Кристофер Джон Сэнсом

Плач

C. J. Sansom

Lamentation

© 2014 by C. J. Sansom

© Перевод на русский язык, Кононов М. В., 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Комментарий автора

Тонкости религиозных различий в Англии XVI столетия сегодня могут показаться неважными, но в сороковых годах того века они были буквально вопросом жизни и смерти. Генрих VIII в 1532–1533 годы отверг верховенство папы римского над английской Церковью, но позже, до конца своего правления, колебался между сохранением традиционных католических порядков и переходом к протестантским. Тех, кто предпочитал традиционные устои – или даже хотел возвращения к верности Риму, – называли по-разному: консерваторами, традиционалистами и даже папистами. Те же, кто хотел перехода к лютеранским, а позже к кальвинистским порядкам, стали называться радикалами или протестантами. Термины «консерваторы» и «радикалы» тогда не имели приобретенного позже смысла, связанного с социальными реформами. Многие в 1532–1538 годы переходили с одной стороны на другую – или по искреннему убеждению, или, чаще, из оппортунизма. Некоторые, хотя и не все, религиозные радикалы считали, что государство должно делать больше для борьбы с бедностью, однако и радикалы, и консерваторы в равной мере ужасались идеям анабаптистов, очень немногочисленных, но являвшихся жупелом для политической элиты. Анабаптисты верили, что истинное христианство означает разделение всех богатств между всеми людьми.

Пробным камнем приемлемой веры в 1546 году стала приверженность традиционной католической доктрине о «пресуществлении» – вере в то, что когда священник во время мессы освящает хлеб и воду, они физически преображаются в тело и кровь Христа. Это было традиционное верование, от которого Генрих никогда не отклонялся. Его «Актом о шести статьях» 1539 года отрицание пресуществления объявлялось изменой и наказывалось сожжением у столба. Другим основным верованием английского правителя было верховенство королевской короны: в вопросах учения Бог нарек верховными судьями монархов, а не папу, на подвластных им территориях.

* * *

Политические события в Англии летом 1546 года были необычайно драматическими. Анна Эскью была действительно обвинена в ереси, ее пытали и сожгли у столба, и она оставила отчет о своих страданиях. Празднования по случаю прибытия в Лондон адмирала д’Аннебо действительно имели место, и сохранились их описания. История про Бертано также не выдумана. Существовал заговор традиционалистов, чтобы сместить Екатерину Парр, и она написала книгу «Стенание грешницы», которая была опубликована только после смерти Генриха VIII. Впрочем, насколько известно, украдена эта книга не была.

* * *

Дворец Уайтхолл, отобранный Генрихом у кардинала Уолси и значительно расширенный им, занимал примерно то место, где сейчас располагаются Скотленд-Ярд, Даунинг-стрит, Темза и современный проезд в Уайтхолл с развлекательными строениями в западной его части. Дворец сгорел до основания после двух случайных опустошительных пожаров в 90-х годах XVII века. До наших дней дожила лишь одна его постройка – Пиршественный зал, однако во времена Тюдоров ее еще не было.

* * *

Некоторые английские слова времен Тюдоров имеют сейчас другое значение. Голландцами (Dutch) называлось население современных Голландии и Бельгии. Имя Кэтрин писалось по-разному – Catherine, Katharine или Katryn. Королева Екатерина Парр, ставя подпись, использовала последний вариант.

Действующие лица и их место в политико-религиозном спектре

В романе присутствует необычно большое число персонажей, прототипы которых действительно жили в то время, однако, конечно же, изображение их личностей принадлежит мне.

Королевское семейство

Король Генрих VIII

Королева Екатерина Парр

Принц Эдуард, 8 лет, наследник трона

Леди Мэри, 30 лет, горячая сторонница традиционализма

Леди Елизавета, 12–13 лет

Семейство Екатерины Парр, все реформаторы

Лорд Уильям Парр, ее дядя

Сэр Уильям Парр, ее брат

Леди Энн Герберт, ее сестра

Сэр Уильям Герберт, ее зять

Члены королевского Тайного совета

Джон Дадли, лорд де Лайл, реформатор

Эдвард Сеймур, граф Хартфордский, реформатор

Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, реформатор

Томас, лорд Ризли, лорд-канцлер, не имеет твердой религиозной приверженности

Сэр Ричард Рич, не имеет твердой религиозной приверженности

Сэр Уильям Пэджет, государственный секретарь, не имеет твердой религиозной приверженности

Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, традиционалист

Томас Говард, герцог Норфолкский, традиционалист

Другие

Уильям Соммерс, шут короля

Джейн, дурочка королевы Екатерины и леди Мэри

Мэри Оделл

Уильям Сесил, впоследствии главный министр королевы Елизаветы I

Сэр Уильям Уолсингэм

Джон Бойл

Анна Эскью (Кайм)

Глава 1

Мне не хотелось присутствовать на сожжении. Я никогда не любил даже таких вещей, как травля медведя, а тут собирались сжечь у столба заживо четырех человек – и среди них женщину – за отрицание того, что тело и кровь Христовы физически присутствуют на святой мессе. Вот до чего мы дошли в Англии в 1546 году во время охоты за еретиками!

Меня вызвали из моей конторы в Линкольнс-Инн[1] к казначею, мастеру Роуленду. Несмотря на мой статус сержанта[2], самый высокий для барристеров, мастер Роуленд меня недолюбливал. Думаю, его самолюбие так и останется уязвленным с тех пор, как три года назад я – совершенно заслуженно – проявил к нему свое неуважение. Сейчас, здороваясь со снующими туда-сюда юристами в черных робах[3], я перешел мощенную красным кирпичом площадь, залитую ярким солнечным светом, и посмотрел на окна Стивена Билкнапа. Это был мой старый враг, как в суде, так и вне его. Окна были закрыты ставнями. Он болел с начала года, и уже много недель его никто не видел. Говорили, что он при смерти.

Подойдя к кабинету казначея, я постучал в дверь, и резкий голос пригласил меня войти. Роуленд сидел за столом в своем просторном помещении – все полки на стенах кабинета были уставлены тяжеленными юридическими томами, демонстрируя статус его владельца. Это был старый, за шестьдесят, человек, тощий, как щепка, но твердый, как дуб, с узким морщинистым нахмуренным лицом. Он щеголял седой бородой, длинной и раздвоенной по нынешней моде, тщательно расчесанной и доходящей до середины его шелкового камзола. Казначей очинивал гусиное перо и, когда я вошел, поднял на меня глаза. Пальцы у него, как и у меня, были в пятнах от многолетней чернильной работы.

– Дай вам Бог доброго утра, сержант Шардлейк, – проговорил он своим пронзительным голосом и положил ножик.

Я поклонился.

– И вам, мастер казначей.

Роуленд махнул рукой в сторону табурета и сурово посмотрел на меня.

– Как идут ваши дела? Много ли разбирательств внесено в список Михайловской судебной сессии?[4]

– Довольно много, сэр.

– Я слышал, вы больше не получаете работы от стряпчего королевы, – как бы невзначай сказал казначей. – В этом году никакой.

– У меня куча других дел, сэр. Все время занимает работа с гражданскими исками.

Мой собеседник наклонил голову.

– Я также слышал, что некоторых придворных королевы Екатерины допрашивали в Тайном совете. За еретические воззрения.

– Ходят такие слухи. Но в последние месяцы кого только не допрашивали!

– Последнее время я частенько видел вас на мессе в церкви нашего инна. – Роуленд сардонически улыбнулся. – Проявляете должное благочестие? Разумно в наши бурные дни. Посещать церковь, избегать всяческой дискуссионной болтовни, следовать желаниям короля…

– Совершенно верно, сэр.

Казначей взял очиненное перо, поплевал на него, чтобы размягчить, и вытер о тряпочку, а потом снова пронзительно взглянул на меня.

– Вы слышали, что миссис Анна Эскью приговорена к сожжению вместе с тремя прочими еретиками? Сожжение состоится в пятницу, шестнадцатого июля.

– В Лондоне только об этом и говорят. Некоторые шепчут, что после приговора ее пытали в Тауэре. Странная вещь…

Роуленд пожал плечами:

– Уличные сплетни. Но эта женщина выбрала неудачное время для своей сенсации. Бросить мужа и явиться в Лондон, чтобы проповедовать мнения, явно противоречащие «Акту о шести статьях»… Отказаться переменить веру, публично спорить со своими судьями… – Он покачал головой, а потом подался вперед. – Сожжение будет грандиозным зрелищем. Такого не было уже много лет. Король хочет показать, к чему приводит ересь. Там будет половина Тайного совета.

– Без короля? – уточнил я. Ходили слухи, что и он может прийти на казнь.

– Без.

Я вспомнил, что весной Генрих серьезно заболел, и с тех пор его толком никто не видел.

– Его Величество хочет, чтобы там были представители от всех лондонских гильдий, – заметил Роуленд, после чего сделал паузу и добавил: – И от всех судебных иннов.

Я так и уставился на него.

– Я, сэр?

– У вас меньше социальных и церемониальных обязанностей, чем полагается для вашего ранга, сержант Шардлейк. Похоже, на это дело нет охотников, поэтому решать приходится мне. Думаю, пришла ваша очередь.

Я вздохнул:

– Знаете, я всегда был слабоват для таких поручений. Если хотите, я готов выполнить нечто большее. – Я глубоко вдохнул. – Но прошу вас, не такое. Это будет ужасно. Я никогда не видел сожжения, и у меня как-то нет никакого желания.

Роуленд пренебрежительно махнул рукой.

– Вы слишком привередливы. Это странно для фермерского сына… Вы же видели экзекуции, я знаю. Когда вы работали у лорда Кромвеля, он заставил вас присутствовать при отсечении головы Анны Болейн.

– И это было ужасно. А теперь будет еще хуже.

Казначей похлопал по бумагам на столе.

– Мне прислали требование, чтобы я выделил кого-нибудь на сожжение. Подписано государственным секретарем, самим Пэджетом. Я должен сообщить ему имя сегодня же вечером. Мне очень жаль, сержант, но я решил, что пойдете вы. – Он встал, давая понять, что разговор закончен.

Я тоже встал и снова поклонился.

– Благодарю вас за желание глубже погрузиться в деятельность инна, – сказал Роуленд, снова спокойным голосом. – Я посмотрю, какие еще, – он замялся, неуверенно подыскивая подходящее слово, – мероприятия могут случиться в ближайшее время.

* * *

В день сожжения я проснулся рано. Казнь была назначена на середину дня, но мне было очень тяжело в таком удрученном состоянии духа идти в кабинет судьи. Пунктуальный, как всегда, мой стюард Мартин Броккет в семь утра принес мне в спальню льняные полотенца и кувшин с горячей водой и, пожелав доброго утра, выложил рубашку, камзол и летнюю робу. Как обычно, его манеры были серьезны, спокойны и почтительны. С тех пор как он со своей женой Агнессой начал работать у меня зимой, мое домашнее хозяйство стало функционировать как часовой механизм. Через приоткрытую дверь я слышал, как Агнесса просит мальчика Тимоти, чтобы тот не забыл принести свежей воды, а девушку Жозефину – поспешить со своим завтраком, чтобы успеть накрыть стол для меня. Она говорила легким, дружелюбным тоном.

– С новым прекрасным днем, сэр, – рискнул поздравить меня Броккет. Ему шел пятый десяток, и у него были редеющие волосы и невыразительное, незапоминающееся лицо.

Я не говорил никому из домашних, что иду на сожжение.

– Спасибо, Мартин, – поблагодарил я стюарда. – Вот уж действительно прекрасный день! Пожалуй, утром я поработаю у себя в кабинете, а после полудня мне нужно будет уйти.

– Прекрасно, сэр. Ваш завтрак вот-вот будет готов. – Броккет поклонился и вышел.

Я встал, поморщившись от спазма в спине. К счастью, теперь это случалось реже – после того как я стал прилежно делать упражнения, которые мне прописал мой друг доктор Гай. Мне бы хотелось чувствовать себя свободнее с Мартином. Мне нравилась его жена, но в его холодной, скованной чопорности было что-то такое, отчего мне никогда не было с ним легко. Умыв лицо и облачившись в чистую, благоухающую розмарином льняную рубашку, я пожурил себя за непоследовательность, поскольку, как хозяину, мне самому и следовало бы инициировать менее формальные отношения.

Затем я посмотрелся в стальное зеркало. Подумалось, что морщин прибавилось. Весной мне исполнилось сорок четыре. Морщины на лице, седина в волосах, сгорбленная спина… Поскольку в моде были бороды – мой помощник Барак недавно отрастил себе опрятную русую бородку, – пару месяцев назад я попытался тоже отпустить такую же, но в бороде, как и в волосах, пробивалась седина, и я считал, что это было мне не к лицу.

Через окно с тонким переплетом я посмотрел на сад, где разрешил Агнессе установить несколько ульев и посадить цветы. Последние улучшили вид и, кроме хорошего запаха, еще и приносили практическую пользу. Вокруг них жужжали пчелы, пели птички, и все было ярким и полным цвета. Что за день для молодой женщины и троих мужчин, которых ожидает ужасная смерть!

Мои глаза обратились к письму на столике у кровати. Оно пришло из Антверпена, из испанских Нидерландов, где жил мой девятнадцатилетний подопечный Хью Кёртис, который работал там у английских купцов. Теперь Хью был счастлив. Первоначально он собирался учиться в Германии, но вместо этого остался в Антверпене и обнаружил неожиданный интерес к торговле тканями, особенно к выискиванию и оценке редких шелков и новых материй – например, хлопка, поступающего из Нового Света. В письмах от Хью сквозило удовольствие от работы, а также от интеллектуальной и социальной свободы большого города, от рынков, дискуссий и чтений в камерах риторов[5]. Хотя Антверпен являлся частью Священной Римской империи, католический император Карл V не вмешивался в дела живших там протестантов – он не смел подвергать опасности коммерцию фландрских банков, которые финансировали его войны.

Хью никогда не говорил о мрачной тайне, которую мы хранили после нашей встречи в прошлом году, и все его письма выдерживались в радостном тоне. Впрочем, в этом письме были новости о прибытии в Антверпен множества английских беженцев.

«Они в плачевном состоянии и обращаются к купцам за помощью. Это реформаторы и радикалы, боящиеся попасть в сеть преследований, которую, по их словам, епископ Гардинер накинул на всю Англию».

Со вздохом я облачился в робу и спустился к завтраку. Я больше не мог оттягивать начало этого страшного дня.

* * *

Охота на еретиков началась весной. Зимой переменчивая королевская религиозная политика словно бы склонилась в пользу реформаторов: король убедил парламент дать ему право уничтожить часовни, где священники получали деньги по завещанию немощных жертвователей, чтобы те отслужили мессу за их души. Но, как и многие другие, я подозревал, что он руководствовался не религиозными, а финансовыми мотивами – гигантскими расходами на войну с Францией, где англичане по-прежнему оставались осажденными в Булони. Генрих VIII продолжал понижение качества монет, и цены взлетали так сильно, как не было еще никогда на людской памяти. Самые новые «серебряные» шиллинги были покрыты лишь тонким слоем серебра поверх меди, и это покрытие уже страшно износилось. Король получил прозвище Старый Медный Нос. Скидка, которую требовали торговцы за такие монеты, делала их дешевле шестипенсовиков[6], хотя жалованье платили по цене, указанной на аверсе монеты.

А потом, в марте, вернулся с переговоров о новом договоре с императором Священной Римской империи епископ Стивен Гардинер – самый консервативный из королевских советников, когда дело касалось религии. В апреле пошли слухи, что людей высокого и низкого звания хватают и допрашивают за их взгляды на мессу и за обладание запрещенными книгами. Допросы коснулись даже придворных короля и королевы, а среди прочих наполнявших улицы слухов был и такой: что Анна Эскью, самая известная из приговоренных за ересь, была связана с двором королевы, где проповедовала и вела пропаганду среди фрейлин. Я не видел королеву Екатерину с тех пор, как год назад она оказалась замешана в потенциально опасном деле, и знал, к своему большому сожалению, что вряд ли снова увижу эту милую и благородную женщину. Но я часто думал о ней и боялся за нее, поскольку охота за радикалами усиливалась: только на прошлой неделе был выпущен указ с подробным длинным списком книг, которые запрещалось иметь, и на той же неделе придворный Джордж Блэгг, друг короля, был приговорен к сожжению за ересь.

Я больше не симпатизировал ни той, ни другой стороне в этой религиозной сваре и иногда сомневался в самом существовании Бога, но исторически сложилось так, что я оказался связан с реформаторами, и потому, как и большинство людей в этом году, старался не высовываться и держать рот на замке.

Из дома я вышел в одиннадцать. Тимоти вывел моего доброго коня по кличке Бытие к входной двери и установил специальную лесенку, чтобы я мог сесть верхом. Мальчику уже было тринадцать, он вытянулся и стал худым и нескладным. Весной я отдал моего предыдущего слугу, Питера, в подмастерья, чтобы дать ему шанс в жизни, и планировал сделать то же самое для Тимоти, когда ему исполнится четырнадцать.

– Доброе утро, сэр. – Юный слуга улыбнулся своей застенчивой улыбкой, показав отсутствие двух передних зубов, и убрал со лба спутанные волосы.

– Доброе утро, молодой человек, – поприветствовал я его. – Как твои дела?

– Хорошо, сэр.

– Наверное, скучаешь по Питеру?

– Да, сэр. – Парень потупился, передвигая ногой камешек на земле. – Но ничего, я справляюсь.

– Ты хорошо справляешься, – поощрил я его. – Но, возможно, пора подумать и о твоем обучении ремеслу. Ты задумывался, чем хотел бы заниматься в жизни?

Слуга уставился на меня с внезапной тревогой в карих глазах.

– Нет, сэр… Я… Я думал остаться здесь. – Он отвел глаза на мостовую. Тимоти всегда был тихоней, в нем не было уверенности Питера, и я понял, что мысль о выходе в мир пугает его.

– Что ж, – успокоил я своего подопечного, – торопиться некуда. – Парень как будто воспринял это с облегчением. – А теперь мне пора. – Я вздохнул. – Дела.

* * *

Я проехал через Темпл-Барские ворота и свернул на Гиффорд-стрит, которая вела к Смитфилдской площади. Многие направлялись в ту сторону по пыльной дороге – некоторые верхом, большинство пешком, богатые и бедные, мужчины, женщины… Я даже заметил нескольких детей. Часть людей, особенно те, кто был одет в темные одежды, которые предпочитали радикалы, шли с серьезным видом, другие выражали безразличие, а у третьих на лицах было предвкушение, как у тех, кто идет на увеселительное мероприятие. Я надел под черную шляпу свою белую сержантскую шапочку и уже начал потеть от жары. К тому же я с раздражением вспомнил, что во второй половине дня у меня назначена встреча с самым моим трудным клиентом, Изабель Слэннинг, чье дело – спор с братом о наследстве матери – было самым глупым и самым затратным из всех, с какими я когда-либо сталкивался.

Я обогнал двух молодых подмастерьев в синих камзолах и шапках.

– Зачем устраивать это в полдень? – ворчал один из них. – Там не будет никакой тени.

– Не знаю. Наверное, есть какое-то правило. Жарче для доброй госпожи Эскью. Она нагреет себе задницу до исхода дня, а? – посмеивался второй.

* * *

На Смитфилдской площади уже собралась толпа. Открытое пространство, где дважды в неделю продавали коров и быков, было заполнено народом. Все смотрели на огороженное место в центре, которое охраняли солдаты в железных шлемах и белых плащах с крестом святого Георгия. Вид у них был суровый, и в руках они держали алебарды. В случае какого-либо протеста солдаты были готовы решительно расправиться с ним. Я печально посмотрел на них – теперь при виде солдат я всегда думаю о моих погибших друзьях и о том, как и сам я чуть не погиб, когда огромный корабль «Мэри Роуз» пошел ко дну при отражении французского вторжения. Прошел уже год, подумалось мне, почти день в день. В прошлом месяце пришли вести, что война почти закончена – переговоры с Францией и Шотландией были почти завершены, и осталось лишь несколько мелочей. Вспомнив свежие лица молодых солдат и их падающие в воду тела, я закрыл глаза. Для них мир настал слишком поздно.

С седла мне было видно лучше, чем большинству, и лучше, чем мне хотелось бы. Я оказался рядом с ограждением, потому что толпа напирала и толкала всадников вперед. В центре огороженного пространства стояли три дубовых столба семи футов высотой, вбитые в пыльную землю. У каждого сбоку было металлическое кольцо, через которое лондонские констебли продевали железные цепи. Они повесили на эти цепи замки и проверили, работают ли ключи. Все делалось спокойно и деловито. Чуть в стороне другие констебли стояли вокруг огромной кучи хвороста – увесистых вязанок из тонких веток. Я был рад, что стоит сухая погода, так как слышал, что если дрова сырые, то огонь разгорается дольше и мучения жертв ужасно затягиваются. Напротив столбов стояла выкрашенная в белый цвет высокая деревянная кафедра. Перед сожжением состоится проповедь – последний призыв к еретикам раскаяться. Читать проповедь должен был Николас Шекстон, бывший епископ Сэлисберийский, радикальный реформатор, приговоренный к сожжению вместе с другими, но публично отрекшийся от своих заблуждений ради спасения своей жизни.

На восточной стороне площади, за рядом изящных, ярко раскрашенных новых домов, я увидел высокую старую колокольню церкви Святого Варфоломея. Когда семь лет назад монастырь был ликвидирован, его земли перешли к члену Тайного совета сэру Ричарду Ричу, который и построил эти новые дома. К их окнам припало множество зрителей. Перед монастырской сторожкой был воздвигнут высокий деревянный помост с навесом, выкрашенным в королевские цвета – зеленый и белый, – а на длинную скамью уложили яркие толстые подушки. Отсюда лорд-мэр и члены Тайного совета будут наблюдать за сожжением. Среди верховых в толпе я узнал многих городских чиновников и кивнул тем, с кем был лично знаком. Чуть поодаль собралась группа людей среднего возраста – они смотрели серьезно и встревоженно. Услышав несколько слов на иностранном языке, я понял, что это фламандские купцы.

Вокруг меня стоял гул голосов, а также резкая вонь лондонской толпы, какая бывает жарким летом.

– Говорят, ее пытали на дыбе, пока не порвались сухожилия на руках и ногах… – слышались отовсюду голоса.

– Ее нельзя было пытать после приговора…

– И Джона Лэсселса тоже сожгут. Это он донес королю о флирте Екатерины Говард[7]…

– Говорят, Екатерина Парр тоже попала в беду. Пока с этим не закончено, король может завести уже седьмую жену…

– Их отпустят, если они отрекутся от своей веры?..

– Поздно…

Рядом с навесом возникло какое-то движение, и все головы повернулись к группе людей в шелковых робах и шапках. У многих из них на шее были золотые цепи. Они вышли из здания у ворот в сопровождении солдат и медленно поднялись на помост. Потом перед ними выстроились солдаты, и пришедшие сели длинным рядом, поправляя свои шапки и цепи и глядя на толпу оценивающим суровым взглядом. Многих из них я узнал: там был лондонский мэр Боуз в красных одеждах и герцог Норфолкский, постаревший и похудевший за те шесть лет, что прошли с тех пор, как мы с ним виделись, – его надменное суровое лицо выражало высокомерие. Рядом с герцогом сидел священнослужитель в белой шелковой сутане и черном стихаре поверх нее. Я не узнал его, но догадался, что это, должно быть, епископ Гардинер. Ему было около шестидесяти, и это был коренастый смуглый человек с напоминающим клюв носом и большими темными глазами, которые то и дело обегали толпу. Он наклонился и что-то тихо сказал герцогу Норфолкскому, а тот кивнул и сардонически улыбнулся. Многие говорили, что эти двое, будь их воля, вернули бы Англию в лоно Рима.

Рядом с ними сидели еще три знатные особы, возвысившиеся на службе Томасу Кромвелю, но после его падения переместившиеся в консервативную партию Тайного совета, сгибаясь и крутясь под переменчивыми дуновениями ветра, вечно с двумя лицами под одним капюшоном. Одним из них был Уильям Пэджет, государственный секретарь, пославший письмо Роуленду. У него было широкое и плоское, как кирпич, лицо над кустистой темно-русой бородой, а его тонкие губы резко изогнулись вниз у одного края, образовав узкую прорезь. Говорили, что Пэджет близок к королю как никто другой, и ему дали прозвище «Мастер интриг».

Рядом с Пэджетом сидел лорд-канцлер Томас Ризли, глава юридического сословия, высокий и худой, с торчащей рыжеватой бородкой, а чуть дальше – сэр Ричард Рич, все еще старший тайный советник, несмотря на обвинения в коррупции два года назад. В последние пятнадцать лет его имя связывали с самыми отвратительными видами коммерции, и я точно знал, что на его совести есть убийства. Это был мой старый враг. Меня спасло от него только то, что я кое-что знал о нем и что все еще оставался под защитой королевы. Однако я с тяжелым чувством гадал, чего эта защита стоит теперь. Я взглянул на Рича. Несмотря на жару, на нем была зеленая роба с меховым воротником, и к своему удивлению, я прочел на его тонком изящном лице тревогу. Длинные волосы под его расшитой драгоценностями шапкой совершенно поседели. Поигрывая золотой цепью, Ричард оглядел толпу и вдруг поймал мой взгляд. Его лицо вспыхнуло, а губы сжались. Какое-то мгновение он смотрел на меня, но потом Ризли наклонился что-то сказать ему, и он отвел глаза. Меня пробрала дрожь, и моя тревога передалась Бытию, который стал топать копытами – пришлось похлопать его, чтобы успокоить.

Какой-то солдат осторожно пронес мимо меня корзину.

– Дорогу, дорогу! Это порох!

Меня обрадовали эти слова. По крайней мере, будет хоть какое-то милосердие. Приговор за ересь заключался в сожжении заживо, но некоторые обладающие властью лица разрешили привязать к шее каждой жертвы мешочек с порохом, чтобы тот взорвался, когда до него доберется пламя, и мгновенно убил жертву.

– Надо дать им сгореть до конца! – запротестовал кто-то.

– Да, – согласился другой. – Огненный поцелуй, такой легкий и мучительный…

Раздалось ужасное хихиканье.

Я посмотрел на другого всадника, тоже в шелковой робе юриста и темной шапке, который, пробравшись сквозь толпу, остановился рядом со мной. Он был на несколько лет младше меня, с красивым, хотя и несколько угрюмым лицом, с короткой темной бородкой и проницательными голубыми глазами, смотрящими честно и прямо.

– Добрый день, сержант Шардлейк, – поздоровался он.

– И вам также, брат Коулсвин, – отозвался я.

Филип Коулсвин был барристером из Грейс-Инна и моим оппонентом в злополучном деле о завещании миссис Коттерстоук, матери миссис Слэннинг. Он представлял интересы брата моей клиентки, который был таким же вздорным и тяжелым человеком, как и его сестра, но хотя нам, как их доверенным лицам, приходилось скрещивать мечи, я находил самого Коулсвина вежливым и честным человеком, не из тех адвокатов, которые за достаточные деньги с энтузиазмом отстаивают самые грязные дела. Я догадывался, что его клиент так же раздражает его, как моя клиентка – меня, а кроме того, слышал, что сам он реформатор. В эти дни обо всех ходили слухи, касающиеся их религиозной принадлежности, но лично мне не было до этого дела.

– Вы представляете здесь Линкольнс-Инн? – спросил Коулсвин.

– Да. А вас избрали от Грейс-Инна?

– Да. Я не хотел.

– Как и я.

– Жестокое дело. – Филип прямо взглянул на меня.

– Да. Жестокое и ужасное.

– Скоро они объявят противозаконным почитание Бога, – с легкой дрожью в голосе проговорил мой коллега.

Я ответил уклончивой фразой, но сардоническим тоном:

– Наш долг почитать его так, как предписывает король.

– А вот и его предписание, – тихо ответил Коулсвин, после чего покачал головой и добавил: – Прошу прощения, брат, я должен выбирать слова.

– Да, нынче это нужно.

Солдат уже поставил корзину с порохом в угол огражденного пространства. Он перешагнул через ограждение и теперь стоял с другими солдатами лицом к толпе совсем рядом с нами. Потом я увидел, как Томас Ризли наклонился и поманил его пальцем. Солдат побежал на помост под навесом, и я заметил, как Ризли сделал жест в сторону корзины с порохом. Солдат что-то ответил и вернулся на свое место, а Томас откинулся назад, как будто бы удовлетворенный.

– Что там такое? – спросил солдата стоявший рядом товарищ.

– Он спросил, сколько там пороху, – услышал я его ответ. – Боялся, что когда он взорвется, то горящие хворостины полетят на помост. Я ответил, что пакеты будут привязаны к шее, на достаточной высоте над хворостом.

Его товарищ рассмеялся:

– Радикалы пришли бы в восторг, если б Гардинер и половина Тайного совета тоже сгорели. Джон Бойл мог бы написать про это пьесу.

Я ощутил на себе чей-то взгляд. Чуть слева от меня стоял юрист в черной робе с двумя молодыми джентльменами в ярких камзолах, выкрашенных дорогой краской, и с жемчугом на шапках. Юрист был молод, лет двадцати пяти – невысокий худой парень с узким умным лицом, с глазами навыкате и реденькой бородкой. Он пристально смотрел на меня, а поймав мой взгляд, отвел глаза.

Я повернулся к Коулсвину:

– Вы знаете этого юриста, что стоит с двумя молодыми попугаями?

Филип покачал головой:

– Пожалуй, видел его пару раз в судах, но не знаком.

– Не важно.

По толпе пробежала новая волна возбуждения, когда с Литтл-Бритн-стрит вошла процессия. Новые солдаты окружали троих человек в длинных белых рубахах, одного молодого и двоих средних лет. У всех были застывшие лица с дикими, испуганными глазами. А за ними двое солдат несли стул с привлекательной светловолосой молодой женщиной лет двадцати пяти. Стул покачивался, и она вцепилась в его края, а ее лицо дергалось от боли. Это и была Анна Эскью, которая бросила мужа в Линкольншире, чтобы прийти проповедовать в Лондоне, и говорила, что святое причастие – не более чем кусок хлеба, который заплесневеет, как любой другой, если его оставить в коробке.

– Я не знал, что она так молода, – прошептал Коулсвин.

Несколько констеблей подбежали к горе хвороста и сложили несколько связок в кучу высотой примерно в фут. Затем все мы увидели, как туда повели троих мужчин. Ветки трещали под ногами констеблей, когда они привязывали двоих из них – спина к спине – к одному столбу, а третьего к другому. Послышалось звяканье цепей, когда ими закрепляли лодыжки, пояс и шею несчастных. Потом к третьему столбу поднесли Анну Эскью на стуле. Солдаты поставили ее, и констебли приковали ее цепями за шею и талию.

– Значит, это правда, – сказал Коулсвин. – Ее пытали в Тауэре. Видите, она не может сама стоять.

– Но зачем пытать несчастное создание, когда она уже приговорена? – вырвалось у меня.

– Одному Богу известно.

Солдат вынул из корзины четыре коричневых мешочка, каждый размером с кулак, и аккуратно привязал их к шее каждой жертвы. Приговоренные инстинктивно отшатнулись. Из старого помещения у ворот вышел констебль с зажженным факелом, который бесстрастно встал у ограждения. Все глаза обратились к нему. Толпа затаила дыхание.

Какой-то пожилой человек в сутане священника поднимался на кафедру. У него были седые волосы и красное, искаженное страхом лицо, и он старался взять себя в руки. Николас Шекстон. Если б не его отступничество, его тоже приковали бы к столбу. В толпе послышался ропот, а потом кто-то крикнул:

– Позор тебе, что сжигаешь последователей Христа!

Возникло временное смятение, и кто-то ударил крикнувшего. Двое солдат поспешили разнять сцепившихся.

Шекстон начал проповедь – долгое исследование, оправдывающее древнюю доктрину мессы. Трое осужденных мужчин слушали молча, и один из них не мог унять дрожь. Пот выступил у них на лицах и на белых рубахах. Но Анна Эскью периодически перебивала проповедника криками:

– Он пропускает, говорит не по книге!

Ее лицо теперь казалось радостным и спокойным – она чуть ли не наслаждалась этим представлением. Я подумал, не сошла ли бедняжка с ума. Кто-то в толпе выкрикнул:

– Хватит! Зажигайте!

Николас наконец закончил. Он медленно спустился, и его повели обратно в здание у ворот. После этого проповедник хотел уйти, но солдаты схватили его за руки и заставили встать в дверях. Его заставят смотреть.

Вокруг осужденных разложили еще хворосту – теперь он уже доходил им до икры. Подошел констебль с факелом и стал по одной зажигать хворостины. Послышалось потрескивание, все затаили дыхание, а когда пламя охватило ноги привязанных, раздались крики. Один из приговоренных мужчин снова и снова кричал: «Христос, прими меня! Христос, прими меня!» Я услышал скорбный стон Анны Эскью и закрыл глаза. Толпа вокруг молча наблюдала.

Крики, треск хвороста, казалось, продолжались вечность. Бытие опять неспокойно затопал копытами, и в какой-то момент я испытал то ужасное чувство, которое преследовало меня несколько месяцев после потопления «Мэри Роуз» – как будто все качалось и наклонялось подо мной, – и мне пришлось открыть глаза. Коулсвин мрачно смотрел перед собой, и я не удержался, чтобы проследить за его взглядом. Языки пламени быстро поднимались, легкие и прозрачные среди ясного июльского дня. Трое мужчин еще вопили и корчились: пламя добралось до их рук и нижней части туловища и сожгло кожу, кровь капала в огонь. Двое из них наклонились вперед в безумной попытке воспламенить порох, но пламя было еще недостаточно высоким. Анна Эскью сгорбилась на своем стуле, словно потеряв сознание. Мне стало плохо. Я посмотрел на ряд лиц под навесом – все смотрели сурово, нахмурив брови. Потом я увидел худого молодого юриста, снова посмотревшего на меня из толпы, и с беспокойством подумал: «Кто он такой? Что ему нужно?»

Коулсвин застонал и поник в седле. Я протянул руку, чтобы поддержать его. Он глубоко вдохнул и выпрямился.

– Мужайтесь, брат, – тихо сказал я.

Коллега посмотрел на меня – его лицо было бледным, на нем бусинами выступил пот.

– Вы понимаете, что любого из нас теперь может постичь такое? – прошептал он.

Я увидел, что некоторые в толпе отворачиваются. Какой-то ребенок или даже двое детей плакали, потрясенные страшным зрелищем. Я заметил, что один из голландских купцов вытащил маленький молитвенник и, держа его раскрытым перед собой, тихо читал молитву. Но большинство смеялись и шутили. Теперь, кроме вони толпы, над Смитфилдом стоял запах дыма, смешанный с другим, знакомым по кухне, – запахом жареного мяса. Я невольно взглянул на столбы. Пламя поднялось выше, тела жертв почернели снизу, тут и там показались белые кости, а в верхней части все было красным от крови, и пламя лизало ее. С ужасом я увидел, что к Анне Эскью вернулось сознание и она жалобно застонала, когда сгорела ее рубаха.

Она начала что-то кричать, но потом пламя добралось до мешочка с порохом, и ей разнесло голову – кровь, кости и мозги взлетели в воздух и с шипением упали в огонь.

Глава 2

Как только все закончилось, я поехал прочь вместе с Коулсвином. Трое мужчин у столбов умирали дольше, чем Анна Эскью: они были прикованы стоя, а не сидя, и прошло еще с полчаса, прежде чем пламя добралось до мешочка с порохом на шее у последней жертвы. На протяжении всего этого времени я держал глаза закрытыми. Если б я мог также заткнуть уши!

Двигаясь по Чик-лейн по направлению к судебным иннам, мы не разговаривали, но потом Филип все же прервал тягостное молчание:

– Я слишком откровенно говорил о своих тайных думах, брат Шардлейк. Я знаю, что следует соблюдать осторожность.

– Ничего, – ответил я. – Трудно сдержаться, когда видишь такое. – Тут я вспомнил его замечание, что любого из нас может постичь то же самое, и, подумав, не связан ли он с радикалами, сменил тему. – Сегодня я встречаюсь с моей клиенткой миссис Слэннинг. Нам обоим нужно многое сделать, прежде чем процесс продолжится в сентябре.

Коулсвин иронически рассмеялся – словно залаял.

– Действительно. – Его взгляд говорил, что его мнение об этом деле совпадает с моим.

Мы доехали до Саффронского холма, где наши пути разошлись: Филипу нужно было в Грейс-Инн, а мне – в Линкольнс-Инн. Я еще не был готов взяться за работу и поэтому предложил:

– Может быть, по кружке пива, брат?

Мой коллега покачал головой:

– Спасибо, но не могу. Вернусь в инн, попытаюсь отвлечься какой-нибудь работой. Дай вам Бог доброго дня.

– И вам того же, брат.

Я смотрел, как адвокат, ссутулившись в седле, поехал прочь, но сам был еще не в силах вернуться в Линкольнс-Инн и, сняв шляпу и белую шапочку, поехал в Холборн.

* * *

Я нашел тихий постоялый двор у церкви Святого Андрея. Наверное, он будет переполнен, когда толпа пойдет со Смитфилдской площади, но сейчас за столами сидели всего несколько стариков. Я взял кружку пива и устроился в тихом уголке. Пиво оказалось мутной бурдой, на поверхности которой плавала какая-то пленка.

Мои мысли, как часто бывало, вернулись к королеве. Я вспоминал, как впервые встретился с ней, когда она была еще леди Латимер. Мои чувства к ней не ослабли, хотя я и говорил себе, что это смешные, глупые фантазии, что мне нужно найти себе женщину своего положения, пока я еще не состарился. Я надеялся, что у нее нет никаких книг из нового запретного списка. Список этот был длинный – Лютер, Тиндейл, Ковердейл и, конечно, Джон Бойл, чья непристойная новая книга «Акты английских монахов» о монахах и монахинях пользовалась большой популярностью среди лондонских подмастерьев. У меня самого были старые экземпляры Тиндейла и Ковердейла. За их сдачу была объявлена амнистия, срок которой истекал через три недели, но я подумал, что безопаснее будет тихо сжечь их в саду.

В трактир вошла небольшая компания.

– Хорошо скрыться от этого запаха, – сказал один из посетителей.

– Это лучше, чем смрад лютеранства, – прорычал другой.

– Лютер умер, и его похоронили, и Эскью с остальными тоже.

– В сумерках шныряет множество других.

– Брось, давай выпьем! У них тут есть пироги?

Решив, что пора уходить, я допил пиво и вышел на улицу. Мне не удалось сегодня пообедать, но мысль о еде вызывала у меня тошноту.

* * *

Я поехал назад через арку Линкольнс-Инн, снова в своей робе, черной шляпе и белой шапочке. Оставив Бытие в конюшне, пошел к себе в кабинет. К моему удивлению, контора кипела активностью. Все три моих работника – мой помощник Джек Барак, клерк Джон Скелли и новый ученик Николас Овертон – бешено разыскивали что-то среди бумаг на столах и полках.

– Божье наказание! – кричал Барак на Николаса, развязав ленту краткого изложения дела и начав быстро просматривать листы. – Не мог хотя бы запомнить, когда последний раз его видел?

Овертон, отвлекшись от просматривания другой стопки бумаг, поднял свое веснушчатое лицо под светло-рыжей шевелюрой.

– Дня два назад – может быть, три. Мне дали просмотреть столько документов…

Скелли внимательно посмотрел на Николаса через очки. Взгляд у него был снисходительным, но голос прозвучал строго:

– Просто если б вы запомнили, мастер Овертон, это немного сузило бы область поисков.

– Что тут происходит? – спросил я, остановившись в дверях.

Мои подручные были так заняты своими бешеными поисками, что не видели, как я вошел. Барак повернулся ко мне с рассерженным красным лицом над бородой:

– Мастер Николас потерял документ Карлингфорда о передаче собственности! Все свидетельства, что Карлингфорд – владелец своей земли, а документ нужно представить суду в первый же день сессии… Тупая дубина! – пробормотал он. – Безмозглый идиот!

Овертон, покраснев, посмотрел на меня:

– Я нечаянно.

Я вздохнул. Я взял этого молодого человека на работу два месяца назад по просьбе одного друга, барристера, перед которым я был в долгу, и уже почти жалел о том, что сделал это. Николас был из линкольнширской дворянской семьи и на двадцать втором году жизни, очевидно так и не решив, к чему лежит его сердце, согласился поработать год-другой в Линкольнс-Инн, чтобы понять, как закон может помочь ему управлять отцовским поместьем. Мой друг намекал, что между Николасом и его семьей произошел какой-то разлад, но уверял меня, что он хороший парень. И в самом деле, Овертон оказался добродушным, но безответственным. Как и большинство других джентльменов его возраста, он проводил много времени, исследуя лондонские злачные места, и уже имел неприятности из-за драки на мечах с другим студентом за проститутку. Этой весной король закрыл саутуоркские бордели, но в результате через реку в город стало ходить еще больше проституток. Большинство молодых дворян учились фехтованию на мечах, а их статус позволял им носить меч в городе, но таверны – неподходящее место, чтобы демонстрировать свою ловкость в этом деле. А острый меч – смертоносное оружие, особенно в неосторожных руках.

Посмотрев на высокую поджарую фигуру Овертона, я заметил под его ученической блузой зеленый камзол с разрезами, из-под которых виднелась подкладка из тонкого желтого дамаста, в нарушение правил инна, предписывающих ученикам носить скромное платье.

– Продолжайте искать, но спокойнее, – сказал я и спросил напрямик: – Николас, ты не выносил этот документ из конторы?

– Нет, мастер Шардлейк, – ответил парень. – Я знаю, что это запрещено. – У него была изысканная речь с легкой линкольнширской картавостью, а его лицо с длинным носом и округлым подбородком выглядело теперь очень расстроенным.

– Так же, как и ношение шелковых камзолов с разрезами. Ты хочешь неприятностей от казначея? Когда найдешь документ, ступай домой и переоденься, – велел я ему.

– Да, сэр, – смиренно ответил молодой человек.

– А когда сегодня придет миссис Слэннинг, я хочу, чтобы ты сидел при нашем разговоре и вел записи, – добавил я.

– Да, сэр.

– А если документ так и не найдется, останься допоздна и найди его.

– Сожжение закончилось? – неуверенно рискнул спросить Скелли.

– Да. Но я не хочу об этом говорить, – отрезал я.

Барак взглянул на меня:

– У меня для вас пара новостей. Новости хорошие, но не для огласки.

– Хорошие новости мне сегодня не помешают.

– Я думаю, – с сочувствием ответил Джек.

– Зайдем в мой кабинет.

Он прошел за мной в кабинет, где из окна с тонким переплетом виднелся внутренний двор. Я снял свою робу и шапку и сел за стол, а Барак уселся напротив. Я заметил проблески седины в его темно-русой бороде, хотя в волосах ее еще не было. Джеку было тридцать четыре года, на десять лет меньше, чем мне, но его некогда худое лицо уже начало расплываться.

– Эта задница, молодой Овертон, доведет меня до могилы. Все равно что надзирать за обезьяной, – проворчал он.

Я улыбнулся:

– Да нет, он не так глуп. На прошлой неделе он неплохо подготовил для меня изложение дела Беннетта. Ему просто нужно организоваться.

Барак хмыкнул:

– Я рад, что вы сказали ему про одежду. Было бы неплохо, если б я мог позволить себе носить шелка.

– Он еще молодой, немного безответственный, – криво улыбнулся я. – Каким был и ты, когда мы только встретились. Николас, по крайней мере, не сквернословит, как солдат.

Мой помощник опять хмыкнул, а потом посмотрел на меня серьезным взглядом:

– Как там было? На сожжении?

– Ужасно, неописуемо. Но каждый исполнял свою роль, – горько добавил я. – Толпа, городские власти и сидевшие на помосте члены Тайного совета. На каком-то этапе случилась небольшая стычка, но солдаты быстро ее прекратили. Те несчастные умерли ужасной смертью, но достойно.

Барак покачал головой:

– Почему они не могли отречься?

– Наверное, думали, что отречение навлечет на них проклятье, – вздохнул я. – Ну а что за хорошие новости?

– Вот первая. Пришла сегодня утром. – Джек поднес руку к кошельку на поясе, вытащил три ярких, маслянистых золотых соверена и положил их на стол вместе со сложенным листом бумаги.

Я посмотрел на них:

– Просроченный гонорар?

– Можно и так сказать. Посмотрите на записку.

Я взял листок и развернул его. Там было послание, написанное трясущейся рукой.

Вот деньги, которые я должен вам за содержание с тех пор, как жил у миссис Эллиард. Я тяжело болен и прошу навестить меня.

Ваш собрат по профессии, Стивен Билкнап.

Барак улыбнулся:

– Вы даже рот разинули. Неудивительно, я тоже разинул, когда увидел.

Я взял соверены и внимательно рассмотрел их – не шутка ли? Но это были настоящие золотые монеты, выпущенные до снижения качества чеканки, с изображением короля на одной стороне и тюдоровской розы на другой. В это было почти невозможно поверить. Стивен Билкнап был известен не только своей бессовестностью – как в личной, так и в профессиональной жизни, – но также и скупостью: говорили, что он держит дома сундук с сокровищами и по ночам любуется ими. За годы Билкнап скопил свое богатство путем всевозможных грязных сделок, отчасти заключенных во вред мне, а кроме того, предметом его гордости была невыплата долгов, если ему удавалось уклониться от нее. Три года назад в приливе неуместного великодушия я заплатил одному моему другу, чтобы тот присмотрел за ним, когда он заболел, и Билкнап не возместил мне моих расходов.

– В это почти невозможно поверить, – стал рассуждать я. – И все же, помнится, прошлой осенью, перед тем как заболеть, он какое-то время был со мной дружелюбен. Пришел ко мне и спросил, как я поживаю, как идут дела, словно был моим другом или собирался им стать.

Я вспомнил, как в один прекрасный осенний день Стивен подошел ко мне через четырехугольник двора – его черная роба болталась на тощей фигуре, а на измученном лице была болезненная заискивающая улыбка. Жесткие светлые волосы, как обычно, клочками торчали во все стороны из-под шапки. «Мастер Шардлейк, как поживаете?» – спросил он тогда. Вспоминая об этом, я покачал головой.

– Я был с ним краток. Я не доверял ему ни на грош, конечно, и был уверен, что за этим что-то кроется. И он никогда не упоминал о деньгах, которые задолжал мне. А через некоторое время понял, что я о нем думаю, – и опять стал меня игнорировать.

– Может быть, он раскаивается в своих грехах, если действительно так заболел, как говорят…

– Опухоль в кишках? Он болеет уже два месяца, верно? Я не видел, чтобы он выходил. Кто принес записку?

– Какая-то старуха. Сказала, что ухаживает за ним.

– Святая Мария! – воскликнул я. – Билкнап возвращает долг и просит прийти?

– Вы пойдете навестить его?

– Полагаю, милосердие этого требует. – Я удивленно покачал головой. – А какая вторая новость? После первой, если ты скажешь, что над Лондоном летают лягушки, я, наверное, не удивлюсь.

Джек опять улыбнулся счастливой улыбкой, которая смягчила его черты.

– Нет, это сюрприз, но не чудо. Тамасин снова ждет ребенка.

Я склонился над столом и схватил его за руку.

– Это хорошая новость. Я знал, что вы хотите еще.

– Да. Братишку или сестренку для Джорджи. Говорит, что в январе.

– Чудесно, Джек, мои поздравления. Мы должны это отпраздновать.

– Мы пока не объявили об этом. Но приходите на небольшую вечеринку, которую мы устроим на первый день рождения Джорджи, двадцать седьмого. Там и объявим всем. И не могли бы вы попросить прийти Старого Мавра? Он хорошо ухаживал за Тамасин, когда она носила Джорджи.

– Гай сегодня придет ко мне на ужин. Вечером я попрошу его.

– Хорошо. – Барак откинулся на спинку стула и удовлетворенно сложил руки на животе.

Их с Тамасин первый ребенок умер, и одно время я боялся, что беда навсегда разорвет их отношения, но в прошлом году у них родился здоровый мальчик. И вот теперь Тамасин уже ждет второго ребенка, так скоро… Я подумал, как успокоился в последнее время Барак, как он не похож теперь на того беснующегося парня, выполнявшего сомнительные поручения Томаса Кромвеля, когда я познакомился с ним шесть лет назад.

– Чувствую, я воспрянул духом, – сказал я. – Возможно, в конце концов, в этом мире может происходить и что-то хорошее.

– Вам надлежит доложить о сожжении казначею Роуленду?

– Да. Я заверю его, что мое представительство от инна было замечено. Среди прочих Ричардом Ричем.

Джек приподнял брови:

– Этот негодяй был там?

– Да. Я не видел его целый год. Но он, конечно, меня запомнил. И бросил на меня злобный взгляд.

– На большее он не способен. У вас на него слишком много материалов.

– У него был обеспокоенный вид. Не знаю почему. Я думал, нынче он высоко взлетел, считает себя ровней с Гардинером и консерваторами. – Я посмотрел на Барака. – Ты поддерживаешь связь со своими друзьями, с которыми вместе служил Кромвелю? Слышал какие-нибудь сплетни?

– Я иногда захожу в старые таверны, когда Тамасин позволяет. Но слышу мало. И заранее скажу, что о королеве – ничего.

– Слухи, что Анну Эскью пытали в Тауэре, оказались правдой, – сказал я. – Ее пришлось нести к столбу на стуле.

– Бедняга… – Барак задумчиво погладил бороду. – Не знаю, как просочилась эта информация. Должно быть, в Тауэре служит кто-нибудь из сочувствующих радикалам. Но я лишь слышал от моих друзей, что епископ Гардинер сейчас имеет доступ к уху короля, а это и так все знают. Не думаю, что архиепископ Кранмер присутствовал при сожжении, а?

– Нет. Наверное, он от греха подальше не покидает Кентербери. – Я покачал головой. – Удивительно, что он так долго продержался. Кстати, на сожжении был один молодой юрист с какими-то джентльменами, который не отрывал от меня глаз. Невысокий и худой, с русыми волосами и бородкой. Я гадал, кто это может быть.

– Вероятно, кто-нибудь из ваших оппонентов на следующей сессии – составлял мнение о противной стороне.

– Возможно. – Я потрогал монеты на столе.

– Не думайте постоянно, что кто-то за вами следит, – тихо проговорил Барак.

– Да, грешен. Но что тут удивляться, после всего, что было в последние годы? – вздохнул я. – Кстати, на сожжении я встретил нашего коллегу Коулсвина: его заставили представлять Грейс-Инн. Это достойный человек.

– В отличие от его клиента. Или вашей клиентки. Поделом этому долговязому Николасу, придется ему сегодня посидеть со старой каргой Слэннинг!

Я улыбнулся:

– Да, я тоже об этом подумал. Что ж, пойду посмотрю, не нашел ли он документ.

Джек встал.

– Я пну его в задницу, если не нашел, джентльмен он или нет…

С этими словами Барак оставил меня щупать монеты. Посмотрев на записку, я не удержался от мысли: «Что еще задумал теперь Билкнап?»

* * *

Миссис Изабель Слэннинг пунктуально прибыла ровно в три. Николас, уже в более скромном камзоле из тонкой черной шерсти, сидел рядом со мной с пером и бумагой. К счастью для него, он нашел пропавший документ, пока я разговаривал с Бараком.

Скелли с некоторой опаской пригласил миссис Слэннинг войти. Это была высокая худая вдова на шестом десятке, хотя морщины на ее лице, тонкие поджатые губы и постоянная нахмуренность старили ее еще больше. Я раньше видел ее брата Эдварда Коттерстоука на слушаньях в суде на прошлой сессии, и меня удивило, как он похож на нее комплекцией и лицом, разве что у него была маленькая седая бородка. На Изабель было фиолетовое платье из тонкой шерсти с модным стоячим воротником, прикрывающим ее тощую шею, и бесцветный капор, расшитый мелким жемчугом. Она была состоятельной женщиной: ее последний муж был успешным галантерейщиком, и, как многие вдовы богатых торговцев, она приобрела властную внешность, которую можно было бы счесть нелепой для женщины низкого сословия. Слэннинг холодно поздоровалась со мной, а на Николаса и вовсе не обратила внимания.

И, как всегда, сразу перешла к делу.

– Ну, мастер Шардлейк, что у нас нового? Я полагаю, что этот негодяй Эдвард снова пытается затянуть дело? – Ее большие карие глаза смотрели с осуждением.

– Нет, мадам, дело включено в список для рассмотрения Королевской коллегией в сентябре.

Я предложил ей сесть, снова задавшись вопросом, почему они с братом так ненавидят друг друга. Их отцом был купец, преуспевающий хлеботорговец, который умер совсем молодым. Их мать снова вышла замуж, а его дело перешло к их отчиму, но через год тот тоже умер, после чего миссис Коттерстоук продала все предприятие и жила оставшуюся жизнь на вырученные деньги – весьма существенные. Больше замуж она не выходила и умерла в прошлом году в возрасте восьмидесяти лет после апоплексического удара. Священник засвидетельствовал ее завещание на смертном одре. По большей части все в нем было ясно: деньги делились поровну между двумя ее детьми, большой дом близ Чандлерс-холла, в котором она жила, надлежало продать, а вырученные деньги опять же делились поровну. Эдвард, как и Изабель, обладал средним достатком – он служил старшим клерком в ратуше – и для обоих состояние матери явилось существенным обогащением. Трудность возникла в распоряжении домашним имуществом. Вся мебель должна была достаться Эдварду, однако все гобелены, ковры и картины «всякого рода внутри дома, любой природы, где бы и как бы они ни были закреплены» доставались Изабель. Это была необычная формулировка, но я получил показания священника, который записывал завещание, и он определенно заявил, что престарелая леди, которая до самой смерти оставалась в здравом уме, настаивала именно на таких словах.

Эта формулировка и довела нас до нынешнего положения дел. Первый муж старой миссис Коттерстоук, отец обоих детей, интересовался живописью, и их дом был полон произведениями искусства: так, имелось много гобеленов, несколько портретов, и, самое главное, в столовой, прямо по штукатурке, была расписана целая стена. Я посетил этот дом, ныне пустующий, если не считать старого слуги, оставленного в качестве сторожа, и осмотрел роспись. Я умею ценить живопись – в молодые годы сам рисовал и писал красками, – и эта фреска была особенно изысканной. Написанная примерно пятьдесят лет назад, в правление старого короля, она изображала семейную сцену: молодая миссис Коттерстоук и ее муж в наряде, соответствующем его сословию, и высокой шляпе тех времен сидят вместе с Эдвардом и Изабель, маленькими детьми, в этой самой комнате. Лица сидящих, как и летние цветы на столе и лондонские улицы за окнами, были тонко прорисованы: старая хозяйка следила, чтобы роспись регулярно освежалась и краски не теряли своей яркости, так как эта картина тоже стала бы имуществом при продаже дома. Поскольку фреска была написана прямо на стене, по закону она являлась соединенной с недвижимостью, но особая формулировка в завещании старой леди позволяла Изабель заявить, что роспись по праву принадлежит ей и должна быть удалена из дома, если понадобится, вместе со стеной – которая хотя и не была несущей, но не могла быть снесена без повреждения фрески. Эдвард отказался отдать картину, настаивая, что она является частью недвижимости и должна остаться в доме. Споры о наследовании недвижимости – каковой являлся дом – разбирались Королевской судебной коллегией, но споры о движимом имуществе – а Изабель настаивала, что картина является движимостью – все еще оставались под юрисдикцией Церкви и рассматривались Епископским судом. Таким образом, мы с беднягой Коулсвином, прежде чем рассматривать завещание по существу, погрязли в спорах о том, к юрисдикции какого суда относится это дело. В последние месяцы Епископский суд постановил, что роспись является движимым имуществом. Изабель вынудила меня обратиться в Королевскую коллегию, которая, всегда стремясь заявить свое верховенство над церковными судами, постановила, что вопрос входит в ее юрисдикцию, и назначила отдельное слушанье на осень. В общем, дело перебрасывали туда-сюда, как теннисный мяч, с привязанным к нему имуществом.

– Мой брат попытается снова затянуть дело, вот увидите, – сказала моя клиентка своим обычным самоуверенным тоном. – Он пытается взять меня измором, но ничего у него не выйдет. С этим его адвокатом. Это хитрый и коварный тип. – Она возмущенно возвысила голос, как это всегда случалось после пары произнесенных фраз.

– Мастер Коулсвин вел себя в этом деле откровенно, – решительно ответил я. – Да, он пытался отложить слушанья, но адвокаты ответчика всегда так делают. Он должен следовать инструкциям своего клиента, так же как я – вашим.

Николас, сидящий рядом со мною, записывал каждое наше слово, и его длинные тонкие пальцы быстро двигались по бумаге. По крайней мере, он получил хорошее образование и писал хорошим секретарским почерком.

Миссис Слэннинг возмутилась:

– Этот Коулсвин – протестантский еретик, как и мой брат! Они оба ходят в церковь Святого Иуды, где сняты образа, а священник отправляет службу за пустым столом. – Это была еще одна кость раздора между сестрой и братом: Изабель оставалась твердой традиционалисткой, в то время как Эдвард был реформатором. – Этого священника следует сжечь, – продолжила она, – как ту Эскью и ее сторонников.

– Вы были на сожжении сегодня утром, миссис Слэннинг? – спокойным тоном спросил я. Сам я ее там не видел.

Женщина наморщила нос:

– Я не хожу на такие зрелища. Но те четверо заслужили это.

Я заметил, как Николас сжал губы. Он никогда не говорил о религии – по крайней мере, в этом отношении парень держался осмотрительно.

– Миссис Слэннинг, – сказал я, меняя тему разговора, – когда мы пойдем в суд, результат будет совершенно непредсказуем. Это очень необычное дело.

Изабель задрала подбородок:

– Справедливость восторжествует. И мне известно ваше мастерство, мастер Шардлейк. Потому я и наняла сержанта юстиции, дабы он представлял в суде мои интересы. Я всегда любила эту картину. – В ее голосе проскользнуло какое-то чувство. – Это единственная память о моем дорогом отце.

– С моей стороны было бы нечестно, если б я оценил наши шансы выше, чем пятьдесят на пятьдесят, – предупредил я ее. – Многое будет зависеть от показаний экспертов и свидетелей. – По крайней мере, было достигнуто соглашение, что каждая сторона выберет из списка членов гильдии столяров и плотников эксперта, который будет докладывать суду, можно ли переместить роспись, а если можно, то как. – Вы посмотрели список, который я вам дал?

Клиентка отмахнулась:

– Я никого из них не знаю. Вы должны порекомендовать мне человека, который скажет, что картину можно легко перенести. Наверняка кто-то сделает это за хорошее вознаграждение. Сколько бы это ни стоило, я заплачу.

– Нанять меч, – уныло проговорил я. Так назывались эксперты, которые за хорошее вознаграждение поклянутся, что черное – это белое. Конечно, таких хватало.

– Именно.

– Проблема в том, миссис Слэннинг, что суды знают подобных экспертов и их слова не вызовут большого доверия. Нам лучше выбрать такого, кто известен суду своей честностью.

– А что, если его оценка окажется не в нашу пользу?

– Тогда, миссис Слэннинг, нам придется снова подумать.

Изабель нахмурилась, и ее глаза превратились в узкие щелки.

– Вот для такого случая мы и выберем наемный меч, как его и определяет это странное название. – Она высокомерно посмотрела на меня, словно это я, а не она предложила обмануть суд.

Я взял со стола свою копию списка:

– Я бы посоветовал выбрать мастера Флетчера. Я имел с ним дело раньше, он уважаемый человек.

– Нет, – возразила женщина. – Я советовалась насчет списка. Там есть мастер Адам, он глава гильдии, и если есть способ снять картину – а я уверена, что есть, – то он его найдет.

– Я думаю, мастер Флетчер подошел бы лучше. Он имеет опыт в тяжбах.

– Нет, – решительно повторила моя подопечная. – Я сказала: мастер Адам. Я помолилась об этом и полагаю, что это тот человек, который склонит справедливость на мою сторону.

Я посмотрел на нее. Помолилась об этом? Неужели она думает, что сам Бог вмешивается в разбирательства сомнительных судебных исков? Но ее высокомерный тон и твердо сжатые губы сказали мне, что ее не переубедить.

– Очень хорошо, – сдался я, и она надменно кивнула. – Но помните, миссис Слэннинг: это ваш выбор. Я ничего не знаю о мастере Адаме. Я назначу день, когда два эксперта смогут встретиться в доме. Как можно скорее.

– А они не могут осмотреть стену по отдельности?

– Суду это не понравится.

Дама вновь нахмурилась:

– Суд, суд!.. Тут важны мои доводы. – Она глубоко вздохнула. – Что ж, если я проиграю в Королевской коллегии, то обращусь Канцлерский суд.

– По всей вероятности, то же самое сделает и ваш брат, если проиграет.

Я снова задумался о злобе брата и сестры друг на друга. Мне было известно, что эта враждебность зародилась давно: до смерти матери они несколько лет не разговаривали. Изабель с презрением отзывалась о том, как Эдвард не взял на себя руководство бизнесом после смерти отчима и как он уже мог бы быть олдерменом[8], если б совершил усилие. И снова я задумался, почему их мать настояла на такой формулировке в завещании. Было даже похоже, что она зачем-то хотела еще больше поссорить детей.

– Вы видели мой последний счет издержек по делу, миссис Слэннинг? – спросил я.

– И сразу оплатила, сержант Шардлейк. – Клиентка снова заносчиво подняла подбородок.

И правда, она всегда расплачивалась сразу и без вопросов. Это не Билкнап.

– Я знаю, мадам, и благодарен за это. Но если дело перейдет на следующий год в Канцлерский суд, издержки будут расти и расти.

– Тогда вы должны заставить Эдварда заплатить за все.

– Обычно в делах о завещании издержки покрываются из имущества. И помните, с обесцениванием денег дом и деньги вашей матери тоже дешевеют. Не будет ли разумнее, практичнее попытаться заключить мировое соглашение прямо сейчас?

– Сэр, вы мой адвокат! – возмутилась Изабель. – Вы, конечно же, должны советовать мне, как выиграть дело, а не как закончить его без явной победы.

Ее тон снова повысился, в то время как я намеренно продолжал говорить тихо.

– Многие договариваются, когда результат не определен, а расходы велики. Как в нашем случае. Я думал об этом. Вы не рассматривали такой вариант – выкупить у Эдварда его долю и продать собственное жилье? Тогда вы могли бы жить в доме матери и оставить стену с росписью нетронутой, такой, как она сейчас выглядит.

Миссис Слэннинг издала неприятный смешок:

– Дом матери слишком велик для меня. Я бездетная вдова. Я знаю, что она жила в нем одна, если не считать слуг, но она была глупа – он слишком велик для одинокой женщины. Эти огромные комнаты… Нет, у меня в собственности будет снятая картина. Ее снимут лучшие лондонские мастера. Чего бы это ни стоило. И потом я заставлю Эдварда заплатить.

Я опять посмотрел на эту даму. У меня в свое время было немало трудных, безрассудных клиентов, но упрямство Изабель Слэннинг и злоба ее брата были чем-то выдающимся. И в то же время она была умной женщиной, не старой дурой – разве что выставляла себя такой в этой тяжбе.

Что ж, я сделал то, что было в моих силах.

– Очень хорошо, – кивнул я. – Думаю, теперь нам следует вернуться к вашему последнему заявлению. Кое-что из ваших утверждений, я думаю, лучше поправить. Мы должны показать суду нашу рассудительность. Называть брата упрямым мошенником – это не принесет пользы.

– Суд должен знать, кто он такой.

– Это не принесет вам пользы.

Миссис Слэннинг пожала плечами, но потом кивнула и поправила капор на седой голове. Я взял заявление. Внезапно Николас подался ко мне и спросил:

– С вашего позволения, сэр, могу я задать почтенной леди один вопрос?

Я поколебался в нерешительности, но его обучение было моей обязанностью.

– Если хочешь, – согласился я.

Овертон посмотрел на Изабель:

– Вы сказали, мадам, что ваш дом намного меньше, чем дом вашей матери.

Она кивнула:

– Да. Но для моих нужд его хватает.

– С не такими большими комнатами?

– Да, молодой человек, – раздраженно ответила женщина. – Когда дом меньше, то и комнаты меньше. Это всем известно.

– Но, насколько я понимаю, картина находится в самой большой комнате в доме вашей матери. И если вы сможете каким-то образом снять ее, куда вы ее поместите?

Изабель покраснела и возмутилась:

– Это не ваше дело, юноша! Ваше дело – вести записи для вашего хозяина.

Николас в свою очередь покраснел и склонился над бумагами. Однако это был очень хороший вопрос.

* * *

Целый час мы рылись в документах, и мне удалось убедить миссис Слэннинг убрать из заявления разные оскорбительные комментарии о ее брате. К тому времени у меня уже все плыло перед глазами от усталости. Николас собрал свои записи и, поклонившись Изабель, вышел. Она встала, по-прежнему полная энергии, но нахмуренная: похоже, ее рассердил вопрос Овертона. Я отправился проводить ее на улицу, где ее ждал слуга, чтобы отвезти домой. Миссис Слэннинг встала передо мной – она была высокой женщиной – и своими решительными глазами посмотрела прямо в мои.

– Признаюсь, мастер Шардлейк, иногда я не чувствую уверенности, что вы расположены к этому делу должным образом. А этот наглый юноша… – Она сердито покачала головой.

– Мадам, – ответил я, – вы можете быть уверены, что я буду отстаивать ваше дело со всем рвением, на какое способен. Но моя обязанность – рассмотреть для вас альтернативы и предупредить об издержках. Конечно, если вы мною не удовлетворены и хотите передать дело другому барристеру…

Изабель непреклонно покачала головой:

– Нет, сэр, не бойтесь, я оставлю его у вас.

Я уже не один раз делал ей подобное предложение, но странное дело – самые тяжелые и враждебно настроенные ко мне клиенты больше всего не хотели уходить от меня, словно назло стремились довести меня до ручки.

– Впрочем… – заколебалась вдруг моя собеседница.

– Да?

– Я думаю, вы не до конца понимаете моего брата. – На ее лице появилось выражение, какого я еще не видел. Несомненно, в нем был страх – страх, который исказил ее лицо, придав новые черты. На секунду Изабель стала просто испуганной старой женщиной. – Если б вы знали, сэр, – тихо продолжила она. – Если б вы знали, какие страшные вещи совершил мой брат…

– Что вы имеете в виду? Он что-то сделал вам?

– И другим, – свирепо прошипела миссис Слэннинг, к которой вернулась ее злоба.

– Какие вещи, мадам? – настаивал я.

Но Изабель решительно замотала головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее неприятные мысли, и глубоко вздохнула:

– Это не важно. Они не имеют отношения к данному делу.

Она повернулась и быстро вышла из комнаты. Льняные крылышки ее капора сердито рассекали воздух за ней.

Глава 3

Домой я вернулся в седьмом часу. В семь должен был прийти мой друг Гай – поздновато для ужина, но он, как и я, работал допоздна. Как обычно, Мартин услышал, как я спешился, и ждал в прихожей, чтобы принять у меня робу и шапку. Я решил пойти в сад и немного насладиться вечерним воздухом. Недавно я устроил в конце сада небольшую беседку с несколькими стульями, где можно было посидеть и полюбоваться цветочными клумбами.

Тени уже удлинились, а вокруг улья все еще жужжали несколько пчел. На деревьях ворковали вяхири, и я откинулся на спинку стула. Я заметил, что во время разговора с Изабель Слэннинг совсем забыл про сожжение – такова была сила ее личности. Молодой Николас задал ей неглупый вопрос о том, куда она денет роспись. Ее ответ оказался еще одним доказательством того, что для этой дамы самым важным было просто выиграть тяжбу. Я снова подумал о странном замечании в конце разговора – о каких-то страшных вещах, которые якобы совершил ее брат. Во время наших встреч она обычно ничего так не любила, как обвинять и унижать Эдварда, но этот прилив страха был чем-то новым.

Я обдумал, не стоит ли втихую поговорить с Филипом Коулсвином о наших клиентах. Но это было бы нарушением профессиональной этики. Мой долг, как и его, – всеми силами отстаивать интересы своего подопечного.

Мои мысли снова вернулись к ужасам утра. Огромный помост, наверное, уже убрали вместе с обугленными столбами. Я подумал о Коулсвине, сказавшем, что любой из нас теперь может подвергнуться тому же, и задал себе вопрос, нет ли у него самого опасных связей среди радикалов. А мне нужно избавиться от моих книг, пока не истек срок амнистии, вспомнил я и посмотрел на дом. Через окна столовой было видно, как Мартин зажигает восковые свечи в канделябрах, накрывает стол льняной скатертью и выкладывает мое лучшее серебро, тщательно выравнивая приборы.

Вернувшись в дом, я пошел на кухню. Там царил переполох. Тимоти поворачивал над плитой большую курицу, Джозефина, стоя у края стола, раскладывала салаты на тарелки, стараясь, чтобы все выглядело красиво, а у другого края Агнесса Броккет заканчивала приготовление миндального марципана. Когда я вошел, обе служанки сделали книксен. Агнесса была пухленькой женщиной за сорок с каштановыми волосами под чистым белым чепцом и с милым личиком. Впрочем, была на нем и грусть. Я знал, что у Броккетов есть взрослый сын, с которым они почему-то не видятся – Мартин как-то упомянул это в разговоре, но не вдавался в подробности.

– Похоже на блюдо для пира, – сказал я, глядя на марципан. – Должно быть, стоило вам большого труда.

Агнесса улыбнулась:

– Мне самой приятно готовить хорошее блюдо, сэр, как, наверное, скульптору приятно доводить до совершенства статую.

– Плоды его труда живут дольше. Но твои, возможно, приносят больше удовольствия.

– Спасибо, сэр, – ответила она. Миссис Броккет ценила комплименты. – Джозефина помогла, правда, дорогая?

Вторая служанка кивнула, неуверенно улыбнувшись мне. Я посмотрел на нее. Ее приемный отец, жестокий мерзавец, раньше служил у меня стюардом, и когда я буквально прогнал его из дома год назад, Джозефина осталась. Отец много лет запугивал и подавлял ее, но когда он исчез, дочь постепенно перестала быть робкой и запуганной. Она также стала следить за своей внешностью: теперь ее распущенные светлые волосы блестели, а лицо округлилось. Она стала хорошенькой молодой женщиной. Проследив за моим взглядом, Агнесса снова улыбнулась.

– Джозефина ждет не дождется воскресенья, – лукаво проговорила она.

– Вот как? Почему же? – поинтересовался я.

– Маленькая птичка нащебетала мне, что после церкви она пойдет гулять с молодым мастером Брауном, который служит в одном доме в Линкольнс-Инн.

Я посмотрел на Джозефину:

– У кого же?

– У мастера Хеннинга, – краснея, ответила девушка. – Он живет при конторе.

– Хорошо, хорошо. Я знаю мастера Хеннинга, он прекрасный юрист. – Я снова повернулся к Агнессе: – Мне нужно сходить помыться, прежде чем придет гость. – При всем своем добродушии Агнесса умела быть немного деспотична, а я не хотел дальше смущать Джозефину. Но я был рад – девушке давно уже было пора завести молодого человека.

Когда я вышел из кухни, вернулся Мартин. Он поклонился:

– Стол накрыт, сэр.

– Хорошо. Спасибо.

На секунду я поймал взгляд Джозефины, брошенный на него, и это был неприязненный взгляд. Я и раньше пару раз замечал подобное и был озадачен этим, поскольку Броккет всегда казался мне хорошим управляющим для младших слуг.

* * *

Гай Малтон пришел в начале восьмого. Мой старый друг был медиком, а до ликвидации монастырей – бенедиктинским монахом. Он имел мавританские корни. Сейчас ему было уже за шестьдесят, его смуглое лицо покрывали морщины, а волосы совсем поседели. Когда он вошел, я заметил, что он ссутулился, что иногда бывает с людьми высокого роста в старости. Гай выглядел усталым. Несколько месяцев назад я намекнул ему, что, возможно, пора подумать об уходе на покой, но он ответил, что еще вполне крепок и, кроме того, не знает, чем заняться без работы.

В столовой мы вымыли руки у кувшина, заткнули за воротник салфетки и уселись. Гай восхищенно обозрел стол.

– Твое серебро так весело блестит при свечах! – сказал он. – Нынче все у тебя в доме выглядит прекрасно.

Постучав в дверь, вошел Мартин. Стюард расставил тарелки с салатом, травами и тонко нарезанными кусочками свежего лосося из Темзы, а когда он удалился, я сказал своему гостю:

– Ты был прав, они с Агнессой оказались просто находкой. Его прежний наниматель дал ему прекрасную рекомендацию. Но знаешь, мне всегда с ним неловко. Он так непроницаем…

Гай грустно улыбнулся:

– Помню, в мальтонском монастыре у нас был такой же стюард. Но это был отличный парень. Просто он считал, что никогда не следует фамильярничать с вышестоящими.

– Как дела у Святого Варфоломея? – спросил я.

Старая больница для бедных, одна из немногих в Лондоне, закрылась, когда король ликвидировал монастыри, но несколько добровольцев вновь открыли ее, чтобы обеспечить хоть какой-то уход за больными. Одним из этих добровольцев был Гай. С чувством вины мне вспомнилось, что когда три года назад умер мой друг Роджер, я пообещал его вдове продолжить его работу по открытию новой больницы, но потом началась война, все страдали от налогов и обесценивания денег, которое так и продолжалось с тех пор, и никто не хотел жертвовать на больницу.

Медик развел руками:

– Каждый делает что может, хотя, видит Бог, этого мало. Говорят, что городские власти взялись за это. Они получили деньги от короля, но все равно ничего не движется.

– Я смотрю, в городе с каждым днем все больше нищеты.

– Нищеты и болезней.

Мы немного помолчали, а потом, чтобы поднять настроение, я сказал:

– У меня хорошая новость. Тамасин снова забеременела. Ребенок должен родиться в январе.

Малтон широко улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами:

– Слава богу! Передай ей, что я буду рад снова помогать ей в течение беременности.

– Нас обоих приглашают на первый день рождения Джорджа. Двадцать седьмого числа.

– С радостью приду. – Мой друг взглянул на меня. – В понедельник на следующей неделе. И в тот понедельник будет… – Он некоторое время молчал в нерешительности. – Годовщина…

– День, когда потонула «Мэри Роуз». Когда столько людей погибло и я чуть не погиб вместе с ними. – Я понурился и печально покачал головой: – Кажется, мирный договор подписан. Наконец.

– Да. Говорят, король сохранит за собой Булонь или то, что от нее осталось, еще на десять лет.

– Небольшое достижение, если учесть всех погибших и крушение денежной системы, чтобы заплатить за это.

– Знаю, – согласился Гай. – А как у тебя, не прошло чувство, что земля уходит из-под ног, как бывало после гибели корабля?

Я поколебался, вспомнив тот момент на сожжении.

– Теперь уже очень редко.

Доктор Малтон пристально посмотрел на меня, а потом сказал более веселым тоном:

– Маленький Джордж – восхитительный сорванец. С новым братиком или сестренкой он начнет обижаться, что ему уделяют меньше внимания.

Я криво усмехнулся:

– Братья и сестры… Да, они не всегда ладят между собой.

Не называя имен, я рассказал Гаю кое-что про тяжбу миссис Слэннинг. Он внимательно слушал, и в сгущающихся сумерках его темные глаза блестели от света свечей.

– Я думал, что эта женщина на самом деле получает удовольствие от своей злобы на брата, но после того, что она сказала сегодня, думаю, тут может быть нечто большее.

Гай печально задумался:

– Похоже, эта ссора имеет давнюю историю.

– Думаю, да. Я даже хотел потолковать об этом с моим оппонентом, он здравомыслящий человек, – посмотреть, не сможем ли мы их примирить. Но, строго говоря, это было бы нарушением профессиональной этики.

– И могло бы не привести ни к чему хорошему. Некоторые ссоры зашли так далеко, что их не уладишь миром. – Печаль на лице Малтона усугубилась.

Мартин и Агнесса принесли следующую смену блюд – тарелки с курицей и беконом и миски с разнообразными овощами.

– Ты сегодня необычно пессимистичен, – сказал я Гаю. – А я могу привести пример, где человек, от которого я меньше всего этого ожидал, принес мне оливковую ветвь. – И я рассказал ему о записке от Билкнапа и деньгах.

Мой друг посмотрел мне в глаза:

– И ты поверил ему? Вспомни обо всем, что он сделал в прошлом!

– Похоже, он умирает. Но… – Я пожал плечами. – Нет, даже теперь я не могу заставить себя поверить Билкнапу.

– И умирающий зверь может укусить.

– Ты сегодня в мрачном настроении.

– Да, – тихо сказал врач. – В мрачном. Я все думаю о том, что произошло сегодня утром на Смитфилдской площади.

Я положил нож. В последние месяцы гонений я избегал обсуждать с Гаем религиозные вопросы, так как знал, что он всегда оставался католиком. Но, чуть поколебавшись, я все-таки сказал:

– Я был там. Они сделали из этого целое представление – епископ Гардинер и половина Тайного совета смотрели на сожжение с большого крытого помоста. Меня заставил пойти туда казначей Роуленд: королевский секретарь Пэджет потребовал представителей от каждого инна. И вот я сидел и смотрел, как четыре человека сгорают в муках, оттого что не верят в то, во что велит король Генрих. Правда, им повесили по мешочку пороха на шею, и в итоге несчастным разнесло головы. Да, когда я был там, земля снова заколебалась у меня под ногами, как палуба того тонущего корабля. – Приложив руку ко лбу, я заметил, что она слегка дрожит.

– Да смилостивится Господь над их душами, – тихо произнес мой собеседник.

Я пристально посмотрел на него.

– Как это понимать, Гай? Ты думаешь, им нужна милость за то, что они говорили то, во что верили? Что священники не могут превратить кусок хлеба в тело Христово?

– Да, – тихо проговорил Малтон. – Я верю, что они заблуждались, отрицая таинство мессы – ту правду, которой Бог и Церковь учили нас веками. А это опасно для всех наших душ. И они заполонили весь Лондон, скрываясь в своих собачьих норах, эти сакраментарии, и даже хуже – анабаптисты, которые не только отрицают мессу, но и верят, что все общество должно быть разрушено и все должно быть общим для людей.

– В Англии за все время было всего несколько анабаптистов, лишь горстка отступников-голландцев. Они воспитывались во зле. – Я сам услышал раздражение в своем голосе.

Гай гневно возразил:

– А эта женщина, Эскью? Она хвалилась своим отрицанием мессы. И ведь Эскью даже не ее настоящая фамилия, после замужества ее фамилия Кайм, но она бросила мужа и двоих малых детей, чтобы пойти в Лондон и произносить речи перед здешними жителями! Так ли должна вести себя женщина?

Я уставился на своего старого друга, чье величайшее достоинство заключалось в неизменной мягкости и доброте. Он поднял руку.

– Мэтью, это не значит, что их нужно убивать таким страшным образом. Нет, я так не считаю, нет. Тем не менее они были еретиками, и их следовало… заставить молчать. А если ты хочешь поговорить о жестокости, вспомни, что делала другая сторона, радикалы. Вспомни, что делал Кромвель с теми, кто отказывался принять верховенство короля десять лет назад, вспомни монахов, выпотрошенных заживо в Тайберне[9]. – Его лицо пылало эмоциями.

– Два заблуждения не составят истину.

– Нет, не составят. Мне, как и тебе, противна жестокость с обеих сторон. И я бы хотел увидеть конец жестокостям. Но не вижу. Вот что я имел в виду, говоря, что некоторые ссоры зашли так далеко, что их не уладишь миром. – Он посмотрел мне в глаза: – Но я не жалею, что король наполовину вернул нас к Риму и поддерживает мессу. Я бы хотел, чтобы он вернул нас к Риму до конца, – продолжал мой гость, все более пылко и страстно, – а старые обиды, нанесенные католической Церковью, сейчас заглаживаются, Тридентский собор, собранный папой Павлом Третьим, многое реформирует. В Ватикане есть люди, которые обратятся к протестантам и вернут их в лоно Римской церкви. – Он вздохнул. – Все говорят, что королю все хуже. А принцу Эдуарду еще нет и девяти. Я считаю это неправильным – что монарх назначает себя главой христианской церкви, объявляет, что он, а не папа, является гласом Божьим в претворении церковной политики. Как же маленький мальчик будет осуществлять этот главенство? Англии лучше воспользоваться возможностью вернуться в лоно святой Церкви.

– Церкви, которая сжигает людей во Франции и Испании посредством инквизиции? И намного больше, чем здесь. А император Священной Римской империи развязывает новую войну против своих подданных протестантов.

– Ты опять стал радикалом? – спросил Гай.

– Нет! – Я повысил голос. – Когда-то я надеялся, что новая вера, основанная на Библии, ясно покажет людям мир Божий. Мне ненавистна последовавшая за этим болтовня о разделении, ненавистны эти радикалы, использующие выдержки из Библии, как приговор, как гвозди в крышке гроба, подобно папистам настаивая на том, что только они правы. Но когда молодую женщину вынесли к столбу на стуле, потому что перед этим ее пытали, а потом сожгли заживо перед высокими лицами государства, поверь мне, я смотрел на это без всякой тоски по старой религии. Я помню Томаса Мора, этого несгибаемого паписта, и людей, которых он сжег за ересь.

– Если б мы только могли найти суть истинного благочестия, которое заключается в жалости, милосердии, единстве… – печально проговорил Малтон.

– С таким же успехом мы можем желать луну с неба, – ответил я. – Что ж, значит, в одном мы согласны: наша страна так разделилась, что это разделение не прекратить, пока одна сторона не раздавит другую. И сегодня мне тошно было видеть людей, которых возвысил Томас Кромвель, полагая, что они будут продвигать реформы, и которые теперь переметнулись назад, чтобы продвигать свою карьеру, – Пэджет, Ризли, Ричард Рич… Епископ Гардинер тоже был там с властным и грозным видом. – Я горько рассмеялся. – Я слышал, радикалы прозвали его надутым поросенком папы.

– Пожалуй, нам не стоит больше обсуждать такие темы, – тихо сказал мой друг.

– Пожалуй. В конце концов, в наши дни небезопасно говорить свободно – не безопаснее, чем читать что хочешь.

Послышался тихий стук в дверь. Я решил, что это Мартин – он должен был принести марципан. Мне теперь уже не хотелось сладкого. Я надеялся, что Мартин не слышал наш спор.

– Войдите, – сказал я.

Это был и в самом деле Мартин, но он принес не десерт. На его лице, всегда таком бесстрастном, теперь проглядывало возмущение.

– Мастер Шардлейк, к вам пришли. Какой-то юрист. Сказал, что ему срочно нужно с вами поговорить. Я сказал, что вы ужинаете, но он настаивает, – сообщил стюард.

– Как его имя? – спросил я.

– Простите, он не говорит. Сказал, что ему нужно поговорить с вами с глазу на глаз. Я оставил его у вас в кабинете.

Я взглянул на Гая. Он все еще выглядел расстроенным после нашего спора и мрачно ковырял вилкой в тарелке, но заставил себя улыбнуться и сказал:

– Тебе нужно увидеться с этим джентльменом, Мэтью. Я могу подождать.

– Хорошо. Спасибо.

Я встал из-за стола и вышел. По крайней мере, перерыв даст моим чувствам остыть. Уже стемнело. Кого могло принести в такой час? Через окно в прихожей я увидел двух молодых парней с факелами: по-видимому, они сопровождали пришедшего и освещали ему дорогу. С ними был третий – слуга в темном платье и опоясанный мечом. Значит, пришел некто непростой.

Я отворил дверь и, к своему удивлению, увидел молодого человека, который смотрел на меня днем, во время казни: он был по-прежнему в своей скромной длинной робе юриста. При ближайшем рассмотрении его лицо, хотя и не красивое, обезображенное родинками на одной щеке, выражало силу характера, несмотря на молодость, а серые глаза навыкате смотрели остро и внимательно, словно прощупывали меня. Он поклонился.

– Сержант Шардлейк, дай вам Бог доброго вечера. Я прошу прощения, что побеспокоил вас за ужином, но, боюсь, вопрос не терпит отлагательств.

– Что такое? Какое-то из моих дел?

– Нет, сэр. – Незваный гость закашлялся – это явно был неожиданный признак нервозности. – Я пришел из Уайтхолла, от Ее Величества королевы. Она просит вас о встрече.

– Просит? – удивленно переспросил я. Королевы не просят.

– Да, сэр. Она передает, что попала в большую беду, и умоляет о помощи. Она попросила меня прийти, не желая писать свою просьбу. Я служу младшим чином в Научном совете Ее Величества. Меня зовут Уильям Сесил. Вы нужны ей, сэр.

Глава 4

Мне было нужно присесть. Подойдя к стулу за моим рабочим столом, я пригласил Сесила сесть напротив, а сам принес свечку и поставил ее между нами. Она освещала лицо молодого человека, и тени подчеркивали ряд из трех небольших родинок на его правой щеке.

Я набрал в грудь воздуха:

– Вижу, вы барристер.

– Да, из Грейс-Инн.

– Вы работаете с Уорнером, стряпчим королевы?

– Иногда. Но мастер Уорнер оказался среди тех, кого допрашивали в связи с еретическими речами. Он теперь, как говорится, не высовывается. А мне королева доверяет, она сама попросила стать ее посланником.

Я развел руками:

– А я всего лишь практикующий адвокат в суде. Какая неотложная нужда может быть во мне у королевы?

Сесил улыбнулся – мне показалось, немного грустно.

– Думаю, нам обоим известно, сержант Шардлейк, что ваши способности простираются шире этого. Впрочем, простите: я не могу сейчас посвятить вас глубже в подробности. Если вы соизволите прийти, королева встретит вас во дворце завтра в девять и там сможет рассказать больше.

Я снова задумался. Королевы не умоляют и не просят подданных прийти, они велят. До своего брака с королем Екатерина Парр обещала, что хотя и будет направлять мне юридические дела, но никогда не будет вовлекать меня в политику. Теперь же, очевидно, она хотела предложить что-то серьезное, что-то опасное и формулировкой своего послания предоставляла мне возможность отказаться. При желании я мог бы сказать Сесилу «нет».

– А сейчас вы не можете мне ничего рассказать? – надавил я на него.

– Нет, сэр. Я только спрашиваю, придете ли вы или решите отказаться, оставив мой визит в тайне.

Всей душой мне хотелось отказаться. Я помнил, чему стал свидетелем утром: пламя, крики, кровь… А потом подумал о королеве Екатерине, о ее мужестве и благородстве, о ее доброте и юморе. Изысканнейшая и благороднейшая леди, какую я только встречал, женщина, от которой я не видел ничего, кроме добра. Я глубоко-глубоко вздохнул и сказал:

– Я приду.

Как дурак, я говорил себе, что просто увижусь с королевой, а потом, если понадобится, будет не поздно отклонить ее просьбу.

Сесил кивнул. У меня было такое чувство, что я не произвел на него впечатления. Вероятно, он увидел средних лет горбатого юриста, пришедшего в смятение от возможности подвергнуться опасности. И он был прав: именно так и обстояло дело.

– Подойдите по дороге к главным воротам в девять, – сказал он. – Я буду ждать вас там и проведу вас внутрь, а потом вас сопроводят в покои королевы. Наденьте робу юриста, но не надевайте шапочку сержанта. На данном этапе лучше привлекать к себе как можно меньше внимания. – Он погладил свою реденькую бородку, глядя на меня и, возможно, обдумывая наличие у меня горба. Я бы привлек внимание в любом случае.

Я встал:

– Тогда до утра, брат Сесил.

Он поклонился:

– До девяти, сержант Шардлейк. Сейчас я должен вернуться к королеве. Знаю, она будет рада вашему ответу.

* * *

Я проводил его до двери. Из столовой появился Мартин с еще одной свечой: он открыл Уильяму дверь и поклонился, как всегда досконально выполняя обязанности стюарда. Сесил шагнул на посыпанную гравием дорожку, где его ждал слуга вместе с факельщиками, чтобы проводить его домой, уж не знаю, куда именно. Броккет закрыл дверь.

– Я позволил себе вольность подать марципан доктору Малтону, – сказал он.

– Спасибо, – кивнул я. – Скажите ему, что я сию минуту приду. Но сначала пришлите Тимоти в мой кабинет.

Я вернулся в комнату – мое убежище, мою тихую гавань, где я держал собственную маленькую коллекцию книг по юриспруденции, а также дневники и записи за много лет. Мне стало интересно, что подумал бы Барак, узнай он об этой просьбе прийти в Уайтхолл. Он бы сразу сказал, что мне нужно отбросить мои сентиментальные фантазии о королеве и придумать на завтра какое-нибудь срочное совещание где-нибудь в Нортумберленде.

Пришел Тимоти, и я написал для него записку, велев ему сделать крюк и отнести ее в контору. В записке я просил Джека подготовить краткое изложение одного из моих самых важных дел, которым я собирался заняться завтра. Но потом я передумал.

– Нет, к черту! Бараку придется выпрашивать эти бумаги в канцелярии Шести Клерков.

Я исправил записку и попросил Николаса выполнить эту работу. Даже если парень что-то напутает, это будет отправная точка.

Тимоти обеспокоенно посмотрел на меня своими темными глазами:

– Вы хорошо себя чувствуете, хозяин?

– Да, да, хорошо, – раздраженно ответил я. – Просто завален делами. Нет покоя в этом мире.

Пожалев о своем резком тоне, я дал подростку перед уходом полгрота[10], а сам вернулся в столовую, где мой гость без особого энтузиазма тыкал вилкой в марципановый пирог Агнессы.

– Извини, Гай, срочное дело, – вздохнул я.

Доктор улыбнулся:

– Я тоже прерываю свои трапезы, когда у какого-нибудь бедного пациента кризис.

– И прошу прощения, что перед этим был слишком резок. Но увиденное утром страшно удручило меня.

– Понимаю. Однако если ты думаешь, что все противники реформ – или те из нас, кто, да, хотели бы вернуть Англию обратно в лоно Римской церкви – поддерживают подобные вещи, то ты крайне несправедлив к нам.

– Я лишь знаю, что вокруг трона слышны раскаты грома, – сказал я, перефразируя стихи Уайетта[11], и тут же снова вспомнил слова Филипа Коулсвина во время сожжения и содрогнулся. «Любой из нас теперь может подвергнуться тому же».

* * *

Рано утром на следующий день Тимоти оседлал Бытие, и я поехал по Чансери-лейн. Мой конь старел: его тело округлилось, а голова тощала. Снова был приятный июльский день, жаркий, но с прохладным ветерком, шумевшим в зеленой листве. Я миновал ворота Линкольнс-Инн и по краю дороги поехал на Флит-стрит, пропустив стадо овец, которых гнали на бойню в Шамблз.

Город уже проснулся, лавки были открыты, и в дверях стояли приказчики, расхваливая свои товары. В пыли толкались разносчики со своими подносами, мимо прошел крысолов в грубой шерстяной рубахе, сгибаясь под тяжестью двух клеток на коромысле, полных лоснящихся черных крыс. Женщина с корзиной на голове кричала: «Горячие пирожки!» Я увидел на стене лист бумаги с перечнем запрещенных книг, которые должны были быть сданы до девятого августа. Кто-то написал поперек списка: «Слово Божие есть слава Христова».

Когда я доехал до Стрэнда, путь стал спокойнее. Дорога, следуя за изгибом реки, сворачивала на юг, к Вестминстеру. Слева стояли большие трех– и четырехэтажные дома богачей с яркими разукрашенными фасадами и привратниками в ливреях у входа. Я прошел мимо большого каменного креста на Чаринг-кросс и свернул на Уайтхолл-роуд – широкую улицу, ведущую к Уайтхоллу. Впереди уже виднелось высокое здание дворца с башнями и укреплениями, на каждом шпиле которого красовались гербы Англии и Британии, сверкая позолотой на солнце, как сотни зеркал. Я даже зажмурился от их яркости.

Первоначально дворец Уайтхолл был резиденцией кардинала Уолси в Лондоне и назывался Йорк-плейс, а когда Уолси пал, его собственность досталась королю. В последние пятнадцать лет Генрих постепенно расширял дворец, и говорили, что он хотел сделать его самым роскошным и внушительным замком в Европе. Слева от широкой дороги стояли главные здания, а справа располагались помещения для развлечений, теннисные корты, где когда-то развлекался Его Величество, большая круглая арена для петушиных боев и охотничье угодье в Сент-Джеймс-парке. Через улицу мостом перекинулись спроектированные Гольбейном Большие ворота – гигантское четырехэтажное здание с двумя башнями, – которые связывали две части дворца. Как и сами стены замка, здание Больших ворот было выложено плиткой в черно-белую шашечку и украшено огромными терракотовыми медальонами с изображениями римских императоров. Проход внизу казался маленьким из-за размеров здания, но он был достаточно широк, чтобы в нем разъехались самые большие повозки.

