрыгнул и бросился на Вику, повалив её на пол и прикрыв собой.

Буря пронеслась по лаборатории, сметая и уничтожая всё на своем пути. Операционный стол швырнуло на Котиля, и это спасло ему жизнь. Металлический тяжелый стол накрыл его, больно ударив по голове и лопаткам, но заслонив от осколков и взрывной волны. Его оглушило, в ушах, охваченных острой болью, зазвенело. Боль быстро притупилась, и он взглянул на Вику. Она лежала, придавленная его телом, свернувшись калачиком, и закрывала уши ладонями. На лице её было страдальческое выражение, и как только Котиль обрёл способность воспринимать звуки, он услышал её крик.

— Что с тобой? — спросил он, хотя и так знал, в чём дело — от сильного звука, от взрывной волны у неё могли повредиться барабанные перепонки. Сдвинув с себя стол, он положил серые ладони поверх её ладоней, закрыл глаза и сосредоточился на руках. Он не знал, сможет ли помочь ей, ведь он уже был не совсем человеком, и сомнения тотчас стали разъедать его дух, словно раковая опухоль здоровый орган. Но он, мгновенно осознавший, что сомнение, этот враг всех добрых начинаний в мире, убьёт его способности и устремления, прогнал его всей силой естества. Волна гнева на самого себя быстро прошла, сменившись светлым потоком, идущим из самого сердца к ладоням.

Вика перестала кричать, растерянно подняла голову и глазами, подернутыми влажной дымкой, посмотрела перед собой. Боль её прошла, страх тоже прошел, и она некоторое время лежала неподвижно, не глядя на Котиля.

Котиль, понимая, что опасность не миновала, а, напротив, всё еще впереди, обернулся и осмотрел поле боя. Кащей, усыпанный штукатуркой, сидел на полу, в состоянии шока, и недоуменно рассматривал то, что осталось от правой руки. Руки не было по локоть, кровь из култышки вытекала равномерными толчками; большая лужа крови на полу увеличивалась, ширясь густой пугающей массой. Андрей Михайлович, белый халат которого был весь залит кровью, сдавленно завывал, катаясь по полу под окном, прямо по осколкам стекла, взявшись ладонями за голову. Голова и лицо его тоже были в крови. Временами он замирал и убирал с головы руки, словно раздумывая над глобальными проблемами, и становилось видно, что во лбу его торчит пробивший череп осколок гранаты. Доктор Левак лежал на спине, и тихо и неподвижно смотрел в потолок. На лице его тоже была кровь, и кисть руки была в крови, а белоснежный халат странным образом оставался таким же белоснежным.

— Ну что? — заорал Бардаганов из коридора. — Ты еще жив? Сейчас мы это проверим!

— Они по всем стреляют! — закричал Котиль. — И то тебе тоже! Они всех нас решили здесь угробить!

На какое-то время в лаборатории повисла пугающая тишина. Бардаганов, снова лежавший на полу коридора, как партизан в засаде, крепко зажмурил глаза и несколько раз с ревом отчаяния ударил лбом о пол.

— Да плевать мне! — заорал он, пылая гневом, способным расплавить айсберг. — Что мне уже терять? Все равно всё — ты, ты, ты!..

Он выстрелил, но Котиль прикрылся столом, и пуля срикошетила от железного листа, войдя в стену, обитую белоснежным пластиком. Снова выстрелили из гранатомета, и по лаборатории снова пронеслась буря, уничтожая, разнося в клочья то, чего не смогла уничтожить и разнести в клочья первая граната. Деревянный шкаф, стоявший у входа, загорелся, выделяя клубы едкого дыма. Бардаганов опять выстрелил, и Котиль стрелял в ответ, пока у него не закончились патроны. Вика снова испуганно кричала, а Кащей уже не рассматривал окровавленную культю руки, а молча лежал в луже крови, как и оба сотрудника института, и халат доктора Левака, так долго хранивший девственную белизну, на этот раз был весь опорочен кровью.

Вика, перестав кричать, начала тихо постанывать, не отрывая рук от ушей. Котиль бегло осмотрел её, выискивая кровь, думая, как ей помочь, но ничего, кроме расширенных от ужаса зрачков, не обнаружил. Он неуклюже повернулся в сторону, взялся за хирургический стол, не раз спасавший их, и отбросил его. Решимость покончить со всем этим стала затапливать его, и он, преодолевая слабость, встал во весь рост, не опасаясь больше ни пуль Бардаганова, ни гранат спецназа. Поднявшись, он стал жадно, полной грудью, чувствуя обостряющуюся при этом боль в ране, вдыхать дым горевшей в лаборатории мебели. Через некоторое время ему стало легче. Он посмотрел в сторону выхода и увидел Бардаганова.

Тот стоял в дверях, широко расставив мощные ноги, в синей футболке, вымазанный белой кровью и грязью. Физиономия его настолько заросла щетиной, а шрам вместе с ожогом настолько потемнели, что он уже не походил на белого человека, словно на глазах перерождался. В ногах его стоял прибор, похожий на большой осциллограф. В руке он по-прежнему сжимал пистолет, но Котиль знал, что патронов там уже нет. Знал, это и Бардаганов. Бросив дикий взгляд на врага, он с силой швырнул бесполезное оружие в сторону, не глядя куда, достал кислородный баллончик и жадно припал к нему ртом.