Чуть не доходя гольбейновых ворот, сплошные дворцовые стены прерывались аркой, небольшой, но великолепной, которая вела к внутренним строениям дворца. Там стояла стража в бело-зеленых мундирах. Я встал в небольшую очередь, чтобы войти, и за мной пристроилась длинная повозка, запряженная четверней лошадей. На ней были сложены стойки лесов, несомненно, для новых покоев леди Мэри, которые строились у реки. Другая повозка, которую сейчас отмечали, была нагружена гусями для кухни, а передо мной стояли трое молодых людей на конях с богато украшенными седлами, которых сопровождали слуги. На молодых джентльменах были зеленые камзолы с буфами и разрезами у плеч, отчего была видна фиолетовая шелковая подкладка, на головах у них красовались шапки с павлиньими перьями, а через одно плечо на новый испанский манер были прихвачены лямкой небольшие накидки. Я услышал, как один из них сказал:

– Я не уверен, что Ризли вообще здесь сегодня, не говоря уже о том, прочел ли он петицию Мармадьюка.

– Но человек Мармадьюка внес нас в список, и это позволит нам войти в приемную. Мы можем поиграть в примеро[12], и лишь Бог знает, кто может пройти мимо, пока мы будем там.

Я понял, что эти молодые люди – потенциальные придворные, вероятно, мелкие дворяне, как-то отдаленно связанные с кем-то из людей сэра Томаса Ризли, одни из бесконечной череды просителей, которые заполняли двор в надежде, что им дадут какую-нибудь должность, какую-нибудь синекуру. Вероятно, на эти наряды они потратили свой полугодовой доход в надежде привлечь глаз или ухо кого-нибудь из значительных людей или даже слуг значительных людей. Мне вспомнилось обобщенное прозвище таких типов – «гроза придворных».

Подошла моя очередь. Стражник держал в руке список и маленьким стилусом отмечал имена. Я собирался назвать свое, когда из ниши в воротах появился молодой Уильям Сесил. Он коротко переговорил со стражником, и тот, сделав отметку на листке, махнул мне рукой, разрешая пройти. Въехав под арку, я услышал, как молодые люди спорят со стражником. Очевидно, их в списке все-таки не оказалось.

Проехав арку, я спешился около конюшен. Сесил поговорил с конюхом, и тот взял у меня поводья.

– Я провожу вас в помещение стражи, – деловым тоном сказал он. – Там вас ждет человек, который и отведет вас к королеве.

Сегодня на Уильяме был другой наряд юриста, а пришитый у него на груди значок изображал голову и плечи молодой женщины в короне – это был символ святой Екатерины, личный значок королевы.

Я согласно кивнул и оглядел вымощенный булыжником внешний двор. Как-то я уже был здесь во времена лорда Кромвеля. Справа шла стена крытой галереи, окружавшей королевский сад. Строения с трех прочих сторон поражали великолепием: все стены были или выложены в черно-белую шашечку, или расписаны фантастическими зверями и растениями на черном фоне, отчего выделялись еще больше на белых стенах. За королевским садом, к югу от него, я разглядел длинный ряд трехэтажных зданий, протянувшийся до самых Больших ворот – в этих домах, как я помнил, располагались личные апартаменты короля. Перед нами возвышался дом с причудливо украшенными колоннами. У его дверей с гербом Англии тоже стояла стража. Сзади виднелась высокая крыша часовни.

Во дворе толпились люди, в основном молодые мужчины. Некоторые были в дорогих одеждах, как те трое у ворот, в ярко разукрашенных камзолах с разрезами и рейтузах всевозможных цветов с преувеличенно большими гульфиками, другие – в темных робах высоких чиновников, с официальными золотыми цепями на шее, в сопровождении несущих документы клерков. Толкались слуги в королевских бело-зеленых ливреях с вышитыми буквами HR[13], в то время как между ними сновала прислуга с кухни или из конюшни в повседневной одежде. Мимо прошла какая-то молодая женщина в сопровождении служанок. На ней было модное платье с фижмами, а ее коническая юбка с вышитым узором в виде цветов расширялась внизу, но сужалась на невероятно тонкой талии. Один-два из кандидатов в придворные сняли перед ней шляпы, ловя ее внимание, но она даже не взглянула на них. Ее занимали свои мысли.

– Это леди Мод Лейн, – сказал Сесил, – кузина королевы и главная фрейлина.

– Она не выглядит счастливой.

– В последнее время у нее много забот, – грустно ответил мой спутник и посмотрел на придворных. – Искатели места, охотники за должностями, приспособленцы, подхалимы, злоупотребляющие доверием… – Он криво усмехнулся: – Но я, когда начинал карьеру, тоже искал внимания у высоких лиц. Впрочем, мой отец был королевским йоменом[14], так что у меня с самого начала были необходимые связи.

– Вы тоже стремитесь возвыситься? – спросил я его.

– На определенных условиях, с определенными принципами. – С этими словами Уильям посмотрел мне в глаза и добавил: – У определенного господина. – Он немного помолчал, а потом вдруг сказал: – Смотрите. Государственный секретарь Пэджет.

Я увидел, как двор пересекает человек с крупными, как каменные плиты, чертами лица, русой бородой и узкой щелью рта с опущенными уголками, которого видел на сожжении. Его сопровождали несколько слуг в черном, один из которых на ходу читал ему что-то на ухо.

– Запомните его, сержант Шардлейк, – сказал Сесил. – Он ближе к королю, чем кто-либо.

– Я думал, ближе всех епископ Гардинер.

Уильям тонко улыбнулся:

– Гардинер шепчет королю на ухо. Но Уильям Пэджет обеспечивает всю административную работу, обсуждает с королем политику, управляет назначениями на должности.

Я посмотрел на него:

– Судя по вашим словам, он теперь как Кромвель.

Сесил покачал головой:

– О нет. Пэджет обсуждает с королем политику, но никогда не заходит дальше, чем желает Его Величество. Он никогда не пытается управлять королем. В этом была ошибка Кромвеля – и Анны Болейн. Что и погубило их обоих. Теперь высшие люди королевства научились на их ошибках. – Молодой человек тяжело вздохнул: – Или должны были научиться.

Он повел меня по булыжной мостовой. Двое крепких детин в королевских ливреях протащили мимо нас за шиворот двух обтрепанных мальчишек и подзатыльником вышвырнули их за ворота. Сесил неодобрительно заметил:

– Эти оборвыши постоянно проникают внутрь, говоря, что они слуги слуг какого-нибудь из низших придворных. Не хватает привратников, чтобы вышвырнуть их всех.

– Здесь нет охраны? – удивился я.

– Во внешнем дворе очень мало. Но внутри – вот увидите – совсем другое дело.

Уильям подвел меня к двери с английским гербом. Там стояли двое йоменов с длинными острыми алебардами в своих бросающихся в глаза красных мундирах, украшенных золотыми розами Тюдоров. Мой сопровождающий подошел к одному из них и сказал: «Мастер Сесил и адвокат для лорда Парра». Йомен отметил нас в своем списке, и мы прошли внутрь.

* * *

Мы вступили в большой зал, где стояли несколько стражников. Их наряды были еще великолепнее, чем у йоменов, – черные шелковые камзолы и шляпы с большим черным плюмажем и с расшитыми золотом полями. У каждого на шее висел на цепи большой золотой знак. Все они были высокими, крепкого сложения и с острыми бердышами. Наверное, это была личная охрана короля, гвардия телохранителей.

Стены здесь были украшены яркими гобеленами, и возле них стояли расписные деревянные сундуки. Внезапно я увидел занимающую всю стену картину, о которой много слышал, написанную в прошлом году одним из последних учеников мастера Гольбейна – «Король и его семейство». Она изображала внутреннее помещение дворца. В центре, на троне под богато расшитым балдахином восседал король, мощный, рыжебородый и суровый, в широком черном, расшитом зо́лотом кафтане. Одну руку он положил на плечо мальчику, принцу Эдуарду, своему единственному сыну. С другой стороны от короля находилась мать Эдуарда, давно умершая третья жена Генриха VIII Джейн Сеймур – она сидела, скромно сложив руки на животе. С обеих сторон от царственной пары стояли молодая леди и юная девушка – леди Мэри, дочь Екатерины Арагонской, и леди Елизавета, дочь Анны Болейн, обе восстановленные в праве наследования два года назад. Позади дочерей короля были видны две открытых двери, выходящих в сад. За дверью позади Мэри стояла маленькая женщина с ничего не выражающим лицом, а позади Елизаветы – низенький мужчина с горбом, на плече у которого сидела обезьянка в камзоле и шапке. Я задержался на секунду, захваченный великолепием стенной росписи, но Сесил тронул меня за руку, и я повернулся и пошел за ним.

В следующей комнате тоже было изрядное число богато наряженных молодых людей: они сидели на сундуках или стояли вокруг, и им не было конца. Один из них препирался со стражником, стоявшим перед единственной внутренней дверью.

– Если я не увижусь со стюардом лорда Лайла, – горячо настаивал он, – случится беда, сэр! Он хочет меня видеть.

Охранник равнодушно отвернулся.

– Если он захочет, нам скажут. А до тех пор прекратите шум в помещении королевской охраны.

Тут подошли мы, и стражник с облегчением повернулся к нам. Сесил тихо сказал ему:

– Лорд Парр ждет вас внутри.

– Мне сказали. – Страж быстро осмотрел меня. – Никакого оружия? Кинжала?

– Разумеется, нет, – ответил я.

Я часто носил с собой кинжал, но знал, что в королевских дворцах оружие запрещено.

Без лишних слов здоровенный стражник открыл дверь ровно настолько, чтобы мы могли войти.

* * *

Впереди была широкая лестница, покрытая толстой тростниковой циновкой, приглушавшей шаги, когда мы поднимались. Я дивился украшениям на стенах – все кричало красками и замысловатыми деталями. Там были ярко раскрашенные щиты с изображением герба Тюдоров и геральдических зверей, на стенах между ними нарисованы переплетенные ветви с листьями, а большие участки покрывали резные панели – на дереве были искусно вырезаны и раскрашены в разные цвета складки занавеса. На ступенях через равные интервалы стояли стражники из гвардии телохранителей, бесстрастно глядя перед собой. Я понял, что мы приближаемся к королевским апартаментам на втором этаже. Мы покидали обычный мир.

Наверху лестницы нас ждал широкоплечий человек. Он был уже в возрасте и держал в руке трость. На нем был черный кафтан со значком королевы, а на шее – золотая цепь необычайного великолепия. Его седые, как и маленькая бородка, волосы покрывала усыпанная драгоценными камнями шапка; морщинистое лицо было бледным. Сесил низко поклонился, и я последовал его примеру.

– Сержант Шардлейк – лорд-канцлер королевы и ее дядя лорд Парр Хортонский, – представил нас друг другу мой спутник.

Лорд Парр кивнул ему и проговорил глубоким и чистым, несмотря на возраст, голосом:

– Спасибо, Уильям.

Сесил снова поклонился и отправился назад вниз по лестнице – аккуратная маленькая фигурка среди всего этого великолепия. Мимо нас молча проследовал слуга, тоже поспешивший вниз.

Лорд Уильям Парр посмотрел на меня пронзительными голубыми глазами. Я знал, что когда отец королевы безвременно умер, этот человек, его брат, стал главной опорой его вдове и детям. В дни своей молодости он был близок к королю и помог семейству Парров пробиться при дворе. Сейчас ему, наверное, было под семьдесят.

– Значит, вы и есть тот юрист, которого так ценит моя племянница, – проговорил он.

– Ее Величество очень добра, – ответил я.

– Мне известно, какую добрую службу вы ей сослужили до того, как она стала королевой. – Старый лорд серьезно посмотрел на меня. – А теперь она просит послужить ей снова. Может ли она рассчитывать на вашу полную и безусловную преданность?

– Целиком и полностью, – ответил я.

– Заранее предупреждаю: это грязное, тайное и опасное дело. – Парр глубоко вздохнул. – Вы узнаете кое-что такое, о чем смертельно опасно знать. Королева сказала мне, что вы предпочитаете жизнь частного лица, так что давайте будем откровенны. – Он посмотрел на меня долгим взглядом. – Теперь, когда я вас предупредил, готовы ли вы по-прежнему помочь ей?

Мой ответ последовал сразу же, без размышлений и колебаний:

– Готов.

– Почему? – спросил лорд Уильям. – Я знаю, вы не религиозный человек, хотя когда-то были. – В его голосе послышалась строгость. – Как и многие в наши дни, вы равнодушны к вопросам веры, вы из тех, кто закрывает глаза на них ради собственного спокойствия и безопасности.

Я глубоко вздохнул:

– Я хочу помочь королеве, потому что она добрейшая и благороднейшая леди из всех, кого я встречал, и никому не делала ничего, кроме добра.

– Вот как? – На лице лорда Парра неожиданно появилась сардоническая улыбка. Он опять бросил на меня долгий взгляд, а потом решительно кивнул: – Тогда идемте. В апартаменты королевы.

И он повел меня по узкому коридору мимо роскошной венецианской вазы на столе, покрытом красной турецкой тканью.

– Мы должны пройти через приемную короля, а потом через приемную королевы. Там будут молодые придворные, ожидающие возможности увидеться с высшими лицами королевства, – проговорил Уильям устало, а потом вдруг остановился и поднял руку.

Мы были около маленького узкого окна с тонким переплетом, открытого из-за жары. Парр быстро огляделся, не видит ли нас кто-нибудь, и после этого, положив руку мне на рукав, торопливо и настойчиво проговорил:

– Теперь быстро, пока есть возможность. Раз уж вам нужно понять всю ситуацию, вы должны это увидеть. Посмотрите сбоку в окно, он не знает, что его видно. Быстро!

Я взглянул в окно и увидел выложенный плитками двор. И там, на этом дворе, двое крепких гвардейцев в черных нарядах, поддерживая под руки, помогали идти огромной фигуре, облаченной в колышущийся желтый шелковый кафтан с легким меховым воротником. Потрясенный, я понял, что это король. Я видел Генриха VIII вблизи дважды – во время его великой поездки в Йорк в 1541 году, когда он был величественной фигурой, и в Портсмуте в прошлом году. Теперь я был потрясен его упадком: он непомерно разжирел и выглядел измученным болью. Тот, кого я увидел из окна, был развалиной человеческого существа. Его огромные ноги казались еще больше от повязок и бандажей и разъезжались, как у гигантского ребенка, при каждом мучительном шаге. От каждого движения необъятное тело правителя сотрясалось и колыхалось под кафтаном. Лицо его представляло собой сплошную массу жира: маленького рта и крошечных глаз было почти не видно за складками на щеках, а некогда крючковатый, как клюв, нос стал мясистым и бесформенным. На голове у короля не было шапки, и я увидел, что он почти совсем облысел, а оставшиеся волосы, как и редкая борода, совершенно поседели. Впрочем, лицо его было кирпично-красным и покрыто по́том от усилий при гулянии по маленькому дворику. Пока я смотрел, Его Величество вдруг нетерпеливым жестом поднял руки, отчего я инстинктивно отскочил от окна. Лорд Парр нахмурился и приложил палец к губам. Я снова выглянул, а король в этот момент заговорил тем не соответствующим его внешности визгливым голосом, который я запомнил по Йорку:

– Отпустите меня! Я и сам могу дойти до двери, покарай вас Бог!

Телохранители отошли в стороны, и Генрих сделал маленький неуклюжий шажок, но тут же остановился и закричал:

– Моя нога! Моя язва! Держите меня, болваны!

Его лицо посерело от боли, и он с облегчением вдохнул, когда телохранители снова взяли его под руки и поддержали.

Парр шагнул в сторону и жестом велел мне сделать то же самое, а когда мы отошли, проговорил странным, ничего не выражающим тоном:

– Вот он. Великий Генрих. Никогда не думал, что придет день, когда я пожалею его.

– Совсем не может ходить? – прошептал я.

– Лишь несколько шагов. В хороший день чуть больше. Его ноги в сплошных язвах, со вздувшимися венами. Он гниет на ходу. Иногда его приходится возить по дворцу на коляске.

– А что говорят доктора? – Я занервничал, вспомнив, что предсказание смерти короля считается государственной изменой.

– В марте он сильно болел, и доктора думали, что умрет, но он каким-то образом выжил. Однако, говорят, еще одна простуда или закупорка его обширной язвы… – Лорд Уильям огляделся. – Король умирает. Его врачи знают это. И все при дворе знают. И он сам тоже. Хотя, конечно, не хочет признавать это. Но ум его ясен, он по-прежнему все контролирует.

– Боже правый!

– Он почти непрерывно испытывает боль, плохо видит и не хочет умерять свой аппетит: говорит, что постоянно голоден. Еда осталась его единственным удовольствием. – Дядя королевы прямо посмотрел на меня и повторил: – Единственным удовольствием. Это продолжается уже довольно долго. Не считая небольших верховых прогулок, но это становится все труднее. – По-прежнему тихо и озираясь, не идет ли кто, лорд Парр произнес: – А принцу Эдуарду еще нет и девяти. На Совете думают лишь об одном: кто примет правление, когда придет время? Коршуны кружат, сержант Шардлейк. Вы должны это знать. А теперь пойдемте, пока кто-нибудь не заметил нас у этого окна.

Уильям повел меня дальше и свернул к еще одной охраняемой двери, за которой слышался гул голосов. Из открытого окна раздался слабый болезненный вскрик, и я вдруг обнаружил, что мне, как и лорду Парру, тоже жалко Генриха.

Глава 5

Стражник узнал Парра и открыл ему дверь. Я знал, что королевские апартаменты устроены по одному принципу во всех дворцах: ряд комнат, все менее и менее доступных по мере удаления, а в самой глубине – личные покои короля и королевы. Королевская приемная была самым красочным и экстравагантным помещением по своему убранству. Одну стену там покрывало яркое полотно с изображением Благовещения – все фигуры на нем были в римских одеяниях, а цвета – такими яркими, что чуть ли не резали мне глаза.

Помещение заполняли молодые придворные – их шелковые рукава мерцали в ярком свете из окна. Некоторые из них стояли, прислонясь к стене, другие разговаривали, собравшись в группы, а кое-кто даже сидел за временным столом и играл в карты. Пробравшись сюда благодаря взяткам или связям, они, вероятно, собирались провести здесь целый день. Когда мы вошли, молодые люди взглянули на нас. Через комнату прошел маленький человечек, вошедший вслед за мной, – низенький, с грустным лицом, горбатый, как и я, в зеленом плаще с капюшоном, – и я узнал королевского шута Уилла Соммерса с картины в помещении охраны. На плече он держал свою обезьянку, которая искала гнид в его русых волосах. Придворные смотрели, как он самоуверенно подошел к одной из дверей и его пропустили внутрь.

– Наверняка за ним послали, чтобы развеселил короля после возвращения с мучительной прогулки, – печально проговорил лорд Уильям. – Мы пройдем через другую дверь в приемную королевы.

Один молодой человек отделился от стены и, подойдя к нам, снял шапку и поклонился.

– Лорд Парр, я родственник дальних родственников королевы, Трокмортонов. Может быть, для моей сестры найдется место среди фрейлин…

– Не сейчас. – Мой спутник бесцеремонно отмахнулся от него, подходя к двери. И снова стражник с поклоном пропустил его.

Мы оказались в другой, уменьшенной версии приемной, где стены украшал ряд гобеленов с изображением рождения Христа. Здесь было лишь несколько молодых придворных и йоменов, все со значками королевы. Просители жадно обернулись, когда вошел Парр, но тот нахмурился и покачал головой.

Подойдя к группе, состоящей из полудюжины богато наряженных дам, игравших в карты в большой оконной нише, мы поклонились им. Все они были накрашены дорогой косметикой: лица их были покрыты белилами с пятнами румян на щеках. На всех женщинах были шелковые юбки с фижмами и вышивкой на передней части, и все носили огромные съемные рукава, вышитые контрастными цветами. Каждый такой костюм стоил сотни фунтов, включая работу и материал, и носить его в жаркий летний день, наверное, было очень неудобно. Между дамами в надежде на подачку бродил спаниель. Я ощутил в воздухе напряжение.

– На днях в Уайтхолле был сэр Томас Сеймур, – сказала одна из присутствующих. – Он выглядит красивее, чем когда-либо.

– Вы слышали, как в мае он разгромил пиратов в Ла-Манше? – спросила другая.

Миниатюрная хорошенькая женщина на четвертом десятке постучала по столу, привлекая внимание собачки, и позвала:

– Мерзавец Гардинер!

Пес подбежал и уставился на нее в ожидании, часто дыша. Она посмотрела на других женщин и проказливо улыбнулась.

– Нет, малыш Гардинер, ничего ты сегодня не получишь. Лежи и помалкивай.

Я понял, что пса назвали в честь епископа Гардинера и что дама дразнила его. Прочие женщины не засмеялись, а скорее встревожились. Одна, постарше остальных, покачала головой:

– Герцогиня Фрэнсис, разве прилично так дразнить священнослужителя?

– Если он того заслуживает, леди Карью, – отозвалась миниатюрная красавица.

Я посмотрел на эту более старшую, чем остальные, женщину, поняв, что это жена адмирала Карью, который погиб со столь многими на «Мэри Роуз». Стоя вместе с королем на берегу, она видела, как тонет корабль.

– Но безопасно ли это? – Я увидел, что это сказала кузина королевы леди Лейн, на которую указал мне Сесил во дворе.

– Хороший вопрос, дочка, – резко проговорил лорд Парр.

Еще одна из дам бросила на меня высокомерный взгляд и обратилась к лорду Уильяму:

– Что, у королевы теперь тоже будет горбатый шут, как у Его Величества? Я думала, она довольна своей Джейн. Поэтому нас и выдворили сюда?

– Нехорошо, дорогая леди Хартфорд, – упрекнул ее Парр. Он поклонился женщинам и повел меня к двери, через которую ходили слуги. – Гордячки, – пробормотал он на ходу. – Если б дамы из окружения королевы не распускали свои языки, мы бы не попали в такую беду. – Стражник вытянулся перед ним, и Уильям тихо сказал ему: – Никого не впускать в личные покои королевы, пока мы не закончим.

Тот поклонился, открыл дверь, и лорд Парр ввел меня в комнаты Ее Величества.

Еще одно великолепное помещение… На стене висел ряд гобеленов на тему чуда с семью хлебами и рыбами и такие же деревянные панели в виде занавесей, какие мы видели по дороге сюда. На нескольких столах с тонкой резьбой стояли вазы с розами, а на еще одном – причудливые шахматы. Внутри были только два человека. На приподнятом кресле под балдахином сидела королева. Она была одета еще пышнее, чем ее фрейлины, в малиновом платье с кринолином под французской мантией цвета королевского пурпура. Кринолин был покрыт геометрическим узором, и когда на него упал свет, я увидел его замысловатость: сотни крошечных окружностей, треугольников и квадратов заиграли на золотом фоне. Корсаж сужался к тонкой талии, с которой свисал золотой шарик с благовониями, и я уловил резковато-сладкий запах апельсина. Этот корсаж имел глубокий вырез, и на белой припудренной шее королевы были видны драгоценные камни на золотых цепочках и великолепная жемчужина в форме капли. Арселе[15] на ее темно-рыжих волосах было отодвинуто далеко назад. И все же под величием и белилами, покрывавшими тонкие черты Екатерины Парр, я разглядел напряжение. Ей было теперь тридцать четыре года, и впервые с тех пор, как я познакомился с нею, она выглядела на свой возраст. Низко поклонившись, я гадал, что же с ней случилось, и совершенно не мог понять, что здесь делает стоящий рядом с ней человек – архиепископ Томас Кранмер, о котором я слышал, что он, от греха подальше, не покидает Кентербери.

Я выпрямился. Королева не поднимала глаз и не встретила моего взгляда. Однако Кранмер поймал его. На нем была шелковая сутана, надетая поверх черного камзола, и простая черная шапка на седых волосах. Его большие выразительные голубые глаза смотрели тревожно.

– Сержант Шардлейк, – проговорил Кранмер своим тихим голосом. – А что, мы не виделись года три…

– И даже дольше, лорд архиепископ, – ответил я.

Екатерина подняла глаза, окинула горестным взглядом мое лицо и натянуто улыбнулась.

– С тех пор, как вы спасли мне жизнь, Мэтью. – Она вздохнула, а потом заморгала и повернулась к лорду Парру: – Елизавета пошла позировать для портрета?

– Не без ругани, – сказал ее дядя. – Она считает, что неприлично писать ее портрет в спальне.

– Долго же она позирует… Этот портрет очень важен. – Королева снова посмотрела на меня и тихо проговорила: – Как вы поживали этот последний год, Мэтью?

– Неплохо, Ваше Величество, – улыбнулся я. – Как обычно, работаю в области права.

– А как дела у Хью Кёртиса?

– Тоже хорошо. Он занимается торговлей тканями в Антверпене.

– Славно, славно. Я рада, что из всей этой неприятности вышло что-то хорошее. – Екатерина закусила губу, словно не желая продолжать.

Возникла пауза, а потом заговорил Кранмер:

– Как заметила королева, однажды вы спасли ей жизнь.

– Имел такую честь, – не стал спорить я.

– Не спасли бы вы ее еще раз?

Я посмотрел на Ее Величество. Она снова опустила глаза. Эта подавленная особа была не той Екатериной Парр, которую я знал, и я тихо спросил:

– Дело дошло до такого?

– Боюсь, это возможно, – ответил архиепископ.

Королева сложила ладони.

– Это все моя вина. Мое тщеславие, моя самоуверенность…

Лорд Парр властным тоном прервал ее:

– Я думаю, лучше начать с самого начала и рассказать сержанту Шардлейку все, что произошло с весны.

Его племянница кивнула.

– Принесите стулья, для всех. – Она вздохнула. – Скажем прямо, история непростая. Начнем с того, что сказал король в марте.

Уильям Парр многозначительно посмотрел на меня.

– Вы будете только пятым, кто узнает это.

Я сидел неподвижно, стараясь не сцепить руки на коленях. Мне стало ясно, что на этот раз я поистине нырнул в глубокий колодец. Королева смотрела на меня с какой-то безысходностью, поигрывая жемчужиной у себя на шее.

– Весной король серьезно заболел, – начал лорд Парр, – и не покидал своих покоев много недель. Он приглашал к себе королеву, и ее присутствие утешало его. Их разговоры часто обращались к вопросам религии, как это бывает у Его Величества. Впрочем, в то время епископ Гардинер только что вернулся из-за границы в прекрасном настроении из-за успеха в переговорах о новом договоре с Карлом, императором Священной Римской империи.

– И тут я совершила страшную ошибку, – тихо и печально проговорила королева. – Три года я была на вершине успеха и всегда была осторожна в своих речах. Но меня одолел грех тщеславия, и я забыла, что я всего лишь женщина. – Она снова потупилась, подняв за цепочку жемчужину и рассматривая ее. – Я стала спорить с королем слишком пылко, пытаясь уговорить его снять запрет женщинам и простонародью читать Библию; я говорила, что все должны иметь доступ к словам Христа, чтобы спастись…

– К несчастью, – сказал лорд Уильям, – Ее Величество зашла слишком далеко и вызвала раздражение короля…

Екатерина взяла себя в руки и отпустила жемчужину.

– Величайшей моей глупостью было то, что я говорила с королем таким образом в присутствии Гардинера. Когда я ушла, король сказал епископу… – Она в нерешительности замолкла и не сразу продолжила. – «Вот уже женщины становятся священнослужителями, и мне на старости лет приходится выслушивать нотации от своей жены». – Я увидел, как в уголках ее глаз собрались слезы.

Томас Кранмер пояснил:

– Нам известно об этом от присутствовавших при этом слуг. И мы знаем, что Гардинер, как кровожадный волк, каким он и является, сказал королю, что королева и ее фрейлины – еретики, что в Великий пост они приглашали в покои королевы проповедников, которые отрицали, что во время мессы хлеб и вино становятся телом и кровью Христа, и обсуждали между собой запрещенные книги. И еще он сказал, что такие люди ничем не лучше анабаптистов, которые подрывают королевскую власть.

Ее Величество склонила голову. Взглянув на нее, лорд Парр сказал:

– Но король с подозрением относился к Гардинеру. С тех пор как пал Кромвель, он настороженно слушал тех, кто нашептывал ему о заговорах еретиков. И, несмотря на свое раздражение в тот вечер, он любил королеву и меньше всего хотел потерять ее. Помни об этом, племянница, помни.

– Но я совершила опасную вещь, – вновь заговорила Екатерина, и я нахмурился. Я всегда знал, что в религии она придерживалась радикальных взглядов, и с содроганием задумался, не примкнула ли она в самом деле к сакраментариям. И снова я ощутил запах смитфилдского дыма.

– Ваш дядя прав, – обнадеживающе сказал Кранмер. – Король любит вас за вашу доброту и за то утешение, которое вы ему даете. Всегда помните об этом, Кейт.

«Кейт?» – подумал я. Я не знал, что королева и архиепископ настолько близки!

Лорд Уильям тем временем продолжал:

– Король позволил Гардинеру найти свидетельства того, о чем он говорил. И в то же время отдать приказ об общем расследовании ереси по всей стране. Он уже тревожился о недовольствах из-за роста цен и войны – впрочем, милостивый Господь дал Его Величеству увидеть разумность заключения мира. – Он снова взглянул на свою племянницу. – У королевы есть преданные друзья, и ее предупредили, что начались поиски доказательств. Я изъял у нее и ее фрейлин все книги, которые Гардинер мог извращенно представить как свидетельство поддержки ереси. А те, кого допрашивали о разговорах в покоях королевы, сохранили преданность ей и не сказали ничего такого, что можно было бы ей инкриминировать.

Я задумался, что за книги могли быть у Екатерины. Впрочем, люди Гардинера могли воспользоваться любой книгой даже с легким лютеранским налетом.

Снова заговорила королева. Она словно прочла мои мысли.

– Там не было никаких книг еретической природы, и в королевских покоях не говорилось ничего запретного. Хотя Гардинер и приставил своих псов к моим друзьям и моим фрейлинам, нескольких из которых вы могли видеть за дверью, он остался ни с чем.

Так вот почему они показались мне скованными, и вот почему леди Карью встревожилась, когда герцогиня Фрэнсис насмехалась над Гардинером!

– И все же искатели должностей в Тайном совете стали его послушным орудием, – продолжила Екатерина. – Это лорд-канцлер Ризли и человек, которого вы хорошо знаете и который бы с радостью увидел меня на костре, – Ричард Рич.

Я заерзал на стуле и тихо проговорил:

– Это из-за вашего покровительства надо мной в прошлом году Рич стал вашим врагом.

Кранмер покачал головой:

– Нет, мастер Шардлейк, Рич и Ризли увидели возможность возвыситься, следуя за Гардинером и его закадычным дружком герцогом Норфолкским, и оба решили ею воспользоваться. Как старший пэр королевства, герцог был бы не прочь стать регентом при принце Эдуарде, если что-то случится с королем. Впрочем, я каждый день возношу молитвы нашему Господу, чтобы Он даровал Его Величеству еще много лет.

Я вспомнил, что увидел из окна, и по лицу Томаса понял, что, несмотря на свою веру в Господа, он не очень надеется получить отклик на эти молитвы.

Лорд Парр снова продолжил свой рассказ:

– Как видите, если Гардинер и его люди свалят королеву и ее фрейлин, связанных с радикализмом, это будет означать и конец их мужей. Лорд Лайл, сэр Энтони Динни, граф Хартфордский, чья жена за дверью так неприятно пошутила над вами…

Королева гневно подняла глаза.

– Что еще сказала Анна Буршье?

– Ничего особенного, Ваше Величество, – пробормотал я.

– Она была недовольна, что вы отослали фрейлин за дверь, – добавил Уильям.

– Она могла бы говорить, как добрая христианка, но в ней нет милосердия. Я этого не потерплю! – На какой-то момент к Екатерине вернулась ее царственность, и я не мог скрыть легкого румянца оттого, что насмешка надо мною вызвала ее гнев.

Парр вернулся к главному предмету нашего разговора:

– Как видите, Гардинер и его люди стремились напасть на реформаторов в совете через своих жен. Но когда расследование, касающееся королевы и ее окружения, ничего не дало, король рассердился: он догадался, что это был лживый заговор с целью заставить его изменить политику. И слухи, что Анну Эскью пытали, похоже, тоже вызвали его гнев.

– Это не слухи, – сказал я. – Я был на сожжении. Она не могла стоять, ее предали смерти сидящей на стуле.

– Мы тревожились, как бы они не применили эти пытки, чтобы вытянуть из нее компрометирующую информацию о королеве. Хотя Ее Величество никогда не встречалась с этой женщиной. Но леди Хартфорд и леди Динни посылали ей деньги, пока она была в тюрьме…

– Чтобы она не голодала! – взорвалась королева. – Это было милосердие, милосердие! Миссис Эскью…

– Миссис Кайм, – осторожно поправил Кранмер.

– Ладно, миссис Кайм! Что я могла оказаться причиной того, что ее пытали…

В уголках глаз Екатерины снова показались слезы – и это у королевы, которая всегда отличалась таким самообладанием! Что же ей пришлось вынести в эти последние месяцы, зная, что она находится под следствием, но не может ничего сказать, и пытаясь вести себя с королем как ни в чем не бывало? Я видел, что она на грани и даже не в состоянии самостоятельно рассказать всю эту историю.

– Мы не знаем причины. – Лорд Парр положил свою узловатую кисть на руку племяннице. – Но в любом случае, похоже, королю хватило. Он был также разгневан, что к сожжению был приговорен его друг Джордж Блэгг, и помиловал его.

Архиепископ согласно кивнул:

– Заговор Гардинера провалился. Король решил, что пора сказать «хватит!».

«И этим, – подумал я, – объясняется встревоженный вид Рича в Смитфилде. И, возможно, вот почему Кранмер решил, что теперь не опасно появиться при дворе».

Сам же Томас проговорил с кривой улыбкой:

– И вот он решил преподать охотникам за еретиками урок, которого они не забудут. – Архиепископ посмотрел на королеву, а та закрыла глаза.

Кранмер глубоко вздохнул:

– Три года назад, когда Гардинер охотился за моей головой, выискивая еретиков в моей епархии, король вызвал меня к себе. И сказал, что дал согласие на допрос меня Тайным советом. – Томас немного помолчал, на его лице отразились воспоминания о пережитом страхе, и он опять глубоко вздохнул. – Но Его Величество сказал мне, что следствие в моей епархии возглавлю я сам, и дал мне перстень, дабы Тайный совет видел его благоволение ко мне. Хотя сначала он напугал меня, сказав, что теперь знает, кто величайший еретик в Кенте. Напугал своим предупреждением, но в то же время показал свое доверие. – Кранмер снова ненадолго замолчал. – А на прошлой неделе он применил ту же стратегию с Ее Величеством. – Он многозначительно посмотрел на королеву.

Та подняла голову.

– Король вызвал меня в личные покои. Неделю назад, девятого числа. И его слова поразили меня. Он прямо сказал, что Гардинер и его друзья пытались заставить его поверить в гнусную ложь обо мне, но теперь он это понял. Он не знал, что все это мне известно. Или, возможно, знал, но ничего не сказал, – он умеет так. – Екатерина прервалась и снова стала теребить жемчужину, а потом продолжила странным деревянным тоном: – Он сказал, что его любовь ко мне не угасла, и попросил моей помощи, чтобы проучить Гардинера и Ризли. Сказал, что подпишет указ о моем аресте и велит Ризли взять меня под стражу. Но притворится, что копия указа случайно попала в мои руки. Все услышат, как я плачу в отчаянии, и он придет утешить меня.

Голос Ее Величества прервался на секунду, и она судорожно глотнула, а мое сердце заколотилось от досады, что король обращается с ней таким образом.

– На следующий вечер меня вызовут в его покои, и я попрошу прощения перед его людьми, что зашла слишком далеко в обсуждении религии. – Она закрыла глаза. – Мне надлежало сказать, что я знаю, что долг женщины – слушаться мужа, и что я только пыталась отвлечь его от боли в ногах. Я сделала, как он велел, сыграла свою роль в представлении. – Я заметил в ее голосе нотку горечи, тут же подавленную. – А на следующий день мне надлежало пойти на прогулку в сад с ним и моими фрейлинами. По договоренности с королем Ризли должен был прийти с пятьюдесятью стражниками, чтобы арестовать меня. Тот решил, что победил, но когда он прибыл, король вырвал у него из рук ордер на арест, назвал его перед стражей и моими фрейлинами скотом и мошенником и велел убираться. – Екатерина грустно улыбнулась. – С тех пор Его Величество очень нежен и внимателен ко мне перед всеми. Дарит мне новые драгоценности – он знает, что я люблю яркие драгоценные камни. Во мне всегда был грех жадности, как и тщеславия. – Она понурила голову.

– Так значит… Значит, кризис миновал? – сказал я. – Это ужасное сожжение и новое объявление запрещенных книг – последний акт? Ризли и консерваторы оказались посрамлены?

– Если б это был последний акт! – воскликнула королева. – Пропала одна книга, самая опасная из всех, и по моей вине!

Лорд Парр снова положил ладонь ей на руку:

– Успокойся, Кейт, не волнуйся. Ты все делаешь правильно.

Кранмер встал и подошел к окну, выходящему на сад и реку за ним, голубую в этот летний безоблачный день и покрытую пятнышками парусов над баржами и кораблями. Другой мир. Оттуда, где строились новые апартаменты для леди Мэри, доносились отдаленные удары молота. Архиепископ сказал:

– Я говорил о переговорах епископа Гардинера насчет нового договора со Священной Римской империей. А Пэджету удалось помириться с Францией. Однако лорд Лайл и граф Хартфордский тоже неплохо выполнили свою миссию. Оба сейчас за границей, но в следующем месяце вернутся с триумфом, и равновесие в Тайном совете сместится в сторону реформаторов. Это и раздражение короля партией Гардинера поможет нам. Но зреет что-то еще, мастер Шардлейк. – Кранмер обернулся, и я ощутил всю силу его пронзительных глаз. – Мы не знаем, в чем именно дело, но видим, как старшие советники в консервативной партии – герцог Норфолкский, Гардинер и прочие вроде Пэджета, все улыбаются и шепчутся в углах, хотя после своей неудачи должны бы поджать хвосты, как побитые собаки. На следующий день после совета я слышал, как Пэджет шептался с Норфолком о каком-то визите из-за границы – они замолкли, когда я приблизился. Зреет что-то еще, что-то тайное. Они хотят разыграть новую карту.

– А я дала им вторую, – понуро проговорила королева. – Поставила под угрозу себя и тех, кто под моей защитой.

На этот раз ни ее дядя, ни архиепископ не попытались ободрить ее. Екатерина улыбнулась, но не нежной веселой улыбкой, которая всегда была готова появиться на ее лице, а печальной злобной гримасой.

– Вам пора узнать, что я сделала, – сказала она.

Глава 5

(продолжение)

Мы все посмотрели на Ее Величество, и она тихо проговорила:

– Прошлой зимой мне казалось, что король склоняется в направлении реформ. Он провел через парламент билль, дающий ему власть над церковными пожертвованиями – пал еще один бастион папистского обряда. В то лето я опубликовала мои «Молитвы и раздумья» и чувствовала, что могу без опасений написать еще одну книгу, исповедь миру о своих верованиях, как сделала Маргарита Наваррская. И написала небольшой томик. Я знала, что это может показаться… спорным… и потому тайно хранила его у себя в спальне. Исповедь – о своей жизни, о грехах, о спасении, о вере… – Екатерина внимательно посмотрела на меня, и теперь в ее глазах горел огонь убеждения. – Я назвала книгу «Стенание грешницы». И рассказывала в ней, как в молодости погрязла в предрассудках, полных суеты этого мира, и как Бог говорил со мной, но я отвергала его голос, пока наконец не приняла Его спасительное милосердие. – Ее голос наполнился страстью, и она посмотрела на лорда Парра и архиепископа, но те потупились. А королева продолжала, уже спокойнее: – Это Бог дал мне понять, что моим назначением было стать женой короля. – Екатерина опустила голову, и я задумался, не вспомнила ли она свою любовь к Томасу Сеймуру. – В моем «Стенании» я говорила самыми простыми словами о моей вере, о том, что спасение приходит через веру и чтение Библии, а не через бесполезные обряды.

Я зажмурился. Мне было известно о подобных книгах, исповедях радикальных протестантов о своих грехах и спасении. Некоторые были схвачены властями. Было глупо со стороны королевы написать такую вещь, даже тайно, в эти времена раскола и террора. Она должна была знать это, но эмоции пересилили ее политическое здравомыслие. А надежда, что чаша весов склонилась в пользу реформ, снова оказалась катастрофической ошибкой.

– Кто видел эту книгу? – тихо спросил я.

– Только милорд архиепископ. Я закончила ее в феврале, но потом, в марте, началась история с Гардинером. И поэтому я спрятала ее в свой личный сундук и никому о ней не говорила. – Екатерина вздохнула и с горечью добавила: – Видите, Мэтью, иногда я все же могу быть предусмотрительной.

Я видел, что ее разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, желание распространить свои убеждения, а с другой – четкое понимание политических опасностей и страх.

– Книга оставалась запертой в моем сундуке до прошлого месяца, когда я решила спросить мнение архиепископа о ней. Он пришел ко мне сюда и как-то вечером прочел ее при мне. – Королева с задумчивой улыбкой взглянула на Кранмера. – В последние три года мы много говорили о вопросах веры. Мало кто знает, как много.

Томас как будто испытал неловкость при этих словах, но быстро успокоился и невозмутимо проговорил:

– Это было девятого июня. Чуть больше месяца назад. И я посоветовал Ее Величеству ни в коем случае никому не показывать эту книгу. Там ничего не говорилось о мессе, только осуждались тупые римские обряды и отстаивался взгляд, что молитва и Библия – единственный путь к спасению, а такой взгляд наши враги могут трактовать как лютеранский.

– И где теперь эта рукопись? – спросил я.

– В этом-то все и дело, – мрачным тоном проговорил лорд Парр. – Ее украли.

Королева посмотрела мне в глаза:

– И если она попадет в руки королю, то меня может ожидать смерть. И не только меня.

– Но если в ней нет отрицания того, что месса…

– Для короля она все равно слишком радикальна, – возразила Екатерина. – И то, что я писала ее тайно от него… – Ее голос сорвался.

Кранмер спокойно продолжил:

– Он сочтет это неверностью. И это страшнее всего.

– Именно, – печально сказала королева. – Он почувствует себя… уязвленным.

У меня голова пошла кругом, и, чтобы сосредоточиться, я сцепил руки на животе, понимая, что все ждут моего ответа.

– Сколько существует экземпляров этой книги?

– Только один, написанный моей рукой, – ответила Ее Величество. – Я писала ее у себя в спальне, тайно, за запертой дверью, когда со мной никого не было.

– Каков ее объем?

– Пятьдесят страниц убористого почерка. Я запирала ее в крепкий сундук у себя в спальне. Ключ был только у меня, и я носила его на шее. Даже когда спала. – Екатерина приложила руку к корсажу и вытащила маленький ключик. Как и жемчужина, он был на тонкой цепочке.

– Я советовал Ее Величеству уничтожить книгу, – прямо сказал Кранмер. – Само ее существование представляло угрозу.

– Это было девятого июня? – спросил я.

– Да, – ответила королева. – Я, конечно, не могла принимать архиепископа у себя в спальне, поэтому вынесла ее в эту комнату. Это был единственный раз, когда она покинула мою спальню. Я попросила всех слуг и фрейлин выйти, чтобы наша беседа прошла с глазу на глаз.

– А вы говорили кому-нибудь об этой встрече?

– Не говорила.

Все смотрели на меня. Я соскользнул на задавание вопросов, как следователь, и теперь мне было уже никуда не деться от этого. И я подумал, что если что-то пойдет не так, то меня могут сжечь вместе со всеми этими людьми.

– Милорд архиепископ сказал мне, что книгу нужно уничтожить, – продолжила королева. – И все же… Я верила – и по-прежнему верю, – что такой труд, написанный королевой Англии, может обратить людей в истинную веру.

Она с мольбой посмотрела на меня, словно говоря: видите, это моя душа, это истина, которую я познала, и вы должны выслушать ее. Я был тронут, но опустил глаза. Екатерина сцепила руки, а потом вновь посмотрела на нас троих, и ее голос приобрел мрачный оттенок.

– Ладно. Я поняла. Я была не права, – проговорила она и устало добавила: – Такая вера при моем положении – тоже признак тщеславия.

– И вы сразу же вернули рукопись на место, в сундук? – спросил я.

– Да. Почти каждый день я доставала ее. В течение месяца. Много раз мне хотелось позвать вас, дядя.

– Ах, если бы!.. – с чувством воскликнул лорд Парр.

– Если б не лето, если б хотя бы раз или два затопили камин, я бы сожгла ее. Но я колебалась, и дни растянулись в недели. А потом, десять дней назад, я открыла сундук и увидела, что книги нет. Она пропала. – Королева покачала головой, и я понял, каково было ее потрясение.

– Когда вы видели ее последний раз? – осторожно спросил я.

– В тот самый день. Днем я просматривала ее, размышляя, не внести ли какие-нибудь изменения, чтобы ее можно было опубликовать. А потом, к вечеру, король вызвал меня в свои личные покои, и мы разговаривали с ним и играли в карты почти до десяти. У него болели ноги, и ему нужно было отвлечься. Позже, перед сном, я хотела достать ее, посмотреть, чтобы направить мои молитвы, но книги уже не было.

– Были какие-нибудь признаки, что замок вскрывали?

– Нет, – ответила Екатерина. – Никаких.

– Что еще было в сундуке, Ваше Величество?

– Кое-какие драгоценности. Унаследованные от моего второго мужа и его дочери, дорогой Кэтрин Невилл, которая умерла этой весной. – Лицо королевы исказилось печалью.

– Все эти драгоценности немало стоят, – сказал лорд Уильям. – Но не исчезло ничего, кроме рукописи.

Я задумался.

– Сколько времени прошло после этого до… м-м-м… инцидента между Ризли и королем?

– Три дня. – Королева горько усмехнулась. – У меня есть причина хорошо помнить недавние дни.

– Моя племянница сразу же сообщила мне, – сказал Парр. – Узнав о существовании этой книги и о случившемся, я пришел в ужас.

Я перевел взгляд на этого старого человека.

– Насколько я представляю, природа кражи делала затруднительным проведение расследования во дворце.

Уильям покачал головой:

– Мы не посмели никому сказать. Но я узнал у стражи, кто в те часы входил в спальню королевы. Ничего необычного: паж-уборщик, горничная, приготовившая постель. И Джейн ее дурочка, заходила посмотреть, где королева. Дурочке Джейн, как шутихе королевы, разрешается бродить повсюду, – раздраженно заметил лорд. – Но у нее не хватит сообразительности, даже чтобы украсть яблоко.

– Выяснение того, кто имел доступ к спальне в течение тех часов, очень важно, – заметил я. – Но кто-то смог узнать о существовании книги до этого и воспользовался часами, когда Ее Величество была у короля, чтобы совершить кражу.

– Каким образом? – спросила королева. – Я держала ее в тайне, никому не говорила и запирала ее.

Лорд Парр согласно кивнул.

– Мы не понимаем, как это было сделано, и не знаем, что делать. И чувствуем себя парализованными.

– И как раз в это время я должна была разыграть страшную сцену с Ризли и королем, – добавила королева. – Зная, что моя книга пропала, зная, как она может разгневать короля, если ее опубликуют. – Она закрыла глаза, сжав жемчужину у себя на шее. Мы все наблюдали за ней, и, увидев это, она разжала руку. – Со мной всё в порядке.

– Ты уверена? – спросил лорд Парр.

– Да, да. Но продолжайте рассказ, дядя.

Уильям взглянул на меня:

– А потом мы услышали об убийстве у собора Святого Павла.

– Об убийстве? – живо переспросил я.

– Да, тут замешано и убийство. Книгу украли из сундука в какое-то время вечером шестого июля. А в прошлое воскресенье, десятого, когда стемнело, в своей небольшой мастерской на Бойер-роуд близ собора Святого Павла был убит печатник. Вы знаете, как в последние годы расплодились эти маленькие лавочки и мастерские вокруг собора – печатники, книготорговцы, иногда даже старьевщики…

– Знаю, милорд. – Я также знал, что многие печатники и книготорговцы были радикалами и что дома некоторых из них в последние месяцы подверглись налетам.

– Печатника звали Армистед Грининг. Его мастерская была просто маленьким сараем, где только стоял печатный станок. У него были неприятности из-за печатанья радикальной литературы, весной у него провели обыск, но против него ничего не нашли. В последнее время он печатал школьные учебники. А в прошлое воскресенье Грининг работал у себя в типографии. Несколько местных печатников тоже работали, они работают до последнего луча солнца, чтобы их станки не простаивали. У него был подмастерье, который ушел в девять.

– Откуда вам известны эти подробности?

– От самого подмастерья и в основном от соседа, у которого мастерская побольше в нескольких ярдах оттуда. Соседа зовут Джеффри Оукден. Около девяти мастер Оукден закрывал свою мастерскую, когда услышал из сарая Грининга страшный шум, крики и призывы на помощь. Он был другом Грининга и пошел посмотреть. Дверь была заперта, но она была непрочной: он налег плечом и сломал ее. И сквозь открытую дверь заметил двоих убегающих в другую дверь, боковую – в этих печатных мастерских так жарко и так пахнет краской и прочими составами, что большинство имеет две двери, чтобы продувало. Но мастер Оукден не погнался за теми двоими, потому что они попытались поджечь мастерскую Грининга – разбросали кипу бумаги и зажгли ее. Оукден сумел затоптать огонь – можете себе представить, ведь такой сарай мог вспыхнуть как факел!

– Да.

Я видел такие кое-как построенные деревянные пристройки у стен на свободных клочках земли вокруг собора и слышал постоянно раздающиеся в них громкие ритмичные удары.

– Только погасив огонь, он увидел несчастного Грининга, лежавшего на земляном полу с пробитой головой. И в руке Грининг сжимал вот это. – Лорд Парр полез в карман своего камзола[16] и осторожно вынул клочок дорогой бумаги, исписанный аккуратным почерком и с бурыми пятнами высохшей крови. Он протянул его мне, и я прочел:

Стенание грешницы, написано королевой Екатериной, оплакивающей свою жизнь, проведенную в невежестве и слепоте

Мой благородный христианский читатель, если содержание должно заверяться пишущими, а ненаписанное – подтверждаться содержанием, я должна по справедливости оплакивать наше время, когда злые деяния воспеваются, а добрые обращаются во зло. Но поскольку на самом деле не то становится добром, что восхваляют, а до́лжно восхвалять добро, я не…

Здесь страница кончалась, обрывалась. Я взглянул на королеву.

– Это ваш почерк?

Она кивнула:

– Это предисловие к моей книге. «Стенание грешницы».

– Оукден прочел это и, конечно, из заглавия понял всю его важность. Божьей милостью он добрый реформатор, и потому лично принес это во дворец и устроил так, чтобы оно попало мне в руки. Позже я поговорил с ним. Только после этого он вызвал коронера и рассказал обо всем, что видел, кроме, по моему распоряжению, этого клочка бумаги. К счастью, коронер сочувствует реформам и пообещал, что если что-то выплывет, он сообщит мне. И ему очень хорошо заплатили, – добавил Парр ворчливо. – И пообещали заплатить еще.

Тут снова заговорила королева, и ее голос выдавал, что она на грани отчаяния:

– Но он не выяснил ничего, ничего. И потому я предложила обратиться к вам. Вы единственный, кого я знаю вне двора и кто может провести такое расследование и, возможно, решить этот вопрос. Но только если вы согласны. Я понимаю страшную опасность…

– Он уже пообещал, – сказал лорд Парр.

– Да, я обещал, – подтвердил я.

– Тогда спасибо вам, Мэтью, от всего моего сердца, – проговорила Екатерина.

Я посмотрел на обрывок бумаги.

– Нетрудно заключить, что Грининг держал рукопись в руках и не давал ее вторгшимся, а убийца выхватил ее у него, но верхняя часть страницы осталась в руке убитого.

– Да, – кивнул лорд Уильям. – И тут убийцы услышали, как в дверь ломится мастер Оукден, и убежали. Они не хотели, чтобы их узнали, и даже не задержались, чтобы забрать клочок бумаги из руки убитого.

– Или, скорее всего, вовремя не заметили его.

Парр кивнул:

– Вам следует знать, что это не первое покушение на жизнь Грининга. Он жил в том же сарае, где и работал, в страшной бедности. – В аристократическом отвращении лорд сморщил нос. – У него был молодой подмастерье. За несколько дней до того мальчишка рано утром пришел на работу и увидел, как какие-то двое людей пытаются вломиться в сарай. Он поднял тревогу, и они убежали. Но, по словам подмастерья, это были не те, кто вскоре напал на Грининга и убил его.

– Нашей первой догадкой было, – сказал Кранмер, – что Гринингу дали рукопись, дабы он ее напечатал. Но в этом не было смысла. Ее мог бы напечатать католик, чтобы книгу раздавали на улицах, и таким образом погубить королеву.

– Да. – Я задумался. – Конечно, если она попала в руки Гринингу, а его взгляды были такими, как вы говорите, он сделал бы ровно то же, что и Оукден, – вернул бы ее. Может быть, Грининг был тайным католиком?

Архиепископ покачал головой:

– Я провел тщательное расследование. Грининг всю жизнь был радикалом, известным человеком, как и его родители. – Он многозначительно посмотрел на меня.

«Известным человеком». Это означало, что семья Грининга принадлежала к старой английской секте лоллардов, которая пришла к заключениям, схожим с тем, что говорил Лютер, о центральном месте Библии для спасения души, и к радикальным воззрениям на мессу за сто лет до него. Теперь многие из них склонялись к краю протестантизма: со своей долгой историей преследований они имели богатый опыт в пребывании тайным обществом. Как и любые радикалы, они вряд ли могли иметь желание причинить вред королеве.

– Есть ли в документе что-нибудь еще, по чему можно заключить, что это написано королевой? – продолжил я расспросы.

– Все написано ее рукой, – ответил Уильям.

– Но по книге в целом нельзя мгновенно узнать автора, как по этому отрывку из предисловия?

– Даже поверхностный читатель поймет, кто автор. – Лорд Парр посмотрел на королеву. – Ведь это же личная исповедь о греховности и спасении. Там нет ничего о политике или дворе, но это очевидно написано королевой. – Он покачал головой. – Однако у нас нет ни малейшей догадки, у кого рукопись теперь или как она попала к Гринингу. Дознание было проведено два дня назад и вернулось с вердиктом об убийстве неизвестными лицами.

Екатерина посмотрела на меня.

– Мы ждали, как кролики в капкане, что книга появится на улицах, но целую неделю ничего не было, тишина. Мы втроем день и ночь думали, что делать, и решили, что дело нужно расследовать, но заняться этим должен кто-то, не связанный с двором. – Она не отрывала от меня умоляющих глаз. – И вот, Мэтью, простите меня, мои мысли обратились к вам. Но даже теперь, я повторяю, я только прошу помочь мне. Я не приказываю, не хочу приказывать. Я и так достаточно замарала руки кровью, написав эту книгу: без меня бедный Грининг остался бы жив. У меня были только добрые намерения, но верно говорит Библия: «Суета сует, все суета»[17], – добавила она и в изнеможении откинулась назад.

Что мне оставалось сказать?

– С чего вы хотите, чтобы я начал? – спросил я.

Кранмер и лорд обменялись взглядами. Были ли это взгляды облегчения? Надежды? Сомнения, передавать ли это дело в мои руки? Лорд Парр резко встал и стал ходить по комнате.

– Мы думали об этом. У нас есть план, хотя вы должны сказать нам, если увидите в нем изъяны. Дело неотложное, и, я думаю, за него нужно браться с обоих концов. Что касается убийства Грининга, то агенты архиепископа переговорили с его родителями через викария. Они, конечно, ничего не знают о книге, но хотят, чтобы убийца был найден. Они живут в Чилтерне, и им нелегко добраться до Лондона.

– Чилтерн, да. – Я знал, что этот район давно известен своими лоллардами.

– Эти люди охотно дали вам полномочия своего доверенного лица. Они лишь знают, что друзья их сына в Лондоне, у которых есть деньги, хотят раскрыть его убийство, не более того. Сейчас дознание закончилось, и следствие осталось в руках местного констебля, человека по фамилии Флетчер, большого копуши. Вы знаете, что если убийца не найден в течение сорока восьми часов, к следствию теряют интерес и шансов найти преступника мало. Я склонен думать, что Флетчер будет только рад, если вы выполните работу за него. Поговорите с подмастерьем Грининга, с его соседями, товарищами, осмотрите мастерскую. Но ничего не говорите про книгу. Разве что Оукдену, который, слава богу, умеет держать язык за зубами. – Лорд Парр вперил в меня стальной взгляд.

– Я так и сделаю, милорд.

– А другой конец миссии – узнать, кто выкрал рукопись отсюда. Это наверняка кто-то из имеющих доступ в покои королевы. Сегодня же вы присягнете, как ассистент в Научном совете Ее Величества. Вам дадут новую робу со значком королевы – надевайте ее, когда будете проводить расследование во дворце. А когда будете заниматься убийством Грининга, носите свою обычную робу – тут не должно быть никакой видимой связи с королевой.

– Хорошо.

Парр одобрительно кивнул. Кранмер бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвел глаза – с жалостью, подумал я, или, может быть, с сомнением.

А Уильям продолжал:

– Что касается расследования во дворце, то известно, что вы и раньше работали для королевы по юридическим вопросам. Будет распущен слух, что из ее сундука пропал драгоценный камень – перстень, доставшийся ей от отчима. На всякий случай я взял этот перстень на сохранение. Он стоит огромных денег. Близость королевы с Маргарет Невилл тоже всем известна: все поймут, что она хочет разыскать его во что бы то ни стало. У вас будет право задавать вопросы слугам, обслуживающим королеву, которые могли получить доступ к ее сундуку. Как это бывает, некоторое время назад мальчик-паж украл камень у одной из фрейлин королевы и в результате расследования попался. По настоянию королевы он был помилован по своей молодости. Люди помнят это. – Лорд посмотрел на меня. – Я бы провел расследование сам, но если человек моего ранга займется этим лично, это вызовет удивление. К тому же человек со стороны часто видит все яснее. – Он вздохнул. – Придворный мир замкнут. Признаюсь, я лучше чувствую себя в своем поместье, но мои обязанности лежат здесь.

– Я известен как враг некоторых членов Королевского совета, – нерешительно проговорил я. – Герцога Норфолкского, а прежде всего Ричарда Рича. И однажды я разгневал самого короля.

– Это дела минувших дней, Мэтью, – сказал Томас. – И ваше расследование будет ограничено двором королевы. Если вы обнаружите что-нибудь, что, как вам покажется, требует выйти за эти пределы, сообщите нам, и мы займемся этим. Я не вернусь в Кентербери, пока все не утрясется.

– Простите меня, милорд архиепископ, – сказал я, – но слух может дойти до герцога Норфолкского или Рича. Вы рассказывали о шпионах, донесших, что Гардинер говорил вам в личных покоях короля…

– О сочувствующих, а не о шпионах, – с упреком поправил меня Кранмер.

– Но разве не может быть сочувствующих противной стороне в окружении королевы? Сам факт, что рукопись украли, говорит, что такие есть.

– Это странно. Мы в окружении королевы тщательно оберегаем секреты. – Архиепископ посмотрел на Екатерину. – Ее Величество внушает нерушимую верность, которая прошла испытания во время охоты за еретиками. Мы не можем назвать никого, кто совершил бы такое – кто мог бы совершить.

Возникла пауза, а потом лорд Парр сказал:

– Приступайте прямо сейчас, сержант Шардлейк, попытайтесь распутать нити. Сегодня же сходите в печатную мастерскую. Вернетесь вечером, я приму у вас присягу, дам вам робу и проинструктирую насчет дальнейшего.

Я снова испытал нерешительность.

– Я должен работать совершенно в одиночку?

– Вам может оказаться полезен молодой Уильям Сесил, у него есть связи среди радикалов, и они ему доверяют. Но он не знает о книге, и, я думаю, пока мы не будем его посвящать, – сказал лорд Уильям и уже более непринужденным тоном добавил: – Поверите ли, Сесилу всего двадцать пять, а он уже успел дважды жениться. Первая его жена умерла в родах, а теперь он завел вторую. Женщину с хорошими связями. Думаю, он скоро начнет свой путь наверх.

– А что касается типографии, – добавил архиепископ, – то вы можете призвать на помощь своего Барака. Насколько я понимаю, в прошлом он был вам весьма полезен.

– Но, – лорд Парр предостерегающе поднял палец, – он должен знать только, что вы работаете по поручению родителей убитого. Ни малейшего упоминания о королеве и «Стенании»!

Я продолжал колебаться.

– Барак женат, у него маленький ребенок и скоро ожидается второй. Я бы не стал подвергать его даже потенциальной опасности. У меня есть ученик Николас, но…

– Оставляю это на ваше усмотрение, – прервал меня Парр. – Возможно, ему можно поручить рутинные работы. Но только ни слова о «Стенании»! – Он снова многозначительно посмотрел на меня.

Я согласно кивнул и повернулся к королеве. Она наклонилась и, приподняв жемчужину у себя на шее, тихо спросила:

– Знаете, кому это принадлежало?

– Нет, Ваше Величество, – ответил я. – Жемчужина очень красивая.

– Екатерине Говард, которая была королевой до меня и умерла на эшафоте. Это быстрее, чем сгореть на костре. – Ее Величество издала долгий безысходный вздох. – Она тоже была глупа, хотя и по-другому. Все эти богатые наряды, что я ношу, шелка и золотое шитье, яркие самоцветы – сколь многие из них переходили от королевы к королеве… Видите ли, они всегда возвращаются в департамент королевского гардероба на сохранение или переделку. Они так дороги, что от них не избавиться, как и от гобеленов. – Королева подняла богато расшитый рукав. – Когда-то это было частью платья Анны Болейн. Это постоянное напоминание о прошлом. Я живу в страхе, Мэтью, в великом страхе.

– Я сделаю все возможное, отложу все прочие работы. Клянусь.

Екатерина улыбнулась:

– Спасибо. Я знала, что вы придете на помощь.

Ее дядя наклонил голову, указывая, что я должен встать. Я поклонился королеве, которая вымучила еще одну печальную улыбку, и Кранмеру, который кивнул в ответ. Лорд Парр провел меня назад, к окну, из которого мы видели короля во дворе. Теперь двор был пуст. Я понял, что окно располагалось в углу коридора, где нас не было видно, – идеальное место для конфиденциальных разговоров.

– Благодарю вас, сэр, – сказал старый лорд. – Поверьте мне, мы не недооцениваем ваши трудности и опасности. Пойдемте со мной, и я дам вам дополнительные подробности о Грининге и права доверенного лица от его родителей. – Он бросил взгляд во двор и, поколебавшись, подался ближе ко мне: – Вы видели физическое состояние короля. Но, как вы поняли из того, что мы вам рассказали, его ум остер, ясен и холоден, как всегда. Не забывайте, король Генрих правит всеми нами.

Глава 6

С чувством облегчения я снова проехал под дворцовой аркой и медленно направился к Чаринг-кросс. Бытие фыркал и тряс головой от пыли с кирпичных заводов Скотленд-Ярда, бесконечно производящих материалы для украшения и улучшения Уайтхолла. День был жаркий, и на улице стоял смрад. Я решил, что лучше взять в жилище печатника Николаса. Не повредит, если рядом со мной будет кто-то помоложе и поздоровее.

На ступенях у каменного креста, как обычно, сидели попрошайки. С введением подушного налога и снижения и без того скудного жалованья за счет резкого обесценивания денег в последние два года нищих становилось все больше и больше. Некоторые называли их пиявками, сосущими пот с работающих в поте лица, но большинство нищих сами когда-то тяжело работали. Я посмотрел на этих людей, мужчин и женщин с детьми, одетых в старые грязные отрепья, с красными, загрубевшими от постоянного пребывания на солнце лицами. Некоторые демонстрировали язвы и мокрые струпья, чтобы разжалобить прохожих. Один человек, выставлявший обрубок ноги, был в остатках солдатского мундира – наверняка он потерял ногу на войне в Шотландии или во Франции в последние два года. Но я отвел глаза, так как хорошо известно, что, поймав чей-то взгляд, можно привлечь к себе всю ораву, а мне многое нужно было обдумать.

Я понимал, что ввязался в дело, которое может оказаться опаснее всего того, что я испытал раньше. Оно касалось самого сердца королевского двора, и в такое время, когда интриги достигли небывалой лютости. Мне вспомнился тот образ короля в саду. Теперь я понял, что все происходившее с начала года являлось частью борьбы, которая решит, кто будет править королевством после смерти Генриха, и перехода трона к малолетнему ребенку. В чьих руках оставит король свое королевство? Норфолка? Эдварда Сеймура? Пэджета?

Я обрек себя на долгие дни страха и тревоги и на хранение опасных тайн, которые не хотел знать. Однако мудрый человек знает о своей глупости, и я, конечно, понимал, почему сделал это. Потому, что у меня были отдаленные любовные фантазии в отношении королевы. Безнадежная глупость стареющего человека. Но в это утро я осознал, как по-прежнему глубоко мое чувство к ней.

И все же, говорил я себе, нужно трезво посмотреть на королеву Екатерину: ее религиозный радикализм привел эту очень осторожную и дипломатичную женщину к страшной опасности. Она называла это своим тщеславием, но это было скорее потерей рассудительности. Меня посетили нелегкие мысли о том, не доходит ли она до фанатизма, как столь многие в эти дни. Нет, подумал я, она пыталась отступить, покорившись королю, и спросила мнение Кранмера о своем «Стенании», но ее отказ избавиться от книги привел к потенциально катастрофическим последствиям.

Тут мне в голову пришла мысль: почему бы не дать придворным партиям сразиться насмерть? Чем радикальная партия лучше консервативной? Но потом я подумал, что королева никому не причиняла вреда по своей воле. Как и Кранмер. А вот о лорде Парре я задумался. Он был стар и выглядел нездоровым, и хотя я видел его преданность своей племяннице, но также ощущал и его беспощадность. Сейчас я полезен ему, но, вероятно, мною можно и пожертвовать.

Парр вручил мне доверенность от родителей Грининга. Мне надлежало походить по улицам вокруг собора Святого Павла и поговорить с констеблем, а потом – с соседом Грининга Оукденом и его подмастерьем, который видел предыдущую попытку проникновения в дом. И мне следовало попытаться разузнать поподробнее о друзьях Грининга.

Лорд Уильям велел мне вернуться во дворец к семи. Похоже, я буду по уши занят этим много дней. К счастью, судебная сессия еще не началась, и суды не собирались на разбирательства. Я думал попросить Барака выполнить дополнительную подготовительную работу по моим делам и проконтролировать Николаса и Скелли. Мне было неловко, что придется лгать Джеку и Николасу: я мог сказать им, что занят расследованием убийства печатника, но только от имени его семьи, и не должен был упоминать об охоте за книгой королевы. Особенно противна мне была мысль о лжи Бараку, но я не видел другого выхода.

Движимый каким-то импульсом, я свернул на север и направился на улицу с маленькими домишками, где мой помощник жил со своей женой Тамасин. Как и он, Тамасин была моим давним другом. Мы втроем прошли через многое, и мне так захотелось поговорить с кем-нибудь простым, здравомыслящим, никак не связанным с интригами, а заодно посмотреть на моего крестника. Барак должен был быть на работе, но Тамасин, скорее всего, в это время дня дома. Мне хотелось провести время в простой обстановке – возможно, в следующий раз мне не скоро доведется так отдохнуть.

Я привязал Бытие к столбу у дома и постучал в дверь. Открыла их хозяюшка Мэррис, грозная вдова средних лет. Она сделала книксен.

– Мастер Шардлейк, мы вас не ждали.

– Да вот, был поблизости и решил заглянуть. Миссис Барак дома?

– Да, и хозяин тоже. Он пришел на обед. Я как раз собралась убрать тарелки.

Я вдруг осознал, что сегодня не обедал. Любезная Мэррис провела меня в маленькую гостиную с окном на маленький, безупречно ухоженный садик Тамасин. Ставни были открыты, и комнату наполнял аромат летних цветов. Джек с женой сидели за столом перед пустыми тарелками и кружечками пива. Мэррис начала убирать тарелки. Тамасин выглядела прекрасно, ее хорошенькое личико было довольным и счастливым.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнула она. – Но на обед вы опоздали.

– Я совсем забыл про обед, – вздохнул я.

Миссис Барак цокнула языком:

– Это нехорошо. Я принесу хлеба и сыра.

Ее муж взглянул на меня:

– Я хожу обедать домой. Я подумал, Скелли может присмотреть за молодым Николасом в это время.

– Всё в порядке. – Я улыбнулся малышу в белой рубашонке и шерстяной шапочке с завязками бантиком, выползшему из-под стола посмотреть, что тут такое. Он взглянул на меня карими глазами Барака, улыбнулся и сказал:

– Да!

– Это новое слово, – с гордостью сообщила Тамасин. – Видите, он начинает говорить.

– Он уже вырос из пеленок, – сказал я, восхищаясь проделанным Джорджем прогрессом, а тот подполз к папе и, сосредоточенно нахмурив брови, сумел на какое-то мгновение встать и ухватить его за нос. Улыбнувшись от этого своего достижения, он поднял ножку и пнул отца в лодыжку.

Барак взял его на руки.

– Ты пинаешься, братец, – проговорил он с деланой серьезностью. – И в присутствии крестного? Бесстыдник.

Джордж радостно захихикал, и я погладил его по головке. Выбивавшиеся из-под шапочки несколько локонов, светлых, как у Тамасин, были тонкими, как шелк.

– Растет с каждым днем, – удивленно сказал я. – Хотя я так и не могу понять, на кого он похож.

– По этой щекастой мордочке ничего не понять, – ответил Джек, нажимая малышу на нос-кнопку.

– Я слышал, тебя можно поздравить, Тамасин, – повернулся я к хозяйке дома.

Она зарделась.

– Спасибо, сэр. Да, Бог даст, в январе у Джорджа будет братик или сестренка. На этот раз мы оба надеемся на девочку.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, разве что по утрам немного тошнит. А теперь позвольте мне принести вам хлеба с сыром. Джек, у тебя горошина в бороде. Пожалуйста, убери. Это выглядит отвратительно.

Барак вытащил горошину, раздавил ее пальцами и отдал Джорджу, к восторгу последнего.

– Пожалуй, нужно отрастить такую раздвоенную окладистую бороду, какие сейчас носят. Я мог бы ронять на нее столько пищи, что закуска всегда была бы под рукой.

– Тогда тебе придется подыскать новый дом, чтобы в нем есть! – крикнула с кухни Тамасин.

Я посмотрел на удобно развалившегося в кресле помощника и играющего у его ног малыша и понял, что был прав, решив не вмешивать его во все это.

– Джек, – сказал я, – у меня новая работенка, из-за которой – по крайней мере в ближайшие дни – меня часто не будет в конторе. Можно тебя попросить взять на себя надзор за Николасом и Скелли? Впрочем, Николаса я, наверное, буду использовать сам. И если смогу, то буду сам встречаться с наиболее важными клиентами.

– Вроде миссис Слэннинг? – спросил Барак. Я знал, что он терпеть не может эту клиентку. Джек с интересом посмотрел на меня: – А что за работенка?

– У собора Святого Павла убит печатник. Уже прошла неделя, но нет никаких признаков, что преступника схватят. Служба коронера, как обычно, лодырничает. У меня есть доверенность на расследование от родителей печатника. Сами они живут в Чилтерне.

– И они поручили вам это дело?

Я в нерешительности замялся.

– Через третьи руки.

– Вы же больше не беретесь за такую работу. Может оказаться слишком опасно.

– Мне показалось, что за эту я обязан взяться.

– У вас встревоженный вид, – в своей прямой манере заявил мой помощник.

– Пожалуйста, оставим это, – ответил я с некоторым раздражением. – Тут есть некоторые аспекты, которые я не должен разглашать.

Барак нахмурился. Раньше я никогда ничего не утаивал от него.

– Что ж, вам виднее, – сказал он тоже с ноткой раздражения.

Джордж между тем оставил отца и сделал два неуверенных шажка ко мне. Я взял его на руки и поздновато понял, что своими пухлыми ручками, измазанными раздавленным горохом, он схватил меня за рубашку.

– Ай-ай-ай! – воскликнул Джек. – Извините. Когда берешь его на руки, нужен глаз да глаз.

Тамасин принесла тарелку с хлебом и сыром и пару сморщенных яблок.

– Прошлогодние, – сказала она, – но хорошо сохранились. – Увидев мою рубашку, забрала у меня Джорджа и посадила на пол. – Баранья голова, Джек, – упрекнула она мужа. – Это ведь ты дал ему горошину, а? Он мог подавиться ею.

– Как видишь, он не стал ее есть, – возразил Барак. – А на прошлой неделе этот дурачок пытался съесть слизняка в саду – и хоть бы что.

– Фу! Дай его сюда. – Тамасин наклонилась к сыну и взяла его на руки, а он озадаченно посмотрел на нее. – Ты поощряешь его на неприятности.

– Извини. Да, лучше держаться подальше от неприятностей. – Ее супруг многозначительно посмотрел на меня.

– Если это возможно, – ответил я. – Если возможно.

* * *

Я заехал домой сменить рубашку, прежде чем отправиться в Линкольнс-Инн. На кухне стояла Джозефина в платье, какого я еще на ней не видел, – из хорошей шерсти, фиолетового цвета, с длинным белым воротничком. Рядом на коленях стояла Агнесса, подкалывая ее подол булавками. Когда я вошел, обе встали и сделали книксен.

– Как вам нравится Джозефинино новое платье, сэр? – спросила миссис Броккет. – Она купила его, чтобы завтра выйти, я помогала ей выбрать.

Молодая служанка, как всегда, покраснела. Платье ей шло. Впрочем, я не мог удержаться от мысли, каким бледным и вылинявшим смотрелся этот цвет по сравнению с необычайно яркими красками повсюду в Уайтхолле. Но большинство людей могли позволить себе лишь такие одежды.

– Ты прекрасно выглядишь, Джозефина, – сказал я. – Мастер Браун наверняка будет впечатлен.

– Спасибо, сэр. Посмотрите, у меня и туфли новые. – Девушка чуть приподняла платье, чтобы показать квадратные белые туфли из хорошей кожи.

– Просто картинка, – улыбнулся я.

– А платье из лучшей кендальской шерсти, – сообщила Агнесса. – Оно не сносится много лет.

– Куда вы пойдете гулять? – спросил я.

– На луга Линкольнс-Инн. Надеюсь, сегодня погода опять будет хорошей, – ответила Джозефина.

– Небо безоблачное. Но мне уже нужно поторопиться. Агнесса, мне нужна чистая рубашка. – Я распахнул свою робу, показывая следы маленьких ручек, и сокрушенно пояснил: – Мой крестник.

– Ай-ай-ай! Я позову Мартина.

– Я могу принести рубашку из-под пресса, – сказал я, но миссис Броккет уже звала мужа.

Он появился из столовой в переднике – должно быть, чистил серебро, так как от его одежды пахло уксусом.

– Мартин, ты можешь достать мастеру Шардлейку чистую рубашку? – Как всегда, говоря с супругом, Агнесса сменила тон. – Его маленький крестник запачкал ту, что на нем.

Она улыбнулась, но Мартин только кивнул. Он редко смеялся или улыбался. Похоже, этот человек родился без чувства юмора.

Я поднялся к себе в комнату, и через пару минут появился Броккет с чистой рубашкой. Он положил ее на кровать и встал, ожидая.

– Спасибо, Мартин, – сказал я, – но я оденусь сам. Замаранную оставлю на кровати.

Мой слуга всегда хотел во всем помогать мне, и теперь с несколько расстроенным видом поклонился и вышел.

Сменив рубашку, я вышел из спальни и внизу лестницы увидел Джозефину. Она несла кувшин с горячей водой, осторожно держа его перед собой, чтобы он не коснулся ее нового платья. Девушка пронесла его через открытую дверь гостиной в столовую, где Мартин все еще чистил серебро.

– Поставь на стол, – сказал он. – На салфетку.

– Да, мастер Броккет.

Служанка отвернулась, и я увидел, как она бросила в спину Мартина неприязненный взгляд с долей презрения – вроде того, какой я заметил вчера. Это озадачило меня. Конечно, одни лишь холодные манеры Броккета не могли вызвать подобного взгляда от такой доброй души, как Джозефина.

* * *

Я оставил Бытие в конюшне и недолгий путь до Линкольнс-Инн прошел пешком. Барак еще не вернулся, но и Скелли, и Николас были заняты за своими столами. Джон встал и принес мне записку. Его глаза за очками в деревянной оправе сверкали любопытством.

– Только что доставили для вас, сэр. Принесла женщина, ухаживающая за мастером Билкнапом.

Я взял записку и сломал печать. На листке было с трудом накорябано:

Мне сказали, что нужно готовиться к скорой встрече с Создателем. Не могли бы вы в качестве любезности навестить меня завтра после церкви?

Стивен Билкнап

Я вздохнул – совсем забыл об этом человеке. Но я не мог оставить такую просьбу без внимания и написал ответ, что буду у него после церковной службы. Затем попросил Скелли доставить его, а когда Джон ушел, обратился к Николасу. Сегодня тот был одет скромно – в короткой черной робе в соответствии с правилами. Он протянул мне кипу бумаг:

– Мое изложение основных пунктов по тому делу о передаче собственности.

Я быстро просмотрел листы. Писал он не очень разборчиво, но материал был изложен толково и логически выстроен. Возможно, парень в конце концов взялся за ум. Я взглянул на него – Овертон был шести футов ростом, и мне пришлось задрать голову. Его зеленые глаза смотрели ясно и прямо.

– У меня есть новая работенка, – сказал я. – Дело конфиденциальное и требует осмотрительности, и, к несчастью, следующие несколько дней, если не больше, я буду мало бывать в конторе, и тебе понадобится потратить несколько лишних часов. Ты готов к этому?

– Да, сэр, – ответил мой ученик, но я расслышал в его тоне неохоту. Конечно – это же означало провести меньше часов в тавернах с другими молодыми джентльменами.

– Надеюсь, это продлится недолго. И еще я был бы рад твоей помощи в некоторых аспектах этого нового дела. Я бы хотел, чтобы сейчас ты пошел со мной допросить нескольких свидетелей, – сказал я и, поколебавшись, добавил: – Дело касается убийства, и по просьбе родителей жертвы я помогаю следствию. Я собираюсь взять показания констебля, а потом еще с нескольких свидетелей.

Николас тут же оживился:

– Поймать негодяя – достойная задача!

– Если я возьму тебя с собой на расследование, ты должен держать все услышанное в строгой тайне. Это не тема для обсуждения в таверне. Болтовня может привести меня – и тебя тоже – к беде.

– Мне известно, что дела должны храниться в тайне, сэр, – ответил Овертон несколько чопорно. – Всякий джентльмен должен блюсти это правило.

– И никакое другое строже этого. Ты обещаешь?

– Конечно, сэр, – обиженно ответил молодой человек.

– Прекрасно. Тогда пойдем сейчас к собору Святого Павла. Убитый был печатником. Когда я буду задавать людям вопросы, слушай внимательно, и если у тебя возникнут свои вопросы и ты сочтешь их уместными, то можешь тоже задать их. Как вчера с миссис Слэннинг, – добавил я. – Тогда ты хорошо проявил себя.

Николас просиял:

– Я думал, не зашел ли слишком далеко. Не откажется ли она от ваших услуг.

– Да уж, вот была бы трагедия! – сардонически заметил я. – А теперь пошли. – Тут мне пришла в голову новая мысль. – Ты сегодня при мече?

– Да, сэр. – Овертон покраснел. Он любил гулять по улицам с мечом и видел в этом шик.

Я улыбнулся:

– Поскольку твой отец владеет землями, ты считаешься джентльменом, а джентльменам позволено носить на людях меч. Мы можем обратить законы о роскоши в свою пользу. Это может произвести впечатление на тех, с кем мы будем разговаривать.

– Спасибо. – Николас достал свой меч в ножнах из прекрасной кожи с узором в виде виноградных листьев и опоясался им. – Я готов.

Глава 7

По Стрэнду мы дошли до арки Темпл-Бар и вышли через нее на Флит-стрит. Уже миновал полдень, и я был рад, что Тамасин накормила меня. Привычный размашистый шаг Николаса был для меня чересчур скор, и я велел ему идти помедленнее, напомнив, что юристы – люди почтенные и должны ходить степенно. Проходя по мосту Флит-бридж, я задержал дыхание, чтобы не вдыхать поднимающийся от воды смрад. Туда плюхнулась свинья – она бултыхалась в грязи, а ее владелец, стоя по колено в зеленой пузырящейся воде, пытался ее вытащить.

Мы прошли мимо тюрьмы, где, как всегда, заключенные протягивали сквозь прутья руки, прося подаяния, потому что если б никто не давал им на пропитание, они бы умерли с голоду. Мне подумалось об Анне Эскью в Ньюгейтской тюрьме, которой давали деньги фрейлины королевы. Оттуда ее перевели в Тауэр, где пытали, а потом отправили к столбу. Я содрогнулся.

Мы вышли за городскую стену через Ладгейт, и впереди показалось грандиозное здание собора Святого Павла. Его вознесшийся деревянный шпиль маячил в голубом небе на высоте пятисот футов. Николас изумленно взглянул на него.

– В Линкольншире нет таких зданий, а? – сказал я.

– Линкольнский собор тоже прекрасен, но я видел его лишь два раза. Владения моего отца на юге графства, близ Трента. – Когда парень упомянул об отце, я уловил в его голосе сердитую нотку.

За Ладгейтом на улице Боер-роу кипела торговля. Мясник установил прилавок, на котором разложил жилистое зеленоватое мясо. Цены в те дни были столь высоки, что лоточники воздерживались продавать хорошее мясо. Чтобы привлечь покупателей, он поставил на конце прилавка клетку с живым индюком. Люди останавливались посмотреть на необычную птицу из Нового Света, напоминавшую гигантского цыпленка с огромными яркими сережками.

К нам подошел пожилой торговец с подносом только что купленных в типографии памфлетов и хитро посмотрел на нас.

– Купите только что отпечатанные баллады, джентльмены. Полны озорных стихов. «Молочница и табунщик», «Кардиналовы служанки»…

Николас рассмеялся, а я махнул торговцу рукой, чтобы тот убирался.

Другой торговец стоял в дверях своей лавки, держа на плече полную суму хворостин.

– Тонкие розги! – кричал он. – Покупайте свежие лондонские розги! Вымочены в рассоле! Учите послушанию жен и сыновей!

К нам бросилась стайка из семи-восьми ребятишек, оборванных, босых беспризорников, и я заметил у одного из них острый нож.

– Мошенники, – шепнул я Николасу, – они срезают кошельки. Следи за своими деньгами.

– Я их заметил. – Мой спутник уже положил руку на кошелек, а другой схватился за меч.

Мы строго посмотрели на сорванцов, и они, поняв, что мы догадались об их намерениях, пробежали стороной, вместо того чтобы окружить нас. Один из них крикнул:

– Горбатый черт!

– Рыжий конторщик! – добавил другой.

На это Овертон обернулся и сделал шаг в их строну. Я взял его за локоть, а он, качая головой, печально сказал:

– Правильно мне говорили, что Лондон – это бурное море, полное опасных рифов.

– Это верно. Во многих смыслах. Когда я приехал в Лондон, мне тоже пришлось кое-что узнать. Не уверен, что я привык к этому, и порой мечтаю о возвращении в деревню, но все время что-то отвлекает. – Я взглянул на молодого человека: – Одно могу тебе сказать: убитый, как и его друзья, был религиозным радикалом. Насколько я понимаю, у тебя не будет трудностей при общении с такими людьми.

– Я верую, как требует король, – ответил Николас, повторяя формулу тех, кто хочет себя обезопасить, и посмотрел на меня. – В таких вопросах я хочу лишь, чтобы меня не трогали.

– Ну и хорошо, – сказал я. – А теперь свернем сюда, на Аве-Мария-лейн, чтобы сначала встретиться с констеблем.

* * *

Аве-Мария-лейн оказалась длинной узкой улочкой с трехэтажными зданиями, кучей лавочек и жилых домов – все с нависающими крышами. Я заметил пару книжных лавок: на столах перед ними были выложены книги, за которыми присматривали приказчики в синих нарядах и с дубинками, чтобы отпугивать воров. Большинство книг предназначались для высшего слоя – латинская классика и французские труды. Но были тут и экземпляры нового труда Томаса Бекона «Христианское состояние супружества», где он побуждал женщин к скромности и послушанию. Будь она подешевле, я бы купил эту книгу Бараку ради шутки – Тамасин запустила бы ее ему в голову. Мне было неприятно, что пришлось притворяться с ним.

– Констебля зовут Эдвард Флетчер, – сказал я Николасу. – Он живет под вывеской с красным драконом. Смотри, вот она. Если его нет дома, попытаемся найти его на службе.

Дверь открыл слуга, сказавший нам, что мастер Флетчер дома. Он провел нас в маленькую гостиную со столом и стульями – там все было завалено бумагами. За столом сидел тощий человек лет пятидесяти в красном камзоле и шапке городского констебля. У него был крайне усталый вид. Я узнал его – это был один из тех, кто накануне носил хворост на костер.

– Дай вам Бог доброго дня, мастер Флетчер, – сказал я.

– И вам того же, сэр, – почтительно проговорил хозяин дома – несомненно, на него произвел впечатление мой наряд. Он встал и поклонился. – Чем могу помочь?

– Я здесь по делу об убийстве Армистеда Грининга, да помилует Господь его душу. Его убили на прошлой неделе. Насколько я знаю, коронер возложил расследование на вас.

– Да, верно, – вздохнул Эдвард.

– Я сержант Мэтью Шардлейк из Линкольнс-Инн. Мой ученик, мастер Овертон. Родители мастера Грининга очень опечалены утратой и попросили меня, с вашего позволения, помочь в расследовании. У меня есть доверенность от них. – Я протянул ему документ.

– Прошу садиться, джентльмены. – Флетчер убрал бумаги с двух стульев и положил их на пол. Когда мы уселись, он с серьезным видом посмотрел на нас. – Вы понимаете, сэр, что если убийца не схвачен в течение первых двух дней и его личность не установлена, шансов найти его очень мало.

– Это мне прекрасно известно. Я участвовал раньше в подобных расследованиях и понимаю, как это трудно. – Я посмотрел на сложенные вокруг бумаги и добавил, сочувственно улыбнувшись: – И знаю, как тяжелы обязанности констебля в наши дни. Расследование запутанного убийства – это, должно быть, лишь дополнительное бремя.

– Истинно так, – печально кивнул Эдвард и, поколебавшись, добавил: – Если вы возьметесь за расследование, я буду только благодарен.

Да, я верно оценил этого человека. Многие лондонские констебли ленивы и продажны, но Флетчер был добросовестен и безнадежно завален делами. И, возможно, он находился под впечатлением от того, что ему пришлось делать вчера.

– Конечно, я буду держать вас в курсе дела. А вы можете докладывать обо всем выясненном коронеру, – сказал я ему, добавив про себя: «…и приписывать себе честь».

Констебль кивнул.

– Пожалуй, я бы начал с вопросов, что вам известно об обстоятельствах убийства, – продолжил я. – Мой ученик, с вашего позволения, будет записывать.

Николас достал из сумки перо и бумагу. Флетчер кивнул ему в сторону чернильницы, а потом сложил руки на груди, прислонился к спинке стула и стал рассказывать:

– Где-то после девяти вечера десятого числа, как только стемнело, ко мне пришел один из моих караульных. И сказал, что убили печатника с Патерностер-роу, Армистеда Грининга, а также доложил, что его сосед мастер Оукден, нашедший тело, поднял шум и крик. Я послал сообщение коронеру и пошел на Патерностер-роу. Оукден был там и выглядел очень расстроенным и взволнованным. Он сказал, что со своим подмастерьем работал допоздна у себя в типографии, пользуясь последними лучами солнца, и вдруг услышал громкий крик из мастерской Грининга рядом – тот звал на помощь. Потом раздались удары и крики. Мастер Оукден – человек состоятельный, а у Грининга был мелкий бизнес, его типография чуть больше деревянной лачуги.

– Значит, это не очень безопасное место, – заметил я.

– Да, действительно. Мастер Оукден сказал мне, что бросился посмотреть. Дверь была заперта, но он ее выломал и едва успел заметить двоих здоровенных оборванцев, которые убежали через боковую дверь. Помощник мастера Оукдена, старик, оставался в дверях типографии Оукдена, но видел, как двое выбежали и через стену позади сарая перелезли в сад. Он все подробно описал. Мастер Оукден хотел было броситься за ними, но заметил, что типографию подожгли – на кипу бумаги уронили лампу.

– Они хотели сжечь место преступления? – спросил Овертон.

– Если б его сожгли и на пожарище нашли обугленное тело, – сказал я, – смерть Грининга можно было бы приписать случайно возникшему пожару.

Флетчер кивнул:

– Я так и предположил. Как бы то ни было, Оукден увидел огонь и поспешил его потушить, пока тот не добрался до краски и других типографских материалов. Они очень огнеопасны, и пламя могло бы перекинуться на его мастерскую.

Я согласно кивнул. Летом пожары были одним из ужасов Лондона, а для печатников, наверное, особенно пугающим.

– Потом он увидел, что мастер Грининг лежит в луже крови рядом со своим прессом и голова его пробита, – нахмурился констебль. – Я тогда слегка рассердился на мастера Оукдена за то, что после своего заявления он ушел и на несколько часов где-то пропадал. Сам он потом сказал, что во время дознания был так потрясен случившимся, что ему было необходимо пойти выпить, и он пошел в какую-то таверну у реки, которая не закрывается после вечернего звона. – Эдвард пожал плечами. – Однако до того, как уйти, он рассказал мне все, что знал, а он слывет честным человеком.

Я напомнил себе, что в эти часы Оукден был в Уайтхолле.

Рассказчик в нерешительности замолк, а потом продолжил:

– Должен вам сказать, что у меня уже было указание присматривать за мастером Гринингом. Он был известен своими экстремистскими религиозными взглядами и дружил с радикалами. Три года назад его плотно допрашивал епископ Боннер о некоторых книгах Джона Бойла, которые контрабандой привезли из Фландрии. Доносили, что Грининг был одним из распространителей. Но доказано ничего не было. Однако странная вещь: его типография была маленькой, всего с одним станком и одним подмастерьем, но он сумел держать свой бизнес на плаву несколько лет, хотя вы знаете, каким рискованным делом является книгопечатанье.

– В самом деле. Нужны деньги, чтобы вкладываться в оборудование, – согласился я. – А когда книга напечатана, нужно продать большой тираж, чтобы получить хоть какую-то прибыль.

Флетчер согласно кивнул.

– При этом он был молодым человеком, всего-то тридцати лет, а его родители, полагаю, не очень богаты.

– Насколько я понял, это всего лишь мелкие фермеры.

Констебль вдруг бросил на меня подозрительный взгляд.

– И тем не менее они позволили себе нанять сержанта юстиции?

– Они связаны с человеком, перед которым я в долгу.

Эдвард внимательно посмотрел на меня и стал рассказывать дальше:

– Были допрошены знакомые Грининга, в том числе несколько радикалов, за которыми епископ велел нам присматривать. У всех было алиби и никаких мотивов убивать его. Он не держал в типографии денег. Жил там же, где работал, спал на выдвижной кровати в углу. В кошельке у него нашли несколько шиллингов – их не тронули. Он не был женат, и, похоже, у него не было никакой женщины.

– Какого сорта радикалом он был? – спросил я.

Флетчер пожал плечами:

– Его и его дружков считали сакраментариями, но, может быть, они были другими. Я слышал, родители Грининга – старые лолларды. А сегодня старый лоллард может стать анабаптистом. Но никаких доказательств не было найдено. – Эдвард снова с подозрением посмотрел на меня, словно задумавшись, не являюсь ли я сам радикалом.

– По дороге сюда мой ученик говорил мне, – непринужденно сказал я, – что достаточно веровать так, как велит король.