Так стояли они некоторое время, друг напротив друга, набираясь сил, напитывая тела тем, что давало им энергию. Огонь в лаборатории был слабый, деревянной мебели, загоревшейся от взрыва гранаты, был единственный шкаф. Рядом со шкафом тлела пластиковая обивка на стене, но она дыма давала мало. Надышавшись, Бардаганов развернул балончик и стал стравливать кислород в помещение, смешивая его с дымом, словно пытаясь перебороть чуждую ему среду, создать подходящую атмосферу. То, что окно было разбито, было ему на руку.

Сделав еще глубокий и шумный вдох, зарычав, застонав от удовольствия, как маньяк радуется запаху крови и произведенным вокруг разрушениям, он двинулся вперед, подняв над плечом прибор, походивший на осциллограф. Котиль осмотрелся по сторонам, желая найти что-нибудь для защиты. Под ногами лежал всё тот же операционный стол из нержавеющей стали, уже не раз выручавший его. Он схватил его, зарычав в злобном упрямстве, и выставил впереди себя как щит. Бардаганов заорал, как варвар перед атакой, и с вознесенным над головой орудием ринулся в атаку.

Тяжелый прибор с грохотом врезался в металл стола, оставив в нем заметную вмятину. Тотчас прибор снова сильными руками был вознесен в воздух, и снова в долю секунды опустился, как стенобитное оружие, мощное и всесокрушающее, несущее разрушения и смерть. Котиль понемногу отступал, не в силах противиться неуемной энергии и бешеной злобе врага.

— Все вы, правдолюбцы, одним миром мазаны! — зарычал Бардаганов, делая передышку. — Всё у вас не как у людей!

— Они убьют тебя, Бардаганов! — снисходительно, словно неразумного подростка, хрипя, уговаривал Котиль. — Неужели ты ослеп?

— Не ослеп, наоборот! Благодаря тебе я уже много чего увидел… лучше! Но мне плевать! Тебе я всё равно отомщу!

Он снова поднял было прибор, но тут периферийное зрение сообщило ему о каком-то движении. С грохотом опустив своё орудие и обернувшись, он увидел, как Вика, с лицом, перекошенным страхом, спешно перебирая голыми ногами, пробирается к выходу. Бардаганов схватил прибор, одной рукой прижал его к груди, словно самое дорогое, что оставалось для него в этом мире, и нетвердой походкой, словно пьяный, подался Вике наперерез. Схватив ее за руку, он легко, словно невесомую бабочку, отбросил её назад. Она упала, коротко вскрикнув и ударившись головой о пол.

— Куда собралась, шлюха?! К тебе у меня есть дело! Или вы думали, что так просто всё?

Он вожделенным взглядом окинул её с ног до головы, и на его страшной, заросшей щетиной и обожженной физиономии загорелась злорадная улыбка.

— Или тебе только с чужими женами?! — рявкнул он, оборачиваясь к Котилю. — Нет, нет, я доставлю и вам это удовольствие тоже!

Быстро развернувшись, он снова замахнулся и с неистовой силой, рождённой осознанием близости задуманного, реальности мести, о которой мечтал, которой жил последнее время, ударил по врагу. Сил у Котиля оставалось всё меньше; рана в груди болела и сочилась кровью, кислород, хоть и в небольших количествах стравленный из баллончика, отравлял дыхание. Но, подхлёстываемый упрямством бороться до конца, он снова поднял тяжёлый стол, подставляя его под сокрушающее орудие противника. Казалось, даже если бы атмосфера лаборатории состояла из стопроцентного кислорода, он нашёл бы, откуда черпать энергию, которая позволила бы ему выстоять, которая черпалась не из мира сего.

Удар на этот раз получился особенно сильным. Котиль, не удержавшись на ногах, упал, разбив головой монитор и оборвав несколько проводов.

— Убери ты этот дурацкий стол! — закричал Бардаганов, вцепившись в край искорёженного металлического стола. — Только и умеешь, что прятаться! А смерть, борзописец, надо встречать с открытым лицом!

Зарычав, мощным движением он вырвал стол из рук Котиля. Стол отлетел в сторону, накрыв Кащея, который съежился в луже собственной крови, как с головой укрывают покойников, выполняя положенные церемонии. Бардаганов вознёс прибор и обрушил его на Котиля.

Тот успел среагировать и отвёл тяжелое орудие, нацеленное ему в голову. С грохотом оно врезалось в пол, с него, жалко позвякивая, посыпалось стекло. Бардаганов упал рядом с Котилем на колени, хотел было снова поднять прибор и ударить, но Котиль вцепился в него, как утопающий в щепку. Некоторое время они молча перетягивали орудие, пока Бардаганов не стал кулаком метить ему в лицо, грудь, живот — куда придется. Котиль прикрывался, не выпуская прибора, чувствуя, что если не лишить Бардаганова этого грозного оружия, то долго он не протянет.

Наконец обессиленный Бардаганов остановился, тяжело дыша. Тем временем пламя, пожиравшее разбитый взрывом деревянный шкаф, занялось с новой силой, потрескивая и причудливо играя красными языками. Дыма в помещении стало больше. Бардаганов бросил взгляд на Вику — не улизнула ли она, не отвертелась ли от задуманного им возмездия, и удовлетворенно хмыкнул. Вика сидела на полу, положив ладонь на ушибленный затылок и тихо постанывала. Бардаганов снова обрушил тяжелый кулак на голову Котиля. Полуоглушив противника, Бардаганов поднялся. Огонь всё не утихал, и Бардаганов, кашляя от ненавистного дыма, спешил. Тревожно взглянув в сторону окна, откуда тоже исходила опасность, он схватил покореженный металлический стол и с грохотом водрузил его на ножки.