– Да, – согласился Флетчер, – это безопаснее.

– А что насчет его подмастерья?

– Здоровенный нахальный парень. Я бы не удивился, окажись он тоже радикалом. Но в ночь убийства он был дома с матерью и сестрами, и все говорят, что он хорошо ладил с хозяином. Теперь его взял на работу мастер Оукден.

– А те двое, которых видел помощник?

– Сгинули без следа. По описаниям, они не местные. Я бы принял это за случайное нападение каких-то нищих в надежде украсть сколько-нибудь бумаги, которая, конечно, стоит денег, если б не одно обстоятельство.

– Какое?

Констебль нахмурился:

– Это было не первое нападение на Грининга.

Я принял удивленный вид, словно впервые слышал об этом.

– Подмастерье, молодой Элиас, сказал мне, что за несколько дней до того он пришел на работу рано утром и увидел, как двое ломятся внутрь, ломают замок, – сказал Эдвард. – Он закричал и разбудил мастера Грининга, который спал внутри. Элиас закричал: «За дубины!», что, как вы знаете, призывает на помощь всех подмастерьев, кто услышит. И взломщики убежали по улице. Согласно описанию Элиаса, это были не те, кто убил Грининга. Он настаивает на этом. – Флетчер развел руками. – Вот и всё. Вчера дознание вынесло свой вердикт об убийстве. Меня попросили продолжить расследование, но у меня больше нет никаких нитей – расследовать нечего.

– У вас есть имена подозреваемых радикалов, с которыми был связан Грининг?

– Да. Их трое. – Констебль порылся в бумагах и написал имена и адреса троих человек. Мы склонились над столом, и он по очереди назвал их всех. – Джеймс Маккендрик – шотландец, работает в доках; раньше служил солдатом, но стал одним из тех проповедников-радикалов, которых шотландцы напустили на наше королевство. Андрес Вандерстайн – торговец тканями из Антверпена, ездит туда-сюда между Антверпеном и Лондоном. Говорят, завозит не только ткани, но и запрещенные книги. Третий, Уильям Кёрди, – свечник, довольно преуспевающий. Все они по воскресеньям ходят в церковь и следят за своими словами на людях, но все дружили с Гринингом и иногда встречались в его типографии. И у них были и другие друзья из разных радикалов.

– Откуда вам это известно? – спросил Николас.

– Конечно же, от осведомителей. Моих и епископа. И мне сказали, что этих троих в последнее время нет дома. – Эдвард приподнял брови. – Может быть, они сторонятся чиновников.

– Странная компания, чтобы собираться вместе, – заметил Овертон. – Голландский купец, имеющий свое дело в Нидерландах, – джентльмен, производитель свечей – мещанин, а рабочий в доках принадлежит совсем к другому классу.

– Некоторые радикалы верят, что социального разделения между людьми быть не должно, – ответил я. – И собираться таким людям вместе не запрещено законом.

– Так же, как и быть голландцем или шотландским изгнанником, – добавил Флетчер. – Жаль только, что и те и другие зачастую оказываются радикалами. – Он вздохнул и покачал головой, пеняя на ограничения, мешающие ему работать, а потом добавил: – Тем не менее люди епископа в апреле устроили обыск в типографии Грининга…

– Я не знал этого, – сказал я, подавшись вперед.

– Они устроили обыски в нескольких типографиях в поисках появившихся в Лондоне памфлетов Джона Бойла. Их напечатали где-то здесь. Но нигде ничего не обнаружили.

Да, каким-то образом самые опасные книги в королевстве попадали в эту типографию.

– И что же случилось, по-вашему, мастер Флетчер? – спросил я.

– Очевидно, у Грининга были враги, которые пришли его убить. Но никто о них не знает. Может быть, то была вражда с другой радикальной группировкой: эти люди переходят от любви к ненависти друг к другу из-за какого-нибудь пустяка в доктрине. Описания двух пар, которые пытались проникнуть в типографию, не соответствуют никому в этом районе, а здесь все друг друга знают. Теперь видите, почему следствие не двигается с мертвой точки.

Я сочувственно кивнул.

– Если не возражаете, я бы хотел допросить мастера Оукдена и его помощника. И подмастерье. Возможно, это его друзья. И я также хотел бы осмотреть мастерскую мастера Грининга. У вас есть ключ?

Эдвард достал из стола маленький ключик.

– Я повесил новый висячий замок. Можете оставить пока этот ключ у себя. Мастерская под вывеской с белым львом. Желаю успеха. – Он обвел рукой разбросанные вокруг бумаги. – Сами видите, я завален работой. В этом году мне пришлось, кроме преступников, охотиться еще и за еретиками, хотя, похоже, сейчас охота затихла. – Он посмотрел мне в глаза. – Я видел вас вчера на сожжении, вы были на лошади, а ваш друг рядом с вами чуть не упал в обморок.

– Я вас тоже видел, – кивнул я.

– Пришлось выполнять обязанности, которые возложил на меня мэр, – оправдываясь, сказал констебль, хотя на мгновение в его глазах показалась тревога.

– Понимаю.

Эдвард по-прежнему не отрываясь смотрел мне в глаза.

– Помните, что если вы что-либо обнаружите по этому делу, то сообщайте мне. Я действую под юрисдикцией коронера.

– Всё до последней мелочи, – солгал я. – А кстати, что стало с телом?

– Тело нельзя было оставлять незахороненным в ожидании прибытия родителей из Чилтерна: сейчас лето. Его похоронили в общей могиле.

* * *

Мы прошли по Аве-Мария-лейн до Патерностер-роу. Эта улица была длиннее и шире и являлась центром английского, пока еще маленького, но растущего типографского бизнеса. Здесь было еще несколько книжных лавок, над некоторыми располагались типографии, и несколько отдельных типографий. Как и говорил Флетчер, некоторые из них были просто сараями, пристроенными к дому или возведенными на арендованных клочках земли. Я подумал, что Грининг, возможно, был замешан в печатании запрещенных книг Джона Бойла, некогда любимца Кромвеля, но теперь самого одиозного из радикалов, скрывающегося где-то во Фландрии.

– Что думаешь о Флетчере? – спросил я Николаса.

– Он был на сожжении? – уточнил тот.

– Да, – сказал я и удрученно добавил: – Выполнял свои обязанности.

– Я бы лучше умер, чем стал выполнять такие обязанности!

Состоятельному молодому человеку легко так говорить.

– Не думаю, что ему это понравилось, – заметил я.

– Возможно. Я заметил, что у него ногти сгрызены до мяса.

– Хорошо подмечено. Я этого не увидел. Замечать мелочи – ключ к успеху в этом деле. Мы еще сделаем из тебя юриста. А что скажешь об убийстве?

Овертон покачал головой:

– Два нападения, как сказал Флетчер… Похоже, что у Грининга были враги. Или у него в мастерской было что-то очень ценное. – Я бросил на ученика быстрый взгляд: этим замечанием он чуть было не попал в точку, что вызвало мои опасения. – Возможно, золото, – продолжал Николас, – которое воры успели забрать, прежде чем вмешался Оукден.

– Если у людей есть золото, они его тратят или помещают в безопасное место. Только скряги копят его дома.

– Как ваш друг Билкнап? Я слышал, он из таких.

– Он мне не друг! – рявкнул я. Парень покраснел, и я продолжил более учтиво: – Не похоже, что Грининг был таким скрягой.

– Да, действительно… А констебль выглядит переутомленным.

– Да. В некотором смысле Лондон хорошо охраняется. Констебли и стражи следят, чтобы не было беспорядков и чтобы никто не гулял после вечернего звона. Хотя если некоторые таверны открыты после назначенного часа, они смотрят на это сквозь пальцы – если хозяева заведений не позволяют посетителям безобразничать.

Я посмотрел на Николаса и приподнял брови. Его собственная драка в таверне, к моему неудовольствию, стала предметом сплетен в Линкольнс-Инн. Он покраснел, а я продолжил:

– Констебли следят, чтобы люди подчинялись законам о том, какие одежды могут носить люди каждого сословия, хотя, опять же, закрывают глаза на мелкие нарушения. И они держат осведомителей, чтобы те доносили о преступлениях и религиозных провинностях. Но когда дело доходит до расследовании убийства, до долгого, тщательного расследования, у них нет на это ресурсов, как и сказал Флетчер.

– Признаюсь, я не совсем понял насчет разных типов радикалов, – сказал Николас. – Сакраментарии, лолларды, анабаптисты – какая между ними разница?

– Это тоже нужно знать в Лондоне. Но не говори так громко, – тихо сказал я. – Открытые дискуссии на эту тему опасны. Сакраментарии верят, что хлеб и вино во время мессы не пресуществляются в тело и кровь Христовы, а просто должны рассматриваться как напоминание о жертве Христа. По закону выражать такую веру считается ересью. В большинстве европейских стран такой взгляд на мессу нов, но в Англии человек по имени Джон Уиклиф представил на обсуждение схожие доктрины еще век назад. Его последователи лолларды подверглись преследованиям, но остались там и сям маленькими тайными группами. Конечно, лолларды были в восторге, когда король порвал с Римом. А анабаптисты – это одна из религиозных сект, которая появилась в Германии двадцать лет назад. Те верят в возвращение к практике ранних христиан: они сакраментарии, но кроме того верят, что крещение в младенчестве не имеет силы, что крестить можно только взрослых, познавших Христа. И еще, что самое опасное, они верят, подобно ранним христианам, что социальные различия между людьми должны быть стерты и все имущество должно быть общим.

– Неужели ранние христиане верили в это? – удивился Овертон.

Я наклонил голову:

– Если посмотреть в Писание, там есть хорошее доказательство этому.

Мой спутник нахмурился:

– Я слышал, анабаптисты захватили город в Германии и управляли им согласно своим верованиям, и в конце кровь там текла по улицам рекой. – Он покачал головой. – Люди не могут существовать без власти, вот почему Бог поставил монархов править ими.

– Действительно, это анабаптисты были осаждены в Мюнстере, но потом протестантский монарх в союзе с католическими силами взял город. Вот тогда-то и началась резня. Хотя да, я слышал, что анабаптистское правление в городе к тому времени стало жестоким и опиралось на насилие. Но потом большинство отказались от насилия. Анабаптисты бежали из Германии и Фландрии, и некоторые из Фландрии через Северное море прибыли сюда. Король сжег тех, кого смог обнаружить.

– Но некоторые могли остаться?

– Так говорят. Если и остались, то они работают тайно, вынужденные скрываться, как раньше лолларды. Нынче на всякого с голландским именем смотрят косо.

– Как на того друга Грининга, которого упоминал констебль? Вандерстайна?

– Да.

Николас наморщил лоб:

– Значит, анабаптисты отвергают насилие, но все-таки считают, что правителей нужно свергать?

– Так говорят.

– Тогда они действительно представляют большую опасность, – серьезно проговорил молодой человек.

– Они являются полезным злом. – Я посмотрел на Овертона. – Ну, теперь ты узнал, как начинается расследование убийства, на что это похоже. Расследовать убийство – дело непростое и небезопасное.

Мой ученик улыбнулся.

– Я не боюсь.

Я хмыкнул:

– Страх держит человека настороже. Запомни это.

* * *

Мастерские и типографии на Патерностер-роу было трудно распознать снаружи по вывескам – на них мог быть, к примеру, ангел, золотой шар или красный петушок. Типографию Грининга обозначал грубо намалеванный на доске белый лев. Этот знак висел над одноэтажным строением, казавшимся еще более убогим от соседства с ухоженным крепким домом. Дом, должно быть, принадлежал Джеффри Оукдену. Я достал ключ, что дал мне констебль, снял висячий замок с треснувшей двери и открыл ее. Внутри было темно. Сбоку была вторая дверь, и из замка на ней торчал ключ. Я велел Николасу открыть ее, и за этой дверью оказался заросший травой участок. Я осмотрел сарай со всех сторон. В помещении главное место занимал печатный станок: он стоял в самом центре, приподняв свой винт, а ложе для бумаги было пусто. К стенам были прибиты гвоздями дешевые полки – на них лежала бумага, стояли бутыли с краской и растворителем и шрифт в коробках. Помещение заполнял тяжелый запах.

В одном углу виднелась кипа отпечатанных листов. Другие листы висели на веревках для просушки. Я посмотрел на верхний лист в кипе: «Хороший французский букварь». Взглянул на висящие листы. Je suis un gentilhomme d’Angleterre. J’habite Londres[18]… Мне вспомнились мои школьные дни. Грининг печатал учебники для детей. В углу лежал тюфяк с одеялом и подушкой, рядом с ним обнаружились нож и тарелка, на тарелке были хлеб и сыр, причем сыр уже заплесневел. Последний ужин Грининга.

– Николас, – сказал я, – ты бы не заглянул под пресс: не установлен ли там шрифт? Я не уверен, что могу заглянуть сам. – Если шрифт был, я бы попросил ученика как-нибудь вынуть его, чтобы посмотреть, был ли это учебник французского или что-то другое. Не собирался ли Грининг напечатать «Стенание»?

С вызвавшей у меня зависть легкостью Овертон выгнул свое длинное туловище, чтобы взглянуть на пресс снизу.

– Никакого шрифта, сэр. Тут пусто.

– Хорошо, – с облегчением сказал я.

Николас выпрямился и осмотрелся вокруг.

– Что за убожество! И ему приходилось здесь и жить, и работать среди этого запаха…

– Многие живут в еще худших условиях, – заметил я.

Но парень был прав: человек, способный держать печатный бизнес на плаву, мог бы и позволить себе иметь дом. Если только его бизнес не дышал на ладан. Возможно, у него не хватало смекалки для конкурентоспособной коммерции. Лорд Парр говорил, что родители убитого бедны – откуда же он взял капитал на покупку оборудования и материала, чтобы начать свое дело? Я заметил рядом с кроватью темное пятно на полу. Кровь из головы Грининга впиталась в доски. Бедняга, он не дожил до тридцати и теперь гниет в общей могиле.

Рядом с кроватью стоял простой деревянный сундук. Он был не заперт, и в нем лежали только два заляпанных кожаных передника, несколько рубашек и дешевых льняных камзолов да замусоленный Новый Завет. Никакой запрещенной литературы – печатник был осторожен.

Николас склонился над небольшой стопкой обгоревших листов на полу.

– Вот где они пытались устроить пожар, – сказал он.

Я подошел к нему. Почерневшие обрывки лежали под полкой с краской. Если бы не появился Оукден, все строение бы сгорело. Я взял один обгоревший лист и прочел: «…le chat est un animal mechant…»[19]

– Страницы из книги, которую он печатал, – сказал я.

– Что будет со всем этим? – спросил Овертон, обведя взглядом помещение.

– Теперь это собственность его родителей. Как их доверенное лицо, я имею право оформить завещание вместо них. Возможно, вы с Бараком и займетесь этим. Если автор заплатил Гринингу за печатанье этой книги, деньги придется возвратить. Остальное имущество будет распродано, и выручка достанется родителям. Печатный станок стоит денег.

Я взглянул на бумагу на полках. Кипа была небольшой, но поскольку вся бумага импортировалась в Англию, она представляла определенную ценность, и ее имело смысл украсть, как и шрифт. Но вряд ли это стоило двух попыток ограбления разными людьми.

Затем я подошел к боковой двери, вышел наружу, с облегчением избавившись от едких испарений, и огляделся. Участок заросшей травой земли упирался в кирпичную стену футов семи высотой. Я задумался. Нужно поговорить с Оукденом с глазу на глаз, без помощника: кроме меня, Оукден – единственный человек вне стен дворца, кто знает о «Стенании».

– Николас, – позвал я, – сходи посмотри, что там за стеной.

Молодой человек легко залез на стену.

– Там сад. Но не намного отличается от участка с этой стороны.

– Спустись на ту сторону, посмотри, куда могли убежать преступники после убийства Грининга. Может быть, остались какие-то следы. А потом приходи, я буду в доме у Оукдена.

Овертон как будто смутился.

– А что, если хозяева увидят, что я шныряю в их саду?

– Придумай какое-нибудь оправдание, – улыбнулся я. – Хороший юрист всегда должен уметь что-нибудь придумывать на ходу.

Глава 8

Мастер Джеффри Оукден владел трехэтажным домом. На нижнем этаже располагалась книжная лавка, и на столе перед ней были выставлены книги. Они были разного сорта – от «Замка здоровья» Элиота до маленьких книжечек по астрологии и травам и латинской классики. Была пара молитвенников – утвержденных Церковью небольших томиков, не больше кисти руки, чтобы можно было читать на ходу. С верхних этажей доносились ритмичные удары: новые листы клались под пресс, пресс быстро опускался посредством винта, листы вынимались и на их место вставлялись новые. В дверях стоял старик – сложив на груди жилистые, тронутые артритом руки, он сторожил лавку и настороженно посмотрел на меня. Наверное, он видел, как мы с Николасом входили в лачугу Грининга.

Я улыбнулся:

– Дай вам Бог хорошего дня, добрый человек. Я юрист, представляю интересы родителей покойного мастера Грининга.

Старик снял шапку, открыв плешивую макушку.

– Да помилует Господь его душу, – проговорил он и тяжело закашлялся.

– У меня есть разрешение констебля Флетчера расследовать это дело. Вы, случайно, не помощник мастера Оукдена, который видел выбегающих из дома людей?

– Да, это я, сэр, – ответил мой собеседник уже более приветливо. – Джон Хаффкин, к вашим услугам.

– А я мастер Шардлейк. Не расскажете ли вы мне, как все это произошло?

Джон кивнул, явно обрадованный возможностью еще раз рассказать эту историю.

– Это случилось поздно вечером, я помогал мастеру Оукдену у станка. Он печатает книгу о путешествиях в Новый Свет с гравюрами обитающих там удивительных существ. Большой заказ, мы работали до самой темноты. – Старик вздохнул. – Теперь мастер Оукден нанял в подмастерья этого болвана Элиаса, а меня поставил присматривать за лавкой днем. – Он снова вздохнул. – Но тридцать лет на этой работе износили мои суставы. И грудь…

– В тот вечер… – напомнил я, возвращая его к теме.

– Работа только что закончилась, мы развешивали листы, чтобы просохли за ночь. Окна были открыты, и мы услыхали шум по соседству. Крики, а потом призыв на помощь. Мы с мастером Оукденом переглянулись. Иногда бывало слышно, как мастер Грининг громко спорил со своими друзьями, но тут были слышны звуки насилия, и мы бросились вниз по лестнице. Мастер Оукден побежал к соседнему дому, а я остался в дверях. С моими суставами и больной грудью от меня было бы мало толку… – Он пристыженно посмотрел на меня.

– Понимаю, – заботливо проговорил я.

– Но издали я все видел. Мастер Оукден высадил дверь, и через секунду я увидел, как оттуда выскочили двое. – Хаффкин указал на боковую дверь. – Как я говорил на дознании, обоим было лет за двадцать, оба в грязных шерстяных рубахах. Мне они показались бродягами, ни на кого не работающими. – Он состроил гримасу. – У обоих были безобразного вида дубины. Они были крепко скроены. Один высокий, и хотя и молодой, но почти лысый. Другой – светловолосый и с большой бородавкой на лбу, ее видно было даже в сумерках. У обоих спутанные бороды.

– Вы хорошо все рассмотрели.

– По крайней мере, мои глаза еще видят. Я был бы рад опознать их и увидеть на виселице. Мастер Грининг был хорошим соседом. Знаю, он был радикал, но тихий – не из тех, что пристают к людям со своими проповедями, подвергая их опасности со стороны закона. Он никому не делал вреда. Насколько я знаю, – добавил Джон, внимательно посмотрев на меня.

– Я не слышал о нем ничего дурного.

Рассказчик продолжил:

– Когда те двое убежали, я подошел к халупе, потому что почуял дым. Мастер Оукден тушил огонь: куча бумаги на полу загорелась, и там же лежал бедняга Грининг. Ужасное зрелище – темя пробито, кровь и мозги разлетелись… – Он покачал головой.

– Спасибо, любезный Хаффкин. – Я достал кошелек и дал старику грот. – А теперь, если можно, я бы поговорил с вашим хозяином. Можно мне войти?

– Конечно. Он с Элиасом работает на втором этаже.

* * *

Я прошел через лавку и поднялся по лестнице. Ритмические удары стали громче. Весь второй этаж занимало одно помещение – увеличенный эквивалент бедной типографии бедняги Грининга. Здесь тоже были стеллажи с бумагой и химикалиями, стопки отпечатанных листов и готовые листы, висящие на натянутых через помещение веревках, как белье. Несмотря на то что ставни были открыты, здесь стояла жара и сильно пахло свинцовой пылью. У меня на лбу выступил пот.

У пресса работали два человека. На обоих были запачканные кожаные передники. Высокий, чисто выбритый седовласый мужчина на шестом десятке разглаживал новый лист бумаги на нижней платформе. Рукоятку огромного винта над верхней платформой, где был укреплен покрытый краской шрифт, держал мускулистый парень лет восемнадцати с мрачным, унылым выражением на лице. Когда я вошел, они обернулись.

– Я мастер Шардлейк, – тихо представился я. – Меня послали расследовать убийство бедного мастера Грининга.

Пожилой человек кивнул.

– Джеффри Оукден, – представился он. – Мне сообщили, что вы придете. Пойдемте в переплетную. Элиас, мы на время спустимся вниз.

Юноша впервые прямо посмотрел на меня. Его карие глаза горели яростью.

– Это было злодейское, безбожное убийство, – сказал он. – В наши дни добрые христиане больше не могут чувствовать себя в безопасности.

– Знай свое место, мальчик, – сдвинул брови Оукден и повел меня на верхний этаж, где за столом сидела женщина средних лет, аккуратно сшивавшая листы и помещавшая их в переплет из толстой бумаги.

– Ты бы не спустилась на кухню на несколько минут, дорогая? – сказал ей Джеффри. – У меня конфиденциальный разговор с этим джентльменом. Он юрист, и это касается заказа на новую книгу. Можешь налить Элиасу кружку эля.

– Я только что слышала, как ты выговаривал Элиасу. Этот мальчишка нуждается в порке за свой дерзкий язык, – сказала женщина.

– Он силен и работает усердно, а остальное не важно, милая. К тому же его здорово потрясла смерть прежнего хозяина.

Миссис Оукден встала и, сделав мне книксен, спустилась вниз. Печатник прикрыл за нею дверь.

– Моя жена ничего не знает об этом деле, – тихо сказал он. – Вы от лорда Парра?

– Да. Вы проявили себя хорошо в тот вечер, мастер Оукден.

Джеффри сел на угол стола, глядя на свои загрубевшие от работы руки. У него было приятное честное лицо, но на нем отражались напряжение и тревога.

– Я получил из Уайтхолла записку, что придет юрист. Меня просили сжечь ее, что я и сделал. – Он глубоко вздохнул. – Когда я прочел слова на той первой странице, что сжимал в руке бедняга Грининг… Я не сакраментарий, но всегда поддерживал реформы, и в свое время я получал работу от лорда Кромвеля. И когда я увидел титульную страницу той книги, я понял, что это личная исповедь в греховности и книга о пути к вере, какие нынче пишут радикалы, и она может оказаться опасной для Ее Величества, которую все реформаторы почитают за ее веру и доброту.

– Как вы получили доступ во дворец?

– На той улице живет молодой подмастерье печатника, известный как пламенный радикал. Как это бывает у молодых людей, он имел связи с другими радикалами из числа дворцовых слуг. Я пошел к нему и сказал, что у меня есть нечто, о чем нужно знать советникам королевы. Он сказал мне, к кому из слуг подойти в Уайтхолле, и так меня отвели к самому лорду Парру. – Джеффри удивленно покачал головой.

– Тот подмастерье дружит с Элиасом?

– Нет. Элиас общался только с мастером Гринингом и его кружком. – Оукден провел рукой по лбу. – Нелегко вдруг оказаться в Уайтхолле.

Я сочувственно улыбнулся:

– Да уж.

Печатник посмотрел на меня:

– Но я должен делать что могу, следуя совести.

– Да. Лорд Парр благодарен вам. Он просил меня взяться за расследование убийства, которое коронер почти забросил. Я сказал констеблю и всем прочим, включая собственного ученика, которого послал обследовать сад за хибарой Грининга, что действую по поручению родителей Грининга. Я позволил себе допросить добрейшего Хаффкина и хотел бы также допросить Элиаса. Насколько я знаю, он помешал предыдущей попытке проникновения к Гринингу.

– Так он говорит, а Элиас не лжец, хотя и непослушен.

– Вы не должны говорить ему про книгу, и никому другому тоже.

Оукден понимающе кивнул:

– Клянусь Господом, сэр, я знаю, сколько осмотрительности требует это дело. Иногда добрые христиане должны говорить как с невинностью голубки, так и с мудростью змеи, не правда ли?

– В этом деле – определенно. А теперь не могли бы вы мне рассказать своими словами, что произошло в тот вечер?

Джеффри повторил то же, что рассказал мне Хаффкин: что услышал шум и поспешил на улицу.

– Когда я подбежал к хибаре, то услышал, как мастер Грининг кричит кому-то, чтобы отвязались от него. Думаю, он дрался с ними. Я подергал дверь, она оказалась заперта, и я налег плечом. Она сразу поддалась.

– Она была заперта изнутри?

– Да, мастер Грининг, как вам известно, жил там и запирался на ночь. Я могу только догадываться, что напавшие постучали в дверь, вломились внутрь, когда он им открыл, а потом заперли дверь за собой.

– Хаффкин описал мне их.

– Да, а я заметил их лишь краем глаза.

– Он, кажется, умный старик.

– У бедняги плохо с легкими, как и у многих из нас в этом ремесле. Боюсь, когда умер бедняга Грининг, я воспользовался случаем: взял Элиаса к себе, а Джона Хаффкина перевел на работу полегче.

– Пожалуй, так вышло лучше для всех.

– Я надеюсь.

– Когда вы вошли, что еще вы увидели, кроме того, что краем глаза увидели напавших?

– Мой взгляд сразу привлек огонь. Мне пришлось тушить его. – Рассказчик серьезно посмотрел на меня. – С этой бумагой и печатными материалами пожар – постоянная угроза на этой улице. К счастью, кипа бумаги еще не разгорелась, и я сумел затоптать огонь. Потом я увидел беднягу Грининга, – он вздохнул, – на полу. Надеюсь больше никогда не увидеть ничего подобного. А потом я заметил обрывок бумаги у него в руке – бумаги самого лучшего качества, какая только бывает на рынке. Я прочел и понял, что это не просто убийство. Услышав, что идет Хаффкин, я засунул обрывок страницы в карман.

– Вы думаете, они убили его до того, как вы пришли?

Джеффри покачал головой:

– Когда я первый раз налег плечом, они еще кричали. Но потом шум стих, только послышался страшный звук – наверное, один из них ударил Грининга дубиной, и тот упал.

– И они вырвали у него из рук книгу, – задумчиво проговорил я, – но часть титульной страницы осталась у него. Вероятно, в спешке не заметив этого, они зажгли огонь и убежали.

– Думаю, так могло быть. – Оукден печально покачал головой. – Не знаю, может быть, не ворвись я тогда, они бы не запаниковали и не убили бы его.

– Я думаю, убили бы, если бы он сам не отдал книгу.

Мой собеседник грустно кивнул.

– Вы хорошо знали Армистеда Грининга? – спросил я.

– Он появился на Патерностер-роу пять лет назад. Сказал, что он из Чилтерна – он и говорил с тамошним акцентом, – но его жена умерла в родах вместе с ребенком, и он приехал в Лондон искать счастья. Бедный парень, у него всегда была грусть на лице. Он арендовал этот клочок земли, где стоит его хибара, у Палаты приращений[20] – он принадлежал маленькому монашескому дому, чьи остатки так и стоят на земле за хибарой. – Джеффри сардонически улыбнулся. – По иронии судьбы, учитывая религиозные взгляды Грининга. Он построил свою хибару сам с несколькими лондонскими друзьями. Не могу сказать, что я хорошо его знал, он был человек замкнутый, – но я кое-что слышал и видел, особенно в последнее время… – Печатник в нерешительности замолчал.

– Что бы вы ни рассказали мне о нем, ему это уже не причинит вреда. Старик Хаффкин кое о чем намекал мне…

– Это может повредить Элиасу. Если он попадет в руки Гардинера и его волков.

– Я отчитываюсь только перед лордом Парром и королевой.

Джеффри вытаращил глаза:

– Перед самой королевой?!

– Да, – ответил я и добавил с ноткой гордости: – Я знал ее, когда она была еще леди Латимер.

– Я думаю, Грининг был очень радикален. – Оукден серьезно посмотрел на меня. – «Известный человек».

Я вздрогнул. Это было кодовое слово для обозначения лоллардов, а теперь и анабаптистов. А печатник продолжал:

– Можете ли вы гарантировать, что все, что я расскажу вам об Элиасе, не ввергнет его в беду? – Он говорил тихо, сосредоточенно, напомнив мне еще раз, как опасно рассуждать о религии радикалов.

Некоторое время я молчал в нерешительности. Я знал, что по крайней мере лорд Парр будет безжалостен, если решит, что это необходимо для защиты королевы. А любое упоминание об анабаптизме – это все равно что сунуть палку в осиное гнездо. И я ответил:

– Обо всем, что может повредить подмастерью, я доложу только лично королеве. Ее милосердие и верность друзьям хорошо известны всем.

Оукден встал и посмотрел в окно на хибару Грининга.

– У этого сарая тонкие стенки. К Армистеду приходили друзья и гости, с которыми он вел громкие религиозные дискуссии. Особенно этим летом, когда из-за жары все держали окна нараспашку. Я иногда слышал их разговоры – скорее споры, иногда слишком громкие, чтобы оставаться безопасными. По большей части я слышал только гул голосов, случайные фразы, но и этих фраз бывало достаточно, чтобы навострить уши. Собирались очень странные компании. Человек шесть, иногда семь, но всегда присутствовали трое – шотландец, голландец и англичанин, все известные как местные радикалы.

– Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди.

Джеффри кивнул.

– Думаю, мастер Кёрди – довольно состоятельный человек. Мастер Грининг однажды рассказывал мне, что тот посылал одного из своих помощников помогать ему в строительстве этой хибары. Шотландец тоже помогал: помню, что видел его. Это большой сильный парень.

– Значит, Грининг знал их почти с тех самых пор, как приехал в Лондон? А вы были с ними знакомы?

– Шапочно. Они держались обособленно. Знал я на самом деле только Армистеда Грининга – как соседа и коллегу-печатника. Иногда на улице мы обсуждали состояние дел и раз или два одалживали друг другу бумагу, если у одного из нас была работа, а запасы истощались.

– Вы слышали, о чем спорили мастер Грининг с друзьями. О чем? – спросил я. – О таинстве причащения?

Печатник снова заколебался в нерешительности.

– Да, и предопределено ли для людей, куда они попадут: в рай или ад. Еще хорошо, мастер Шардлейк, что я не католик, а Джон Хаффкин старается не совать нос в то, что его не касается.

– Они были неосторожны.

– Этим летом они казались очень возбужденными. – Джеффри сжал губы. – В один из вечеров я слышал, как они спорили, следует ли людей крестить, только когда они уже взрослые, и все ли крещеные христиане имеют право на равенство, право отбирать имущество у богатых и делать его общим.

– Значит, Армистед Грининг мог быть анабаптистом?

Оукден стал ходить туда-сюда, качая головой.

– Из того, как он спорил со своими друзьями, я могу заключить, что они расходились во взглядах. Вы знаете, как радикалы расходятся между собой – впрочем, как и их противники.

– Знаю.

Последние десять лет были временем перемены веры: люди переходили из католицизма в лютеранство, потом в радикализм и обратно. Но Грининг и его друзья, очевидно, обсуждали радикальные крайности. Я задумался, где теперь эти трое – Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди. Затаились?

Джеффри снова заговорил:

– Я часто не мог понять, как Армистед сводит концы с концами. Некоторые книги, которые он печатал, плохо продавались, а иногда у него, похоже, вообще не было работы. А порой он бывал занят. Я задумывался, не занимается ли он печатаньем запрещенных книг и памфлетов. Знаю, что несколько лет назад ему доставили большую партию книг…

– Уже напечатанных?

– Да. Их привезли с материка, возможно, нелегально, для распространения. Я видел их у него в хибаре, в ящиках, когда заходил спросить, не нужен ли ему дополнительный шрифт, который у меня оказался. Один ящик был открыт, и он быстро его закрыл.

– Интересно, что это были за книги…

– Кто знает? Может быть, труды Лютера, или этого Кальвина, который, говорят, вызвал новый шум в Европе, или Джона Бойла… – Джеффри закусил губу. – Армистед просил меня никому не говорить о тех книгах, и я поклялся, что не скажу. Но теперь он умер, и это не может повредить ему.

– Благодарю вас за доверие, мастер Оукден, – тихо сказал я.

Печатник серьезно посмотрел на меня:

– Если бы я рассказал об услышанном не тем людям, Армистед и его друзья могли бы кончить так же, как вчера Анна Эскью. – Его губы вдруг в отвращении скривились. – Это было мерзко, отвратительно!

– Да. Меня заставили пойти и посмотреть, как представителя моего инна. Это был ужасный, злобный акт.

– Мне тяжело, мастер Шардлейк. Мои симпатии на стороне реформаторов. Я не сакраментарий и уж тем более не анабаптист, но я не бросил бы своих соседей в костер Гардинера.

– И Элиас входил в этот радикальный кружок? – тихо спросил я.

– Да, думаю, входил. Этим летом я не раз слышал его голос из хибары мастера Грининга.

– Я должен допросить его, но я буду осторожен.

– Хоть Элиас и такой неотесанный, но был предан своему хозяину. Он хочет, чтобы убийц нашли.

– И он может дать важные показания. Насколько я понимаю, Элиас сорвал первую попытку нападения на типографию за несколько дней до убийства.

– Да. Он единственный это видел, но определенно поднял тревогу и созвал других подмастерьев, – сказал Оукден и, немного помолчав, добавил: – Я вам скажу одну странную вещь, поскольку сомневаюсь, что Элиас об этом расскажет. За несколько дней до убийства мастер Грининг с друзьями, включая Элиаса, собрались на свою вечернюю дискуссию. Спор у них вышел особенно громкий. Окна у них были открыты, и у меня тоже, и какой-нибудь проходящий стражник мог услышать их с улицы. Хотя здесь даже стражники – реформаторы.

Я знал, что во многих лондонских приходах люди все больше обособляются в реформаторских и традиционалистских кварталах.

– Все на этой улице склоняются к реформизму? – уточнил я. – Мне известно, что это так для многих печатников.

– Да. Но то, что я услышал, было бы опасно в любом квартале. Я рассердился на них, так как если бы их арестовали, то и меня бы тоже стали допрашивать, а у меня жена и трое детей, о которых надо думать. – Голос моего собеседника слегка дрогнул, и я понял, как беспокоили его бездумные разговоры соседей. – Я вышел на улицу и хотел постучать им в дверь, сказать, что нужно соблюдать безопасность – свою и мою. А когда подошел к двери, услышал, как голландец – у него характерный акцент – говорит о каком-то человеке, который скоро прибудет в Англию, и якобы этот человек – посланец самого Антихриста, и он сокрушит и уничтожит наше королевство и обратит истинную религию в прах. Они называли имя, какое-то иностранное имя. Я не уверен, что правильно расслышал.

– Что же вы расслышали?

– Оно звучало как-то вроде «Джурони Бертано».

– Звучит по-испански – или по-итальянски.

– Вот все, что я услышал. Я постучал в дверь, попросил их говорить потише и закрыть окна, пока все не оказались в Тауэре. Они не ответили, но, слава богу, закрыли окна и умерили голоса. – Печатник бросил на меня испытующий взгляд. – Я рассказал вам это только потому, что знаю, в какой опасности оказалась королева.

– Я искренне благодарен.

– Но я все не могу понять одной вещи, – сказал Оукден. – Зачем радикалам красть книгу королевы Екатерины, тем самым подвергая ее опасности?

– Я бы тоже хотел это знать.

– Я определенно не слышал, чтобы они упоминали имя королевы. Но, как я сказал, кроме того единственного вечера, когда я услышал про Джурони Бертано, обычно до меня доносились только отдельные фразы. – Джеффри вздохнул. – В наши дни нигде не безопасно.

За дверью послышались шаги, и мы с Оукденом тревожно переглянулись. Дверь открылась, и вошел явно довольный Николас.

– Ты не мог постучать? – сердито сказал ему я. – Мастер Оукден, это мой ученик Николас Овертон. Я прошу прощения за его манеры.

Мой помощник, похоже, обиделся. Он поклонился хозяину дома и быстро повернулся ко мне:

– Извините, сэр, но я нашел кое-что в саду.

Я бы предпочел, чтобы он не выпаливал это перед Оукденом. Для его же безопасности печатнику было лучше знать как можно меньше. Но Николас продолжал:

– Я перелез через стену. Сад за стеной весь зарос высокой травой и ежевикой. Дом разрушен – похоже, это была монашеская обитель. Теперь там нашла жилье семья нищих.

– Это, юноша, был монастырь францисканцев, – сказал Джеффри. – После ликвидации монастырей много камней из него растащили для строительства, и этот участок никто так и не купил. В Лондоне по-прежнему избыток пустующих земель.

А Овертон уже тараторил дальше:

– Я посмотрел, нет ли каких-либо следов в высокой траве. Дождя с тех пор не было, а я хороший следопыт, я хорошо освоил это дело, когда охотился дома. И я заметил, что трава осталась примята, как будто по ней кто-то бежал. И в зарослях ежевики я нашел вот это. – Он вытащил из кармана обрывок кружева из тонкого белого льна с черной вышивкой, крошечными петельками и завитушками, и я увидел, что это обрывок с манжеты рубашки, какую мог себе позволить только джентльмен.

Оукден посмотрел на кружево.

– Тонкая работа, с виду лучший батист. Но вы заблуждаетесь, молодой человек: мой помощник ясно видел злоумышленников – они были в грубых шерстяных рубахах. Должно быть, кто-то еще проходил по саду и порвал рубашку.

Я повертел кружево в руке.

– Но кто в таком наряде будет бродить по заброшенному саду, заросшему колючками?

– Возможно, – сказал мой ученик, – совсем не бедные люди надели грубую одежду поверх рубашки, чтобы прохожие на улице не обращали на них внимания.

– Святая дева, Николас, – воскликнул я, – а ведь и правда!

И укравшие «Стенание» люди имели доступ к высшим лицам при дворе.

– Николас, ты поговорил с тем семейством нищих? – спросил я Овертона.

– Да, сэр. Это крестьянин с женой, из Норфолка. Их землю огородили для овец, и они перебрались в Лондон. Заняли одну комнату, где осталась крыша. Они меня испугались: думали, кто-то купил участок и послал юриста вышвырнуть их. – Молодой человек говорил о них с пренебрежением, и Оукден неодобрительно нахмурился. – Я спросил, не видели ли они кого-нибудь в день убийства. Они сказали, что проснулись от шума, когда какие-то люди бежали через сад. Какие-то двое с дубинами – большие молодые парни, один почти лысый. Они скрылись, перебравшись через дальнюю стену.

– Значит, Джон Хаффкин разглядел верно. – Печатник посмотрел на обрывок кружевной манжеты. – Меня это тревожит, сэр. Убийство могли совершить люди с положением.

– Да, может быть. Ты хорошо справился, Николас. Пожалуйста, мастер Оукден, держите это в тайне.

Джеффри горько рассмеялся:

– Могу поклясться, со всей готовностью.

Я засунул обрывок в карман и глубоко вздохнул:

– А теперь я должен допросить молодого Элиаса.

* * *

Подмастерье оторвался от возни со шрифтом на станке и сказал Оукдену, когда мы вошли:

– Хозяин, мы отстаем…

– У нас большой заказ, – пояснил Джеффри. – Однако, Элиас, эти джентльмены расследуют убийство мастера Грининга по поручению его родителей. Мы должны им помочь.

– Я Мэтью Шардлейк из Линкольнс-Инн, – представился я, протягивая руку.

– Элиас Рук. – Юноша прищурился. – Мастер Грининг говорил мне, что его родители – бедные люди. Как они могли позволить себе нанять юриста?

Это был смелый вопрос для простого подмастерья.

– Элиас, – предостерегающе проговорил Оукден.

– Я только хочу выяснить правду, что же на самом деле произошло, Элиас, и, если смогу, сделать так, чтобы убийцы мастера Грининга предстали перед правосудием, – проигнорировал я его вопрос. – Я бы хотел кое-что спросить у тебя.

Юноша по-прежнему смотрел подозрительно, и я ободряюще добавил:

– Насколько я знаю, в вечер убийства ты был дома.

– С матерью и сестрами. И приходил сосед. Я сказал это на дознании.

– Да. Еще мне известно, что до того ты сорвал нападение на жилище мастера Грининга.

– Это я тоже рассказал им. Я пришел на работу рано утром – было много работы, – а рядом с хибарой стояли двое, пытаясь открыть замок. Они держались тихо – думаю, знали, что мастер Грининг внутри.

– Но это были не те люди, которые напали на него потом?

– Нет. Старый Хаффкин описал тех, кто убил моего бедного хозяина: они были крепкие и высокие. А эти двое были совсем не такие. Один низенький и толстый, а другой худой, со светлыми волосами, и у него не хватало половины уха. Как будто отрублено мечом, а не большая дыра, как когда уши прибивают к позорному столбу.

– Они были вооружены?

– У них на поясе были кинжалы, но так бывает у большинства людей.

– Как они были одеты?

– В старых кожаных куртках.

– То есть в дешевой одежде?

– Да. – Элиас немного успокоился, увидев, что я повторяю старые вопросы. – Но нынче большинство так одеваются, когда богатые хапуги и знатные бездельники забирают все себе.

– Не дерзи моему хозяину, хам, – сказал Николас.

Я поднял руку. Мне не сложно было стерпеть мальчишескую дерзость, если это давало мне информацию. И я понял, что этот юноша, похоже, придерживается радикальных социальных взглядов.

– Когда случилось первое нападение? – спросил я. – Мне говорили, что за несколько дней до убийства.

– За неделю. В понедельник, пятого.

Я нахмурился, поняв, что это было до кражи «Стенания». Это не имело смысла.

– Ты уверен в дате?

Рук прямо посмотрел на меня.

– Это день рождения моей матери.

Я кивнул:

– И что ты сделал, увидев тех двоих?

– Что на моем месте сделал бы любой хороший подмастерье. Закричал «За дубины!», чтобы остальные парни на улице знали, что здесь беда. Несколько человек прибежали, хотя и не очень скоро – было рано, они, наверное, еще не встали. Если сомневаетесь, они подтвердят дату. Те двое уже скрылись – через стену сада позади мастерской мастера Грининга. Несколько человек бросились за ними, но не догнали. – Я подумал, что эти двое тоже перед нападением обследовали местность вокруг жилища Грининга, чтобы знать, куда бежать. – А я остался и постучал хозяину.

– И как он отнесся к этому, когда ты ему рассказал?

– Он встревожился. А вы как думали? – грубо ответил Элиас.

Николас предостерегающе на него посмотрел, но парень не придал этому значения.

– У твоего хозяина были какие-нибудь догадки, кто могли быть эти люди? – продолжил я расспросы.

– Он подумал, что это случайные воры. Но они, должно быть, связаны с теми, что пришли потом и убили его. Верно? – спросил подмастерье.

Я уловил в его голосе легкую дрожь. Несмотря на свою браваду, Рук был серьезно напуган. Но если на жилище Грининга напали за неделю до убийства, зачем же тот открыл дверь на стук двух убийц? Или его успокоила культурная манера, с которой пришедшие попросили открыть – ведь у одного из них была под грубой рубахой кружевная рубашка? Снова взглянув на Элиаса, я подумал, не знает ли он про книгу. Если знает, то он представляет опасность. И все же парень не спрятался, как, похоже, сделали трое друзей Грининга, а стал работать по соседству.

– Что тебе известно о друзьях твоего хозяина? – неуверенно спросил я. – У меня есть имена Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди.

– Я встречался с ними. – Подмастерье снова прищурился. – Хорошие, честные люди.

– Они могли бы дать отчет о своих перемещениях в ту ночь, – сказал я с ободряющей улыбкой, – но их нигде не видно уже несколько дней.

– Я тоже не видел их после убийства.

– Маккендрик – шотландская фамилия, – напрямик сказал Николас. – Совсем недавно мы воевали с шотландцами.

Рук гневно посмотрел на него.

– Паписты выгнали мастера Маккендрика из Шотландии за то, что тот называл душу папы вонючей менструальной тряпкой. А так оно и есть.

– Элиас! – одернул его Оукден. – Не говори таких слов в моей мастерской.

Я умиротворяюще поднял руку.

– А был мастер Грининг близок с какой-нибудь женщиной? Ведь твой хозяин был еще молодым человеком…

– Нет. С тех пор как его бедная жена умерла, он посвятил себя своей работе и служению Богу.

Я уже обдумывал, как бы ввернуть Элиасу вопрос о его участии в религиозных дискуссиях между его хозяином и друзьями, когда Овертон вдруг выпалил:

– А как насчет этого Джурони Бертано, которого, я слышал, мой хозяин упоминал наверху? Твой хозяин знал его?

На лице Рука отразился страх, и его напускная грубость моментально исчезла. Он попятился.

– Откуда вам известно это имя? – спросил он и посмотрел на Оукдена. – Хозяин, этих людей послал епископ Гардинер!

Не успел Джеффри что-либо ответить, как его подмастерье с покрасневшим от страха и злобы лицом закричал на меня:

– Подлый горбатый папист!.. – и с этими словами ударил меня по лицу, отчего я пошатнулся.

Парень бросился на меня и, учитывая его размеры, вполне мог бы меня покалечить, если б Николас не схватил его за горло и не оттащил в сторону. Юноша вырвался, вцепился в Овертона, и оба повалились на пол. Мой помощник схватился за меч, но Рук оттолкнул его и бросился в открытую дверь типографии, и его шаги загремели по лестнице. Я услышал крик жены Оукдена «Элиас!» и стук входной двери.

Через секунду Николас был уже на ногах и бросился вниз по лестнице вслед за беглецом. Оукден и я смотрели из окна, как мой ученик стоит на людной улице, глядя по сторонам, высматривая Элиаса, но тот уже скрылся. Парень знал эти улицы и переулки как свои пять пальцев.

Джеффри уставился на меня с изумлением и тревогой.

– Почему это имя вызвало у него такой ужас? Я никогда не видел Элиаса таким.

– Не знаю, – тихо ответил я, вытирая кровь со щеки.

Вернулся Николас.

– Убежал, – сказал он. – Вы ранены, хозяин?

– Нет.

Лицо печатника потемнело от гнева.

– Элиас так перепугался, что вряд ли вернется. – Он вперил взгляд в Овертона. – И теперь мне надо найти нового подмастерья, когда работа в разгаре… А все из-за того, что ты сболтнул это имя. Мастер Шардлейк, с меня хватит. Я больше не хочу заниматься этим делом. У меня есть работа, и на мне жена и дети.

– Мастер Оукден, мне очень жаль, – вздохнул я.

– И мне тоже. Мне жаль, и мне жутко страшно. – Переводя дыхание, Джеффри снова выглянул в окно. – А теперь, пожалуйста, уйдите. И прошу вас, больше не впутывайте меня в это дело.

– Я постараюсь обеспечить, чтобы вас больше не беспокоили. Но если Элиас все же вернется, не могли бы вы сообщить мне об этом в Линкольнс-Инн?

Оукден не обернулся, но устало кивнул.

– Благодарю вас, – снова сказал я. – Мне очень жаль. – Затем я повернулся к Николасу: – Пойдем, ты.

* * *

Я быстро пошел по Патерностер-роу. Лицо у меня болело от удара Элиаса. Скоро появится очень милый синяк.

– Нужно пойти к констеблю, – сказал Николас. – Побег подмастерья от хозяина – проступок…

– Мы еще не знаем, сбежал ли он, – ответил я. Кроме того, я не собирался вмешивать в это власти – во всяком случае, не посоветовавшись с лордом Парром. Остановившись, я повернулся к своему спутнику: – О чем ты думал, назвав это имя?

– Я услышал, как вы и мастер Оукден говорите о нем, когда подошел к двери. Это показалось мне важным. И я подумал, что будет неплохо припугнуть этого наглеца.

– Разве ты не видел, что под своей наглостью он скрывает страх?

– Я видел только, что он разговаривает с вами не так, как подобает неотесанному подмастерью с человеком вашего ранга.

– Да, Николас, ты помешан на рангах и классах, а Элиас раздражал тебя, и тебе захотелось поставить его на место. Я старался успокоить его, чтобы завоевать доверие этого паренька. Разве ты не знаешь поговорки, что не стоит пришпоривать коня сверх меры? Из-за тебя мы потеряли нашего самого ценного свидетеля.

Овертон, казалось, упал духом.

– Вы сказали, что я могу задавать вопросы.

– После того, как хорошенько их обдумаешь. А ты не раздумывал, ты просто реагировал на его поведение. Для юриста это самое страшное. – Я ткнул пальцем ученику в камзол. – Больше никогда у меня на службе не изображай из себя галантного джентльмена.

– Мне очень жаль, – сухо сказал молодой человек.

– И мне тоже. А уж как сожалеет бедный мастер Оукден…

– Похоже, это убийство затрагивает самые деликатные религиозные вопросы, – тихо проговорил Николас.

– Тем больше причин и вести себя деликатно, – проворчал я. – А теперь возвращайся в Линкольнс-Инн и спроси Барака, что там нужно делать. И ни слова о том, где мы были. Думаю, даже ты понимаешь всю важность конфиденциальности в этом деле. Теперь я тебя покину, у меня важное дело в другом месте.

Я повернулся к Овертону спиной и пошел прочь, к реке, чтобы взять лодку и добраться до Уайтхолла.

Глава 9

Я спустился по ступеням к Темзе. Вдоль берега стояло множество ожидающих лодочников, кричавших «Эй, на восток!» или «Эй, на запад!», обозначая, куда они намереваются плыть, вверх или вниз по реке. Я подозвал того, который собирался вверх, и он подогнал лодку к ступеням.

Мы проплыли мимо дворца Уайтхолл, и я попросил лодочника причалить к Вестминстерской пристани, чуть подальше. У Общей пристани Уайтхолла слуги выгружали из другой лодки огромные вязанки дров, вероятно предназначавшиеся для дворцовых кухонь. Мне снова вспомнилось о вчерашнем сожжении, и меня передернуло. Лодочник странно посмотрел на меня. Я опустил глаза и стал разглядывать его руки, поднимавшие и опускавшие весла. Это был молодой человек, но руки у него были натруженными и узловатыми. Я знал, что с годами лодочники приобретают болезненный артрит, суставы у них на руках теряют гибкость и застывают в согнутом положении. И это только ради того, чтобы перевозить богатых людей вроде меня куда им надо.

Мы миновали Королевскую пристань. Широкая крытая галерея, раскрашенная зеленым и белым, на пятьдесят футов выдавалась в реку и заканчивалась просторным крытым причалом, где причаливала королевская баржа. Наверху вытянулась длинная линия прекрасного дворцового фасада: его красная кирпичная кладка ярко горела на клонящемся к закату солнце, и свет рассеивался на выступах, богато отшлифованных бастионах с высокими застекленными окнами, а на южном конце виднелись покрытые лесами новые апартаменты леди Мэри. Я заплатил лодочнику и поднялся по Уайтхолл-роуд к западной стене дворца, к воротам. Мне было жарко в робе, я был весь в пыли, усталый и огорченный.

На этот раз меня никто не встречал, но мое имя было в списке, и стражник у ворот впустил меня. Я прошел под арку, пересек двор и поднялся по лестнице в помещение королевской охраны. Мое имя проверяли у каждой двери.

Я поднялся в королевскую приемную. Когда я вошел, слуга в коричневой робе пронес мимо серебряный кувшин с водой, и мы чуть не столкнулись. Я осмотрелся. Странно, впечатление фантастического великолепия немного ослабло, хотя я чувствовал присутствие королевских телохранителей в их красочных, словно кукольных мундирах. Но сами они были здоровенными молодцами с тяжелыми алебардами. Здесь я видел меньше молодых хлыщей, пришедших, чтобы попробовать попасться на глаза важным особам. Мой взгляд снова привлекла картина королевского семейства с квадратной основательной фигурой короля, контрастирующей с той гротескной жалкой фигурой, которую я недавно видел из окна.

Двое кандидатов в придворные играли в серебряные кости. Один из них вдруг вскочил и закричал:

– Ты жульничаешь! Ты третий раз подряд выбросил пятерку!

Другой встал и откинул в сторону свой короткий испанский плащ, чтобы освободить руку.

– Придержи язык! Ты оскорбляешь меня…

Тут же подошли два телохранителя, которые взяли хлыщей под руку.

– Мужланы, вы забыли, где находитесь! – прикрикнул на них один из стражей. – Вы посмели подумать, что здесь можно поднимать гам, как в обычной таверне? Убирайтесь, лорду-камергеру короля будет доложено об этом!

Игроков отвели к дверям, и все присутствующие в комнате проводили их взглядом.

И тут у меня захватило дыхание: я увидел двух человек в черных робах с золотыми цепями. Они вошли с лестницы и стояли, глядя на скандалистов. Обоих этих людей я видел на сожжении. Один из них был государственным секретарем Уильямом Пэджетом – его квадратное лицо хмурилось над русой бородой, обрамлявшей его странную, словно перекошенную прорезь рта. Худощавая фигура другого контрастировала с крепким сложением Пэджета, а на его худом лице играла сардоническая улыбка. Это был сэр Ричард Рич. Они не заметили меня, и я скорее проскользнул к двери в приемную королевы и шепотом назвал стражнику свое имя. Он открыл, и я проскочил внутрь. С другой стороны двери другой стражник в мундире со значком королевы вопросительно посмотрел на меня.

– Сержант Шардлейк, – сказал я, еле дыша. – К лорду Парру.

Дядя королевы уже ждал меня: кто-то снизу, видимо, уже доложил ему о моем прибытии. На фоне всей этой великолепной декорации и роскошных одежд придворных фигура Уильяма Парра в черной робе казалась скромной. Его наряд оживлял лишь значок королевы на груди и массивная золотая цепь на шее. Я низко поклонился.

– Пройдемте в мой личный кабинет, мастер Шардлейк, – сказал он.

Я вышел вслед за ним через другую дверь. Стражник, стоящий там, хотя и молодой, но уже с проседью в рыжей бороде, бросил на меня как будто бы особенно пронзительный взгляд. Потом лорд Парр провел меня по коридору. Наши шаги не были слышны на толстой циновке, покрывавшей здесь пол от стены до стены. Через приоткрытую дверь я заметил приемную Ее Величества и саму королеву, сидевшую за вышивкой у окна, сегодня одетую в красное, с несколькими фрейлинами, которые присутствовали там и накануне. Гардинер, спаниель графини Саффолкской, сидел на полу, играя с косточкой.

– Мы идем к личным покоям королевы, – сказал лорд Уильям. – Мой кабинет там. Королеве нравится, что я рядом, с тех пор как она вызвала меня весной из деревни. – Он открыл дверь в маленький темный кабинет с окном, выходящим еще на один двор. В этой комнатке на сундуках и маленьком столе аккуратными стопками лежали бумаги. – Вот, – сказал Парр, снимая со стула робу юриста из тонкого шелка и протягивая ее мне. – Переоденьтесь.

Я увидел, что на груди этого одеяния был пришит яркий значок королевы. Прежде чем занять место за столом, лорд подошел к окну и закрыл его. Потом предложил мне сесть.

– В летние дни я предпочитаю открытое окно, – с сожалением проговорил он, – но здесь никогда не знаешь, кто может подслушивать из соседнего окна. – Старик вздохнул. – Как вы, наверное, поняли, двор полон страха и ненависти. Здесь ни у кого нет дружеских отношений. Даже в семье – Сеймуры ругаются и царапаются, как кошки. Только семейство Парров едино, мы преданы друг другу, – с гордостью сказал он. – В этом наша сила.

– Вы здесь только с весны, милорд? – рискнул спросить я.

– Да. В последние годы я передал свои обязанности и оставался у себя в поместьях. Я уже старый человек и не всегда хорошо себя чувствую. Не так, как в молодости, когда служил королю. – Уильям улыбнулся воспоминаниям. – Как и мой брат, отец королевы. А мать королевы была фрейлиной Екатерины Арагонской. Парры долгое время были при дворе. Мать королевы умерла прямо перед тем, как разразилась буря королевского развода. Что ж, она оказалась избавлена от этого. – Он поднял взгляд – острые глаза под белыми бровями. – С тех пор я остаюсь in loco parentis[21] для моей племянницы и сделаю все, чтобы защитить ее. Когда она попросила вернуться ко двору, я приехал тотчас же.

– Понимаю.

– Я должен принять у вас присягу…

Лорд вытащил из выдвижного ящика Евангелие, и я торжественно поклялся служить королеве верно и честно. Парр коротко кивнул, вернул Евангелие на место и спросил:

– Ну, что нового?

Я вздохнул:

– Ничего хорошего, милорд.

Я рассказал ему, что первое нападение на жилище Грининга случилось до кражи «Стенания», что власти отказались от расследования и что друзья Грининга, похоже, затаились, и, может быть, они даже являются анабаптистами. По конец я объяснил, как сбежал Элиас. Все это были нехорошие известия, и мне пришлось рассказать про неосторожность Николаса с именем Бертано, хотя я и похвалил его за обнаружение обрывка кружев. Я принес этот обрывок с собой и теперь положил его на стол. Лорд Парр рассмотрел его.

– Тонкая работа, дорогая… Характерный черный узор. – Он перевернул лоскут. – Вышивальщик королевы, мастер Галлим, всю жизнь проработал в гардеробе королевы в замке Бэйнард и знает всех изготовителей кружев в Лондоне. Может быть, он сумеет выяснить, чья это работа.

– По обрывку манжеты?

– Такого качества – возможно. – Лорд нахмурился. – Подмастерье уверен, что первое нападение было до того, как «Стенание» пропало?

– Вполне. Мне очень жаль, что он убежал. Услышав имя Бертано, он пришел в ужас.

– Я никогда раньше его не слышал… Так, значит, Оукден подслушал, как они говорили об этом Бертано, что он посланник Антихриста и погубит страну?

– Определенно. И я считаю Оукдена честным человеком, – сказал я и, поколебавшись, добавил: – Он просит, чтобы теперь мы оставили его в покое, боится за свою семью.

– Все мы боимся, – резко ответил Парр. – И все же – уже одиннадцать дней, как книгу украли, и ни слова, ничего… Кто мог ее взять?

– Наверняка не религиозные радикалы.

– Но если б ее взял папист, книга была бы уже опубликована, и Бог знает, что стало бы с моей племянницей. Король очень строго смотрит на любой признак нелояльности. – Уильям закусил губу. – Нам нужно отыскать этого подмастерья. – Он строго посмотрел на меня. – Вы не должны были упустить его.

– Я знаю, милорд.

– А эти три товарища Грининга – они где-то спрятались?

– Похоже на то. Хотя они могли просто затихнуть на время. Констеблю известно, где они живут. Он присматривал за ними в этом году, как за возможными сакраментариями.

Лорд Парр сердито нахмурился, и на его бледных щеках выступили пятна.

– Божья кара эти крайние радикалы со своими безумными идеями! Они ставят под удар тех из нас, кто хочет реформ, но знает, что нужно действовать потихоньку. Они понятия не имеют о реальной политике. Может быть, и нет никакого Бертано, а это лишь фантом в их воспаленном воображении! – Уильям издал долгий вздох, успокаивая себя, а потом проговорил: – Вы должны разыскать этих троих дружков Грининга. Поговорите с ними, узнайте, что им известно. – Он снова нахмурился. – И если опять возьмете с собой своего ученика, пусть знает, когда надо держать язык за зубами.

– Можете быть уверены, милорд, я позабочусь.

Я сообразил, что это потребует еще больше работы, к тому же среди людей, которые могут быть опасны для тех, кого они считают своими врагами. Кроме того, я подумал о работе в конторе, которую не мог оставить подручным – предстоял осмотр стенной росписи по иску миссис Слэннинг, – и меня на мгновение охватила паника. Ощутив, что кресло подо мной покачнулось, я крепко вцепился в подлокотники.

– В чем дело? – резко спросил лорд Парр.

– Простите, милорд, я… Сегодня был тяжелый день, а вчера я присутствовал на сожжении. Иногда от усталости у меня бывает странное чувство – будто мир начинает качаться…

Я ожидал, что собеседник одернет меня за слабость и жалобы, но, к моему удивлению, он тихо проговорил:

– Королева говорила мне, что в прошлом году вы были на «Мэри Роуз», когда корабль затонул. Это была большая трагедия. Впрочем, при дворе не принято говорить об этом – королю кажется унизительным, что его любимый корабль потопили[22].

– Я потерял добрых друзей и сам чуть не погиб. Во времена сильного напряжения… Простите меня, милорд.

Лорд Уильям хмыкнул:

– Мне тоже иногда бывает нехорошо. Я давно страдаю от лихорадок, и они случаются все чаще. Иногда я так устаю… – Он пожал плечами, а потом натянуто улыбнулся. – Но мы должны идти вперед. Вы знаете девиз королевы?

– Приносить пользу во всем, что делаешь.

– И так и должно быть. Я знаю, это тяжкий груз, сержант Шардлейк.

– Спасибо, милорд, но вы считаете, что мне действительно лучше всего попытаться найти и допросить этих людей? Радикалы ко всем подозрительны. Они наверняка, как тот подмастерье, сочтут меня пытливым законником, чей хозяин покарает их.

Лорд Парр криво усмехнулся:

– Да, люди относятся с подозрением к вашему ремеслу; они думают, что юристы работают на своего нанимателя ради гонорара.

– Возможно, если кто-то попытается для начала связаться с этими людьми, кто-то известный своим сочувствием к ним, и скажет им, что юрист, который придет, – не враг… Больше им ничего не понадобится.

Старик кивнул:

– Вы правы. Помните молодого Уильяма Сесила?

– Конечно.

– Известно, что он имеет некоторые… контакты, скажем так. Он очень малозначительный сотрудник в Научном совете королевы, но я уже отметил его ум и приверженность реформам. Как и личные амбиции, весьма значительные. – Старый лорд снова сардонически улыбнулся. – Хорошо, я пошлю его разыскать этих людей и заверить их, что вы хотите только расспросить их об убийстве Грининга и не причините никакого вреда. Это все, что будет сказано мастеру Сесилу. О «Стенании» ему, конечно, ничего не известно.

– Это может помочь в наших поисках.

Парр погладил бороду:

– Так вы говорите, Грининг печатал лишь учебник французского, когда его убили?

– Да. Я тщательно обыскал типографию.

– Как вы сами понимаете, королева не имеет никаких связей с такими мелкими типографиями. Ее «Молитвы и размышления» отправили к королевскому печатнику, Джону Бертелету. – Он покачал головой, а затем решительно схватился за подлокотники и сказал: – А теперь я бы хотел, чтобы вы допросили некоторых слуг из окружения королевы.

– Да, милорд.

– Но сначала взгляните вот на это.

Уильям достал из своей робы маленький ключик на золотой цепочке.

– Я уговорил мою племянницу доверить его мне. Это тот ключ, который она носила на шее, от ее личного сундука.

Я взглянул. Ключик имел на бородке несколько зубцов разной величины.

– Похоже, такой ключ нелегко скопировать, – заметил я.

– Да. Сам сундук я велел перенести в надежное место, где его можно осмотреть. – Лорд Парр спрятал ключик в складках своей робы. – Ну, вы готовы допросить слуг? – Он твердо посмотрел на меня.

– Да, милорд. Простите, у меня была минута слабости.

– Хорошо. – Лорд сверился с бумагой у себя на столе. – Я проверил записи и выяснил, кто дежурил в тот вечер. Королева во второй половине дня была у себя в покоях. После обеда она пошла к себе в спальню, посмотрела книгу и снова подумала о ее уничтожении, а потом какое-то время изучала испанский – она стремится улучшить свое знание языков, это может оказаться очень полезно на дипломатическом поприще.

– Она часто остается одна во второй половине дня?

– Нет. Но когда день свободен, она любит воспользоваться случаем немного побыть одной – в этом дворце не всегда легко уединиться, – с чувством добавил Парр. – Потом, в шесть часов, ее вызвал король, и она вернулась в десять. За эти четыре часа «Стенание» кто-то украл. По словам стражи, в личные покои королевы в это время входили два пажа, в чьи обязанности входит убирать в комнатах и в галерее королевы, покормить Рига, спаниеля королевы, и ее птичек. Вы также допросите двух женщин, которые имеют более-менее свободный доступ в покои, – Мэри Оделл, фрейлину, которая служит королеве много лет, готовит ей постель и часто спит у нее в покоях, и дурочку Джейн, которую королева делит с леди Мэри. Джейн очень плохо соображает. Известно, что она входила в тот вечер в личные покои, где сидели несколько фрейлин, и хотела видеть мою племянницу, говоря, что у нее якобы есть что-то, что развлечет ее. Она не поверила, когда фрейлины сказали, что моя племянница у короля, а Джейн умеет поднять шум, если не добивается своего – королева и леди Мэри избаловали ее, – поэтому стража впустила ее в покои посмотреть самой. Она вышла через несколько минут. Вот и все.

– Сколько комнат в личных покоях королевы?

– Шесть. Умывальня, спальня, молельня, кабинет, ванная и столовая. И кроме того, личная галерея, где она часто прохаживается. Кстати, я лично осмотрел каждый дюйм каждой комнаты на случай, если книгу каким-то образом спрятали там. И ничего не нашел.

– Чтобы делать уборку каждый день, нужны два пажа?

Лорд саркастически рассмеялся:

– Разумеется, нет. Но это королевское хозяйство, здесь повсюду слуги в знак высокого статуса королевы. Есть еще двое, которые приходят убирать по утрам. Только у короля слуг больше.

– И обслуживающий персонал сменяется?

– Да. Существует очередность. Я понял, о чем вы подумали. Другой слуга мог узнать о существовании книги раньше? Но они не могли спланировать похищение заранее, так как никто не знал, что в тот вечер король вызовет королеву.

– Но он вызывает ее, наверное, довольно часто?

– Не каждый вечер. А в последние дни он по вечерам часто встречается со своими советниками и послами.

– Значит, книгу, должно быть, похитил кто-то из этих слуг, если только кто-то не спрятался в галерее.

– Никто не мог. Стража у дверей в личные покои проверяет всех, кто входит и выходит. Все абсолютно исключаются.

Я задумался.

– А сами стражники? Им можно доверять?

– Все отобраны королевой. Опять же, тут тоже существует очередность, и если б стражник покинул свой пост у дверей, это сразу заметили бы. В первую очередь претенденты в придворные, которые могли бы попытаться проникнуть туда, куда не положено. Нет, единственные, кто входил в отсутствие королевы, – это два пажа, Мэри Оделл и дурочка Джейн.

– Только четверо.

– Я вызвал и пажей, и обеих женщин. Под предлогом пропажи перстня, я бы хотел, чтобы вы проверили перемещения их всех в тот день. Пропажа драгоценного камня очень опечалила королеву. Она дала вам полномочия увидеться с Мэри Оделл наедине, но дурочку Джейн вы должны допрашивать в ее присутствии. Джейн так глупа, что перепугается и может надерзить. – Уильям нахмурился – очевидно, шутиха сильно досаждала ему.

– Очень хорошо, милорд.

– Леди Оделл – одна из четырех горничных. Это невысокая должность, но зато Мэри особенно близка к королеве. Она ее двоюродная племянница. Теперь в окружении королевы много дальних родственников, как раньше везде были Болейны и Сеймуры. Кроме того, что они зависят от нее, они также обязаны ей своими должностями, так что на их преданность можно рассчитывать. А на Мэри Оделл – особенно: она не только служит королеве, но и ее ближайшая подруга. Будьте с ней поучтивее. Что касается дурочки Джейн… – Старик склонил голову. – Есть два типа шутов: те, что искусны в добрых дурачествах, как королевский шут Уилл Соммерс, и дураки от природы, как Джейн. Она обладает большой свободой. Но и едким юмором. – Лорд Парр внимательно посмотрел на меня и мрачно заключил: – Никогда не знаешь, всегда ли дураки таковы, какими кажутся.

– И Джейн служит шутом также и у леди Мэри? Значит, она предана обеим.

– Я думал об этом. Уже десять лет, как леди Мэри покончила со своей строптивостью и согласилась с верховенством короля в делах Церкви. В религии она придерживается консерватизма, но все это время следует желаниям короля. Королева пыталась свести всех троих королевских детей вместе, однако хотя Мэри и любит малолетнего Эдуарда, она не любит леди Елизавету. – Уильям пожал плечами. – Можно понять: мать Елизаветы заняла место ее матери. Королева делала все, чтобы подружиться с Мэри. Они близки по возрасту и часто видятся.

– Но Мэри известна как противница реформ.

– Она избегала даже намеков на заговоры. Мэри не опасна. А теперь я вас покину. – Лорд Парр встал. – Пажей пришлют. Как я вам говорил, если допрос будет проводить кто-то из Научного совета королевы, а не я сам, это привлечет меньше внимания. Я вернусь позже. Да, пропавший перстень выглядит так: из чистого гладкого золота с квадратным рубином в центре и инициалами покойной падчерицы королевы Маргарет Невилл – MN – внутри кольца. – Он шагнул к двери. – Осторожнее с Адрианом Расселом, он может оказаться дерзким щенком. Потом я покажу вам сундук. Кстати, я слышал сегодня, что в следующем месяце король переезжает в Хэмптон-Корт. Туда уже послали крысоловов. Все вещи и все люди из королевских апартаментов отправятся туда на барже. Так что вы должны увидеть здесь все так, как оно было, пока это еще возможно.

* * *

Стражник ввел первого пажа, худого светловолосого паренька лет шестнадцати с заносчивыми манерами. На нем была красная ливрея со значком королевы на груди и черная шапка, которую он снял, когда вошел. Я строго посмотрел на него, как будто он был свидетелем противной стороны на суде.

– Ты Адриан Рассел?

– Да, сэр, Рассел Кендальский. Мой отец – дальний родственник королевы и имеет большие владения в Камберленде, – с гордостью проговорил юноша.

– А я сержант Шардлейк из Научного совета королевы, назначенный расследовать пропажу рубинового перстня, украденного из сундука Ее Величества в ее спальне. Ты слышал о краже?

– Да, сэр.

– Он был украден, когда королева была у Его Величества шестого июля, между шестью и десятью вечера. Ты был одним из дежурных в тот вечер?

Рассел дерзко посмотрел на меня:

– Да, сэр. Я и Гарет Линли пришли в шесть, принесли новые свечи, вымыли комнаты и надушили их новыми травами. Я ушел в восемь. Гарет остался. Убраться в спальне, – добавил он.

– А ты вообще входил в спальню королевы? – решительно спросил я.

– Нет, сэр, туда входил только Гарет Линли. – Я снова заметил в голосе Адриана нотку высокомерия. – Только одному пажу позволяется входить туда вечером, и была не моя очередь.

– Двое пажей делают уборку каждый день в течение двух часов?

– Это наше задание по расписанию. Мы должны следить также за галереей королевы и кормить там птиц.

Мне не понравился этот наглый юнец, и я холодно сказал:

– Может быть, это не всегда занимает полтора часа? Может быть, иногда вы присаживаетесь, отдыхаете?

– Как и все слуги, сэр.

– И мальчики любят трогать чужие вещи… Ты, может быть, помнишь: один уже украл что-то у королевы. И его приговорили к повешенью.

Рассел вытаращил глаза и начал громко возмущаться:

– Сэр, я бы никогда ничего такого не сделал! Я ничего не крал, клянусь! Я из хорошей семьи…

– Ты так говоришь. А ты видел кого-нибудь еще, когда был там? Или вообще что-нибудь необычное?

– Нет, сэр.

– Подумай. Подумай хорошенько. Вор мог оставить что-то не на своем месте, сдвинуть что-то…

– Нет, сэр. Клянусь. Я бы сказал вам, если б увидел что-то не на месте.

Молодой Рассел беспокойно потирал руки – его мальчишеская заносчивость быстро испарилась. Я не мог представить, чтобы этот молокосос мог оказаться замешан в похищении книги. Более мягким тоном я опросил его подробно о его передвижениях, а затем сказал, что он может идти. Адриан с облегчением стремглав вылетел из комнаты.

Второй паж, Гарет Линли, был напуган – я сразу это увидел. Он был того же возраста, что и Рассел, высокий и худой, с длинными, аккуратно причесанными волосами. Я предложил ему сесть и спросил о его обязанностях в спальне.

– Я вхожу туда, ставлю новые свечи в подсвечники, кладу новое белье на сундук, а потом меняю цветы и раскладываю в комнате свежие травы и лепестки. Кормлю Рига, собаку королевы, если он там, но в тот вечер его не было. Я, конечно, не притрагиваюсь к постели Ее Величества – это для ее горничных. В тот день, я думаю, дежурной горничной была Мэри Оделл.

Я кивнул:

– Ты кладешь белье на сундук. Тебе известно, что в нем хранятся ценности?

– Клянусь, сэр, я не притрагивался к нему! Полагаю, он был заперт.

– Ты когда-нибудь проверял, заперт ли он?

– Никогда, – ответил юноша. – Я предан Ее Величеству. – Он возвысил голос, и я снова уловил в нем нотку страха.

Тогда я принял более дружелюбный тон.

– Ты не заметил чего-нибудь необычного в комнате в тот вечер? Может быть, что-то с сундуком?

– Нет, сэр. Уже темнело. Я принес лампу. – Паж нахмурился. – Но если бы что-то было не так с сундуком, я думаю, я бы заметил. В ту неделю я клал туда белье каждый вечер.

– Ты когда-нибудь видел тот украденный перстень?

– Нет. Мне говорили, что королева иногда носит его на пальце, но когда она проходит, я всегда низко кланяюсь, так что никогда его не видел.

– Очень хорошо. – Я поверил ему, но Гарет Линли, я был уверен, боялся чего-то более серьезного, чем мой допрос. – Ты сам откуда, мальчик? – непринужденно спросил я. – У тебя северное произношение.

Мой вопрос, похоже, еще сильнее встревожил юношу – его глаза забегали.

– Из Ланкашира, сэр, – ответил он. – Моя мать была когда-то фрейлиной Екатерины Арагонской. Это через нее моя семья получила свои земли. Она знала мать нынешней королевы, старую леди Парр.

– И так ты получил свою должность? Через связи своей семьи с матерью королевы?

– Да, сэр. Она написала лорду Парру, не найдется ли место для меня. – Дыхание Линли заметно участилось.

– Твои родители еще живы?

– Только мать, сэр, – сказал мальчик и немного помолчал в нерешительности. – Десять лет назад, после Северного восстания[23], отца посадили в Тауэр, и он умер там.

Я сосредоточенно обдумал это. Парень, чья мать служила Екатерине Арагонской и чей отец принимал участие в Северном восстании…

– Значит, история твоей семьи может заставить задуматься о твоих религиозных симпатиях, – медленно проговорил я.

Гарет сломался внезапно и полностью. Он чуть не упал со своего кресла и встал на колени, сжав ладони вместе.

– Это неправда! – воскликнул он. – Клянусь, я не папист, я верно следую королевским заповедям! Я постоянно говорю всем, если б только они оставили меня в покое…

– Встань, – ласково сказал я, жалея, что довел его до такого состояния. – Сядь обратно в кресло. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Ты сказал: «говорю всем». Кому это «всем»?

Паж отчаянно замотал головой – по щекам его текли слезы.

– Давай, Гарет! – подбодрил я его. – Если ты не сделал ничего дурного, тебе ничего не будет. А если сделал – и признаешься, – королева будет милостива.

Мальчик издал долгий неровный вздох.

– Я ничего не сделал, сэр. Но, как вы говорите, из-за прошлого моей семьи все думают, что я из тех, кто шпионит за реформаторами. Хотя лорд Парр и королева знают, что моя семья лишь хочет жить тихо и верно служить. Но после того, как я пришел во дворец… – Он опять замялся в нерешительности. – Один человек подходил ко мне, дважды, и спрашивал, не соглашусь ли я замечать, что могу, насчет королевы и сообщать тем, кто, по его словам, служит истинной религии. Я отказался, клянусь… – Юноша жалко уставился на меня. Его лицо распухло от слез, и я вдруг понял, как выгляжу в глазах невинного мальчика, ступившего в эту позолоченную, прекрасную выгребную яму.

– Ты доложил об этом вышестоящим? Лорду Парру?

– Нет, сэр, не посмел. Тот человек, он… напугал меня.

– Когда это случилось?

– Как только я пришел, прошлой осенью. Потом снова, в апреле, когда началась охота на еретиков.

– Два раза подходил один и тот же человек?

– Да, и я не знал его. Я рассказал одному из пажей, и тот сказал, что такое бывает, когда впервые появляешься при дворе, – подходят от одной стороны или другой, и если хочешь уберечь свою шкуру, лучше сказать «нет». Подходит всегда кто-нибудь неизвестный при дворе, слуга кого-нибудь из больших людей, но не из дворца.

– Как его звали?

– Он не сказал. Первый раз он подошел ко мне на улице. Второй раз ждал меня у дома, в котором я бываю. Что-то в его лице напугало меня. – Мальчик потупился, стыдясь своей слабости.

– Можешь его описать?

Линли снова поднял на меня глаза и понял, что сейчас все решится.

– Ему было за двадцать, худой, но жилистый и сильный. Одежда на нем была дешевая, но говорил он как джентльмен. Помню, что у него не хватало половины уха, как будто ему отрубили его в бою. – Гарет содрогнулся.

Отрублено пол-уха, как и у одного из тех, кого спугнул Элиас, когда они в первый раз пытались проникнуть в типографию. Я постарался не выказать своего возбуждения, а паж продолжил:

– Оба раза он говорил, что если я соглашусь шпионить за королевой, то заслужу благодарность очень значительной персоны в королевстве, что этот человек наградит меня и продвинет мою карьеру при дворе.

– Конечно, заманчивая перспектива, – заметил я.

– Нет. – Гарет вовсю замотал головой. – Теперь я хочу лишь как можно скорее убраться отсюда.

– Ты правильно сделал, что сказал мне, – попытался успокоить его я. – Тебе нечего бояться. А потом, когда ты отказал этому человеку во второй раз, ты видел его снова?

– Никогда. Мне говорили, что если тебя не удается совратить, они отступают. Я бы хотел уехать домой к моей семье, сэр, – добавил парень тонким голоском. – Без позора.

– Думаю, это можно устроить.

Гарет шелковым рукавом вытер лицо. Я мог только сочувствовать его слабости. Окажись я сам на его месте в этом возрасте, моя реакция, вероятно, была бы такой же. Я отпустил его и, оставшись в одиночестве в кабинете лорда Парра, подумал: «Наконец-то ниточка!»

Глава 10

Мэри Оделл была высокой полной женщиной чуть за тридцать. На ней была черная шелковая ливрея, а на ее светлых волосах – шляпка со значком королевы. Черты лица ее отличались мягкостью, и во всем ее облике было что-то материнское, хотя она не носила обручального кольца. Зеленые глаза Мэри были остры и настороженны. Я встал и, поклонившись, предложил ей сесть. Она села, сложив руки на коленях, и стала с любопытством и, подумалось мне, с удивлением разглядывать меня.

– Я сержант Мэтью Шардлейк, – представился я.

– Я знаю, сэр. Королева рассказывала о вас. Она считает вас честным и очень умным человеком.

Я почувствовал, что краснею.

– Простите, что побеспокоил вас, миссис Оделл, но я должен поговорить со всеми, кто был в покоях королевы в тот вечер, когда украли перстень.

– Разумеется. Ее Величество просила меня помогать вам всеми средствами.

– Лорд Парр говорит, что вы уже какое-то время служите горничной и являетесь подругой королевы.

– Мы в родстве. Я знала Ее Величество еще до того, как она стала королевой. – Мэри Оделл чуть заметно улыбнулась веселой улыбкой, как часто улыбалась сама королева в более счастливые дни. – Хорошо быть в подчинении у человека, достигшего такого высокого положения. – Она немного помолчала, а потом продолжила уже серьезным тоном: – Но моя преданность Ее Величеству гораздо глубже, чем просто благодарность за должность. Она дарит мне свое доверие и дружбу, и я честно говорю ей, что умру за нее. – Миссис Оделл глубоко вздохнула. – Она о многом мне рассказывала, что случилось в последние месяцы. О своих… бедах.

– Понимаю.

Но, конечно, Екатерина рассказывала Мэри не о «Стенании». «Это было бы слишком опасно», – подумал я.

Оделл с лукавым видом посмотрела на меня.

– Королева, похоже, очень огорчена утратой перстня. Она любила милую Маргарет Невилл, но, кажется, как-то уж очень подавлена этой пропажей. – Я понял, что эта умная женщина догадывается, что тут замешано нечто большее, чем пропажа драгоценности, но не стал комментировать ее слова.

– Насколько я знаю, в тот вечер вы были ее горничной. И – прошу меня извинить – иногда вы делите с королевой постель.

– Да, бывает. Ради компании, когда моя госпожа чувствует себя одинокой или расстроенной.

– Не могли бы вы рассказать мне, что случилось, когда вы пришли приготовить королеве спальню в день пропажи ее перстня? Что-то хоть совсем немного необычное из увиденного или услышанного может оказаться полезным.

Мэри кивнула, словно одобряя мой переход к сути дела.

– Я занимаю две комнаты в апартаментах у ворот. В тот вечер я вышла оттуда, пожалуй, минут на десять раньше обычного, почти в девять. Я чувствовала себя усталой и хотела выполнить свои обязанности и уйти. Я перешла через двор в королевские апартаменты. Обычно пажи убираются в комнатах, а потом я вхожу, чтобы приготовить постель, убедиться, что в спальне все в порядке, и выложить ночную рубашку королевы и расчески.

– Перед этим один из пажей всегда убирает в спальне.

– Да.

– Эти пажи послушны? Мальчишки склонны к проказам.

– Пару раз я видела, как они играли в карты в галерее королевы, и доложила об этом гофмейстеру, но они не осмелятся на какую-нибудь действительную шалость в покоях королевы. В тот вечер пажи довольно хорошо выполнили свою работу. Один из стражников сказал мне, что королева у короля. Иногда по возвращении она любит поговорить со мной, поэтому, уходя обратно к себе, я сказала ему, что приду, если понадоблюсь ей. Должна сказать, сержант Шардлейк, это был совершенно обычный вечер. Ничего необычного, ничего вне заведенного порядка. Разве что… – Дама наморщила нос. – В спальне был какой-то неприятный запашок. Совсем слабый, еле уловимый.

– Какой запашок?

– Прошу прощения, запах нечистот. Я подумала, что это с реки, и закрыла окно. Потом внимательно осмотрела комнату с лампой, но ничего не заметила. Как я сказала, запах был очень слабый.

– А не заметили ли вы чего-нибудь необычного с личным сундуком королевы? С тем, где хранился перстень?

– Как обычно, паж сложил на сундук белье. Никаких нарушений. – Оделл помолчала, а потом проговорила с чувством: – Я бы хотела помочь вам в этом больше, сэр, учитывая расстройство королевы. Но ничего такого не было.

– Вы когда-нибудь заглядывали в этот сундук?

– Несколько раз. Иногда королева доставала оттуда при мне свои драгоценности или неоконченное письмо. Она всегда носила ключ на шее. – Голос горничной стал печальнее. – Но не в последние месяцы. В последнее время Ее Величество, похоже, не хотела, чтобы я заглядывала туда.

Мне пришлось отвлечь ее, хотя для этого потребовалась ложь.

– Иногда, когда люди находятся какое-то время в напряжении, как, я знаю, было с королевой, какая-нибудь не очень серьезная неприятность вроде пропажи перстня, подаренного любимым человеком, может лишить человека душевного равновесия.

Моя собеседница кивнула:

– Это верно. – Однако она все-таки посмотрела на меня проницательным взглядом.

– Значит, вы совершенно уверены, что ничего необычного в тот вечер не было?

Мэри Оделл крепко задумалась, а потом сказала:

– Кроме запаха, который быстро пропал, только одна мелочь – такая незначительная, что я не знаю, стоит ли говорить о ней.

– Какая? – Я подался вперед за столом лорда Парра. – Любая мелочь может оказаться полезной.

– Я сказала вам, что пришла из своих комнат. Вы уже заметили, сколько охраняемых дверей нужно пройти в этом дворце – при входе в помещение стражи, в приемную, в апартаменты и в личные покои. Когда наступает моя смена, меня всегда включают в список. Иногда какой-нибудь новый стражник спрашивает, кто я такая, проверяет, есть ли я в списке, и делает пометку против моего имени. Я не жалуюсь, это их обязанность. Но в апартаментах королевы почти все стражники меня знают, и они просто отмечают мое имя, когда я прохожу. В тот вечер у двери в личные покои стоял стражник, которого я часто там видела, его зовут Захари Годжер. К моему удивлению, он остановил меня и сказал, что не может найти моего имени в списке. Я велела ему прекратить глупости, но ему пришлось дважды просмотреть список, прежде чем он нашел мое имя и пропустил меня. И Годжер говорил громким, грозным голосом, не так, как подобает разговаривать с леди моего положения. – В тоне горничной проскользнуло негодование. – Я подумала, не пьян ли он, но от него не пахло спиртным, да и начальник стражи, прежде чем допустить охрану к несению дежурства, всегда проверяет, что стражники трезвы и их обмундирование и оружие в порядке.

– Это звучит действительно странно, – согласился я. – Надо будет обсудить это с лордом Парром. – Я встал и поклонился. – Благодарю вас за потраченное время.

Миссис Оделл встала.

– Меня просили провести вас в личную молельню королевы. Там вы встретитесь с королевой. Насколько я понимаю, вы должны поговорить с дурочкой Джейн.

– Это так.

Снова след лукавой улыбки, как у королевы Екатерины.

– Желаю вам в этом удачи, сэр.

Дама открыла дверь, и я пошел вслед за ней.

* * *

Мы направились по коридору. В воздухе благоухало розами и лавандой – аромат исходил от лепестков, разложенных на стенных панелях. Через открытую дверь в конце коридора я заметил бесконечно длинную, ярко раскрашенную галерею с высокими стенами и птиц в клетках, издававших приятный щебет. Галерея королевы, предположил я.

Мэри Оделл постучала в боковую дверь и, не дожидаясь ответа, предложила мне войти. Я оказался в личной комнате для молитв. Обстановка здесь была безупречно ортодоксальной – на стенах богатая роспись, как повсюду во дворце, алтарь покрыт вышитым холстом, а в нишах горят свечи. Королева позаботилась, чтобы в ее личной молельне не было никаких видимых признаков реформизма, которые враги могли бы использовать против нее.

Мэри обернулась в дверях:

– Королева и Джейн скоро будут.

– Спасибо, миссис Оделл.

Неожиданно горничная наградила меня обаятельной улыбкой.

– Я знаю, что вы сделаете все, чтобы помочь королеве. Да поможет вам Бог в ваших усилиях, сержант Шардлейк!

– Вы очень добры.

Дама удалилась, шурша шелковыми юбками, и я остался один. Вдали еле слышались голоса – обычный дворцовый гул. Я подумал, что наконец нащупал какую-то почву под ногами. Человек с половиной уха, участвовавший в первом покушении на Грининга, был связан с кем-то наверху, странный эпизод с Мэри Оделл и стражником также нужно расследовать… Даже этот странный запашок нужно обдумать. А теперь мне снова предстояла встреча с королевой. Я посмотрел на одну красную свечу в нише и на мгновение ощутил странное чувство удовлетворения.

Циновка была такой толстой, что я не услышал приближающихся шагов и вздрогнул, когда дверь отворилась. Вошли четыре женщины, но королевы Екатерины среди них не было. Две дамы были молоды, в роскошных платьях с длинными рукавами, а две другие, вдруг понял я, были знакомы мне по огромному портрету короля и его семьи. Одна из них была маленькой круглолицей женщиной, стоявшей позади леди Мэри в дверном проеме, а другая – самой леди Мэри. Маленькая женщина – я догадался, что это, должно быть, и есть дурочка Джейн – принесла с собой жирную белую утку, которая теперь шлепала рядом с нею на кожаном поводке.

Джейн стояла отдельно от других и отличалась сравнительно простым платьем, хотя ее серая накидка с высоким воротником и белый чепец были из самой лучшей материи. Ее голубые глаза обежали молельню и бессмысленно и испуганно уставились на меня. Рядом с нею, такая же невысокая, но в роскошных одеждах, стояла и с царственной властностью рассматривала меня леди Мэри. Я поклонился чуть ли не до самого пола, и мое сердце бешено заколотилось.

– Выпрямитесь, мастер законник. – Голос дочери Генриха VIII оказался звучным и на удивление низким.

Я взглянул на старшую из детей короля. Мне было известно, что дочь Екатерины Арагонской была намного старше леди Елизаветы и принца Эдуарда; ей перевалило далеко за двадцать, а со своими тонкими, узкими чертами лица она казалась еще старше. Ее темно-рыжие волосы покрывало усыпанное бриллиантами круглое арселе, а зеленая мантия была расшита гранатами – распространенный узор, но также и эмблема ее давно умершей отвергнутой матери. Маленькие красивые кисти ее рук играли золотым ароматическим шариком на поясе.

– Простите, миледи, – сказал я, – я не знал…

Принцесса кивнула и улыбнулась – милой улыбкой, хотя ее темные глаза смотрели холодно и настороженно. Несмотря на свои спокойные манеры, она показалась мне человеком, который всю жизнь был настороже. Леди Мэри взмахнула рукой.

– Я знаю, вы ожидали королеву. Но мой отец позвал ее посидеть с ним немного. Когда пришла Мэри Оделл, чтобы забрать Джейн, та была со мной, и я сказала, что сопровожу ее вместо королевы. – Она насмешливо посмотрела на меня. – Полагаю, вас попросили расследовать случай с украденным перстнем королевы.

– Совершенно верно, миледи. Меня попросил лорд Парр.

Мэри сделала движение своими худенькими плечами – как будто пожала ими.

– Я что-то смутно слышала об этом. Но в последние дни я была занята надзором за строительством моих новых апартаментов. – В ее голосе проскользнула нотка гордости. – Как видите, я привела с собой двух моих фрейлин, для приличия. – Она не представила их, но продолжала обращаться ко мне. – Я удивлена, что бедняжку Джейн будут допрашивать. – Мэри с нежностью посмотрела на маленькую женщину, которая с умоляющим видом посмотрела на нее и проговорила тонким голоском:

– Я не сделала ничего дурного, миледи.

Я задумался, в самом ли деле Джейн такая тупая и пугливая или притворяется, и не смог ответить на этот вопрос. В ее круглом, как луна, лице было нечто необъяснимо странное – то ли потому, что ее ум работал не так, как следует, то ли потому, что она была искусной актрисой. А может быть, имело место и то и другое.

– Так пожелала королева, – сказал я, – потому что Джейн – мне казалось, что здесь было принято называть шутиху христианским именем – была одной из тех четырех человек, кто входил в спальню Ее Величества в тот вечер, когда пропал перстень. – Вас ни в чем не подозревают, – успокоил я дурочку. – Просто мне нужно знать, не заметили ли вы чего-нибудь необычного…

Меня прервал неожиданно резкий голос леди Мэри:

– Я требую, чтобы вы задавали все вопросы Джейн через меня, сэр, как, я уверена, потребовала бы и королева. Я не дам ее запугивать. – Она слегка сдвинула брови, что две ее фрейлины тут же скопировали. Утка натянула поводок, желая обследовать травы в углу.

– Тогда я прошу вас, миледи, спросить Джейн, куда она ходила и что, может быть, видела, когда вошла в личные апартаменты королевы шестого июля.

– Ну, Джейн, – ободряющим тоном спросила леди Мэри, – ты помнишь что-нибудь?

Прежде чем ответить госпоже, дурочка бросила быстрый взгляд на меня.

– Я хотела показать королеве новый трюк, которому научила Утю – искать травку, которую я спрятала. Но фрейлины не пустили меня в покои, сказали, что ее там нет. – К моему удивлению, тут Джейн по-детски топнула ногой и закричала: – Они часто не пускают меня к королеве, хотя только я могу отвлечь ее, когда она грустит! Она часто грустит в последнее…

Мэри подняла руку, и шутиха тут же замолкла.

– Да, – сухо сказала Мэри. – Часто. А теперь такой шум вокруг пропажи перстня. – Мне подумалось, что как королева ни старалась подружиться с детьми короля и подружить их друг с другом, по крайней мере, в отношении старшей принцессы ее успех оказался весьма ограниченным.