— Не только тебе столик пригодился! — захрипел он, обращаясь к Котилю. — Ты слышишь меня, или нет? Должен слышать, и видеть, и чувствовать! Что я чувствовал, когда какой-то серый урод, которому давно пора было сдохнуть, забавлялся с моей женой! Моей, хозяина города, который кормит тысячи людей! Нет, вы расплатитесь за это сполна!

Он подошёл к Вике, лицо его было страшным. Вика закричала дурным голосом и стала отползать назад, видя пред собой это чудовище с изуродованной физиономией, в футболке, залитой отвратительного вида гадостью, которая служила ему кровью. Вряд ли она чувствовала бы больший ужас, если бы перед нею скалил клыки голодный тигр-людоед. Бардаганов схватил её за ноги и потащил к столу. Она снова закричала, пытаясь вырваться, но хватка Бардаганова была железной. Он подхватил её под руки, поднял, как ребёнка и повалил на загудевший под тяжестью тела стол. Вика хотела вцепиться ему в лицо ногтями, но вблизи физиономия Бардаганова было настолько страшной и злобной, что она из отвращения и страха не посмела приблизить руки к этой маске, олицетворявшей, казалось, торжество самых демонических устремлений в мире.

— Пора заложить основы династии белых людей! — прорычал Бардаганов, рванув её трусики. Вика орала что-то нечленораздельное, пытаясь слезть со стола, брыкаясь и вцепившись Бардаганову в руки, но тот, не церемонясь, ударил её тяжелой ладонью по щеке, оглушив.

Котиль, утерев вытекавшую из носа кровь, с трудом поднялся на ноги, и, пошатываясь, как пьяный, двинулся к стоявшему спиной Бардаганову. Слабость клонила Котиля к земле, провоцируя упасть и не подыматься уже никогда; потеря крови, серой крови, давала о себе знать. Но, сжав челюсти, он подошёл к врагу, неспешно наклонился, словно речь шла о какой-то мирной, не требовавшей больших усилий работе, и вцепился ему в голени. Под джинсами у Бардаганова были повязки на распухших, искусанных крысами ногах. Больше от неожиданности, чем от боли, Бардаганов издал невнятный рык; он искренне удивился, что противник его проявляет столько упрямства и живучести. Он хотел обернуться, оставив Вику, но Котиль собравшись с силами, дёрнул его за ноги. Бардаганов упал лицом вперед, грохнув руками о металлический стол и оказавшись на коленях. Преодолевая сопротивление, он развернулся, вырвался из захвата, и, лёжа на спине, толкнул Котиля ногами. Тот упал рядом с догоравшими остатками шкафа.

— Ты еще дышишь? — заорал Бардаганов. — Не нравится, значит, когда твою…. А мне нравилось?! А рожа моя тебе нравится? У тебя будет такая же!

Он поднялся и неспешно, уверенный в своих силах, подступил к Котилю. Тот медленно перевернулся и встал на четвереньки, намереваясь подняться, но Бардаганов ударил его кулаком по спине, после чего схватил за серую шевелюру и приблизил его лицо к огню, поглощавшему остатки деревянного шкафа.

— Будем с тобой одинаковыми, с печатью на рожах! А потом… слушай, мы бы такие дела с тобой проворачивали! Ты только представь, а? Что мы с тобой собачимся, ей-богу, а?

Он вещал уже почти добродушно, с долей удивления от пришедшей в голову интересной мысли. И где эта мысль была раньше? — словно говорил весь его вид; он уже вроде и забыл о непримиримой вражде. Но тут же он покрепче схватил Котиля за волосы и подтащил к затухавшему пламени.

Котиль чувствовал на лице жар близкого огня, и ему вспомнилось — это пронеслось в доли секунды, — как в пригородной забегаловке, в пылавшей комнате для свиданий он скрутил Бардаганова, поставив в конце концов на его лице неизгладимую печать. Теперь они поменялись местами, и странная череда событий, удивительная повторяемость жизненных коллизий изумила его, почти лишив воли к сопротивлению. Он уже почти не видел в эти моменты разницы между добром и злом, не видел смысла продолжать борьбу.

Но тело его, почувствовав неумолимый жар пламени, вмиг вытеснило из головы всякую губительные рассуждения. Он зарычал, как зверь, почувствовавший у самого сердца отточенный нож, вскрикнул, как человек, твердо знающий, что из любой ситуации есть выход, исполнился уверенностью, как божество, творящее мир лишь силой своего желания. Презрев всякие последствия, он выхватил из пламени кусок догоравшей дверцы и сунул Бардаганову в лицо, при этом не почувствовав никакой боли в обожжённой руке.

Бардаганов вскрикнул, резко отбросил пылающую головню, отпустив соперника, подскользнулся в луже крови Кащея и упал на четвереньки. С ошалелым видом потоптавшись и измазав в крови ладони, он стал подниматься. Взгромоздившись на ноги, с трудом и натугой, словно в считанные секунды постарев и утратив уверенность в себе, он приложил ладони к лицу и через некоторое время опустил их, открыв измазанные кровью щеки. Огонь повредил ему правый глаз, и он смотрел этим невидящим глазом в какие-то далекие миры, перерожденным своим существом чувствуя что-то недоброе и неотвратимое.

Словно в подтверждение его предвидений, в коридоре послышались тяжелые шаги, и в лабораторию, держа автоматы наизготовку, вломились люди в касках и бронежилетах, что-то крича дурными голосами. Увидев обагренные кровью руки Бардаганова, его измазанное кровью лицо, на котором горело зверское выражение, они всадили в него десятков пять пуль. Тяжело грохнувшись обратно в кровавую лужу, Бардаганов застыл в ней, так же недоуменно глядя вдаль, не в силах смириться с первым и последним в жизни поражением.