– Он имел огромную ценность лично для нее, – пробормотал я. – Миледи, если Джейн могла бы сказать, куда она заходила…

Мэри повернулась к Джейн и терпеливо проговорила:

– Когда ты прошла мимо фрейлин в личные покои, куда ты там заходила? Видела что-нибудь странное?

– Я во всех комнатах искала королеву, – ответила Джейн. – А когда увидела, что ее и вправду нету, снова вышла. В ее покоях никого не было, пажи уже ушли, а Мэри Оделл еще не пришла.

– Значит, все хорошо, – сказала леди Мэри тоном, говорившим, что разговор закончен, и дурочка бросила на меня быстрый торжествующий взгляд.

Но я не сдался.

– Не заметила ли она чего-нибудь необычного в спальне? Может быть, чего-нибудь, касающегося личного сундука королевы, где она держала перстень и другие драгоценности?

– Нет. Ничего, – ответила Джейн – мне показалось, слишком быстро. – Королева никогда меня к нему не подпускает. Миледи, этот горбун пугает меня! – Мне показалось, что она лжет, и по перемене в лице леди Мэри я понял, что та тоже это увидела.

– Королева будет очень благодарна за любые сведения, – рискнул продолжить я.

Принцесса посмотрела на Джейн.

– Не волнуйся, дорогая. Ты знаешь, что я вижу, когда ты хитришь. Скажи этому джентльмену все, что тебе известно, и даю слово, тебе ничего не будет.

Дурочка покраснела и, как ребенок, засунула в рот палец.

– Джейн… – В голос Мэри прокралась строгая нотка.

– Это грубо, это нехорошо! – выпалила та.

– Что нехорошо, Джейн?

Повисла долгая пауза. Наконец шутиха выговорила:

– Когда я вошла в спальню, посмотреть, нет ли там королевы…

Я подался вперед.

– Да? – поощрила ее леди Мэри.

– Со мной была Утя, и…

– И?

– Она нагадила на пол.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Так вот как объясняется запах!

– Небольшое пятнышко дерьма на циновке, – продолжала Джейн. – Я боялась, что господин гофмейстер прогонит Утю, и потому взяла тряпку и смыла пятно водой из чаши с розовой водой королевы. Запах трав в комнате был такой сильный, и я думала, что вони не заметят. И тут же ушла и никому не сказала. – Она вдруг дернула утку за поводок и подтащила к себе с такой силой, что могла сломать ей шею, а потом нагнулась и обняла ее. Та, насколько это возможно для неразумной птицы, удивилась. – Не позволяйте этому горбуну сообщить королеве, прошу вас! Я люблю Утю.

– Никто не скажет, Джейн, – успокоила ее леди Мэри и посмотрела на меня. Ее губы слегка дернулись, и я понял, что эта женщина обладает качеством, о котором я раньше не догадывался, – чувством юмора. – Вы удовлетворены, мастер законник?

– Разумеется, миледи.

– Я позволю вам доложить лорду Парру о провинности утки, – торжественно произнесла Мэри. – Но только при условии, что Джейн не разлучат с ней.

– Разумеется, миледи.

– Тогда мы оставляем вас вашим делам.

Одна из фрейлин помогла шутихе подняться, а другая открыла дверь для леди Мэри. Я снова низко поклонился. Они ушли, и утка поковыляла следом на своих желтых перепончатых ногах. Когда я выпрямился, принцесса обернулась, посмотрела на меня и чуть заметно сардонически улыбнулась. Дверь закрылась. Я стоял, потрясенный неожиданным и смешным оборотом событий. Смешным? Я не мог удержаться от мысли, не стал ли просто жертвой тщательно разыгранной сцены и не знала ли Джейн больше, чем сказала. Если это так, то она совершенно великолепная актриса. Но у меня не было доказательств этого, ни одного. Я подумал о ее детском поведении. Возможно, это и привлекало к ней королеву и леди Мэри, двух взрослых женщин, у которых нет и, скорее всего, не будет детей. Возможно, дурочка заменяла обеим ребенка, не более того. Но что-то в Мэри Тюдор вызывало во мне страх при мысли, что «Стенание» в итоге оказалось в ее руках. Я оставался в молельне со свечами и запахом ладана. Прошло полчаса, и свет за окном уже начал меркнуть, когда дверь открылась и вошел лорд Парр. Он хмурил брови.

– Мне сказали, что при встрече с вами Джейн сопровождала леди Мэри. Вы ничем не намекнули ей на книгу? – Он тревожно посмотрел на меня.

– Ни словом, милорд. – Я рассказал ему абсурдную историю про утку, то, что я узнал от пажа про человека с отрубленной половиной уха, и происшествие Мэри Оделл со стражником.

Старик кивнул:

– Я осторожно наведу справки. Человек с половиной уха служит важной персоне в королевстве…

– Причем этой персоной может быть и женщина.

Лорд Уильям внимательно посмотрел на меня.

– Вы имеете в виду леди Мэри? Что она могла в тот вечер послать дурочку Джейн украсть книгу?

– Мы должны абсолютно удостовериться, что королева ни словом не проговорилась Джейн о книге.

Парр покачал головой:

– Джейн всегда выглядела прирожденной идиоткой.

– Возможно. Однако ее речь, хотя и детская, льется вполне свободно. А перед дурочкой человек иногда может оказаться… недостаточно осторожен.

Мой собеседник кивнул, признавая это, но все же сказал:

– Королева не проговорилась бы. Во всяком случае, об этом. И как я уже говорил, леди Мэри в течение десяти лет строго следовала традициям. Тем не менее я поговорю с королевой насчет Джейн. Хотя даже это оставляет вопрос, как можно открыть сундук, не оставив никаких следов взлома. Сейчас королева еще у короля. Хорошая возможность осмотреть сундук. Пойдемте.

* * *

Окно в спальне королевы выходило на реку. Это была большая женская комната, здесь пахло благовониями, стояли цветы в вазах, а на полу были разбросаны вышитые подушки, чтобы можно было читать лежа. Главное место здесь занимала кровать с четырьмя столбами, но был также и стол – пустой, если не считать витиеватой чернильницы. Здесь королева и написала свое «Стенание грешницы». Рядом со столом стоял массивный сундук двух с половиной футов высотой, обитый сверху красно-золотым турецким ковром. На боку две вырезанные нимфы поддерживали тюдоровскую розу. На сундуке не лежало постельного белья – вечерний паж еще не приходил.

Лорд Парр с удивительной для человека его лет гибкостью опустился на колени, и я, заметно медленнее, последовал его примеру. Он постучал по сундуку сбоку, вызвав глухое эхо.

– Твердый кондовый дуб, – сказал Уильям. – Все ценности королевы перемещены в другое место.

Я изучил замок на сундуке. Он был маленьким, но очень крепким, врезанным прямо в дерево.

– Никаких царапин ни на металле, ни на дереве вокруг, – сказал я, проведя по нему пальцами. – Его открыли либо ключом, либо очень изощренной отмычкой.

– Я убрал драгоценности королевы в другое место, – повторил лорд Парр, осторожно открывая пустой сундук.

Я заглянул внутрь и наклонился, чтобы осмотреть замок изнутри; спина у меня болела после долгого дня. Внутри тоже никаких царапин.

– Я видел много сундуков для хранения ценностей, – сказал я. – В моем случае, в основном документов. Часто они имеют два или три замка и сложный механизм внутри.

Парр согласно кивнул:

– Да. Но этот сундук подарила королеве мать, и она очень привязана к нему.

Я посмотрел на него:

– Но ведь замок, очевидно, новый.

– Да, так и есть. Когда весной началась беда, королева заменила замки во всех шкафах и сундуках. Я спросил ее, не хочет ли она более сложный замок и для этого, но она сказала, что это может повредить сам сундук. Помню, как она сказала: «Если у меня лишь один ключ, а замок крепок, он, несомненно, надежен». Конечно, – добавил Уильям с ноткой горечи, – тогда я не знал, что лежит внутри.

– Кто изготовил новый замок? – спросил я. – Они могли сделать и еще один ключ.

Лорд покачал головой:

– Вы правы, это очевидно. Но этот замок сконструировал личный мастер королевы, как и все новые замки. Это очень надежный человек, он делал замки для всех королев в течение двенадцати лет, а на такой должности не держат человека, не заслуживающего доверия.

– Вы допросили его?

– Нет еще. И опять же, я думал, это лучше оставить вам. Но я не считаю его вероятным подозреваемым.

– Тем не менее он, очевидно, попадает под подозрение.

– Он работает в замке Бэйнардс. Думаю, в понедельник вы могли бы поехать туда и допросить его. И поговорить с вышивальщиком о той манжете. Конечно, завтра их не будет, завтра воскресенье. Это досадно, но даст вам день, чтобы отдохнуть и все обдумать.

– Спасибо.

Я был благодарен старику за заботу, но он продолжил:

– Что нам действительно нужно – так это специалист по замкам. Кто-нибудь не из дворца. – Старый лорд приподнял брови. – Ваш помощник Джек Барак известен своим опытом в таких делах. С тех пор, как его нанял лорд Кромвель.

Я глубоко вздохнул. Значит, лорд Парр наводил справки насчет Барака. Опыт моего помощника в таких делах был полезен много лет, и все же…

– Я бы лучше не привлекал его, – тихо проговорил я.

– Это может помочь королеве, – настаивал Уильям. – Бараку не обязательно знать, в чем дело, он даже не должен этого знать. Мы будем придерживаться истории с драгоценным камнем. Но теперь сундук пуст, я могу послать его в замок Бэйнардс, и он сможет взглянуть на него там в понедельник.

– Но он не считает себя большим специалистом…

Лорд Парр сурово посмотрел на меня:

– Он разбирается в замках. И имеет опыт в том, как работает королевское хозяйство – по крайней мере, его нижняя часть.

Я снова глубоко вздохнул:

– Я поговорю с ним завтра, посмотрю, что он скажет…

– Хорошо, – сказал Парр и бесцеремонно продолжил: – В понедельник в девять будьте в замке Бэйнардс. Сможете осмотреть замо́к, поговорить с мастером и вышивальщиком. Я обеспечу, чтобы Уильям Сесил тоже был там, он может рассказать вам, что ему удалось с этими религиозными фанатиками. – Он потер руки. – Мы потихоньку продвигаемся.

– И еще, – сказал я. – Тот, у кого сейчас книга, может в любой момент ее опубликовать.

– Знаю, – раздраженно ответил Уильям. – Каждый день я боюсь, что кто-то передаст ее королю. Или что какой-нибудь папист-печатник запустит ее в печать, чтобы раздавать на улицах. Это ведь небольшая книжка, уже можно было бы напечатать множество экземпляров. – Он покачал головой. – И все же проходит день за днем, и ничего не происходит. Кто-то ее прячет. Зачем? – Лорд вдруг показался мне старым и усталым. Он осмотрел спальню, а потом встал, хрустнув коленями. – Скоро придет вечерний паж, так что нам нужно идти. Отдохните завтра, мастер Шардлейк, у нас еще много работы.

Глава 11

Юристы со своими женами выходили из часовни Линкольнс-Инн медленно и важно, как всегда после службы – мужчины в черных робах и шапках, женщины в своих лучших летних платьях. Я тоже вышел под июльское солнце. Утро было свежим, так как ночью разразилась гроза, пробудив меня от тяжелого сна. Немного дождя хорошо для урожая. А теперь мне предстояло выполнить свое обещание зайти к Стивену Билкнапу. Когда я шел вдоль часовни, ко мне подошел казначей Роуленд с застывшей улыбкой на узком лице.

– Доброе утро, сержант Шардлейк, – бодро проговорил он. – Прекрасная служба.

– Да, мастер казначей. Поистине.

На самом деле я почти не слушал службу, хотя сегодня исполнялась годовщина со дня гибели «Мэри Роуз». Мне следовало молиться за души моих друзей и сотни других людей, которые тоже погибли тогда, хотя я больше не был уверен в существовании Бога, который бы выслушал меня. Но даже в это воскресенье я не мог отвлечь свои мысли от «Стенания».

Роуленд склонил голову набок, как пытливая ворона.

– Во время службы вы мне показались несколько утомленным. Надеюсь, это не результат присутствия на сожжении.

– У меня сейчас много дел, – не очень любезно ответил я.

– Что ж, инн с благодарностью отмечает ваше представительство в пятницу. А в следующем месяце могут быть новые публичные мероприятия, где вы сможете представлять нас снова.

– Вот оно как… – медленно проговорил я в страхе.

– Да нет, не экзекуции – празднования, – постно улыбнулся казначей. – Это пока конфиденциально. Но будет чудесно это увидеть. – Он кивнул, коротко поклонился и ушел.

Я посмотрел ему вслед. В следующем месяце. Даже завтрашний день теперь казался очень-очень далеким. Я прогнал казначея из своих мыслей.

Медленно, размышляя, я пересек двор. Из всего сказанного лордом Парром я вчера выделил три путеводных нити в большом запутанном клубке. Зачем человек с поврежденным ухом пытался проникнуть в бедную лачугу Грининга до того, как книга королевы была украдена? Как кому-то удалось залезть в сундук, не оставив никаких следов, когда единственный ключ был у королевы на шее? Мог ли замочный мастер сделать второй ключ? А еще – кто такой этот Джурони Бертано, который так напугал подмастерье Элиаса? Имя звучало как испанское или итальянское, и я задумался, не будет ли слишком рискованным спросить о нем Гая.

Я чуть не споткнулся о вывороченный из мостовой булыжник и сердито пнул его. Я спрашивал себя, правильно ли сделал, дав вовлечь себя в дело, которое запросто может оказаться смертельным. В голове один за другим проносились образы – рыдающий паж, рассказывающий о человеке с разрубленным ухом, который пытался завербовать его в шпионы, дурочка Джейн, дергающая за поводок свою утку, суровое лицо Мэри Тюдор… Я понимал, что если «Стенание» будет опубликовано, я окажусь в страшной опасности, так же как и королева с лордом Парром. И так же, как и те, кто работает со мной, помощники вроде Николаса Овертона. Я видел, как он стоял на другом краю часовни с прочими клерками, на голову возвышаясь над большинством из них. Николас выглядел немного помятым, как это часто случалось по воскресеньям.

Лучше всего защитить своих работников я мог, лишь сделав так, чтобы они знали как можно меньше правды. Ради этого по пути в церковь этим утром я сделал крюк и зашел к Джеку и Тамасин. Но приказ лорда Парра было не отменить.

Когда я пришел к ним, Джейн Маррис впустила меня и пошла будить Барака и его жену, которые еще спали. Мне было неловко сидеть в гостиной, слушая, как они копошатся наверху, одеваясь и раздраженно ворча. Джейн принесла вниз Джорджа. Он, хныча, посмотрел на меня печальными заплаканными глазами. Женщина отнесла его на кухню, и я услышал, как она начала там готовить завтрак.

Наконец Джек и Тамасин спустились. Я встал.

– Прошу прощения, что побеспокоил вас в такую рань.

Миссис Барак улыбнулась:

– Нам уже пора было вставать. Вы позавтракаете с нами?

– Спасибо, я уже позавтракал. Как ты себя чувствуешь, Тамасин?

– Тошнота как будто прошла, слава богу.

– Хорошо. Я ненадолго, мне нужно в Линкольнс-Инн, в церковь.

– Мы в этом отношении не утруждаем себя больше необходимого, – сказал Барак.

Я знал, что у них обоих в жизни хватало религии.

– А я вот если слишком долго не буду появляться в церкви, это будет замечено, – сказал я. – Кроме того, я обещал навестить Билкнапа.

– После всего того, что он вам сделал, нужно оставить его гнить, – сказал мой помощник. – Вы слишком мягкотелы.

Тамасин согласно кивнула:

– Это худший из людей.

– Ну, а мне, признаюсь, любопытно, что он хочет сказать мне.

– Любопытство сгубило кошку, сэр, – заметила Тамасин.

Я печально улыбнулся:

– У кошки девять жизней, и, похоже, я использовал еще не все. Джек, можно тебя на пару слов? Это касается… работы.

Бараки обменялись понимающими взглядами. Возможно, они, как и Роуленд, заметили на моем лице утомление.

– Мне нужно присмотреть за Джорджем, – сказала Тамасин. – У него режутся зубки. Ему надо дать пососать куриную косточку.

Когда она вышла, помощник бросил на меня проницательный взгляд.

– Молодой Николас был вчера очень подавлен. Он не рассказывал, где вы были, сказал, что вы не велели говорить. У меня такое впечатление, что вы его отчитали. Такое ему порой не помешает.

– Извини, что взвалил на тебя так много дел, – вздохнул я.

– Я разберусь с ними за несколько дней. Николас у меня поработает. Как я сказал, он держится скромно. Совсем на него не похоже. – Барак приподнял бровь; он догадывался, что что-то грядет.

Я набрал в грудь воздуха.

– Джек, боюсь, что я вляпался в одно… деликатное дело. Меня привлек лорд Парр, лорд-камергер королевы.

Мой собеседник нахмурился, а потом заговорил, сердито и в замешательстве:

– И что вас вечно тянет туда? При всех этих слухах о королеве в последние месяцы вам бы, уж наверное, лучше оставаться в стороне!

– Уже поздно. Дело касается украденного драгоценного камня.

Итак, ложь была произнесена.

Барак помолчал, а затем тихо проговорил:

– Вам нужна моя помощь? В свое время да, но сейчас… – Он посмотрел на дверь.

Да, подумал я. Тамасин, Джордж и второй, ожидаемый ребенок. Я прикусил губу.

– Там есть один небольшой аспект, в котором ты мог бы оказать помощь. Это не я предложил, мысль пришла лорду Парру. Извини.

– Я все еще пользуюсь репутацией в определенных кругах? – Голос Джека звучал удивленно, но в нем слышалось и удовлетворение.

– Похоже на то. В Уайтхолле есть сундук, из которого украли драгоценный перстень. К нему есть единственный ключ, который владелец постоянно носил на шее, и на замке никаких следов взлома.

– Вы видели сундук?

– Да. Вчера я провел в Уайтхолле изрядное количество времени.

– Чей перстень? – напрямик спросил Барак. – Королевы?

– Я не должен этого говорить. Сундук отвезли в гардероб королевы в замке Бэйнард, чтобы завтра в девять мы осмотрели его. Ты сможешь быть там, чтобы посмотреть за меня и сказать, что думаешь?

Джек посмотрел на меня долгим серьезным взглядом.

– И это все, что от меня требуется?

– Да.

– С моей стороны нет возражений. Но если Тамасин хоть на секунду подумает, что я снова ввязался во что-то опасное, она… – Барак покачал головой. – Она выйдет из себя. И будет права. – Он вздохнул. – Однако если такова воля камергера королевы…

– Да. И я обещаю, что не допущу, чтобы тебя впутывали дальше.

– Я почувствовал что-то нехорошее по вашему лицу, когда спустился. И Тамасин тоже. Вы сказали, у кошки девять жизней… Что ж, это уже может оказаться ваша девятая. Да и моя тоже.

– Я обязан королеве.

– Все дело в украденном камне? – Помощник искоса взглянул на меня. – Если так… В любом случае я приду. И не скажу Тамасин, хотя мне это не нравится.

– Да, это нужно держать в тайне.

Барак кивнул, после чего снова серьезно посмотрел на меня:

– Но помните: жизней только девять.

* * *

«Ложь, ложь…» – думал я, подходя к конторе Билкнапа, расположенной примерно напротив моей. Тут сзади послышался голос: кто-то позвал меня. Я раздраженно обернулся – что еще? – и, к своему удивлению, увидел Филипа Коулсвина, которого видел на сожжении, юриста, отстаивающего интересы брата Изабель Слэннинг. Я приподнял шапку.

– Брат Коулсвин, дай вам Бог доброго дня! Вы не были на службе в Грейс-Инн?

– Я хожу в свою местную церковь, – ответил мой коллега несколько скованно.

«Не иначе, к какому-нибудь радикально настроенному викарию», – подумал я.

– Я пришел сюда после службы, так как хотел с вами поговорить, – произнес тем временем Филип.

– Очень хорошо. Зайдемте ко мне? Это совсем рядом. Хотя у меня назначена другая встреча… – Я взглянул на закрытое ставнями окно Билкнапа. – Я не могу задерживаться надолго.

– Это не займет много времени.

Мы пошли ко мне в контору. Я отпер дверь и ввел Коулсвина в свой кабинет, скинул робу и предложил ему сесть. Он помолчал, глядя на меня своими чистыми голубыми глазами, а потом неуверенно сказал:

– Случается, сержант Шардлейк, что дело доходит до той точки, когда полезно конфиденциально поговорить с представителем противной стороны. – Он в нерешительности помолчал. – Если вы, как и я, считаете, что этот представитель хотел бы избежать необязательного раздувания конфликта.

– Дело о завещании миссис Коттерстоук?

– Да. Когда мы встретились позавчера, сержант Шардлейк, на том ужасном мероприятии на Смитфилдской площади… – Филип пару раз моргнул. – Я подумал: вот честный человек.

– Спасибо, брат. Но, строго говоря, честность означает, что мы должны представлять наших клиентов, какими бы трудными они ни были. Их желания должны быть на первом месте.

– Я знаю. Но разве это не по-христиански – уладить конфликт, когда это возможно?

– Если это возможно. – Мне вспомнились слова Гая, что некоторые конфликты не могут быть улажены, и слова Изабель о брате: «Если б вы знали, какие страшные вещи он совершил». – Я выслушаю, что вы хотите сказать, – добавил я. – И обещаю, ваши слова не выйдут из этих стен.

– Спасибо. В среду у нас осмотр стены с росписью. Вашему эксперту, конечно же, будет дано задание найти способы, как картину можно снять, не повредив.

– В то время как ваш, вероятно, скажет, что ее снять невозможно.

– Мой эксперт – честный человек.

– Как и мой.

– Не сомневаюсь.

Я улыбнулся:

– И все же оба работают, согласно данным им указаниям, за деньги. Боюсь, наиболее вероятный исход – патовая ситуация.

– Да, – согласился Коулсвин. – Такова природа системы. – Он вздохнул. – И потому плата экспертам будет добавлена к счету, и вырастет долг, и прибавится бумажной работы.

– Что говорит пословица? – криво усмехнулся я. – «Много писанины, мало содержания».

– Да.

И тут мой коллега рассмеялся. Думаю, он не хотел этого, а просто не выдержал неловкости. От этого его лицо, до того серьезное, стало совсем мальчишеским, и я обнаружил, что тоже смеюсь. Мы оба замолкли одновременно и с виноватым видом посмотрели друг на друга.

– Мы не можем остановить их свару, – сказал я, – хотя я был бы рад избавиться от этого дела. Скажите, между нами, мастер Коттерстоук так же ненавидит миссис Слэннинг, как она его?

Филип печально кивнул:

– Для Эдварда Коттерстоука высшее удовольствие – рассказывать мне, какая вредная, порочная и злобная женщина его сестра. И еще он называет ее предательницей, папской католичкой, которая втайне исполняет старые обряды. Меня познакомили с ним через мой церковный приход, я сейчас только что от него. – Коулсвин приподнял брови. – Мои обращения к его христианскому милосердию остались неуслышанными.

Я сочувственно кивнул:

– А миссис Слэннинг говорит мне, что ее брат – еретик и что она была бы счастлива увидеть его на костре. – Помолчав, я добавил: – И, боюсь, вас тоже.

Мой собеседник нахмурился:

– В наше время им бы лучше придержать языки. – Глубоко вздохнув, он посмотрел на меня: – Эдвард Коттерстоук не слушает никаких доводов. Его жена умерла, но я знаю, что его дети пытались отговорить его от тяжбы с сестрой. Безуспешно.

– Изабель – бездетная вдова, но даже будь у нее семья, сомневаюсь, что дети могли бы повлиять на нее тоже. Скажите, мастер Коулсвин, у вас нет какой-либо догадки, почему они так ненавидят друг друга?

Филип погладил свою короткую бородку.

– Нет. Эдвард только говорит, что его сестра с детства была злобным созданием. И все же, хотя ему нравится ее ругать – а мы с вами оба видели, как они стоят в суде, гневно сверкая глазами друг на друга, – у меня такое чувство, что Эдвард в некотором роде боится своей сестры. – Он немного помолчал. – Вы, кажется, удивлены, брат?

– Только потому, что миссис Слэннинг произнесла некоторые слова, заставившие меня думать, что она боится его. Как странно…

Хотя это было явное злоупотребление доверием, теперь я был уверен в честности Коулсвина и решил рассказать ему про упоминание Изабель каких-то загадочных вещей, совершенных Эдвардом. Он покачал головой.

– Не могу представить, что бы это могло значить. Мастер Коттерстоук – вполне почтенный гражданин.

– Как и миссис Слэннинг. А вас не поразила странная формулировка в старухином завещании? Это особое упоминание о картинах.

– Да. Она как будто хотела спровоцировать ссору между детьми, посмеяться над ними из могилы. – Мой коллега поежился.

– Она, должно быть, знала об их взаимной неприязни. Возможно, не только двое в этой семье ненавидели друг друга из-за бог знает какой старой обиды, а все трое – и мать тоже, – мрачно закончил я.

– Возможно. Но мне ничего не известно об их молодости. Знаю только, что их отец, мастер Джонсон, который на картине, умер вскоре после того, как его изобразили там. И что их мать вскоре снова вышла замуж, за Коттерстоука, который взял на себя бизнес ее прежнего мужа, но тоже вскоре умер и оставил все своей вдове. Других детей у нее не было, и Эдвард с Изабель взяли фамилию отчима.

– Это все, что известно и мне, – ответил я. – И это говорит, что отчим не был таким уж злым.

– Да. – Филип снова погладил бородку. – Если б мы выяснили, что привело их к этой…

– Но как? Вы заметили, что эти двое все время обвиняют друг друга, и всегда в общих словах, ничего конкретного?

– Да, – медленно кивнул Коулсвин.

Я услышал, как часы в инне пробили двенадцать.

– Брат, я должен идти на встречу. Но я рад, что вы зашли. Давайте каждый из нас подумает, что мы можем сделать. – Я встал и протянул посетителю руку.

Тот пожал ее.

– Спасибо, что поговорили со мной. Сколько юристов с радостью перевели бы это дело в Канцлерский суд ради личной выгоды!

Билкнап бы точно перевел, подумал я, разве что у него бы никогда не хватило терпения сносить придирки и язвительные замечания Изабель. Он всегда предпочитал всякие сомнительные земельные сделки, где все совершалось во мраке.

Коулсвин застенчиво улыбнулся.

– Чтобы закрепить наше согласие, может быть, вы окажете мне честь отужинать со мной и моей женой. В среду?

Я заколебался. Правила запрещают барристерам противостоящих сторон обсуждать своих клиентов у них за спиной, но не запрещают вместе ужинать. Иначе что бы осталось от нашей светской жизни?

– Буду рад, – согласился я. – Хотя сейчас я веду одно не связанное с этим дело, которое отнимает много времени. Могу я позволить себе вольность согласиться, но оставить за собой возможность отказаться в последний момент?

– Несомненно.

Я вздохнул:

– По сравнению с тем делом спор о завещании миссис Коттерстоук кажется не стоящим выеденного яйца.

– Да он такой и есть.

Я печально улыбнулся:

– Да. Но, к сожалению, не для наших клиентов.

Я проводил своего коллегу до дверей и видел в окно, как его приземистая фигура удаляется к воротам. Потом мои глаза переключились на закрытые ставнями окна Билкнапа, и я глубоко вздохнул.

Глава 11

(продолжение)

Я пересек двор дома Стивена Билкнапа, вспоминая его странное поведение прошлой осенью – те неожиданные попытки примирения, которые я отверг, поскольку не мог ему доверять. Я постучал в дверь, и мне открыл привратник.

– Меня позвали навестить брата Билкнапа, – сказал я ему.

Он мрачно посмотрел на меня:

– По словам его сиделки, это, наверное, последний день, когда его можно навестить. Я провожу вас.

Мы взобрались по длинной деревянной лестнице, минуя другие конторы, пустые по случаю воскресенья. Очень немногие барристеры жили при конторе. Я не был в комнатах Стивена несколько лет и помнил только, что там неопрятно и пыльно. Ходили слухи, что он хранил там свой сундук с золотом и по ночам перебирал монеты.

Привратник постучал, и дверь открыла пожилая женщина в чистом фартуке и коротком чепце на седых волосах.

– Я сержант Мэтью Шардлейк, – представился я.

Сиделка сделала книксен.

– А я – миссис Уоррен, мастер Билкнап нанял меня сидеть с ним. Он получил вашу записку, – сказала она и продолжила тем же холодным безучастным тоном: – У него большая опухоль в желудке, и доктор говорит, что ему осталось недолго. Еще день или два.

– У него нет родных, кого можно вызвать?

– Он не хочет ни с кем общаться. Думаю, у них случился какой-то разлад много лет назад. Когда я спросила его, он ответил, что не видел свою семью со времен прежнего короля.

Я прикинул, что с тех пор прошло около сорока лет. Тогда Билкнапу не было и двадцати. Возможно, еще одна семейная свара – вроде той, которую я только что обсуждал.

Женщина посмотрела на меня с любопытством:

– Вы единственный, кого он хотел увидеть. Кроме доктора и строителя, сюда никто не приходил.

«Строителя?» – удивился я, а сиделка тем временем продолжала рассказывать:

– Если не считать священника. Сегодня утром мастера Билкнапа соборовали. – Значит, его смерть была действительно близка. – Я проведу вас к нему, – сказала миссис Уоррен, ведя меня по пыльному коридору, и вдруг понизила голос: – Он не хочет открывать ставни, не знаю почему. Предупреждаю, у него в комнате плохо пахнет.

Она сказала правду. Когда дверь в полутемную комнату открылась, мне в нос ударил запах немытого тела и нездорового гнилого дыхания. Я вошел вслед за сиделкой. Комната была обставлена бедно – сундук для одежды, пара деревянных стульев, кровать и стол, заставленный пузырьками и флаконами с лекарствами. По крайней мере, кровать была широкой и с виду комфортабельной.

Билкнап всегда был сплошь кожа да кости, но теперь его фигура под одеялом напоминала скелет; кожа на черепе так натянулась, что на лице выступали только уши и нос, а руки лежали на простыне, как белые птичьи лапы.

– Кажется, он спит, – тихо сказала добрая миссис Уоррен и склонилась над умирающим. – Да, спит. Каждый раз, когда я наклоняюсь над ним, я думаю, что сейчас увижу, что он умер, но он еще дышит. – Впервые я услышал в ее голосе нотку человеческого сочувствия.

Она легонько встряхнула Стивена за плечо. Его глаза открылись – те незабудочно-голубые глаза, которые всегда блуждали и никогда не смотрели на людей прямо. Но сегодня он посмотрел мне в глаза, а потом с усилием улыбнулся, открыв желтые зубы.

– Брат Шардлейк. – Его голос был не громче шепота. – Ага, я знал, что если пошлю тебе золото, ты придешь.

Я пододвинул к кровати один из стульев. Билкнап взглянул на сиделку и коротко сказал:

– Уйдите, Джейн.

Она сделала книксен и вышла.

– Могу я что-нибудь для тебя сделать? – спросил я.

Мой давний враг устало покачал головой:

– Нет. Я просто хотел увидеть тебя в последний раз.

– Жаль видеть тебя в таком состоянии.

– Нет, – спокойно проговорил он. – Давай говорить начистоту. Ты всегда меня ненавидел, а я – тебя.

Я не ответил. Дыхание с хрипом вырывалось у больного из груди. Потом он начал говорить шепотом, и я ощутил у себя на лице его зловонное, гнилостное дыхание:

– Что теперь будет?

– Никто из нас не может этого точно знать, брат Билкнап, – с чувством неловкости сказал я. – Мы все должны верить в Божье милосердие к нашим душам…

Глаза Стивена уставились в мои глаза.

– Нет, мы с тобой знаем лучше. Думаю, хотя бы в этом мы сходимся. Мы оба знаем, что у человека нет души – не больше, чем у кошек и собак. И потом не будет ничего. Ничего. Только темнота и тишина.

Я покачал головой:

– Я в этом не так уверен, как ты. Нельзя знать точно. Я не знаю, что такое или кто такой Бог, но возможно, он есть.

– Нет, – вздохнул Билкнап. – Надо мной совершили ритуалы, но только потому, что это было необходимо, чтобы составить завещание. – Он снова улыбнулся, и в глазах его появилась мечтательность. – Все мои деньги, все мое золото уйдет на постройку огромной мраморной гробницы в церкви в Линкольнс-Инн, позолоченной и расписанной гробницы, с изображением меня в натуральную величину в моей робе сверху. И гробница будет окаймлена золотом, чтобы все будущие поколения помнили брата Стивена Билкнапа. Я оговорил все детали с человеком, который построит ее. – Умирающий еле слышно рассмеялся. – Казначей Роуленд очень меня отговаривал, но золото одолело все доводы, как одолевает всегда.

Я не знал, что сказать. Билкнап наверняка знал, как его не любят. Был ли это последний вызов всем – построить памятник величественнее, чем у любого другого? Я с грустью подумал, что на это ушло все заработанное им за всю жизнь. Но кое-что меня озадачило.

– Ты говоришь, что уверен, будто никакой жизни после смерти нет, и все же спросил меня, что будет потом, – обратился я к нему.

Он издал горловой болезненный смех.

– Я имел в виду не что будет со мной, Мэтью Шардлейк. Я имел в виду: что будет теперь с тобой?

– Я тебя не понимаю.

– Я хотел пожить, чтобы увидеть, что будет с тобой. – Стивен вдохнул и вздрогнул от боли. – И с твоей хорошей подругой-королевой.

Я вытаращил глаза. Что он может знать об этом?

– О чем ты? – резко спросил я, наклонившись над ним.

Билкнап удовлетворенно посмотрел на меня и закрыл глаза. Теперь я рассердился, сообразив, что он хитрил до самого конца. Я встряхнул больного, но он снова впал в забытье и даже не пошевелился. Я смотрел на него какое-то время, а потом понял, что уже не могу выносить страшного смрада: меня стало подташнивать. Я подошел к окну и распахнул ставни. На кровати осталась лежать неподвижная фигура, на которую не падал солнечный свет, белая и исхудавшая.

Дверь открылась, и вошла сиделка. Она подошла к своему подопечному и проверила его дыхание, а потом с сердитым видом взглянула на меня.

– Мастер, что вы делаете? Он хочет, чтобы ставни были закрыты. Если ставни откроешь, он страшно ругается, когда проснется. Пожалуйста.

Я позволил добрейшей Уоррен снова закрыть ставни. Она посмотрела на Билкнапа.

– Вам пора уйти, сэр. Всякое усилие его утомляет.

– Мне нужно кое-что спросить у него.

– Тогда придите чуть позже. После обеда. А сейчас уйдите, пожалуйста.

Женщина взяла меня за локоть, и я дал ей отвести меня к двери. С кровати послышался то ли хрип, то ли стон, который потом повторился. Умирающему что-то снилось, и, судя по звукам, что-то не очень приятное.

* * *

Я сидел в кабинете у себя в конторе, потягивая из кружки легкое пиво. Сидел так уже час, пытаясь осмыслить то, что сказал Билкнап. Неужели он замешан во всем этом? Но каким образом? Он знал, что когда-то я работал на королеву, и, должно быть, до него дошли слухи, что она в беде. Но всем хорошо известно, что уже год как я прекратил свою работу у нее. Ну да, подумал я, Стивен просто знал, что я раньше работал на Екатерину Парр, знал, что она сейчас в беде, как известно многим, и надеялся, что я пропаду вместе с ней. Я посмотрел через залитый солнцем двор на окна, за которыми лежал Билкнап. Надо зайти туда позже и попытаться выведать у него что-нибудь еще. Я покачал головой. Злоба не покинула этого человека до последних дней. Мне подумалось о запланированном им великом мемориале – да, это будет шутка, насмешка над Линкольнс-Инн. Но он не предвидел этого. Во многом он всегда был слеп.

Я услышал, как дверь в контору открылась и снова захлопнулась. Вернувшись от Билкнапа, я ее запер – наверное, теперь Барак зашел сюда за чем-нибудь. Я встал, открыл дверь и, к своему удивлению, увидел Овертона, перекладывающего бумаги с общего стола на свой рабочий стол. Его веснушчатое лицо все еще выглядело усталым, а на робе было пятно от пива. Он уставился на меня.

– Николас? В воскресенье? – вырвалось у меня.

Молодой человек как будто немного смешался.

– Вчера пришли кое-какие сообщения о делах из Суда по ходатайствам, материалы на Михайловскую сессию. Поскольку вы заняты, Барак попросил составить по ним обобщенный отчет. Я был в Линкольнс-Инн на богослужении и подумал, что можно заодно зайти сюда и кое-что сделать.

Было забавно видеть, что парень смутился, когда его поймали на том, что он зашел поработать в выходной день. Это не соответствовало тому имиджу, который он хотел создать себе.

– Николас, – сказал я, – вчера я был слишком резок с тобой. Ты задал подмастерью Элиасу тот вопрос в неудачное время и должен научиться действовать более осмотрительно. Но я должен был сделать скидку на твою молодость и неопытность. Я прошу прощения.

Мой ученик удивленно посмотрел на меня:

– Спасибо, сэр.

– Ты вошел во вкус юриспруденции?

– Ну… Признаюсь, сначала мне показалось это скучным, но теперь уже не так. Кое-что мне показалось интересным.

– И больше всего – охота за убийцей, а?

– Разве это не добавляет перцу? – улыбнулся он.

– Есть один способ выразить это. Юридическая работа, как ты знаешь, редко бывает захватывающей. Но необходимо видеть все ее аспекты, если ты хочешь вернуться в Линкольншир и помогать отцу управлять его землями.

Лицо юноши вдруг помрачнело – впервые я видел его таким унылым.

– Я сомневаюсь, что вернусь туда, сэр.

Я понял, как мало знаю о Николасе – сам он почти не рассказывал о себе.

– Как это? – спросил я его.

Овертон посмотрел на меня своими зелеными глазами.

– Меня отправили изучать право, потому что отец не одобрил один мой поступок, – ответил он и в нерешительности замолчал, но потом все же закончил: – Касающийся предполагаемого брака.

Я сочувственно кивнул:

– Ты хотел жениться на ком-то ниже себя по положению? Знаю, такие случаи не редки.

Николас решительно замотал головой:

– Нет, сэр. Я совершеннолетний и могу жениться на ком захочу. – Его глаза сверкнули внезапным гневом, а подбородок выпятился.

– Конечно, – успокоил я его.

Парень вновь заколебался в нерешительности, но потом заговорил:

– Я у отца единственный сын, и мой брак имеет большое значение. Наши владения пострадали от обесценивания денег, как и у многих других. Стоимость ренты упала, а арендаторы не могут себе позволить платить больше. Женитьба на дочери богатого соседа-землевладельца принесла бы значительное приданое.

– Да, я знаю, такие меры могут быть… непростыми. Что говорят о дворянстве? Сначала женись, а потом научись любить.

Лицо Николаса слегка покраснело.

– Вы понимаете, сэр… Ну, для меня запланировали женитьбу – на дочери богатого землевладельца, чьи земли около нашего поместья в Кодсолле.

– И она тебе не понравилась? Или ты ей? – грустно улыбнулся я. – Оба положения нелегки.

Лицо Овертона затвердело.

– Мы друг другу очень понравились. Но мы не любили друг друга. Я не очень выгодная партия, да и она, по правде сказать, тоже, и поэтому они подумали, что мы подходим друг другу, – горько проговорил он. – Мои отец и мать так мне и сказали. Но Энис и я хотели со временем жениться по любви. Мы навидались браков по расчету, которые кончались разладом. И потому как-то во время прогулки по саду моего отца – нас на нее подтолкнули родители, которые следили за нами из окна – мы с Энис заключили пакт. Мы договорились сказать родителям, что не поженимся. Мой отец вышел из себя: он уже был мною недоволен за то, что я провожу слишком много времени на охоте, а не помогаю в хозяйстве, и отправил меня сюда. В качестве наказания, я думаю, хотя я был рад покинуть поместье и увидеть Лондон, – добавил юноша. – Мы с Энис по-прежнему переписываемся как друзья. – Он уныло улыбнулся. – Вот, сэр, теперь вы знаете, что я действительно непослушный парень.

– Похоже, что вы с Энис вполне притерлись бы друг к другу.

– Но этого недостаточно, чтобы жениться.

– Да, – согласился я. – Многие бы не согласились с этим, но я считаю так же, как ты: недостаточно.

– Бедным проще, – с горечью сказал мой помощник. – Они могут жениться по любви.

– Только когда могут себе это позволить, а нынче это зачастую оказывается позже, чем они хотели бы. А что касается влияния войны, налогов и краха денежной системы – что ж, у твоего отца есть поместье, но ручаюсь, его бедные арендаторы вряд ли могут и платить ренту, и есть.

Николас решительно покачал головой:

– Теперь война закончилась, и процветание наверняка вернется. А безопасность каждого зависит от того, остаются ли люди в том сословии, в котором им суждено было родиться. А то у нас была бы анабаптистская анархия.

Опять эта трясина…

– Признаюсь, что чем больше я думаю о человечестве, тем более убеждаюсь, что все мы сделаны из одной и той же глины, – заявил я.

Овертон задумался на мгновение, а потом ответил:

– Моя семья и мои родственники были дворянами по рождению в течение веков. Еще до Вильгельма Завоевателя, говорит отец, еще до того, как Линкольншир заселили викинги. Править – наша унаследованная привилегия.

– Они стали дворянами исключительно за счет завоеваний. Викинги много отняли у англичан, как и норманны. Большинство семейств разбогатело именно таким образом – я знаю, я юрист, специалист по собственности; я провел много времени, копаясь в деяниях древних.

– Завоевывать земли – благородное дело, сэр.

– Как норманны, несомненно, отвоевали их у твоих предков-викингов. А то у тебя могло бы быть сейчас больше земель.

– Я полагаю, теперь уже поздно отвоевывать их обратно. А жаль, пожалуй, – улыбнулся парень.

Николас начинал мне нравиться: он проявлял признаки ума и при всем своем стремлении к джентльменским условностям сам бросил вызов традициям.

– Что ж, нам представится возможность еще поговорить о землях и о том, кто ими владеет, когда подойдет новая судебная сессия, – пообещал я ему. – А сейчас я должен идти домой обедать.

– Есть какой-нибудь прогресс в деле с убийством печатника? – спросил молодой человек.

– Нет. И запомни, – я поднял палец, – об этом говорить нельзя.

– Слово джентльмена.

– Ладно. – Мои глаза обратились к окну Билкнапа. – После обеда я полежу часик-другой, мне нужно отдохнуть. А потом вернусь.

* * *

Я отправился домой. Когда я шел по дорожке к дому, в дверях появилась Джозефина в новом платье, а рядом с нею – молодой человек в строгом камзоле. Агнесса Броккет придержала дверь, улыбаясь им, а Тимоти стоял у угла дома, с любопытством на них поглядывая. Кавалеру Джозефины было немного за двадцать. Он был стройным, темноволосым и умеренно красивым; должно быть, это и есть тот молодой человек, с которым она выходила гулять. При моем приближении девушка покраснела, а юноша приподнял шапку и поклонился.

– Я Эдвард Браун, сэр. Служу у вашего коллеги мастера Питера Хеннинга.

– Ах да! Хороший человек, – кивнул я. – Я с прискорбием узнал, что его жена умерла – несколько месяцев назад, верно?

– В декабре, сэр. Мой хозяин очень горевал. Он подумывает бросить работу и поехать домой в Норфолк.

– Надеюсь, он этого не сделает, – рискнула вмешаться моя служанка.

– Спасибо вам, что разрешили Джозефине выйти на прогулку, – сказал любезнейший Браун.

Я улыбнулся девушке:

– Рад видеть, что она выходит на люди. Куда вы направляетесь?

– Думаю, на луга близ Линкольнс-Инн.

– Там должно быть чудесно сегодня.

– Хорошо за ней ухаживайте, – сказала с порога Агнесса.

– Непременно, – заверил ее Эдвард.

Я обернулся к Тимоти:

– Ты хотел поговорить со мной?

– Я… Я только хотел сказать, что Бытию нужно еще сена.

– Так принеси его завтра, – ответила миссис Броккет, – а сейчас можешь быть свободен.

Мальчик тут же умчался. Джозефина и молодой Эдвард посмотрели друг на друга и улыбнулись. Я разрешал Тимоти покупать свежее сено по мере надобности, и, очевидно, он задержался только для того, чтобы посмотреть на любезнейшего Брауна. То, что молодой человек отнесся к этому скорее с юмором, чем с раздражением, было еще одним очком в его пользу.

Мы с Агнессой смотрели, как парочка удаляется по гравиевой дорожке. И тут с дороги в Линкольнс-Инн донесся звук – тихий удар колокола. По спине у меня пробежали мурашки. Это был похоронный звон, который бывает, когда умер кто-то из членов инна, и в данном случае колокол звонил не иначе как по Билкнапу. Теперь у меня не было возможности ни о чем спросить его – даже своей смертью он перехитрил меня.

– Приятно видеть Джозефину счастливой, – сказала миссис Броккет.

Я улыбнулся ей:

– Да.

Женщина в нерешительности помолчала и добавила:

– Она немного рассказала мне о своем прошлом… Она так вам обязана.

У нее за спиной появился Мартин: он, как всегда, медленно вышел из комнат и посмотрел на дорожку, с которой Джозефина и любезнейший Браун выходили на улицу. Неодобрительный взгляд. Значит, в своей неприязни к Броккету девушка пользовалась взаимностью. Я задумался, что за этим кроется, а Мартин резко обратился к жене:

– Какое тебе до них дело? Ты сказала мастеру Шардлейку о госте?

Агнесса приложила руку ко рту.

– Ох, простите…

Муж опередил ее:

– Молодой джентльмен, юрист, приходивший два дня назад, пришел снова. Он так и не говорит своего имени. – Броккет нахмурился на такое нарушение этикета. – Я сказал ему, что вы ненадолго зайдете на обед. Он ждет у вас в кабинете.

– Спасибо, Мартин.

Я скорее вошел внутрь. В кабинете я увидел стройную фигуру сидящего в кресле Уильяма Сесила с задумчивым и обеспокоенным лицом. При моем появлении он встал и поклонился.

– Простите, что беспокою вас в день Господень, сэр, – быстро проговорил он, – но произошли серьезные события.

– Касающиеся «Стенания»?[24]

– Не напрямую.

– Вы нашли друзей Грининга? Лорд Парр сказал, что вы поговорите с ними.

– Я попытался. Но все они сбежали из своего жилья. Исчезли, все трое. Никто не знает куда. – Молодой человек тяжело вздохнул. – Однако мы должны поговорить об этом подмастерье Элиасе.

– Вы разыскали его?

Сесил набрал в грудь воздуха и посмотрел на меня в упор своими выкаченными глазами.

– То, что от него осталось. Его нашла собственная мать прошлой ночью в проходе у их дома с проломленной головой в луже собственной крови. – Его лицо исказилось судорогой.

– Господи Иисусе!

Уильям не отрываясь смотрел на меня.

– Но перед смертью он успел кое-что сказать ей – женское имя.

– Какое? – Я боялся услышать имя королевы, но Сесил сказал:

– Анна Эскью. Он успел выговорить: «Убит за Анну Эскью».

Глава 12

Мать Элиаса жила в узеньком переулке между Патерностер-роу и собором Святого Павла, огромная тень которого и гигантский шпиль маячили над бедными домами внизу. Мы с Сесилом направились из моего дома прямо туда.

По пути он тихо рассказал мне, что случилось:

– Лорд Парр попросил меня поговорить с тремя друзьями Грининга. Он рассказал мне о его убийстве и о том, что пока подозреваемых нет, но есть деликатные политические последствия, и он хотел бы, чтобы вы поговорили с его друзьями. Насколько я понимаю, вам он рассказал больше. – Уильям бросил на меня взгляд с искоркой любопытства в своих больших глазах.

– Немного больше, – ответил я и с сочувствием заключил: – У вас, наверное, был хлопотливый день.

– Да. Жена расстроилась, что я работаю в воскресенье, но я сказал ей, что этого требует необходимость.

– А вы сами не знали кого-нибудь из друзей Грининга? – спросил я.

– Нет, – ответил мой спутник чуть резковато. – Но один мой друг из нашего прихода знаком с Кёрди, свечником. Похоже, Кёрди может оказаться сакраментарием – его семья явно принадлежит к старым лоллардам, как и у Грининга. Может быть, он даже анабаптист, хотя это, пожалуй, слухи. – Он уставился на меня твердым немигающим взглядом. – Для ясности, мастер Шардлейк, я никогда не оправдывал сакраментаризма и не могу питать ничего, кроме отвращения, к этим анабаптистам, которые хотят перевернуть все, толкуя Библию в соответствии с собственными дикими фантазиями. То, что Грининг и его друзья игрались с такими идеями, вовсе не означает, что они поддерживали их. – При всей своей молодости Сесил говорил как взрослый, опытный мужчина.

– Это верно.

– Все друзья Грининга жили близ Патерностер-роу и собора. Сегодня я вышел рано утром – думал, что это лучшее время, чтобы застать их, перед воскресной службой. Изгнанный шотландский проповедник Маккендрик жил в дешевой комнатке, которую снимал у свечника Кёрди, вдовца. Очевидно, Кёрди был дружелюбным, общительным человеком, имевшим профессию и сотрудничавшим с другими производителями свечей. Маккендрик же, со своей стороны, слыл угрюмым. И он человек рослый, бывший солдат, люди старались с ним не браниться.

– Эти два друга Грининга – очень разные люди.

– Что предполагает общие религиозные склонности. Как бы то ни было, когда я прибыл в дом к Кёрди, там не было ни того ни другого. По словам домохозяйки Кёрди, они исчезли ночью два дня назад, ничего с собой не забрав.

– То есть куда-то сбежали.

– Несомненно. А третий друг Грининга, голландец Вандерстайн, занимается торговлей тканями и является посредником для фландрских скупщиков шерсти. У него собственный аккуратный домик, но когда я туда пришел, его стюард рассказал ту же историю: хозяин внезапно исчез два дня назад, почти ничего с собой не взяв.

– Может быть, они боялись разделить судьбу Грининга?

– Может быть. Или, если это сакраментарии, они могли испугаться внимания со стороны людей епископа Гардинера. В этом случае одному Господу известно, куда они делись.

Я вспомнил письмо от Хью – историю про беженцев, прибывающих в Нидерланды, спасаясь от преследований. А Вандерстайн был родом из Фландрии.

Сесил же продолжал:

– Тогда я решил зайти к матери Элиаса, узнать, нет ли у нее новостей, или, может быть, он сам вернулся домой. И нашел ее рядом с домом – стоя на коленях, она безумно смывала кровь с края прохода между домами.

– Боже милостивый!

– У нее две малолетние дочки, а муж в прошлом году умер от ангины.

– Возможно, потому Элиас и поступил на новую работу в том же квартале.

– Возможно. – Уильям глубоко вздохнул. – Мать Элиаса сказала мне вчера ночью, после полуночи, что услышала, как сын снаружи зовет на помощь. И, как любящая мать, она поспешила выйти. – Он снова вздохнул и покачал головой. – И увидела, как он умирает. Пусть она сама вам расскажет. Она принесла тело в дом. Боже, от этого зрелища меня чуть не вывернуло!

– Она заявила властям?

– Нет. Из-за того, что Элиас сказал перед смертью.

– Имя Анны Эскью?

– Да. – Мой спутник понизил голос. – А теперь тише, посмотрите туда.

Мы шли по Патерностер-роу. По случаю воскресенья все лавки и мастерские были закрыты, однако какой-то человек в черном камзоле медленно шел по залитой солнцем улице, заглядывая в окна. Сесил сардонически улыбнулся.

– Я знаю его. Это один из шпионов епископа Гардинера. Наверняка высматривает запрещенные заглавия или подозрительных посетителей у печатников.

Мы прошли мимо него и, оглянувшись с безопасного расстояния, я спросил Уильяма:

– Вы давно работаете в Научном совете королевы?

– Всего два года. Лорд Парр был добр ко мне и оказал протекцию.

Я подумал, что в отношении способностей Сесила сомнений нет. Как и в отношении его сочувствия реформаторам.

– А откуда вы родом? – спросил я. – Мне показалось, я уловил в вас нечто линкольнширское. Мой ученик оттуда.

– Вы угадали. Моя первая жена, как и я, была оттуда, но, как это ни печально, Бог взял ее к себе во время родов, но оставил мне нашего сына.

Я взглянул на молодого человека. У него было ничем не примечательное лицо, если не считать выразительных глаз навыкате, которые, как я заметил, редко моргали, и этого ряда из трех родинок на щеке. Тем не менее к середине третьего десятка он уже успел жениться, овдоветь и снова жениться, а также попасть в доверие к высшим лицам королевства. При всей своей заурядной наружности и сдержанных манерах Уильям Сесил был человеком незаурядным.

– Сворачиваем туда, – вдруг сказал он.

Мы повернули в узкий проход между домами, где от тени собора было еще темнее. В пыли что-то клевали цыплята. Сесил остановился у двери с облупившейся краской. Рядом, перегораживая почти весь проход, стояла повозка, крытая просмоленной парусиной. Мой спутник тихонько постучал в дверь: два раза быстро и один раз после паузы – очевидно, условным сигналом.

* * *

Дверь открыла женщина за сорок, невысокая и худая, в отличие от рослого и сильного Элиаса. На ней было бесформенное серое платье, и она даже не покрыла голову чепцом, а наспех заколола свои темные волосы на затылке. В ее широко раскрытых глазах виднелся страх и ужас. На ее манжетах я заметил красные пятна. Она посмотрела на меня, а потом на Сесила и испуганно спросила:

– Кто это?

– Мастер Шардлейк. Юрист, – ответил Уильям. – Он, как и я, не преследует людей за их взгляды. Можно войти, любезная Рук?

Беспомощно ссутулившись, хозяйка дома кивнула и отвела нас в бедно обставленную комнату, где за столом сидели две исхудавшие девочки лет восьми и девяти. У младшей, как у матери, было маленькое птичье личико, а старшая массивностью сложения и черт лица напоминала Элиаса. Обе в страхе уставились на нас. Я заметил на полу ведро и швабру, а рядом – брошенный скомканный передник в красных пятнах.

– Девочки, – ласково проговорила добрейшая Рук, – поднимитесь в спальню. Но не входите в комнату брата. Клянетесь?

– Клянусь, – сказала ее старшая дочь.

Она взяла сестру за руку, и они вместе проскользнули мимо нас. С деревянной лестницы послышались их шаги, а их мать села.

– Его сестрам не надо этого видеть, – сказала она и добавила прервавшимся голосом: – Да и матери тоже.

– Девочки знают? – тихим голосом спросил Сесил.

– Они думают, что его избили, а не убили. Было нелегко удержать их в комнате прошлой ночью, когда я поднимала его тело по лестнице. Они высунулись на шум и спрашивали, что такое. – На мгновение миссис Рук положила лоб на дрожащую руку, а потом подняла голову и в отчаянии посмотрела на нас: – Не знаю, что мне теперь делать, джентльмены.

– Мы попытаемся вам помочь, – сказал Уильям. – А пока не могли бы вы рассказать еще раз, что случилось, этому джентльмену?

– Если это не слишком для вас, – добавил я.

– После того, что я видела, рассказывать – это легче, – без всякого выражения сказала женщина и глубоко вздохнула. – Мой муж умер в прошлом году. Слава богу, Элиас получил работу у мастера Грининга. Но он проводил там слишком много свободного времени, разговаривая с мастером Гринингом и его друзьями. Кое-что из того, что они обсуждали, – ее глаза заметались между нами, – было очень опасно.

– О том, вы говорили мне, что вера и Библия – единственные ключи к благодати, и подвергали сомнению, что социальное устройство было предписано Богом, – уточнил молодой человек.

Рук кивнула:

– Я сердилась на Элиаса, что он говорит о таких вещах перед сестрами. Отец поколотил бы его. И все же, – ее голос смягчился, – мой сын был молод и злился, что мир так несправедлив, он был полон вновь обретенных идей. Элиас был хороший мальчик, он не пил и не транжирил, и мы втроем жили на его заработок. – Она провела рукой по волосам. – А теперь не знаю, что с нами будет. Девочки…

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказал Сесил.

– Так что случилось прошлой ночью? – чуть погодя спросил я.

Женщина посмотрела на меня:

– Было около десяти, девочки уже легли, слава богу, и я сама уже собиралась наверх. Я беспокоилась, потому что прошлой ночью Элиас не пришел домой. Он был угрюм и неспокоен после убийства бедного мастера Грининга. Потом я услышала его голос снаружи, он кричал: «На помощь! Мама!» – Она безутешно покачала головой. – Последние слова, которые он произнес в жизни, и это было слишком поздно. Я думала, он ходит вокруг дома, проверяя, безопасно ли войти. – Рук глотнула. – И сразу открыла дверь. Из прохода между домами выбежали двое. У одного была дубина. Они пробежали мимо меня, мимо повозки на улице и скрылись. Я заглянула в проход. Там лежал мой сын. Его голова… – Она крепко зажмурила глаза. – Там повсюду, повсюду была кровь. Но он был еще жив и схватил меня за руку. И сказал: «Скажи им, скажи моим друзьям, что меня убили за Анну Эскью». И умер, – добавила несчастная мать мертвым голосом. – Не знаю, как я нашла в себе силы, но я втащила его в дом, подняла на второй этаж и положила в его комнату. Знаю, мне следовало пойти к констеблю, но после его слов – после этого имени… – Ее голос упал до шепота. – Анна Эскью. Та, которую сожгли в пятницу. – Женщина взглянула на нас. – Элиас хотел пойти на сожжение, крикнуть что-нибудь ободряющее бедным душам. Думаю, друзья убедили его, что так он только сам окажется на костре. – В ее глазах возросла злоба. – Он не стал бы первым из молодых подмастерьев, кого сожгли в последние годы!

– Не стал бы, – сказал Сесил. – Но они и Элиас теперь не подвержены злу этого мира, они в объятиях Иисуса. – Эти слова могли прозвучать банально, но он произнес их совершенно искренне.

Добрая Рук снова спросила в отчаянии:

– Что я должна сделать, джентльмены?

Уильям тяжело вздохнул:

– Ничего не говорите коронеру, пока не надо. Если кто-то спросит, отвечайте, что Элиас так и не вернулся.

– Лгать властям?

– Да. Пока что. У нас есть могущественные друзья, и мы сможем защитить вас от любой беды. Не спрашивайте нас сейчас ни о чем – больше мы вам сказать не можем, – но будьте уверены, что мы выследим тех, кто убил Элиаса и мастера Грининга.

Я посмотрел на Сесила:

– Это могут быть одни и те же люди. Не опишете ли вы их, добрейшая Рук?

Мать Элиаса ответила мертвым голосом:

– Я не могла хорошо их рассмотреть, было темно. Одеты они были как бродяги. Оба молодые и сильные. Правда, один почти совсем облысел. Он взглянул на меня на секунду. Странным, диким взглядом. Это страшно меня напугало. У него была дубина. – Бедная женщина положила лицо на руки и вся затряслась, но потом как будто овладела собой, посмотрела наверх, куда ушли ее дочки, и прошептала: – Пожалуйста, сохраните их.

Сесил кивнул:

– А эта повозка на улице – вы не догадываетесь, кто ее хозяин? – спросил я.

Миссис Рук покачала головой:

– До прошлой ночи я ее не видела.

Я переглянулся с Уильямом. Убийцы Грининга – а из описания добрейшей Рук было очевидно, что они же убили и ее сына, – видимо, знали, что Элиас исчез, и поджидали его в проходе между домов с повозкой наготове, чтобы увезти тело. Если б юноша не закричал, его больше никогда не увидели бы.

Уильям сказал:

– Я побеспокоюсь, чтобы тело Элиаса вывезли.

Тут миссис Рук впервые выразила враждебность:

– Разве мой сын не должен быть похоронен как подобает?

– Поверьте, так будет безопаснее. Для вас и ваших дочерей.

– И как мы вам сказали, – добавил я, – смерть Элиаса не останется неотомщенной.

Женщина опустила голову.

– А теперь можно мастеру Шардлейку взглянуть на тело? Мы прочтем молитву. – Сесил взял ее за руку.

Она злобно посмотрела на меня, но обратилась к нему:

– Посмотрите, что сделали с моим бедным сыном. Его убили за его веру? Как и мастера Грининга?

– Мы еще не знаем. Но может быть, – ответил Уильям.

Добрейшая Рук замолкла. Она понимала, что находится полностью в нашей власти.

– Пойдемте, мастер Шардлейк, – тихо сказал Сесил.

– Только не давайте увидеть его моим дочерям! – неожиданно страстно проговорила сзади Рук. – Если услышите, что они около комнаты Элиаса, пошлите их вниз. Им не надо этого видеть.

* * *

Элиас лежал лицом вверх на соломенном тюфяке в крошечной спальне, и на его окровавленное лицо падали лучи послеполуденного солнца. Его ударили по правой скуле с такой силой, что на темном обезображенном лице виднелись белые осколки кости. Кроме того, его ударили по темени, и его спутанные волосы слиплись от запекшейся крови. Ставни были открыты, и в комнату залетели мясные мухи, которые ползали по его голове. В приливе внезапной злобы я прогнал их.

– Раны на голове очень кровоточили, – заметил Сесил довольно спокойно, хотя стоял всего в паре футов от ложа.

– Он был убит точно так же, как Грининг, – сказал я. – Ударом по голове. А эта повозка с парусиной почти наверняка была приготовлена, чтобы его вывезти. Они не хотели большого шума и криков.

Я снова взглянул на тело и почему-то подумал о лежавшем на кровати Билкнапе. Но тот весь прогнил от болезни и был готов умереть, а Элиасу было всего восемнадцать, он был полон молодых сил. Я повернулся к Уильяму:

– Вы в самом деле верили в это, когда говорили, что Элиас теперь спасен в объятиях Иисуса?

Мой вопрос как будто уязвил молодого юриста.

– Конечно. Хотите сейчас помолиться вместе со мной, как я обещал его матери? – сухо спросил он.

– Нет, – коротко ответил я и напрямик спросил: – Что вы собираетесь сделать с телом?

– У лорда Парра есть кое-какие связи. Думаю, он устроит так, что тело вывезут и закопают где-нибудь в Ламбетских болотах.

Я посмотрел на молодого человека.

– Да, лорд Кромвель поступал так с мешавшими ему трупами. Я помню.

Сесил жестко взглянул на меня своими выпученными глазами:

– В высокой политике, сержант Шардлейк, всегда есть люди, работающие в тени. Вы-то должны это знать! Хотите устроить шум и плач о двух убитых печатниках, радикальных протестантах? С возможными последствиями для королевы? Тут должна быть связь, не правда ли? Или лорду Парру не следует вмешиваться?

Я неохотно кивнул и отвернулся, чтобы не видеть разбитой головы Элиаса.

– А что с тремя друзьями Грининга, мастер Сесил? Что, если они тоже мертвы?

Юрист покачал головой:

– Судя по всему, они сбежали. Наверное, поняли, что двое убивших Грининга где-то рядом.

Я согласно кивнул. Это звучало разумно.

– Я хочу что-нибудь сделать для бедной женщины, – заявил я.

– Я попрошу лорда Парра.

– Этого пожелала бы королева, – сказал я и добавил: – Пришлите кого-нибудь поскорее.

* * *

Оставив добрейшую Рук понуро сидеть за столом, мы вышли на улицу и осмотрели повозку. Это оказалась дешевая деревянная телега, а парусина на ней была старой и тонкой. Но она представляла какую-то ценность, и вряд ли кто-то бросил бы ее здесь.

Мы медленно пошли по Патерностер-роу.

– Почему Элиас не убежал вместе с другими? – спросил Сесил.

– Потому что ему было нужно содержать мать и двух сестер, он не мог просто бросить их, – объяснил я.

Мой спутник согласно кивнул:

– Я доложу лорду Парру. Он, вероятно, захочет с вами поговорить, когда вы завтра утром отправитесь в гардероб королевы. – Молодой человек с любопытством взглянул на меня и добавил: – С вашим помощником, который когда-то работал на лорда Кромвеля.

– Кромвель был жестким и безжалостным человеком. Но в нем была вера. Если бы он увидел, как его выдвиженцы – Пэджет, Рич и Ризли – переметнулись к Гардинеру и помогают бороться против того, во что он верил… – Я покачал головой.

– Равновесие в Тайном совете вот-вот будет нарушено. Скоро вернутся из Франции сэр Эдвард Сеймур и лорд Лайл. Скоро будет подготовлен мирный договор. Это будет их козырем перед королем.

– Удержится ли мир?

– О, я думаю, да. Денежная система уже так подорвана, что английским деньгам в Европе не доверяют. Немецкие банкиры, ссудившие королю столько денег на войну, больше не позволят ему воевать. – Уильям грустно улыбнулся. – Вы же видите: Англия – банкрот.

– Это и в самом деле так.

– Но если мы разберемся с этим делом без неприятностей для королевы, реформаторы могут начать все сначала. – Молодой юрист говорил безучастным, отстраненным тоном, но я понял, что Уильям Сесил знает очень многое. Он снова уставился на меня своими выкаченными глазами, а потом приподнял шапку и поклонился. – Дай вам Бог доброго вечера, мастер Шардлейк!

После этого он повернулся и направился к реке, чтобы взять лодку в Уайтхолл.

Глава 13

Я шел домой по тихим улицам, глубоко задумавшись. Два человека были уже убиты, трое скрылись, а я ни на шаг не приблизился к выяснению вопроса, кто украл книгу королевы и зачем. Я чувствовал себя очень одиноким. Многого я не мог сказать Сесилу, и он не знал о пропавшей книге[25]. Единственными, с кем я мог говорить откровенно, были лорд Парр и королева.

Дойдя до Чансери-лейн, я свернул к Линкольнс-Инн, чтобы выяснить, действительно ли колокол звонил по Билкнапу. Привратник в дверях грелся на солнышке. Он поклонился мне.

– Дай вам Бог доброго дня, сержант Шардлейк.

– И вам также. Я слышал утром, звонил колокол.

Привратник запричитал благочестивым голосом:

– Мастер Стивен Билкнап умер, да смилостивится Бог над его душой! Женщина, которая ухаживала за ним, уже и гроб заказала. – Он кивнул в сторону двора – там как раз внесли гроб. – Его отнесут в морг коронера, чтобы лежал до похорон, потому что у него не было семьи.

– Да, – кивнул я.

Мой собеседник прищурился:

– Пожалуй, вы не очень будете горевать по нем.

Привратник знал все отношения в инне, включая и мою давнюю вражду с Билкнапом.

– Перед лицом смерти мы все равны, – ответил я. Благочестие за благочестие. Мне подумалось, что когда распространится новость о планируемом памятнике Стивену, у привратника будет просто великий пир сплетен.

Затем я направился к конторе Билкнапа. Теперь ставни в его комнате были открыты. В дверях послышался шум, и двое мужчин вытащили наружу дешевый гроб.

– Тело легкое, верно? – сказал один из них.

– Тем лучше для такого жаркого дня, – отозвался его напарник.

Они вынесли гроб из ворот, и залитый солнцем квадрат остался совершенно пустым. Был такой обычай: когда умирает член инна, при выносе гроба его друзья выходят во двор. Но никто не вышел оплакать Билкнапа.

Я пошел прочь, домой. Мне хотелось есть, ведь я снова пропустил обед. Открыв дверь, я услышал голос Мартина Броккета, кричащего с кухни:

– Молодая Джозефина, вы подчиняетесь мне, а не моей жене! И должны докладывать мне, где вы были!

Я встал в дверях в кухню. Мартин гневно смотрел на Джозефину, его обычно бесстрастное лицо покраснело. Я помнил, как ее отец привык запугивать девочку, приводя ту в дрожь и замешательство, и теперь мне было приятно видеть, что она не робеет, а смело смотрит на Броккета, отчего тот багровеет еще пуще. Агнесса стояла рядом, заламывая руки, а Тимоти у окна прикидывался невидимым.

– Нет, Мартин, – резко сказал я. – Джозефина отвечает передо мной. Она служит мне, как и вы.

Броккет взглянул на меня. Было почти смешно наблюдать, как он складывает лицо в свое обычное безразличное выражение.

– Что вы так набросились на девушку? – спросил я его.

– Сегодня моя жена, – он замахнулся на Агнессу, – разрешила этой девке гулять с тем молодым щеголем, не спросив у меня. И та вернулась поздно. Сказала Агнессе, что будет в три, а уже почти четыре.

Я пожал плечами:

– У Джозефины выходной. Она может возвращаться когда хочет.

– Если она встречается с молодым человеком, я должен быть извещен об этом.

– Вас известили. Ваша жена. И я видел, как вы смотрели на Джозефину, когда она уходила.

– Но ради приличия она должна была вернуться тогда, когда сказала! – Мартин уже еле сдерживался.

– Она взрослая и может возвращаться когда захочет. Запомните, Джозефина: если вы встречаетесь с любезнейшим Брауном в ваш выходной, если вы предупредили заранее Мартина, или Агнессу, или меня, то можете возвращаться в любое время до вечернего звона.

Девушка сделала книксен.

– Спасибо, сэр, – проговорила она и мельком бросила на Мартина победоносный взгляд.

– И больше никакого крика, – добавил я. – Не хочу ругани в своем доме. Джозефина, может быть, вы можете дать мне немного хлеба и сыра? Я сегодня не обедал. – С этими словами я вышел.

Это было не дело – вставать на сторону младшей прислуги в ее конфликте со стюардом, да еще в его присутствии, но Мартин довел меня до этого. Хотел бы я знать, какая кошка пробежала между ним и Джозефиной!

Из окна я видел, как Тимоти вышел из кухни и пошел через двор к конюшне. Повинуясь какому-то порыву, я решил проследить за ним.

* * *

Парень сидел на своем обычном месте, на перевернутом ведре рядом с Бытием, и тихо разговаривал с лошадью, как он часто делал. Слов мне было не расслышать. Когда моя тень в дверях загородила свет, подросток оглянулся и откинул с лица черные волосы.

Я непринужденно завел разговор:

– Мастер Броккет, похоже, очень рассердился на Джозефину.

– Да, сэр, – мгновенно согласился Тимоти.

– А раньше он когда-нибудь вот так же кричал на нее?

– Он… Он любит, чтобы мы соблюдали порядок. – Паренек смотрел на меня озадаченно, словно говоря: так всегда бывает.

– А ты не знаешь, отчего между ними может быть враждебность? Давай говори, я знаю, тебе нравится Джозефина! Если у нее какая-то проблема, то я ей помогу.

Юный слуга покачал головой:

– Они действительно, похоже, недолюбливают друг друга, сэр, но я не знаю почему. Сначала все было ничего, но в последние месяцы она все время смотрит на него сердито, а он никогда не упустит случая ее заругать.

– Странно, – нахмурился я. – А ты подумал о том, что я тебе говорил? О возможности отдать тебя в подмастерья?

Тут Тимоти заговорил с неожиданной горячностью:

– Я бы предпочел остаться здесь, сэр. С Бытием. А на улицах… – Он покачал головой.

Мне вспомнилось, что до того, как я нашел его, он проводил свои детские годы уличным мальчишкой без пенни на хлеб. Мой дом оказался для него единственным безопасным местом, какое он знал в жизни. Но мне казалось неправильным, что мальчик его возраста не общается со своими сверстниками.

– Это будет не так, как было до твоего прихода сюда, – успокоил я его. – Я позабочусь, чтобы у тебя был хороший мастер, и ты научишься ремеслу. – Подросток смотрел на меня своими большими испуганными карими глазами, и я продолжил с долей раздражения: – Для мальчика твоих лет нехорошо проводить столько времени в одиночестве.

– Я один только потому, что Питера отослали, – возразил он.

– Это обеспечит его будущее, как я хочу обеспечить и твое. Не многим молодым людям выпадает такая возможность.

– Нет, сэр. – Парень повесил голову.

Я вздохнул:

– Мы еще поговорим об этом.

Тимоти не ответил.

* * *

Я пошел к себе в комнату, где Джозефина оставила хлеб, сыр, бекон и кружку пива, и сел за стол, чтобы поесть. За окном в саду было зелено и солнечно, а в дальнем конце летняя беседка давала прохладную тень. Прекрасное место, чтобы посидеть и привести мысли в порядок.

Тут я увидел на столе новое письмо от Хью Кёртиса и распечатал его. Хью писал, что его повысили, перевели на постоянную должность в одном английском торговом доме и что теперь он думает о купеческой карьере. Дальше он писал о последних антверпенских новостях.

Два дня назад я встретил в таверне одного англичанина, и он обрадовался встрече с человеком, который говорит на его языке. Раньше он несколько лет служил гувернером в одной уилтширской семье с большими связями. Сам он придерживается радикальных религиозных взглядов, и семья, хотя на него и не жаловались, боялась, что его служба у них может повредить ему в наши дни. Они дали ему денег и устроили его переезд сюда. Не могу понять, сэр, что же творится в Англии. Я не помню таких времен. Надеюсь, вам ничто не угрожает.

Мне подумалось, не отправились ли и трое друзей Грининга на материк. Наверняка в порту есть соглядатаи, но я с унынием понял, что уже слишком поздно. И стал читать письмо от Хью дальше.

Вчера я был в конторе в порту, и мне показали человека, который стоял среди других и смотрел на корабли. Он был в темной робе, и у него была длинная седая борода, а умное настороженное лицо смотрело на всех презрительно. Мне сказали, что это сам Джон Бойл, автор пьес, высмеивающих папу и многое другое. Если б король поймал его, то сжег бы на костре. Инквизиция не смеет слишком вмешиваться в антверпенскую жизнь из-за торговли, хотя Нидерланды под властью Испании, но мне сказали, что Бойл не слишком часто показывается на людях. Возможно, он экспортирует новые запрещенные книги в Англию. Я был рад видеть, как он повернулся и ушел.

«Джон Бойл, – подумал я, – Желчный Бойл…» Он и в самом деле был большой занозой для Гардинера и его людей. Ему повезло, что он находится в безопасности за границей.

Я пошел в сад, взяв с собой перо, бумагу с чернилами и графин вина и сел в прохладе беседки. Тени уже удлинились, но воздух был еще теплым. Было приятно закрыть глаза, сидя в тени.

Но мне нужно было привести в порядок мысли, и я стал записывать хронологию последних событий, начиная с написания королевой «Стенания» зимой. Она сказала, что только в июне показала законченную рукопись архиепископу Кранмеру в своих личных покоях и не согласилась с ним, когда тот сказал, что книгу следует уничтожить.

Потом, пятого июля, случилось первое нападение на жилище Грининга, которое засвидетельствовал Элиас. Это были два плохо одетых человека, у одного из которых было отрублено пол-уха. Потом, девятого, королева обнаружила, что рукопись пропала, украдена, пока Екатерина была у короля с шести до десяти часов вечера. Никто заранее не знал, что король вызовет ее, и это означает, что кто-то дожидался удобного случая с дубликатом ключа наготове. Меня покоробило от мысли, что кто-то в окружении королевы следит за ней в ожидании возможности предать ее.

Но я вернул свои мысли к ключу. Королева все время носила его на шее, так что для кражи наверняка использовался дубликат. И его сделал либо замочный мастер королевы, либо кто-то, у кого ключ хранился до того, как его дали Ее Величеству. Завтрашний визит в замок Бэйнардс будет очень важен.

Откинувшись на спинку, я задумался о тех, с кем встречался в Уайтхолле. Я не мог представить, что книгу взял кто-то из пажей или Мэри Оделл, но насчет дурочки Джейн нельзя было быть уверенным. У меня было ощущение, что она не так тупа, как притворяется, хотя само по себе это не было доказательством ее вины. А еще она служила как королеве, так и леди Мэри. Я вспомнил рассказ Мэри Оделл о странном поведении стражника в тот вечер, когда украли рукопись. Нужно посмотреть, что выяснит лорд Парр.

Я взглянул на зеленые ветви большого старого вяза рядом с беседкой. Листья колыхал легкий ветерок с реки, отчего на полу беседки калейдоскопом сменялись узоры. Потом я посмотрел на дом и покачал головой. Самые главные вопросы оставались без ответа. Как кто-то мог вообще узнать о существовании «Стенания»?

Я записал следующую важную дату: одиннадцатое июля – Армистед Грининг убит, и украденная рукопись «Стенания» вырвана у него из рук теми двоими мужчинами, которые пришли убить его и замести следы, устроив пожар. Эти двое – не те, кто готовил предыдущее нападение, хотя они тоже молоды и бедно одеты. Один из первых злоумышленников, приходивших пятого числа, порвал кружевной рукав, признак джентльмена. Я вспомнил, что старый помощник Оукдена говорил об одном из них, у которого недоставало половины уха: «Как будто отрублено мечом, а не большая дыра, как когда уши прибивают к позорному столбу». Так что, вероятно, он участвовал в схватке на мечах, а носить мечи разрешалось только джентльменам, как Николасу. «А что, если оба нападения совершали люди высокого положения, переодевшись простолюдинами, чтобы не привлекать внимания? – подумалось мне. – Что, если все четверо злоумышленников работали на одного и того же человека?» И все же оставалась ключевая проблема – первое покушение состоялось, когда рукопись еще не была украдена. А может быть, две пары злоумышленников искали что-то другое и нашли «Стенание» случайно?

После убийства Грининга его единомышленники, за исключением Элиаса, скрылись. Сначала их допрашивал констебль, и у всех было алиби. «Так они скрылись, потому что испугались религиозных преследований, – подумал я, – или по какой-то другой причине?» Остался только бедный Элиас, потому что был нужен матери и сестрам, и его убили те же люди, которые прикончили Грининга.

Тут у меня возникла новая загадка: предсмертные слова Элиаса матери. «Убит за Анну Эскью». Может быть, компания Грининга как-то была связана с Анной до ее ареста и они боялись, что это обнаружится?

И я снова задумался об Армистеде Грининге и его друзьях. По словам Оукдена, кроме самого Грининга и Элиаса, было еще один-два человека, кто заходил к его соседу время от времени, но сердцевину маленького сообщества составляли трое исчезнувших. Я записал их имена: Маккендрик, солдат-шотландец. Кёрди, свечник. Вандерстайн, голландский купец. Религиозные радикалы, встречавшиеся, чтобы вести потенциально опасные разговоры. Возможно, сакраментарии или даже анабаптисты. И каким-то образом в руки Гринингу попало «Стенание».

Радикальные сообщества были хорошо известны своей любовью к дискуссиям, часто приводившим к ссорам между их членами. Оукден подслушал Армистеда и его гостей, когда те громко спорили. И я подумал: а что, если это они каким-то образом украли рукопись и собирались напечатать ее в доказательство того, что королева сочувствует религиозным радикалам? Возможно, они даже задумали устроить этим возбуждение среди народа, так как королева была очень популярна. Конечно, сама эта идея была безумна – единственным ее результатом была бы гибель королевы. Но религиозные радикалы часто бывали невежественны и наивны, когда дело касалось действительных политических реалий.

Я встал и начал ходить туда-сюда. Но это, сказал я себе, чистые домыслы. И человек, спор о котором подслушал Оукден перед убийством Грининга, был неким таинственным Джурони Бертано, а не королевой, причем они называли его слугой Антихриста, который вот-вот должен прибыть, но о котором никто ничего не знал. Я записал и это имя – по звучанию, не зная, как оно правильно пишется, – и решил спросить Гая о возможной национальности носителя такого имени.

А потом написал последнее имя – Билкнап. Тут была полная загадка, и она меня очень тревожила. Стивен как будто не сомневался, что и меня, и королеву ждет печальная судьба. Но я вычеркнул его имя: предсмертные слова моего врага, скорее всего, относились к охоте на еретиков и его надежде дожить до того дня, когда она нас настигнет.

Я положил перо, посмотрел на сад, уже почти совершенно покрывшийся мглой, и подумал о королеве. Ее религиозное рвение и желание поделиться своей верой заставили ее забыть свои обычные осторожность и здравомыслие. Теперь она жалеет об этом и преисполнена чувством вины. Само по себе «Стенание» могло и не быть ересью, но, написав эту книгу тайно от Генриха, Ее Величество проявила свою нелояльность, свое недоверие ему. Такое нелегко прощается. Король не позволил обвинить ее без свидетельств, когда Гардинер пытался ее скомпрометировать, но если б ему тогда дали эту рукопись – или, хуже того, отпечатанный, опубликованный экземпляр… Я только покачал головой при мысли, какая судьба могла ее ждать.

Глава 13

(продолжение)

На следующий день, в понедельник, рано утром ко мне зашел Барак. Когда мы ехали по Флит-стрит вдоль городской стены, я заметил, что его вороная кобыла Сьюки стареет. Небо приобрело тот молочно-белый цвет, который может предвещать летний дождь.

– Билкнап вчера умер, – сказал я.

– Некоторые отправляются прямо в ад, – отозвался Джек.

– Он сказал мне, что не верит в жизнь после смерти. И до конца говорил гадости.

– Я же вас предупреждал!

– Да, предупреждал.

– А это дело, с сундуком… Что за этим стоит? – Я увидел, что любопытство Барака берет над ним верх.

Помолчав в нерешительности, я понял, что лучше как-нибудь удовлетворить это любопытство.

– Из этого сундука кое-что украли, – сказал я. – Тебе лучше не знать что.

Мы проехали под Лондонским мостом, и лошади испугались грома горшков и кастрюль. Какая-то женщина средних лет в одной сорочке и остроконечном колпаке с буквой «S» сидела на коне лицом к хвосту. Ведьма. Она склонила голову и плакала. Мужчина с суровым лицом вел коня, а сзади следовала ватага мальчишек, стуча палками в горшки и кастрюли. Было среди них и несколько взрослых.

– Ведьму ведут, чтобы заковать в колодки, – сказал Барак.

– Да, суды епископа Боннера не любят, когда женщины выходят за рамки.

– Ага. А эти люди – ее соседи. Как мало нужно людям, чтобы наброситься друг на друга!

Мы поехали по Темз-стрит – туда, где у реки стоял замок Бэйнардс. Это было старое здание, обновленное и расширенное, как и королевские дворцы, Генрихом. Я видел этот замок с реки много раз: его высокие четырехэтажные башни поднимались прямо из Темзы. Со времен Екатерины Арагонской это была официальная резиденция королев, а также гардероб, где следили за их нарядами и нарядами их окружения. Здесь жила сестра Екатерины Парр Анна с мужем, сэром Уильямом Гербертом, который теперь стал графом Пембрукским и важным чином в окружения короля. В последние годы все Парры здорово выдвинулись – брат королевы, названный Уильямом, как и его дядя, был теперь членом Тайного совета.

Вход в замок Бэйнардс был с улицы, через широкие ворота, бдительно охранявшиеся людьми в ливреях королевы, так как внутри хранились большие ценности. Мы с Джеком спешились, наши имена нашли в списке, и лошадей отвели в конюшню. Внутренний двор замка Бэйнардс казался еще более оживленным местом, чем в Уайтхолле. Два торговца громко спорили о лежавшем между ними рулоне ткани, несколько человек выгружали с повозки тяжелые сундуки…

Все во дворе замолкли, когда несколько всадников со стуком подков въехали в ворота – двое мужчин в богатых нарядах и женщина в сопровождении полудюжины верховых. Они проехали под аркой во внутренний двор. Увидев сходство женщины с королевой, я понял, что это Анна Парр. Мужчина рядом с ней, на пятом десятке, чернобородый и воинственного вида, должно быть, был сэром Уильямом Гербертом. С ним ехал другой мужчина, тощий, с худым лицом со впалыми щеками и короткой темно-рыжей бородкой. Он тоже был похож на королеву, и я догадался, что это Уильям Парр, граф Эссекский. Все трое свысока смотрели на народ во дворе, а мы все сняли шапки, когда они проезжали. Однако эти люди были известны как радикалы, которые в случае падения королевы тоже лишились бы своего положения.

Двери в главный двор открылись, и оттуда вышел старый лорд Парр. На нем была темная шелковая роба и шапка, а на шее у него висела толстая золотая должностная цепь. Анна Герберт помахала ему рукой с седла. Маленький кортеж остановился, и старший Уильям медленно подошел к ним. Сегодня он опирался на палку. Его племянник и племянница поздоровались с ним и обменялись несколькими словами, и я воспользовался случаем, чтобы открыть сумку и вынуть свою робу со знаком королевы. Барак присвистнул.

– Так вы, значит, теперь принадлежите к ее окружению?

– Только пока длится расследование.

Лорд Парр покинул своих родственников, которые перебрались во внутренний двор, и направился к нам.

– Он не очень хорошо выглядит, – тихо заметил мой помощник.

– Да. Ему скоро семьдесят, и, я думаю, работа для него уже тяжела.

– А тут еще украли какую-то штуку, – скептически ответил Джек.

Я не ответил. Мы низко поклонились Парру.

– Сержант Шардлейк, вы пунктуальны, – сказал он одобрительно. – А это, должно быть, любезный Барак, который разбирается в ключах и замках.

– Всеми силами к вашим услугам, милорд. – Мой товарищ знал, когда нужно быть почтительным.

– Хорошо. Сундук внутри. Я велел его принести, сказав, что он требует починки. Но сначала, мастер Шардлейк, на пару слов. – Уильям обнял меня за плечо и отвел немного в сторону, оставив Барака в смущении. – Уильям Сесил сообщил мне, что случилось с молодым подмастерьем. – Лорд Уильям задумчиво погладил свою белую бороду.

– Я думал, Сесил будет здесь сегодня.

Парр покачал головой:

– Чем меньше людей видят занятыми расследованием, тем лучше. Официально я приехал сюда отобедать с племянницей и племянником. Так что вы думаете о смерти подмастерья?

Я рассказал ему о своих раздумьях в саду.

– Грининг, Элиас и трое других имели основания бояться. Но не знаю, имел ли кто-нибудь, кроме Грининга, какое-то отношение к «Стенанию». Я думаю, милорд, не могла ли Анна Эскью иметь какие-то контакты с королевой и узнать о ее книге. Не для того ли ее и пытали, чтобы выяснить это?

Старик покачал головой:

– Королева и Анна Эскью никогда не встречались. Да, миссис Эскью имела отдаленные контакты с двором и очень хотела бы прочесть свои проповеди королеве, но моя племянница и я были слишком осмотрительны, чтобы такое позволить. Я уверен, что Анна Эскью никогда не приближалась к окружению королевы.

– И все же зачем-то ее пытали. Кстати, известие об этом просочилось, наверное, от кого-то в Тауэре. Есть какая-нибудь возможность узнать, кто это был?

Лорд Парр задумался.

– Когда на сожжении стало очевидным, что слухи о пытках Эскью были правдой, я подумал, что в Тауэре поднимут шум, дабы выяснить, кто пустил эти слухи. Наверное, как вы сказали, слухи просочились от кого-то внутри. Но я ничего не слышал. – Он наморщил лоб. – Констебль Тауэра, сэр Уильям Уолсингэм, был моим предшественником на месте канцлера королевы, и он мой друг. Я наведу справки. А тем временем я хочу, чтобы завтра вы пришли во дворец допросить стражника, который стоял на часах в тот вечер, когда украли рукопись. Он будет снова на дежурстве утром.

– Спасибо, милорд. А эти три беглеца – Кёрди, Маккендрик и голландец – их тоже необходимо допросить. Может быть, они даже взяли книгу в связи с каким-то своим необдуманным планом. И возможно, они и рассорились из-за этого, так что один убил Грининга и скрылся с книгой.

Лицо лорда Уильяма затвердело.

– В таком случае, мы имеем дело с дикими болванами, а не с врагами при дворе. – Он покачал головой. – Но прежде всего, как такие люди могли добыть книгу?

– Не знаю. И все же их надо разыскать.

– Да.

– Я подумал о печатнике Оукдене, – добавил я. – Не могут ли они теперь прийти и за ним.

– Он уже сказал нам все, что знал.

– И все же… его безопасность…

– У меня не безграничный штат людей, чтобы всех бросить на это дело, – раздраженно ответил Парр. – И я никому не доверяю полностью, кроме Сесила. У меня нет сети шпионов, как у вашего прежнего хозяина Кромвеля – или у секретаря Пэджета, – добавил он язвительно. – Я попросил Сесила держать глаза и уши открытыми, что он и делает. И я могу договориться с ним, чтобы он подкупил кого-нибудь на таможне – хорошая идея! – и узнал, не видели ли, как кто-то, похожий на тех трех, проносил книги на корабль. Можно заплатить какому-нибудь портовому рабочему, чтобы наблюдал.

Мне вспомнилось письмо от Хью.

– В эти дни многие радикалы бегут за границу.

Лорд хмыкнул:

– Если они – мелкая рыбешка, власти закрывают на это глаза. Рады от них избавиться.

– Тогда они уже могли отплыть. Но если их увидят, будет ли возможность их задержать? Например, по подозрению в причастности к похищению пропавшего перстня?

– Да, это хорошая мысль. Я поговорю с Сесилом. – Лорд Парр поднял указательный палец. – Но помните, мастер Шардлейк, моя власть ограничена. И королева по-прежнему должна оглядываться на каждом шагу. – Он тяжело вздохнул и покачал головой. – Как бы я хотел вернуться в деревню, в свои поместья! Прошло уже почти две недели, как «Стенание» пропало, и ни шепотка об этом.

– А два человека уже убиты.

– Не думайте, что я забыл. Но я так ничего и не слышал о человеке при дворе, у которого недостает половины уха. – И вдруг под пышностью лорда Уильяма я увидел озадаченного, испуганного старого человека. – Мы попали в смертельно опасное дело. Конечно, два нападения на жилище Грининга должны быть связаны между собой. И все же, когда состоялось первое покушение, «Стенание» еще не было украдено. Чума на все это! – выругался он, стукнув палкой по булыжнику, но потом взял себя в руки и повернулся к Бараку: – Он будет в этом деле вашей правой рукой?

– Нет, милорд. Извините, но боюсь, его семейные обязанности…

Парр раздраженно хмыкнул:

– Излишняя мягкость к тем, кто на тебя работает, до добра не доведет. Она мешает делу. Однако я позабочусь, чтобы матери того подмастерья дали денег, когда тело уберут. И заодно посоветовали ей убраться из Лондона.

– Спасибо, милорд.

Уильям снова хмыкнул:

– Ее Величество устроит мне сцену, если я не помогу той женщине. А ей безопаснее уйти со сцены. Вы принесли тот обрывок кружева, который нашел ваш парень?

– У меня в сумке.

– Хорошо. Вас отведут к вышивальщику после встречи с мастером Барвиком, столяром и замочным мастером. Вышивальщику можете тоже рассказать байку про украденный перстень. Его зовут Хэл Галлим.

– Он давно работает у королевы?

– Не так давно, как Барвик, сундучник. Его приняли ко двору четыре года назад, когда набирали штат королевы. Как все в Бэйнардсе, он часть domus providenciae[26], слуга, мастеровой. И он сильно мотивирован к преданности и послушанию. Работа при дворе возносит тебя на вершину профессии. Каждый член гильдии в Лондоне мечтает работать здесь. – Лорд говорил снисходительным тоном, как аристократ говорит о людях, работающих руками. – Так что Хэл Галлим будет счастлив проделать исследование, касающееся его ремесла. А теперь… – Парр достал из своей робы ключик королевы, по-прежнему на золотой цепочке, и дал его мне. – Обращайтесь с ним с великой осторожностью.

– Непременно.

– Стражник со светлой бородой, которого вы видите у двери, предупрежден, что вы прибыли расследовать кражу перстня. Он проведет вас и подождет, пока вы осмотрите сундук, потом отведет вас к Барвику, а затем – к Галлиму. Если найдете что-то важное, сообщите в Уайтхолл. Или же приходите ко мне сюда завтра в десять утра. – Лорд Уильям обернулся и позвал Барака: – Сюда, голубчик, твой хозяин получил указания! – после чего поковылял во внутренний двор к членам своего семейства.

* * *

Интерьер помещения, в которое отвел нас стражник, был совсем не похож на Уайтхолл с его изящными гобеленами на стенах. Эта часть замка Бэйнардс была швейной фабрикой, где за столами в хорошо освещенных залах работали вышивальщики и портные. Повсюду мерцал шелк, и в воздухе витали чарующие ароматы одежд. Мне вспомнились слова Ее Величества Екатерины о том, как самые богатые из этих одеяний переходили от одной супруги короля к другой.

Барак покачал головой при виде всего этого.

– Все эти люди работают над нарядами для окружения королевы?

– У нее в штате сотни людей. Наряды, постельное белье, убранство помещений – все должно быть высшего качества и содержаться в хорошем состоянии, – объяснил я ему.

Я кивнул стражнику, и тот с поклоном провел нас в одну из множества боковых дверей. Мы прошли по коридору в большое помещение, где стояло несколько гладильных машин с корсажами и юбками под прессом. На столе стоял большой, тяжелый сундук королевы – я сразу узнал примечательную красно-золотую ткань на крышке. Он был из дуба, с углами, обитыми железом. Барак обошел его вокруг, пощупал дерево и взглянул на замок, а потом поднял крышку и заглянул внутрь. Сундук был пуст – виднелось лишь квадратное дно и маленькие ящички сбоку, где хранились мелкие вещи.

– Хорошая, крепкая вещь. Без топора такое не сломаешь. Сундук старый, но замок новый. – Джек наклонился и простучал стенки и дно. – Никаких скрытых полостей.

– Это старая фамильная собственность, – сказал я.

Мой помощник с интересом взглянул на меня:

– Королевы?

– Да. Весной она вставила новый замок, старый был… старым.

Барак наклонился и внимательно рассмотрел замок снаружи и изнутри сундука, после чего сказал:

– Мне бы лучше посмотреть ключ. Я видел, лорд Парр дал его вам.

– Ничего не упусти, ладно?

– Разве меня позвали бы сюда, если б я что-то упускал?

Я протянул помощнику ключ. Лучше б он не спрашивал о королеве. Но поскольку я ограничил его участие сундуком, ему, конечно, ничто не угрожало. Он внимательно осмотрел сложную бородку ключа, а потом вставил его в замок и с большой осторожностью дважды запер и отпер сундук. Под конец Джек достал из кошелька какой-то тонкий металлический инструмент, тоже вставил его в замок и стал крутить туда-сюда, прислушиваясь к производимым им звукам. Наконец мой помощник встал и сказал:

– Я не величайший эксперт в Англии, но могу поклясться: этот замок открывали только ключом. Если б кто-то попытался взломать его каким-то инструментом вроде моего, сомневаюсь, что им это удалось бы – замок сложный и крепкий, – и я увидел бы следы, царапины.

– Королева говорит, что постоянно носила ключ на шее. Никто не мог сделать слепок и изготовить дубликат. Думаю, должен быть второй ключ.

– А единственный, кто мог его изготовить, – изготовитель замка, верно? – приподнял брови Барак.

– Похоже на то.

Джек потер руки, и в этом был явно виден его прежний энтузиазм к розыску.

– Что ж, пойдем посмотрим на него. – Барак улыбнулся стражнику, который бесстрастно смотрел на нас.

* * *

Столярная мастерская находилась в дальнем конце коридора, и в этом большом, хорошо оборудованном помещении пахло смолой и опилками. Невысокий, мощного сложения человек с правильными чертами лица, наполовину скрытого роскошными рыжеватыми волосами и бородой, пилил доску, а его молодой подмастерье, как и сам мастер, в белом переднике с пришитым значком королевы, строгал другую деревяшку на соседнем столе. Когда мы вошли, они бросили работу и поклонились. В глубине мастерской я заметил на верстаке слесарные инструменты.

– Мастер Барвик? – спросил я.

– Да, это я. – Мне показалось, что хозяин мастерской немного насторожился при виде моей робы юриста и значка королевы. Но он знал о краже и понимал, что может оказаться под подозрением.

– Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции. Провожу расследование для лорда Парра относительно пропажи драгоценного камня королевы, имеющего как денежную ценность, так и дорогого для нее лично. – Я сделал жест в сторону подмастерья, маленького и худого, полной противоположности бедного Элиаса. – Этот мальчик помогает вам в изготовлении замков?

– Нет, сэр. – Столяр королевы бросил на мальчика неободрительный взгляд. – Мне хватает хлопот научить его столярному мастерству.

Я посмотрел на подмастерье.

– Можешь выйти. – Барвик встал, положив руки на стол и слегка сдвинул брови, когда его ученик бросился вон из мастерской. – Я слышал о пропаже перстня, сэр. Думаю, кто-то выкрал ключ.

Я покачал головой:

– Невозможно. Королева постоянно носила ключ на шее. – Я увидел, как глаза мастера расширились: он не знал этого. – Пойдемте. Я бы хотел, чтобы вы осмотрели сундук.

– Он здесь?

– В одной из комнат поблизости.

Мы отвели Барвика к сундуку, где он тщательно изучил его и сказал:

– Да, я изготовил этот замок весной.

Я протянул ему ключ, и он осмотрел его тоже, после чего кивнул.

– Да, это он.

– А вы не делали копий? – спросил Барак.

Барвик нахмурился, недовольный, как я догадался, тем, что ему задает вопрос некто младший по положению.

– По указанию королевы не делал, – ответил он. – Это было необычно, но таково было повеление Ее Величества. Сундук принесли ко мне в мастерскую. Замок был старый, как и сам сундук, хотя находился во вполне рабочем состоянии. Я изготовил новый замок и ключ, проверил их и лично отвез ключ и сундук обратно в Уайтхолл, как мне и было велено. И передал ключ в собственные руки лорду Парру.

– Но обычно вы делаете запасной ключ – на случай, если основной потеряется?

– Да, и посылаю оба ключа лорду-камергеру. – Спокойствие покинуло мастера, и он возвысил голос: – Я сделал, что было велено, сэр, только это.

– Мне нужно допросить всех, кто как-то связан с этим сундуком, – мягко проговорил я.

– Я старший в ремесле, – немного оправился Барвик. – В прошлом году я был главой гильдии столяров, отвечал за нее на всех церемониях и шествиях и собирал войска на войну.

Я медленно кивнул:

– Почетная обязанность. А вы знали, что хранилось в сундуке?

– Мне говорили, что драгоценности и личные вещи. Сэр, если вы обвиняете меня…

– Я ни в чем вас не обвиняю, добрый мастер Барвик.

– Знаете, я не привык, чтобы меня так допрашивали, – развел руками столяр. – Возможно, кто-то сделал слепок с ключа королевы. Если это так, то они могли открыть сундук, если действовали осторожно. Кто-нибудь из этой толпы, из окружения королевы. Конечно же, она не носила его на шее все время. Я честный человек, у меня хорошая репутация, – добавил он. – Спросите всех, кто меня знает. Я простой плотник в этой мастерской.

– Как сам наш Господь, – заметил Джек с непроницаемым лицом.

* * *

Мы с Бараком вернулись обратно во двор – стражник сопровождал нас чуть позади.

– Боже, – сказал мой помощник, – и все это – чтобы одеть нескольких женщин!

– Больше, чем нескольких, я думаю. Всем леди предоставляются наряды, но за работу платят они сами.

Джек остановился и повернулся на каблуках.

– Этот сундучник – он встревожился.

– Да. И в прошлом году он был главой своей гильдии. Как он говорит, это дело требует расходов.

– Ему хорошо платят на его нынешней работе.

– Но и расходы немалые. А учитывая, что деньги дешевеют, да еще все эти налоги для ведения войны в нынешнем году, всем приходится экономить. Ему могли понадобиться деньги. – Я замедлил шаг. – Мог он кому-то сделать дубликат ключа? Он не знал, что королева постоянно носит его на шее. – Я задумался. – Полагаю, мы дадим ему немного попотеть и доложим лорду Парру.

– Воровать у королевы – опасное дело. Если поймают, повесят.

– Мы оба знаем, на какой риск люди идут ради денег. Особенно те, кто добился положения и хочет удержать его.

Барак искоса посмотрел на меня.

– Вы сказали, мы дадим ему немного попотеть.

– Прошу прощения, оговорился. Я же сказал, что мне нужна твоя помощь только насчет сундука и ключа.

Мой товарищ оглядел двор замка Бэйнардс. Там разгружали еще одну повозку.

– Боже, – снова проговорил Барак, – и все это – чтобы на знатных леди были красивые платья! Хорошо, что мы не взяли с собой Тамасин. Ее было бы не выгнать отсюда.

– Не забывай: она не знает, что ты здесь. А то была бы очень недовольна.

– Не забуду. А что вам нужно от вышивальщика?

Я вздохнул. Джек уже заинтересовался моим делом, и ему будет нелегко это оставить.

– Лишь попытаться отследить обрывок тонкого кружевного рукава, который нашел Николас. Это может быть связано с кражей, – ответил я. – Вышивальщик может помочь – предположить, кто сделал это кружево.

– Тогда вам может понадобиться кто-то, чтобы порыскать среди вышивальщиков.

– Думаю, это работа для Николаса. В конце концов, это он нашел манжету.

Барак как будто бы испытал разочарование, но потом кивнул:

– Вы правы, это работа для новичка.

– А теперь у меня встреча с вышивальщиком.

Джеку явно не хотелось уходить. Он потеребил бороду, но я приподнял брови и стал молча ждать, когда Барак уйдет.

– Хорошо, – сказал он наконец и, пожав плечами, быстро вышел в ворота.

* * *

Я кивнул стражнику, и он снова вывел меня в коридор и постучал в другую боковую дверь.

Внутри за столом работал какой-то человек: придвинувшись к окну, чтобы было светлее, он вышивал на ткани цветы – такие крошечные, что ему приходилось смотреть через увеличительное стекло на штативе. К моему удивлению, это был большой чернобородый парень, хотя пальцы у него были длинными и изящными. Когда я вошел, он поморщился и встал. Для человека его роста жизнь в постоянно сгорбленном положении была прямой дорогой к болезням спины.

– Мастер Галлим? – спросил я. – Главный вышивальщик королевы?

– Да, это я. – В голосе чернобородого слышался сильный валлийский певучий акцент.

– Мэтью Шардлейк. Я расследую кражу у королевы драгоценного камня.

– Да, я что-то слышал про пропавший перстень, – проговорил Галлим с любопытством, но, в отличие от Барвика, беспечно. Да и не удивительно: он не был у меня под подозрением.

Я достал обрывок кружева и положил ему на стол.

– Мы думаем, что это могло принадлежать вору. Есть ли какая-нибудь возможность определить, кто это изготовил?

Галлим взял обрывок, и лицо его слегка сморщилось от отвращения, так как кружево немного запачкалось.

– Похоже на английский узор, – сказал он. – Кружево очень тонкое, дорогое. Ручаюсь, сделано кем-то из гильдии вышивальщиков. – Он осторожно отодвинул из-под увеличительного стекла тонкий шелк, над которым работал, и положил на его место обрывок рукава. – Да, в самом деле, отличная работа.

– Если изготовитель этого рукава сможет сказать мне, кто его заказал, это может нам помочь. И вы оба заслужите благосклонность королевы, – добавил я.

Мастер кивнул:

– Могу написать вам список имен. Сделать это мог один из дюжины вышивальщиков в Лондоне. Я бы сказал, что кружево было сплетено недавно – этот узор из маленьких вьющихся стеблей вошел в моду в нынешнем году.

– Спасибо.

Медленными осторожными шагами, снова морщась от боли, Галлим подошел к столу, взял перо и бумагу и написал список имен и адреса, после чего протянул листок мне.

– Думаю, тут все, кто может вам помочь. – Он самодовольно улыбнулся. – Я в гильдии с тех пор, как приехал в Лондон тридцать лет назад, и знаю всех.

Я взглянул на список. Кто-то должен будет обойти все эти лондонские мастерские.

– Благодарю вас, мастер Галлим, – сказал я. – Кстати, я не мог не заметить, что у вас проблемы со спиной.

– Такая работа, сэр.

– У меня, можете себе представить, та же проблема. – Вышивальщик тактично кивнул. – Один врач очень мне помог. Он практикует в Баклерсбери – это доктор Гай Малтон.

– Я подумывал, что надо сходить к кому-то. Во второй половине дня становится невыносимо.

– Могу порекомендовать доктора Малтона. Скажите, что это я вас прислал.

Глава 14

В тот вечер после ужина я поехал в Баклербери навестить Гая. Три дня назад мы расстались не на лучшей ноте, и я хотел попытаться восстановить отношения с ним, а заодно спросить про имя Бертано.

Во второй половине дня облака разошлись, и снова сияло солнце, отбрасывая длинные тени на ряд аптекарских лавок. Несмотря на то что Гай был родом из Испании и выучился на врача в великом французском университете в Лувене, его положение иностранца – мавра – и бывшего монаха потребовало долгих мытарств, прежде чем его приняли во врачебный колледж. До того он работал аптекарем, и, хотя теперь у него была обширная практика и статус английского жителя и он мог бы переехать в просторный дом, мой друг тем не менее предпочел остаться здесь – отчасти из-за своего монашеского обета бедности, а также потому, что старел и предпочитал все знакомое.

Спешившись и привязав Бытие к коновязи у дома, я осознал, что, кроме Гая, все мои друзья и знакомые были либо реформаторами, либо людьми, предпочитавшими держаться подальше от религиозных трений. Но я знал, что в Лондоне немало тех, кто приветствовал бы возвращение в лоно Католической церкви – и что в деревнях их еще больше.

Дверь открыл Фрэнсис Сибрант, полный седой шестидесятилетний мужчина, служивший нынче у Гая. Я любил Фрэнсиса: раньше он работал в соседской аптеке, а когда в прошлом году ее пришлось закрыть, перешел работать к Малтону. В своем возрасте он был благодарен судьбе, что нашел новый очаг. Веселый, жизнерадостный человек, Фрэнсис хорошо уравновешивал обычную меланхолию Гая.

– Мастер Шардлейк. – Сибрант поклонился мне.

– Дай тебе Бог доброго вечера, Фрэнсис. Мастер Гай дома?

– У себя в кабинете. Работает со своими книгами, как обычно по вечерам.

Бывший аптекарь провел меня по узкому коридору и тихонько постучал в дверь кабинета.

Малтон сидел за столом и при свете свечи читал экземпляр Везалия с отвратительными анатомическими схемами, сравнивая изображение в книге с берцовой костью, которую держал в руке. Он осторожно положил кость и встал.

– Мэтью… Не ожидал.

– Надеюсь, не оторвал тебя, – начал я.

– Нет. Глаза устают. – Мой друг потер переносицу. – Фрэнсис говорит, мне нужны очки, но я как-то не могу смириться с этой мыслью.

– Извини, мне пришлось срочно покинуть тебя в пятницу. После того как мы… – Я замялся, подыскивая нужное слово. – Разошлись во мнениях.

Медик грустно улыбнулся:

– Этот спор раздается по всей Англии, разве не так?

– Я в тот день был не в себе.

– Понимаю. У тебя все еще усталый вид. Бокал гипокраса?[27]

– Было бы неплохо. Я после работы.

Гай позвал Фрэнсиса, и тот принес две кружки теплого пряного вина. Я немного посидел, уставившись в свою, и сказал:

– Мой старый враг Стивен Билкнап умер. Да прорастет трава в его кишках!

Малтон перекрестился:

– Да простит его Бог!

Я грустно улыбнулся:

– Он не хотел Божьего прощения. Я был с ним почти до конца, и он сказал, что не верит в Бога. Он оставил все свои деньги на постройку великого мемориала себе в часовне Линкольнс-Инн.

– У него не было семьи?

– И друзей. И Бога.

– Это печально.

– Да. – Я снова посмотрел на свое вино и перешел к делу. – Гай, я ищу кое-какие сведения. Об иностранном имени. Я знаю только латынь и плохо французский, а с твоими знаниями языков, надеюсь, ты можешь помочь.

– Если смогу.

– Строго конфиденциально.

– Разумеется.

– Это имя выплыло в контексте дела, над которым я сейчас работаю. Дошло до меня через вторые руки. Звучит оно как иностранное и, может быть, произносится неправильно, но я подумал, что, возможно, ты догадаешься о его происхождении.

– Что за имя?

– Джурони Бертано. Может оно быть испанским?

Врач улыбнулся:

– Нет. Это итальянское имя. Первое слово – Гуроне.

– Довольно близко.

– Может быть, это одно из итальянских торговых сообществ в Лондоне?

– Может быть. – Я серьезно посмотрел на своего друга. – Но я не могу обсуждать это дело.

– Понимаю. Правила конфиденциальности.

Я с несчастным видом кивнул. Мы помолчали, а потом я заговорил снова:

– Знаешь, по пути сюда я подумал, как мало среди моих друзей католиков или традиционалистов. В эти последние годы большинство людей замкнулись в том или другом круге общения, не правда ли? Часто даже не задумываясь об этом.

– Ради безопасности – да, как это ни грустно. У меня мало пациентов среди радикалов и реформаторов. Моя практика началась с людей, так сказать, моих взглядов, они рекомендовали меня своим друзьям, и так оно и продолжается. У тебя, наверное, то же самое.

– Да. Хотя, кстати, я рекомендовал тебя еще одному человеку, которого беспокоит спина. Придворному вышивальщику королевы.

Малтон улыбнулся:

– Значит, он сочувствует реформаторам.

– Понятия не имею. – Я снова взглянул на него. – Ты когда-нибудь сомневаешься, Гай, что твой взгляд на Бога правильный?

– Всю жизнь я был жертвой сомнений, – серьезно ответил врач. – Одно время, как когда-то говорил тебе, я сомневался в существовании Бога. Но я верю, что если в человеческой душе борются вера и сомнение, душа от этого становится сильнее и честнее.

– Возможно. Хотя в последние дни во мне больше сомнений, чем веры. – Я в нерешительности помолчал. – Знаешь, я всегда считал людей, непоколебимых в своей вере, самой опасной категорией. Но совсем недавно я засомневался в этом: ведь куда опаснее кажутся люди вроде высших лиц при дворе – Ризли или Рича, – которые переходят с одной стороны на другую, следуя своим амбициям.

– Во что ты снова впутался, Мэтью? – тихо спросил Гай.

Я ответил с неожиданным пылом:

– В нечто такое, о чем не должен говорить друзьям, чтобы защитить их.

Медик некоторое время молчал, а затем сказал:

– Если я могу помочь, то в любое время…

– Ты настоящий друг.

«Еще один, кого собственная совесть поставила на другую от Екатерины Парр сторону», – подумал я и, чтобы сменить тему, спросил:

– Скажи, что ты собираешься узнать по этой старой кости? Наверняка что-то гораздо более полезное для человечества, чем делает любой юрист или член Тайного совета.

* * *

На следующий день я вышел из дома рано утром, чтобы зайти в контору до того, как отправиться в Уайтхолл. Все – Барак, Овертон и Скелли – уже были там и работали. Я был благодарен им всем. Джон Скелли всегда был трудолюбивым и верным работником; Николаса, небольшим авансом, можно было считать ответственным человеком, а Джек с удовольствием ими руководил. Когда я вошел, он давал Николасу кучу бумаг, чтобы тот расставил их на полках.

– И на этот раз не потеряй никакого документа, – весело сказал он.

Я поблагодарил их всех за ранний приход, а потом обратился к Овертону:

– Николас, тут есть одна работенка, которую я бы хотел поручить тебе. – И я дал ему список, который мне вчера подготовил вышивальщик Галлим, вместе с обрывком кружев, аккуратно завернутым в бумагу. Я добавил туда несколько шиллингов из своего кошелька, на которых медь уже просвечивала сквозь серебро на носу у короля. – Я хочу, чтобы ты обошел всех вышивальщиков из этого списка и посмотрел, не узнает ли кто-то из них свою работу. Вероятно, это кружево изготовил один из них. Скажи, что я консультировался с мастером Галлимом – он один из самых уважаемых членов их гильдии. Но не говори, в чем дело. Можешь это сделать? Воспользуйся своим джентльменским шармом.

Барак фыркнул:

– Шармом? Этот длинный парень?

Николас пропустил его слова мимо ушей.

– Несомненно, мастер Шардлейк, – заверил он меня.

– Хорошо бы сегодня утром, – добавил я.

– Сейчас. – Овертон взял кипу документов со своего стола, вывалил обратно на стол Джеку и весело улыбнулся: – Боюсь, придется оставить это вам.

* * *

На этот раз я взял лодку до Общей пристани Уайтхолла и, когда мы приблизились, надел робу со значком королевы. На Общей пристани лодочники выгружали товары для дворца, толкаясь со слугами и посетителями. Стражник, как обычно, проверил мое имя и направил меня в помещение королевской стражи. Я прошел по коридору, примыкающему к кухням, и заметил через открытые двери поваров и поварят, готовивших еду для нескольких сотен человек, имевших право обедать в Большом зале и апартаментах. У людей на кухне не было официальных значков – только дешевая льняная одежда, а сейчас, в июльскую жару, некоторые из них разделись до пояса. Я прошел мимо, пересек Большой зал под великолепной крышей на балках, а оттуда вышел во двор. Это был день раздачи милостыни, и чиновники из соответствующей службы стояли у главных ворот, протягивая пакеты с едой толпящимся рядом нищим, за которыми внимательно наблюдала стража. Остатки каждого дворцового обеда, содержащего больше яств, чем можно съесть, обычно ежедневно распределяли по больницам и благотворительным организациям, но дважды в неделю их раздавали у ворот в знак королевской щедрости.

Большинство людей во дворе не обращали внимания на эту сцену, занимаясь своими обычными делами, но я увидел, что двое мужчин наблюдали за этим. Я узнал обоих – они были на сожжении. Один, в шелковой сутане и коричневой меховой накидке, был епископом Стивеном Гардинером. Вблизи его суровое лицо с густыми сдвинутыми бровями, круглым, как луковица, носом и широкими губами было поистине грозным. Рядом с ним стоял государственный секретарь Уильям Пэджет. Как обычно, на нем была коричневая роба и шапка. У робы был длинный горностаевый воротник – густой белоснежный мех с черными крапинками. Он нежно поглаживал его, как кошку, своей квадратной ладонью.

Я услышал, как Гардинер сказал:

– Посмотрите на ту женщину, бесстыдно проталкивающуюся мимо мужчин, протягивая свои лапы за едой. Неужели смитфилдское зрелище не показало городу, что женщины должны знать свое место?

– Если надо, мы покажем им снова, – ответил Пэджет.

Они не пытались приглушить голос, вполне довольные, что их слышат. Стивен продолжал хмуриться на толпу нищих, и этот его сердитый взгляд словно бы показывал, как этот божий человек обращает свое лицо к миру. Впрочем, Уильям не проявлял большого интереса к зрелищу. Проходя у них за спиной, я услышал, как он сказал:

– Томас Сеймур вернулся с войны.

– Этот человек много о себе мнит, – презрительно ответил Гардинер.

Пэджет улыбнулся, показав тонкую полоску белых зубов в густой бороде.

– Он плохо кончит, ничего не добившись.

Я пошел дальше, вспомнив, как фрейлины говорили про Томаса Сеймура в покоях королевы. Он был братом видного реформаторского советника лорда Хартфорда, и Екатерина Парр после смерти своего второго мужа вышла бы за него замуж, если б не вмешался король. Я знал, что королева и Сеймур с тех пор осмотрительно держались подальше друг от друга и Томас часто выполнял военные миссии на море или отправлялся с дипломатическими поручениями. Раньше я имел с ним дела, не очень приятные. Пэджет был прав: это глупый и опасный человек, протеже своего амбициозного брата. Интересно, какие чувства вызвало у королевы его возвращение?

Я снова прошел в помещение стражи, поднялся по лестнице и вошел в приемную. Окружающее великолепие по-прежнему изумляло меня. Витиеватость, цвета и разнообразие украшений опять поразили меня: взгляд то и дело задерживался на каком-нибудь узоре на колонне, захваченный замысловатой деталью изображенных листьев лозы, и тут же отвлекался на какой-нибудь кричащий красками гобелен с классической сценой. Меня и на этот раз привлек портрет королевской семьи, на котором была изображена леди Мэри, а за спиной у нее – дурочка Джейн. Я прошел мимо, не привлекая к себе внимания: несомненно, горбатый юрист из Научного совета королевы пришел обсудить вопросы, связанные с ее землевладением.

Найдя мое имя в списке, стражник пропустил меня в личные покои королевы. Там, у окна, снова сидела за шитьем стайка фрейлин. И снова жена Эдварда Сеймура леди Хартфорд бросила на меня высокомерный взгляд. Спаниель герцогини Саффолкской, увидев меня, тявкнул, и хозяйка пожурила его:

– Не шуми, глупый Гардинер! Это опять пришел странный законник.

Открылась внутренняя дверь, и лорд Парр поманил меня в следующую комнату.

* * *

Королева снова сидела в своем обитом малиновым бархатом кресле под балдахином, а ее дядя подошел и встал рядом с ней. Сегодня на ней было платье цвета королевского пурпура с низко вырезанным корсажем, переднюю часть которого украшали сотни крошечных тюдоровских роз. Она смеялась над кривляньем третьего человека в помещении – дурочки Джейн, сегодня одетой в белое и неуклюже исполнявшей пред нею танец, размахивая белой палочкой. Я переглянулся с лордом Парром. Джейн не обращала на нас внимания, продолжая свои па и дрыгая ногами. Меня удивило, что неглупые взрослые люди – не говоря уже о том, что это высшие лица королевства, – могут смеяться над такой глупостью, но потом до меня дошло, что среди формальности и церемонности двора, непрестанной необходимости выбирать слова и следить за каждым жестом, выходки шутов могут вызвать некоторое облегчение.

Королева посмотрела на нас и кивнула дурочке:

– Джейн, хватит пока, моя дорогая. У меня дела с моим дядей и этим джентльменом.

– Этим джентльменом, – передразнила ее шутиха, отвесив мне преувеличенно почтительный поклон. – Этот горбатый джентльмен напугал меня, он хотел отобрать Утю.

Я промолчал, зная привилегии роли шута – оскорблять и дразнить других. Тем не менее королева нахмурилась:

– Хватит, Джейн.

– Может быть, я закончу танец? – надула губы маленькая женщина. – Еще одну минутку, прошу вас, Ваше Величество!

– Хорошо, но только минутку, – нетерпеливо ответила королева.

Дурочка Джейн продолжила танцевать, а потом с гимнастической ловкостью наклонилась и выполнила стойку на руках. Ее платье задралось, открыв льняное белье и маленькие жирные икры. Я нахмурился. Определенно, она зашла слишком далеко.

Я заметил, что через внутреннюю дверь вошел кто-то еще, и, обернувшись, оказался лицом к лицу с роскошно наряженной фигурой леди Елизаветы, второй дочери короля. Лорд Парр низко поклонился ей, и я последовал его примеру. Я видел Елизавету год назад вместе с королевой, с которой она была близка. С тех пор девочка подросла – теперь ей было почти тринадцать лет. Принцесса вытянулась, и под корсажем ее платья вырисовывались очертания расцветающей груди. Это было роскошное платье – малиновое, разукрашенное цветами. Его передняя часть и отвороты рукавов были расшиты белым и золотым, а золотисто-каштановые волосы девочки покрывало усыпанное самоцветами арселе.

Вытянутое умное лицо Елизаветы тоже повзрослело. Несмотря на его бледность, я увидел в ее чертах сходство с ее опозоренной, давно умершей матерью Анной Болейн. У нее также появилась взрослая осанка, а девчоночья неотесанность исчезла. Она смотрела на выходки Джейн с высокомерным неодобрением.

Королева как будто удивилась ее появлению.

– Моя дорогая, я думала, что ты все еще с мастером Скротсом.

Принцесса повернулась к своей мачехе и обиженно ответила:

– Я простояла неподвижно несколько часов подряд. И настояла на перерыве, чтобы отдохнуть. Неужели он никогда не закончит эту картину? Кэт Эшли, которая меня сопровождала, заснула!

– Это важно, чтобы у тебя был твой портрет, девочка, – ласково проговорила Екатерина. – Это поможет укрепить твое положение, как мы уже говорили.

Джейн села на пол, надув губы, явно недовольная, что леди Елизавета отвлекла внимание на себя. Та взглянула на нее и снова повернулась к королеве:

– Вы бы не попросили дурочку Джейн уйти? Она ведет себя непристойно, выставляя таким образом свой толстый зад.

Шутиха, вспыхнув, обратилась к королеве тоном оскорбленной невинности:

– Ваше Величество, как вы позволяете леди так говорить обо мне? Я просто стараюсь развеселить вас!

Лицо девочки потемнело.

– Черт возьми! – воскликнула она с неожиданной вспыльчивостью. – Меня ты не веселишь! Убирайся!

– Уйди, Джейн, – поспешно сказала королева.

Дурочка посмотрела на нее встревоженно, а потом взяла свою палочку и без лишних слов удалилась.

Гнев покинул лицо леди Елизаветы, и она улыбнулась лорду Парру.

– Мой добрый лорд, как приятно вас видеть! – воскликнула она и взглянула на меня. Глаза ее на мгновение выдали недоумение, но потом ее лицо разгладилось. – Этого джентльмена я тоже знаю. Да, мастер Шардлейк, мы с вами когда-то имели милую беседу о законах. Я долго над ней размышляла.

– Я очень рад, что она вызвала у вас интерес, миледи, хотя и удивлен, что вы помните, – ответил я.

– Бог благословил меня хорошей памятью. – Королевская дочь самодовольно улыбнулась. Если телом она была сейчас наполовину женщиной, то умом и манерами уже превзошла половину. И все же ее необыкновенно длинные пальцы нервно теребили жемчужную нить на поясе.

Она села и продолжила:

– Вы говорили мне, что юристы, выступая на стороне даже нехороших, отвратительных клиентов, обязаны отыскать, что есть справедливого в их деле, и представить это суду.

– Действительно говорил, – согласился я.

– И в этом их добродетель.

– Да, миледи.

Тут мне вдруг вспомнилось дело миссис Слэннинг. Инспекция стенной росписи должна была состояться завтра. Было ли отстаивание этого дела добродетельно?

– Но мне кажется, – сказала леди Елизавета, – что для того, чтобы это было так, в деле должно быть хоть что-то добродетельное.

– Да, миледи, вы правы.

«А в деле миссис Слэннинг, – подумал я, – ничего такого нет с обеих сторон, есть только злоба». При всей своей молодости моя собеседница ухватила главное.

– Елизавета, – ласково проговорила королева, – не вернулась бы ты к мастеру Скротсу? Ты знаешь, что портрет почти готов. А мне здесь нужно кое-чем заняться. Приходи через час, если захочешь.

Принцесса кивнула и с милой улыбкой дружелюбно посмотрела на мачеху.

– Хорошо. Прошу прощения, что накричала на дурочку Джейн, но, боюсь, в отличие от вас и сестры, я не нахожу ее забавной. – Она коротко кивнула мне: – Мастер Шардлейк. Милорд Парр.

Мы снова поклонились, и она вышла. Екатерина на секунду закрыла глаза.

– Прошу прощения за эту сцену. Оказывается, я не могу распоряжаться даже у себя в личных покоях, – сказала она, и я заметил на ее лице напряжение и неловкость.

Лорд Парр обратился к ней:

– Я говорил вам, что мастер Шардлейк сказал о дурочке Джейн. О том, что в тот вечер она была в вашей спальне, и о ее близости к леди Мэри.

Королева решительно покачала головой:

– Нет. Дурочка Джейн ничего не знала о моей книге, и у нее не хватило бы сообразительности украсть ее.

– А у леди Мэри, возможно, хватило бы.

– Никогда. Мэри мне друг. – Ее Величество печально нахмурилась. – Или, по крайней мере, не враг. Ссора из-за ее матери Екатерины Арагонской давно закончена.

– Что ж, скоро мы получим ответы на некоторые вопросы. – Уильям Парр улыбнулся мне, потирая свои худые руки. – Начальник охраны поговорил со стражником, который стоял у апартаментов королевы в тот вечер, когда пропала книга. И заметьте, это был не Захари Годжер, с которым столкнулась Мэри Оделл и сочла его поведение странным. Девятого числа была не его смена. Это был совершенно другой человек – Майкл Лиман. Начальник стражи поместил Лимана под надзор, хотя, по моему указанию, пока не задавал ему вопросов. А Годжера он должен задержать, когда тот придет на дежурство сегодня утром. Мы говорили с ним в шесть, так что Годжер должен быть уже под стражей. Я попросил задержать обоих, чтобы вы их допросили. – Он победоносно улыбнулся королеве. – Мне кажется, скоро мы получим ответ.

– Надеюсь, – сказала его племянница – впрочем, с сомнением в голосе.

Парр в нетерпении нахмурил брови, а королева обратилась ко мне:

– Сначала, мастер Шардлейк, можно нам пройтись по другим результатам? Мой дядя рассказал мне о них, но я бы хотела услышать все из первых рук, от вас.

– Вкратце, – тихо пробормотал Уильям.

Я сжато изложил все, что случилось после нашей прошлой встречи: убийство Элиаса, исчезновение троих друзей Грининга, странные последние слова Билкнапа и мои подозрения, что со столяром Барвиком не всё в порядке. Также я добавил, что имя Бертано итальянское, и сказал, что, возможно, мог бы разузнать, не известно ли оно итальянским купцам в городе.

– Я займусь этим, – заявил старый лорд. – Осторожно. Впрочем, сначала давайте посмотрим, что скажут стражники. И если после допроса останутся подозрения об участии в этом деле столяра, я отправлюсь с вами в замок Бэйнард и поговорю с ним сам.

– Но, лорд Парр, мне казалось, вы хотели свести свое участие в расследовании к минимуму, – напомнил я ему.

– Да. Однако эти люди принадлежат к придворному персоналу, они отвечают передо мной и потому боятся меня. – Старик с усилием улыбнулся. – А что касается порта, то Сесил уговорил одного человека на таможне, чтобы тот сообщил нам, если кто-то из тех троих попытается уплыть на корабле. Все товары и люди, прибывающие или отправляющиеся из страны, должны пройти через таможню. Сесил также нашел портового рабочего, который будет следить за всем, что происходит на причалах. Ему обещана кругленькая сумма золотом, если похитителей драгоценного камня схватят. – Он криво усмехнулся.

– А этот бедный юноша-подмастерье, – сказала королева. – Не могу понять, почему он сказал, что убит за Анну Эскью. Я разузнала: они никогда не встречались. – Она грустно посмотрела на своего дядю. – По крайней мере, здесь я проявила должную осторожность.

Лорд Парр кивнул:

– А я поговорил со своим старым другом сэром Уильямом Уолсингэмом. Завтра собираюсь в Тауэр. Чтобы оправдать свой визит, я придумал дело, касающееся двора. – Он повернулся ко мне: – Вы пойдете со мной. Посмотрим, что удастся раскопать насчет того, каким образом слухи о пытках миссис Эскью просочились наружу. Но сначала – стражники.

Однако Екатерине, похоже, не хотелось меня отпускать.

– А этот Билкнап, – спросила она, – какой стороны он придерживался в религии?

– Никакой, – ответил я. – Но он имел связи с Ричардом Ричем.

– Эти его слова… Это звучало как предупреждение или как угроза?

– Ни то ни другое, Ваше Величество. Просто последнее злорадство, надежда увидеть меня обвиненным в ереси и вас тоже.

– Несомненно, так оно и было, – твердо сказал лорд Парр.

– Билкнап не мог иметь отношения к краже. Он уже много недель лежал больной у себя в комнате, – добавил я.

– Тогда забудьте о нем, – твердо сказал Уильям и повернулся к королеве. Она глотнула, схватившись за подлокотники кресла, и ее дядя положил ладонь ей на руку. – А теперь, – сказал он, глядя на меня, – вас ждет начальник стражи мастер Митчелл. Со своими пленниками. Допросите их. Разумеется, наедине.

Глава 15

Мне сказали, что гауптвахта находится по другую сторону от приемной. Когда я шел туда, дорогу мне преградил полный человек средних лет, вспотевший в своей меховой робе. Он приподнял шапку с пером, а я преувеличенно низко поклонился ему.

– Добрый мастер юрист, – произнес он елейным тоном, – я видел, как вы вышли из личных покоев королевы. Прошу прощения, что отвлекаю вас, но я старый друг покойного лорда Мортимера и приехал в Лондон. Мой сын, прекрасный молодой человек, хочет служить при дворе…

– Я не занимаюсь такими вещами, – коротко ответил я и пошел дальше, к той двери, к которой направлялся, а незнакомец остался стоять с безутешно сжатой в руке шапкой.

– К мастеру Митчеллу от лорда Парра, – сказал я йомену с алебардой, стоявшему у двери. Тот открыл дверь и ввел меня в маленькую прихожую, где два стражника в черных мундирах играли в кости, а затем пересек прихожую и постучал в следующую дверь.

– Войдите, – послышался низкий голос.

Йомен поклонился, и я вошел в тесный кабинет.

Там за столом сидел крепко скроенный человек в черном мундире – на его шапке был значок королевы на золотом фоне. Когда он взглянул на меня, мое сердце упало: по выражению его лица я понял, что у него нехорошие известия.

– Сержант Шардлейк? – Он сделал жест в сторону стула. – Садитесь, пожалуйста. Я Дэвид Митчелл, начальник охраны королевы.

– Дай вам Бог доброго дня, – поприветствовал я его. – Полагаю, лорд Парр объяснил вам, что я хочу допросить Майкла Лимана, который дежурил в тот вечер, когда украли кн… то есть перстень королевы.

Я обругал себя: чуть не сказал «книгу»! Одно слово не тому человеку могло погубить все.

Митчелл при всем своем огромном росте чувствовал себя неловко и как будто сжался в своей форме. Он тихо проговорил:

– Я держу здесь под стражей Захари Годжера. Но боюсь, Майкла Лимана мы не дождемся.

– Что?! – вскочил я.

Дэвид неловко прокашлялся.

– Вчера во второй половине дня, когда лорд Парр попросил меня, я проверил расписание дежурств. Годжер и Лиман оба дежурили в вечернюю смену девятого июля, и у двери в личные покои королевы был поставлен Лиман. Однако, по словам Мэри Оделл, на самом деле там стоял Годжер. Он дежурил вчера вечером, и я тут же заключил его под стражу. Также я послал за Лиманом, но его комната в помещении для стражи оказалась пуста. И его пожитков тоже не оказалось.

Я закрыл глаза.

– Как это могло случиться?

Было странно видеть, как начальник стражи, военный человек, облеченный значительной властью, заерзал на своем стуле.

– Очевидно, кто-то из других солдат видел, как Годжера взяли под стражу. Он разнес это известие, а Лиман, по-видимому, был в караульном помещении и услышал. Я был недостаточно расторопен. Сержант, которого я послал арестовать его, прибыл через несколько минут после того, как Лиман ушел. – Дэвид посмотрел на меня. – Сегодня же утром лорд Парр получит мое заявление об отставке.

– Есть какие-нибудь догадки, куда мог сбежать Лиман?

– Зафиксировано, что он вышел из дворца вчера в восемь вечера. Сказал, что проведет вечер в городе. Он часто так делал и потому не привлек внимания, хотя стражник на часах заметил, что он нес с собой большой мешок. Наверняка с перстнем королевы, – добавил начальник стражи с горечью.

Я уставился в потолок. Пропал уже четвертый человек. Я снова посмотрел на Митчелла. Сердиться на него не было причин, и у меня было мало сомнений, что лорд Парр примет его отставку.

– Думаю, Годжеру будет лучше всего рассказать мне все, что он знает, – сказал я.

– Да. – Мой собеседник кивнул в сторону боковой двери кабинета. – Он там. Пресвятая Богородица! – вдруг злобно выплюнул он. – Это будет его последнее утро в Уайтхолле. Вечером мерзавец окажется в тюрьме на Флит-стрит.

Я посмотрел на него:

– Это решит лорд Парр.

Митчелл медленно встал, открыл дверь и втащил в кабинет молодого человека. Тот был в одной нижней сорочке и рейтузах, его русые волосы и короткая бородка были спутаны, а на скуле виднелся синяк. Он был высок и ладно скроен, как и все стражники, но теперь представлял собой жалкую фигуру. Дэвид толкнул его к стене, и Захари Годжер осел, со страхом глядя на меня.

– Расскажи следователю королевы все, что сказал мне, – велел ему Митчелл. – Я буду ждать снаружи. – Со злобным отвращением посмотрев на молодого человека, он повернулся ко мне: – Должен вам сказать, мастер Шардлейк, что в течение тех двенадцати месяцев, что Годжер служит здесь, у меня были причины наказывать его за пьянство и азартные игры. Он из тех молодых деревенских болванов, которым двор вскружил голову. Я уже подумывал уволить его. Жаль, что не успел. – Он гневно уставился на Захари: – Выдай все до конца, деревенщина!

С этими словами начальник стражи повернулся и вышел, а молодой человек остался, съежившись у стены. Он набрал в грудь воздуха и нервно глотнул.

– Ну, – заговорил я, – лучше расскажи всю правду. Если мне придется сказать капитану Митчеллу, что у меня есть сомнения в этом, он, наверное, снова будет с тобой груб. – И это была всего лишь правда.

Годжер снова набрал в грудь воздуха.

– Две недели назад, сэр, то есть седьмого числа, ко мне зашел один мой товарищ-стражник. Майкл Лиман. Я не очень хорошо его знал – его не очень любили, он был из радикалов и всегда говорил нам о спасении души.

– Вот как? – Я с интересом подался вперед.

– Он говорил, что дворцовая солдатня погрязла в грехе и что, когда срок его найма истечет, он пойдет к своим новым благочестивым друзьям.

– Ты не знаешь, кто были эти новые друзья?

Стражник покачал головой:

– Не уверен. Но они жили, думаю, где-то у собора Святого Павла. Он всегда в свободное время ходил туда. Однако я сторонюсь разговоров о религии. Это опасно. – Захари замолк. Теперь его дыхание участилось: вероятно, он понял, как серьезно влип. Стражники королевы подчинялись строгим правилам поведения, и у меня было мало сомнений, что то, в чем Годжер признается, будет признано изменой. Теперь я глубоко вздохнул. У меня появился четвертый скрывшийся радикал.

Молодой человек продолжил, и в его голосе появилась жалобная, безнадежная нотка:

– У меня были… денежные затруднения, сэр. Я играл в карты с товарищами. И проигрался. Думал отыграться, но просадил еще больше. Я обратился к отцу; раньше он помогал мне, но теперь сказал, что у него больше ничего не осталось. Если б я быстро не нашел денег, был бы скандал, я потерял бы место, и пришлось бы с позором вернуться домой… – Он вдруг безумно рассмеялся. – Но это были бы пустяки по сравнению с тем, что будет теперь, да, сэр? Я поставил на карту все – и проиграл.

– А точнее: на какую карту Лиман хотел, чтобы ты поставил?

– Он был на середине своего двухнедельного вечернего дежурства. И сказал мне, что флиртовал с одной горничной и оставил в Длинной галерее королевы свои перчатки, по которым его можно выследить. Он впустил туда эту девушку, когда никого не было рядом. Если перчатки найдут, обоих уволят.

Я удивленно поднял брови:

– И это такой набожный человек?

– Я тоже удивился, сэр, но тех, кого так сильно влечет к религии, часто столь же сильно влечет к себе и плотская похоть, разве так не бывает? – Захари снова судорожно глотнул и добавил: – Лиман показал мне мешочек с десятью соверенами, старыми, из чистого золота, – его глаза на мгновение загорелись при этом воспоминании, – и сказал, что они мои, если я займу его место на часах у двери в личные покои, всего на несколько минут, пока он сходит за своими перчатками. Мы оба несколько дней дежурили в приемной и могли поменяться местами, когда королевы и ее слуг не будет. Он сказал, что это нужно сделать как можно скорее. Но прошло еще три дня до того, как мы смогли сделать это.

– Значит, это случилось девятого?

– Да, сэр.

Я откинулся на спинку стула. Все сходилось. Лиман что-то узнал про «Стенание» и решил – я представления не имел зачем – украсть книгу. Он присмотрел соучастника, нашел несчастного Годжера и воспользовался случаем девятого июля. А еще он был религиозным радикалом, и его друзья жили рядом с собором Святого Павла. Не был ли он в компании Грининга? Я посмотрел на Захари. Такого человека легко соблазнить, пообещав золото. А история Майкла Лимана казалась правдоподобной: даже в июле при дворе обычно носили тонкие шелковые перчатки изысканного фасона – как символ положения. Но как Лиман узнал про книгу? И зачем он ее украл? И откуда у него ключ от сундука?

Я спросил Годжера:

– Откуда Лиман наверняка знал, когда в покоях королевы никого не будет?

– Во дворце все идет по определенному распорядку, сэр. По вечерам слуги приходят и уходят в одно и то же время. Если королеву вызвали к королю, как часто бывает по вечерам, ее личная прислуга идет с ней, и вскоре в ее покоях никого не остается. Была моя смена, но я был в резерве, а не стоял у дверей. Мы договорились с Лиманом, что я останусь в караулке, через которую вы сейчас проходили, и если королеву вызовут куда-то, он прибежит и скажет мне. Тогда я займу его место, а он на несколько минут сбегает внутрь. Это останется незамеченным. В караулке всегда кто-нибудь находится в резерве, на случай если кому-то станет плохо или невтерпеж облегчиться. А в те часы, если королева ушла к королю, и в приемной тоже никого не бывает. Так было и в тот вечер.

– Продолжай.

Стражник тяжело вздохнул.

– Незадолго до девяти Лиман пришел в караульное помещение. Я был там один. Помню, какое у него было решительное лицо. Он кивнул мне – это был условленный сигнал. Тогда мы вместе пошли в приемную, я занял место у двери, а он проскользнул внутрь. Я ждал у двери – и должен сказать, весь взмок.

– Ты был выпивши? – спросил я.

– Совсем немного, сэр, для храбрости. Но я простоял всего минуту, как вдруг пришла миссис Оделл. Я попытался задержать ее…

– Знаю, – сказал я. – Ты сделал вид, что ее имени нет в списке, а когда она стала настаивать, ты громко сказал, что во всем должен быть порядок – не иначе, чтобы предупредить Лимана. Она рассказала мне. И тогда у меня впервые возникло подозрение.

Годжер повесил голову:

– Лиман, наверное, спрятался где-то, когда Мэри Оделл проходила мимо. А потом вышел.

– Он что-то вынес?

– Нет, я ничего не видел.

Я подумал, что рукопись была мала и вор мог спрятать ее в просторной одежде. И тут вдруг я разозлился.

– А что, если б Лиман был ненормальный? Что, если бы он собирался убить королеву, которую ты поклялся защищать? Что тогда, мастер игрок?

Захари снова повесил голову и с несчастным видом проговорил:

– Мне нечего ответить, сэр.

Я подошел к двери. Митчелл ждал снаружи. Я впустил его и рассказал все, что узнал от Годжера, – оба, конечно, думали, что речь идет об украденном перстне.

– Похоже, вы получили ответ, сержант Шардлейк, – уныло сказал Дэвид.

– Хотелось бы заполучить и Лимана, – грубовато ответил я. – Сейчас я доложу лорду Парру. Пока не обвиняйте его публично, – я кивнул на стражника. – У вас есть где его держать?

– Конечно. Сейчас его следует посадить в тюрьму и пытать за заговор с целью кражи и за то, что подверг опасности королевскую особу.

– Это должен решить лорд Парр, – твердо сказал я.

Митчелл встал, схватил несчастного стражника и вытолкнул в прихожую, после чего вернулся и снова понуро сел за стол.

– Я хочу, чтобы это держалось в тайне, пока вы не получите дальнейших распоряжений, – сказал я ему.

– Отдаю себя в руки королевы. Я в ответе за то, что Лиман скрылся. – Начальник стражи покачал головой. – Но это так тяжело – когда иногда приходится брать на службу молодых сельских джентльменов, потому что их отцы имеют связи… А эти последние месяцы были ужасны. Все эти слухи… Три года я верно служил королеве, но с весны не знал, не получу ли приказ арестовать ее.

Я ничего не ответил, так как не испытывал к Дэвиду сочувствия. Как бы хорошо ни была организована охрана, какая бы там ни была дисциплина, единственное упущение человека на ключевой должности – и защита сломана.

– Расскажите еще про Лимана, – попросил я напоследок.

– Его отец владеет землями в Кенте. Он дальний родственник Парров через их кузенов Трокмортонов, один из которых ходатайствовал за него. В прошлом году я беседовал с ним и подумал, что он подходит. Как джентльмен, он имел хорошую боевую подготовку и был рослым, красивым молодым парнем, хорошо воспитанным, хотя даже тогда меня поразила его излишняя серьезность. И набожность: он сказал, что его больше всего интересует изучение религии. Но тогда принадлежность к реформаторам не была помехой. – Начальник охраны вздохнул. – И два года он был хорошим, преданным стражником. Никаких намеков на скандалы, разве что пару раз его пришлось предупредить, чтобы не проповедовал среди товарищей, их это раздражало. А в этом году я предупредил его, что такие разговоры становятся опасными. – Митчелл перегнулся через стол. – Вот уж от кого не ожидал такого, так это от него – устроить заговор, чтобы украсть у королевы драгоценный камень! А Лиман не богат, его родственники бедны и приходятся дальней родней королеве. Они были в восторге, что их сын получил такую должность. Откуда он мог взять десять соверенов, чтобы предложить Годжеру?

– Не знаю.

Митчелл глотнул:

– Ожидаю, что теперь начнутся розыски Лимана.

– Решение остается за королевой и лордом Парром, – тихо сказал я, вставая. – А пока держите Годжера в строгом заключении – и никому не говорите.

С этими словами я поклонился и ушел.

* * *

Я вернулся в личные покои королевы. Лорд Уильям расхаживал туда-сюда, а его племянница по-прежнему сидела под своим балдахином, играя жемчужиной, некогда принадлежавшей Екатерине Говард. У ее ног лежал ее спаниель Риг.

Я рассказал им, что случилось с Лиманом и Годжером.

– Понятно, – мрачно проговорил лорд Парр. – Благодаря вам теперь мы знаем кто, но не знаем зачем. А из-за болвана Митчелла Лиман скрылся.

– Что касается «как» – думаю, для этого был нужен столяр, – сказал я. – Теперь мы знаем, что у Лимана были деньги, чтобы трясти ими перед людьми, и это важно. А что касается «зачем» – я начинаю задумываться, не целое ли сообщество радикалов может быть тут замешано, от Лимана до печатника Грининга. Но это возвращает нас к вопросу «зачем». Зачем им красть книгу?

– И прежде всего, откуда они узнали о ее существовании? – спросил старый лорд.

Королева вдруг склонилась, ее шелка зашуршали, и она заплакала, громко, мучительно зарыдала. Ее дядя подошел и положил руку ей на плечо.

– Кейт, Кейт, – проговорил он, утешая ее. – Мы должны сохранять спокойствие.

Ее Величество подняла лицо. Оно было испуганным, и слезы размазали белила по ее щекам. От такого ее вида у меня сжалось сердце.

– Сохранять спокойствие! – закричала она. – Как?! Когда кража уже привела к двум смертям! И кто бы ни украл мою книгу, похоже, что за ними стоял кто-то еще, и она сейчас у него! А все из-за моего греха гордыни – я не послушала совета архиепископа Кранмера и не уничтожила рукопись! Стенание, действительно стенание! – Она издала долгий прерывистый вздох, а потом обратила свое несчастное лицо к нам. – Знаете, что хуже всего для меня, написавшей книгу, побуждающую людей забыть мирские искушения и искать спасения души? Что даже теперь, когда погибли эти бедные люди, я думаю не о них, не об оказавшихся в опасности друзьях и семье, а о себе, которую сожгут, как Анну Эскью! Я представляю себя прикованной к столбу, слышу треск подожженного хвороста, чувствую запах дыма и ощущаю пламя. – Она повысила голос, и он теперь звучал безумно. – Я боюсь этого с весны! Когда король унизил Ризли, я подумала, что все кончилось, но теперь… – Она ударила себя в грудь кулаком. – Я так эгоистична, так эгоистична! Я, которая считала, что Господь наградил меня милосердием… – Королева уже кричала, и спаниель у ее ног тревожно заскулил.

Парр твердо взял ее за плечи и посмотрел в ее распухшее лицо.

– Держись, Кейт! Ты продержалась эти месяцы – так не расклеивайся сейчас! И не кричи. – Он кивнул в сторону двери. – Стражник может услышать.

Королева кивнула и сделала несколько долгих шумных вздохов. Постепенно она пришла в себя и уняла дрожь. Взглянув на меня, Екатерина попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– Наверное, вы не думали увидеть вашу королеву в таком виде, Мэтью? – Она похлопала дядю по руке. – Ну вот, милорд. Все прошло. Я снова пришла в себя. Мне нужно умыться и велеть служанкам накрасить меня, прежде чем я снова выйду.

– Мне очень печально видеть вас в таком расстройстве, Ваше Величество, – тихо сказал я. – Но мне пришла в голову одна мысль. Лорд Парр, вы сказали Ее Величеству, что ее крики может услышать стражник?

Глаза королевы тревожно расширились, и Уильям похлопал ее по руке.

– Я преувеличил, чтобы ее успокоить. Эти двери толстые, специально, чтобы королева могла уединиться. Стражник может услышать громкий голос, но не слова.

– А что, если человек кричал? – сказал я. – Мужчина с громким низким голосом, голосом проповедника, привыкший, чтобы его слышали вдали?

Старик нахмурился:

– Никакой мужчина не осмелится прийти сюда и кричать на королеву.

Но Екатерина подалась вперед, широко раскрыв глаза и скомкав в ладони носовой платок.

– Архиепископ Кранмер, – проговорила она. – В тот вечер, когда мы спорили о «Стенании» и я возражала против его доводов, я кричала, и – да, он тоже кричал. – Королева судорожно глотнула. – Мы добрые друзья, мы обсуждали друг с другом вопросы веры много раз, и он очень боялся, что может случиться, если я сделаю «Стенание» достоянием публики. Сколько раз, наверное, он сам страшился костра за эти последние двенадцать лет? И он был прав, теперь я понимаю. – Она снова посмотрела на меня. – Да, если стражник мог разобрать слова кого-то из кричавших здесь, то это были слова архиепископа. Он говорил мне, что если я попытаюсь опубликовать «Стенание», гнев короля не будет иметь границ.

Лорд Парр сдвинул брови:

– Он не имел права…

– Вы сказали, это было в начале июня? – спросил я.

Королева кивнула:

– Да. – Она нахмурилась. – Кажется, пятого или шестого.

Я повернулся к ее дяде:

– Милорд, вы знаете часы вечерней смены?

– С четырех до полуночи.

– Было бы интересно выяснить, кто стоял на часах за дверью во время этого спора. У капитана Митчелла должно быть записано.

– Значит, когда мы спорили с архиепископом, за дверью мог стоять Лиман? – ужаснулась королева.

С тихим напряжением я продолжил:

– И мог узнать о существовании книги и задумать украсть ее. Если б сумел заполучить дубликат ключа. Дело лишь за этим. Милорд, давайте выясним, кто тогда стоял на часах. А потом нужно снова допросить столяра.

* * *

В тот вечер на часах стоял Лиман – начальник стражи подтвердил это. Можно было почти наверняка сказать, что, подслушав Кранмера, он узнал о существовании «Стенания», после чего составил план и стал ждать – и подкупать. Интересно, на какие деньги? Я был уверен, что этот человек действовал не один.

Мы оставили капитана в смятении и на меньшей из двух барж королевы отправились в замок Бэйнардс. Гребцы в королевских ливреях быстро гребли вниз по Темзе, а герольд с тубой сигналил всем на пути, чтобы нам освободили дорогу. К королеве вызвали Мэри Оделл, чтобы она привела ее в порядок в личных покоях и Екатерине можно было снова показаться на людях.

Мы с лордом Парром сидели под навесом друг напротив друга. На солнце был виден действительный возраст Уильяма, его бледная морщинистая кожа и усталые глаза. Я отважился спросить:

– А что, милорд, Ее Величество часто бывает… такая?

Старый лорд на мгновение взглянул мне в глаза, а потом подался вперед и тихо сказал:

– Несколько раз за последние месяцы. Вы не представляете, какое хладнокровие и самообладание от нее требуется. Это самообладание всегда было сильной чертой моей племянницы. Но под ним она женщина сильных чувств, и ее чувства становятся сильнее по мере того, как укрепляется ее вера. А с весны – допросы ее приближенных, преследования, страх, что король может отвернуться от нее… Да, раньше случалось, что она не выдерживала. Предо мною, Мэри Оделл, своими сестрами. Ей повезло, что у нее есть на кого положиться. – Уильям замолчал и жестко посмотрел на меня.

– Она может положиться и на меня, – тихо сказал я.

Лорд Парр состроил гримасу:

– Для простолюдина видеться с королевой, как видитесь вы… Ну, надо сказать, вы первый такой. И молю Бога, что последний. – Он выпрямился, взглянув мне через плечо. – Вот, пристань замка Бэйнард уже рядом.

* * *

Мы вдвоем согласовали свой подход – слова, которыми приведем Барвика к признанию, если он окажется виновным. Нельзя было терять время. Лорд Парр быстро прошел через двор и центральный коридор, строго взглянув на стражу, которая отсалютовала канцлеру королевы. Подойдя к двери столярной мастерской, он распахнул ее. Барвик строгал длинную дубовую доску, и я заметил в его рыжеватой бороде опилки, а его помощник песком шлифовал другую. Когда мы вошли, оба подняли головы – помощник удивленно, а Барвик, я видел, испуганно.

Лорд Уильям хлопнул дверью и встал, скрестив на груди руки. Повернув голову к подмастерью, он коротко сказал:

– Ступай, мальчик, – и паренек с коротким поклоном выбежал.

Барвик смотрел на нас.

– Вором оказался Майкл Лиман, – напрямик сказал я. – А его сообщником – Захари Годжер.

Столяр на секунду замер. Его лицо ничего не выразило, а спутанные рыжие волосы и борода в опилках выглядели чуть ли не комично. Потом он, как кукла, опустился на колени, склонил голову и сцепил свои натруженные руки. В такой позе мастер взглянул на канцлера королевы, и его руки при этом дрожали.

– Простите меня, милорд. Сначала я сделал дубликат на случай, если первый ключ потеряется. Это нехорошо, когда от сундука с драгоценностями есть лишь единственный ключ.

– Значит, ты тайно сделал второй и хранил его? – спросил я. – Где?

– В надежном месте, милорд, в надежном месте. Я запер его в сундуке, от которого у меня был ключ. – Мастер не отрывал глаз от лица лорда Парра.

– Ты и раньше так делал? – задал я следующий вопрос.

Барвик взглянул на меня и опять повернулся к Уильяму:

– Да, милорд, прошу прощения. Если меня просили изготовить замок с единственным ключом, я всегда делал второй. Я могу показать, где храню их, покажу вам все ключи. Это только для безопасности, только для безопасности, клянусь!

– Встань, когда отвечаешь! – рявкнул Парр. – У меня сводит шею смотреть на тебя.

Столяр встал, по-прежнему крепко сцепляя руки.

– Он пришел ко мне примерно три недели назад. Я не знал его, но на нем была форма стражника королевы. Он сказал мне, что ключ от сундука королевы потерялся, а он слышал, что у меня есть другой. Я… я подумал, он пришел по поручению королевы, понимаете…

Лорд Уильям со стуком опустил руку на верстак, отчего доска упала на пол.

– Не лги мне, негодяй! Твой рассказ не похож на правду. Ты прекрасно знаешь, что никто из стражи королевы не имеет права требовать ключ. Тем более когда ты держал в тайне, что у тебя есть дубликаты!

Несчастный мастер судорожно сглотнул.

– Я говорил об этом некоторым – что делал лишние ключи. Не официально, но, видите ли, если ключ потеряется, я мог бы заменить его тому, кто его потерял…

– За деньги?

Барвик подавленно кивнул.

– И как давно ты этим занимаешься?

– С тех пор, как стал столяром и слесарем королевы три года назад. Возможно, полдюжины раз я делал запасной ключ для сундука, обычно для дам, потерявших первый. Но всегда передавал дубликат в надежные руки, и в результате за все время ничего не было украдено. Ничего.

Лорд Парр покачал головой:

– Боже милостивый, как все запущено при дворе королевы!

– Да, – согласился я, – и Майкл Лиман, бьюсь об заклад, выискал слабое место. Сколько он заплатил тебе, Барвик?

– Десять соверенов, сэр. Я… я не мог устоять. – «Та же взятка, что и Годжеру», – подумал я. – Он сказал, что королева отлучилась и оставила ключ ему на хранение, а он случайно уронил его в щель в полу. И не хотел, чтобы его выгнали.

– И ты ему поверил? – В голосе Парра звучало презрение.

– Я засомневался, милорд. И велел ему прийти на следующий день. А тем временем поспрашивал своих друзей в Уайтхолле о Лимане – давно ли он там, честный ли человек… И мне сказали, что он известен своей честностью и набожностью. Я бы не дал ключ кому попало, клянусь.

Уильям бросил на него презрительный взгляд.

– Да. Наверное, не дал бы из страха быть повешенным. Но Майкл Лиман был вором. И ты здорово влип. – Старик взглянул на меня. – Я подержу этого человека взаперти у себя дома. Пойдем с нами, мастер Барвик. Я помещу тебя под стражу, как человека, подозреваемого в заговоре с целью ограбить королеву. И никому ни слова про ключ. Лиман и его сообщник раскрыты, но Лиман сбежал, и ты будешь молчать, пока его не поймают.

Столяр снова опустился на колени. Его голос дрожал.

– Меня… Меня повесят, сэр? Пожалуйста, попросите королеву о снисхождении! У меня жена, дети – это все расходы главы гильдии, налоги на войну…

Лорд Парр склонился над ним и безжалостно проговорил:

– Если у меня есть хоть какое-то влияние на королеву, то тебя повесят. А теперь пошли.

* * *

Стражник увел Барвика. Мастер рыдал, когда его вели через двор замка. Еще один человек, чья жизнь была погублена. Несколько рабочих, сбрасывавших с повозки рулоны шелка, обернулись на плачущего мужчину, конвоируемого стражником.

– Что ж, – тихо сказал старый лорд, – вы далеко продвинули нас, сержант Шардлейк. Теперь мы знаем всю историю похищения, знаем, как это было сделано и кем. Но так и не знаем зачем. У кого сейчас эта чертова рукопись? И почему они молчат об этом?

– Не знаю, милорд, – вздохнул я. – Мой молодой помощник пытается узнать, кто изготовил тот обрывок рукава, который он нашел близ типографии Грининга, но никаких других нитей пока нет. Нужно поймать друзей Грининга.

Уильям сгреб ногой опилки.

– Я пошлю Сесилу подробное описание Лимана. Мне даст его капитан Митчелл. Сесил может добавить Лимана к тем, кого уже высматривают.

– Вероятно, они попытаются уплыть под чужими именами.

– Конечно, попытаются! – в раздражении сказал лорд Парр. – Но на таможне есть их описания, и если кто-то из них попробует сесть на корабль, их арестуют и будут держать под стражей, пока я их не допрошу. – Он покачал головой. – Хотя они могут попытаться отплыть из Бристоля или Ипсвича.

– Остаются наши изыскания в Тауэре. – Я задумался. – Мы можем обнаружить, что какой-то другой радикал дал просочиться правде об Анне Эскью. Возможно, связанный с прочими.

Мой собеседник медленно кивнул:

– Тут определенно попахивает заговором радикалов. Хотел бы я знать, какова его цель.

– Какова бы ни была, на этот кружок напали, и он разбежался. – Я посмотрел на старого лорда. – Из-за внутренних разногласий или, возможно даже, что кто-то в их кружке оказался шпионом и работал в пользу консервативного лагеря.

Дядя королевы медленно кивнул:

– Основная обязанность секретаря Пэджета – нанимать шпионов, чтобы следили за внутренними разногласиями. Но это могут делать и другие по собственному побуждению. Кто-нибудь имеющий вкус к заговорам и шпионству.

Тут лорд Уильям посмотрел на меня и спросил:

– О ком вы думаете? О сэре Ричарде Риче?

– Он усердно занимался охотой за еретиками, – напомнил я ему и добавил после паузы: – Милорд, я еще подумал о соседе Грининга печатнике Оукдене.

Старик наклонил голову:

– Мне кажется, мы получили от него всю информацию, какую могли.

– Я подумал о его безопасности. Два человека уже убиты. Не может ли и Оукден оказаться под угрозой? Не могут ли наши враги, кто бы это ни был, попытаться навсегда заткнуть ему рот?

– Он уже рассказал все, что знал. От него больше никакой пользы.

– И все же мы многим ему обязаны. Не могли бы вы обеспечить ему какую-то защиту? Например, приставить человека, чтобы тот пожил у него?

– Вы не понимаете! – вспылил лорд Парр. – У меня нет ресурсов! Я не могу ему помочь!

Я ничего не ответил – не посмел сердить его еще пуще, – и он продолжил:

– Теперь на очереди Тауэр.

– Да, милорд.

– До недавнего времени, пока не ушел в отставку, заместителем лорда-камергера королевы, моим непосредственным подчиненным был сэр Эдмунд Уолсингэм. И он уже двадцать пять лет является также лейтенантом лондонского Тауэра.

– Он совмещал обе должности? – удивился я.

– Обе они скорее церемониальные, чем административные. В Тауэре лейтенант второй по старшинству после констебля, сэра Джона Гейджа. Сэр Эдмунд – мой старинный друг; он почти так же стар, как я. – Уильям криво усмехнулся. – Естественно, он знает, как там все устроено. Я договорился о встрече с ним завтра в два. Как ни старался, раньше назначить встречу не смог. – Он взглянул на меня. – Теперь вот что мы должны сделать. Под тем предлогом, что для какого-то судебного дела нужно больше информации, посмотрим, нельзя ли взглянуть на расписание дежурств, когда пытали Анну Эскью. Между двадцать восьмым июня, когда ее туда поместили, и вторым июля, когда по Лондону впервые начали разлетаться слухи. Это будет непросто. Насколько я представляю, начальники в Тауэре постараются не говорить, что там происходило, хотя мой племянник Уильям, граф Эссекский, говорит, что Тайный совет не проводил никакого расследования, что странно. В любом случае добрый обед с добрым вином может развязать язык между друзьями.

В два часа. Это, по крайней мере, позволит мне утром посетить инспекцию Коттерстоука. Я взглянул на лорда Парра: лицо старика оживилось при надежде на прогресс. Но мне не хотелось снова посещать Тауэр. Пять лет назад, благодаря сговору между Ричем и Билкнапом, меня ненадолго посадили туда. Я не знал, известно ли это моему собеседнику. Вероятно, да. Скорее всего, он знал обо мне все. И сейчас он насмешливо посмотрел на меня:

– Какие-то трудности?

– Милорд, простите меня, но мы увеличиваем число тех, кто знает, что у королевы что-то украли. Это может дойти до короля. Не могу удержаться от мысли… ну, не в интересах ли королевы пойти к нему и во всем признаться. В этом случае он будет наверняка милосерднее, чем если книгу начнут продавать на улицах и он узнает, что королева утаивала ее от него.

Тут лорд Парр набросился на меня. В многолюдном дворе он сдерживал голос, но тон его был свиреп:

– Не вам давать королеве советы в таких вопросах! И помните, что она по-прежнему в страшной опасности. В Тайном совете все знают, что по-прежнему что-то затевается, что Пэджет и Гардинер ведут тайные переговоры с королем. Мой племянник Уильям, брат королевы, как и большинство, не из их круга, но что-то зреет, и от этого Гардинер ведет себя самоуверенно, несмотря на неудачу с гонениями, и от этого он тихо улыбается, когда Уильям проходит мимо!

– Но ведь книга не является еретической, – продолжил я, – и скоро ожидается прибытие ко двору сэра Эдварда Сеймура, как, я слышал, и лорда Лайла. Оба реформаторы, и в союзе с Паррами они станут силой…

– Королеве небезопасно признаться королю! – Старик гневно затряс головой, и я увидел на его лице еще более сильное напряжение. – Ей-богу, сэр, вы переступаете черту! Союз между Паррами и Сеймурами – это не ваше дело. Вы ничего не знаете об этом, как и о придворных махинациях. – Он понизил голос: – Но вы должны были понять за все эти годы: чего король не может терпеть – так это малейшего подозрения в неверности.

– Я хотел лишь помочь, милорд.

– Тогда не суйте свой нос в дела, которые вам не по чину. И помните, мастер Шардлейк, вы отчитываетесь только передо мной. Будьте у Средних ворот Тауэра завтра в одиннадцать, на лошади и в робе. – С этими словами лорд Уильям повернулся и похромал прочь.

Я посмотрел ему вслед. Горячее солнце пекло мне голову. Попытавшись отступить, я совершил промах. Я оправдывал себя, и все же почва у меня под ногами словно покачнулась, как палуба «Мэри Роуз», когда корабль шел ко дну. Но когда я закрыл глаза, на представшей пред моим внутренним взором картине был не опрокидывающийся корабль, не падающие в море люди, а Анна Эскью на костре, ее разлетающаяся от взрыва пороха голова.

Глава 16

На следующее утро я встал рано, чувствуя усталость еще до того, как начался день. Предыдущим вечером я послал записку Оукдену: я беспокоился за него, поэтому предупредил печатника, что убийцы Грининга все еще на свободе, и посоветовал ему позаботиться о своей безопасности. Лорд Парр не уполномочил меня на такую записку, но я считал это своим долгом.

Внизу Джозефина накрывала стол для завтрака. Я снова задумался о ее трениях с Мартином Броккетом, но сегодня она казалась оживленной и веселой.

На улице опять было тепло и солнечно. Я вспомнил, что сегодня вечером приглашен на ужин к Коулсвину. Во второй половине дня я должен был прибыть в Тауэр, и мне подумалось отменить договоренность, но потом я решил, что после посещения тюрьмы будет неплохо провести время в простой человеческой компании.

Сначала я зашел в контору. Барак и Скелли были за работой. Николас, как сказал Джек, уже ушел – обходить мастерские вышивальщиков. Очевидно, накануне он не добился успеха. Барак говорил несколько обиженным тоном: он действительно не любил, когда его отрывают от дела. Я сказал, что иду на инспекцию и что во второй половине дня меня тоже не будет.

– Почему бы не послать эту Слэннинг к черту и не сказать ей, чтобы нашла другого адвоката, раз вы так заняты? – проворчал Джек.

– Не могу без серьезного повода, – упрямо ответил я. – Я взялся за это дело и должен довести его до конца.

– Даже если голова занята совсем другим?

– Да.

Я оставил своего помощника, чувствуя некоторую неловкость.

* * *

Дом миссис Коттерстоук находился в Доугейте[28], на другом конце города, и поэтому я поехал по Чипсайду. Лавки только открывались, рыночные торговцы расставляли свои лотки. Я вспоминал свой разговор с Коулсвином и нашу договоренность попытаться разрешить это дело достойным образом. У меня мелькнула мысль осторожно поговорить с членами гильдии галантерейщиков о семействе Коттерстоуков, но это нарушило бы профессиональную этику, да и все равно у меня не было времени.

Впереди я заметил другого юриста в черной робе: он ехал медленно, опустив голову, словно в задумчивости. Поняв, что это Филип Коулсвин, я догнал его.

– Дай вам Бог доброго дня, брат Шардлейк! – поприветствовал он меня.

– И вам также. Вы готовы к инспекции? Моя клиентка будет там. А ваш?

– Мастер Коттерстоук? О, несомненно. – Коулсвин иронически улыбнулся и добавил: – Моя жена будет рада увидеть вас вечером. Около шести. Это не слишком поздно?

– Это будет вполне удобно. У меня во второй половине дня дела.

Мы поехали рядом. Филип, похоже, был занят своими мыслями и говорил мало. Потом мы проехали мимо переулка, в котором слышались какие-то крики. Двое плотных мужчин вынесли из дома на улицу мебель – выдвижную кровать, стол и пару расшатанных стульев. Они погрузили все это на повозку, а женщина в дешевом грубом шерстяном платье и несколько маленьких детишек, уцепившихся за ее юбку, стояли рядом с каменными лицами. Какой-то человек средних лет громко спорил с большим детиной с дубинкой на поясе, который наблюдал за погрузкой:

– Мы лишь на месяц просрочили арендную плату! Мы жили здесь двенадцать месяцев! Что я могу поделать, если ремесло не идет!

– Это меня не касается, почтеннейший, – без тени сочувствия отвечал здоровяк с дубинкой. – Не пла́тите – съезжайте.

– В этом году люди даже мелкий ремонт не хотят делать – при таких налогах, какие пришлось платить на войну! И цены растут… – Недовольный обернулся к небольшой собравшейся толпе. Послышались сочувственные голоса.

– Выселение, – тихо заметил Коулсвин.

– Их много в этом году, – отозвался я.

Жена строителя вдруг бросилась вперед и ухватилась за сундук, который двое мужчин вынесли из ее дома.

– Нет! – закричала она. – Это инструменты моего мужа!

– Все забирается за долги, – сказал большой детина.

Строитель присоединился к жене, и его голос звучал почти безумно:

– Я не смогу работать без них! Мне позволено оставить инструменты!

– Оставьте сундук! – угрожающе крикнул какой-то человек, только что подошедший к толпе. Мужчина с дубинкой – по всей вероятности, представитель домовладельца – беспокойно осмотрелся: толпа все прибывала.

Мы остановились, и Коулсвин крикнул:

– Он прав! Он может оставить себе орудия своего ремесла! Я юрист!

Толпа обернулась к нам. Многие смотрели враждебно, хотя Филип и пытался помочь: юристы не пользовались популярностью. Впрочем, человек с дубинкой даже обрадовался.

– Хорошо! – крикнул он. – Оставьте сундук, раз таков закон!

Потом он сможет оправдаться перед нанимателем, что, мол, в дело вмешался законник.

Грузчики поставили сундук, и женщина села на него, собрав вокруг детей.

– Можете идти, крючкотворы! – крикнул нам кто-то. – Очистили свою совесть, да?

Мы поехали дальше.

– У бедных людей страшное искушение засомневаться в Божьем промысле, – тихо сказал Коулсвин. – Но когда-нибудь настанет Божеское братство и справедливость для всех сословий.

Я печально покачал головой:

– Раньше я тоже так думал. Я верил, что доходы от монастырей пойдут на справедливость для бедных, что король, став главой Церкви, будет относиться к ним не так, как прежняя Церковь. Но все деньги ушли на расширение Уайтхолла и других дворцов или были выброшены на войну. Неудивительно, что некоторые пошли по более радикальному пути.

– И все же эти люди не принесут ничего, кроме анархии, – сказал Коулсвин с каким-то тихим отчаянием. – Нет, должно прийти достойное, полное порядка царство Божие.

* * *

Мы приблизились к дому. Это было высокое и просторное здание, как и большинство построек в Лондоне, на бревенчатом каркасе, выходящее на людную улицу Доугейта. Арка вела к конюшне позади. Мы привязали лошадей и встали на солнце, глядя на дом сзади. Окна были закрыты ставнями, и хотя за недвижимостью следили, он казался печальным и заброшенным. Ветерок разносил по пыльному двору сухую солому, оставшуюся с тех дней, когда здесь стояли лошади Коттерстоука.

– Этот дом принес бы кучу денег даже в наши дни, – заметил Коулсвин.

– Согласен. Глупо оставлять его пустым и непроданным из-за этого спора. – Я покачал головой. – Знаете, чем больше я думаю о той странной формулировке в завещании, тем более склоняюсь к мысли, что старуха хотела поссорить детей.

– Но зачем?

Я пожал плечами.

Мы обошли дом и постучали в переднюю дверь. Послышались шаркающие шаги, и нам открыл маленький пожилой человек. Я понял, что это, должно быть, Патрик Воуэлл, слуга, который присматривал за домом после смерти миссис Коттерстоук.

– Сержант Шардлейк и мастер Коулсвин, – сказал я ему.

У слуги были мешки под слезящимися голубыми глазами и печальный взгляд.

– Миссис Слэннинг уже здесь. Она в гостиной, – сообщил он нам.

Затем Патрик провел нас через небольшую прихожую, где висел гобелен с Последней Вечерей, сам по себе стоивший кучу денег. Гостиная, хорошо обставленная комната, выглядела так, словно здесь ни к чему не прикасались со времени моего последнего визита. Возможно, здесь действительно ничего не трогали после смерти старой миссис Коттерстоук – стулья и стол запылились, а на одном стуле лежала незаконченная вышивка. Ставни на окнах, выходящих на улицу, были открыты, и сквозь стекла можно было увидеть уличную суету. Свет падал на Изабель Слэннинг, стоявшую к нам спиной перед прекрасной стенной росписью, занимавшей всю дальнюю стену. Мне вспомнилось, как Николас сказал, что ее трудно будет поместить в дом поменьше, но теперь я понял, что это не трудно. Это невозможно.

Картина и в самом деле была как живая: темноволосый мужчина на четвертом десятке, в черной робе и высокой цилиндрической шляпе, смотрел на нас с гордым выражением человека, который преуспевает в жизни. Он сидел сбоку от того самого окна, через которое сейчас на картину падал свет, в другой солнечный день в самом начале столетия. У меня возникло странное ощущение, что я смотрю в зеркало, находящееся в прошлом. Напротив мужчины сидела молодая женщина с типично английским хорошеньким личиком, хотя в его выражении сквозила резкость. Рядом стояли мальчик и девочка лет девяти-десяти, оба очень на нее похожие, если не считать выпученных, как у отца, глаз. На картине маленькие Изабель и Эдвард Джонсон стояли держась за руки – пара довольных беззаботных детей.

Изабель обернулась к нам, и подол ее синего шелкового платья прошелестел по камышовой циновке. Лицо миссис Слэннинг было холодным и решительным, а когда она увидела меня вместе с Коулсвином, в ее светлых выкаченных глазах отразился гнев. Она перебирала на поясе четки – вещь, на которую в эти последние дни смотрели с сильным неодобрением, – и теперь уронила их на пол. Раздался стук деревянных бусин.

– Сержант Шардлейк, – проговорила она обвиняющим тоном, – вы приехали сюда вместе с нашим противником?

– Мы встретились по дороге, миссис Слэннинг, – твердо ответил я. – А кто-нибудь из экспертов уже прибыл? Или ваш брат?

– Нет. Брата я видела в окно несколько минут назад. Он постучал в дверь, но я не позволила Воуэллу впускать его, пока не придете вы. Думаю, он скоро будет. – Женщина сверкнула глазами на Коулсвина. – Этот человек – наш враг, а вы ездите вместе с ним.

– Мадам, – спокойно обратился к ней Филип, – юристы, которые выступают друг против друга в суде, вне его должны соблюдать подобающую джентльменам вежливость.

Это еще больше рассердило Изабель. Тыча худым пальцем в сторону моего коллеги, она повернулась ко мне:

– Этот человек не должен разговаривать со мной! Разве нет такого правила, что он должен обращаться ко мне только через вас, мастер Шардлейк?

По сути она была права, и Коулсвин покраснел.

– Вот уж действительно – джентльмен! – фыркнула моя подопечная. – Еретик, я слышала, как и мой братец.

Изабель вела себя возмутительно даже по ее меркам. Сказать Коулсвину, что он не джентльмен, уже было оскорблением, но назвать его еретиком – это было обвинением в преступлении, за которое полагалась смертная казнь.

Сжав губы, Филип повернулся ко мне:

– Строго говоря, ваша клиентка права в том, что я не должен обращаться к ней напрямую. Я и не буду. Я подожду в прихожей, пока не прибудут остальные. – Он вышел и хлопнул дверью.

Миссис Слэннинг бросила на меня торжествующий взгляд.

– Ну, теперь они получат на сладкое! – заявила она, но увидев выражение моего лица, насупилась, возможно засомневавшись в моей лояльности. Хотя, зная Изабель, я не сомневался, что она проявила осторожность и, прежде чем нанять меня, убедилась в моем, по крайней мере, нейтральном отношении к религии.

Ее внимание привлекло движение на улице. Она посмотрела в окно и словно сжалась на секунду, прежде чем ее лицо вновь обрело прежнюю твердость. Послышался стук в дверь, и через минуту Воуэлл снова впустил Коулсвина вместе с тремя другими людьми. Двое из них были мужчинами средних лет, в которых я угадал архитекторов: они обсуждали разные способы, как маленькие монашеские дома можно превратить в жилье. А третьим был брат Изабель Эдвард Коттерстоук. Я видел его в суде, но вблизи его сходство с сестрой было еще поразительнее – то же худое лицо с резкими морщинами недовольства и злобы, свирепо выпученные глаза, костлявое тело… Как и все присутствующие мужчины, он был в робе – темно-зеленой, как у работника ратуши, со значком Лондонского Сити на груди. Они с Изабель обменялись злобными взглядами, тем более злобными, что это продолжалось всего секунду, после чего оба отвели глаза.

Два эксперта, мастер Адам и мастер Вулфси, представились сами. Адам был невысоким плотным человеком с улыбкой наготове. Приветливо улыбнувшись, он пожал мне руку.

– Да, сэр, странное дело. – Он издал смешок. – Вчера я прочел интересный наборчик документов. Посмотрим, как нам с этим разобраться, а?

По его манере я сразу понял, что Изабель сделала неверный выбор. Адам явно был не наемным мечом, а обычным архитектором, непривычным к свидетельским показаниям, и, вероятно, видел во всем этом деле лишь необычное отвлечение от ежедневного однообразия. Вулфси же, эксперт Эдварда Коттерстоука, был высоким мужчиной с суровыми манерами и колючим взглядом. Я знал его как человека, который будет отстаивать насмерть техническую сторону вопроса в пользу своего клиента, хотя по-настоящему он никогда не лгал.

Эдвард Коттерстоук, повернувшись спиной к сестре, хмуро взглянул на меня и сказал сухим хриплым голосом:

– Ну, мастер законник, покончим с этим? Ради этого я ушел с работы в ратуше – это нонсенс.

Изабель сердито уставилась ему в спину, но ничего не сказала.

Эксперты подошли к стене и стали рассматривать ее с профессиональным интересом. Вошел слуга Воуэлл и назойливо встал у двери, с несчастным видом глядя куда-то между братом и сестрой. И меня вдруг озарила мысль, что он, наверное, знает историю их семьи как никто другой.

Два архитектора осторожно проводили руками по росписи на прилегающих стенах и тихо о чем-то говорили. Один раз они согласно закивали, и это встревожило как Эдварда, так и Изабель. Потом Адам, опустившийся на колени, чтобы исследовать пол, встал и, отряхнув рейтузы, спросил:

– Можно нам осмотреть соседнюю комнату?

Мы с Коулсвином переглянулись и кивнули. Два архитектора вышли, и их голоса еле слышно раздались в соседнем помещении. В гостиной же царило молчание. Дети покойной хозяйки дома так и стояли, отвернувшись друг от друга. Эдвард теперь с грустью в глазах смотрел на стенную роспись.

Через несколько минут эксперты вернулись.

– Мы подготовим письменный отчет, но, я думаю, мы с мастером Адамом пришли к согласию, – сообщил Вулфси с торжествующим блеском в глазах. – Эту стенную роспись нельзя снять без непоправимого ущерба для нее. Можете посмотреть из соседней комнаты, где штукатурка на стене так усохла, что стена дала трещину, которая с этой стороны почти не видна, хотя, если присмотреться, ее можно различить. Если попытаться удалить деревянные крепления, штукатурка просто осыплется. Вы согласны, мастер Адам?

Эксперт миссис Слэннинг в нерешительности посмотрел на меня и сконфуженно развел руками:

– Я не вижу, как кто-либо обладающий знаниями в строительстве может думать иначе.

Я услышал резкий вдох Изабель, а на отвратительном лице Эдварда появилась ухмылка.

– Пойдемте, мы вам покажем, – сказал Вулфси.

Мы прошли в соседнюю комнату, где на стене была ясно видна тонкая трещинка. Затем, вернувшись в гостиную и присмотревшись, мы увидели под росписью трещинку и с этой стороны. Коттерстоук улыбнулся и удовлетворенно сказал:

– Что ж, вопрос решен.

Я снова посмотрел на стену. Насколько я мог понять, Вулфси был прав. Архитектор, решивший во что бы то ни стало стоять на своем, мог бы бушевать и изворачиваться, но Адам был не из таких. Коулсвин повернулся ко мне и сказал:

– Похоже, что так, сержант Шардлейк. Стенная роспись всегда создавалась как часть домашней отделки и может существовать только в этом качестве. Таким образом, мы должны рассматривать ее как движимое имущество, неотделимое от недвижимого.

– Я бы хотел внимательно ознакомиться с отчетом экспертов, когда он будет подготовлен, – ответил я, чтобы выиграть время, хотя и знал, что такой отчет не вызовет сомнений.

Настояв на собственном выборе архитектора, Изабель обрекла свое дело на неудачу. Все, даже Эдвард, посмотрели на нее. Она стояла, окаменевшим взглядом глядя на стенную картину, такую старую, прекрасную и хрупкую, на это пережившее столько лет изображение родителей, брата и ее самой. Она мертвенно побледнела от услышанного, но пока я смотрел на нее, лицо ее все розовело, и в конце концов обычная бумажная бледность перешла в пурпурный багрянец. Женщина ткнула пальцем в бедного Адама и выпалила:

– Какую церковь вы посещаете?

Тот смешался.

– Думаю, это не ваше дело, мадам.

– Боитесь сказать? – Голос моей клиентки скрежетал, как напильник.

Тут вмешался Эдвард, подняв худую руку.

– Не отвечайте ей, сэр: она не в своем уме.

Изабель выпрямилась во весь рост, не отрывая гневного взгляда от Адама.

– Вы не отвечаете, сэр, но позволяете моему брату говорить с вами, хотя считается, что вы работаете на меня. У меня мало сомнений в том, что вы еретик, как и мой брат, и этот юрист! Вы все заодно!

Коттерстоук вдруг вышел из себя.

– Ты ненормальная, Изабель! – взорвался он. – Поистине ненормальная! Ты была такой с детства, с тех пор как заставила меня…

В комнату торопливо вошел Воуэлл и замахал руками, привлекая внимание к себе.

– Мастер! Миссис! Вспомните своих отца и мать… – Он едва не плакал.

Эдвард уставился на него и внезапно захлопнул рот. Его сестра тоже замолкла, глубоко дыша, но потом продолжила более спокойным, хотя и по-прежнему полным злобы тоном:

– Я выясню это, сэр, я узнаю, не связаны ли вы с еретиками. – Она ткнула пальцем в Коулсвина. – Вы и мой брат – еретики; мне известно, что ваш священник был под следствием у епископа, и говорят, он отрицал, что в мессе присутствует тело Иисуса Христа!

– Против него не нашли никаких улик, – с достоинством ответил Филип, хотя его голос дрожал от гнева. – Я поддерживаю все, что он заявлял публично.

Эдвард бросил на Коулсвина тревожный взгляд. Изабель заметила это и прищурилась.

– Я выясню, что он заявлял, запомните это.

Вулфси и Адам чувствовали неловкость от того, какой оборот принял спор, и эксперт Изабель обеспокоенно сказал:

– Я посещаю церковь Святой Марии Олдгейтской, мадам, и следую указам короля. Это всем известно.

– Ты порочная женщина! – выплюнул Эдвард Коттерстоук. – Ты знаешь, что я могу рассказать о тебе…

Миссис Слэннинг впервые взглянула на него и прошипела:

– А я – о тебе!

Брат и сестра уставились друг на друга, глаза в глаза, но потом Изабель отвела взгляд и вышла из дома, хлопнув за собой дверью. Я посмотрел на слугу. Патрик Воуэлл стоял, сцепив руки и чуть не плача.

Вулфси и Адам торопливо поклонились мне и Коулсвину и также торопливо вышли вслед за миссис Слэннинг. Я услышал, как в прихожей мастер Адам сказал:

– Клянусь святой Марией, сэр, отправляясь сюда, я и не представлял, во что ввязался!

– Я тоже пойду, – сказал Эдвард. – Благодарю вас, мастер Коулсвин.

Он кивнул своему адвокату. Похоже, его встревожила перепалка с Изабель. Воуэлл проводил его. Ни брат, ни сестра на протяжении всего времени не удостоили его ни словом. Филип и я остались вдвоем.

– Думаю, вам не стоило говорить то, что вы сказали о своем проповеднике, – тихо заметил я.

Мой коллега все еще не мог прийти в себя.

– Раньше я никогда не позволял провоцировать меня таким образом. Извините. Это было непрофессионально.

– Это было опасно, сэр. Ваш проповедник, он… – Вернулся Патрик, и я замолк.

– Прошу вас, джентльмены, – взволнованно сказал старый слуга. – Думаю, вам тоже лучше уйти, если изволите.

Он проводил нас до двери, и там я сказал:

– Спасибо, любезнейший Воуэлл.

– Подумать только – ведь когда-то это был счастливый дом! – ответил старик со слезами на глазах, после чего поклонился и закрыл дверь.

Мы с Коулсвином остались на людной улице под палящим солнцем и направились к конюшне. Мой коллега спокойно проговорил:

– Мой проповедник ничего не говорил против мессы. – Он помолчал и добавил: – Публично.

Я не стал спрашивать: «А наедине?» – лишь посмотрел под ноги, где в пыли столкнулись лоб в лоб два больших черных жука.

– Как наши клиенты, – заметил Филип.

– Да, – согласился я. – Они вцепились друг в друга, но оба защищены панцирем.

– Однако под панцирем они мягки и ранимы, не так ли? Они не тверды сплошь как камень.

– Жуки – да. А что касается некоторых людей – не знаю.

– После такого утра я пойму, если вы предпочтете не прийти на ужин вечером, – тихо проговорил мой спутник.

– Нет, я приду. – Отвергнуть приглашение теперь казалось мне не по-джентльменски. Это выглядело бы трусостью после оскорблений, которые Филип вынес от моей клиентки. К тому же упрямство не позволяло мне дать этой ядовитой женщине определять, с кем мне видеться и общаться неофициально. – Вы не сказали ничего дающего повод для преследования, – добавил я ободряюще, – всего лишь что вы согласны со своим проповедником. Миссис Слэннинг просто искала палку, чтобы вас ударить.

– Да, – согласился мой коллега. – Мне сейчас надо вернуться в контору.

– А мне зайти к клиенту у реки.

Расставшись с Коулсвином, я не мог удержаться от мысли, действительно ли его проповедник сказал что-то опасное не тому человеку, или Изабель просто повторяла слухи. Я напомнил себе, что в отношении того человека не просто проводили расследование, а Филипу было предъявлено обвинение.

* * *

Я поехал назад в Линкольнс-Инн. Бытие тихонько трусил по дороге. Отвязывая его от коновязи, я подумал, как его все более костистая морда с жесткими усами начинает отдаленно напоминать лицо старика, хотя, слава богу, добродушного старика. Потом мои мысли перекинулись на Изабель и Эдварда, кричащих друг другу, что могут что-то рассказать. Что они имели в виду? Я вспомнил, как миссис Слэннинг сказала мне в конторе: «Если бы вы знали, что он совершил!» А Воуэлл, слуга, на которого в других случаях они не обращали внимания, вмешался, как будто для того, чтобы они не наговорили лишнего. Коттерстоук сказал сестре, что она не в своем уме, но в это утро они оба были не вполне нормальны. Я надеялся, что теперь моя клиентка будет вынуждена признать, что не сможет выиграть тяжбу, но был далеко не уверен в этом.

Я чуть ли не ожидал, что, придя в контору, увижу ее там, готовую к бою, но в конторе было тихо. Барак подготавливал замечания по новым делам для слушания в суде по ходатайствам, когда в сентябре начнется Михайловская судебная сессия.

– Что было на инспекции? – в нетерпении спросил он.

– Эксперты согласились, что попытка снять стенную роспись вызовет обрушение штукатурки, – рассказал я.

– И что теперь? Мы больше не увидим кислого лица этой женщины?

– О, думаю, увидим. Она в страшном негодовании, но почему-то мне кажется, что она явится сюда, и сегодня же.

Джек кивнул в сторону Николаса, который переписывал какой-то документ.

– У него для вас новости. Мне говорить не хочет. Смотрел, как кот, добравшийся до сметаны.

Овертон встал. На его веснушчатом лице действительно было самодовольство.

– Пройдем в кабинет, – сказал я.

Когда Николас направился за мной, я заметил, как нахмурился Барак и улыбнулся про себя Скелли. Джек и в самом деле как будто ревновал меня к Овертону из-за моего вовлечения его в тайную миссию. Но я всего лишь защищал его, а Тамасин содрала бы с него заживо кожу, заподозри она, что я снова втянул его в политику, как он и сам прекрасно знал.

– Ну? – спросил я Николаса. – Что-то новое о рукаве?

– Да, сэр. – Своими длинными худыми руками он осторожно вытащил из кармана кружево и положил его на стол. – Второй вышивальщик, которого я посетил сегодня, тут же узнал его. Это он шил рубашку для кого-то из своих клиентов. Упоминание имени мастера Галлима сотворило чудо – он знает его и заглянул в свои записи. Рубашка была сшита для одного джентльмена по имени Уильям Стайс. Он дал мне адрес – где-то около Смитфилдской площади.