Не успел спецназ ворваться в лабораторию, как пол задрожал, словно больной лихорадкой, электроника на хромированных столах, не сброшенная и не разнесенная взрывами, задребезжала, и люди в касках, сообразив, что начался новый этап землетрясения, спешно побежали по коридору на выход.

34

У центрального входа института, у клумбы с розами, которые радовали глаз и потрясающе пахли, неподалёку от черного «Мерседеса» стояли полковник и его заместитель.

— Жаль, — произнес полковник, отворачиваясь от здания и глядя поверх забора, туда, где простиралась нетронутая тайга. — Интересные были экземпляры. Но дураки…

— Ну да, — отозвался заместитель. — Разнесут всё в щепки, а там база научных данных.

— Одно мне непонятно, — задумчиво произнес полковник. — Ну ладно — журналист, — последнее слово он произнёс презрительно. — Правдоискатель, что с него взять… А Бардаганов чего в бутылку полез? Был же человеком! И вдруг… Терпеть не могу, когда агент, кем бы он ни был, начинает вести свою игру, воображая, что он на это способен.

— На кого он стал похож? Мозги разве остались прежними? Тоже переродились. Вот и стал дурака валять.

— Ты прав, все проблемы в голове. Ну и чёрт с ним.

Когда вздрогнула земля, в глазах полковника на мгновение промелькнул страх. Они поспешно уселись в машину, выехали за ворота, подальше от здания, и остановились.

— Что это? — удивлённо спросил водитель с могучей шеей, глядя в зеркало заднего вида и поигрывая пальчиками с отполированными ногтями на дуге руля.

Все обернулись и увидели, что из-под ворот, из которых они только что выехали, вытекает тёмная жидкость. Её становилось всё больше. Пенясь и вздымаясь волной, она быстро потекла по асфальту и заполонила дорогу, добираясь до «Мерседеса». Солнечные блики заиграли на ней, превращая маслянистую пленку в цветистую мозаику. Жидкость выливалась уже из щели между створками ворот, на высоте полуметра, стала проступать из-под бетонного забора, лилась со стыков в заборе на травяные газоны, заполоняя пространство.

— Да это нефть! — воскликнул полковник. — Откуда она взялась?

— Землетрясение! — сказал заместитель, возбужденно сверкнув глазами, и добавил спокойнее: — Открылись какие-то пласты, и она хлынула прямо из недр. Гляньте на окна!

Из окон второго этажа, видимых над забором, с треснувшими во время землетрясения стеклами, лилась нефть, радужными в солнечном свете водопадами низвергаясь на землю. Казалось, всё здание наполнилось нефтью, превратилось в аквариум, повреждённый во многих местах, или в танкер, который наскочил на скалы и получил многочисленные и неустранимые пробоины.

— Жми на газ, иначе поплывём! — велел полковник.

Они ехали уже не по дороге, а по нефтяной реке, уровень которой достигал дисков колес. Когда они вырвались на пока ещё чистый от нефтяных разливов участок, все вздохнули с облегчением.

— Всё, что ни делается, к лучшему, — философски, с волнительной бодростью нашкодившего и избежавшего наказания школяра изрёк полковник. — Да тут нефти непочатый край! — он коротко и нервно рассмеялся. — Бог с ними, с выродками! Ещё напечатают яйцеголовые, никуда не денутся. А тут нефть, прямо в городе! На деньгах сидим, и плачем, что всё плохо. И сносить ничего не надо — землетрясение поработало. Чудны дела твои, господи.

Нефть тем временем заливала здание института, которое снова мало где пострадало от землетрясения, снова выстояло. Тёмная пахучая жидкость, исторгнутая недрами земли, мощной струёй ударила в плиты подвального перекрытия, в считанные секунды заполнила пространство подвала, и, бурля и закипая, попёрла вверх, заливая лаборатории, коридоры, блоки, где содержались вольеры с перерожденными животными, помещения с перерожденными людьми, со всякими генетическими уродцами, всем, во что воплотился здесь человеческий гений.

Серые, почуяв запах нефти, купались в ней, жадно хлебали её, как алкоголики, дорвавшиеся до спиртного, ликовали, ощущая невиданный прилив сил. Белые пытались бежать, но клетки были сварены на совесть, на окнах стояли решетки, двери запирали крепкие замки. Они быстро слабели, захлебываясь в ядовитой для них среде, собаки выли предсмертным воем, не имея возможности вырваться из вольеров, белые крысы пищали, метаясь по клеткам, бессильно впиваясь зубами в металлические прутья, стараясь спастись, но спасения не было. Серые, войдя в силу, ломали решетки, перегрызали проволоку сеток, выбивали двери и спешили на волю. Рай земной наступил для них, пришествие их бога, судный день, когда отделят, наконец, агнцев от козлищ, и воздадут всем по заслугам, и агнцами в этом мире были, конечно, они. Карлики и горбуны, бывшие бомжи и одинокие алкаши, завлеченные сюда всеми правдами и неправдами, с серыми лицами, серыми язвами и шрамами, с серыми сердцами и серой кровью, сбегались во двор института, чувствуя свою силу, зная о необходимости сбиваться в толпу, армию. Упившись нефтью, выкупавшись в ней, насладившись нею, они возжелали дышать дымом. Только его не хватало им для полного счастья, и они, поглядывая вокруг блестевшими от возбуждения глазами, ещё не в силах в полной мере поверить своему счастью, искали способ поджечь. Они не думали о том, что ещё не все их собратья выбрались на незалитую нефтью территорию, а про белых они даже не вспоминали. Веселый огонек, неизвестно от чего и зародившийся, вспыхнул зеленоватым язычком и побежал по округе, залитой нефтью. Почувствовав жар набиравшего силу пламени, серые бросились бежать, чавкая нефтяной грязью под ногами, продираясь через клумбы с розами, которых обрекли на смерть. Кто не успел выбраться из зоны, охваченной катастрофой, оказались в беде. Они сгорали заживо, в первые мгновения даже получая удовольствие от неимоверно быстро прибывавшей в их тела энергии, силы, которую давал опалявший их огонь. Но удовольствие переходило в боль, боль превращалась в адские муки, а муки несли в себе страшную смерть, смерть пресыщения.