– Хорошая работа, – похвалил я ученика.

– Есть кое-что еще. Я заметил, что, говоря о Стайсе, мастер поморщился, и я спросил, что это за человек. Вышивальщик сказал, что это один из тех молодых людей, которые задрали нос, добившись денег и положения. – Николас с трудом сдерживал возбуждение. – Но вот какая вещь, сэр: по описанию вышивальщика, Уильям Стайс – высокий русоволосый молодой человек без половины уха! Как будто он получил рану от ножа или меча.

Я снова посмотрел на маленький потрепанный обрывок кружева. Значит, его потеряли не те, кто убил Грининга, а те, что сбежали через сад, когда молодой Элиас застал их за попыткой проникнуть к Гринингу раньше. Они бежали тем же путем, подумал я, и этот Уильям Стайс пытался подкупить пажа королевы, молодого Гарета.

– Ты хорошо поработал, Николас. Очень хорошо. – Я серьезно посмотрел на парня. – Но теперь предоставь действовать мне. Этот человек опасен.

Овертон не мог скрыть разочарования.

– Вы сделаете так, чтобы его арестовали?

– Сегодня же.

Я должен был донести новость до лорда Парра.

Раздался тихий стук в дверь. Вошел Джон Скелли и извиняющимся тоном сказал:

– Посетитель, сэр. Не может ждать. Хочет видеть вас немедленно.

Я криво усмехнулся Николасу:

– Миссис Слэннинг?

– Нет, сэр. Некто по имени Оукден, – сообщил Скелли. – Говорит, что он печатник, что вы его знаете и что это вопрос жизни и смерти.

Глава 17

Скелли ввел Джеффри Оукдена. На печатнике был светлый шерстяной камзол, а лицо его покраснело и было покрыто потом, как будто он бежал. Когда Джон закрывал за собой дверь, я заметил, что Барак с любопытством глядит на нас. Я встал.

– Мастер Оукден, что случилось?

Я с содроганием подумал, что, как я и опасался, на него или его семью напали.

Посетитель понемногу пришел в себя. Постоянная физическая активность его ремесла должна была держать его в форме, но он был уже не молод.

– Мастер Шардлейк, – быстро проговорил Джеффри, – я пришел в связи с запиской, что вы мне прислали. Сказать вам, что я уезжаю из Лондона. Я продаю свое дело и отправляюсь на ферму к своему брату, в Норфолк. С тех пор как убили бедного Армистеда, я опасаюсь за свою жену и детей.

Он хмуро посмотрел на Николаса, несомненно помня, как тот спровоцировал побег Элиаса. Оукден не знал, что его бывший подмастерье уже мертв.

– Мне очень жаль, – сказал я.

Я видел, как углубились морщины напряжения и тревоги на лице печатника после нашей встречи.

Он поднял руку и сказал:

– Но сейчас не об этом. Нет времени.

– Времени для чего? – спросил Овертон.

– По пути сюда я зашел выпить кружку пива – хотелось пить, день жаркий – в трактире под вывеской «Бахус» у собора Святого Павла. Это большой трактир…

– Да, я бывал там, – сказал я.

– Внутри я увидел двоих за столом у окна. Я уверен: это те, кто убил Армистеда, хотя сегодня они были одеты как джентльмены. Этот трактир – респектабельное заведение. – Джеффри еще раз глубоко вздохнул. – Я никак не мог прогнать из головы их описание моим старым помощником Хаффкином. Два молодых человека, оба большие и высокие, один светловолосый с бородавкой на лбу, а другой почти лысый, хотя и молодой. С тех пор я боялся встретить их. Эти убийцы, – добавил он с горечью, – сидели себе спокойно, попивая пиво у всех на глазах. – Печатник перевел взгляд с меня на Николаса и расправил плечи. – Я бежал сюда. Если идти быстро, до трактира пятнадцать минут ходу.

– Власти… – начал было мой ученик.

– Нет времени, юноша, – перебил его Оукден. – Их нужно схватить, пока они не ушли. Гражданский арест!

Я видел, что ему не терпится схватить убийц Грининга самому и, возможно, отогнать грозную тучу от своей семьи.

– Мастер Шардлейк, у вас есть люди, которые могли бы помочь? – спросил он. – Может быть, тот бородач у вас в конторе?

Я закусил губу. Джеффри был прав: это мог оказаться наш единственный шанс. Но это были убийцы, молодые ловкие парни, привычные к насилию. Николас мог пригодиться в этом деле, но Оукден был уже не юноша, а от меня тут и вовсе было мало проку. Как и от Скелли. Оставался Барак, которого я поклялся больше не впутывать в опасные дела. Но у меня был шанс схватить убийц и самому доставить их к лорду Парру. Овертон и печатник в нетерпении ерзали, пока я размышлял. В конце концов я вышел за дверь и попросил Джека присоединиться к нам. Он встал из-за стола со странной смесью предвкушения и неохоты на лице.

Я объяснил ему, что мастер Оукден был свидетелем по делу, которое я расследовал, и только что видел убийц в трактире «Бахус».

– Это опасные люди, – сказал я. – Сомневаюсь, что без тебя нам удастся их схватить. Не имею права тебя просить, и если ты скажешь «нет», я это пойму.

Барак издал долгий тяжелый вздох.

– Это связано с тем… другим делом? В замке Бэйнардс?

Я медленно кивнул:

– Это может оказаться наш единственный шанс решить оба дела.

Джек закусил губу и пощупал сквозь рубашку старую отцовскую мезузу[29], что носил на шее так же постоянно, как королева ключик от своего сундука. Потом он спросил:

– У нас хватит оружия? Молодой Ник пришел сегодня на работу с мечом, как обычно, чтобы покрасоваться. А у меня есть хороший нож.

– И у меня, – сказал Оукден.

– У меня тоже где-то есть, – сказал я.

– Тогда пошли! – воскликнул Барак. – Какое-то время я сторонился этого, но еще не забыл, как сражаются.

* * *

Разношерстным квартетом мы двинулись по Флит-стрит под полуденным солнцем вдоль городской стены у Ньюгейта. Скелли смотрел нам вслед. Барак радостно сообщил ему, что если придет миссис Слэннинг, ее нужно вежливо послать к черту. Николас размашисто шагал с мечом в руке и с горящими глазами, явно с удовольствием предвкушая драку. Его оружие, которое, я знал, молодой человек не уставал точить, несколько успокаивало. Однако люди, с которыми нам предстояло столкнуться, представляли серьезную опасность. Меня страшила мысль, что что-то случится с ним или с Джеком, который с настороженным и решительным видом важно шагал рядом с Овертоном. Мы с Оукденом еле поспевали за ними.

– Какая обстановка в том трактире? – спросил Барак у Джеффри.

– Вход с улицы, внутри одно большое помещение со столами, позади кухня с окном для подачи блюд, – рассказал тот. – Там не только пьют, но и едят. Еще позади дверь в маленький садик, где тоже стоят столы.

– Должна быть и дверь в кухню. А они где сидят?

– За столом в нише у окна.

– Хорошо, – сказал Николас. – Тогда мы окружим их и отрежем путь к бегству.

Джек одобрительно кивнул:

– Правильно, парень.

– Мой учитель фехтования был в двадцатых годах солдатом на французских войнах. Он всегда говорил, что для боя очень важно знать местность, – заметил Овертон.

– Он был прав.

Оукден с любопытством посмотрел на Барака:

– Для клерка вы хорошо разбираетесь в таких делах.

Джек взглянул на меня:

– Я ведь не всегда был клерком в юридической конторе, верно?

Мы подошли к «Бахусу». Это был один из респектабельных лондонских трактиров, где останавливались путешественники, а иногда в выходные собирались семьи ремесленников на какие-нибудь торжества. Через открытое окно мы увидели двоих человек, сидящих за круглым столом, сдвинув головы: они были поглощены разговором. Как и сказал Оукден, эти двое полностью соответствовали описанию Хаффкина. Оба были хорошо одеты, в разрезных камзолах и рубашках с кружевными воротничками. Как и Стайс при первом покушении на Грининга, эти двое, отправляясь на убийство, переоделись бедняками.

Это было не горячее время в трактире: за столами сидело лишь несколько человек – с виду это были купцы, которые обсуждали свои дела.

– Вы уверены, что это они? – спросил я печатника.

– Описание Хаффкина запечатлелось у меня в памяти.

– Вы не заметили, у них есть мечи? – обратился к Джеффри Барак.

– Я не видел. Мне не хотелось слишком долго на них смотреть. Они могли держать их под столом.

– Они одеты как джентльмены, – сказал Николас. – Им позволено носить мечи.

Джек серьезно посмотрел на него.

– Тогда тебе может пригодиться твой, Никки. Эти парни могут быть одеты как джентльмены, но в бою не сравнятся с молодым джентльменом. Ты готов?

– Готов и способен, – высокомерно ответил юноша.

– Сомневаюсь, что посетители вмешаются, – предположил Барак. – Они все обдристаются от страха.

Я набрал в грудь воздуха и пощупал нож на поясе.

– Тогда пошли.

* * *

Мы шагнули через порог в прогорклый запах пива и похлебки. Один или двое из посетителей взглянули на мою робу юриста, которую я не снял, чтобы придать поимке вид законности. Мы направились прямиком к столу в нише, где по-прежнему увлеченно беседовали двое молодых людей. Мое сердце упало: у обоих я увидел мечи в ножнах на лавке рядом с ними. При приближении к ним мне показалось, что я расслышал, как лысый упомянул имя Бертано.

Тут они вдруг прервали свой разговор и посмотрели на нас – у них были жесткие, враждебные лица. Лысому было под тридцать, и это был большой, ладно скроенный мужчина. Его можно было бы назвать красивым, если б не складка у сочного рта, в которой виделось нечто большее, чем просто намек на жестокость. А у второго, блондина с бородавкой на лбу, были узкие, как у борзой, черты лица, хранящего то же холодное напряжение, как у охотничьей собаки.

Громко, чтобы слышали другие посетители, я произнес:

– Джентльмены, мы производим гражданский арест! Вы арестованы за убийство Армистеда Грининга девятого числа сего месяца.

Светловолосый напрягся, и его глаза превратились в щелочки, но лысый посмотрел на нас большими непроницаемыми карими глазами и со смехом спросил:

– Вы с ума сошли?

– Отнюдь нет, – сказал Оукден, поднимая свой нож. – Вас видели, когда вы с окровавленной дубиной в руках выбегали из типографии Армистеда Грининга после его убийства.

Послышались приглушенные голоса посетителей за другими столами. Двое из них поспешно встали и вышли.

– Вы не власти! – прорычал белобрысый.

– Нет нужды, – ответил Николас, кладя руку на меч. – Это гражданский арест.

Лысый расхохотался:

– Вы кто такие? Какой-то студент-законник, судя по робе? Клерки-крючкотворы пришли нас арестовать?

– Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции, уполномочен семьей жертвы расследовать убийство по поручению коронера, – сообщил я ему.

Убийцы переглянулись, и я с содроганием понял, что они знают мое имя. Оба внимательно осмотрели наш небольшой отряд, взвешивая обстановку. Рука светловолосого скользнула к мечу, но он отдернул ее, когда Овертон выхватил из ножен свой меч и приставил острие к его горлу. На остром как бритва клинке отражалось солнце.

– Не двигаться, негодяй, – проговорил парень, – или зарежу. Руки на стол.

Раньше я не знал, не пропадет ли бравада Николаса, когда дело дойдет до действий. Теперь узнал.

Белобрысый замер. Он смотрел на меня, прямо в глаза.

– Для вас лучше всего нас отпустить, – проговорил он еле слышно, – или вам будет очень плохо от тех, кто над нами. Ты не представляешь, горбун, с кем связался.

– Могу догадаться, – ответил я, подумав о Ричарде Риче. – В любом случае вы арестованы.

Теперь оба преступника смотрели на меня. Барак быстро сунул правую руку под стол со стороны лысого, опираясь на стол левой, и сказал:

– Я возьму твой меч, приятель.

И тут, так быстро, что я не уловил глазом, лысый выхватил из-за пояса нож и воткнул его в левую руку Джека между большим и указательным пальцами, пригвоздив ее к столу длинным узким клинком. Брызнула кровь, Барак вскрикнул и выронил свой нож, который со стуком упал на пол. Николас инстинктивно повернул голову, и узколицый одной рукой оттолкнул его клинок, а второй схватил из-под лавки свой меч и рубанул им моего ученика.

Оба наших противника двигались с удивительным проворством, и на какую-то ужасную секунду я решил, что с Николасом все кончено, однако он успел поднять свой меч, чтобы парировать удар. Тем временем Барак схватился за нож, пригвоздивший его руку к столу, и с воплем сумел вытащить его. В тот же момент лысый схватил свой меч, но Оукден, доставший свой нож, вонзил его по самую рукоять ему в плечо. Я тоже поскорее вытащил свое оружие и приставил его лысому к горлу. Барак теперь мог лишь держать его за руку.

На мгновение мне показалось, что мы победили, так как светловолосый был в невыгодном положении, пытаясь фехтовать с Николасом, сидя за столом. Но потом он схватился свободной рукой за стол снизу. Несмотря на свою стройность, негодяй был силен, так как смог опрокинуть стол на нас, отчего оловянные кружки взлетели в воздух. Овертон, отшатнувшись, выронил меч. Светловолосый ударил его своим клинком в грудь – хлынула кровь. Оукден, прижатый столом, с криком упал навзничь. Блондин выскочил из ниши, а его товарищ, держась за плечо, протянул руку вниз и схватил меч Николаса.

Оба бросились к выходу. Белобрысый замахнулся мечом на полового, который стоял на пути, разинув рот на происходящее, и тот отскочил в сторону. Какая-то женщина закричала. Беглецы обернулись в дверях, угрожая нам мечами. Лицо лысого побелело от боли – нож Оукдена так и торчал у него из плеча. А потом они повернулись и убежали. Я лишь смотрел им вслед. Один я ничего не мог сделать. Барак и Николас были ранены, а Джеффри, побледневший и стонущий, только поднимался на ноги.

Тут появился трактирщик с двумя помощниками – у каждого в руках было по дубине.

– Какого черта! Что здесь происходит?! – сердито спросил он. – В моем трактире драка, и чуть не случилось убийство. Я вызову констебля!

– Вы, что ли, не слышали, что мы пытались арестовать двух убийц?! – крикнул я на него с неожиданной свирепостью, но потом сделал глубокий вдох и глотнул, так как происшедшее, должно быть, напугало как посетителей, так и персонал. Я полез в кошелек и достал соверен – один из тех, что прислал мне Билкнап – и показал хозяину трактира. – Это, наверное, больше, чем нужно, чтобы покрыть убытки?

Трактирщик алчно уставился на монету.

– Он твой, если ответишь на пару вопросов, – сказал я ему. – Эти люди бывали здесь раньше?

– Несколько раз за последние недели. Они всегда сидели и разговаривали в том углу, заказав что-нибудь поесть. И я знаю их имена. Я запомнил, потому что однажды за ними пришел какой-то человек, посланник откуда-то, и спросил, не здесь ли мастер Дэниелс и мастер Кардмейкер. Сказал, что у него срочное дело. А потом он увидел их в нише и подошел. Мне не понравилось, как они выглядели. Трактирщик всегда знает, кто может доставить неприятности. Святая Мария, я оказался прав! – добавил он с горечью, глядя на перевернутый стол, разлитое по полу пиво и опустевшее помещение. Через дверь, ведущую в сад, в трактир заглядывали испуганные лица.

Я глубоко вздохнул. Узнать таким образом имена убийц было большой удачей, хотя это не уравновешивало того факта, что мы их упустили и что Барак с Николасом ранены. Интересно, от кого был тот посланник?

– Спасибо, – сказал я. – Мы пошли.

Джек сидел с бледным лицом, туго перевязывая руку носовым платком. Овертон снял рубашку, обнажив бледный, но мускулистый торс, и прижимал к груди носовой платок. К моему облегчению, у него был лишь неглубокий порез. Лицо Оукдена обрело свой обычный цвет.

– Я должен сейчас же отвезти тебя и Николаса к Гаю, – сказал я Бараку.

– Но как я объясню это Тамми? – пробурчал тот и выругался.

Я помог ему дойти до двери, а на улице обернулся к Джеффри:

– Хотите пойти с нами, сэр?

Печатник покачал головой.

– Нет, мастер Шардлейк, и я больше не участвую во всем этом. Мне не следовало приходить к вам. Я потороплюсь продать мое дело. Спасибо за заботу, что прислали записку, но теперь, пожалуйста, оставьте нас в покое.

Он еще раз взглянул на моих раненых товарищей и медленно пошел прочь.

Глава 18

Слава богу, Гай был дома. Его помощник Фрэнсис удивился, когда на пороге показался я и двое пострадавших с обильно кровоточащими ранами.

– На нас напали разбойники, – солгал я.

Фрэнсис поспешил отвести нас в кабинет Малтона, где тот в это время смешивал травы.

– Святая Мария! – воскликнул он. – Что случилось?

Я с тревогой наблюдал, как он осматривает Николаса и Барака. Рана моего ученика требовала лишь небольшого шва, и он перенес это хорошо, лишь прикусив язык, пока Гай зашивал ее. Потом доктор Малтон тщательно осмотрел левую руку Джека.

– Слава богу, нож был узкий, – сказал он, – и прошел через мягкие ткани между длинными костями пальцев. Но потребуется наложить швы, а также лавандовое и другие масла, чтобы остановить заражение.

Николас нахмурился:

– Я думал, раны лучше всего промывать вином.

– Лаванда лучше. Хотя она и щиплет. И нужна повязка. – Гай серьезно посмотрел на Барака: – Нужно будет носить ее неделю и регулярно менять. Вы ведь не левша?

– Нет. Божьи язвы, больно! – охнул мой помощник.

– Будет больно. Но если повезет, все пройдет, останется лишь небольшое одеревенение.

Джек обернулся ко мне и Николасу:

– Вы оба увидите Тамасин на дне рождения Джорджа через несколько дней. Я скажу, что был несчастный случай в конторе. Подробности обсудим после, чтобы все рассказывали одинаково. Не хочется, чтобы она поймала вас на мелочах.

– Неужели жена вам не поверит? – удивился Овертон.

– Нельзя ручаться, парень.

– Уже не первый раз ваш хозяин приводит Джека Барака сюда, чтобы после рассказать про несчастный случай. И Джек тоже приводил вашего хозяина, – строгим тоном проговорил медик, и Николас посмотрел на меня с новым уважением.

– Можно оставить их у тебя, Гай? – спросил я. – Прошу прощения, но у меня сегодня важная встреча, и я боюсь опоздать. – По пути к Малтону я увидел, что стрелка церковных часов показывает двенадцать.

Врач кивнул.

– Но если можно – на пару слов, Мэтью. Выйдем. – Он сжал губы, и его смуглое лицо было сердитым и озабоченным.

За дверью Малтон тихо сказал, качая головой:

– Значит, на вас не напали разбойники. Снова ты приводишь ко мне Джека после опасной стычки. Он женатый человек, у него ребенок, и Тамасин ждет еще одного. А еще этот юноша…

– Я расследую убийство, – ответил я. – Двое негодяев до смерти забили дубинами невинных людей. Их увидел в трактире очевидец и сообщил мне в Линкольнс-Инн. Это был шанс – возможно, единственный шанс – схватить их. Джек и Николас знали об опасности.

– И вы схватили этих убийц?

Я сердито покачал головой:

– Нет, они были опытными бойцами и вырвались.

– Мэтью, – сказал Гай. – Ты всегда стремишься к опасности. Но теперь этот юноша и Джек… Джек уже не молод и привык к более спокойной жизни.

Я провел рукой по лбу:

– Знаю, знаю. Но это был мой единственный шанс привести двух убийц к правосудию. – Я с вызовом посмотрел на старого друга. – И, возможно, не дать им больше убивать.

– В прошлый раз ты намекал, что впутался во что-то секретное, подробности чего знать опасно.

– Да.

Медик кивнул в сторону кабинета:

– А Джек и этот юноша знают эти подробности?

Я покачал головой.

– Тогда ты не должен их вовлекать, – сказал Гай. – Извини, но я так думаю. – Он пристально посмотрел на меня. – Это имеет какое-то отношение к королеве?

– Почему ты спрашиваешь?

– Вижу по твоему лицу, что имеет. Знаю, ты питаешь непомерную привязанность к ней. Я видел твою печаль в эти последние месяцы, беспокойство о ее страданиях. Но ты не должен из-за этого подвергать себя опасности – а тем более тех, кто на тебя работает.

– Почему это? – резко ответил я. – Потому что ты считаешь ее еретичкой?

– Нет, – возразил Малтон, – потому что она королева и потому что поэт Уайетт сказал: «Вокруг трона слышны раскаты грома». Определенно это трон нашего короля, – добавил он с горечью.

Я не ответил.

– А тот человек, Бертано, о котором ты спрашивал, он тоже имеет к этому отношение? – спросил врач.

Я вспомнил, что Дэниелс и Кардмейкер упоминали в трактире его имя, и серьезно ответил:

– Не произноси этого имени, Гай, раз ты так ценишь свою безопасность.

Мой друг криво усмехнулся:

– Видишь, ты даже меня косвенно впутал. Подумай о моих словах, Мэтью. Мне не хочется снова лечить Барака и Николаса от чего-нибудь пострашнее. И тебя тоже, – добавил медик уже мягче.

* * *

Обуреваемый противоречивыми чувствами, я поехал в Тауэр. Гай был прав: это мои личные чувства к королеве толкнули меня на этот путь, таща за собой опасности, как болезнь влечет за собой уныние и кошмары. Но теперь я уже не мог отойти в сторону, даже если б захотел. Те два человека в трактире знали мое имя.

Впереди виднелся Тауэр-Хилл[30], где умер лорд Кромвель и многие другие, а дальше сам Лондонский Тауэр – ров, высокие белые стены, а за ними огромная квадратная глыба Белого Тауэра, в чьи ужасные темницы я ненадолго угодил пять лет назад в результате заговора Рича и Билкнапа.

Лорд Парр уже дожидался меня у Средних ворот, верхом. К моему удивлению, на другом коне рядом с ним сидел молодой Уильям Сесил, а слуги в ливреях королевы держали лошадей под уздцы. Сесил был в робе юриста, а Парр – в легком зеленом камзоле с разрезами на плечах, так что была видна малиновая шелковая подкладка. Он нюхал ароматический шарик, висевший на золотой цепочке у него на шее, чтобы перебить тяжелый запах из рва.

– Мэтью! – впервые поприветствовал меня старый лорд, назвав моим христианским именем, и его голос теперь звучал гораздо вежливее, чем при нашей последней встрече. – Я взял с собой мастера Сесила, чтобы мы могли обменяться новостями.

– Извините за опоздание, милорд, но у меня произошла стычка с людьми, убившими Грининга… – рассказал я ему.

Наклонившись с седла, дядя королевы в нетерпении спросил:

– Они схвачены?

– Нет, но при попытке их задержания Барак и мой ученик были ранены. Мне пришлось отвести их к врачу.

– Расскажите, что случилось.

Я посмотрел на Сесила.

– Уильям все знает, – сказал лорд Парр. – Мы с королевой решили, что ему можно доверять, и он организовал розыск среди радикалов, а также расставил соглядатаев в порту.

Я рассказал им о стычке с Дэниелсом и Кардмейкером и о том, что они, похоже, знали мое имя и, несомненно, упомянули имя Бертано. Также я сказал, что, по словам Николаса, обрывок рукава принадлежал Уильяму Стайсу, у которого, по описанию вышивальщика, не хватало половины уха и который участвовал в первом покушении на Грининга и пытался подкупить юного пажа Гарета.

– Боюсь, у меня успехов меньше, – сказал Сесил. – Никаких следов ни трех пропавших друзей Грининга, ни стражника Лимана. И хотя все четверо имели друзей среди религиозных радикалов, они не входили ни в один из известных кружков. Похоже, Грининг и остальные создали собственный кружок.

– Думаю, это так, – согласился я.

Лорд Парр хмыкнул:

– Видит Бог, этих кружков хватает и появляется все больше, прямо у Гардинера под носом. Может быть, есть даже кружки анабаптистов. Один из тех людей – голландец, а всякие вредители прибывают оттуда и из Германии.

– А что насчет Бертано? – спросил я лорда Уильяма.

– В итальянском торговом сообществе не знают такого имени. Они все регистрируются, и такой фамилии у них в списке нет.

– Он мог тайно проникнуть в страну, – заметил Сесил.

– Возможно, – покачал головой Парр. – Или может вообще жить в Англии. – Он посмотрел на Тауэр. – Ну, Мэтью, нам надо внутрь. Лошадей примут у ворот. Мы и так уже достаточно задержались. – Старый лорд повернулся к Сесилу: – Вот, Уильям, Шардлейк узнал еще три имени для твоих розысков: Дэниелс, Кардмейкер и Стайс. – Он наклонил голову. – Только тихо.

Молодой юрист с серьезным видом кивнул и поехал прочь.

– Это смышленый парень, – сказал лорд Парр, погладив бороду. – И осмотрительный.

– Вы ему все рассказали? – уточнил я.

– Да, королева одобрила это после встречи с ним. Она очень привязалась к нему, – сказал старик. Я ощутил абсурдный прилив ревности, а лорд посмотрел на удаляющуюся фигуру Сесила. – Он амбициозен. Если мы закончим наше дело успешно, это может оказаться для него хорошей отправной точкой. Конечно, для него важны и религиозные принципы. А если мы потерпим неудачу, – добавил он понуро, – и король увидит опубликованную книгу, все мы можем кончить ужасно.

* * *

Стражник у ворот Тауэра почтительно отсалютовал лорду Парру. Наших лошадей отвели в конюшню, и мы пересекли Тауэр-Грин[31].

– Ничего не слышно про «Стенание»? – спросил я.

– Ничего. Прошло уже больше двух недель, как книга пропала. Я говорю королеве, что с каждым днем все менее вероятно ее появление на улицах, но она не верит. – Лорд Уильям издал короткий смешок, словно залаял. – Да и я, по правде сказать, тоже. Эти двое, с которыми вы столкнулись, – продолжил он, – один из них сказал, что вы не знаете, с кем связались. Намекая на кого-то наверху. А вы раньше говорили, что тут может быть замешан сэр Ричард Рич?

– Возможно.

– Столько всяких возможностей! Норфолк, Гардинер, Пэджет, поодиночке или все вместе, а может быть, кто-то еще. – Мой спутник покачал головой. – Нет, Пэджет всегда работает строго по указаниям короля.

– Вы уверены, милорд? Уолси и Кромвель тоже так начинали, а потом…

Уильям надул губы:

– Вы правы. В эти бурные дни мы не можем быть полностью уверены ни в ком.

– Меня по-прежнему беспокоит, милорд, что когда дурочка Джейн пришла на допрос, вместе с ней пришла леди Мэри.

– Это было просто неудачное совпадение.

– А я подумал, не может ли это быть чем-то более серьезным. Джейн действительно дурочка или может действовать, прикидываясь такой?

Лорд Парр покачал головой:

– Просто идиотка, в этом я уверен. Не могу представить, что она обманывает королеву таким образом: вы знаете, как моя племянница проницательна. И в любом случае она не подпускала Джейн к рукописи.

– Похоже, леди Елизавета недолюбливает дурочку Джейн.

Старый лорд фыркнул:

– Леди Елизавета недолюбливает очень многих. Особенно тех, кто отбивает у нее внимание королевы.

* * *

Мы приближались к Белой башне[32]. Лорд Парр замедлил шаги, и, заметив, что на лбу у него поблескивает испарина, я вспомнил про его возраст и его замечания о своем здоровье. Он посмотрел на меня и с неловкостью сказал:

– Прошу прощения, в нашу последнюю встречу я был с вами резок. Это дело – большая головная боль.

– Я понимаю, милорд. Спасибо. – Я сознавал, что для человека такого положения и такого темперамента нелегко извиниться перед кем-то вроде меня.

Лорд коротко кивнул и посмотрел на Тауэр.

– Как я вам говорил, сэр Эдмунд Уолсингэм был моим предшественником на месте канцлера королевы, и он мой старый друг.

«В высших кругах королевства, – подумалось мне, – все друг друга знают, и они либо друзья, либо враги».

– Я собираюсь сказать ему, что вы действуете по поручению родственников моей жены и что в вашем деле замешан свидетель, который заявляет, что его допрашивали в Тауэре между – давайте выберем промежуток пошире – двенадцатым июня и пятым июля. Мы скажем, что вы не верите, будто он вообще был в Тауэре, и потому мог совершить правонарушение в другом месте.

– Понятно, – сказал я.

Мысль, что мне придется так нагло врать констеблю Тауэра, вызывала у меня неловкость.

– Мы скажем, что вы хотите проверить имена заключенных в этот промежуток времени, – продолжал лорд Парр. – В последнее время в Тауэре их было огромное число, и если я поручусь за вас, то, думаю, сэр Эдмунд позволит вам посмотреть записи. Можете пойти на такое? Потом мы попытаемся выяснить, кто дежурил, когда пытали Анну Эскью. Это было тридцатого июня или первого июля. Известие просочилось второго.

– Хорошо. – Мне вдруг вспомнилось выселение, которое мы с Коулсвином наблюдали утром. – Я могу сказать, что этот человек пытается обеспечить себе алиби по делу группы лиц, которые выселяли жильцов без должной процедуры.

– Домовладелец? Да, вы же работаете в Суде по ходатайствам, не так ли? – сказал Уильям с некоторым высокомерием. – Прекрасно. Но никаких упоминаний об Анне Эскью. Я не хочу наводить Уолсингэма на мысли о ней.

Из местного зверинца донесся громкий рев, и Лорд Парр улыбнулся:

– Я слышал, они завели новую тварь из Африки – животное, похожее на лошадь, но с несуразно длинными и тонкими шеей и ногами. Попрошу сэра Эдмунда показать мне его.

* * *

Мы вошли в Белую башню. Стражник впустил нас в большой зал, где, как всегда, стояли и сидели солдаты, болтая и играя в карты. В дальнем конце я узнал дверь, ведущую вниз, в темницы.

Затем мы направились вверх по лестнице, а после этого – по коридору, застеленному циновками, которые поглощали шум шагов, и вошли в просторную комнату, где навстречу нам встал человек чуть помладше лорда Парра, с белыми волосами и морщинистым лицом, заканчивавшимся длинной заостренной бородой. У стола стоял другой человек, еще немного моложе, с седыми волосами и бородой и с солдатской выправкой. Я низко поклонился им, а мой спутник пожал им руки.

– Сэр Эдмунд, – сказал он непринужденно, – мы не виделись несколько месяцев. Сэр Энтони Кневет, дай вам Бог доброго дня.

– И вам, милорд. Прошу прощения… – человек с солдатской выправкой засунул под мышку папку с бумагами. – Я обязан представить отчет мастеру секретарю Пэджету в Уайтхолл.

– Тогда не будем вас задерживать. – В голосе Эдмунда Уолсингэма послышалась нотка раздражения, и сэр Кневет поклонился и ушел.

Уолсингэм жестом предложил лорду Парру сесть, и тот сказал:

– Я должен спросить тебя о паре мелких делишек из тех времен, когда ты был при дворе королевы. Я бы написал, но потом подумал: почему бы не воспользоваться возможностью навестить тебя? Двор теперь в Уайтхолле.

– Я рад, что ты зашел. В Тауэре в эти месяцы была горячая пора. – Эдмунд многозначительно приподнял брови.

– Разве не сэр Энтони Кневет выполняет основную рутинную работу?

– Да, но ответственность остается на мне. И сэр Энтони стал совать нос кое-куда, куда не следует… – Сэр Уолсингэм прервался, пренебрежительно махнув рукой, и тут же сменил тему. – Как дела при дворе Ее Величества?

– Теперь полегче, – осторожно ответил лорд Уильям. – А как твоя семья? Как твой умный племянник Фрэнсис?

– Он теперь в Кембридже. Быстро растет, – грустно заметил его старый друг. – Напоминает мне, что я старею. В последние месяцы я почувствовал свой возраст.

– Я тоже, – с чувством сказал лорд Парр. – В старости жизненные соки изменяются и замедляются, не правда ли? – И тут он как бы между делом продолжил: – Сэр Эдмунд, прошу тебя о небольшом одолжении. Сержант Шардлейк – барристер в Суде по ходатайствам, он действует в интересах моей жены, и у него дело на Михайловскую сессию, в части которого здешние записи могли бы пролить свет на кое-что.

– О? – Уолсингэм посмотрел на меня.

Дядя королевы изложил историю о вымышленном свидетельстве. Эдмунд пронзительно взглянул на меня маленькими усталыми глазами.

– Говорите, между двенадцатым июня и пятым июля? – Он хмыкнул, глядя на меня. – А вы знаете, кто тогда был здесь?

Я помолчал, будто бы вспоминая.

– Анна Эскью?

– Именно. И не так много других. К тому времени жара стала нестерпимой. – Сэр Эдмунд состроил гримасу. – Впрочем, не для нее. – Он посмотрел на лорда Парра. – Ты ручаешься за него?

– Ручаюсь.

Уолсингэм повернулся ко мне:

– Кто этот свидетель?

Я назвал первое пришедшее в голову имя:

– Коттерстоук. Эдвард Коттерстоук.

Сэр Эдмунд покачал головой:

– Не помню такого имени. Но можете спуститься в камеры и посмотреть записи, раз лорд Парр за вас ручается. – Он вдруг рассмеялся. – Не смотрите так, мастер законник, я не запру вас там!

Уильям тоже рассмеялся и проворчал:

– Сэр Эдмунд оказывает вам милость, Мэтью. Официально эти документы закрыты для посторонних.

– Простите, сэр Эдмунд. Премного вам благодарен, – сказал я.

Констебль насмешливо рассмеялся:

– Да, одно название темниц Тауэра вызывает у людей страх, для чего отчасти эти темницы и нужны.

Он что-то черкнул на листке бумаги и позвонил в колокольчик у себя на столе. Когда явился стражник, сэр Уолсингэм велел ему:

– Отведи этого законника в темницы посмотреть записи о заключенных с двенадцатого июня по пятое июля. Проследи, чтобы ничего не записывал. – Он бросил на меня насмешливый взгляд. – А потом в целости и сохранности приведи обратно сюда.

* * *

Стражник повел меня обратно по лестнице вниз и через большой зал. Это был здоровенный мужчина за тридцать, и он сильно хромал. Как и сэр Эдмунд, этот человек принял мой опасливый взгляд на дверь как должное.

– Ищете имя, сэр? – спросил он.

– Да, имя свидетеля, который утверждает, что его допрашивали в Тауэре. Думаю, он лжет.

– Странная ложь.

– Он, наверное, решил, что я не смогу проверить здесь…

Стражник поморщился от боли:

– Можно мне постоять, сэр? Нога болит.

– Конечно.

– В прошлом году один французский солдат ткнул эспонтоном[33] в Булони.

– Сочувствую. Я знаю, это была тяжелая кампания.

– Зато после этого мне дали эту работу – больше не буду воевать… Ну, вроде бы отпустило, сэр, спасибо.

Затем мой спутник поговорил со стражником у двери к темницам. Дверь открылась, и мы стали спускаться по отвратительным каменным ступеням, скользким от зеленой тины, так как мы уже опустились ниже уровня реки. Свет давали только едко дымящие факелы. В самом низу была дверь с решеткой, которую я хорошо помнил. Мой сопровождающий позвал, и за решеткой показалась грубая небритая физиономия.

– Да, сэр?

– У этого джентльмена есть разрешение посмотреть журнал. – Бывший солдат передал сквозь прутья решетки записку от сэра Эдмунда. Человек с той стороны посмотрел на нее, а потом внимательно изучил меня, прежде чем снова повернуться к моему сопровождающему.

– Вы подождете его и заберете обратно?

– Да.

Послышался звон ключей, и тяжелая дверь отворилась. Я вошел в сырой и вонючий длинный коридор с голыми древними каменными стенами. Вдоль него виднелись зарешеченные двери темниц. Здесь было холодно даже в разгар лета. Я заметил – странные вещи люди замечают в такие моменты, – что обстановка в центральном коридоре изменилась: стол, единственная мебель здесь, был больше, чем пять лет назад, и стоял у стены, чтобы не загораживать проход. Он был завален бумагами, и за ним кто-то сидел. Я увидел большой раскрытый гроссбух.

Стражник, который впустил меня, осмотрел меня с головы до ног.

– Цель вашего прихода, сэр? – спросил он. Его голос звучал тихо, но без уважения.

– Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции, – ответил я и рассказал ему историю про сомнительного свидетеля. Было нелегко лгать под таким жестким внимательным взглядом.

– Что ж, если сэр Эдмунд разрешил… – наконец неохотно проговорил охранник. – Но ничего не записывайте, только быстро просмотрите имена.

– Понимаю.

– Мое имя Арденгаст. Я за это отвечаю.

Без дальнейших комментариев тюремщик подвел меня к столу. Сидевший там был крупным мужчиной средних лет в кожаной куртке и с неопрятной растрепанной бородой. Он выпрямился при нашем приближении. Арденгаст сказал:

– Ховитсон, этот человек пришел посмотреть записи в журнале с двенадцатого июня по пятое июля. Ищет имя свидетеля по своему делу.

Человек в кожаной куртке нахмурился:

– Это не имеет отношения к…

– Нет. Какое-то судебное дело, – махнул рукой Арденгаст и снова посмотрел на записку Уолсингэма. – Имя Эдвард Коттерстоук. Не помню такого.

– Я тоже, – сказал его коллега.

– То-то и оно, – сказал я. – Думаю, он солгал, что был здесь.

Арденгаст обернулся ко мне:

– Оставляю вас с Ховитсоном, а у меня дела. – Он отошел, отпер дверь в дальнем конце помещения и вышел.

Откуда-то из-за этой двери послышался отдаленный вопль. Я посмотрел на темные зарешеченные окошки камер. Они казались пустыми, но кто знал, какие несчастные души и избитые тела лежали внутри? Мне подумалось об Анне Эскью, одинокой и напуганной.

Ховитсон пододвинул к себе большой гроссбух, и я увидел в нем два столбца: в одном было записано время прибытия и убытия заключенного и его имя, а в другом, поменьше, стояла подпись дежурившего. Почерк был неразборчивым, корявым, и я не мог прочесть фамилии вверх ногами. Тюремщик перевернул несколько страниц, время от времени останавливаясь, чтобы послюнить измазанный чернилами палец, а потом откинулся на спинку стула.

– Нет фамилии Коттерстоук, сэр. Я так и думал, что нет. – Он посмотрел на меня с удовлетворенной улыбкой.

– Ну и хорошо, – ответил я. – Я так и думал, что свидетель лжет. Однако я должен посмотреть книгу сам. Судебные правила требуют, чтобы я подтвердил то, что видел лично. Простое повторение того, что мне сказали, будет квалифицировано как слухи, и потому неприемлемо.

Ховитсон сдвинул брови:

– Знать не знаю ваших судебных правил. А книга эта секретная.

– Я знаю. Но я только проверю, что этой конкретной фамилии там нет, вот и все.

Охранника по-прежнему одолевали сомнения.

– Таков закон, – настаивал я. – Сэр Эдмунд сказал, что я могу посмотреть книгу.

– У нас здесь свои законы, сэр. – Мой собеседник улыбнулся с долей угрозы, вызывающе сделав ударение на последнем слове.

– Я понимаю, любезнейший. Если хотите, я могу попросить сэра Эдмунда написать записку более конкретно, чтобы удовлетворить вас.

Ховитсон хмыкнул:

– Ладно, но только быстро. Не задерживайтесь на именах. У нас и так хватает выскользнувших отсюда слухов.

– Я понимаю.

Тюремщик перевернул гроссбух и перелистнул пару страниц назад. Я быстро пробежал глазами строчки, относящиеся к концу июня – меня они не интересовали. Однако я успел заметить, что когда принимали заключенного, всегда присутствовало две подписи – одна, как правило, Ховитсона, а другая, наверное, дежурного стражника. С двадцать восьмого июня во второй половине дня стала появляться более разборчивая подпись: Томас Милдмор. Он дежурил, когда в записях появилась миссис Анна Кайм – фамилия Анны Эскью по мужу.

Ховитсон положил на гроссбух тяжелую ладонь и официальным тоном сказал:

– Довольно, сэр.

– Спасибо, я увидел то, что мне надо.

Я отошел от стола, и тут же дверь в конце коридора снова открылась, и появились два человека. Один был постарше, в заляпанном чем-то переднике, а другой молодой, маленький и худой, со светлыми волосами и овальным лицом, на котором заостренная бородка казалась нелепой. Я заметил, что его плечи ссутулились. Старший стал расстегивать пряжки своего передника, не обращая на меня внимания, но у младшего при виде того, что я стою над гроссбухом, расширились глаза. Он подошел, и Ховитсон, сердито взглянув на него, захлопнул книгу.

– У меня заканчивается смена, мастер Ховитсон, – сказал молодой человек на удивление низким голосом.

– Скажи спасибо сэру Энтони Кневету, что у тебя есть смена, чтобы заканчиваться, – пробормотал сидящий за столом мужчина.

Молодой человек посмотрел на мою робу и шапочку юриста и нерешительно спросил:

– С этой книгой что-то не так?

– Ничего такого, что бы касалось тебя, Милдмор, – ответил Ховитсон. – Ты ведь не помнишь, чтобы в конце июня или начале июля у нас был некто по фамилии Коттерстоук?

– Нет, сэр.

– Вот видите, сэр, – торжествуя, сказал мне Ховитсон.

– Благодарю вас, сэр, – отозвался я с небольшим поклоном и посмотрел на Милдмора. Его глаза были по-прежнему расширены и ясны, но в них виделся испуг. – Доброго дня, молодой человек, – попрощался я с ним, направляясь к двери, за которой, прислонившись к стене и потирая ногу, стоял мой ветеран.

* * *

Он отвел меня обратно в комнату сэра Эдмунда, где тот болтал за вином с лордом Парром, и оба смеялись. Я услышал, как Уолсингэм сказал:

– Когда впервые увидел женщину в фижмах, я не поверил своим глазам. Корсет так стянул талию, что казалось, я могу обхватить ее ладонями, а широкая юбка с этими обручами…

– Да, как от бочки… – усмехнулся лорд Уильям, но когда я вошел, оглянулся и моментально насторожился. – Нашли имя, Шардлейк?

– Его фамилии там нет, милорд, как я и подозревал, – ответил я. – Благодарю вас, сэр Эдмунд.

Уолсингэм был уже в благодушном настроении.

– Посидите, выпьете вина? – пригласил он меня.

– Боюсь, не могу. Много дел, – отказался я. – Но я крайне благодарен вам за предложение.

– Пожалуй, и я пойду с вами, Шардлейк, – сказал Парр. Ему хотелось узнать, что я выяснил.

– Нет, нет, милорд, вы только что пришли… – запротестовал сэр Эдмунд.

Дядя королевы переводил взгляд с меня на него и обратно. Он явно решил, что если сразу уйдет, это может показаться подозрительным, и потому сказал:

– Ну, тогда еще по одной, Эдмунд. Но извини меня, мне нужно облегчиться. Мастер Шардлейк, вы не поможете мне? – Он сделал вид, что ему трудно встать.

– Вы стали плохо переносить вино, милорд, – поддразнил его вслед его старый друг.

Когда дверь за нами закрылась, лорд Парр сразу принял деловой вид.

– Ну? – нетерпеливо спросил он.

– Одного из тех, кто дежурил, когда здесь была Анна Эскью, зовут Милдмор. Я видел его – он как будто встревожился, и, похоже, он не ладит с тюремщиком за столом.

Лорд Уильям улыбнулся и кивнул:

– Еще одно имя для Сесила, пусть разузнает. Интересно, не связан ли этот Милдмор с остальными. – Он хлопнул меня по плечу: – Вы хороший парень, мастер Шардлейк, несмотря на свой несчастный вид и… ну, не важно. – С внезапной страстью старик проговорил: – Мы поймаем их, закончим эту игру в жмурки и сорвем маску с того, кто стоит за всем этим! Я скоро освобожусь. Вы молодец.

Он ушел по коридору, а я как можно быстрее направился к выходу, а потом – за ворота Тауэра.

Глава 19

Забрав Бытие из конюшни Тауэра, я потихоньку поехал домой. Сегодня выдался тяжелый день, даже по меркам последней недели. Еще было светло, но тени уже начали удлиняться. Взглянув вдоль идущей к реке узкой улочки, я увидел рыбака в лодке, забросившего сеть, которая со всплеском ушла в воду, посеребрив ее и вспугнув лебедей. Обыденность. Мне вспомнились слова Гая, когда тот перевязывал Барака. Зачем я ввязался в это опасное дело и вовлек с собой других? Меня побудили к этому мои чувства к королеве, но ведь я так же впутывался в неприятности и до встречи с ней. Такое было при Томасе Кромвеле. Моя связь с ним тогда привела меня к контактам с высокими лицами королевства, которые любили его: они хотели использовать мои способности и пользовались моим упрямством, нежеланием бросать то, что начал. Я подумал, что если успешно покончу с нынешним делом, то, пожалуй, надо будет покинуть Лондон. Хватит. Я могу найти практику в каком-нибудь провинциальном городке – например, в Бристоле или в Личфилде, где я родился и где у меня остались родственники. Но я не был там много лет, местечко это было маленьким, и воспоминания о нем не вызывали у меня радости.

Мои размышления напомнили мне о Тимоти и о его нежелании продвигаться по жизни. Я решил поговорить с Джозефиной – она хорошо относилась к мальчику. Кроме того, я решил спросить ее напрямик, что у нее с Мартином Броккетом. Мой стюард не казался грубияном, но я не видел всего, что происходит у меня дома. Никто из хозяев этого не знает.

Я добрался до дома к пяти. Вскоре я собирался на ужин к Коулсвину, чей дом находился близ Смитфилдской площади, но немного времени у меня оставалось. Дверь мне открыл Мартин – как всегда, с непроницаемым лицом. Я спросил, не было ли мне каких-либо сообщений, и он ответил, что нет. Тогда я подумал навестить Барака, но потом решил, что будет лучше, если он сначала сочинит историю для Тамасин. Черт бы побрал всю эту ложь!

* * *

Джозефина была в гостиной, где с обычной заботой вытирала пыль. Когда я вошел, она выпрямилась и поклонилась. Я с тоской посмотрел в окно на свое место отдохновения в саду, но, поскольку мне удалось застать девушку одну, нужно было воспользоваться возможностью поговорить с ней. И я начал дружелюбным тоном:

– В последнее время у меня как-то не было случая поговорить с тобой, Джозефина. Как дела?

– Очень хорошо, сэр, – ответила служанка.

– Я хотел поговорить с тобой о Тимоти. Ты знаешь, что когда ему исполнится четырнадцать, я предполагал отдать его в подмастерья, как Питера?

– Это было бы хорошо, сэр.

– Но ему не хочется уходить отсюда.

Лицо девушки омрачилось.

– У него были несчастливые времена до того, как он пришел сюда.

– Я знаю. Но с тех пор прошло три года…

Служанка посмотрела на меня своими ясными голубыми глазами.

– Наверное, сэр, этот дом кажется ему убежищем. – Она зарделась. – Как и мне. Но, пожалуй, нехорошо слишком долго прятаться от мира.

– Вот и я так думаю, – согласился я и немного помолчал, а потом спросил: – И что, по-твоему, мне следует сделать, Джозефина?

Моя подопечная удивленно посмотрела на меня.

– Вы спрашиваете меня, сэр?

– Да.

Девушка в нерешительности помолчала, а потом сказала:

– Я бы действовала осторожно, сэр. Потихоньку.

– Да, пожалуй, ты права, – улыбнулся я. – А ты, Джозефина, скоро снова встретишься с любезнейшим Брауном?

Служанка покраснела:

– Если вы не возражаете, сэр, он пригласил меня на прогулку с ним опять в воскресенье.

– Если не возражаешь ты, то не возражаю и я.

– Спасибо, сэр.

– Если мне не изменяет память, ты познакомилась с ним на майских гуляньях, на лугах у Линкольнс-Инн?

– Да. Агнесса уговорила меня пойти с ней и надеть небольшой венок, который она сплела. Мастер Браун стоял рядом и сказал, что это очень мило. Спросил, где мы работаем, и когда узнал, что у барристера, сказал, что тоже служит у барристера.

– Юстиция всегда хороша для заведения друзей. – Я подумал о Филипе Коулсвине. Был он мне другом? Пожалуй. – Наверное, мастер Браун – первый молодой человек, с которым ты выходила гулять? – ласково спросил я.

Моя собеседница потупилась:

– Да, сэр. Отец не хотел, чтобы я…

– Понятно. – Возникло неловкое молчание, а затем я сказал: – Не сомневайся, Джозефина, ты ведешь себя как леди, – вот все, что я могу сказать. Думаю, тебе это нетрудно.

Девушка улыбнулась, показав белые зубы.

– Он и не просит большего, сэр, – сказала она и быстро добавила: – Ваше одобрение важно для меня.

Мы немного постояли в некотором смущении, а потом я продолжил разговор:

– Ты хорошо ладишь с Агнессой.

– О да, – живо ответила служанка. – Она советует мне, как одеваться. Знаете, раньше мне никто такого не советовал.

– Она добрая женщина. А Мартин, я полагаю, не ходит с вами гулять?

Служанка наморщила нос:

– Нет, сэр. Он считает такое времяпрепровождение глупым.

– Но он хорошо с тобой обращается?

Лицо девушки омрачилось, и она не ответила.

Я осторожно надавил на нее:

– Джозефина, у меня такое чувство, что между тобой и Мартином какая-то… неловкость, что ли.

Она положила тряпку на стол, а потом набрала в грудь воздуха и подняла голову.

– Я собиралась поговорить с вами, сэр, но не знала, правильно ли это будет – к тому же Агнесса Броккет была так добра ко мне…

– Слушаю тебя, Джозефина.

Служанка прямо посмотрела на меня.

– Два месяца назад я вошла к вам в кабинет вытереть пыль и обнаружила, что Мартин Броккет шарит в ящиках вашего стола. Агнессы не было дома, и он, наверное, думал, что остался один. Я знаю, сэр, вы запираете деньги в столе…

Да, деньги. И самые важные документы. У Мартина были ключи от большинства дверей в доме, но не от этого ящика и не от сундука у меня в спальне, где я держал личные вещи.

– Продолжай, – сказал я.

– Он рявкнул на меня, чтобы убиралась. Сказал, что разыскивает что-то для вас. Но, мастер Шардлейк, у него был вид человека, которого застали за чем-то нехорошим. И с тех пор меня грызет совесть.

Слава богу, подумал я, что у меня нигде ничего не записано про «Стенание»! Даже записи, сделанные в беседке, я уничтожил. А два месяца назад книга еще не пропала. Но тем не менее от этой новости по спине у меня пробежал холодок. А сколько раз стюард совал свой нос в мой стол, когда Джозефина не видела?

– Я никогда не посылал Мартина принести что-то из моего стола, – заверил я девушку. – Спасибо, Джозефина, что сказала мне. Если опять увидишь его за чем-либо подобным, сразу иди ко мне.

Деньги у меня не пропадали, подумал я. Но если не деньги, то что же искал Броккет?

– Ты правильно сделала, что сказала мне, Джозефина. А теперь пусть это будет нашей тайной. – Я неловко улыбнулся. – Но сообщай мне, если что-то подобное случится снова.

– Я сразу невзлюбила его, сэр, хотя Агнесса всегда была так добра ко мне. Иногда он очень груб с нею.

– Как это ни печально, мужья бывают грубы с женами.

– И когда он только появился в доме прошлой зимой, то постоянно расспрашивал о вас. Кто ваши друзья, кто клиенты, какие у вас привычки…

– Ну, стюарду нужно знать такие вещи. – Это была правда, и тем не менее мне стало не по себе.

– Да, сэр, это было только поначалу. И все-таки что-то в нем было такое, что вызывало во мне недоверие.

– Может быть, оттого, что он грубо разговаривал с Агнессой, которая тебе нравится?

Джозефина покачала головой:

– Нет, что-то еще, хотя и не знаю что.

Я кивнул. У меня у самого было такое же чувство.

Девушка снова немного помялась и сказала:

– Сэр, возможно, я не должна спрашивать…

– Продолжай.

– Если позволите сказать, всю последнюю неделю вы как будто… чем-то обеспокоены, встревожены. У вас какое-то несчастье, сэр?

Я был тронут.

– Просто служебные заботы, Джозефина. Но спасибо за участие.

Вне дома я ощутил тревогу. Я подумал о своих книгах, запрещенных недавним указом. Они хранились в моем сундуке, и по амнистии у меня оставалось две недели, чтобы их сдать. Я думал, что если сделаю это официально, мое имя, несомненно, попадет в список – так что лучше тихо сжечь их в саду. И теперь надо вести себя осторожнее с мастером Мартином Броккетом.

* * *

Филип Коулсвин жил на Литтл-Бритен-стрит близ Смитфилдской площади. Я добрался дотуда пешком задними переулками, чтобы не видеть эту площадь снова. Дом моего коллеги стоял в милом ряду старых жилищ с нависающими крышами. Несколько торговцев в блузах толкали свои повозки со Смитфилдского рынка обратно в город. Было видно, что у них осталось не распродано много товара, и я подумал, пройдут ли когда-нибудь беды, вызванные королевским снижением качества чеканки денег. Какая-то собачонка, маленькая лохматая дворняжка, бродила туда-сюда по улице, скуля и просительно глядя на людей. На ней был ошейник – должно быть, она пришла на рынок с кем-то и потерялась. Оставалась надежда, что хозяин ее найдет.

Я постучал в дверь дома, у которого над крыльцом, как объяснил Коулсвин, была выгравирована голова грифона[34]. Хозяин открыл мне дверь сам.

– У нас сейчас нет слуг, – извинился он. – Моя жена будет сегодня стряпать. У нас прекрасный каплун.

– Звучит замечательно, – сказал я, скрывая свое удивление, что человек его положения не держит слуг.

Филип провел меня в уютную гостиную. На изысканных золотых и серебряных тарелках в буфете играло вечернее солнце. Привлекательная женщина немного за тридцать сидела там с двумя детьми, мальчиком и девочкой лет пяти и семи, уча их буквам. У нее был утомленный вид.

– Моя жена Этельреда, – сказал Коулсвин. – Мои дети: Сэмюэл и Лора.

Его супруга встала и сделала книксен, а маленький мальчик поклонился. Девочка повернулась к матери и серьезно сказала:

– Я предпочитаю имя Богобоязненная, мама.

Ее мать бросила на меня беспокойный взгляд и сказала ребенку:

– Мы хотим, чтобы ты пользовалась теперь своим вторым именем, как мы тебе сказали. А теперь оба идите спать. Адель ждет. – Она хлопнула в ладоши, после чего дети подошли к отцу, который наклонился, чтобы поцеловать их на ночь, и послушно удалились.

– Моя сестра приехала из Хартфордшира помочь с детьми, – объяснил Коулсвин.

– Я должна проследить за едой. – Этельреда встала, а Филип налил мне вина, и мы сели за стол.

– Ну и сцена была сегодня утром в доме миссис Коттерстоук! – сказал он.

– Поведение моей клиентки по отношению к вам было невыносимо. Прошу прощения за нее.

– Вы не отвечаете за ее манеры, брат Шардлейк, – ответил хозяин дома и, поколебавшись, добавил: – Вы с ней еще раз виделись сегодня?

– Нет, я так и не вернулся в контору. Если она заходила во второй половине дня, то ей не повезло. Несомненно, завтра от нее будут известия.

Коулсвин криво усмехнулся:

– Я все думаю о тех двух жуках, которые бодались во дворе у конюшни. Зачем Эдварду и Изабель их панцири и что у них под панцирем?

– Одному Богу известно.

Филип коснулся пальцем ножки своего бокала.

– Недавно я встретил одного старого члена гильдии свечников, мастера Холтби. Он уже отошел от дел, ему за семьдесят. Он помнит отца Эдварда и Изабель, Майкла Джонсона.

Я улыбнулся:

– Встретились случайно или преднамеренно?

– Не совсем случайно, – смущенно улыбнулся мой собеседник. – Как бы то ни было, он сказал, что Майкл Джонсон был в свое время многообещающей личностью. Смекалистый, процветающий, жесткий в делах, но слишком приверженный семье.

– Это видно на картине.

– Да, действительно. Он унаследовал дело от своего отца и развил его. Но умер в пятьсот седьмом году – это был один из тех годов, когда город поразила лондонская потница.

Я помнил лондонскую потницу. Более заразная и смертоносная, чем даже чума, она могла убить свою жертву за один день. Слава богу, ее вспышек не было уже несколько лет.

А Коулсвин продолжал:

– По словам мастера Холтби, семья разорилась. Но через год миссис Джонсон снова вышла замуж, опять за свечника – молодого человека по имени Питер Коттерстоук.

– Довольно обычно для оставшейся в одиночестве вдовы снова выйти замуж за человека, занимающегося тем же ремеслом. Это разумно.

– Детям, я полагаю, было около двенадцати. Мастер Холтби не помнит никаких их ссор с отчимом. Они взяли его фамилию и с тех пор носили ее. Как бы то ни было, бедняга Коттерстоук тоже умер через год.

– Отчего?

– Утонул. Он был в порту по каким-то делам с грузом, упал в воду, и Бог принял его душу. Но тут, к всеобщему удивлению, миссис Коттерстоук сразу же продала его дело и на вырученную сумму прожила остаток жизни. По сути, она лишила своего сына Эдварда наследства. Через год или около того он начал свою карьеру подмастерьем. Мастер Холтби сказал мне, что между матерью и обоими детьми не осталось и следа любви.

– Но почему?

– Он не знает. Но сказал, что миссис Коттерстоук была сильной и решительной женщиной. Он удивился, что она продала мужнино дело, так как ожидал, что возьмется за него сама, как делают некоторые вдовы. Но нет, она просто жила в этом доме одна – Эдвард вскоре начал работать в ратуше, а Изабель вышла замуж. А ведь вдова, я полагаю, была еще достаточно молода.

Я задумался.

– Значит, всех троих разделила какая-то ссора. И старая миссис Коттерстоук – мы согласились, что формулировкой завещания она, похоже, хотела столкнуть лбами детей, отомстив им из могилы.

– Но за что?

Я покачал головой:

– Эти семейные неурядицы могут начаться с чего-то ничтожного и продолжаться до смерти всех вовлеченных в них сторон.

– Может быть, одна такая неурядица теперь закончится, после сегодняшней инспекции? – неуверенно предположил Коулсвин.

Я приподнял брови. Зная Изабель, я сомневался в этом. И мой коллега согласно кивнул.

– Вы обратили внимание на их слугу? – спросил я. – Которого оставили присматривать за домом.

– У него печальный вид, – ответил Филип. – И странно, как он вмешался, когда Эдвард и Изабель начали кричать, что могут рассказать что-то друг про друга. Он, наверное, и сам мог бы рассказать несколько историй. Но, конечно, мы не можем допрашивать его без позволения наших клиентов.

– Лично мне просто хочется разобраться с этим. Это одна из тайн, которую я не могу разгадать.

Коулсвин поиграл с куском хлеба.

– Кстати, я ничего не сказал жене о том, что сегодня было. Эти дикие обвинения в ереси разволновали бы ее. Слова Изабель Слэннинг про нашего викария, что он в этом году был под следствием, – истинная правда. – Его лицо омрачилось. – Моя жена из Ипсвича. Она имеет родственные связи с Роджером Кларком.

– Мне неизвестно это имя.

– Несколько месяцев назад его сожгли на костре в Суффолке за отрицание мессы. Мой шурин был его сторонником, его тоже допрашивали, но он отступился, сказал, что признает присутствие в мессе тела и крови Христовых. – Коулсвин состроил гримасу, изображавшую улыбку. – Как говорят, лучше отречься, чем испечься.

– Понятно.

– С тех пор я знаю, что в Грейс-Инн с меня не спускают глаз: у епископа Гардинера есть информаторы среди юристов. А Этельреда думает, что за этим домом иногда наблюдают. Но я юрист. Я умею быть осторожным. Я не говорил и не скажу ничего против мессы…

Я помолчал, а потом заметил:

– Преследования, похоже, закончились. В последнее время никого не арестовали.

– Они начались ни с того ни с сего, – ответил мой собеседник, и один его глаз задергался. – И могут начаться снова. Вот почему я уволил двоих слуг: я не был уверен, что им можно доверять. Но нам придется нанять новых. Кое-кто в моем приходе рекомендовал одного человека. И потом, когда люди нашего сословия не держат слуг, это не остается незамеченным. И мы сочли благоразумным дать нашей дочери второе имя Лора, хотя она была крещена как Богобоязненная.

Я покачал головой. Сказать по правде, я не знал, присутствует или нет тело и кровь Христовы на мессе, и это не очень меня волновало. Но приводить обычных людей в состояние такого страха – это явное зло.

А Филип тихо продолжил:

– Когда в конце прошлого года парламент принял акт, отменяющий пожертвования монастырям, наш викарий решил, что ход событий изменился, и сказал несколько… ну, думаю, несколько неосторожных слов. – Он посмотрел на меня своими ясными голубыми глазами. – Его допрашивали, а за его прихожанами стали следить. – Коулсвин тяжело вздохнул. – Можно спросить: кто-нибудь расспрашивал вас обо мне?

– Никто. Не было ничего, кроме тирад Изабель Слэннинг.

Хозяин дома кивнул.

– Простите за вопрос, но моя жена тревожится. Ах… – Его голос вдруг зазвучал весело. – Вот и она! Теперь вы узнаете, какой Этельреда хороший кулинар.

Я видывал ужины и получше. Каплун был немного пережарен, а овощи оказались мягкими, но я, конечно, хвалил искусство миссис Коулсвин. Мы с Филипом пытались говорить непринужденно, но его жена была озабочена: она старалась улыбаться нашим шуткам о жизни в иннах и лишь едва притронулась к еде.

– Вы уже довольно давно сержант юстиции, – заметил мой коллега. – Возможно, скоро станете судьей. Это следующая ступень.

– Думаю, для этого я завел слишком много врагов. И мне всегда не хватало приспособленчества – ни в религии, ни в чем бы то ни было, – возразил я.

– А вы бы хотели стать судьей? По-моему, вы судили бы справедливо.

– Нет. Я бы либо отпускал людей без наказания, либо наказывал бы слишком сурово. А если серьезно, то я не хотел бы тратить время на все эти церемонии и прочий вздор.

– Некоторые отдали бы правую руку, чтобы стать судьей.

Я улыбнулся:

– Что говорится в притчах? «Суета, суета, – говорит Екклезиаст. – Все суета».

– Да, так оно и есть, – тихо проговорила Этельреда.

Начинало смеркаться. Уличный шум стих с приближением вечернего звона, и через открытые ставни я слышал, как скулит потерявшаяся собачонка, бродя туда-сюда по улице.

– Это лучшее лето за несколько лет, – заметил я. – Теплое, но не слишком жаркое.

– И дождя как раз в меру, чтобы не засох урожай, – согласился Коулсвин. – Помните град прошлым летом? И как всех оторвали от работы в поле, когда подумали, что вот-вот вторгнутся французы?

– Еще бы!

– Думаете, этот мир надолго?

– К этому прилагают усилия.

– Мир… – проговорила Этельреда с унылой безнадежностью. – Мир с французами – пожалуй. Но как быть с миром у себя дома? – Она потерла рукой лоб. – Филип говорит, что вам можно доверять, сержант Шардлейк. Посмотрите на наше королевство. В прошлое Рождество король говорил в парламенте о том, что люди называют друг друга папистами и изменщиками, что слово Божье всуе поминается в пивных. Но из-за него самого в последние двенадцать лет в религии нет постоянства. Как бы ни изменялось мнение короля, нам приходится следовать за ним. В один год лорд Кромвель проводил настоящие реформы – на следующий его казнили. В один месяц король отменяет пожертвования монастырям за пустые папистские церемонии – на следующий епископ Гардинер постановляет хватать сакраментариев на каждом углу, включая, как говорят, и окружение королевы. В наши дни небезопасно иметь любые твердые убеждения. Нельзя доверять ни соседям, ни слугам… – Она осеклась. – Простите, вы наш гость…

Ее муж положил ладонь ей на руку.

– Ничего, мадам, – сказал я. – Вы говорите правду.

Хозяйка дома оживилась:

– Я приготовила землянику со сладкими сливками. Давайте я принесу. Женщина должна работать, а не рассуждать.

Когда она вышла, Филип с виноватым видом посмотрел на меня.

– Извините. Когда опасно говорить о некоторых вещах в общей компании и находишь кого-то, кому можно доверять, люди только о них и говорят. Наверное, это снимает напряжение. Но мы не должны переносить его на вас.

– Ничего, всё в порядке. Я не люблю такие ужины, где все боятся говорить что-либо, кроме банальностей, – заверил я его и, помолчав в нерешительности, спросил: – Кстати, как вы думаете, есть сейчас в Лондоне анабаптисты?

– Почему вы спрашиваете? – нахмурился мой собеседник.

– Такой вопрос возник у меня в связи с одним делом, которое я веду. Их вера очень странная – что только крещение во взрослом возрасте имеет смысл, что Христос не имел человеческой плоти и, конечно, что власть земная должна быть свергнута и все люди должны быть равны и жить сообща.

Коулсвин в отвращении скривил губы:

– Это буйные сумасшедшие. Они принесли в Германию кровь и разрушение.

– Я слышал, что большинство из них, придерживаясь своих воззрений на общество, теперь отказались от насилия как средства для построения такого общества. – Мне подумалось, что другие средства могут включать публикацию радикальной книги королевы, если эти люди решат, как бы ни было ошибочно это решение, что такая мера послужит их политическим целям.

– Всех найденных сожгли, – ответил Филип. – Если кто-то и остался, они не высовываются. Они могут действовать нелегально: я полагаю, среди них есть старые лолларды, а у лоллардов в этом богатый опыт.

– Но, возможно, и анабаптисты не могут удержаться от опрометчивых разговоров, – задумчиво сказал я. – В конце концов, они тоже люди, как и все другие.

Похоже, моего собеседника встревожил этот разговор.

– И все же не следует якшаться с подобными людьми, – заявил он.

– Конечно, – горячо поддержал его я, – вы правы.

Вернулась Этельреда с пудингом, и мы прекратили говорить о политике. Мастер Коулсвин спросил, откуда я родом: он не мог распознать мое произношение, и я рассказал ему о Личфилде, рассказал забавные истории про бедную монашескую школу, где я получил начальное образование. Уже стемнело, и в канделябрах зажгли свечи. К девяти на меня навалилась такая усталость, что было трудно держать глаза открытыми, и я с извинениями откланялся. Хозяин дома проводил меня до двери, и на крыльце мы пожали друг другу руки.

– Спасибо, что пришли, мастер Шардлейк, – сказал Филип. – Простите беспокойство моей жены, но времена…

– Я понимаю, – улыбнулся я.

– Спасибо, что выслушали нас. Я действительно думаю, что вы благочестивый человек.

– Многие с вами не согласятся.

– Изучать Библию и молиться, – мой собеседник убедительно посмотрел на меня, – вот путь, единственный путь к спасению.

– Возможно. Но как бы то ни было, вы со своей супругой должны вскоре прийти ко мне на ужин.

Я чувствовал, что Коулсвины слишком изолировали себя своими тревогами и это не шло им на пользу.

– Мы будем очень рады. – Коллега сжал мне руку. – Дай вам Бог доброй ночи!

– И вам, мастер Коулсвин.

– Зовите меня Филип.

– Тогда вы должны звать меня Мэтью.

– Договорились.

Хозяин закрыл дверь, и мои глаза не сразу привыкли к темноте. Светила луна, но нависающие крыши домов оставляли наверху лишь узкую полоску неба.

Направившись к конюшне, я заметил какое-то движение в темноте. Я вздрогнул, но тут же понял, что это всего лишь потерявшаяся собачонка, все так и бегавшая по улице в поисках своего хозяина. Я спугнул бедную тварь, и она юркнула в дверь напротив.

Там раздался глухой удар, тявканье, и собачонка вылетела из дверей и шлепнулась у моих ног со сломанной пинком шеей.

Я отскочил, вглядываясь в темноту дверного проема, и моя рука потянулась к ножу. Я был слишком беспечен. Если это Дэниелс и Кардмейкер, они могут убить меня мгновенно. Но тут, к моему удивлению, на улицу вышла Изабель Слэннинг, которую сопровождали двое слуг в ливреях. Одного я узнал – с ним она обычно приходила на консультации в Линкольнс-Инн. Она встала передо мной, глядя прямо мне в лицо, и лунный свет странно играл на ее чертах, отчего ее неестественно большие глаза сверкали.

Женщина торжествовала.

– Итак, мастер Шардлейк, – злобно прошептала она, – я оказалась права! Вы не только ездите вместе с мастером Коулсвином, но и ужинаете с ним. Он называет вас благочестивым человеком, вы его союзник…

– Мадам, – ответил я, заметив, что мой голос дрожит от потрясения, – я уже говорил вам: юристы соблюдают вежливость по отношению друг к другу. Они не поглощены слепой злобой, как вы!

Один из слуг за спиной моей клиентки ухмыльнулся.

Сама же она вскинула голову.

– Я, мастер Шардлейк, обеспокоена правосудием! Одинокая женщина столкнулась с союзом еретиков! Теперь я не сомневаюсь, что так называемый архитектор, приходивший утром представлять мои интересы, был тоже в сговоре с моим братом!

– Это вы выбрали его!

– Это часть заговора с моим братом! – Миссис Слэннинг помахала тощим пальцем у меня перед носом. – Но у меня есть время, и я не пожалею сил в поисках справедливости! Уже не в первый раз я провожу вечер у дома этого человека, чтобы узнать, кто сюда входит и выходит. И сегодня я увидела – вас! – Последнее слово прозвучало как обвинительный приговор. До меня дошло, что Изабель не просто немного не в себе.

Она улыбнулась. Раньше я никогда не видел ее улыбки и лучше бы не видел и дальше – широкая гримаса расколола ее лицо, обнажив длинные желтые зубы. В ней было что-то дикое.

– Так вот, сержант Шардлейк! – Она возвысила голос. – Вы больше не представляете мои интересы! Я найду юриста, который будет вести мое дело честно, без еретических заговоров! И о ваших делишках я напишу властям Линкольнс-Инн!

Я чуть не рассмеялся. Лучшего известия, чем избавление от Изабель, было и не придумать. Что же касалось жалобы, основанной на этих фактах, то даже казначей Роуленд похихикает над ними у себя за столом.

– Если ваш новый юрист свяжется со мной, миссис Слэннинг, я буду счастлив передать ему документы и ответить на все вопросы, – заявил я в ответ. – А теперь мне пора домой.

Дверь Филипа открылась. Его привлек шум, и его перепуганная жена тоже хотела знать, что происходит. Он в изумлении уставился на мою теперь уже бывшую клиентку.

– Брат Шардлейк, в чем дело? – спросил хозяин дома.

– Ни в чем, – ответил я. – Счастлив вам сообщить, что миссис Слэннинг меня уволила! Миссис Коулсвин, ваш муж говорил, что вам казалось, будто кто-то следит за вашим домом. Так вот: то была вот эта сумасшедшая карга.

Изабель направила на меня свой тощий палец.

– Я доберусь до вас! До всех вас доберусь! – выкрикнула она, после чего повернулась и пошла прочь в сопровождении слуг.

Этельреда Коулсвин заплакала.

– Ничего, ничего, любовь моя, – сказал Филип, – это была всего лишь несчастная сумасшедшая.

– И она не вернется, – успокоил ее я. Однако мои глаза невольно привлекла бедная мертвая собачонка. Пинок должен был быть очень свирепым, не иначе, чтобы вот так сломать шею животному, а Изабель в дверном проеме стояла впереди своих слуг. Значит, это сделала она.

Глава 20

В ту ночь я спал крепко, но проснулся рано, полный страхов и досады. Мне вспоминалась дикая ярость Изабель Слэннинг, и я был уверен, что она бы хотела обойтись со мной так же, как с той несчастной собачонкой.

Раздался стук в дверь, и вошел Мартин с полотенцем и горячей водой в тазике. Лицо его, как всегда, ничего не выражало.

– Дай вам Бог доброго утра, хозяин, – сказал он. – Снова прекрасный теплый день.

– Добрый день, Мартин. Пусть такие дни продлятся, – ответил я.

Пока стюард ставил тазик на стол, я взглянул ему в крепкую спину, гадая, что происходит в этой коротко остриженной голове. Что он искал тогда у меня в столе? А еще Джозефина сказала, что, когда Броккет пришел ко мне работать, он постоянно расспрашивал про моих друзей и знакомых. Пытался совать нос в мою жизнь. Мартину, как я напомнил Джозефине, нужно было кое-что знать обо мне, чтобы выполнять свои обязанности стюарда. Его прежний хозяин, тоже барристер, дал ему прекрасную рекомендацию: они с Агнессой проработали у него десять лет и ушли только потому, что он оставил работу и отправился на покой в деревню. У меня не было его адреса, так что я не мог с ним связаться.

Броккет обернулся и со своей едва заметной улыбкой посмотрел на меня:

– Что-нибудь еще, сэр?

– Нет, Мартин. Сегодня – ничего.

* * *

После завтрака я пошел в Линкольнс-Инн, гадая, как там Николас и Барак и вышли ли они на работу. Наверное, вчера вместо того, чтобы идти к Коулсвинам, следовало навестить их.

Джек сидел за своим столом, работая с документами. Толстая повязка на его левой руке вызывала неловкость. Джон Скелли с любопытством поглядывал на него через очки. А вот Николаса не было – никаких признаков его присутствия.

– Молодой Овертон не приходил? – спросил я с наигранной бодростью.

– Нет еще, – ответил Барак. – Опаздывает.

Скелли поднял голову:

– Вчера во второй половине дня заходила миссис Слэннинг. Она была в… беспокойстве.

– Да, я так и думал, – кивнул я.

– Послать ей окончательный счет?

– Да, лучше послать. Если мы так не поступим, она воспримет это как признание вины или проступка. Если повезет, мы больше ее не увидим.

– Она сказала, что собирается передать дело мастеру Дирику. С которым вы имели дело в прошлом году. – Джон бросил на меня любопытный взгляд.

– Вот как? Ну, если она хочет, чтобы кто-то вел безнадежное дело с максимальным рвением и выражал свое удовольствие от этого, то не могла выбрать человека лучше, чем Винсент Дирик. – Я повернулся к Бараку: – Ну как, Джек, обошлось?

Он прошел вместе со мной в мой кабинет, и я сделал ему знак сесть.

– Снова Дирик, а? Ну, они стоят друг друга, – сказал мой помощник, выдавив кривую улыбку.

– Я только рад, что не буду в этом участвовать. И сомневаюсь, что Дирик вдохновит ее на пакости мне – он помнит, что я кое-что про него знаю. – Я тяжело вздохнул. – Джек, не могу выразить, как я сожалею о случившемся вчера!

– Я знал, на что иду.

– Я бы зашел к тебе вчера вечером, но подумал, что лучше тебе самому рассказать все Тамасин – то есть…

– Наврать, – уныло закончил Барак за меня. – Да, вы правы. Для нее это несчастный случай в конторе. Я ножом проделывал дырку в стопке бумаг, чтобы пропустить веревку и привязать бирку, а рука соскользнула. Тамми так мне сочувствовала, и мне было от этого только хуже. Знаете, когда придет Ник, нам надо собраться вместе и согласовать подробности истории между собой. На следующей неделе мы все увидим Тамасин на дне рождения Джорджа. Пожалуйста, приходите!

– Да, мы все согласуем. – Я на секунду закрыл глаза. – Еще раз извини.

Помощник бросил на меня самый пронзительный взгляд.

– Я только хотел бы знать, что происходит.

Я покачал головой:

– Нет, безопаснее не знать. Как твоя рука?

– Чертовски болит. Но приходится притворяться ради Тамасин, потому я и пришел на работу. Пройдет.

– Что-нибудь слышно от Николаса?

– Задеты только мягкие ткани, – без всякого сочувствия ответил Барак. – Если он не придет, я пойду к нему и буду орать, пока он не выйдет на работу. Кстати, вам записка от казначея Роуленда. Он хочет вас видеть сегодня утром. До десяти, а то в десять у него встреча.

– Сейчас пойду. – Я встал. – Боже, надеюсь, это не что-то подобное тому, зачем он вызывал меня на прошлой неделе.

* * *

Роуленд опять сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову, и на его худом лице застыло холодное выражение. Такое же выражение было у него, когда я докладывал ему о сожжении Анны Эскью, и он похвалил меня за то, что я нашел на площади место, где мое присутствие заметили. Конечно, я не сказал ему, как Рич посмотрел на меня. При виде белых волос и длинной бороды казначея мне хотелось, чтобы он, как прежний хозяин Мартина Броккета, поскорее ушел на покой. Но я видел, что этот человек из тех, кто имеет вкус к власти, так что он, вероятно, так и умрет за своим столом.

– Сержант Шардлейк, – сказал Роуленд, – сядьте. – Своими костлявыми, измазанными в чернилах пальцами он постучал по бумаге у себя на столе. – Полагаю, вы знали брата Билкнапа.

«Имел не одну стычку с ним», – подумал я и сказал:

– Да, в самом деле знал.

– Я тут составлял записку о его похоронах, чтобы ознакомить всех в инне. Ими приходится заниматься мне, потому что его душеприказчику до этого нет дела, а семьи у него нет. Похороны состоятся в следующий понедельник, двадцать шестого, в нашей часовне. Не думаю, что придет много народу.

– Мне тоже так кажется. – Сам-то я решил, что определенно не приду туда после последнего приступа злобы Билкнапа перед смертью.

– Как вам это понравится? – продолжил Роуленд. – Билкнап оставил огромную сумму денег, чтобы построить мавзолей у нашей часовни. Со своим мраморным изображением, позолоченным и разукрашенным, и бог знает с чем еще. Он заплатил инну кучу денег, чтобы получить согласие на это.

– Он говорил мне об этом. Я виделся с ним в день его смерти.

Казначей приподнял брови:

– Святая Мария, вот как?

– Он попросил меня зайти к нему.

– Предсмертное раскаяние? – Мой собеседник прищурил глаза в злобном любопытстве.

– Нет, – вздохнул я, – на самом деле нет.

– Вы помните все эти слухи, будто он держал у себя в доме огромный сундук с золотом? Что ж, моей обязанностью было пойти и посмотреть. У него и в самом деле был сундук, и в нем несколько сотен соверенов. Но не у него дома – у Билкнапа хватило здравого смысла отдать его на хранение одному золотых дел мастеру. По словам этого мастера, Билкнап имел обыкновение заходить и вечером сидеть у этого сундука.

– Он был странный человек.

– Там определенно хватало, чтобы заплатить за этот мавзолей. Однако многие старшины нашей корпорации возражали. В конце концов, Билкнап не имел в инне хорошей репутации, и мавзолей вряд ли соответствует стилю часовни. Они категорически отказались от постройки. Я так и предполагал, когда договаривался с Билкнапом. Он может лежать под мраморной плитой в часовне как благоразумный человек. – При этих словах на лице Роуленда появилась его циничная улыбка, полная усталости от жизни, но в то же время жестокая: он гордился тем, что перехитрил умирающего. Я подумал, что Билкнап никогда не понимал всей глубины своей дурной репутации. И во многих других отношениях он был также слеп.

– Но если так написано в его завещании… – начал я.

Роуленд развел руками, зашуршав своей черной шелковой робой.

– Если старшины не согласны, волю покойного исполнить невозможно.

– А кто душеприказчик?

– Сэр Ричард Рич.

Я жестко посмотрел на казначея.

– Это старое завещание, – продолжал он. – Я знаю, что он не работал по делам Рича больше года. Тот прекратил пользоваться его услугами с тех пор, как Билкнап начал заболевать.

Я подумал, не потому ли Билкнап стал подлизываться ко мне, что надеялся получить от меня какую-нибудь работу? Роуленд наклонил голову:

– Я слежу, кто из больших людей королевства дает работу барристерам нашего инна. Королева обычно работала с вами. Я связывался с секретарем Рича, и тот сказал, что сэру Ричарду нет никакого дела до мавзолея. – Казначей пожал плечами. – А завещание строго оговаривает, что члены семьи не должны участвовать в принятии решения. Так что эта штука не будет построена, и золото Билкнапа останется bona vacantia[35]. И его состояние в отсутствие наследников перейдет… – Он сделал паузу на вопросительной ноте, словно я был студентом.

– Короне, – закончил я его фразу.

– Именно! – Роуленд издал свой скрипучий смех. – Рич сможет похвастать, что накопил еще насколько сотен фунтов на траты короля.

Теперь я действительно не мог не ощутить жалости к Билкнапу.

– Кстати, о короле и его тратах, – радостно продолжал казначей. – Помните, вы обещали принять дополнительные обязанности перед инном? Ну вот, в следующем месяце будет прекрасная возможность. – Мое лицо, наверное, вытянулось, потому что он торопливо добавил: – Ничего подобного сожжению! Наоборот, это будет грандиознейшее торжество, какого в Лондоне не было много лет – говорят, со времен коронации Анны Болейн.

– Торжество в честь чего? – озадаченно спросил я.

– В честь мира с Францией. Будет грандиозное рыцарское представление. Я получил еще одно письмо от секретаря Пэджета. По всей видимости, тот самый адмирал, который командовал флотом для вторжения в прошлом году, поднимется по Темзе со свитой французских кораблей, включая те, что воевали против нас. Пышные торжества пройдут в Тауэре и Хэмптон-Корте. Соберутся тысячи людей, будут члены королевской семьи и высшая знать, представители городских гильдий и судебных иннов. Устроители хотели, чтобы от Линкольнс-Инн был сержант, и я подумал о вас. Как награда за то, менее радостное мероприятие на прошлой неделе.

Я задумчиво посмотрел на собеседника. Конечно, Роуленд знал, что я не люблю всяких церемоний. Он снова пользовался своей властью.

– На многих церемониях будут присутствовать король с королевой, – добавил казначей, – и я надеюсь, что в них впервые будет участвовать принц Эдуард.

– Одно время король был недоволен мной, – тихо сказал я. – Пожалуй, с моей стороны будет неразумно показываться ему на глаза.

– Ах, вы про йоркские дела! – махнул рукой Роуленд. – Это было много лет назад. И от вас лишь потребуется постоять среди множества прочих в своем лучшем наряде и радостно покричать, когда будет велено.

«Радостно кричать при виде адмирала д’Аннебо, командовавшего флотом вторжения в той самой битве, в которой погибла «Мэри Роуз», – подумал я. – Рыцарское благородство – странная вещь».

– Я не знаю точной даты, когда вы понадобитесь, – продолжал Роуленд, – но это будет в последней декаде августа, через месяц. Я буду держать вас в курсе.

Спорить было бесполезно, а у меня были другие неотложные дела.

– Хорошо, господин казначей, – тихо сказал я.

– Одному Богу известно, сколько это будет стоить, – рассмеялся Роуленд. – Что ж, в распоряжении короля будут деньги Билкнапа, чтобы покрыть расходы.

* * *

Я вышел в четырехугольный двор. Становилось облачно – собрались эти легкие летние облака, которые словно удерживают и усугубляют зной. Направляясь обратно в контору, я заметил неуверенно слонявшегося рядом человека, молодого, в приличном темном камзоле и широкой зеленой шляпе. Я взглянул на него, а потом присмотрелся внимательнее. Это лицо я видел всего лишь день назад в красном освещении факелов в темницах Тауэра. Тюремщик Милдмор, который как будто не ладил со своим начальником. Увидев меня, он нерешительно подошел. У него были испуганные глаза, как и тогда в Тауэре.

– Мастер Шардлейк, – проговорил он с дрожью в голосе, – мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз. О… об одной рукописи.

Глава 21

Я отвел Милдмора к себе в контору. Барак и Скелли с любопытством посмотрели на него, когда я вел его в свой кабинет. Я предложил ему сесть, и он опустился на стул и неловко огляделся. Дружелюбным тоном, стараясь успокоить его, я спросил:

– Не желаете ли бокал пива?

– Нет, сэр, благодарю вас.

Милдмор помялся, теребя свою редкую бородку. Внешность у него была не очень внушительной, но, будучи тюремщиком в Тауэре, он наверняка видел – а возможно, и делал – страшные вещи. И вдруг он выпалил:

– Я полагаю, вы расследуете убийство печатника Армистеда Грининга.

– Да.

– Официально? – Глаза тюремщика уставились на меня в тревожном напряжении. – Говорят, вы действуете по поручению его родителей.

– Кто говорит? – мягко спросил я.

– Друзья. Они сказали мне, что приходил заслуживающий доверия человек по имени Уильям Сесил и сказал, что сотрудничать с вами безопасно. Сесил пытается выследить троих друзей Грининга, которые тоже пропали. А еще пропал его подмастерье.

Я внимательнее присмотрелся к Милдмору. Его глаза бегали и избегали встречаться с моими. Мне подумалось, что если ему известно все это, он должен быть связан с радикалами. Внезапно молодой человек прямо посмотрел на меня.

– Сэр, зачем вы вчера приходили в Тауэр?

Чуть подумав, я сказал:

– Я вам отвечу. Но сначала позвольте мне вас заверить, что ваши друзья говорили правду. Я не работаю на какого-нибудь врага реформизма.

Тюремщик пристально посмотрел на меня.

– Надо полагать, существует связь между смертью Грининга и… Тауэром?

– Скорее, он был как-то связан с Анной Эскью. Всплыло ее имя. – Я не мог упомянуть предсмертные слова Элиаса – ведь Милдмор даже не знал о смерти подмастерья.

На лбу молодого тюремщика выступила бусинка пота. Он проговорил, обращаясь и ко мне, и к себе самому:

– Значит, я должен вам довериться. Не могу понять, почему они не пришли за мной. – Он сделал паузу и добавил: – Они бы меня не пожалели. Если б разузнали про книгу.

От этих слов я остолбенел, вцепившись в подлокотники кресла и стараясь не выдать своих чувств. Надеясь, что мой тон по-прежнему звучит непринужденно, я спросил:

– Вы знали мастера Грининга?

Милдмор сцепил свои тощие руки.

– Да. Я был на нескольких встречах у него в типографии. С теми, другими людьми. – Он глубоко вздохнул, а потом дрожащим голосом сказал: – То, что я сделал в Тауэре для Анны Эскью, было совершено из жалости и по велению совести. Но к вам я пришел из страха. – Он потупился.

– Я полагаю, вы пришли сообщить мне что-то важное, любезнейший Милдмор. Не торопитесь, я вижу, что вы волнуетесь. Позвольте, я предупрежу моих сотрудников, чтобы нас не беспокоили.

Я встал, и мой посетитель кивнул. Он действительно теперь немного успокоился, как это бывает, когда человек решил раскрыть важную тайну. Я вышел в контору. Николаса так и не было. Я подошел к столу Барака и быстро написал записку лорду Парру, сообщая, что Милдмор у меня в конторе, и прося прислать несколько человек, чтобы он, по крайней мере, не убежал. Джек озадаченно посмотрел на меня, но я приложил палец к губам и прошептал:

– Ты не мог бы доставить для меня срочное сообщение в Уайтхолл? Лорду-камергеру королевы.

– Меня пустят туда? – засомневался мой помощник.

– Скажи, что я работаю в Научном совете королевы по неотложному делу для лорда Парра. Как можно скорее. – Я запечатал записку и протянул ее Джеку.

Он покосился на меня, но встал и поспешил прочь, бесшумно закрыв за собой дверь. Велев Скелли говорить всем посетителям, что меня нет, я вернулся к Милдмору. Я обманывал его, поскольку мое появление в Тауэре явно заставило его поверить – ошибочно, – что я иду по следу, который привел к нему. Но, как и со многими другими всю прошлую неделю, у меня не оставалось выбора. И, в конце концов, дело касалось двойного убийства.

Тюремщик сгорбился в кресле, уставившись невидящим взглядом в окно на проходящих мимо юристов. Я сел за стол и сказал:

– Ну, теперь у нас времени сколько угодно.

Я улыбнулся, а мой собеседник вяло кивнул. Я решил начать с простых вопросов.

– Как вас зовут?

– Томас, сэр.

– И давно вы работаете в Тауэре, Томас?

– Два года. До того мой отец был там тюремщиком. Он и устроил мне должность в Тауэре. Сначала я был стражником снаружи, а когда отец умер в прошлом году, мне предложили его место. – Посетитель прямо посмотрел на меня страстным взором. – Но мне не нравится эта работа, особенно с тех пор, как я нашел Бога и вступил на путь спасения. А в этом году аресты столь многих несчастных агнцев Божьих ввергли меня в великую панику.

Значит, этот человек стал тюремщиком в прошлом году. Вероятно, он не хотел этого места, но найти другую работу было трудно, а это место защищало его от призыва на войну. В Тауэре ему было спокойно. Большие люди королевства сосредоточились на победе в войне, а борьбу между спорящими фракциями и религиозными верованиями временно отодвинули в сторону. Но весной все началось снова.

– Меня мучили угрызения совести, сэр. – Милдмор говорил так, будто я понимал его; он, очевидно, принимал меня за такого же реформатора. Наверное, так ему сказал Сесил. – Это благодаря моей церкви, нашему викарию, я увидел, что единственный путь к спасению лежит через Христа, а единственный путь к Нему – через Библию. – Он продолжил чуть громче шепота: – Я засомневался, действительно ли тело нашего Господа присутствует в мессе. – Теперь он с тревогой посмотрел на меня, хотя своими словами по сути не отрицал мессу.

Я ничего не сказал, но сочувственно кивнул.

– Мой викарий сказал, что я зайду слишком далеко, а отрицание мессы противоречит указам короля, который является главой Церкви и поставлен Богом, – продолжил рассказывать Томас. – Но вскоре я познакомился с мастером Кёрди.

– Пропавшим другом Грининга. Свечником.

– Да, сэр. Он был немного знаком с моей матерью. Она умерла в начале этого года. Я поговорил с ним после похорон, и он пригласил меня выпить. И свернул разговор на религию. Он образованный человек, самоучка, и приятная, обаятельная личность. Мы снова встретились, и он сказал, чтобы я приходил на дискуссии с людьми схожих мыслей, мне может быть это интересно.

Я посмотрел на вытянутое, бледное лицо Милдмора. Одинокий, серьезный, внутренне противоречивый молодой человек, которого, вероятно, недолюбливают из-за его работы, – то, что нужно, чтобы завербовать на сторону радикалов. Меня также поразило, что все члены сообщества были холосты, хотя у Вандерстайна могла быть семья во Фландрии. То есть жены и дети не отвлекали их от цели.

– И вы пошли? – спросил я тюремщика.

– Я впервые посетил собрание в апреле. Они всегда встречались в мастерской у мастера Грининга. Туда могли прийти только приглашенные, и нас просили никому не говорить о наших встречах. – Томас вдруг осекся и закусил губу. – И все, кого я там встречал, теперь разбежались, исчезли. Мастер Грининг мертв, а остальные пропали – не знаю, по собственной ли воле. Подмастерье Элиас, мастер Кёрди, Маккендрик, шотландский проповедник, голландец Вандерстайн, Майкл Лиман, служивший у королевы в Уайтхолле…

Я выпрямился.

– Лиман был членом вашего кружка? – Я и раньше думал, что между ними могла быть связь, но теперь получил подтверждение.

– Да. – Глаза Милдмора расширились. – А вы не знали? Что с ним случилось?

– Я лишь знаю, что он тоже исчез.

Я глубоко вздохнул. Значит, Майкл Лиман взял «Стенание» и отдал Гринингу. Теперь это ясно. И этот тюремщик также упоминал «книгу». Но я должен был ступать осторожно.

Милдмор снова встревоженно посмотрел на меня.

– Пожалуйста, поймите меня, сэр. Я никогда полностью не принадлежал к их кружку. Они относились ко мне настороженно, задавали вопросы о моей вере и все время переглядывались, когда я отвечал. Они как будто… как будто испытывали меня.

– Да, думаю, я понимаю.

Теперь это начинало напоминать не кружок религиозных радикалов, а скорее группу заговорщиков.

А Томас продолжал:

– Им, похоже, не понравилось, что я все еще сомневался насчет мессы. Хотя у них были сильные доводы, что Библия ничего не говорит про мессу… – Он вдруг осекся, еще не совсем доверяя мне.

– Нам вовсе не нужно обсуждать это, – ободрил его я. – Заверяю вас: кто что думает о мессе, совершенно не касается моего расследования.