Некоторым удалось добежать до нетронутых этим карнавалом смерти участков, и они с радостью глядели на бушевавший огонь, с удовольствием вдыхали дым пожарища, с бравурной смелостью подходили ближе и удовлетворённо, гомерически смеялись оттого, что не их настигла страшная смерть.

Огненный вихрь, подвижный и коварный, словно наделённый разумом демон, быстро распространяясь по округе, добрался до жилых районов, разрушенных землетрясением. Люди не оправились еще от первой беды, не оплакали первые жертвы, а тут снова стихия, страшная лавина огня с неотвратимостью рока явилась по их тела и души. Проклятия, посылаемые то ли людям, то ли небесам, сливались с криками сгораемых заживо, развалины охватывались пламенем, и спасением было только бежать. Но недра продолжали исторгать пищу для огня, который свирепствовал с новой силой, с неровным гулом бесновался и завывал, как упившийся кровью зверь, и бросался в погоню за новыми жертвами.

«Мерседес» с тремя сотрудниками спецслужбы ехал по пустынной дороге, проложенной через тайгу.

— Ого! — выдал заместитель полковника, оглянувшись и рассматривая дымовую завесу, распростёртую над оставленным ими городом.

— Погасят, не в первый раз, — обронил полковник, едва удостоив зрелище взгляда. — Давай-ка быстрее, — обратился он к водителю, — есть хочется. С этими дураками целый день голодными будем.

Водитель нажал на акселератор, и мощная машина, красавец «Мерседес», полетел вдоль вековых елей как стрела.

35

Как только новая волна землетрясения сотрясла недра, Котиль, поднявшись, схватил Вику за руку и потащил за собой. Она, оцепеневшая от ужаса, не хотела никуда идти, не хотела подыматься с пола, скрутившись клубком, как зародыш в чреве матери. Казалось, она предпочитала в таком положении отдаться на волю случая, чем броситься в полное шокирующих событий, бурлившее море жизни. Но Котиль силой заставил её подняться и дойти, переступая через трупы и лужи крови, к дверному проему, где был шанс уцелеть, если начнут падать плиты перекрытия. Неподалеку от них, в кровавой луже, лежало, раскинув ноги, распростёртое на полу мощное тело Бардаганова. На лице его навсегда застыло выражение недоумения, непонимания того, что произошло. Грязно белая, как жирное прокисшее молоко, его кровь, вытекшая из многочисленных ран, смешалась с красной кровью Кащея, образовав смесь поразительно красивого, ярко — алого с переливами и оттенками цвета. Кащей лежал рядом с Бардагановым, изрешечённый осколками гранаты, с оторванной по локоть рукой, в скрюченной позе. Он словно бежал куда-то, полз, продирался из последних сил, с надрывом, любой ценой надеясь спастись, намереваясь раздобыть денег и пожить хоть неделю, хоть день в своё удовольствие. Рука, отброшенная взрывной волной, с судорожно сжатым кулаком, лежала возле изрытого вмятинами операционного стола.

Трясло довольно сильно, но уже не так, как в первый раз. Земные недра словно выпустили пар, остыли, ослабили свой гнев. Вика, попискивая от страха, стояла полупригнувшись, закрыв лицо руками, но не плакала. Котиль стоял рядом с ней, сквозь боль в ушибленном кулаком Бардаганова позвоночнике, боль в ране на груди, сквозь слабость стараясь наблюдать за всем, что творилось вокруг. Он понимал, что надо бежать, уводить Вику, прыгать, если понадобиться, из окна, спасаться. Силой приведя её сюда, в дверной проём, под иллюзорную защиту, он не дотрагивался до неё больше, понимая, что это может быть ей неприятно. Он стоял рядом с ней с чувством вины, и горечи в сердце, и злобы на мир, разрушивший их жизнь. Рана в груди болела всё сильнее, плечо начало неметь, голова гудела от кулаков Бардаганова. Тело медленно, но уверенно охватывала слабость, и он боялся, что не сможет, не успеет спасти Вику, вывести её отсюда; а уж если начнут рушиться стены… Ему нужен был прилив сил, хотя бы на время, хотя бы дорогой ценой. Всё, что говорил ему профессор, было правдой. Наркотик, дающий временную встряску, бурный всплеск энергии, порой казавшейся безграничной, отбирает годы жизни, лишает будущего, как эликсир сатаны, как сам повелитель тьмы, обещающий много за малую плату — всего лишь за душу… И пусть. Он ждал, он знал уже, что должно произойти нечто, что даст ему эту энергию.

Едва прекратились подземные толчки, он почувствовал запах нефти. Он был поначалу настолько слабым, что Котиль подумал: не обман ли это чувств. Но запах не исчезал, а с течением времени усилился настолько, что сомнений уже не оставалось. Он подошел к окну в коридоре и посмотрел в него. Во внутреннем дворе, что-то тревожно выкрикнув, пробежал человек в рабочей спецовке, за ним семенила женщина в белом халате, прихрамывая на одну ногу. Никаких разрушений видно не было, никакой нефти не было и в помине, и на мгновение могло показаться, что ничего не происходит, жизнь катится неспешной своей чередой. Но Котиль уже знал, что это не так.

Через считанные минуты нефть, подчиняясь могучему напору, уже лилась из окон первого этажа, и Котиль радовался, с трудом контролируя эмоции. На какое-то время он даже забыл о Вике, о том, что её надо спасать, что она совсем не разделяет и не может разделять его восторгов. То, что для него было жизнью, для нее являлось ядом. Вику следовало выводить отсюда, несмотря на её нежелание видеть его, быть с ним рядом. И к его восторгам добавлялась боль, что-то в нём раздваивалось, словно внутри уживалось два существа — серое и то, кем он был ещё совсем недавно.

Он схватил за руку Вику, которая всё так же стояла в дверном проеме, дрожала от страха и ждала, что потолок вот-вот рухнет на голову, и потянул за собой. Она снова поначалу упиралась, не желала покидать безопасного места, предпочитая жить здесь и сейчас, не полагаясь на неверный случай, но он был настойчив и даже груб. Они спешно прошли в коридор, мимо распахнутой настежь металлической двери, ведущей в бокс, где лежала изрешечённая пулями перерожденная белая собака. Взглянув на неё, Котиль почувствовал и радость, и жалость одновременно. Он потащил Вику дальше, где лежал труп молодого охранника, убившего Васильева. Тут же, в двух шагах, лежал в крови и Васильев, спасший Котилю жизнь и отдавший за это свою. На лестничной клетке только сейчас пришёл в себя охранник, оглушённый Котилем. Он непонимающе, словно пьяный, моргал глазами, сидя на бетонном полу, делал неуклюжие движения и пытался понять, что происходит. «Вставай, беги!» — заорал ему Котиль, и, схватив за воротник, приподнял. Рана в груди его тотчас отозвалась болью, и он мимовольно отпустил его. Охранник, снова усевшись на пол и узнав Котиля, испуганно отшатнулся, но стал всё же медленно подыматься. Котиль, удерживая Вику за руку, побежал по ступенькам вниз. Он до сих пор чувствовал себя плохо, но знал, что это ненадолго. Запах нефти стоял такой, что, казалось, в нём можно было плавать, воспаряя над твердью, как при невесомости.

На лестничной клетке они увидели десятка два крыс, и Вика уже не кричала от омерзения и ужаса, а только с опаской глядела на них. Животные метались и с громким визгом дрались между собой. Серые мелкие крысы нападали на одну чёрную, которая отбивалась с поразительной ловкостью. Подгадав момент, она бросилась в разлившуюся внизу, на нижних ступеньках нефть, и поплыла. Серые двинулись было за ней, но все как один остановились, принюхиваясь, у самого нефтяного разлива.

Котиль всей грудью вдохнул густой, сладкий запах нефти, вошёл в неё, не обращая внимания на крыс, зачерпнул ладонями и отпил пару глотков. Лицо его, вокруг рта измазанное нефтью, было страшным, и Вика попятилась от него, но он, гневно свернув глазами, грязными руками подхватил её и понес по ступеням вниз. Нефть дошла ему почти до колен, когда он опустился на площадку первого этажа. Бурными потоками, клокоча и пенясь, она выливалась из коридора, и могла сбить с ног. Твёрдо ступая, он начал спускаться к выходу.

Сзади него кто-то заорал павлиньим голосом. Он мимовольно обернулся и увидел низкорослое существо неопределенного пола, одетое в подобие больничной пижамы, с белой, как у Бардаганова, кожей, с лицом, заросшим редким светлым волосом, что делало его похожим скорее на животное, чем на человека. Существо, обеими руками закрыв нос и рот, стояло по колени в бурлившей нефти, с ужасом осматривалось вокруг и не решалось что-либо предпринять. Пока оно сомневалось, тряслось от страха, отвращения и всхлипывало, поток добавил мощи, забурлило, закрутило вокруг сильнее. Не устояв на слабых ногах, существо упало, и его понесло к ступенькам. Ударившись спиной о ноги Котиля, оно поднялось, сморщив перекошенное от отвращения лицо и крупно вздрагивая всем телом, снова стало терять равновесие и вцепилось в рукав футболки Котиля. Рукав затрещал, Котиль пошатнулся, не ожидая такого; рана в груди не давала ему войти в полную силу. Пошире расставив ноги, он взглянул на существо зверским взглядом. Повинуясь первобытному импульсу, рождённому ещё до того, как гуманистическое воспитание в человеческой натуре дало первые ростки, он почувствовал злобу, ненависть, отвращение, животную жажду раздавить это существо, которое было другой крови. Он сам был не совсем человеком, и оно было не человеком. Человек стоял где-то рядом с ними, как веха, определяющая то ли цель, к которой надо стремиться, то ли этап, который следует преодолеть.

— Спаси меня! — едва разобрал Котиль невнятный лепет существа, по-видимому, женского пола. Первым побуждением его было толкнуть, уничтожить её, с ног до головы выкупав в бурном потоке, вырвавшемся из земных недр, в этой губительной для неё среде. Ты сама этого хотела, доведя свою жизнь до ручки; во что вы превратили себя, твари!

— Всех не спасёшь… пошли быстрее! — визгливо воскликнула Вика, крепче схватившись за его шею. Она смотрела на существо с брезгливостью и ненавистью, с возродившимся вдруг эгоизмом животного, которому угрожает смертельная опасность. Чтобы выжить самой, пусть погибнут другие!