Молодой человек как будто успокоился и продолжил:

– Они еще что-то говорили и на что-то намекали, чего я не понимал или не соглашался с ними. Они настаивали, что люди должны принимать крещение не в младенчестве, а во взрослом возрасте, как Иоанн Креститель и апостолы. А когда я сказал, что Бог поставил короля главой Церкви, они рассердились. И еще они говорили о бедных людях, которым запрещают читать Библию – мол, это все равно что вырывать слово Божие у людей – и благодарили Бога, что Джон Бойл и другие работают над Евангелием, присланным с материка. Хотя они говорили, что Бойл не понимает, как необходимо свергнуть существующие власти.

– Так они говорили? Именно такими словами?

– Да, сэр. И еще говорили, что королевская кровь ничего не стоит: все мы произошли от Адама, нашего общего отца. – Томас неистово замотал головой. – Такие слова – измена. Я сказал, что это неправильно. – Молодой тюремщик тяжело вздохнул. – Вскоре после этого они сказали мне, что нас разделяет слишком многое, чтобы я мог оставаться членом их кружка. И я ушел, поклявшись никому ничего не говорить о них. Признаюсь, я был рад: я чувствовал, что они все больше и больше меня тяготят.

– Они вели вас на опасный путь.

– Возможно. Не знаю.

Речь моего собеседника снова стала уклончивой, и он отводил взгляд. Милдмор был молод и неопытен, но не глуп. Он, наверное, понял, как и я, что с верой в крещение в зрелом возрасте и ожесточенной критикой существующих общественных устоев он окажется в компании, по крайней мере сочувствующей революционерам-анабаптистам. А если они были анабаптистами, замышляющими какой-то экстремистский акт, завербовать человека в Тауэре, уже имея одного в окружении королевы, было бы им очень полезно.

– Я уверен, что вы поступили правильно, – сказал я, тщательно взвешивая слова. Мне отчаянно хотелось перевести разговор на книгу, но на молодого человека не следовало слишком давить. Кроме того, нужно было дать время Бараку, и я сказал: – Хотя, наверное, это было печально – порвать с такими людьми, когда вы узнали их лучше.

Милдмор вздохнул:

– С ними было нелегко. Кёрди был приличный человек, он спрашивал, как я живу один в мире. И хотя, наверное, преуспевал в своем свечном деле и имел деньги, всегда одевался скромно. Думаю, он поддерживал деньгами шотландца и Грининга тоже. Из слов мастера Кёрди я понял, что его родные были старыми лоллардами, которые читали Библию, втайне переведенную на английский. Ну, он был щедр и в самом деле действовал так, как проповедовал, что надо делиться. – Томас посмотрел на меня и вдруг спросил: – Они мертвы, сэр?

– Не думаю. Но мне нужно разыскать их. Не для того, чтобы причинить вред, но, возможно, чтобы не дать нечаянно совершить одну глупость.

– Они не были жестоки, – сказал Милдмор. – Они отвергали насилие. Хотя часто говорили горячо… – Он грустно улыбнулся. – Элиас говорил, что все богатые должны быть повержены, что их надо заставить работать в поле, как простых людей.

Мне вспомнились слова Оукдена, как он подслушал громкий спор друзей Грининга в его лачуге совсем недавно.

– Они во многом не соглашались друг с другом? – уточнил я.

Тюремщик кивнул:

– Частенько, хотя обычно по каким-то неясным для меня вопросам. Например, если кого-то крестили в младенчестве, то нужно ли погружать его в воду целиком при повторном крещении в зрелом возрасте.

– А в том, что касается общественного устройства? Например, кто-нибудь не согласился с замечанием Элиаса, что богатых нужно свергнуть?

– Нет, с этим все были согласны.

Я улыбнулся Томасу:

– Люди жестоки в своей праведности?

– Да. Хотя Грининг был мягкий и дружелюбный человек, пока дело не касалось религии. Хуже всех был голландец. Иногда из-за акцента его трудно было понять, но это не мешало ему употреблять такие слова, как «слепой дурень» или «глупый грешник, обреченный на ад», если с ним не соглашались. Это он чаще всех говорил о Джоне Бойле.

Я задумался, был ли Вандерстайн знаком с английским изгнанником. Для голландца, занимавшегося торговлей через пролив, это не так уж невозможно.

А Милдмор продолжал:

– Шотландец тоже был сердитым. Наверное, обиделся, что его прогнали из Шотландии. Он бывал страшен, такой большой рассерженный человек. Думаю, с ним плохо обошлись у него на родине. Я знаю, у него там осталась жена.

– А Лиман?

– Джентльмен из Уайтхолла? Я чувствовал в нем родственную душу, потому что его тоже, как и меня, беспокоил вопрос, избрал ли его Бог для спасения. Как и все они, Лиман всегда говорил о грядущем конце света, как предсказано в Откровении Иоанна, что придет Антихрист и мы должны быть готовы к суду. Этого я до конца не понимал.

В Откровении Иоанна предсказано пришествие Антихриста. Это еще одна черта веры анабаптистов, как и других радикальных протестантов. Оукден упомянул в этой связи Бертано, и вчера это имя было на устах убийц Грининга. Непринужденно, как только мог, я спросил:

– Многие отождествляют Антихриста с конкретным человеком. В кружке называли его имя?

Томас с искренним недоумением посмотрел на меня.

– Нет, сэр.

– Может быть, с итальянцем?

– Вы имеете в виду папу? Они упоминали папу, только чтобы проклинать его.

Я понял, что если в кружке Бертано считали Антихристом, то не упоминали его имени при тех, кому не до конца доверяли, и тихо сказал:

– Теперь этот ваш кружок исчез. По-вашему, почему это могло случиться?

Щека Милдмора дернулась, а потом он сказал:

– Думаю, они сбежали из-за книги.

Я посмотрел в его страдальческое встревоженное лицо и решился нырнуть:

– Вы говорите о книге, которую взял Майкл Лиман?

Тюремщик, не понимая, уставился на меня.

– Лиман? Нет, это я тайно вынес ее из Тауэра и отдал Гринингу. Рассказ Анны Эскью о ее допросах.

На мгновение голова у меня пошла кругом. Мы уставились друг на друга. Как мог спокойнее, я сказал:

– Расскажите мне о книге Анны Эскью, Томас.

Молодой человек нахмурился:

– Разве вы не знаете? Я думал, потому вы вчера и приходили в Тауэр. – Он заерзал в кресле, и на мгновение я испугался, что он сейчас в панике убежит.

– Это верно, – солгал я и как ни в чем не бывало продолжил: – Я занимаюсь книгой Анны Эскью. Но меня ввели в заблуждение о том, кто передал ее Гринингу. Вы многое мне рассказали, Томас. Лучше расскажите и остальное. Клянусь, я никакой не враг.

Тюремщик снова посмотрел на меня и наклонил голову.

– Похоже, у меня нет выбора.

Я не ответил.

Мой собеседник набрал в грудь воздуха и тихим, ровным тоном, не глядя на меня, рассказал следующую часть своей истории. Иногда его голос прерывался, и мне пришлось наклоняться, чтобы лучше слышать его слова.

Глава 21

(продолжение)

– Это случилось двадцать девятого июня, во вторник, – рассказывал Томас. – Меньше месяца назад, а кажется, что прошел год. Накануне Анна Эскью и те трое мужчин были приговорены в ратуше к смерти за ересь, и все говорили об этом. Мы ожидали, что до казни их будут держать в Ньюгейтской тюрьме. В то утро я дежурил в Тауэре, проверяя заключенных в темницах и доставляя завтрак тем, кому это полагалось. Потом я пошел доложить обстановку мастеру Ховитсону – вы виделись с ним вчера.

– Да, я помню, – кивнул я.

– Пока я был у его стола, снаружи послышались шаги – спускалось несколько человек. Входная дверь открылась, и вошел мастер Арденгаст, старший стражник, а с ним еще двое стражников ввели молодую женщину. На ней было красивое синее платье, но, к моему удивлению, на голову ей был надет мешок, грязный мешок, так что лица не было видно. Она тяжело дышала, бедняжка, и была очень напугана. Было отвратительно видеть, что так обращаются с женщиной. Следом вошли еще двое, и они втащили большой сундук. Потом мастер Арденгаст сказал Ховитсону и мне, что эта женщина будет заключена здесь и никто из других заключенных не должен знать о ее присутствии. Сказал, что мы должны отдежурить две смены, чтобы как можно меньше людей узнали о ее присутствии.

Голос Милдмора стих почти до шепота.

– Вы, наверное, думаете, что в таких случаях надо протестовать, но в том месте привыкаешь к самому плохому. А я слабый, грешный человек. Я лишь ответил: «Да, сэр». Женщину увели, чтобы запереть в камере – это место называется «особая камера»; она лучше обставлена, чем прочие, и предназначена для благородных заключенных. Но находится рядом с помещением, где стоит дыба и держат прочие орудия пыток. – Он взглянул на меня. – Я видел их.

«Я тоже», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

– После этого все они ушли, а мы с Ховитсоном уставились друг на друга, – продолжил тюремщик. – Я стал спрашивать, кто эта женщина, но он сказал, что нам не стоит говорить об этом. И я занялся своими обязанностями. Потом, часа через два, вернулся мастер Арденгаст. С ним пришел лейтенант Тауэра сэр Энтони Кневет и еще двое, в изысканных шелковых мантиях, с должностными золотыми цепями и с драгоценностями на шапках. Одного из них я тогда еще не знал, – такой худой, с красным лицом и маленькой торчащей рыжей бородкой. А второго узнал, потому что видел его в Тауэре раньше, – это был королевский советник сэр Ричард Рич.

Я напряженно смотрел на Милдмора. Итак, Рич… А другой посетитель – это, судя по описанию, лорд-канцлер Ризли, который на сожжении беспокоился, что от пороха на шее жертв горящий хворост полетит в членов совета. И Кневет, который плохо ладил со своим начальником Уолсингэмом. Значит, Ричард Рич, как я и предполагал, был глубоко замешан в этом деле. Томас посмотрел на меня испуганными глазами.

– Продолжать, сэр?

Наверное, он боялся, что при упоминании этих имен я могу попросить его замолчать, не желая впутываться дальше. Но я сказал:

– Ничего, продолжайте.

– Они ничего не сказали мне и Ховитсону, хотя Рич нахмурился, когда увидел, что я его узнал. Они прошли мимо и вошли в дверь камеры, где держали ту женщину.

– И вы так и не догадались, кто она?

– Нет. – В голосе молодого человека вдруг послышалась злоба. – Но я знал, что миссис Эскью была приговорена и что закон запрещает пытать кого-либо после приговора.

– Да, это запрещено.

Милдмор провел рукой по лбу.

– Прошло три часа, прежде чем все они снова вышли. Рич и Ризли смотрели сердито, и у Рича все лицо вспотело, как будто он занимался там тяжелой работой. Сэр Энтони Кневет выглядел обеспокоенным. Помню, Рич разминал руки – у него маленькие белые ручки – и морщился, словно от боли. Они задержались у стола, и сэр Энтони грубо сказал нам: «Вы оба никогда не видели этих джентльменов, поняли? Помните свою присягу королю». Потом они вышли и стали подниматься по лестнице. Я слышал, как Рич сердито проговорил: «Еще час, Кневет, и я бы ее сломил».

Томас немного помолчал. Во дворе разговаривали два барристера, вероятно, о каком-то забавном случае в суде, так как оба смеялись. Солнце светило на поникшую голову Милдмора, который вскоре заговорил снова:

– В тот вечер я опять был обязан кормить заключенных. Ховитсон велел мне отнести миску похлебки той женщине. Так я вошел к ней в камеру. Я постучал, на случай если она была не одета, и ее голос разрешил мне войти. В камере стоял стол, стулья и кровать под красивым покрывалом. И сундук. Я сразу узнал Анну Эскью, поскольку дважды видел, как она проповедовала на улицах, но теперь она неуклюже сидела на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги на каменных плитах.

Милдмор покраснел, и я подумал, как он молод и как нелепо невинен, чтобы служить в этом волчьем логове.

– Я заметил, что ее платье разорвано. Она сбросила свой чепец, и ее волосы свисали мокрыми от пота прядями. Ее лицо – милое лицо – было спокойно, но широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой. – Томас покачал головой, словно пытаясь прогнать ужасный образ. – Несмотря на все это, она заговорила со мной приятным, вежливым тоном. Она попросила: «Вы бы не поставили поднос на пол, любезный тюремщик. Мне не встать». Я знаю, что дыба делает с человеком, Бог меня прости, я видел это! Заключенного вытягивают с руками над головой, привязывают веревки к рукам и ногам на передвижном столе и тянут так, что рвутся мышцы и сухожилия. И до меня дошло в приливе ужаса, что те двое – члены Тайного совета – пытали на дыбе эту женщину. Я поставил миску и ложку на пол рядом с ней. Она потянулась к ложке, но, издав болезненный стон, прислонилась обратно, тяжело дыша.

Милдмор посмотрел на меня и судорожно глотнул.

– Даже мужчину видеть в таком состоянии тяжело, а женщину… – Он покачал головой. – Наверное, она прочла мои мысли и спросила, знаю ли я, кто она такая. Я ответил: «Да, мадам, я видел, как вы проповедовали». А потом спросил: «Что они сделали с вами?» Она улыбнулась в ответ. «Благородные советники Его Величества хотят свалить королеву, и ее фрейлин, и их мужей. Они спрашивали, какие отношения были у меня с ними – графиней Хартфорд, леди Денни, герцогиней Саффолкской. Они хотели, чтобы я сказала, будто все они еретички, отвергающие мессу. Но я сказала правду: что никогда не встречалась с ними. Тогда они поместили меня на дыбу, чтобы я сказала то, что они хотят. Сэр Энтони Кневет отказался участвовать в этом, и потому дыбу крутили Рич и Ризли». Ее глаза словно прожгли меня, когда она сказала: «Мне все равно, кто об этом узнает, но я хочу, чтобы эта история вышла наружу».

Милдмор глотнул и посмотрел на меня.

– Я испугался, сэр, я не хотел этого знать, но миссис Эскью продолжала, сменив позу, когда по ее телу прошли судороги боли. Она сказала: «Это была великая мука, но будет еще хуже, когда меня сожгут. Однако я знаю, что это прелюдия перед грядущим блаженством». И она снова улыбнулась. – Молодой тюремщик зачарованно покачал головой. – Я спросил миссис Эскью: «Вы верите, что спасетесь?» – и она ответила: «Воистину я верю, что Божья милость в моем сердце». У нее были голубые глаза, яркие, как будто светились каким-то внутренним светом. Это тронуло мне сердце, сэр.

Какое-то время Томас боролся со слезами, а потом продолжил:

– Я опустился рядом с нею на колени и сказал: «Вы страдали, как страдал Христос. Хотел бы я иметь ваше мужество и решительность». – На его глазах уже выступили слезы. – И тогда она попросила меня прочесть вместе с ней Двадцать второй псалом. И я прочел, – тихо прошептал Милдмор. – «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»[36] И потом, поскольку миссис Эскью не могла сама есть, она попросила, чтобы я покормил ее с ложки. Всякое движение причиняло ей невыносимую боль. – Он помолчал, а потом тихо добавил: – Я слышал, что в конце она вела себя очень храбро.

– Да, – подтвердил я. – Я был там.

– Ах, вы были среди тех благочестивых людей, которые пришли поддержать ее! – кивнул мой собеседник.

Я не стал разубеждать его. Милдмор тяжело вздохнул.

– Покормив ее, я ушел. Ховитсон сказал мне, что на следующий день ее переведут из Тауэра в какой-то дом – не знаю чей, – где она будет жить, пока не поправится. И напомнил мне, чтобы я держал рот на замке. Я подумал, они надеются, что она поправится, дабы взойти на костер. Я был зол, сэр, как никогда в жизни.

И Анна Эскью увидела в тебе это, подумал я, и решила тебя использовать.

– Это вы распустили известие, что ее пытают? – спросил я его.

– Да. – Томас с новым упрямством сжал челюсти. – И они знали, что это я. Я так пылал злобой на то, что они сделали, что в тот же вечер сказал своей хозяйке, где жил, что Анну Эскью пытали в Тауэре. Но у меня не хватило мужества назвать Ризли и Рича. Моя хозяйка против папистов, к тому же великая сплетница, и я хотел, чтобы она рассказала другим. В тот вечер я не думал о своей безопасности. А на следующий день на улицах начались разговоры. Признаюсь, когда услышал, как об этом болтают повсюду, я снова испугался, – добавил тюремщик с сожалением, после чего вздохнул и продолжил: – Вскоре началось расследование, его вел мастер Арденгаст. Что Анну Эскью пытали, знали только те, кто видел ее в Тауэре, и те, кто был в доме, куда ее потом поместили. Меня допрашивал сам сэр Энтони Кневет. Я сразу сознался. Я так испугался, что во время допроса намочил рейтузы. Анна Эскью не обмочилась, как я, – тихо добавил он с отвращением к себе.

– Она была редкой личностью, – сказал я.

– Я был уверен, что меня арестуют, но мне велели только молчать. Что я и делал, пока вчера не увидел вас. Не понимаю, почему меня не арестовали. Но сэр Энтони был очень добр ко мне, и в Тауэре ходили слухи, что его очень озаботило то, что сделали Рич и Ризли, и он тайно доложил об этом королю. Но точно я не знаю.

Я задумался. Возможно, с Милдмором ничего не сделали потому, что если судить его за раскрытие пыток Анны Эскью, это было бы публичным признанием, что пытки имели место.

– А сэр Энтони Кневет спрашивал о ваших мотивах? – спросил я. – О ваших религиозных связях?

– Да. Он спрашивал о моей церкви, о моих товарищах. Но я не сказал ему о мастере Грининге и его кружке. Это был бы конец для меня… из-за книги. И я ничего про это не сказал.

– Пожалуй, пора рассказать это мне, мастер Милдмор.

Томас уставился на свои руки, а потом снова поднял голову.

– В тот день, когда я говорил с миссис Эскью, поздно вечером меня опять послали к ней, чтобы дать ей ужин и доложить, каково ее состояние. Когда я вошел, она все так же сидела на полу, но сумела переползти через половину камеры. Одному Богу известно, чего ей это стоило. Ей принесли свечу, и она неуклюже примостилась у сундука, который был открыт. Ей удалось вытащить стопку бумаги, которая лежала теперь у нее на коленях, а также перо и чернильницу. Она что-то писала, вся в поту и морщась от боли. И посмотрела на меня. Какое-то время мы молчали, а потом она сказала со странной решительной радостью: «Любезный тюремщик! Вы застали меня за письмом». Когда ставил миску с похлебкой рядом с ней, я увидел, что она написала: «…тогда лейтенант отвязал меня от дыбы. Я тут же потеряла сознание, а потом они снова привели меня в чувство…» Я сказал: «Это письмо не позволят отослать, мадам, там сказано слишком многое». – «Какой стыд, – ответила она. – В нем написана чистая правда». Я спросил, не покормить ли ее с ложки снова, и она ответила, что да. Она прислонилась к сундуку, как беспомощное дитя, и я кормил ее и вытирал ей подбородок. Она сказала, что я добрый человек и христианин. Я сказал, что хотел бы быть таким. И тогда она спросила: «Вы бы не отнесли то, что я написала, сэру Энтони Кневету?» Я не ответил, а она все смотрела на меня, ее глаза были полны боли, но были какими-то… неумолимыми. Потом она сказала: «Это запись, отчет о моих допросах начиная с первого ареста в прошлом году. Последнюю часть я написала сегодня вечером, хотя мои руки страшно болят. Как ни странно, они никогда не рылись в моей одежде, где я прятала это свидетельство. – Она улыбнулась. – Странно, не правда ли, что советники короля рвут жилы и суставы благородной женщины, а обычные тюремщики стесняются порыться в ее белье?»

Томас снова сделал паузу, после чего продолжил рассказывать:

– Я объяснил ей, что сюда редко сажают женщин. Тогда она прикоснулась к моей руке и сказала: «Скоро они обыщут мой сундук, несомненно, и найдут это. Вы первый увидели мой отчет; у меня нет сил быстро спрятать его, когда в двери повернется ключ. Моя судьба в ваших руках, сэр, и если вы чувствуете, что нужно передать мой дневник сэру Энтони Кневету, значит, это нужно сделать. – Эти ее голубые глаза, сияющие в свете свечи, не отрывались от меня. – Но прошу вас, поскольку вы ищете спасения, взять теперь мои записи и каким-то образом опубликовать их. Это вызовет бурю. Вы можете это сделать?» Я сразу подумал о Грининге, но попятился и сказал: «Мадам, вы просите меня рискнуть жизнью. Если меня поймают…» – «Вашей жизнью, сэр? – она издала смешок и с усилием положила ладонь мне на руку. – Жизнь преходяща, а за ней лежит Божий суд и вечность!» Тут она спросила мое имя и добавила: «Если мир узнает, что делалось именем короля, это станет признаком благодати, Томас, великим шагом к спасению».

Тут я страшно разозлился на Анну Эскью. Она использовала спасение как оружие против Милдмора, подумал я, шантажировала его.

Глаза молодого человека на мгновение обратились куда-то внутрь, а потом он решительно посмотрел на меня.

– Я сказал, что возьму ее «Свидетельства», как она называла свои записи. Документ оказался небольшим. Я спрятал его под камзол и в ту же ночь вынес из камеры. И после разговора с моей хозяйкой направился прямо в типографию Грининга. Он был там один и сначала осторожно поздоровался со мной, но когда я рассказал ему про рукопись и показал ее, он не мог скрыть радости. «Я могу послать это Бойлу, – сказал он, – и через несколько месяцев пятьсот копий переправят обратно в Англию». Я помню, как он сказал: «Поднимется большой шум».

Быстро прикинув в уме, я спросил Милдмора:

– Это было где-то… тринадцатого июня?

Томас удивленно посмотрел на меня.

– Да. Я знал, что должен сделать это в тот же вечер. Чувствовал, что мужество меня покидает. Но, наверное, Господь придал мне сил и подвигнул на это.

Я откинулся на спинку кресла. Значит, была не одна книга, а две. Милдмор принес Гринингу «Свидетельства» Анны Эскью, а потом Лиман принес «Стенание» королевы. Потому что они знали, что Грининг может переправить рукописи Бойлу. И в самом деле большой шум! Да, определенно обе книги могли его поднять. Возможно, эти люди думали своими башками, что признание королевы в своей вере и свидетельства Анны Эскью о примененных против нее пытках разозлят народ до той степени, чтобы свергнуть правителей и устроить великий бунт. Анне Эскью теперь уже ничего не страшно, но публикация «Стенания» поставит Ее Величество под страшную угрозу, а падение королевы будет только на руку злейшим врагам реформаторов.

– Так что, вы думаете, с ними случилось, сэр? – снова спросил Милдмор. – С кружком Грининга? Зачем его убили? Это потому… что я принес ему книгу?

– Не знаю, – честно ответил я. – Но думаю, что тут было больше, чем убийство.

– Что больше? Сэр, я все вам рассказал, я доверился вам. И теперь чувствую, что вы знаете что-то, чего не знаю я.

– Да, знаю, но пока не могу вам рассказать. Но будьте уверены, я не причиню вам никакого вреда. А что вы теперь будете делать, когда вернетесь в Тауэр?

– У меня нет дежурств до следующего понедельника, – покачал головой мой собеседник. – Каждый раз, отправляясь на работу, я трясусь от страха. Я чувствую, что на меня смотрят, ждут чего-то. Я в ужасе, что рано или поздно они узнают про книгу…

Я услышал снаружи шаги нескольких человек. Милдмор встревоженно посмотрел на меня расширенными от страха глазами. Дверь открылась, и вошли Барак с Уильямом Сесилом, который строго посмотрел на молодого тюремщика. За ним последовали два крепких молодца, держащих руки на рукоятях мечей. Я думал, что Томас может попытаться убежать, но он сник и теперь робко стоял у своего кресла, весь дрожа. Взглянув на меня, он проговорил с тихим ужасом:

– Вы меня предали.

– Нет, – ответил я, – напротив: теперь вы будете защищены.

Я посмотрел на Сесила, но его строгое лицо не смягчилось.

Глава 22

Вечером я снова был в кабинете лорда Парра в Уайтхолле. Здесь также присутствовали Уильям Сесил и архиепископ Кранмер, чей белый стихарь контрастировал с нашими темными робами юристов. На столе лежал большой лист бумаги, исписанный плодами моих размышлений в тот день. Все мы в ожидании смотрели на дверь.

Мы должны были встретиться с лордом Парром в четыре часа – Сесил сообщил мне об этом, когда его люди уводили Милдмора из моего кабинета. Он сказал перепуганному молодому тюремщику только, что работает на друзей, которые служат при дворе и проследят, чтобы с ним ничего не случилось, поместив его покамест в безопасное место и сообщив в Тауэр, что он заболел.

Томас был страшно перепуган и умолял, чтобы его отпустили, но Уильям в резких выражениях сказал, что убийцы Грининга все еще на свободе и что недавно я столкнулся с ними; я мог лишь подтвердить это. Когда Милдмора уводили, он бросил на меня через плечо взгляд, полный страдания и гнева – ведь пока он открывал мне душу, я готовил его поимку. Стоя в кабинете лорда Парра, я снова вспомнил этот взгляд. И все же Томасу было безопаснее где-то скрыться – если только королева не падет. Хотя в этом случае Милдмор станет просто еще одним, кто пропадет вместе со всеми нами.

* * *

После их ухода я еще два часа пробыл у себя в кабинете. Я закрыл ставни, взял перо, бумагу и сел думать – о датах и личностях и об исчезновении уже не одной, а двух чрезвычайно деликатных книг. Я попытался встроить рассказ Милдмора во все остальное, что мне было известно. Все вернулось к Гринингу и его кружку – кем они были и что собой представляли. Я потерял счет времени. Потом часы в инне пробили три, напомнив мне, что нужно идти. Я собрал бумаги, на которых записал самые важные пункты, направился к реке и поймал перевозчика к причалам Уайтхолла. Одежду мне опять пришлось менять в лодке. Дворцовые стражники уже начали узнавать меня – некоторые почтительно кивали, отмечая мое имя у себя в списке. А я начал осваиваться с расположением помещений во дворце: эта плотная череда необычайных строений, не похожих одно на другое, перемежалась маленькими скрытыми двориками, в которых сначала казалось так легко запутаться. Даже яркость и красота интерьеров уже казалась мне почти что обыденной, и я мог ходить по коридорам, не ожидая постоянно, что меня остановят, и не замирая перед чудесными статуями, картинами и гобеленами.

Я прибыл в кабинет лорда Парра незадолго до четырех, а вскоре пришел и он сам. Также в кабинете были Уильям Сесил и, к моему удивлению, архиепископ Томас Кранмер, замкнутый и встревоженный. Я низко поклонился ему. Парр сказал мне, что к нам присоединится королева – что она уже идет сюда.

– Я попытался уяснить, куда эти новые сведения от Милдмора привели нас, – сказал я, пока мы ждали.

– И куда же, Мэтью? – тихо, но настоятельно спросил Кранмер.

– Мне кажется, что выбор сужается.

Послышался стук в дверь, и она распахнулась. На пороге стояла Анна Герберт, сестра Ее Величества, которую я видел в замке Бэйнардс несколько дней назад. Она поклонилась, пропуская саму королеву, на которой было великолепное платье из золотистого шелка. Передняя часть платья и рукава были белыми, с изображениями маленьких золотистых единорогов. Ее лицо оставалось спокойным и сосредоточенным. За спиной у нее стояла Мэри Оделл. Мы все низко поклонились.

Королева сказала:

– Мэри, Анна, можете вернуться в мои покои.

Леди кивнули нам и удалились. Екатерина Парр посмотрела на нас четверых и глубоко вздохнула. На мгновение спокойствие покинуло ее, и она с измученным видом обратилась к своему дяде:

– В своей записке вы сообщили, что события развиваются. Вы обнаружили мою книгу?

– Нет, Кейт, но у мастера Шардлейка есть новости. – Старый лорд кивнул в мою сторону.

– Хорошие? – быстро и сосредоточенно спросила Екатерина.

– Нельзя сказать, что плохие, Ваше Величество, – ответил я. – Сложные.

Королева вздохнула и обратилась к Кранмеру:

– Спасибо, что и вы пришли, милорд. Я знаю, что мой дядя держит вас в курсе всех новостей.

– Я оказался здесь по случаю собрания Королевского совета, – сказал архиепископ.

– Теперь Гардинер и его люди уже не так агрессивны, – сказал лорд Парр; в его голосе улавливалось презрение, несомненно касающееся склонности Кранмера не присутствовать на Совете, когда ситуация казалась опасной.

Королева бросила на своего дядю строгий взгляд и сказала:

– Мы пятеро – единственные, кому известно о пропаже «Стенания». Но сначала, лорд архиепископ, расскажите, что нового в Совете.

– Больше всего там говорили о прибытии французского адмирала в следующем месяце, – отозвался Томас. – Масштаб церемоний захватывает воображение. Ризли опасается, что столь высокие налоги в этом году могут вызвать ропот и недовольство населения, но король, невзирая на это, полон решимости устроить великие торжества. – Он улыбнулся. – И вы будете на самом видном месте, Ваше Величество.

– Я знаю. Король рассказал мне про новые мантии и драгоценности для меня и моих фрейлин. А я все время обманываю его, – добавила Екатерина с дрожью в голосе.

Я подумал, как быстро исчезнет вся эта пышность, если «Стенание» вдруг появится на улицах. При воспоминании о рассказе Милдмора про Анну Эскью в Тауэре я подавил содрогание.

Архиепископ обнадеживающе продолжил:

– Посла встретит ваш брат граф Эссекский и проедет с ним по Лондону. Он тоже будет в центре торжеств. Гардинер и Норфолк во время совещания молчали. Их охота на еретиков закончилась провалом, мадам, это становится все яснее с каждым днем.

– Если только что-то снова ее не оживит, – возразила королева и обратилась ко мне: – Я слышала от дяди, что двое ваших работников ранены. Мое сочувствие.

– Ранения легкие, Ваше Величество.

– А этот Милдмор, вы укрыли его в надежном месте? – спросила Екатерина лорда Парра.

– Да, вместе со стражником и столяром, которые помогали Лиману.

– Оба могут быть обвинены в измене, – заметил Сесил.

Парр покачал головой:

– Если все утрясется, нужно обеспечить, чтобы все трое тихо исчезли из Лондона куда-нибудь подальше, в провинцию.

– Когда Милдмор не появится на работе в Тауэре, якобы по болезни, – сказал я, – это вызовет проверку.

– Но мы тут ни при чем. Подумают, что он сбежал.

– Столько пропавших… – тихо проговорила королева. – И двое убитых. И все из-за меня.

– Тут и Анна Эскью сыграла свою роль, – угрюмо проворчал ее дядя. – Покарай ее Бог за дикую ересь!

При этих его словах Кранмер обеспокоенно закусил губу и сказал:

– С вашего позволения, Ваше Величество, мастер Шардлейк хотел бы изложить свои соображения. – Он указал на лист бумаги на столе.

Екатерина посмотрела на меня и кивнула, и я снова поклонился.

Сесил пододвинул стул архиепископу и королеве, а сам встал рядом с лордом Парром. Перед ними был список имен и дат:

Армистед Грининг – убит 11 июля.

Джеймс Маккендрик – пропал 11/12 июля.

Уильям Кёрди – пропал 11/12 июля.

Андрес Вандерстайн – пропал 11/12 июля.

Элиас Рук – сбежал 17 июля, убит 18 июля.

Майкл Лиман – подкупил столяра Барвика и стражника Годжера деньгами, почти наверняка передал «Стенание грешницы» Гринингу 9 июля. Бежал из Уайтхолла 19 июля.

_______________________________

Томас Милдмор – передал записи Анны Эскью 30 июня.

– Эти семь человек составляли радикальный кружок, который собирался в доме Армистеда Грининга, – сказал я.

Архиепископ указал на лист.

– Почему имя Милдмора помещено отдельно?

– Потому что он не был действительно принят в кружок. У них могли быть и другие не очень близкие единомышленники, но первые шесть составляли ядро компании. Вандерстайн мог иметь связи с анабаптистами, а у Кёрди были деньги, и он мог субсидировать взятки. Этими деньгами Лиман подкупил замочного мастера Барвика и стражника Годжера. Сам Грининг почти определенно имел связь с Джоном Бойлом в Антверпене и, вероятно, получал из Фландрии запрещенные книги. Показания Милдмора не оставляют сомнений, что это был не просто дискуссионный кружок: они говорят о деятельности своего рода организации ревностных анабаптистов. – Я оглядел присутствующих. – Думаю, эта организация пыталась завербовать лиц, пользующихся доверием или имеющих доступ в секретные помещения – например, стражника Лимана и служившего в Тауэре Милдмора. Однако последний не принял их взглядов на общественное устройство, как и на мессу, и они попросили его уйти. Но позже, увидев, что сделали с Анной Эскью, он ощутил, что должен действовать. Грининг был явно подходящим человеком, чтобы передать ему записи этой женщины. И он задумал переправить их Джону Бойлу.

Все молчали. Королева нервно гладила жемчужину у себя на груди, а Томас Кранмер уставился на меня встревоженным взглядом. Уильям Сесил медленно кивал.

– Потом Грининга убили, – продолжил я. – А что касается остальных пятерых, – я провел пальцем по списку имен, – то трое немедленно скрылись: Маккендрик, Кёрди и голландец. Стражник Лиман остался в Уайтхолле, а Элиас перешел работать к соседу Грининга Оукдену.

– Если трое других сбежали, а не были убиты, почему же Элиас и Лиман не сбежали тоже? – спросил Томас.

– Я думал над этим. Может быть, Лиман решил, что, поскольку он работает в Уайтхолле, ему ничто не угрожает. У него было там жилье, и он оставался там, пока не понял, что в отношении него ведется расследование – и только тогда скрылся. Что же касается подмастерья Элиаса, то учтите, что времена сейчас тяжелые, а он был единственной опорой овдовевшей матери и сестер. – Я вздохнул. – Он был упрям и, вероятно, отказался последовать совету остальных и скрыться вместе с ними. Когда я видел его, он, похоже, думал, что Грининг был единственной целью убийц. А учитывая его молодость и, возможно, ограниченный ум, вполне может быть, что остальные не доверяли ему и не сообщили, что им в руки попало «Стенание». Хотя, думаю, он знал, что к Гринингу попали записи Эскью.

– Потому что перед смертью он сказал: «Убит из-за Анны Эскью», – заметил Сесил.

– Именно так.

– Бедный мальчик, – прошептала королева. – Он не убежал из-за матери и сестер и из-за этого погиб. – Она поспешно подошла к окну и, опустив голову, стала смотреть на маленький дворик.

– Ну а остальные четверо? – спросил лорд Парр. – Они еще живы?

– Не знаю, – ответил я. – Тот факт, что Элиаса тоже убили, заставляет меня думать, что убийцы охотились за всей группой. Разыскали они их или нет, мы не знаем.

Лорд Уильям погладил свою седую бороду.

– А те, кто убил Грининга и Элиаса, наверное, забрали книги Анны Эскью и королевы.

Сесил вновь подал голос:

– А не мог кто-то из власть имущих – Ризли или Гардинер, Рич или Пэджет – иметь своего человека в их кружке? Кого-то из четверых скрывшихся? Иначе как мог кто-то вне кружка узнать, что к Гринингу попало «Стенание»?

– Да, кто-то из них мог работать на врага, – согласился я. – Думаю, мы можем вычеркнуть Лимана, так как если б он работал на Гардинера, то отнес бы «Стенание», уж конечно, не Гринингу. Остаются Кёрди, Вандерстайн и Маккендрик, трое. Но если один из них шпионил для Гардинера, убил Грининга и взял «Стенание» и записи Анны Эскью, почему с тех пор ничего не было слышно ни о той, ни о другой книге? Книгу Эскью они могли уничтожить, поскольку она компрометировала Ризли и Рича, но, конечно же, шпион, если таковой существовал, отдал бы «Стенание» прямо королю?

Кранмер согласно кивнул:

– Да. Норфолк и Гардинер знали, что лорд Хартфорд и лорд Лайл вот-вот вернутся в Тайный совет и что охота на еретиков провалилась. Лишь недавно я счел благоразумным вернуться туда сам. В случае со «Стенанием» с их стороны было бы разумно действовать немедленно.

– Да, я согласен с вами, милорд архиепископ, – сказал я.

Екатерина обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах промелькнула искра надежды.

– Значит, вы думаете, это не люди Гардинера убили Грининга и взяли «Стенание»?

– Возможно. Хотя версия мастера Сесила об осведомителе внутри группы кажется убедительной, – признался я.

Королева озадаченно покачала головой:

– Кто-то работал внутри кружка праведных? Прикидываясь одним из них? Как мог кто-то таить такое предательство в своей душе?

– Ради бога, племянница, – с внезапным раздражением вмешался лорд Парр, – когда вы поймете, что не у всех душа так чиста, как у вас?!

Ее Величество посмотрела на него и горько рассмеялась:

– Моя душа не чиста. Будь это так, я бы не написала книгу с заглавием «Стенание грешницы», я бы не пренебрегла в греховной гордыне добрым советом лорда архиепископа уничтожить ее и не стала бы причиной всех этих бед. И не обманывала бы своего мужа в течение всего этого времени, – добавила она с горечью.

Я посмотрел на Екатерину. Произнеси она эти слова другим тоном, они могли бы показаться жалостью к себе, но королева говорила с печальной откровенной убежденностью. Некоторое время все молчали, а потом Сесил обратился ко мне:

– То, как были убиты Грининг и Элиас, и ваше описание тех двоих, с которыми вы столкнулись, говорит мне, что здесь замешан кто-то могущественный, кто-то такой, кто может позволить себе нанять дорогих убийц.

Я посмотрел на него. Уильям Сесил действительно был слишком молод, чтобы участвовать в таком совещании, но его ум и спокойствие делали его достойным этого. Лорд Парр сделал верный выбор.

– Согласен, – сказал я. – Но это не устраняет вопроса, почему книгу до сих пор скрывают. – Я потоптался на месте, так как уже долго стоял неподвижно и у меня болела спина. – Лорд Парр, милорд архиепископ, Ваше Величество, с вашего позволения я покажу вам, что написал на обратной стороне листа. Эта хронология может яснее проиллюстрировать положение дел.

Королева кивнула, снова потрогав жемчужину Екатерины Говард. Я никогда не видел ее такой угнетенной. Но она вместе с остальными склонилась над перевернутым мною листом:

6 июня – Лиман подслушивает спор королевы с архиепископом о «Стенании». У группы возникает план выкрасть его.

29 июня – Анну Эскью сажают в Тауэр и пытают.

30 июня – Милдмор передает записи Анны Эскью Гринингу.

5 июля – двое, один с отрубленной половиной уха (вероятно, тот же, кто пытался завербовать пажа королевы Гарета, вспугнуты Элиасом при попытке проникнуть к Гринингу.

9 июля – Лиман, подкупив столяра Барвика и стражника Годжера, похищает «Стенание». Логично предположить, что он передал его Гринингу.

11 июля – двое, не те, кто участвовал в первом покушении, убивают Грининга и крадут «Стенание» (возможно, вместе с записями Анны Эскью).

11/12 июля – Маккендрик, Кёрди и Вандерстайн исчезают.

16 июля – сожжение Анны Эскью.

17 июля – я допрашиваю Элиаса, который убегает при упоминании имени Бертано (кое, по словам Оукдена, упоминалось в кружке в связи с Антихристом).

18 июля – убийство Элиаса.

20 июля – узнав о моем расследовании, Лиман скрывается.

21 июля – я сталкиваюсь с двоими убившими Грининга (не теми, кто пытался проникнуть к нему в дом ранее). Они знают мое имя и упоминают имя Бертано.

Когда все внимательно рассмотрели хронологию, я сказал:

– Это расписание позволяет думать, что в деле участвовали две группы людей. Одна охотилась за записями Анны Эскью, а другая искала «Стенание».

Сесил покачал головой:

– Но в кружке явно был только один осведомитель. Разве не более правдоподобно, что он и сообщил Гардинеру, Норфолку, Ричу, Ризли или кому-то еще сначала о «Свидетельствах» Анны Эскью, когда Милдмор принес их Гринингу тридцатого июня и к печатнику послали людей, которых спугнул Элиас? Потом, позже, девятого июля, в руках Грининга оказалось «Стенание», и двое других, также по приказу того, кто стоит за этим, посылаются убить его и забрать обе книги – что они и делают, если не считать вырванной страницы, оставшейся в руке Грининга?

– Такое возможно. Но, конечно, было бы более разумно послать тех же двоих, что и в первый раз, – предположил я.

Лорд Парр вдруг взорвался:

– Когда же у нас будет хоть какая-то определенность?!

– Пока ее нет, милорд. А есть еще одна возможность. – Прежде чем продолжить, я набрал в грудь воздуха. – А что, если после первой попытки ограбления группа разделилась во мнении, что делать дальше? Возможно, кто-то из них хотел послать книги за границу для публикации, а кто-то, более рассудительный, понял, что выпуск «Стенания» только повредит королеве. Помните, что в своем понимании политики эти люди очень наивны. Что, если большинство решило не публиковать «Стенание», а напавшие на Грининга в тот вечер работали на кого-то из группы, кто хотел публикации?

– Мы знаем, что экстремистские секты всегда склонны к разделению и ссорам между собой, – сказал Кранмер.

– Вплоть до того, чтобы убивать друг друга? – спросил Сесил.

– Если ставка достаточно высока, – печально ответил архиепископ. – По крайней мере, мы не должны отвергать такую возможность.

Остальные молчали. Потом королева устало кивнула.

– Теперь я хотя бы знаю, кто был предателем в моем окружении, – стражник Лиман. – Она грустно улыбнулась мне. – Вы ошибались, Мэтью, подозревая дурочку Джейн и леди Мэри.

– Знаю, Ваше Величество. Но мой долг был допросить всех возможных подозреваемых.

Екатерина снова кивнула.

– И по какому пути мы пойдем теперь? – спросил Томас.

Я обратился к Сесилу:

– Прежде всего в варианте ссоры мы не можем не учитывать такую возможность, что один из троих скрывшихся взял с собой книги. Если так, они могут попытаться тайком вывести их из страны. Какого рода наблюдение вы можете установить в портах?

– Я осторожно принял меры на таможне, чтобы все отправляющиеся грузы тщательно осматривали, – рассказал Уильям. – Конечно, основное внимание таможенники обращают на товары, прибывающие в страну, на запрещенную литературу. Книги, спрятанные в кипах одежды, завязанные в непромокаемую ткань в бочонках вина…

– И если их найдут? – прервал я его.

– То доставят мне. – Сесил потрогал одну из родинок у себя на лице. – Лорд Парр любезно выделил мне много золота, чтобы смазать эти колеса.

– А что, если книги отправят из Бристоля, или из Норвича, или вообще на маленькой лодке, тайно отплывшей из какой-нибудь бухты?

– Тогда мы ничего сделать не сможем, – уныло проговорил дядя королевы и посмотрел на меня. – Я могу предвидеть, что какая-то радикальная группа пошлет записи Анны Эскью за границу Бойлу или кому-нибудь вроде него, чтобы напечатать и тайком ввезти обратно в Англию. Но «Стенание»?.. Если хоть немного подумать, очевидно, что его печать и распространение не принесет ничего, кроме вреда королеве.

– Я косвенно сталкивался с фанатизмом, – ответил я. – Эти люди могут активно стараться завербовать сторонников в тех местах, откуда можно получить секретную информацию, особенно такую, которую можно будет опубликовать. Они даже могут понимать, какой вред способны нанести королеве, но их это не очень волнует, если они считают, что их действия могут поднять народ на восстание.

И снова в помещении повисло молчание. Я тихо продолжил:

– У нас по-прежнему есть две нити, не отработанные до конца, и обе критические. Два человека. Кто такой Стайс, человек с поврежденным ухом, и на кого он работает? И кто такой, черт возьми, Гуроне Бертано?!

– Имя Бертано никому не известно, – ответил Кранмер. – Хотя, как вы знаете, есть что-то, какая-то инициатива, вращающаяся только среди близких к королю религиозных традиционалистов. Понятия не имею, может ли она иметь отношение к этому человеку. Но могло случиться так, что кружок Грининга завладел еще одной, третьей тайной – именем и задачей этого человека. Но от кого они могли об этом узнать?

– Это имя определенно перепугало Элиаса.

– Мы не смеем проводить расспросы слишком явно, милорд архиепископ, – сказал лорд Парр. – Если этот Бертано связан с какими-то тайными махинациями консерваторов и я или брат королевы начнем спрашивать про это имя, нас могут спросить, где мы его услышали.

– А тот, другой человек, с поврежденным ухом, – сказал Сесил. – Мы знаем от пажа, что он работает на кого-то при дворе, кого-то, кому нужны сведения против королевы, и этот человек участвовал в первом покушении на Грининга. Если его разыскать, он может оказаться ключом ко всему этому делу.

Парр начал шагать туда-сюда, и его тело напряглось от усилий.

– Все большие люди королевства имеют большое окружение и шпионов, – заметил он.

– Мне также показалось странным, что Милдмора не арестовали сразу после того, как узнали, что он рассказал о пытках Анны Эскью, – согласился с ним я.

Королева проговорила сдавленным голосом:

– Из того, что вы поведали моему дяде, Мэтью, я поняла, что сэр Энтони Кневет был недоволен незаконными пытками той несчастной женщины и что он сказал, что доложит о них королю?

– Да, Ваше Величество.

Екатерина тяжело вздохнула:

– Помню, как-то я ужинала с королем недели три назад. Нас прервали, сказав, что сэр Энтони настоятельно просит его принять по конфиденциальному вопросу. Король рассердился и сказал, что хотел спокойно поужинать, но посланник настаивал, что дело очень важное. Я вышла, и ввели сэра Энтони – Его Величество в тот вечер совсем не мог ходить. – Она снова вздохнула, чтобы успокоиться. – Какое-то время они пробыли вместе, а потом сэр Энтони вышел, и король позвал меня обратно. Он ничего не сказал про эту встречу, но казался встревоженным, несколько взволнованным.

Лорд Уильям сказал:

– Даты определенно совпадают. Да и зачем еще мог приходить Кневет?

Королева продолжила:

– Могу вам сказать. Если Рич и Ризли пытали Анну Эскью по своей инициативе или по приказу сверху – от Гардинера или Норфолка, – если они совершили такую противозаконную жестокость над женщиной, честь короля была бы оскорблена. Им пришлось бы поплатиться за это. В самом деле, это случилось вскоре после того, как король выдвинул свой план ложных обвинений против меня со стороны Ризли, дабы его унизить.

Она вся напряглась, словно охваченная пережитым тогда страхом. Я давно знал, что Екатерина смотрит на Генриха любящими, снисходительными глазами, хотя для меня он был жестоким чудовищем. Однако было также известно, что король придавал большое значение традиционным рыцарским ценностям, и такой человек мог быть шокирован пыткой благородной женщины, хотя и не видел ничего предосудительного в том, чтобы сжечь ее заживо.

– Это может объяснить, почему Милдмору ничего не было, – задумчиво сказал я. – И я помню, что у Рича был встревоженный, обеспокоенный вид на сожжении. – Я криво усмехнулся. – Может быть, он чувствовал возмущение короля, как и Ризли.

Лорд Парр согласно кивнул:

– Да, мой племянник говорит, что в последующие дни Рич и Ризли были подавлены на заседаниях Совета. Хотя, как я сказал, теперь они оживились.

– Но решились ли бы они на убийство печатника и кражу тех книг? – спросил Сесил.

– Возможно, – тихо сказал я, – если у них был осведомитель в секте анабаптистов и им сообщили о книгах. Если б они раздобыли «Стенание» и показали его королю, это могло бы здорово помочь им в восстановлении утраченного положения.

Мои собеседники задумались над такой версией, а потом все подскочили, услышав внезапный стук в дверь. Мы нервно переглянулись – пожалуй, с нашей стороны было бы не очень разумно, если бы всех нас увидели с королевой. Лорд Уильям подошел к двери и открыл ее. Там стоял стражник Екатерины. Низко поклонившись ей, он сказал:

– Там мистер секретарь Пэджет, милорд. Он хочет поговорить с вами и с Ее Величеством.

– Очень хорошо, – ответил Парр. – Погоди минутку и введи его.

Когда дверь за стражником закрылась, Кранмер тихо проговорил:

– Пожалуй, мне было бы разумно удалиться. Я пойду в галерею королевы.

– Хорошо, милорд архиепископ, – согласился дядя Екатерины.

Томас открыл дверь и поспешил выйти, но тут же в коридоре послышался низкий голос:

– Милорд архиепископ! Заходили к Ее Величеству?

– Да, мастер секретарь, – ответил Кранмер.

– Вы не могли бы ненадолго задержаться? Я пришел обсудить приготовления к приему французского посла.

Томас вернулся слегка нахмуренный. За ним вошел лорд Уильям Пэджет, один. Он поклонился королеве, а потом окинул нас уверенным взглядом человека, контролирующего обстановку. Я вспомнил ту площадь, его жесткое лицо на сожжении, сжатые в прорезь губы между длинными усами и раздвоенной русой бородой, на удивление курчавой и спутанной. Сегодня на нем была серая роба и шапка – и никаких украшений, кроме массивной золотой цепи секретаря. Под мышкой он держал ворох бумаг.

– Встреча с членами Научного совета королевы, милорд? – весело спросил он лорда Парра. – И правда: как управлять нашими землями без юристов, макающих свои перья в чернила? Что ж, я тоже когда-то был юристом. Надеюсь, вы не слишком беспокоите Ее Величество? – добавил он со скрытой злобой, глядя на старого лорда ничего не выражающим, тусклым немигающим взглядом.

Я посмотрел на королеву, которая успела мгновенно сделать спокойное лицо. Теперь вся она излучала царственность, ее подбородок и плечи были подняты, а тело слегка одеревенело.

– Мои советники доступно излагают дела для моего слабого женского ума, – весело проговорила она.

Пэджет снова поклонился:

– Боюсь, я тоже должен воззвать к вашему хорошо известному терпению, но, уверен, по более приятному делу. Король заказывает новые наряды для ваших фрейлин, которые будут сопровождать вас на празднествах в честь французского адмирала. Он хочет, чтобы у вас была прекрасная свита.

– Его Величество великодушен, как всегда, – отозвалась Екатерина.

– Я знаю, что празднества состоятся лишь через месяц, но организовать нужно очень многое. Можем ли мы обсудить приготовления? А потом, милорд архиепископ, возможно, мы поговорим и о вашей роли, которая также будет важной.

За спиной у Пэджета лорд Парр посмотрел на меня и Сесила и едва заметно кивнул на дверь. К счастью, мы были слишком незначительны, чтобы представлять нас мастеру секретарю. Поклонившись королеве, мы бочком удалились. А Пэджет тем временем говорил:

– Заказаны изысканнейшие наряды, их изготовят в замке Бэйнардс…

Мы с Уильямом Сесилом шли по коридору, ничего не говоря, пока не добрались до выходящего во двор окна, откуда я в первый день видел короля. Теперь двор был пуст, если не считать пару молодых придворных, лениво шатавшихся у стены. Тени уже начали удлиняться.

Я тихо проговорил:

– Секретарь Пэджет. Я видел его на сожжении.

– Да? – повернулся ко мне Уильям.

– Он ведь традиционалист?

– Когда его привели ко двору, он был под опекой епископа Гардинера, но сейчас уже не связан с ним.

– Не связан?

– Теперь он человек короля, и больше никого. Поскольку король физически слаб, он передает Пэджету все больше и больше дел, но тот никогда не переходит границ.

– Да, я слышал, он усвоил урок Уолси и Кромвеля.

Сесил кивнул:

– Куда бы ни подул ветер, Пэджет следует только желаниям короля. Если у него и есть собственные убеждения, он их хорошо скрывает.

– Гнись под ветром, и не сломаешься.

– Да, действительно.

– Но можем ли мы быть уверены? А если Пэджет – традиционалист и заодно с Ричем и Ризли? Похоже, те двое проявили своеволие с пыткой Анны Эскью, и у Пэджета тоже может быть своя воля. Когда король так болен… И разве не государственный секретарь отвечает за всех официальных шпионов и осведомителей?

– Официальных – несомненно, – медленно проговорил Сесил. – Но, как сказал лорд Парр, все большие люди имеют неофициальных. Что же касается здоровья короля, то его тело сломлено, однако, судя по разговорам, ум у него остер как всегда.

Я посмотрел на своего молодого собеседника – умного, всегда хладнокровного и владеющего собой, а кроме того, как я заподозрил, не очень-то щепетильного. Тем не менее этот человек без колебаний прибил свой флаг к мачте королевы. Он тяжело вздохнул, и я понял, что он тоже чувствует напряжение от всего этого. Интересно, ему тоже бывает страшно от запаха дыма?

– Что делается сейчас? – осторожно спросил я.

– Пока, я думаю, ситуация в руках у лорда Парра и у меня. Мы следим за портом, пытаемся найти человека с половиной уха и разгадать тайну Бертано.

Уильям коснулся моей руки – неожиданный жест.

– Мы благодарны вам, мастер Шардлейк. Этот разговор многое прояснил… – Он осекся. – Ах, смотрите! Вон там, внизу.

Я взглянул в окно. Во дворе появились два человека: они шли, по-дружески болтая. Двое молодых бездельников, уже бывших во дворе, остановились у стены и низко им поклонились. Один из этих новых людей был братом королевы Уильямом Парром, графом Эссекским, высоким и худым человеком с костлявым лицом и аккуратной темно-рыжей бородой. А о другом фрейлины королевы говорили, что он возвращается в Англию. Некогда королева его любила, а я презирал. Это был сэр Томас Сеймур в короткой зеленой робе, белых шелковых рейтузах, подчеркивающих красивые ноги, и в широкой шапке с лебединым пером над медным лбом. Одной рукой он поглаживал свою темно-рыжую бороду, длинную, как у Пэджета, но расчесанную до шелковой гладкости.

– Союз Парров – Сеймуров в действии, – прошептал Сесил с живым интересом знатока политики. – Две главных реформаторских фамилии встретились.

– Но сэр Томас, не слишком ли он своеволен для высокой должности?

– Да, действительно. Но сейчас его брат лорд Хартфорд за границей. Пока что он держит развевающееся знамя. Впрочем, лорд Хартфорд скоро вернется. У меня есть связи в его окружении. – Уильям с самодовольной улыбочкой бросил на меня быстрый взгляд и поклонился. – Я должен вас покинуть, сэр. Вас вызовут, когда будет что-то новое. Еще раз спасибо.

Я смотрел, как он удаляется по коридору быстрым самоуверенным шагом. Эта его улыбочка заставила меня подумать, что Сесил тоже когда-нибудь станет политиком: он уже поставил ногу на первую ступеньку этой лестницы. Я также задумался о союзе между Паррами и Сеймурами. Сейчас они сплотились против религиозных консерваторов, но когда король умрет, обе семьи по отдельности будут претендовать на власть в королевстве от имени малолетнего Эдуарда – Парры как семья его мачехи, а Сеймуры как семья его матери. И как долго тогда просуществует этот союз?

Глава 22

(продолжение)

Продвигаясь обратно по коридору к золоченому, разукрашенному помещению для посетителей, я услышал за стеной странный звук – скрип, лязг и что-то вроде бряцанья цепей. Я оглянулся и увидел дверь, которую раньше не замечал. В отличие от остальных дверей, она не была великолепно разукрашена вокруг, а сливалась со стеной, будучи расписана тем же орнаментом. В ней виднелся маленький замок, но не было ручки. Охваченный любопытством, я тихонько толкнул ее, и, к моему удивлению, она легко открылась внутрь, провернувшись на смазанных петлях.

Внутри было просторное квадратное помещение без окон, освещенное факелами, укрепленными на скобах в стенах. Посреди помещения виднелся лестничный проем, уходящий вниз, на первый этаж. К своему изумлению, я увидел в одном углу помещения четверых человек в темных мундирах королевских телохранителей, с напряжением пытавшихся повернуть большой ворот, чтобы поднять что-то с первого этажа. Снизу послышался сиплый голос:

– Осторожнее, болваны, не раскачивайте меня!

Стражники налегли сильнее, и из проема показалась огромная фигура, сидящая на тяжелом кресле-коляске, закрепленная там кожаным ремнем поперек необъятной груди. Я разглядел почти совсем облысевшую голову, красное круглое лицо и складки подбородков за реденькой бородой, нависавшие над воротником кафтана. Толстые щеки короля болезненно дергались.

Еще один стражник, здоровенный бородач, увидев меня, подскочил, зажал мне рот рукой и вытолкнул за дверь обратно в коридор. Тихо закрыв дверь за собой, он схватил меня за отвороты робы и выплюнул с тихой яростью:

– Ты кто? Как ты туда попал?!

– Я… Я услышал за дверью странный звук. Толкнул ее, и она легко открылась…

– Черт побери! Она всегда должна быть заперта изнутри… Я оторву Харди яйца за это!!! – Тут ярость на лице стражника вдруг сменилась презрением. – Ты кто, горбун? – Он посмотрел на мою робу. – Вижу, у тебя значок королевы.

– Я недавно назначен в Научный совет Ее Величества, – объяснил я.

Бородач отпустил меня.

– Тогда в качестве науки усвой, и быстро: в Уайтхолле ты ходишь только – куда – тебе – позволено. – Последние слова он подкрепил болезненными тычками пальцем мне в грудь и с опаской оглянулся через плечо. Громкий лязг за дверью известил, что кресло вытянуто, и телохранитель торопливо проговорил: – Иди и благодари свою счастливую звезду, что тебя никто не заметил. Думаешь, Его Величество любит, когда кто-то видит, как его воротом поднимают наверх? Убирайся, быстро!

Он повернулся и вошел в дверь, а я, как мог скорее, поспешил прочь. Я знал, что король едва мог ходить, но никогда не задумывался, как он попадает в королевские апартаменты на втором этаже. Его неспособность самостоятельно передвигаться была унизительна для некогда знаменитого силача, но если его еще и видят в таком состоянии… Я содрогнулся, понимая, что был на волоске. Если бы Генрих на мгновение взглянул и узнал меня…

* * *

Я взял лодку от Общей пристани к Темплу[37] и пешком вернулся в Линкольнс-Инн. В лодке я снял робу со значком королевы, но солнце по-прежнему пекло, и я вспотел, пока шел. Прилив спал, и в воздухе стоял тяжелый запах грязи с речного берега, смешанной с нечистотами из сточных канав, тянувшихся вдоль выходящих на реку улиц.

В конторе был один Скелли. Я спросил, где Барак и Николас.

– Мастер Николас сегодня так и не пришел. А Джек вышел на обед и тоже не вернулся. Он не сказал, куда идет, – укоризненно добавил клерк. – Тот свидетель по делу Пенна пришел, как условились, чтобы дать вам показания, и мне пришлось сказать, что вы ушли по неотложному делу. Поскольку я не знал, где вы, сэр, – многозначительно добавил он.

– Извини, – сказал я, раздосадованный своей забывчивостью. Так дела не делаются.

– А эти записки принесли для вас. – Скелли протянул мне несколько листков.

– Спасибо.

Я забрал бумаги к себе в кабинет. Большинство касались рутинных вопросов, но одна оказалась официальным извещением от казначея Роуленда, что на меня поступила жалоба от моей бывшей клиентки Изабель Слэннинг. Он просил зайти к нему в понедельник. Я вздохнул. Что ж, этого следовало ожидать. Ничего серьезного, но, несомненно, Роуленду доставит удовольствие попытаться поставить меня в неловкое положение.

Однако больше меня беспокоили мои отсутствующие сотрудники. Барак говорил, что в обед сходит к Николасу, если тот так и не появится в конторе. Может быть, он нашел его больным, может, оказалось, что в его рану попала зараза, и Джек отвел его к Гаю? Но я знал Барака: если б случилось что-то, о чем мне нужно было знать, он бы известил меня. Я переключил внимание на дела, которых скопилось у меня на столе в огромном количестве. Солнце через окно нагрело комнату, и я прикрыл ставни.

Около четырех послышался стук в дверь. Я надеялся, что это вернулся Джек, но вошел Скелли.

– К вам мастер Дирик, сэр, касательно дела миссис Слэннинг.

– Приведи его.

Я положил перо и нахмурился. Винсент, наверное, пришел забрать документы Изабель Слэннинг, которые лежали на соседнем столе. Однако я ожидал, что Дирик пришлет за ними клерка. Год назад у нас с ним случилась перепалка, а кроме того, я знал об этом человеке кое-что, из-за чего он не был заинтересован слишком давить на меня. Однако он любил ссоры. Я представил, как Изабель через своего стряпчего выбирает самого агрессивного барристера, какого только можно нанять. Такого, который, если хорошо заплатят, не прочь взяться за безнадежное дело для самого трудного клиента. Тут Дирик подошел идеально. Я знал по опыту, что он будет непреклонен в попытках что-то сделать и даже, вероятно, убедит себя, что правда на ее стороне.

Винсент вошел уверенной походкой атлета. Его зеленые глаза, как всегда, смотрели острым взглядом с худощавого красивого лица, а из-под шапочки выбивались рыжие волосы. Он коротко поклонился и посмотрел на меня с сардонической улыбкой.

– Дай вам Бог доброго дня, брат Шардлейк.

– И вам, брат Дирик. Садитесь, пожалуйста, – предложил я ему.

Он сел и сложил руки на животе.

Я продолжил вежливо, но без улыбки:

– Значит, вы взялись за дело миссис Слэннинг? Я приготовил документы.

– Хорошо. Это интересное дело.

– Я думаю, безнадежное. Но прибыльное.

– Да, действительно. – Мой коллега снова улыбнулся. – Брат Шардлейк, я знаю, что у вас есть причины держаться обособленно, но – что ж – иногда мы оказываемся на противоположных сторонах при рассмотрении дела.

– Мое участие в данном деле закончено. Это вы посоветовали ей пожаловаться на меня начальству инна? – вдруг спросил я. – Такая жалоба – нонсенс.

Винсент встретил мой взгляд.

– Раз уж вы спросили: на самом деле это не я. Я посоветовал ей сосредоточиться на тяжбе. Но она настояла.

«Миссис Слэннинг определенно настойчива, – подумал я, – тут он не врет. Для тяжбы жалоба не давала никакого преимущества, а чтобы доставить мне неприятность, Дирик не стал бы заводить дело слишком далеко».

– Она очень недовольна тем, как вы ведете дела, – сказал Винсент с насмешливым неодобрением.

– Знаю. – Я пододвинул ему пачку документов. – Вот ваши бумаги, желаю вам насладиться ими.

Дирик положил их на колени.

– Мясистый цыпленок, – сказал он одобрительно, но тут же принял укоризненный вид. – Миссис Слэннинг говорит, что вы сговорились против нее со своим коллегой мастером Коулсвином. Вы ходили к нему в гости. Более того, она утверждает, что вы навели ее на эксперта по вопросу стенной росписи – основного предмета тяжбы, – который не выказал ей никакого сочувствия. Говорит, что этот эксперт, Адам, был в сговоре с вами и Коулсвином. Мне бы было легче представлять ее интересы, если б вы прокомментировали все это.

На краткое мгновение у меня возникла мысль ответить грубостью, как мог бы сделать Барак, но вместо этого я спокойно сказал:

– Знайте, что эксперта она выбрала сама из предоставленного мною списка, не спрашивая моего совета.

Винсент наклонил голову:

– Миссис Слэннинг также говорит, что, как и Коулсвин с ее братом, вы крайний религиозный радикал. Боюсь, несмотря на мои возражения, она настояла на возбуждении судебного дела по этому поводу в сентябре. Считаю, что должен предупредить вас об этом. – Дирик уставился на меня своими холодными зелеными глазами.

Я ответил, еле сдерживаясь:

– Вы прекрасно знаете, что я никакой не крайний радикал.

Мой посетитель пожал плечами:

– Ну, мне все равно, так оно или нет, но подобных обвинений в наши дни публично не выдвигают. Я должен предупредить вас, что она также включила это в свою жалобу, направленную в Линкольнс-Инн.

– Вы правы. В наши дни не имеет смысла обсуждать обвинения в религиозном экстремизме. Кого бы то ни было. – В моем голосе прозвучало предостережение. В Дирике была толика безрассудства, ему не хватало здравомыслия в суждениях, и он любил доставлять людям неприятности ради неприятностей.

Он наклонил голову:

– Я думал, охота на еретиков закончена.

– Этого никогда не знаешь.

– Ну, может быть, вам виднее. Помнится, у вас есть связи при дворе…

– Брат Дирик, – сказал я, – вы должны знать, что это дело – нонсенс. Мнение экспертов ясно и определенно. А мой оппонент мастер Коулсвин, если вы выуживаете сведения о нем, – умный и рассудительный человек. По моему мнению, и Изабель Слэннинг, и Эдвард Коттерстоук не имеют другой цели, кроме как напакостить друг другу. Будет лучше для всех, если это дело поскорее закроют.

Винсент приподнял одну бровь:

– Думаю, вы тоже знаете, брат Шардлейк, что миссис Слэннинг никогда не пойдет на мировую. Никогда.

Он был прав. Мне вспомнилось лицо Изабель – в морщинах, суровое, непреклонное…

Дирик встал, сунул бумаги под мышку и самодовольно их погладил.

– Как я сказал, цыпленочек мясистый. Я пришел сказать, что буду биться всеми силами, но не стану поощрять миссис Слэннинг в ее обвинениях в ереси. Я прекрасно знаю, как это опасно. А что касается ее жалобы, оставляю вам самому разбираться с ней.

Я кивнул. Хорошо уже, что у него есть хоть какой-то здравый смысл.

– С удовольствием предвкушаю поединок с братом Коулсвином. – Винсент поклонился и вышел.

* * *

Я посидел за столом, скорее раздраженный, чем рассерженный тем, что в мою жизнь вернулся Винсент Дирик. Замечание о религиозном заговоре в деле Изабель Слэннинг было смехотворным. Но если она продолжит свои обвинения, это вызовет беспокойство у Филипа Коулсвина, и, возможно, он даже увидит в них серьезную угрозу. Нужно его предупредить.

И я со вздохом вернулся к работе. Стало прохладнее, солнце начало садиться, и Гейтхауз-Корт затих. К шести снова раздался стук в дверь, и я опять подумал, что это Барак или Николас, но это был Скелли, который пришел сказать «до свидания» и передать мне записку.

– Только что принесли, сэр, – сказал он. – Кто-то подсунул под дверь.

Записка предназначалась мне: мое имя было нацарапано неровными заглавными буквами, а сама она была запечатана бесформенной кляксой воска.

Клерк ушел. Я сломал воск и развернул лист. Записка была не подписана, а мой адрес написан неразборчивыми буквами:

МАСТЕР ШАРДЛЕЙК,

ПАРЕНЬ НИКОЛАС ОВЕРТОН У НАС. ЕСЛИ ХОТИТЕ УВИДЕТЬ ЕГО СНОВА, ЗАЙДИТЕ В ДОМ С ЗЕЛЕНЫМИ СТАВНЯМИ ЧЕРЕЗ ДВА ДОМА НИЖЕ ВЫВЕСКИ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ ФЛАГА НА НИДЛПИН-ЛЕЙН, ОДИН, СЕГОДНЯ В ДЕВЯТЬ ВЕЧЕРА. НИКОМУ НЕ ГОВОРИТЕ ВО ДВОРЦЕ, У НАС ТАМ ЕСТЬ ШПИОН. ЕСЛИ НЕ ПРИДЕТЕ, МЫ ПРИШЛЕМ ВАМ ГОЛОВУ ВАШЕГО ПАРНЯ.

Глава 23

Полубегом я добрался до дома Барака в нескольких кварталах от конторы, привлекая любопытные взгляды прохожих. Мне внушала ужас мысль, что Джек нашел похожую записку у Николаса и отправился на охоту самостоятельно. Я убеждал себя, что действовать импульсивно не в духе моего помощника, тем более в такое время, но действительно боялся за них обоих и снова проклинал себя, что мое участие в деле со «Стенанием» несет беды всем окружающим меня людям.

Когда я добрался до нужного дома, мне было уже совсем тяжело дышать. Я весь вспотел и, отдуваясь, постучал в дверь. Мне стало ясно, что в последние месяцы я физически сдал, просиживая целыми днями в конторе, а дома поглощая вкусные ужины Агнессы Броккет.

Дверь открыла Джейн Моррис. Сделав книксен, она уставилась на меня.

– Вы бежали сюда бегом, мастер Шардлейк?

– Почти бегом. Из конторы.

Женщина неожиданно улыбнулась.

– Все хорошо, сэр. Хозяйка испугалась, но оказалось, ничего страшного. С ней доктор Малтон.

Я нахмурился, не понимая, о чем она говорит, но встревоженно, с колотящимся сердцем, прошел вслед за ней через маленькую прихожую. В чистенькой гостиной побледневшая Тамасин сидела на подушках. К моему несказанному облегчению, Барак сидел на стуле рядом с ней, и она держала его руку со снятой повязкой, а Гай в своей длинной робе врача склонился над столом и лопаточкой смешивал на блюде травы. Сверху донесся плач Джорджа.

– Джейн, – сказала Тамасин. – Ты бы не поднялась к малышу? Он чувствует, что что-то не так.

– Что случилось? – спросил я, когда ее помощница по хозяйству вышла из комнаты.

Джек посмотрел на меня. Этим теплым летним вечером он был в одной рубашке, и я снова заметил отцовскую древнюю мезузу на золотой цепочке у него на шее.

– Утром Тамасин почувствовала страшную боль в животе, – рассказал он. – Боль все усиливалась, и она испугалась, что что-то не так с маленьким. Я зашел домой на обед и увидел, что она посылает записку Гаю. Все хорошо, – успокоил он меня, – это были всего лишь газы.

Я заметил сдержанность в его голосе, когда он обращался ко мне. Тамасин смущенно отвела глаза.

– Она меня напугала, – сказал Барак, и его жена погладила рукой его аккуратную бороду. Он взглянул на меня. – Извините, я не вернулся на работу. Откуда вы узнали, что я здесь?

– Я… Я не знал точно. Но мне нужно было кое-что срочно с тобой обсудить, и я пришел.

– Извините, что причиняю неудобства, – тихо сказала Тамасин.

– Это тебе нужны удобства, – ответил ее супруг с нехорошей ухмылкой.

– Фу, Джек! – покраснела она.

Гай встал.

– Смешивайте эти травы с пивом и принимайте во время еды, – проинструктировал он. – Иногда эта микстура помогает – в таких случаях. – Он улыбнулся. – Больше ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться.

Тамасин взяла его за руку:

– Вы очень добры к нам. Но мы беспокоимся, что после…

– Я знаю, – сказал Малтон. Было ясно, что миссис Барак вспомнила своего первого, мертворожденного ребенка.

– Я вас провожу, – предложил Джек.

– Спасибо.

Гай сухо поклонился мне, что задело меня больше, чем могли бы задеть суровые слова, и вышел вместе с Бараком. Я остался наедине с Тамасин. Женщина откинулась на подушки.

– Я встревожилась, – тихо сказала она.

– Понимаю. В вашем состоянии любое… недомогание… должно быть, вызывает страх, что что-то не так с ребенком.

– Да, – задумчиво проговорила жена Джека. – Надеюсь, на этот раз будет дочка. Маленькая девочка, которую я буду одевать в платьице и делать для нее кукол.

– Дай Бог.

Миссис Барак улыбнулась какой-то своей мысли и сказала:

– Гай осмотрел руку Джека. Она хорошо заживает. Но такая неосторожность – это на него не похоже, и столь страшная рана от ножа для резки бумаги… – Она чуть прищурилась, и я удержал себя, чтобы не заерзать. Я знал, как наблюдательна Тамасин, и сказал только одно:

– Я рад, что рана хорошо заживает.

Барак вернулся. Взглянув на меня, он сразу понял, что случилось что-то серьезное.

– Мы пойдем поговорим в спальне, Тамми, – сказал он. – Тебе не нужно слышать про наши юридические дела.

– Мне все равно, – пожала плечами его супруга.

– Следуй советам Гая, женщина, – проговорил мой помощник с наигранной суровостью, – и отдохни немного.

Затем он отвел меня по лестнице в их спальню, где сел на кровать и понизил голос, так как Джейн все еще была в соседней комнате у Джорджа.

– Что случилось?

– Ты сегодня заходил к Николасу? – спросил я.

– Да. Я обещал зайти. Другие студенты, с которыми он делит этот свинарник, сказали, что он ушел куда-то вчера вечером и не вернулся. Они решили, что он нашел шлюху, у которой и заночевал.

– Однако нет. Прочти вот это. – Я достал записку и протянул ее Джеку. – Ее подсунули под дверь конторы меньше часа назад.

Прочитав записку, Барак на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, то посмотрел на меня в бешенстве, но проговорил по-прежнему спокойным голосом:

– Ладно. Что же, ради бога, происходит?

– Я не могу все рассказать тебе. Я поклялся хранить тайну…

– К черту! – Голос Джека гневно загремел. – Происходит что-то серьезное, верно? Вы позвали меня и Николаса, чтобы помочь в решении каких-то аспектов этого дела. Тот украденный перстень королевы в замке Бэйнардс, убитый печатник, на родителей которого вы якобы работаете, те двое, что напали на нас в пивной, тот перепуганный молодой парень, которого вы допрашивали у себя в кабинете вчера – все это связано, верно? Вы послали меня с запиской во дворец, а потом пришел целый отряд стражников и забрал несчастного говнюка. Он был в ужасе. А тот молодой юрист, что пришел с ними, с наростами на лице, он ведь работает на королеву, верно?

– Да.

– Я понял по его манерам, по покрою его робы, что это дворцовый юрист – я достаточно долго работал среди таких людей. А вас я знаю шесть лет, знаю, каким вы бываете нервным и раздражительным, когда творится что-то опасное! – Барак ткнул в меня пальцем: – Королева снова впутала вас во что-то, верно? И кто-то из-за этого похитил Ника, а вы хотите, чтобы я помог его выручить… Нет, сначала расскажите мне всё! Всё!

Я поднял руки.

– Тише, а то услышат женщины. – Я колебался: если рассказать помощнику всё, я нарушу клятву и его же подвергну опасности этими секретами, но если я собираюсь как-то спасти Николаса, мне сейчас нужна помощь Джека. Поэтому я рассказал ему всю историю – про то, как меня в первый раз вызвала к себе королева, про пропавшее «Стенание», про двух погибших и тех, кто исчез, про признание Милдмора и про записи Анны Эскью. Я говорил тихо, а Барак таким же тихим голосом изредка задавал вопросы.

Когда я закончил, он немного посидел в задумчивости, гладя бороду, по-прежнему с сердитым видом.

– Разве вы не можете призвать на помощь людей королевы? – спросил он наконец.

– В записке сказано, что у них во дворце шпион.

– Это может быть блеф.

– Я не смею рисковать.

– А разве вы не можете написать личную записку самой королеве – ведь вы тот, кто сделает для нее все? – В голосе Джека по-прежнему звучало раздражение.

Я покачал головой:

– Нет времени. Помни: сегодня в девять. Сейчас полседьмого.

– Если у них действительно есть шпион в Уайтхолле, как они написали, они не выпустят вас живым. Не говоря уже об освобождении Ника.

– Я только хочу, чтобы ты пошел туда со мной и спрятался неподалеку, когда я войду. Ты мастер на такое, – тихо сказал я и глубоко вдохнул. – А потом, если я не выйду через двадцать минут, попытайся сообщить об этом тому юристу, Уильяму Сесилу. Ничего опасного для тебя.

Мой помощник покачал головой, внезапно поникнув.

– Вы отдадите жизнь ради королевы, верно?

– Да, – просто ответил я.

Барак сделал несколько шагов по комнате, а потом воскликнул:

– Черт! Я пойду. Хотя, думаю, Тамасин уже заподозрила что-то насчет моей раны.

– Спасибо, Джек, – робко сказал я. – Спасибо. Мне не выразить словами мою благодарность.

– Еще бы! А теперь ждите здесь, пока я схожу попрощаюсь с женой и расскажу историю про свидетеля, с которым нужно срочно встретиться. Не хочу, чтобы она снова увидела вашу вытянутую физиономию. Встретимся внизу.

– У нас пара часов, – сказал я.

– Достаточно, чтобы зайти в таверну и как следует обдумать план.

* * *

Мы пошли в город, а затем спустились к реке. Барак надел поверх рубашки старый кожаный камзол и принес еще один мне, который я надел поверх своего шелкового, когда мы вышли из дома, чтобы тоже не выделяться в бедных кварталах, куда мы направлялись.

– У вас есть сколько-нибудь золота в кошельке? – спросил он.

– Да. И немного серебра, – сказал я.

– Золото гораздо лучше.

Мы еще кое-что обсудили, продвигаясь по Сент-Питер-стрит к Темз-стрит. На юге виднелись портовые краны, а за ними река, белая от парусов. На западе уже садилось солнце. Барак не сбавлял шага – он всю жизнь провел в этом городе и знал каждую улочку и переулок. Наконец он остановился. На пересечении Темз-стрит с каким-то захудалым переулком стояла приличная с виду таверна, а вдоль этого переулка, выходящего к реке, стояли узенькие развалюхи, наклонившиеся под странными углами друг к другу, построенные за десятилетия на речной глине. Чуть ниже по переулку я увидел вывеску другой, более неказистой таверны, с нарисованным красно-белым крестом святого Георгия. Это и был упоминавшийся в записке флаг.

– Нидлпин-лейн, – сказал Джек. – Самое дешевое жилье. Давайте зайдем в таверну и сядем у окна.

Мы вошли. Внутри было людно: лавочники и работники зашли выпить после работы. Барак взял две кружки пива, и мы заняли места с видом на переулок. Ставни в знойный вечер были открыты, и с улицы просачивалась пыльная вонь города. Только мы сели, как мой помощник снова встал. Мимо прошел мощного сложения человек в красном мундире констебля, с дубинкой на плече и фонарем в руке. Позже он зажжет фонарь и будет ходить дозором по улицам, следя, чтобы после вечернего звона никто не выходил из дому. Джек наклонился ко мне:

– Ваш кошелек. Скорее!

Я протянул ему кошелек, Барак метнулся на улицу, и я увидел, как они с констеблем, сдвинув головы, говорят о чем-то. В какой-то момент служитель порядка обернулся и взглянул на меня, а потом направился вниз по Темз-стрит. Джек вернулся в таверну.

– Порядок, – сказал он. – Я с ним договорился.

– Я не видел, чтобы ты передавал ему деньги, – удивился я.

– Он мастер брать деньги незаметно. Как и я – давать. Я сказал ему, что мы ведем официальное расследование о пропаже драгоценностей и в девять встречаемся с одним осведомителем в том доме. Попросил его быть наготове, чтобы войти в дом с кем-нибудь, кого сможет собрать, если я крикну.

– Хорошая работа.

Из всех, кого я знал, никто не был так хорош в подобных делах, как Джек. Его интуиция всегда работала превосходно.

– Я спросил его, не знает ли он, кто там живет, и констебль ответил, что порой там бывают двое каких-то типов, но по большей части дом пустует. Он подозревает, что какой-то джентльмен держит там свою девушку, но ежели и так, он ее не видел. Вы обеднели на четыре шиллинга, но дело того стоит, – рассказал мой товарищ и, помолчав, добавил: – Вполне может быть, что дом принадлежит какому-нибудь придворному и там собираются люди для чего-то запрещенного. У лорда Кромвеля были такие дома, и, полагаю, люди королевы держат того тюремщика из Тауэра в подобном месте.

Он замолчал, когда мальчик, ходивший вокруг столов с зажженными свечами на грязных тарелках, поставил одну нам. На улице смеркалось. Барак отхлебнул пива и снова встал.

– Хочу быстренько пройтись туда-сюда по улице – посмотреть, не зажжен ли свет в том доме.

Он снова вышел и через несколько минут вернулся.

– Ставни и в самом деле зеленые, как сказано в записке. Они закрыты, но я заметил в щелях свет на первом этаже. – Джек приподнял брови и улыбнулся. – Делать пока нечего, только ждать вечернего звона. – Он сделал еще один большой глоток пива.

– Спасибо, – тихо сказал я. – Я бы ничего такого не придумал.

Мой помощник кивнул:

– Мне было довольно интересно убедить констебля помочь нам, проследив за этим домом. И даже та стычка в трактире, сказать по правде, понравилась, несмотря на раненую руку. Старые привычки так просто не умирают. – Он вдруг нахмурился. – Но у меня уже не та быстрота и энергия, как раньше. У меня хорошая жена, хорошая работа, ребенок, и скоро будет еще один… – Какое-то время Джек смотрел куда-то вдаль, а потом сказал: – Когда я был мальчишкой, лорд Кромвель вытащил меня из канавы. У него мне тоже работа понравилась – там требовался острый ум, а иногда и острый нож. Но такая работа – для молодых и для тех, кому нечего терять.

Мне на ум пришел стих из Священного Писания, и я процитировал его:

– «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое»[38].

– У меня никогда не было возможности что-то делать по-младенчески. – Барак снова припал к пиву и жестко посмотрел на меня: – Старые пристрастия – я по-прежнему люблю возбуждение от того, что быстро двигаешься, быстро думаешь и быстро замечаешь, а не сидишь за столом. Сегодня я снова это понял. – Он задумался, а потом взглянул на меня и тихо признался: – Вы знаете, несколько месяцев назад я прошел на улице мимо своей матери.

Я изумленно уставился на него. Мне было известно, что после смерти его отца его мать быстро вышла замуж за другого человека, которого Барак терпеть не мог, и что к двенадцати годам он оказался на улице.

– Она была старая, сгорбленная и несла охапку хвороста, – рассказал мой помощник. – Не знаю, что стало с отчимом – надеюсь, что умер.

– Ты поговорил с ней?

Джек покачал головой:

– Она шла навстречу, и я сразу ее узнал. Я остановился, не зная, сказать ей что-нибудь или нет. Мне было ее жаль. Но она быстро прошла мимо, не узнав меня. Вот так. Оно и к лучшему.

– Как ты мог ожидать, что она тебя узнает? Ты не виделся с ней больше двадцати лет!

– Хорошая мать узнала бы собственного ребенка, – упрямо проговорил Барак.

– Ты сказал Тамасин?

Мой собеседник покачал головой:

– Она стала бы уговаривать меня, чтобы я ее разыскал. А я не хотел. – Он сжал челюсти.

– Извини.

– Что сделано, то сделано, – сказал Джек и сменил тему. – Вы понимаете, что Ника может не быть в этом доме, если даже он еще жив. Этим людям нужны вы, чтобы выяснить, что вам известно, и они не будут церемониться. А после этого вы им будете не нужны.

Я встретил его взгляд.

– Знаю. Но если они собираются допрашивать меня, это займет время. Поэтому мне и понадобился ты – чтобы следить за домом. Если я не выйду через двадцать минут, зови своего нового друга-констебля. Я собирался сказать тебе, чтобы бежал в Уайтхолл, но так будет лучше и быстрее.

– Хорошо. – Барак твердо посмотрел на меня своими карими глазами и серьезно сказал: – Вам нужно удалиться от королевы. Каждый раз, когда вы подходите к этой выгребной яме, называемой королевский двор, то попадаете в опасность.

– Королева в опасности.

– Похоже, что по собственной вине.

Я снизил голос до шепота:

– Король умирает.

– Да, я слышал слухи.

– Это уже не слухи. Я дважды мельком его видел. Судя по его состоянию – не вижу, как он может протянуть больше нескольких месяцев.

– А потом?

– Потом, если реформаторы возьмут верх, королева может стать одной из тех, кто будет править от имени принца Эдуарда, возможно, даже сделаться регентом, как это было, когда два года назад король повел войско во Францию. Но эта книга, если попадет не в те руки, может убить ее.

Барак наклонил голову:

– Даже если она уцелеет и реформаторы победят, на власть будут претендовать Сеймуры. В конце концов, они в кровном родстве с принцем Эдуардом. Если они возьмут власть, королева сможет снова выйти замуж. – Он пристально посмотрел на меня. – Вероятно, еще одно политическое замужество, за кого-нибудь, имеющего влияние при дворе.

Я криво усмехнулся:

– Джек, у меня никогда не было никаких отдаленнейших надежд для себя лично, если ты это имеешь в виду. Екатерина Парр была гораздо выше меня по положению еще до того, как вышла за короля. Я всегда это знал.

– Тогда пусть это будет последний раз! – сказал Барак с внезапной свирепостью.

* * *

В девять с церкви сквозь сумерки донесся вечерний звон, и таверна опустела. Мы вышли на улицу, и я увидел на углу констебля с зажженным фонарем. Рядом стоял здоровенный парень помоложе.

– Только что заступил, джентльмены, – многозначительно сказал он Бараку, и тот кивнул.

Мы оставили их и пошли по Нидлпин-лейн до вывески с флагом, где тоже расходились посетители. Здесь люди были помоложе и погрубее. Среди них я увидел нескольких подмастерьев. Джек кивнул на дверь позади.

– Я буду ждать там. Чтобы не было видно.

Я набрал в грудь воздуха.

– Двадцать минут.

– Буду отсчитывать. Удачи.

– Спасибо.

Я пошел дальше на подрагивающих ногах. Пройдя мимо бедной хижины, где за окном виднелась семья оборванцев, ужинавших при свете дешевой свечи, я оказался у дома с зелеными ставнями. Как и Барак, я разглядел свет сквозь щели, а взглянув на верхний этаж, заметил и там слабое свечение – кто-то следил за улицей. Но Барака этим людям оттуда видно не было.

Я постучал в деревянную дверь, и внутри тут же послышались шаги. Дверь открылась, и на меня уставился невысокий, плотного сложения человек в заляпанной рубашке. В одной руке он держал свечу, а другой придерживал кинжал на поясе. Элиас описал людей, пытавшихся проникнуть в дом Грининга, довольно расплывчато, но этот человек вполне мог быть одним из них. Ему было под тридцать, и из-под его густой шевелюры на меня смотрело квадратное грубое лицо со злобным выражением, говорившим о вспыльчивости.

– Я мастер Шардлейк, – сказал я. – Я получил записку.

Незнакомец коротко кивнул и посторонился. Я вошел в комнату с тростниковой циновкой на полу. Единственной мебелью здесь был стол на козлах со стоящим на нем большим шандалом и табуреты вокруг. Расшатанная лестница вела на верхний этаж. На одном из табуретов сидел Николас со связанными за спиной руками и кляпом во рту. У него был синяк под глазом, а на губах и рыжих волосах запеклась кровь. Позади него стоял другой молодой человек, высокий, одетый как джентльмен, в хорошем зеленом камзоле, с кружевными рукавами и воротничком рубашки. У него были острые лисьи черты лица и аккуратно подстриженная светлая борода. Внешняя половина левого уха у этого мужчины отсутствовала – когда-то ее отрубили, оставив только гладкий рубец. Он держал у горла Николаса меч, и мой ученик смотрел на меня безумными глазами.

Коренастый закрыл дверь.

– Никого больше не заметил, Гоуэр? – вежливым тоном спросил его товарищ с поврежденным ухом.

– Нет, мастер Стайс. А он наблюдает сверху. – Впустивший меня человек мотнул головой в сторону лестницы.

Стайс кивнул, по-прежнему держа меч у горла Николаса. Я подумал, что раз эти двое открыли нам свои имена, это не сулит нам ничего хорошего. Одноухий уставился на меня – его холодные глаза смотрели холодно, оценивающе. Он медленно убрал меч от горла Николаса и улыбнулся:

– Значит, пришли, мастер Шардлейк… Мы думали, вы не придете, но наш хозяин не согласился с нами. Сказал, что вы обладаете и мужеством, и преданностью.

Гоуэр подошел и тоже посмотрел на меня злобными глазами.

– Наверное, тебе нравится этот парень, а, горбун? Таким, как ты, не очень везет с женщинами. Подумал, наверное, что может выйти с этим долговязым?

– Отстань от него, Гоуэр, – раздраженно перебил его Стайс. – У нас дело, и нет времени для шуток.

Я презрительно посмотрел на него:

– Что вы сделали с Николасом?

– Пришлось как следует стукнуть его, чтобы доставить сюда. И он был не очень дружелюбен, когда очнулся. Гоуэру пришлось поучить его манерам.

– Я пришел, как вы просили. Отпустите его.

Стайс кивнул:

– Можете его получить, хотя Леонард получил бы удовольствие, готовя к отправке его голову. – Он взглянул на сердито насупившегося Гоуэра. – У него куча странных идей. Он, например, считает вас содомитом.

Я бы не посмел дразнить такого человека, как этот Гоуэр, но тот терпел насмешки от Стайса. Одноухий подошел к Николасу сзади и отвязал кляп, а потом мечом перерезал связывающие его веревки. Леонард подошел к нему и встал рядом, многозначительно положив руку на кинжал, пока мой ученик вынимал изо рта кляп. Наконец Овертон проговорил сухим, сиплым голосом:

– Извините, сэр.

– Это моя вина, – тихо сказал я. – Я впутал тебя в это дело.

– Вчера вечером я пошел в таверну, – просипел мой ученик, – а когда возвращался домой, меня хватили по голове сзади. Очнулся я здесь. Где мы?

– В доме у реки. – Я повернулся к Стайсу: – Ну, вы отпустите его?

Тот покачал головой:

– Пока нет. Кое-кто хочет с вами поговорить, а потом, если он останется доволен, мы отпустим вас обоих. А тем временем Леонард посторожит малыша Никки.

Не выпуская меча, Стайс прислонился к стене и стал ждать. Николас по-прежнему сидел на табурете.

– Ради Бога, – взмолился он, – можете мне дать воды? – С трудом глотнул и сморщился от боли.

– Бедный мальчик, – ответил одноухий с наигранным смехом. – Джентльмен должен уметь терпеть… Ладно, дай ему воды из бочки, Леонард.

Когда Гоуэр вышел через заднюю дверь, Овертон встал, покачиваясь, а я, услышав скрип половиц наверху, вспомнил, что в доме есть кто-то еще. Что ж, я уже пробыл здесь пять минут. Еще пятнадцать – и появятся Барак с констеблем. Я надеялся, что они одолеют наших врагов. А пока придется попритворяться. Николас потянулся и ощупал свои синяки. Стайс по-прежнему стоял, прислонившись к стене и положив руку на рукоять меча, и насмешливо наблюдал за ним.

И вдруг мой ученик бросился на одноухого, одним прыжком преодолев разделяющие их несколько футов, и схватил его за запястье, прежде чем тот успел выхватить меч. Застигнутый врасплох, Стайс издал злобный крик, а Овертон схватил его за другое запястье и прижал к стене, а потом ударил коленом в пах. Стайс закричал и согнулся.

– Стой, Николас! – крикнул я.

Меньше всего я хотел сейчас драки – в ней мы не могли одержать верх. В этот момент появился Гоуэр с кувшином воды. Он с криком выронил его на пол, выхватил кинжал и замахнулся, чтобы всадить его Овертону в спину. Я бросился на Леонарда, и мне удалось сильно толкнуть его, но он не упал, а лишь зашатался и повернулся с кинжалом ко мне, в то время как Стайсу удалось оттолкнуть Ника и снова поднять меч. Его лицо побледнело от гнева.

Тут с лестницы послышались торопливые шаги, и чей-то голос крикнул:

– Прекратите эту дурацкую драку!

Голос был не громким, но резким, как напильник – и я узнал его. Одного окрика хватило, чтобы Гоуэр замер на месте и Стайс тоже остановился. Их сообщник уверенным шагом вошел в комнату. Я обернулся и увидел тайного советника Его Величества сэра Ричарда Рича в скромной черной робе и шапке, с властным, нахмуренным лицом.

Глава 24

Рич с сердитым взглядом вышел на середину комнаты. Ростом он был ниже всех присутствующих, но мгновенно овладел ситуацией. Сняв свою черную шапку, он ударил ею Стайса по лицу. На мгновение глаза молодого человека вспыхнули, но он опустил меч. Ричард рявкнул:

– Я сказал вам: не причинять вреда! Вы и так обошлись с этим парнем круче, чем я хотел…

– Он бросился на меня, когда очнулся… – рискнул оправдаться Гоуэр.

– Молчи, болван! – прикрикнул на него Рич, после чего повернулся ко мне и сказал спокойным серьезным тоном: – Шардлейк, я не хочу насилия. Мы схватили парня, зная, что это приведет тебя сюда, а мне нужно с тобой поговорить. Может даже случиться, что мы поможем друг другу.

Я уставился на него. Это был тот самый встревоженный Ричард Рич, которого я видел на сожжении Анны Эскью.