— Держись сильнее, — с остервенением прохрипел Котиль перерожденке, и почувствовал, как тонкие пальцы с впечатляющей силой впились ему в локоть. Перехватив Вику поудобнее, он двинулся дальше.

На улице нефти было меньше. Розы, заботливо ухоженные сотрудниками института, а теперь обречённые, выглядели последним бастионом прекрасного посреди безумного разгула ядовитой стихии. Вдоль аллеи медленно несло изъеденный крысами труп добермана, то притапливаемый потоком, то всплывающий на поверхность. С другой стороны, навстречу дохлому доберману, брела серая псина, прежнюю породу которой определить было невозможно. В зубах она сжимала белую крысу, которая была еще жива и сучила розовыми ножками, жалобно попискивая. Остановившись в нескольких шагах от Котиля, псина злобно зарычала, не выпуская добычу. Зеленоватая шерсть собаки, на спине местами забрызганная, а на брюхе густо перемазанная нефтью, имела отталкивающий, тошнотворный вид.

Котиль остановился и взглянул на собаку. Крыса снова жалобно запищала, засучив ножками в последней попытке спасти свою жизнь. «Иди быстрее же, иди!» — кричала Вика над самым его ухом. Существо, вцепившееся ему в локоть, тоже стало дергать его, заверещав что-то нечленораздельное. У Котиля снова возникло желание пнуть его ногой, а вслед этой переродившейся твари бросить в разгулявшуюся стихию и Вику, и пойти спасать несчастную крысу. Перед глазами его, рождённая обострённым воображением, тотчас появилась картина, как он, выдержав очередную схватку с врагом, несет спасённую крысу, а она вместо благодарности вонзает в его плоть зубы, требуя идти быстрее, не отвлекаясь на помощь другим попавшим в беду тварям. Злобно сплюнув в сторону собаки, он тяжело побрёл к воротам.

У ворот двое существ, упав на четвереньки, барахтались в нефти, с ног до головы перемазанные ею. Когда Котиль, тяжело дыша, проходил мимо, одно из них, приподняв голову, внимательно поглядело на эту странную процессию. Это был горбун, серый перерожденец, ростом не выше школьника младших классов. Возраст его определить было невозможно, он был насквозь пропитан нефтью, капавшей с волос, одежды, подбородка. Напарница его по блаженным купаниям была, по-видимому, женщина. Она постоянно кашляла и утирала рукавом рот. Ростом она тоже не вышла, хотя горбатой не была. Длинные распущенные волосы, перемазанные нефтью, делали её похожей на фурию, дорвавшуюся, наконец, до чего-то вожделенного, чего хотелось больше всего в жизни.

— А-а, зараза белая! — с ненавистью прохрипел горбун, вперив взгляд в перерожденку, которая держалась Котилю за руку. — Припекло? Ещё не то будет!

Сплюнув чёрный густой комок, он неожиданно резво, хлюпая по нефтяному морю, подскочил к ней и крючковатыми пальцами с длинными ногтями вцепился в волосы. Та заорала каким-то странным криком, больше похожим на клекот потерявшей звонкость голоса птицы, чем на человеческий голос. Еще сильнее, уже обеими руками, она впилась в локоть Котилю.

— Ты чего?! — крикнул Котиль горбуну. — Пошёл вон!

— Кого защищаешь? — вызверился горбун. Неуклюже, едва не свалившись, он ударил белую перерожденку ногой и заматерился, корча отвратительные рожи. К нему на помощь, то ли подвывая, то ли порыкивая, поспешила его подруга. Глаза её, одна из немногих частей тела, не измазанных нефтью, сверкали чем-то жутким.

— Отдай её нам… зачем она тебе! — завыл дурным голосом горбун. Он и молил и требовал одновременно, как молят чего-то важного, без чего невозможно жить, и основательнее вцепился белой перерожденке в волосы. Котиль, для удобства немного развернувшись, пнул его ногой в пах. Тот заорал, скорчившись в припадке ненависти, и бросился в атаку, выставив пальцы, как зверь когти, и скаля мелкие кривые зубы. Котиль снова ударил ногой, но горбун ловко перехватил ее, чуть не свалив Котиля вместе с Викой.

— Брось её! — заорала Вика. — На кой она тебе сдалась!

— Я тебя брошу — на кой ты мне сдалась! — с прорвавшимся бешенством рявкнул Котиль и опустил Вику босыми ногами в бурливший нефтяной поток. Вика взвизгнула и стала топтаться на месте, высоко поочередно подымая ноги, словно нефть была горячей, и стоять в ней было невозможно. Котиль шагнул к горбуну и ударил его кулаком, но тот, прикрывшись, вцепился в руку Котиля и попытался вонзить в нее зубы. Он оказался на удивление цепким и сильным. Перерожденка, не отпуская локтя Котиля, мешала, оттягивая его назад и сковывая руку. Котиль снова пнул его ногой, но горбун был на чеку, и прикрылся, съеживаясь и завывая. Подруга его зашла с другого боку и пыталась царапаться ногтями, опасаясь приближаться слишком близко.

— Пошли вон! — заорала Вика, перетаптываясь на месте и с отвращением глядя на бесновавшихся перерожденцев. — Да брось же ты её! — кричала она уже Котилю, — спасай свою шкуру!

Но Котиль, осознавая необходимость уходить, не оттолкнул перерожденку, для которой он был последней надеждой на спасение. Мало того, удачно заехав горбуну кулаком в лицо, он приподнял его, упавшего и захлебывавшегося в нефти, за воротник, и крикнул изо всех сил: «Хватит! Вали отсюда, иначе сдохнешь!»

И тут словно некое откровение посетило его — он почувствовал близкое дыхание смерти. Что-то тягостное, как ненавистная работа, и неумолимое, как цунами, ощутил он у горла, против чего, он знал, уже не сможет бороться, не поможет ни нефть, ни дым пожарищ. «Так быстро!» — подумал он, вспомнив слова профессора о том, что чем больше он станет использовать углеводородов, этого наркотика для него, тем быстрее иссякнут силы, тем скорее выйдет срок жизни. Тотчас что-то схожее с отчаянием стало затапливать ему грудь, и некий демон начал нашептывать, чтобы он бросил всех, пусть тонут в разлившемся море нефти, пусть отправляются к дьяволу вместе со своими жалкими жизнями, ведь ему надо спасать свою!

Но, развернувшись, он побрёл в сторону ворот. Перерожденка, почти не ослабив хватки, брела за ним, повизгивая от страха. Он чувствовал, что она, как камень на шее, отбирает у него всё больше сил. Вика, дрожавшая от страха и омерзения, едва стоявшая на ногах от густого нефтяного дурмана, вцепилась ему в другую руку. Сделав два шага, она упала на колени, и её стошнило. Котиль с трудом поднял её и потащил дальше, чувствуя, как железное, неодолимое кольцо у горла сжимается все сильнее. Он зарычал и пошёл быстрее, назло этому игу, назло всему, что стояло на пути его устремлений, на пути его жизни. Он вспомнил, что орал Бардаганов незадолго до смерти о том, какие бы они дела творили вместе, два сверхчеловека, соединившись в одном порыве. И он пожалел Бардаганова, пожалел, что тот умер, изрешечённый пулями. Если бы он мог не допустить этого, если бы он мог вернуть его к жизни, если бы он мог изменить его натуру, что бы они могли сделать!

Едва Котиль успел дойти до места на пригорке, не залитого нефтью, в некотором удалении от ворот, из-за забора повалил густой дым. Перерожденка, которую Котиль спас, заорала писклявым голосом, и, сделав несколько тяжелых вдохов, бросилась бежать в сторону тайги. Котиль с ужасом представил, что было бы, если бы они не успели выбраться на чистое место. Из ворот центральной проходной, истошно крича и пылая живым факелом, выбежал горбун. Никогда Котиль бы не подумал, что такое маленькое существо может так громко орать. Отбежав шагов десять от проходной, горбун упал, поглощенный заполонившим всё вокруг морем огня.

Вслед за ним из ворот, визжа от боли, тоже весь охваченный пламенем и крутясь юлой, вынесся серый пёс. Он тоже не смог отбежать далеко, да и не было куда бежать. Покрутившись на месте, словно гоняясь за собственным хвостом, он упал и затих, мелко задрожав в агонии. На забор, заходясь криком и суетливо двигаясь, взобрался серый перерожденец. Огонь поначалу охватил только его ноги, и он лихорадочно пытался сбить его ладонями. Но жар бушевавшего вокруг пламени припекал немилосердно, словно дичь, насаженную на вертел. Не в силах больше терпеть, не имея возможности что-либо сделать, он потерял равновесие, свалился с забора и уже не подымался, не имея лазейки из пасти огнедышащего дракона.

Вика присела, съежилась и заплакала, отвернувшись от страшного зрелища. Слабость её прошла, но вскоре здесь невозможно стало дышать из-за валившего и треплемого ветром дыма, и они поспешили в сторону тайги. Котиль чувствовал всё больший упадок сил, и дым уже не помогал ему. Правая сторона груди болела, из раны кровь сочилась всё больше, и он закрывал её ладонью. Усевшись на траву, он оперся спиной о ствол ели. Сюда еще доносился запах дыма, но он слышал и запах хвои, который не был ему противен.

— Тебе плохо? — спросила Вика, упав возле него на колени. На щеках её блестели непросохшие слезы. Она погладила волосы Котиля, провела ладонью по его щеке.

— Тебе надо в больницу.

— Какую больницу? Где это есть такие больницы?..

— Ты прости меня, дуру. Прости… Слушай, у тебя волосы порыжели! Да, да, они снова становятся рыжими! Они станут такими же, как раньше! И кожа на лице посветлела!

— Что? — тихо, но с внутренним напряжением в голосе спросил он, и бросил колючий взгляд на Вику.

Ему было трудно дышать, и он знал, что причиной этому был не чистый таёжный воздух. Он опустил глаза и увидел на ладони, что кровь его была уже не явно серого цвета, а в ней появился едва различимый глазом алый оттенок.

Дыма, валившего с пожара, здесь уже почти не чувствовалось. Они услышали вой пожарных машин, визг тормозов, увидели над лиственной порослью струи пены, заливавшей огонь. Подъезжали еще большегрузные машины, возле которых, перекрикиваясь, суетились люди в камуфляжной форме.

— Господи, может, ты теперь хоть угомонишься… — с тоской и страданием в голосе стала причитать Вика, взяв его ладонь. — У тебя всё пройдет, уже проходит! И мы заживем нормальной жизнью, как все нормальные люди!.. И теперь я не буду делать аборт, нет! Нет, нет, у нас родится сын, и мы назовем его…

— Лучше сделай! — неожиданно твердо сказал Котиль, глядя перед собой. — Сделаешь аборт, куда ты денешься! — хрипел он. — Нормальной жизнью, как все нормальные люди!..

Он рванулся, хотел было подняться, в глазах его бушевало пламя. Но Вика удержала его, говоря что-то о его здоровье, тараторила о том, как у них теперь всё наладится, но Котиль, опустив веки, её уже не слышал.

Content

Вячеслав Воронов
Запах гари

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35