Я ничего не сказал, на время онемев. Николас изумленно уставился на внезапно возникшего тайного советника, а двое людей Ричарда внимательно следили за нами. И тут послышался стук в дверь, отчего все подскочили – кроме Рича, чье лицо сложилось в более характерную для него хитрую улыбку.

– Открой, Гоуэр, – сказал он. – Наша вечеринка еще не закончилась.

Леонард открыл дверь. Там стояли констебль с помощником, а между ними – взбешенный Барак. Я увидел, что кинжала у него на поясе нет. Спутники Джека втолкнули его в дом, а Рич, кивнув на него, сказал своим людям:

– Посмотрите на него, на источник неприятностей. Мастер Барак, позвольте сказать вам, что это вторжение не поможет ни вам, ни вашему хозяину. – Затем советник подошел к констеблю, который низко поклонился. – Больше никого?

– Нет, сэр, только этот, – отозвался страж порядка.

– Хорошо. Вы оба получите награду. И помните: держите рот на замке.

– Да, сэр Ричард.

Констебль снова поклонился, махнул рукой своему помощнику, и они оба вышли. Рич закрыл за ними дверь и снова обернулся к нам, качая головой. На его лицо вернулась сардоническая улыбка, обнажившая мелкие ровные зубы.

– Барак, я был о тебе лучшего мнения. Неужели ты не подумал, что если я пользуюсь домом, то первым делом заплатил местному констеблю? Их можно купить, а плачу я хорошо.

Джек ничего не ответил, и Ричард пожал плечами.

– Сядем за стол. И ты тоже, юноша, – посмотрел он на Овертона. – Я хочу поговорить с вашим хозяином, и если все закончится хорошо, я отпущу вас всех. Поняли?

Мои сотрудники не ответили, но кивок с моей стороны позволил Стайсу и Гоуэру подвести их к столу. Они сели.

– Смотрите за Бараком хорошенько, – велел Рич. – Он как обезьяна – горазд на всякие штуки. – Он подошел к лестнице. – Поднимемся наверх, мастер Шардлейк.

У меня не было выбора. Оказавшись наверху, Ричард провел меня в комнату, так же бедно обставленную, как и весь дом, с одним столом и канделябром со свечами на нем и парой стульев. Королевский советник жестом предложил мне сесть, а потом, вернув себе серьезный вид, молча посмотрел на меня. Мне показалось, что на его лице появились новые морщины. В свете свечей его серые глаза казались светлыми точками. Я ничего не говорил и ждал. Он сказал, что мы можем помочь друг другу – пусть скажет как. Знает ли он о пропавшем «Стенании»? Ни в коем случае я не должен первым упоминать про рукопись!

– Ты снова работаешь на королеву, – сказал советник. Это было утверждение, не вопрос. Но из его записки уже было ясно, что он это знает.

– Да, – ответил я. – И у вас будут неприятности, если я исчезну. Помните, что Ее Величеству кое-что известно о вас. – Я имел в виду «новые неприятности», и Рич прищурился. – Она не обрадуется, например узнав, что Стайс пытался подкупить одного из ее пажей, – а я это знаю точно.

От этих слов тайный советник нахмурился, и я спросил:

– У вас на самом деле есть шпион в ее окружении, как вы написали в записке?

Ричард пожал плечами:

– Нет. Но несколько дней назад я заметил тебя в Уайтхолле, в помещении стражи.

– Я не знал, что вы меня видели, – ответил я, теперь действительно встревожившись.

Советник наклонился над столом.

– От меня ускользает очень немногое. – В его тоне слышалась как угроза, так и самодовольство. – Вряд ли ты приходил к королю, подумал я тогда, а значит, ты снова работаешь на нее, через столько времени… Я стал гадать почему. А ты сразу же начал свои допросы, связанные с убийством некоего Армистеда Грининга, печатника.

– Только по поручению его родителей.

– Не держи меня за дурака, Шардлейк! – в раздражении сказал Рич. – Ты делал это по поручению королевы. – Он ненадолго задумался, а потом проговорил: – Позволь угадать, что ты разнюхал. Грининг входил в группу религиозных фанатиков, вероятно анабаптистов. Один член этой группы, Вандерстайн, – голландский купец, а мы знаем, что Голландию терзает анабаптизм. Другой, Кёрди, – купец из семьи старых лоллардов, а нам известно, сколько их в прошлом соблазнялось анабаптизмом. – Ричард поднял тонкую руку и стал загибать пальцы. – Вандерстайн, Кёрди, Элиас Рук, подмастерье, Маккендрик, шотландский солдат, ставший проповедником, и, – он подался вперед, – Лиман, стражник из охраны королевы, ни больше ни меньше. И, наконец, – он глубоко вдохнул, – похоже, тюремщик из Тауэра по имени Милдмор. Все шестеро растворились в воздухе.

Я тоже глубоко вздохнул. Значит, этому человеку известно многое, но он не знает, что Элиас убит и что лорд Парр держит Милдмора под охраной в надежном месте. Иначе он сказал бы о четверых, а не о шестерых.

– Значит, вы тоже разыскиваете убийц Грининга? – спросил я.

Советник наклонился над столом, сцепив руки, и твердо сказал:

– Нет. Я разыскиваю книгу. Очень важную для меня и, возможно, для Ее Величества королевы.

Книгу. Одну книгу. Но от Милдмора я узнал, что книг было две – «Стенание» и «Свидетельства» Анны Эскью. А в «Свидетельствах» говорится, как Рич пытал Анну. Что, если он не знает про «Стенание»?

– Книгу Анны Эскью, – рискнул я предположить, – о проведенном ею времени в Тауэре?

Ричард откинулся на спинку стула.

– Хорошо. Тут мы раскрыли карты. Да, ложь и бред той порочной женщины. Значит, ты знаешь об этом. Откуда?

– Я говорил с подмастерьем Элиасом до его исчезновения, – соврал я, – и он сказал, что у Грининга была эта книга. Скажите, это из-за нее Стайс вместе с каким-то полуспятившим негодяем – во всяком случае, так показалось издали – пытались проникнуть к Гринингу до того, как его убили?

Тайный советник нахмурился:

– Откуда у тебя эти сведения? Ах да – догадываюсь, от молодого Элиаса. Да, те двое пытались ворваться и забрать записки Анны Эскью, но их спугнули. А вскоре кто-то убил Грининга.

– А откуда вы узнали, что она у Грининга, сэр Ричард?

– От тюремщика Милдмора. Который теперь тоже скрылся. Милдмор кое-что знал о пребывании Анны Эскью в Тауэре, не важно откуда, и мой человек следил за ним.

– Стайс?

– Нет, это был Гоуэр. Не подумаешь так, глядя на него, но он в этом ловок. И он донес, что Милдмор заходил к Гринингу с сумкой на плече и что сумка была полной, когда он пришел, и пустой, когда уходил.

– Понятно.

Рич заерзал на стуле:

– Я допрашивал Анну Эскью снова – тогда она была уже вне Тауэра, ее держали в частном доме под моим наблюдением до самого дня сожжения. Она с готовностью признала, что написала оскорбительный отчет о своем пребывании в Тауэре и что среди прочего обвинила меня и Ризли в том, что мы ее пытали. И что свои записи она тайно выслала наружу. Она не сказала, каким образом и через кого. Но в этом и не было необходимости – слежка за Милдмором дала мне ответ. – Ричард нахмурился, играя желваками. – Она смеялась мне в лицо, гоготала, торжествуя, что выслала свои записи из Тауэра! – злобно прошипел он. – О, ничего Анна Эскью так не любила, как оставлять за собой последнее слово! Я подумал, что она и тут попытается, но…

Он замолчал, и я закончил за него:

– Порох взорвался. Я помню.

– Да, я видел тебя там.

– Вы боялись, что она могла что-то сказать, сэр Ричард? Что? – тихо спросил я.

– Что-то про меня. И еще про кое-кого. Повторить всю ложь из своих записей, ведь в наши дни еретическая пропаганда…

– Если вы знали, что ее записи у Грининга, почему вы не арестовали его? И Милдмора?

– Лучше действовать тайно, – коротко ответил Рич, и я подумал: «Вот почему он напуган!» Король уже был зол на него за пытки Анны Эскью с целью добыть компрометирующие сведения о королеве, и тайный советник боялся, что если о пытках узнают все, это может оказаться концом его карьеры. Стало ясно, что ему, слава богу, ничего не известно о «Стенании».

В голос Ричарда снова вернулась самоуверенность.

– Само собой, не только я обеспокоился, что писания Анны Эскью будут раскрыты. Так же сильно – поскольку она наняла тебя – обеспокоилась и королева. Эскью могла написать что-нибудь про свои связи с королевой или ее радикальными друзьями. – Рич махнул рукой. – Но мне теперь не до ее забот.

– Сэр Ричард, в это трудно поверить. Ведь вы с Ризли несколько месяцев пытались поймать ее на этом – несомненно, по поручению епископа Гардинера.

– План Гардинера провалился, – напрямик признал мой давний враг. – Он опирался на свидетельства против королевы, но против нее ничего не нашли, как тебе, конечно, известно. Король предупредил нас с самого начала, что мы должны привести ему доказательства: она раздражала его своими поучениями, но он все еще любит эту женщину. Теперь он злится на всех участников того плана, а королева снова в милости. Меня больше не интересует, еретичка она или нет.

– Значит, – начал я, – вам по-прежнему важно найти записи Анны Эскью. Вы хотите сохранить свое положение. А возможно, речь идет даже о собственной шкуре.

– А кто не хочет? – В голосе Ричарда послышалась угроза. – Королева тоже, не сомневаюсь, хочет, а поскольку она привлекла тебя, догадываюсь, что в писаниях Анны Эскью может быть что-то опасное для нее.

Я не ответил. Рич вздохнул и устало продолжил:

– Только всякие эскью и гардинеры в этом мире готовы рисковать жизнью из-за таких вопросов, как природа мессы. – Он наставил на меня палец. – Прежде всего думать о себе – вот что должен делать здравомыслящий человек. Ты прав, Шардлейк, я хочу обеспечить свою безопасность, как и королева. Я зашел в тупик, пытаясь разыскать тех скрывшихся людей. Думаю, и ты тоже. У меня есть шпион в порту, и, по его словам, не только у меня. Есть и другие, кто следит, не попытается ли кто-нибудь вывезти книги. Те другие, подозреваю, работают на королеву.

И снова я не ответил.

– Мои ресурсы ограничены, как и твои, – продолжал Рич раздраженным тоном. – Я предлагаю вместе разыскивать книгу Эскью. – Он издал горький смешок. – В последние пятнадцать лет заключаются странные союзы.

– Не могу забыть, чем закончилась наша последняя сделка, – сказал я наконец. – Вы попытались меня убить.

Тайный советник пожал плечами:

– О, я бы хотел твоей смерти, не сомневайся! Но тут замешаны более важные дела. Предлагаю тебе ограниченное сотрудничество с конкретной целью. И, конечно, ты находишься под защитой королевы.

Я откинулся на спинку стула.

– Мне нужно некоторое время подумать.

Я питал сильные чувства к Ричу – смесь отвращения, ненависти и полного недоверия. Хотя, нужно признаться, я получал и некоторое удовлетворение, сидя за столом и впервые договариваясь с ним на равных, а также удовольствие от того факта, что я знал больше, чем он. И в смысле целесообразности мой собеседник был прав: сотрудничество имело смысл. Более того, сотрудничество с ним дало бы мне возможность попытаться предотвратить самое страшное и не дать ему получить вместе с записями Анны Эскью еще и «Стенание», поскольку это был действительно взрывоопасный материал. На этот раз это я вел бы двойную игру с Ричем.

– Ты хочешь сказать, что тебе нужно время, чтобы проконсультироваться с людьми королевы, – предположил советник. – Да, я понимаю.

– Вы понимаете, что книга Анны Эскью уже может быть вывезена из страны, чтобы напечатать ее за границей?

«А также и «Стенание», – подумал я, но вслух этого не сказал.

– Я думаю, нет. – Рич снова склонился над столом, переплетя пальцы. – Ты знаешь Джона Бойла? Который теперь живет, как изгнанник, в Антверпене?

– Я знаю его репутацию.

– Он – главный издатель еретических книг в Европе. И вероятный адресат для этого хлама, согласен?

– Да.

– За Джоном Бойлом уже некоторое время следят люди короля. За это отвечает секретарь Пэджет, но я среди тех членов Тайного совета, кто читает их отчеты. Мы бы хотели, чтобы власти императора Карла арестовали и сожгли его, как Уильяма Тиндейла десять лет назад. Но императорская власть в Антверпене нынче слаба. Мы можем только наблюдать. Нам известно, что Бойл ожидает груза. Груз еще не прибыл, или, по крайней мере, его еще не было на месте два дня назад, когда мы получили последнее сообщение.

– Понятно. – Это также совпадало с тем, что писал мне Хью Кёртис. – А какова роль в этом лорда-канцлера Ризли?

– Он оставляет тяжелую работу мне. Как это водится у людей.

– Кто руководит вашими людьми? Стайс?

– Да. Он мой дальний родственник, один из тех бесчисленных молодых людей, которые ищут места при дворе. Я выискиваю среди них мозговитых и таких, кто не боится испачкать руки. Гоуэр – один из его лакеев.

– Гоуэр кажется немного… неуравновешенным.

– Стайс заверил меня в его преданности ему, и это похоже на правду. Нужно до определенной степени доверять чужим подчиненным, иначе можно сойти с ума, не так ли?

– Верно.

– Если мы разыщем книгу Анны Эскью, я хочу договориться, чтобы ее сожгли, не читая. – Ричард говорил медленно и отчетливо, чтобы не было никакого недопонимания.

Я кивнул:

– С этим не будет проблем.

И опять я имел преимущество перед Ричем, зная, что в книге Эскью нет ничего о королеве, и поэтому меня не волновало, что станет с этой рукописью. Я уже решил рекомендовать королеве временное соглашение с Ричардом, при условии что сам я буду следить за ним, как ястреб. И я не сомневался, что если б не пришел на эту встречу, тайный советник наверняка убил бы Николаса. А я никогда не узнал бы, кто это сделал.

– Я обдумаю все, что вы сказали. С людьми королевы, – сказал я.

Мой собеседник кивнул:

– Я так и думал.

Я мрачно улыбнулся:

– Вам не очень везло в последние годы, а, сэр Ричард? Эти обвинения в коррупции, когда во время войны вы отвечали за финансы… А теперь несколько месяцев службы у Гардинера и Ризли, чтобы помочь им скомпрометировать королеву, и в результате полный провал… На сожжении мне показалось, что вы утратили свою обычную самонадеянность.

До сих пор советник говорил вежливо, как взрослый человек со взрослым человеком, но теперь он гневно взглянул на меня и погрозил тонким пальцем.

– Может быть, королева и преодолела эту бурю, Шардлейк, но не будь слишком уверен, что все пойдет так, как хотят реформаторы. Я предложил сотрудничество в конкретном деле на ограниченное время. Скажи это своим хозяевам – и запомни, пожалуйста, на будущее, когда будешь говорить со мной, что я член Тайного совета.

Ричард сдвинул брови, и я понял, что он сожалеет об этой утрате хладнокровия передо мной. Его слова о том, что реформаторы не должны быть слишком самоуверенны, я счел намеком на новый заговор, затеваемый традиционалистами, о котором говорил лорд Парр. Тот самый, в котором мог быть замешан Бертано – кто бы это ни был. Но я не рискнул упоминать об этом.

Я встал и отвесил иронический поклончик.

– Как мне связаться с вами?

– Записка, отправленная в этот дом, попадет ко мне. Пока что здесь останется Стайс, хотя ему и кажется, что это место ниже его достоинства.

– Последний вопрос, сэр Ричард. Вы знаете, что Стивен Билкнап умер?

– Да. Я его душеприказчик.

– Его планы по возведению собственного монумента отклонены в Линкольнс-Инн.

Советник пожал плечами:

– Да, я слышал.

– Сэр Ричард, вы просили Билкнапа попытаться втереться ко мне в доверие? Прошлой осенью?

Рич посмотрел на меня с искренним недоумением.

– С чего бы это? Кроме того, я прекратил давать поручения Билкнапу. Его здоровье стало ненадежным.

Я посмотрел на тайного советника – он выглядел искренне удивленным. То, что делал Билкнап, похоже, никак не касалось этого человека. Впрочем, Рич был законченным лжецом.

– Пожалуйста, завтра, мастер Шардлейк, у нас мало времени. – Ричард тоже встал. – Теперь можешь забрать этого негодяя Барака и ту длинную жердину и убираться отсюда.

* * *

Стайс и Гоуэр стояли рядом, когда мы с моими помощниками втроем покидали дом. Я знал, что для Николаса и, возможно, для Джека такой смиренный уход ощущался как поражение. Нужно идти в Уайтхолл, подумал я.

Мы прошли по Темз-стрит. Все улицы после вечернего звона были пустынны. В теплую ночь открытые окна мерцали квадратами от зажженных внутри свечей. Мимо прошел какой-то городской чиновник в робе – путь ему по пыльной улице освещали факельщики.

– Должно быть, этому констеблю дали хорошую взятку, – злобно проговорил Барак, – какую могут себе позволить лишь такие, как Рич. Черт возьми, остаться бы мне один на один с этим Стайсом – я бы оторвал ему яйца! Он еще издевался: мол, лорд Рич сказал ему, что я когда-то работал на лорда Кромвеля – неужели Кромвель и правда подбирал людей с улицы, а не набирал достойных джентльменов?

– А тот другой болван, – откликнулся Николас, – вообще свихнулся! Он такое говорил…

Я посмотрел на его опухшее от синяков лицо и сказал:

– Извини, я не знал, что мы столкнулись с Ричем. Он ни перед чем не остановится.

Ученик обернулся ко мне:

– Это и в самом деле он? Тайный советник?

– Да, – сердито ответил Джек.

– Я знал, что у него плохая репутация.

– Мы с ним скрещивали клинки, – сказал Барак. – Его уже десяток раз следовало повесить. – Он повернулся ко мне и взорвался: – Какого хрена ему от вас надо?!

Я горько рассмеялся:

– Поверишь или нет: он предложил работать вместе. Николас, при тебе я не могу сказать больше. Это небезопасно.

– Значит, я должен рисковать жизнью и просто смириться с этим?! – горячо запротестовал Овертон. – И нельзя применить правосудие к этим мерзавцам?

Он безрассуден, подумал я, но, черт возьми, у него хватает мужества так говорить после того, как ему чуть не отрубили голову!

– Он не так уж не прав, – пробормотал Джек.

– Я не могу сказать больше, Николас, не нарушив клятву. Я и так рассказал Бараку больше, чем следовало, – вздохнул я и, чуть поколебавшись, добавил: – Здорово тебе досталось?

– Не считая первого удара по голове? Этот Гоуэр бил меня, когда я очнулся и пытался сопротивляться. Что за манера – бить человека, который не может ответить? Потом они сказали, что если я буду вести себя тихо, меня не тронут. У меня не было выбора. – Голос молодого человека немного дрожал, и я понял, что он испугался больше, чем хочет признать. – Скажите хотя бы одно, – попросил он. – Они выставили мою жизнь как условие сделки? Потребовали от вас что-то взамен?

– Нет, не беспокойся, Николас. Рич просто воспользовался тобой, как приманкой, чтобы я пришел поговорить. По сути, из этой встречи я извлек наибольшую выгоду.

– Ну, хоть этому можно порадоваться!

– Как твоя рана на груди?

– Заживает. Но нужно промывать эти порезы.

– Тогда иди прямо домой. – Я набрал в грудь воздуха. – Николас, когда ты пришел ко мне на работу, то не предполагал, что на тебя будут нападать или брать в плен всякие опасные мерзавцы. Пожалуй, лучше передать тебя какому-нибудь другому барристеру. С лучшими рекомендациями, обещаю.

К моему удивлению, парень рассмеялся:

– Это интереснее, чем юриспруденция!

Я покачал головой, вспомнив, как некоторые молодые джентльмены любят авантюры: их приучили считать это доблестью. И даже недавнее приключение не вышибло этого из моего подопечного.

Мы расстались в конце Темз-стрит.

– Так что случилось? – спросил Барак, когда Овертон ушел.

Я рассказал ему все, и он погладил свою бороду.

– Играем в жмурки… Что теперь будете делать?

– Пойду во дворец, попытаюсь встретиться с лордом Парром.

– Мне казалось, вам на сегодня хватит.

– Я должен немедленно сообщить о Риче. И то, что я сказал Николасу, касается и тебя, Джек, – добавил я. – Думаю, вам обоим следует уйти.

Мой помощник покачал головой:

– После такого – нет. Они меня разозлили.

– Точнее, затронули твою гордость. А помнишь, что ты говорил недавно? И как насчет Тамасин?

Барак нахмурился:

– Жена мною не командует.

– Джек…

– Я хочу довести это до конца. Кроме того, – добавил мой спутник более тихим голосом, – вам нужен кто-то в помощь. Вам не на кого положиться, всем этим придворным наплевать, что станет с вами. А что будет с моей работой, если вас убьют?

– Королева… – попытался возразить я.

– Она прежде всего предана своей семье, – раздраженно перебил меня Барак. – И королю, при всем своем страхе перед ним. Вам нужны люди, на которых можно положиться. И, конечно, вы можете положиться и на Ника. От него тоже есть толк. Подумайте об этом.

Он повернулся и пошел прочь, к дому. Теперь его походка стала пружинистой. Я понимал, что моего старого товарища разрывало между нынешней жизнью и прежними днями, и эта стычка нарушила равновесие. Страсть к приключениям в нем перевесила, как и в Николасе. Молча качая головой, я пошел в темноте к реке, чтобы взять лодку до Уайтхолла.

Глава 25

Я снова сидел в кабинете лорда Парра. Было уже поздно, далеко за полночь. В Уайтхолле было темно и тихо: все спали – кроме стражи, непрестанно обходившей коридоры, освещенные лишь тусклой свечой. Все великолепные декорации скрылись во мраке.

Когда я пришел, лорд Парр еще работал у себя в кабинете, ярко освещенном желтыми сальными свечами за закрытыми ставнями. Он вызвал Уильяма Сесила, который явился через несколько минут – должно быть, молодой человек ночевал во дворце. Когда я рассказал о своей встрече с Ричем, лорд Парр послал также и за королевой. Она в тот вечер была у короля, но уже вернулась в собственную спальню.

– С нею необходимо посоветоваться, – настоял старый лорд. – Это касается ее лично.

Теперь, сидя за столом, Уильям Парр выглядел изнеможенным.

– Ричард Рич, а? – Он покачал головой и криво усмехнулся. Старый царедворец в нем, наверное, забавлялся этим поворотом политического винта.

– Я подозревал, что за всем этим – убийствами и похищением книги – может оказаться Рич, – сказал я. – Но, похоже, на этот раз не так.

– Но если он доберется до «Стенания»… – начал Сесил.

– Да, – ответил Парр. – Он воспользуется им. Кампания против королевы может возобновиться. – Он посмотрел на нас обоих. – Ну, вы знаете поговорку, что лучше держать друзей рядом и врагов рядом. Будем работать с Ричем и держать его поблизости.

Послышался тихий стук в дверь, и на пороге появились Мэри Оделл и сестра королевы леди Герберт. Обе держали в руках свечи и отступили в стороны, пропуская между собой королеву. Как и ее сопровождающие, она была одета неформально, в зеленый с золотом восточный халат: у нее не было времени долго возиться с булавками и корсетами, необходимыми для полного облачения. Темно-рыжие волосы были скручены сзади под вязаным капором, а лицо под торопливо наложенными белилами было напряжено. Мы поклонились ей, и я вдруг ощутил, как задеревенела моя спина после долгого дня. Королева отпустила фрейлин.

– Что нового? – спросила она без предисловий. – Пожалуйста, скажите мне, что книга найдена!

– Пока что нет, племянница, – ласково сказал лорд Уильям. – Но есть другое… осложнение. Простите, что попросил вас присутствовать в столь позднее время, но дело не терпит отлагательств.

Он кивнул мне, и я снова рассказал всю историю – правда, опустив часть о том, что Стайс хотел прислать мне голову Николаса.

– Ричу ничего не известно про «Стенание», – заключил я. – Он полагает, что что-то компрометирующее вас, как и его, есть в записях Анны Эскью.

– И он не знает, что Милдмор у нас, – добавил Парр. – Шардлейк ловко его обхитрил.

– Тем не менее Рич негодяй. – Екатерина прошла мимо меня к окну, обдав меня шуршанием шелка и ароматом, и распахнула ставни. – Так жарко…

– Пожалуйста, Кейт, – настойчиво проговорил ее дядя. – Никогда не знаешь, кто подглядывает.

Королева обернулась к нам – на губах ее играла горькая улыбка.

– Да. Я на мгновение забыла: нужно следить за каждым своим движением. – Глубоко вздохнув, она села и по очереди посмотрела на каждого из нас. – Должны мы сотрудничать с Ричем?

– По крайней мере, должны притвориться, – ответил Парр. – Работать с его людьми, но постоянно следить за ними. Лишняя пара глаз в порту не помешает. – Он повернулся ко мне: – И эти сведения о Бойле тоже полезны.

– Но у кого же книги? – спросил Сесил. – У кого-то из четверых исчезнувших – Маккендрика, Кёрди, Вандерстайна и того презренного стражника Лимана? Или у кого-то совсем другого? Мы даже не знаем, живы ли пропавшие четверо. И на кого работают убийцы Грининга. Мы знаем только, что не на Рича.

– Я думаю, четверо пропавших – радикалы, стремящиеся вывезти из страны обе книги, – ответил я. – По тому, что анабаптисты устроили в Германии, мы знаем, на что они способны, даже если некоторые из них теперь отказались от насилия. Убийцами Грининга могли быть их сторонники, нанятые после внутреннего разлада. Как я говорил раньше, если б «Стенание» попало к консерваторам, им потребовалось бы только положить копию перед королем. – Ее Величество содрогнулась, но мне пришлось это сказать. – Я думаю, ответ знают люди Кёрди.

Лорд Парр покачал головой:

– Мы знаем границы участия Рича, но при дворе может скрываться кто-то еще желающий зла королеве, и он мог нанять одного или нескольких шпионов. – Он снова покачал головой: – Почти наверняка это член Тайного совета, я уверен. Но кто? И где книга сейчас?

– Мы по-прежнему не имеем представления, – отозвался я.

Лорд Уильям тяжело вздохнул:

– Хорошо, Шардлейк, поддерживайте связь с Ричем через человека по имени Стайс. Вы и Сесил можете сотрудничать с его людьми в розыске пропавших и наблюдении за портом. – Он склонился над столом и что-то написал на листке бумаги. – Это наши люди в таможне. Передайте список Стайсу и возьмите взамен их список. Наши люди знают только, что мы ищем кого-то, пытающегося незаконно вывезти какие-то рукописи.

Уильям Сесил обеспокоился:

– Здесь замешаны убийцы. Может случиться стычка, и, возможно, нам придется иметь дело с пропавшими людьми при их попытке сбежать. Если Стайс призовет нас, нам понадобится помощь. Также может случиться стычка с людьми Стайса, если найдется «Стенание». Сколько у вас крепких молодых парней?

– В моем окружении четверо, которым я доверяю, – ответил старый лорд. – Хотя, естественно, я ничего не скажу им про «Стенание».

– Я бы не хотела насилия, – сказала королева.

– Может не оказаться другого выбора, племянница, – печально ответил Парр. – Может быть, Шардлейку и Сесилу придется защищаться, и им понадобится помощь. – Он внимательно посмотрел на меня. – Что известно теперь вашему Бараку?

– Теперь все.

Лорд Уильям удивленно поднял брови.

– Мне пришлось ему сказать, – объяснил я, – когда я попросил проследить за мной на Нидлпин-лейн.

Дядя Екатерины задумался, после чего сказал:

– Значит, мы можем его использовать. А что ваш ученик, которого похитили?

– Ник знает совсем немного. Он проявил мужество, но еще очень молод. А у Барака есть обязанности перед семьей. Я бы не хотел подвергать обоих дальнейшей опасности.

– А сами они хотят помочь?

Я поколебался:

– Да. Они хорошие люди.

– Тогда они нам нужны.

Тут подал голос Сесил:

– Я знаю кое-что о Бараке, но этот молодой парень, этот…

– Николас.

– Ему в самом деле можно доверить такое? Кому он предан?

Я задумался:

– Думаю, никому, кроме меня.

– Вы можете за него поручиться в этом?

– Да, несомненно.

– А каково его происхождение? Его религиозные взгляды?

– Он из линкольнширских дворян. При дворе не имеет никаких связей. А что касается религии, то он как-то сказал мне, что хочет лишь следовать требованиям короля и считает, что другим должна быть обеспечена свобода совести.

– Даже папистам? – Тут в голосе Сесила послышалось неодобрение.

– Он сказал только это, – уточнил я. – Я не считаю своей обязанностью допрашивать своих служащих об их религиозных взглядах.

Лорд Парр пристально посмотрел на меня своими красными, усталыми, но по-прежнему пронзительными глазами и наконец принял решение:

– Включаем и парня. Расскажите ему всю историю. Он показал себя с хорошей стороны. Но теперь у него будет новая ответственность, поэтому заставьте его поклясться, что он будет хранить тайну о книге королевы. И с Барака тоже возьмите клятву.

– Похоже, в этом Николасе нет глубокой веры, – печально проговорила королева.

Я ответил с необычной дерзостью:

– Как я уже сказал, Ваше Величество, я не старался залезть ему в душу. У меня нет такого права. И по сути, у меня нет права подвергать его и Барака опасности.

Екатерина едва заметно покраснела. Лорд Парр нахмурился и раскрыл было рот, чтобы одернуть меня, но его племянница не дала ему этого сделать:

– Не надо. Мэтью имеет право сказать. Но… если ему и Сесилу поручается сделать это, то, конечно, чем больше у них людей, тем будет безопаснее.

Она взглянула на меня, и я медленно и неохотно кивнул.

Лорд Уильям нетерпеливо продолжил:

– Итак. Рич знает, что охота за еретиками закончена, но считает, что реформаторы еще не победили. Брат королевы был сегодня на заседании Тайного совета: Гардинер, Ризли и Пэджет снова шептались о чем-то в углу. Он расслышал, что они говорили о ком-то, кто вот-вот должен прибыть в Лондон.

– Не о Бертано ли, чье имя нас преследует? – живо спросил я.

– Мы понятия не имеем, – раздраженно ответил Парр. – Но если знает Пэджет, знает и король. – Он обратился к своей племяннице: – Сегодня вечером Его Величество ничего не говорил об этом?

Королева хмуро посмотрела на дядю:

– Нет. Он говорил только о приготовлениях к визиту адмирала д’Аннебо. А потом позвал музыкантов, и я ему пела. У него сильно болела нога.

Она отвела глаза: Екатерина очень не любила пересказывать, что говорил ее супруг. Но в последние месяцы она нуждалась в союзниках.

Лорд Парр встал.

– Хорошо, Шардлейк. Пошлите сообщение Ричу. Сесил поговорит с нашими людьми на таможне. А теперь мне пора поспать.

Он поклонился королеве.

– Спасибо, дядя, – тихо сказала она. – И вам, мастер Сесил. Мастер Шардлейк, задержитесь. Я хочу поговорить с вами. Мы можем немного пройтись по моей галерее, и Мэри Оделл может составить нам компанию. – По ее лицу промелькнула мимолетная горькая улыбка. – Всегда безопаснее быть с компаньонкой, когда я говорю с мужчиной, который мне не родственник.

Старый лорд бросил на меня колючий взгляд, и я понял, что он бы предпочел, чтобы все доверительные разговоры велись через него. Тем не менее они с Сесилом оставили нас, низко поклонившись Ее Величеству. Когда они выходили, я заметил за открывшейся дверью Мэри Оделл и сестру королевы. Сама она вышла и коротко переговорила с ними, оставив меня в кабинете одного, а потом вернулась и сказала:

– Пойдемте с нами.

Я вышел. Леди Герберт ушла, но Оделл осталась. Екатерина тихо проговорила:

– Мэтью, вы помните Мэри? Вы задавали ей вопросы на прошлой неделе.

– Да, – ответил я. – Дай вам Бог доброго вечера, миссис. Ваши сведения нам очень помогли.

Фрейлина кивнула. Ее полное лицо хранило серьезность – те, кто был приближен к королеве, как она, догадывались, что возникла какая-то новая опасность.

Екатерина провела нас по коридору мимо своих апартаментов, в широкий вестибюль, где у каждой из четырех дверей стояло по два-три стражника. Они отсалютовали королеве, и мы прошли в прекрасную галерею футов в двести длиной, темную, но с видом на реку через высокие застекленные окна с одной стороны. Один стражник взял из скобы на стене факел и по знаку Мэри Оделл поспешил вперед по галерее, зажигая канделябры, стоявшие через равные интервалы на столах, покрытых яркой турецкой тканью. Когда детали галереи стали виднее, я огляделся. Крыша была раскрашена голубым и золотым, на стенах виднелись картины на библейские и классические сюжеты, а несколько гобеленов сверкали золотой канителью. Через равные интервалы стояли на шестах клетки с птицами, на ночь накрытые тканью. Наконец стражник с поклоном удалился, а королева издала долгий вздох и, заметно успокоившись, обратилась к Оделл:

– Иди чуть позади нас, Мэри. Я хочу кое-что обсудить с мастером Шардлейком.

– Да, Ваше Величество.

Мы медленно двинулись по галерее. Через равные промежутки в стене находились ниши, наполненные редкими драгоценностями, выложенными на столах с каменными ножками: ящик с необычными золотыми и серебряными монетами, камни и минералы всевозможных цветов, несколько причудливых часов, чье тиканье звучало аккомпанементом нашему продвижению. Екатерина остановилась у стола, на котором лежали раскрытая книга и несколько листов бумаги с заметками, написанными ее почерком. Я уставился на них, и она посмотрела на меня с грустной улыбкой.

– Не беспокойтесь, Мэтью. Я изучаю испанский язык – это отвлекает и полезно для дипломатических встреч. Здесь всего лишь мои заметки. – Она осмотрела галерею. – Это мое любимое место во дворце. Здесь я могу спокойно говорить, а глаза отдыхают на сокровищах.

– Здесь много красоты, – согласился я.

– Часы напоминают мне, что, как ни безумны заговоры придворных и планы за этими дверями, время течет, не обращая на них внимания. – Ее Величество посмотрела мне в лицо своими зелеными глазами. – И приближает нас к суду.

Рядом закопошилась и запищала разбуженная шумом птичка. Королева подошла к клетке и сняла покрывало – и сквозь прутья на нас посмотрела хорошенькая желтая канарейка.

– Стыдно видеть ее в клетке, – осмелился сказать я.

Екатерина посмотрела на птицу.

– Все мы в клетке, Мэтью, в тюрьме этого суетного мира.

Я не ответил.

– Я хочу, чтобы вы искали спасения, Мэтью, – продолжала моя царственная собеседница. – Я уверена, что Бог должен призвать вас.

– Я не слышу Его, Ваше Величество, – признался я и некоторое время молчал в нерешительности. – Недавно я познакомился с другим юристом, его зовут Филип. Он из так называемых радикалов. Хороший человек. И все же в некотором смысле – зашоренный.

– Разве это зашоренность – искать веру, иметь веру?

– Может быть, я слишком строптив и своеволен для той веры, как ее понимаете вы и он. А по-вашему, это означает, что я проклят? – тихо спросил я.

Екатерина замерла в изумлении. Ее лицо казалось бледным в свете свечей. Наконец она мягко проговорила:

– Только Бог ответит в конце на такой вопрос. Но он держит всю радость истинной веры для тех, кто ее примет.

– Правда? – спросил я. – Я могу только гадать, так это или нет.

– Тогда зачем же вы делаете все это для меня? Я прошу от вас все больше и больше. Это ставит в серьезную опасность вас самого и тех, кто дорог вам. Я только что видела, как вы волнуетесь за тех, кто у вас работает.

– Да, это так. Но ведь Николас молод и безрассуден и ищет приключений, а Барак… – Я вздохнул. – Он уже не молод, но все равно безрассуден и стремится к приключениям.

Королева внимательно посмотрела на меня:

– А вы делаете это, потому что вас попросила я?

– Я делаю это для вас, из преданности вам, – тихо ответил я. – И потому, что если ваша сторона одержит верх, людям может быть позволена некоторая свобода совести и вероисповедания, потому, что подмастерьев, молодых дворянок и старых священнослужителей не будут сжигать заживо у столба за их личные верования на глазах у таких людей, как Рич и Гардинер.

Екатерина потупилась и через некоторое время прошептала:

– Вы хотите сказать: когда умрет мой муж?

И тут слова вдруг потоком полились из меня:

– Люди страшно запуганы, Ваше Величество. Они боятся, что за любую веру, которая может одобряться сегодня, через месяц их могут послать к столбу. Это ведет их не к вере, а к осторожному, полному страха фарисейству. Страха перед тюрьмой и костром, – тихо добавил я.

– Я тоже боюсь этого, – ответила моя собеседница. – Иногда в эти последние месяцы я бывала так поражена страхом, что еле могла встать с постели, не говоря уж о том, чтобы говорить и вести себя, как подобает королеве. – Она содрогнулась.

Мне страшно хотелось прикоснуться к ней, утешить ее, но я не смел этого сделать. Какое-то время мы молча стояли напротив огромного причудливого камина, где над пустой решеткой резвились высеченные на панелях геральдические звери. Мэри Оделл дожидалась в нескольких ярдах от нас, скромно сложив перед собой руки.

Наконец королева глубоко вздохнула.

– Моя семья надеется, что когда-нибудь я стану регентом при принце Эдуарде, – тихо проговорила она. – Если это случится, не будет никаких сожжений, никаких преследований. Правила управления Церковью будут пересмотрены, исчезнет смертная казнь. – Она сардонически улыбнулась. – Но Сеймуры, как дядюшки короля, считают, что у них больше прав на это. Хотя я уверена, они тоже захотят смягчить суровость законов. Одно время мы вместе противостояли Гардинеру и его сторонникам, но в будущем… Все в руках Божьих. – Ее голос зазвучал более страстно. – Я утешаюсь тем, что будущее в Его руках. Наш долг – быть Его прислугой на этой бедной, жалкой земле. – Она снова склонила голову. – Но я нарушила этот долг, когда из гордыни сохранила свою книгу вопреки советам архиепископа.

– А мой долг – вернуть собственность, украденную у благороднейшей леди, и призвать к ответу убийц. Это все, что я могу обещать, Ваше Величество. Я не могу обещать поисков веры.

– Это больше, чем сделало бы для меня большинство, – улыбнулась королева, а потом импульсивно подняла руку, словно собираясь коснуться моего локтя, но тут же уронила ее обратно.

Когда она заговорила снова, ее голос звучал ровно и даже несколько формально:

– Час уже очень поздний, Мэтью. Мэри может приготовить для вас комнату во внешних апартаментах, чтобы вы ушли завтра утром. Я знаю, у вас много дел.

* * *

Мне нашли место у ворот – большую комнату с тростниковой циновкой и удобной кроватью. Я спал крепко и проснулся поздно: солнце уже поднялось высоко, и с широкого двора за окном доносился говор людей. Было воскресенье, и звонили церковные колокола внутри дворцового квартала и за ним. Мне вспомнилось, что вчера состоялись похороны Билкнапа, о которых я совсем забыл. Интересно, пришел ли на них кто-нибудь? Что же касается его предсмертного злорадства – возможно, эта тайна умерла вместе с ним.

Я торопливо оделся: мне нужно было доставить сообщение Стайсу, а также я хотел поговорить с Николасом. Выйдя из апартаментов, я увидел людей, собравшихся с трех сторон двора у помещения королевской стражи. Слуги, придворные, чиновники – казалось, все сошлись в этом месте. Чуть поодаль я заметил Уильяма Сесила и протолкался сквозь толпу поздороваться с ним.

– Брат Шардлейк? – удивился он. – Вы пробыли здесь всю ночь?

– Да, мне предоставили ночлег, так как было очень поздно.

– Мне тоже часто приходится ночевать здесь. Но я скучаю по жене и детям. – Молодой человек грустно улыбнулся, а потом с любопытством посмотрел на меня. – Вы говорили с королевой?

– Да. В основном о религии.

– Она хочет, чтобы увиденный ею свет увидели все.

– Да, действительно, – согласился я и сменил тему. – Похоже, мастер Сесил, мы будем тесно сотрудничать и даже вместе встречать опасность.

Уильям серьезно кивнул:

– Да. Я не знал, что дело зайдет так далеко.

– И я. – Я с любопытством огляделся. – А зачем все тут собрались?

– Разве вы не знали? Когда король в своей резиденции в Уайтхолле, в воскресенье по утрам он устраивает торжественное шествие в церковь.

– Вместе с королевой?

– Да. Смотрите.

И я увидел, как из богато разукрашенной двери, ведущей в помещение королевской стражи, вышли несколько стражников и выстроились перед ней. Потом вышел другой отряд – королевских телохранителей в своих черных с золотом мундирах и с алебардами. За ними вышел король. Поскольку он был ближе ко мне, чем шедшая рядом с ним королева, я лишь мельком заметил ее по другую сторону этой огромной массы – мелькнуло ее яркое платье. Все, кто был в шапках, сняли их, и толпа издала приветственный рев.

Я взглянул на Генриха. Сегодня он был в официальном пышном наряде – длинной кремовой шелковой робе с куньим мехом на широких подбитых плечах. Он казался чуть менее ожиревшим, и я гадал, не затягивают ли его в корсет, когда он выходит на публику, – об этом ходили слухи. Огромные перевязанные ноги правителя были обтянуты черными рейтузами. Он двигался очень скованно, опираясь одной рукой на толстую трость с золотым набалдашником, а другую продев в руку телохранителя.

Король обошел двор, обернулся, чтобы улыбнуться толпе, и приподнял свою черную шапку, усыпанную мелкими бриллиантами. Однако я заметил, как плотно сжаты его губы, и увидел выступивший на красном лбу и щеках пот. Я мог лишь восхищаться его мужеством по-прежнему появляться перед толпой, демонстрируя свою способность ходить. Должно быть, это причиняло Генриху страшную боль. Он снова приподнял шапку – его маленькие глазки бегали по всему двору, и на мгновение мне показалось, что они задержались на мне. Затем король медленно двинулся дальше, на другую сторону двора, и вошел в двери Большого зала. За ним последовали высшие должностные лица и советники – я увидел в процессии бородатого Пэджета, худого рыжебородого Ризли и герцога Норфолкского в красной робе.

– Мне показалось, он на секунду посмотрел на меня, – шепнул я Сесилу.

– Я не видел. Думаю, он весь сосредоточен на том, чтобы удержаться на ногах. Как только он скроется из виду, его погрузят на коляску. – Уильям печально покачал головой.

– Как долго он еще протянет? – спросил я.

Молодой юрист нахмурился и придвинулся поближе.

– Не забывайте, мастер Шардлейк: предсказывать смерть короля – в любой форме – считается изменой.

* * *

Мы с Сесилом договорились, что я свяжусь с ним сразу, как только переговорю со Стайсом. Я снова нанял лодку к причалу Темпл, завидуя тем горожанам, которые после церкви сядут в другие лодки, чтобы прокатиться по реке в солнечный день, и, добравшись до берега, пешком направился к узким улочкам Амен-корнер, где, как мне было известно, жил Николас.

На стук мне открыл дверь молодой человек – с виду еще один ученик. Он как будто бы с неохотой повел меня к Овертону.

– Вы его наставник? – спросил этот юноша.

– Да.

– Ник попал в драку, – осторожно сообщил сосед моего ученика. – Он не говорит, что случилось, но я уверен, он не виноват…

– Да, я знаю. И он в самом деле не виноват.

Парень проводил меня вверх по лестнице и постучал в дверь. Открыл Николас. Он был в рубашке с развязанными тесемками, отчего была видна повязка у него на груди. Синяки на лице Овертона пожелтели и почернели, и вид у него был довольно жалкий.

– Как здоровье? – спросил я его.

– С виду хуже, чем на самом деле, сэр. А грудь заживает.

Я прошел вслед за ним в неопрятную комнату, всю покрытую толстым слоем пыли. На столе там стояли немытые тарелки, и повсюду были разбросаны книги по юриспруденции. Это вернуло меня в те дни четверть века назад, когда я сам был учеником – но все-таки я тогда был поопрятнее. Николас, очевидно, жил один, как и я в свое время. Мой отец не был достаточно богат, чтобы послать со мной слугу, а отец моего ученика предпочел никого не посылать с ним – несомненно, в качестве еще одного знака своего порицания. Ник предложил мне единственный стул, а сам сел на не застеленную кровать. Я задумчиво рассматривал его. Он обладал мужеством и сообразительностью, но также и безрассудной показной храбростью юности. Но в том, что ему можно доверять, я теперь не сомневался.

Я заговорил:

– Николас, вчера ты увидел, что дела, которыми я занимаюсь, касаются высочайших лиц страны. Персона, на которую я работаю, по положению еще выше Рича.

Парень вытаращил глаза:

– Это сам король?!

– Нет, не так высоко. Николас, однажды ты рассказывал мне о религиозных распрях, которые разорили эту страну. И сказал, что хотел бы прекратить их все, чтобы тебя оставили в покое и ты не вмешивался бы в веру других. Я бы тоже этого хотел. Но дело, по которому я сейчас работаю, касается распрей при дворе. На одной стороне те, кто хочет сохранить мессу, и даже те, кто хочет вернуть папу. На другой – те, кто хочет покончить с остатками католических обрядов. Участие в этой борьбе может привести к пыткам, убийству и сожжению. Некоторых уже привело.

Овертон молчал. Я видел, что мои слова произвели на него впечатление.

– Вы так и не сказали мне, на кого работаете, – наконец проговорил Николас.

– И не могу, пока ты не поклянешься держать это в тайне.

– А Джек работает с вами?

– Да. Он настоял.

– И вам нужна еще помощь?

– Да.

Молодой человек невесело улыбнулся.

– Раньше никто никогда не просил у меня помощи.

– Я совершенно честно предупреждаю: для тебя может быть лучше остаться в стороне. Не потому, что я сомневаюсь в твоем мужестве или преданности, а из-за опасности. Как я говорил вчера, я могу устроить тебя к другому барристеру. Николас, ты не должен думать только о себе. Подумай о родителях, о наследстве, о твоем будущем джентльмена. – Я улыбнулся, подумав, что это тронет ученика, как ничто другое.

Его реакция меня удивила. Он заговорил с внезапной злобной горечью:

– Мои родители! Я говорил вам, сэр, почему приехал в Лондон. Мой отец – и мать – хотели женить меня на девушке, которую я не любил. Вы знаете, я отказался…

– Да, и поэтому тебя послали в Лондон изучать право. Уверен, когда твое обучение закончится, твои родители перестанут сердиться и, возможно, даже начнут уважать тебя за твой поступок.

– Никогда, – горько сказал Овертон. – Отец сказал мне, что если я не женюсь по его выбору, он лишит меня наследства. Он послал меня изучать право, чтобы убрать меня с глаз долой. И мать тоже, она в этом деле еще свирепее, чем отец. Она сказала, что раз я отказываюсь жениться по их выбору, то я не мужчина и не сын ей. Так что наследства у меня не будет. – Он злобно посмотрел на меня.

– Это очень жестоко. Но слова, сказанные в гневе…

Молодой человек покачал головой:

– Они не шутили. Я видел это по их лицам, когда они говорили мне это. Хорошо помню ту внезапную слабость, когда я понял, что они меня не любят. – Ник вдруг закашлялся, и я подождал, когда он прокашляется. – Мать с отцом уже наняли юристов, чтобы узнать, как не допустить меня к имуществу. Они передадут его моему кузену, молодому хлыщу, который женится хоть на одноногой карлице, если она принесет ему богатство. Нет, мастер Шардлейк, они серьезно взялись за дело. – Он потупился и стал разглаживать простыню на неубранной постели. – Я их единственный ребенок. Это моя беда, как и их.

– У меня тоже ни братьев, ни сестер. Да, в этом есть своя тяжесть, хотя мне никогда не было так тяжело, как тебе.

Николас обвел взглядом комнату, посмотрел на неряшливые книги по юриспруденции.

– Иногда право казалось мне интересным, хотя порой это напоминает крыс, грызущихся в мешке. Дело Изабель Слэннинг…

Я улыбнулся:

– К счастью, такие случаи редки. А какие дела тебе кажутся интересными?

– Такие, где можно посочувствовать клиенту, где видишь, как можно исправить несправедливость.

– Нельзя помогать только тем, чье дело ты одобряешь. Однако в осеннюю сессию, возможно, ты сможешь ассистировать мне по делам в Суде по ходатайствам.

Парень состроил гримасу.

– Мужичье судится с джентльменом, который является их естественным правителем?

– Разве не все имеют равные права прибегнуть к закону, как они должны иметь равные права на свои религиозные воззрения?

Николас пожал плечами.

– Возможно, ты увидишь все по-другому, если поработаешь над такими делами, – добавил я.

– Не знаю. Сейчас я хочу одного – активной жизни в стремлении к благородной цели. Даже если это означает новое похищение. – Овертон улыбнулся, и его большие зеленые глаза засияли.

– Хочешь чего-нибудь осмысленного?

Он поколебался, а потом сказал:

– Да, мне нужно что-то осмысленное.

Теперь я понял, что Николасу была нужна жизнь в приключениях еще и для того, чтобы избавиться от воспоминаний о том, что сделали его недостойные родители. Я вспомнил историю, как он дрался с кем-то на мечах из-за проститутки, и подумал: если этот парень не найдет нужных ему приключений со мной, он может найти их где-нибудь еще и закончит с мечом в брюхе. А если он будет со мной, я смогу направлять его и сдерживать саморазрушительные порывы, которые заметил в нем.

– Ты думаешь, дело, которому я служу, справедливо? – спросил я.

Ник серьезно ответил:

– Если оно положит конец преследованиям, которые я вижу с тех пор, как приехал в Лондон, то да.

– Чтобы я сказал тебе, на кого я работаю, и рассказал детали всего этого дела, ты должен сначала поклясться клятвой джентльмена, что не скажешь об этом никому – никому на свете.

– У меня здесь нет Библии.

– Хватит твоего слова.

– Тогда клянусь.

– Мой наниматель – благородная леди, Ее Величество королева Екатерина.

Овертон вытаращил глаза:

– Скелли говорил мне, что вы выполняли для нее юридическую работу.

– Я знал ее еще до того, как она стала королевой. Это добрая и великодушная леди.

– Многие говорят, что у нее неприятности.

– Да. Она в беде. Но она никого не преследует.

– Тогда я помогу вам.

– Спасибо. Но, Николас, делай все как я скажу, осторожно, без всякого героизма.

Молодой человек покраснел под своими синяками:

– Хорошо.

Я пожал ему руку:

– Тогда спасибо.

Глава 26

Я пошел из Амен-корнер обратно на Нидлпин-лейн. В свете дня узкий переулок выглядел еще грязнее и противнее – на стенах старых домов облупилась штукатурка, а из сточной канавы посредине воняло мочой. Было воскресенье, однако у таверны с флагом стояли на солнцепеке люди, жадно глотая пиво из деревянных кружек. Среди них я увидел пару ярко накрашенных девиц в платьях с глубоким вырезом. Указом короля этой весной Саутваркские бордели были закрыты, но хотя проституция и так была запрещена в Сити и нарушение запрета могло привести к порке, многие шлюхи перебрались на северный берег реки. Одна девица, сильно навеселе, поймала мой взгляд и закричала:

– Не гляди на меня так, горбун, я уважаемая леди!

Мужчины посмотрели на меня, и некоторые захохотали.

Не обращая на них внимания, я постучал в дверь дома с зелеными ставнями, отметив про себя, что дом этот был новым и крепким. Стайс тут же открыл мне.

– Вы быстро вернулись.

– У меня сообщение для вашего хозяина. – Я кивнул ему за спину. – Мне лучше войти, а то я привлекаю внимание этих у таверны.

– Это просто болваны, они всегда орут на прохожих.

Одноухий посторонился, и я вошел в пустую комнату. Когда Стайс закрыл дверь и подошел к столу, моя рука инстинктивно сжала нож. Он же сел с наглой улыбкой. Меч, которым этот человек чуть не убил Николаса прошлой ночью, лежал на столе – видно, с утра Стайс начищал его. На остром как бритва клинке сияло солнце. На столе также стоял кувшин с пивом и несколько оловянных кружек.

– Никаких обид, а, мастер Шардлейк? – заговорил Стайс. – Все мы служим тем, кому обязались служить. – А потом вдруг спросил резким голосом: – У вас готов ответ моему господину?

– Да, – ответил я. – Те, на кого я работаю, согласны сотрудничать в розыске пропавших людей и записей Анны Эскью. Я буду держать с вами связь. У нас есть еще один человек, юрист по имени Уильям Сесил, который наблюдал за портом. Вот список людей, которым заплатили, чтобы они следили, если кто-то попытается тайно вывезти рукопись. – Я протянул нашему новому сообщнику копию списка.

Тот быстро пробежал список глазами и кивнул.

– Что ж, похоже, вместе мы перекрыли порт и таможню.

– Сколько человек там у вас?

– Мы платим двум старшим чиновникам. – Стайс написал внизу листка два имени, оторвал полоску с ними и дал ее мне.

– Сэр Ричард сказал, что Бойл ждет посылку. Будем надеяться, мы успеем.

– Аминь!

– Одно важное условие, мастер Стайс. Если какая-либо из сторон получит известие о грузе, то моментально предупреждает другую.

– Разумеется. – Одноухий улыбнулся и развел руками. – Кстати, если придется драться – например, с оставшимися людьми Грининга, если они вернутся, – сколько человек вы сможете выставить?

– Как минимум двоих. И, вероятно, еще двоих-троих.

– Первые двое – это Барак и тот молодой парень?

– Да.

Стайс одобрительно кивнул:

– Оба ловкие ребята.

– Сесил, наверное, наберет еще.

– А у меня трое, включая Гоуэра, с которым вы вчера познакомились. Сейчас он присматривает за портом. Я уверен, мой хозяин примет ваши условия. – Мой собеседник рассмеялся. – Кто бы мог подумать, когда вы пришли вчера, что мы будем работать вместе… Садитесь, выпьем пива!

Я неохотно сел за стол напротив него. Чем больше я узна́ю об этих людях, тем лучше. Я не сомневался, что если к ним попадет «Стенание», Рич предаст нас в то же мгновение.

Стайс налил мне пива и откинулся на спинку стула. Я прикинул, что ему, должно быть, было лет двадцать пять. Он был хорошо одет – из-под рукава его камзола снова виднелась кружевная манжета вроде той, которую он порвал при неудавшемся налете на жилище Грининга. У него было красивое суровое лицо, хотя и изуродованное поврежденным ухом. Я удивился, почему он не отращивает волосы, чтобы скрыть обрубок.

Он же заметил мой взгляд и поднес руку к уху:

– Не могли не заметить, а? Привлекает взгляды, как, пожалуй, и ваша спина. Я этого не стыжусь – сие случилось в честном поединке с одним паршивым псом, который засомневался в моем происхождении. А в делах, которые мне порой поручает мастер Рич, это показывает людям, что со мной шутки плохи.

– Давно вы работаете на Рича? – поинтересовался я.

– Два года. Я приехал из Эссекса, где у сэра Ричарда много владений. Земли моего отца примыкают к его, и отец послал меня в Лондон попытать счастья. А сэр Ричард искал молодых джентльменов без связей, но склонных к приключениям. – Одноухий снова улыбнулся.

Еще один молодой джентльмен, подумал я, как Николас, в поисках приключений. И все же Стайс, как я догадался, пойдет на все вплоть до убийства, чтобы возвыситься на службе у Рича. Несомненно, потому тот и взял его.

Он рассмеялся:

– Святая Мария, сэр, у вас такой мрачный вид! Сэр Ричард говорил, что у вас манеры лицемерного лютеранина, хоть вы и не лютеранин.

– Надеетесь сделать у Рича карьеру?

– Надеюсь. Сэр Ричард честен с теми, кто ему служит. Это всем известно.

Теперь рассмеялся я:

– Мне бы и в голову не пришло слово «честность», когда речь заходит о нем.

Стайс пренебрежительно махнул рукой:

– Вы говорите о сделках при королевском дворе. Никто из больших людей не ведет себя честно с другими такими же. Но сэр Ричард известен тем, что его люди привязаны к нему, и он отплачивает им за это. – Он прищурился над своей кружкой. – Надеюсь, то же самое можно сказать и о королеве и ее людях. Вы на кого работаете? Сэр Ричард говорил мне, что, наверное, на лорда Парра, ее дядю.

Я не хотел втягиваться в такой разговор и потому поставил кружку и резко встал.

– Я сообщу вам, если будут какие-то новости. А вы сообщайте мне домой, на Чансери-лейн.

Одноухий шутливым жестом поднял кружку:

– Я знаю, где это.

* * *

Я решил предупредить Филипа Коулсвина о последнем повороте в деле миссис Слэннинг, но подумал, что лучше сделать это после завтрашнего обсуждения ее жалобы с казначеем Роулендом, и пошел домой. В моем распоряжении были остатки воскресенья, а у меня еще оставалось два дела.

Сначала я зашел в свой кабинет и написал письмо Хью. Я сообщил ему последние новости и рассказал о своем участии в грядущих торжествах в честь приезда адмирала д’Аннебо, а потом предупредил его, что Джон Бойл – опасный человек и что его следует избегать, и посоветовал Кёртису больше не писать мне о нем. Так, подумалось мне, я, по крайней мере, не вовлеку в это дело еще и Хью. Запечатав письмо, я положил его в сумку, чтобы отправить завтра из Линкольнс-Инн.

Затем я спустился вниз. В доме стояла тишина. Джозефина отпросилась у меня погулять со своим молодым человеком, и я охотно отпустил ее, поэтому знал, что ее нет. Никого не было и на кухне – там на столе лишь горела сальная свеча, чтобы легче было развести огонь для приготовления пищи. Я вышел и зашел в конюшню, где Тимоти энергично убирался в стойлах. У дверей уже лежала куча старой соломы и конского навоза.

– Дай вам Бог доброго дня, хозяин, – сказал он.

– И тебе, Тимоти, – кивнул я в ответ. – Не забудь оставить навоз для огорода миссис Броккет.

– Да. Она дала мне фартинг за хорошую кучу.

– Ты не подумал еще раз о том, чтобы пойти в подмастерья? Я мог бы поговорить с конюшим в Линкольнс-Инн, какие места есть у кузнецов.

По лицу подростка пробежала тень.

– Я бы предпочел остаться здесь.

– Ну, я хотел, чтобы ты подумал об этом хорошенько.

– Да, сэр, – ответил Тимоти, но без особого энтузиазма, и опустил голову.

Я вздохнул.

– Ты не знаешь, где мастер и миссис Броккет?

– Они пошли прогуляться. Миссис Броккет попросила меня присмотреть за свечкой на кухне и зажечь другую, если эта станет догорать.

– Хорошо.

Значит, дома никого. В том, что я собирался совершить, не было ничего противозаконного, и все же я не хотел, чтобы меня увидели за этим.

– Утром принесли письмо, приходил курьер, – добавил Тимоти. – Я был с ними на кухне. Не знаю, от кого письмо, но они оба встревожились. Выгнали меня с кухни, а чуть погодя сказали, что пойдут прогуляться. Мастер Броккет был мрачен, а бедная миссис Броккет, похоже, плакала.

Я нахмурился, гадая, в чем тут могло быть дело, а потом сказал:

– Тимоти, у меня есть одна важная работа. Ты не мог бы сделать так, чтобы в течение часа меня никто не беспокоил? Если кто-то придет, скажи, что меня нет.

– Хорошо, сэр.

– Спасибо.

Я поднялся наверх, отпер сундук у себя в спальне и с тяжелым сердцем посмотрел на книги внутри. Некоторые были включены в новый запретный список и должны были быть переданы городским властям в ратуше до девятого августа. После этой даты обладание любой из этих книг влекло тяжелые кары. С тяжелым сердцем я взял свой экземпляр Нового Завета в переводе Тиндейла и некоторыми старыми, двадцатилетней давности, комментариями на Лютера. Эти книги были моими друзьями в мои прежние реформаторские дни – одну из них мне подарил сам Томас Кромвель. Но, учитывая мою нынешнюю службу королеве, не говоря уже о ссоре с Изабель Слэннинг, я решил, что будет определенно лучше тайно сжечь эти фолианты, чем отдавать их, чтобы мое имя не попало в какой-нибудь список сдавших запрещенные книги.

Я отнес книги вниз, зажег новую свечу от той, что горела на кухне, и пошел в ухоженный Агнессин огород за домом. Там была большая железная жаровня, на которой сжигали сорняки и прочий огородный мусор. Она была наполовину заполнена побуревшей, высохшей на недавнем солнце травой и ветками. Я взял сухую веточку, зажег ее от свечки и бросил на жаровню. Быстро вспыхнуло и затрещало пламя. Со вздохом взяв первую книгу, я стал вырывать из нее листы и бросать их в огонь, глядя, как черные готические буквы, которые я когда-то так внимательно читал, чернеют и сворачиваются. Мне вспомнилась Анна Эскью, ее высушенная огнем кожа, и я содрогнулся.

* * *

На следующее утро, в понедельник, я пришел в контору рано: мне нужно было кое-что наверстать. Когда явился Барак, я рассказал ему о своем разговоре с Николасом и о встрече со Стайсом. Сказав, что пока нам не надо ничего делать – только ждать известий от Сесила, – я спросил:

– Как Тамасин?

– Только и делает, что говорит о завтрашнем дне рождения. Придут все соседи. Вы знаете, какие эти женщины. – Джек пристально посмотрел на меня: – Думаю, она забыла о своих подозрениях насчет моей деятельности. Надеюсь, она будет и дальше забывать, а? – Он поднял руку, и я увидел, что повязки на ней нет и швы сняты. – Я готов к действиям.

* * *

Позже в это же утро я перешел залитый солнцем Гейтхауз-Корт и зашел к казначею Роуленду. Старик, как всегда, сидел за столом; ставни на его окне были прикрыты. Он поздоровался со мной коротким кивком.

– В субботу я ждал вас на похоронах Билкнапа. Не знал, придете ли.

– На самом деле я просто забыл, – признался я.

– Как и все прочие. Были только я и проповедник. Что ж, брат Билкнап лежит теперь под плитой в часовне, как и многие другие, лишь с датами рождения и смерти на ней. Он не заслужил мавзолея.

– Бедный Билкнап.

– О нет! – возразил Роуленд. – Богатый Билкнап. Много же ему дало под конец его богатство… – Я промолчал, и он обратился к кипе документов у себя на столе. – Люди секретаря Пэджета прислали мне новые подробности визита французского адмирала в следующем месяце. Событие будет еще значительнее, чем я думал. Я покажу вам переписку. Но сначала, – казначей понизил голос, – мне придется потратить время на этот нонсенс. – Он вытащил из кипы на столе письмо и пододвинул его мне – это была жалоба Изабель, две страницы, исписанные ее аккуратным мелким почерком. Как я и ожидал, она обвиняла меня в сговоре против нее с Филипом Коулсвином, ее братом и архитектором Адамом – «из порочной злобы», поскольку она принадлежит истинной религии, а мы еретики.

– Это совершенный вздор, – сказал я. – Она сама выбрала эксперта.

– Он радикал?

– Нет. Обвинение в ереси, которое она сочинила во время инспекции, перепугало его до смерти. Как я и сказал, это совершенный вздор.

Роуленд издал свой обычный смешок, напоминавший скрип ржавых петель, как будто у него в горле открывались и закрывались двери.

– Я верю вам, брат Шардлейк. Прошло много лет с тех пор, как вы якшались с радикалами, и не так давно мы говорили, как вы стали осмотрительны. Хотя вчера вас не было на мессе.

– Неотложное дело. На следующей неделе я буду.

Казначей откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня, поглаживая свою длинную белую бороду черными, как и у меня, от многолетней работы с чернилами пальцами.

– Вы словно притягиваете к себе неприятности, сержант Шардлейк, сами того не зная. Как вы закончили дело с этой сумасшедшей?

– Не повезло. У всех барристеров случаются такие клиенты.

– Это верно. Я рад, что не участвую в этом вздоре. А что Коулсвин – он радикал?

– У него репутация реформатора.

Роуленд бросил на меня колючий взгляд.

– Миссис Слэннинг пишет, что вы ходили к нему на ужин.

– Один раз. Мы подружились, потому что нас обоих довело поведение наших клиентов. Брат миссис Слэннинг – такой же досадный клиент, как и она сама. А она узнала о моем визите, потому что несколько вечеров шпионила за домом Коулсвина. Это дает вам представление об этой женщине.

– Она пишет, что ее брат сошелся с Коулсвином, потому что оба посещают одну и ту же радикальную церковь.

– Это вполне обычно для юристов и их клиентов.

Мой собеседник согласно кивнул и сложил руки домиком.

– Кто представляет ее интересы теперь? Мы знаем?

– Винсент Дирик из Грейс-Инн. Вчера он заходил ко мне, чтобы забрать документы.

Роуленд нахмурился:

– У него дурная репутация. В суде он раздует эту теорию заговора. Вероятно, и жалобу он подстроил.

– Говорит, что нет, что это была идея Изабель. И в этом я ему верю. Но он не сможет удержать ее от дальнейших заявлений в суде.

– Думаете, она может пожаловаться в Грейс-Инн на Коулсвина?

– На это она не имеет права. Он защищает не ее интересы.

Казначей задумался.

– Хорошо. Попытаюсь прекратить это. Напишу миссис Слэннинг, что нет никаких свидетельств обоснованности ее жалобы, и предупрежу о законе против диффамации. Это должно ее отпугнуть, – сказал он самодовольно, хотя я подозревал, что такое письмо только еще больше разозлит Изабель. – А вы, мастер Шардлейк, – продолжал он с сердитым раздражением в голосе, – больше не суйтесь в это дело. Я не хочу, чтобы вы оказались замешаны в религиозных спорах, когда в следующем месяце вам предстоит представлять на торжествах наш инн.

– Если хотите, я могу не участвовать в церемониях, – любезно предложил я.

Наградив меня неприязненной полуулыбкой, Роуленд покачал головой:

– О нет, брат Шардлейк, вы исполните свой долг. Я уже сообщил ваше имя. А теперь посмотрите вот это. – Он протянул мне другой ворох бумаг. – Подробности торжеств.

Я просмотрел их, вспомнив, как Пэджет и королева говорили о заказанных для нее драгоценностях и новых нарядах для фрейлин. И все же я вытаращил глаза, увидев масштаб запланированного. Адмирал поднимется по Темзе двадцатого августа с дюжиной галер. Корабли короля, встречавшиеся с этими галерами в сражении ровно год назад, должны выстроиться вдоль Темзы от Грейвсенда до Дептфорда, приветствуя его. Король примет гостя в Гринвиче, на следующий день адмирал по реке поднимется к Лондонскому Тауэру, а потом проедет верхом по улицам Лондона. Во время этой процессии лондонские олдермены и главы гильдий – и другие, включая старших юристов от всех судебных иннов, – выстроятся вдоль улиц, приветствуя его, все в своих лучших робах. Я закрыл глаза, вспоминая, как год назад стоял на палубе «Мэри Роуз», глядя на эти самые галеры, стрелявшие в наш флот.

– Ничего себе, а? – сказал Роуленд – даже его, похоже, это слегка потрясло.

– Да, мастер казначей.

Я стал читать дальше. Адмирал пробудет в Лондоне два дня и двадцать третьего верхом отправится в Хэмптон-Корт. По пути его встретит с приветствием принц Эдуард, лорды, дворянство и тысяча всадников. На следующий день он отобедает с королем и королевой, а потом в Хэмптон-Корте будут колоссальные празднества. И снова потребуется мое присутствие, как одного из сотен на заднем плане.

– Понимаю, это все, чтобы произвести на него впечатление. – Я положил бумаги на стол.

– Великие церемонии всегда были в духе нашего короля. От вас потребуется лишь стоять рядом в богатом облачении, как декорация, как фон. У вас есть золотая цепь для таких церемоний?

– Нет.

– Тогда добудьте одну поскорее, пока их все не распродали.

– Я буду готов.

– Хорошо, – сказал Роуленд. – А я напишу миссис Слэннинг. – Он сделал себе пометку, а потом взглянул на меня и устало сказал: – Постарайтесь держаться подальше от всяких злоключений, сержант Шардлейк.

* * *

Несмотря на предупреждение Роуленда, в тот день я вывел из конюшни Бытие, поехал в Грейс-Инн и спросил там, как найти контору Филипа Коулсвина. В его помещении, которое он делил с другим барристером, царил порядок, и я понял, что теперь буду смотреть на собственную контору как на царство хаоса. Меня отвели в кабинет к Коулсвину, который тоже был безукоризненным – все бумаги там были аккуратно разложены по полочкам. Сам же хозяин кабинета положил перо и встал, чтобы поздороваться.

– Брат Шардлейк, приятная неожиданность! Насколько я понимаю, миссис Слэннинг вас уволила. Сегодня утром я получил известие, что ее новый представитель – брат Винсент Дирик.

– Да. – Я приподнял брови. – Я знаком с Дириком.

– Я тоже – с его репутацией. – Мой коллега вздохнул. – В его письме говорится про ее планы поднять шум о том, что якобы мы с вами и ее брат сговорились с экспертом, потому что все мы еретики. Он также сообщает, что она написала на вас жалобу в Линкольнс-Инн.

– Сегодня утром я имел об этом беседу с казначеем и пришел заверить вас, что он считает жалобу глупостью, каковой она и является. Но также хочу предупредить вас насчет Дирика: он настырен и не очень разборчив в средствах.

– Я подумал, что, может быть, Дирик надеется поднять шум насчет этих обвинений в еретическом заговоре и запугать меня и, возможно, мастера Коттерстоука, чтобы прийти к соглашению. – Филип покачал головой. – Но мы оба знаем, что ничто на земле не приведет их к соглашению.

– Казначей Роуленд велел мне держаться подальше от этого дела, особенно потому, что я назначен на мелкую роль в церемонии встречи французского адмирала в следующем месяце.

– Тогда я вам тем более благодарен, что зашли. Я вчера говорил с Эдвардом Коттерстоуком об этих последних обвинениях. Он не сдвинулся ни на дюйм. Даже вышел из себя, когда я рассказал ему о последней выходке его сестры. И сказал странную вещь: на худой конец, у него есть нечто такое, что уничтожит Изабель.

– Что он имел в виду?

– Бог его знает. Он сказал это в злобе и отказался объяснять. Сказал лишь, что это не имеет отношения к данному делу, и быстро сменил тему.

– А Изабель как-то говорила, что ее брат совершил страшные вещи. Может быть, из-за этого они так и ненавидят друг друга?

– Не знаю, – сказал Коулсвин и покачал головой.

– Помните старика-слугу, который встревожился их поведением на инспекции? Он по-прежнему присматривает за домом?

– Да. Но, мастер Шардлейк, вам лучше последовать совету вашего казначея и оставить это дело.

– Я все равно не останусь в стороне, если в суде примут эти обвинения. Названо мое имя.

– Но вы же не радикальный реформатор – вам нечего бояться.

– А вам? – напрямик спросил я.

Филип не ответил, и я продолжил:

– Изабель Слэннинг раздует скандал, какой только сможет. А что, если она на суде попросит вас через Дирика поклясться, что месса преображает хлеб и вино в тело и кровь Христовы?

– Сомневаюсь, что суд такое позволит.

– А если?

Коулсвин закусил губу.

– Не уверен, что смогу это сделать.

– Вот этого я и боялся, – тихо сказал я. – Прошу вас подумать хорошенько, Филип. Это будет признанием в ереси. Подумайте, что станет не только с вами, но и с вашей женой и детьми. Со всеми, кто с вами связан. Даже со мной.

Лицо моего собеседника напряглось.

– Думаете, я уже не размышлял об этом, не мучился этим? Я постоянно молюсь, пытаясь понять для себя Божий промысел!

Я посмотрел на его честное встревоженное лицо и понял, что Филип Коулсвин, несмотря на все свои достоинства, может поставить под угрозу других, чтобы спасти – как он думает – свою душу. И тихо проговорил:

– Подумайте также, чем Божий промысел может обернуться для нас остальных.

* * *

Ни в тот день, ни в следующий от Стайса ничего не было. Вечером должен был состояться праздник по случаю дня рождения Джорджа. Погода переменилась, похолодало, и с запада набежали тучи. Фермерам пригодился бы дождь для урожая, но я знал, что Тамасин хочет пораньше провести вечеринку в саду.

Я пришел в начале пятого. Было по-прежнему сухо, но небо помаленьку нахмуривалось. Маленький домик выглядел безукоризненно. Стол в гостиной был накрыт белой скатертью, на которой стояли сплюснутые с боков графины с пивом, среди которых я увидел и несколько графинов с вином. Вокруг были расставлены оловянные кружки, а в ухоженном садике был установлен другой стол со сластями. Человек пятнадцать, мужчин и женщин, в основном за тридцать, все в лучших нарядах, стояли и разговаривали – это были соседи Бараков, а также клерки и стряпчие из Линкольнс-Инн с женами. К несчастью, родственников не было, поскольку отец Тамасин бросил ее еще в детстве, а мать умерла. Мне вспомнился рассказ Джека про свою встречу с матерью на улице – сам он больше об этом не вспоминал. А затем я увидел Гая – он стоял несколько в стороне с кружкой пива.

Барак и Джейн Маррис ждали еще гостей, разнося туда-сюда графины и следя, чтобы кружки оставались полными. Хозяин дома явно чувствовал себя немного неловко в такой непривычной роли. Тамасин держала на руках Джорджа в белой рубашечке и чепчике, показывая его гостям, чтобы те подходили и восхищались. Николас тоже был здесь в своем самом ярком камзоле, привлекая внимание некоторых гостей своими поблекшими синяками. Миссис Барак надела свое лучшее платье из желтого шелка. Я налил себе кружку пива и отошел в сторонку. Тамасин улыбнулась мне и протянула руку.

– Мастер Шардлейк, – чопорно обратилась она ко мне, – спасибо, что пришли. – Друзья мои, – произнесла она с гордостью, – это начальник моего мужа, сержант королевского суда!

Я покраснел, когда все посмотрели на меня. Как я ни любил Тамасин, налет снобизма в ее натуре иногда смущал меня. У нее за спиной я увидел, как Барак подтолкнул Николаса и подмигнул мне. Я склонился над Джорджем, который уставился на меня бессмысленными глазенками.

– С днем рождения, малыш! – коснулся я его пухлой щечки.

– Спасибо, что пришли, – тихо повторила Тамасин, – и за то, что сделали для нас за все эти годы.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – Лучше?

– В добром здравии и настроении. – Оглядев комнату, хозяйка дома удовлетворенно улыбнулась. – Наша вечеринка проходит хорошо.

Я ощутил укол совести при мысли, как мы с Джеком обманываем ее, и сказал:

– Мне нужно поговорить с Гаем, он остался в одиночестве.

– Хорошая мысль.

Я подошел к своему старому другу.

– Что, Мэтью? – нейтрально спросил он.

– Тамасин говорит, что ей лучше.

– Да, все идет так, как должно. А как у тебя дела? – Врач пристально посмотрел мне в глаза.

– Неплохо.

– Рука у Джека заживает. Как и рана на груди у юноши. Оба избежали заражения.

– Я знаю.

И тут Малтон тихо спросил:

– А это дело, в котором их ранили, как оно – разрешилось?

Я замялся. Мне не хотелось врать еще и ему.

– Так я и думал, – тихо сказал он. – Это в духе Джека. Сорок лет я внимательно наблюдаю за людьми – это часть моего ремесла. Думаю, Тамасин что-то заподозрила, когда его ранили, хотя теперь, кажется, успокоилась. Но она ждет ребенка, Мэтью, и в прошлом потеряла одного. Если что-то случится с Джеком…

– Гай, – с неожиданным жаром сказал я, – иногда человек выполняет долг, дает клятву, и иногда, чтобы выполнить клятву, ему нужна помощь!

– Мэтью, я лишь знаю об одной твоей привязанности, которая позволяет тебе подвергать себя – и других – опасности. Я думал, королева выпуталась из беды, в которую попала раньше, но, возможно, я ошибаюсь. Что ж, это ее дела, не мои. Я согласен, человек должен отдавать долг чести. Но когда он вовлекает других, то должен думать и о них.

– Гай…

Я ощутил что-то на руке и, взглянув вниз, увидел большое водяное пятно на рукаве. С неба стали падать крупные капли, и Барак скомандовал:

– Все в дом! Пошли, женушка, спрячь Джорджа!

Мы все вошли в дом, а дождь превратился в ливень. Несколько женщин помогли Джейн спасти сласти, пока те не промокли. Когда мы оказались в гостиной, я оглянулся, ища Гая, но тот исчез.

Глава 27

Я пробыл там еще немного. Снаружи непрестанно стучал дождь, а потом до нас донеслись раскаты грома. Отсутствие Гая не осталось незамеченным. Я сказал Тамасин, что ему стало нехорошо, и вскоре ушел сам. Гроза закончилась, и когда я шел домой, в воздухе пахло сыростью и странной свежестью, несмотря на хлюпающую под ногами отвратительную бурую слизь из грязи и нечистот.

Придя домой, я услышал из кухни женские рыдания. В прихожей со смущенным видом стоял кавалер Джозефины Эдвард Браун, вертящий в руках шапку.

– В чем дело? – резко спросил я. Эдвард казался мне порядочным молодым человеком. Если это он чем-то обидел мою служанку…

– Это любезная Броккет, сэр, – торопливо ответил Браун. – Мы с Джозефиной вернулись и нашли ее в смятении на кухне. Простите, что жду в вашей прихожей, сэр, но Джозефина меня выставила.

– Ладно.

Я пошел к женщинам. Агнесса Броккет сидела за столом без чепца, обхватив голову руками, а рядом с ней сидела Джозефина. Когда я вошел, Агнесса подняла голову, и спутанные ореховые волосы упали ей на лицо.

– Что стряслось? – спросил я.

Молодая служанка ответила:

– Миссис Броккет получила ужасные новости от родственников, сэр. Когда мы с Эдвардом вернулись, я увидела, что она плачет. Все будет хорошо, я позабочусь о ней.

Агнесса посмотрела на меня:

– Извините меня, я лишь глупая женщина…

– Где Мартин? – спросил я.

– Отправился в город, сэр. – Миссис Броккет с заметным усилием попыталась взять себя в руки, вынула носовой платок и вытерла глаза. – Ему не очень понравился доставленный от мастера Дава хлеб, и он отправился с жалобой. Пожалуйста, не говорите, что видели меня такой, мастер Шардлейк.

– Я бы хотел знать, что случилось, Агнесса.

Женщина глубоко вздохнула и повернулась к Джозефине. Та растерянно посмотрела на меня, и тогда Агнесса тихо сказала мне:

– У нас есть сын, сэр. Наш единственный ребенок, и он попал в беду. Его дела пошли плохо, и сейчас он в долговой яме в Лестере.

– Печально это слышать, – ответил я.

Броккет покачала головой:

– Он был такой красивый, очаровательный мальчик… У него были такие планы выйти в люди в этом мире!

Я сел напротив нее.

– В этом нет ничего плохого.

Впервые за все время, что знал Агнессу, я увидел, как она нахмурилась.

– Мартин так не считает. Он думает, что каждый должен занимать свое место на социальной лестнице. Он всегда был строг с Джоном – думаю, потому мальчик и покинул дом так рано. – Она быстро взглянула на меня. – Но я не хочу плохо говорить о муже, сэр. Несмотря на свою строгость, он всегда души не чаял в Джоне.

– Как ваш сын попал в тюрьму, Агнесса? Может быть, как юрист, я смогу вам помочь…

Миссис Броккет грустно покачала головой:

– Слишком поздно, сэр. Джону удалось убедить нескольких инвесторов в Лестере ссудить ему денег, чтобы купить земли, принадлежавшие старым монастырям. Он хотел придержать их, пока цены на землю не вырастут.

– Они ссудили деньги без залога? – удивленно спросил я.

Агнесса печально улыбнулась:

– Джон, если захочет, может очаровать птиц на деревьях. – Но тут ее лицо вновь омрачилось. – Но цены на землю продолжили падать, кредиторы потребовали долг, возбудили иск, и весь прошлый год он просидел в лестерской тюрьме, где и останется, пока не выплатит долг.

– Печально это слышать, – повторил я.

– Мы с Мартином выслали ему денег – в том страшном месте, если у тебя нет средств на еду и одежду, останется только умереть от голода и холода. Он старается понемногу выплатить долг. Но это двадцать фунтов. Теперь Джон написал, что посланное не покрывает даже процентов и кредиторы говорят, что долг вырос. – Она покачала головой. – Боюсь, теперь он так и умрет в тюрьме. Прошлой зимой у него была закупорка в легких, а следующая зима там… – Она прервалась. – Пожалуйста, не говорите Мартину, что я говорила с вами, сэр. Это стыдно, а он такой гордый и не хочет, чтобы другие знали о нашей беде…

Я поднял служанке руку.

– Как хотите, Агнесса. Но, возможно, я мог бы что-то сделать…

– Нет, сэр, пожалуйста! Мы уже консультировались с юристом, и он сказал, что ничего сделать нельзя. Не говорите Мартину, – настойчиво умоляла женщина. – Ему будет… очень больно.

– Что ж, ладно. Но подумайте о моих словах. Я помогу, если смогу.

– Спасибо, сэр.

По тону Агнессы я понял, что она ничего не скажет мужу.

* * *

На следующее утро я пришел в контору рано, поскольку надо было наверстать упущенное по нескольким делам. Снова стояла жаркая и солнечная погода. Дома, когда я вставал, мне, как всегда, прислуживал Броккет. На лице его не было никаких признаков, что что-то случилось, и я понял, что Агнесса так ничего и не сказала ему о нашем разговоре.

Когда я уходил, Джозефина попросила позволения поговорить со мной. Я провел ее в гостиную.

– Агнесса Броккет просила меня поблагодарить вас за вашу вчерашнюю доброту, – сказала девушка. – Она попросила меня, потому что… ей стыдно.

– Ей нечего стыдиться.

– Она думает, что есть. И Мартин рассердится, если кто-то еще узнает. Это ранит его гордость, – добавила служанка с ноткой презрения в голосе.

– Я все думал, почему Броккет так редко выходит из дому, разве что на прогулки.

– И Агнесса никогда не покупает новую одежду.

– Наверное, все их деньги уходят на сына. И, Джозефина, это заставило меня снова подумать о том случае, когда ты застала Мартина за поиском чего-то в моих ящиках. Не собирался ли он в минуту отчаяния прибегнуть к краже?

– И я вчера подумала о том же, сэр.

– Это могло бы быть объяснением. Но у меня ничего не пропало, и ты не думаешь, что он потом снова занимался этим.

– Нет, сэр, не думаю. Я следила за ним. – Девушка едва заметно улыбнулась. – Думаю, он знает об этом. Наверное, поэтому он меня и невзлюбил.

– Ну, если это случилось в минуту безумия и никакого вреда причинено не было… Но такая ситуация не может продолжаться. Продолжай присматривать, хорошо? Сейчас у меня голова занята другим, но когда будет время, мне придется решить, как лучше поступить.

Джозефина улыбнулась, обрадованная заданием.

– Можете положиться на меня, сэр.

* * *

В конторе все уже работали – Барак и Скелли сидели за своими столами, а Николас раскладывал документы по ящикам, что уже давно следовало сделать. Не считая укоризненного взгляда Джона на опухшее лицо Овертона, все было как обычно в сентябре – я работал со своим персоналом, подготавливая дела для новой судебной сессии.

Но спокойствие продолжалось недолго. В полдень в дверь моего кабинета вошел Барак и закрыл за собой дверь.

– Появился Стайс, – серьезно сказал он.

Я отложил перо.

– Здесь?

– Да. Говорит, что есть новости. Привести его?

– Да. И заодно Николаса.

Стайс самоуверенно вошел ко мне в кабинет. Он был, как всегда, хорошо одет и с мечом у бедра – до последнего дюйма молодой джентльмен. Я не предложил ему сесть, и он посмотрел на нас троих с циничной ухмылкой.

– Снова все в сборе, а? – Он взглянул на Овертона. – У тебя пара прекрасных фонарей.

– Они проходят. Моя физиономия по крайней мере через несколько дней придет в норму, а твоя – никогда, – огрызнулся мой ученик.

Стайс рассмеялся, но поднес руку к уху.

– Что ж, я выполняю свою часть сделки. – Он обратился ко мне: – Есть новости с таможни. Похоже, птички готовы попасть в наш капкан.

– Пропавшие? – Я не смог сдержать волнения.

– По крайней мере четверо из них.

Я переглянулся с Бараком. Из кружка Грининга в живых осталось только четверо, но Стайс не знал, что Элиас убит, а Милдмор у нас.

Он продолжал:

– Вчера из Антверпена прибыл белингер[39] с грузом шелка – думаю, для торжеств в честь французского адмирала. С голландским экипажем. Теперь они загрузились шерстью, чтобы отплыть обратно завтра, а ночь проведут у причала Соммерса. Мой человек на таможне говорит, что утром появились четверо, заявив, что у них дела в Антверпене и куплены места на этом корабле. Один голландец, один шотландец и два англичанина. Тот человек известил меня. Все четверо соответствуют описаниям Кёрди, Маккендрика, Вандерстайна и Лимана из окружения королевы. – Худое лицо Стайса горело возбуждением. – Хотя, конечно, они назвались другими именами. Никаких следов Милдмора и подмастерья. Им было сказано, что они могут отправиться сегодня в десять вечера. – Он улыбнулся. – Так что в этой охоте мы опередили вашего приятеля Сесила.

– Это не соревнование, – спокойно ответил я. – Если прибытие этих четверых записано на таможне, я не сомневаюсь, что сегодня об этом узнают и наши люди.

– Разве десять вечера – не странное время для отплытия за границу? – спросил Николас.

Стайс, похоже, был доволен собой.

– Я велел своему человеку в таможне сказать, что столько времени понадобится для оформления бумаг. Уже стемнеет, и их будет легче схватить. Нужно будет только дождаться их у причала Соммерса. Будет тихо, все работы уже закончатся. Если повезет, схватим их всех. Будем надеяться, признания Эскью окажутся у них в багаже или, скорее, у одного из них на себе.

«И «Стенание» тоже», – подумал я, и мое сердце забилось чаще.

– А зачем было сообщать нам? – спросил Стайса Барак. – Вы можете схватить их сами.

– Затем, что сэр Ричард держит свое слово, приятель. – Наш одноухий собеседник улыбнулся и пожал плечами: – И, как вы сказали, ваши люди, наверное, все равно узнают об этом сегодня. Кроме того, если мы схватим их на причале, могут возникнуть неприятности. Я велел людям на таможне не вмешиваться, сказал, что это частное дело сэра Ричарда, но команде голландского корабля может не понравиться, что мы схватили их пассажиров, особенно если все они еретики.

– Команда, наверное, в это время будет пить в городе, – сказал Барак.

– На борту все равно останется человека два, не меньше, – ответил Стайс. – Чтобы сторожить и помочь погрузиться пассажирам. И эти четверо могут, конечно, привести свою охрану.

Мне пришлось согласиться с ним.

– Да, но остается вопрос о двоих, убивших печатника.

– Если на причале начнется драка, разве это не привлечет внимание? – спросил Николас.

– Может быть, – согласился Джек. – Но если вокруг машут мечами и участвует много людей, посторонние могут смотреть на это, но вряд ли вмешаются.

– Согласен, – сказал Стайс. – Я могу привести вечером еще двоих, кроме Гоуэра. Вы сможете прийти втроем?

Овертон и Барак кивнули, после чего Ник посмотрел одноухому в глаза.

– И я пошлю записку Сесилу, – сказал я. – Может быть, он раздобудет кого-нибудь еще.

Стайс ненадолго задумался. Я гадал, не обдумывает ли он ситуацию, когда его команда окажется в меньшинстве, если Уильям Сесил приведет больше людей и между нами возникнет стычка. Потом он снова улыбнулся.

– Оденьтесь в темное. Мы можем надеяться на захватывающий вечер.

– Я должен проследить, чтобы эти люди были взяты живыми, – добавил я. До меня вдруг дошло, что Рич может предпочесть, чтобы все знающие о записях Анны Эскью были навсегда устранены.

– Конечно. Сэр Ричард и ваш друг Сесил, несомненно, захотят допросить их всех. Если только те не решат погеройствовать и оказать сопротивление. Помните: они фанатики. – Теперь Стайс говорил серьезно.

– Да, – согласился я. – Если только они не окажут сопротивления.

– Значит, в девять у причала Соммерса. Я был там и заплатил начальнику, чтобы напротив голландского корабля поставили большую пирамиду из пустых бочек. Мы спрячемся за ней: это идеальная мера, чтобы застать их врасплох. Сначала встретимся на Нидлпойнт-лейн в восемь, к девяти добираемся до причала и прячемся там. Сегодня нет луны, так что будет темно. Когда они придут, то не поймут, что на них напали.

– Вы хорошо все спланировали, – неохотно признал я.

Наш одноухий сообщник отвесил картинный поклон и снова посмотрел на нас троих. Барак встретил его взгляд с каменным лицом, а Николас – сердито.

– Приходите, сэр, – проворчал ему Стайс. – Никаких обид, как я уже сказал мастеру Шардлейку. Вы хорошо зарекомендовали себя для деревенского парня.

– В равном бою, мастер Стайс, один на один, я способен на большее, – заявил Овертон.

– Кто знает… Но мы теперь на одной стороне.

– Пока что, – спокойно сказал Николас.

* * *

В тот вечер мы встретились с Бараком у Николаса и втроем пошли в город. Вечер был прекрасный – солнце медленно садилось, освещая легкие облака на темнеющем небе. С запада потянул прохладный ветерок. Я посмотрел на своих товарищей. Лицо Джека было напряжено и встревожено, а на лице Ника застыла холодная решительность. Я тихо сказал ему:

– Сегодня никакого геройства. Не поддавайся на выпады Стайса и не подвергай себя риску без необходимости.

– Я не подведу вас, сэр, – заверил меня ученик и, чуть-чуть помолчав, добавил: – Я понимаю, как это опасно. И понимаю, что нужно следить за нашими союзниками так же внимательно, как за врагами.

– Если они враги. Мы даже не уверены, что «Стенание» у них. Но должны это выяснить.

– Сегодня выясним.

Я кивнул. Я не мог выразить, как мне было радостно, что в этот день Овертон и Барак со мной. Я не мог представить своих перспектив, оказавшись между группой религиозных фанатиков и сворой людей Рича. От Уильяма Сесила пришло сообщение, что он присоединится к нам в доме Стайса с двумя сильными бойцами из окружения лорда Парра. Я догадывался, что от самого Сесила в бою будет мало проку, как и от меня, так что в командах Стайса и моей должно было быть по четыре боеспособных человека.

Мы свернули на Нидлпойнт-лейн, миновали таверну, у которой опять стояли завсегдатаи, и постучали в дверь дома с зелеными ставнями. Нам открыл Стайс. За столом сидел коренастый Леонард Гоэур и еще двое – рослые молодые парни с мечами. Они выглядели, как сказал бы Барак, подходяще.

Стайс был оживлен и воодушевлен. Он с шутливым поклоном представил нас двоим своим новым бойцам:

– Это сержант Шардлейк, представляющий интересы одной персоны, также заинтересованной в том, чтобы писания миссис Эскью были уничтожены. И его люди, Барак и мастер Овертон. Овертон и Гоуэр несколько дней назад подрались, как можете видеть по состоянию лица этого молодого человека.

Николас бросил на него равнодушный взгляд:

– Мне уже наскучили ваши подначки, сэр. Сейчас не время для глупых шуточек.

– Совершенно верно, – поддержал его я.

Одноухий подручный Рича пожал плечами:

– Просто безобидная шутка.

Снова послышался стук в дверь. Стайс опять открыл ее, и вошел Уильям Сесил, а с ним – два могучего сложения человека чуть постарше, чем двое приведенных одноухим. Как и все мы, они были в темных нарядах. Сесил глубоко вздохнул и окинул собравшихся холодным взглядом, какой, наверное, направлял на собрание коллег-юристов. Стайс ощерился на него.

– Молодой мастер Сесил! Недавно мне характеризовали вас как многообещающего человека на службе у известной персоны.

Ответ Уильяма прозвучал просто и незатейливо:

– Я понял, что вы Стайс, человек сэра Ричарда. Мне сказали, что у вас… примечательная внешность.

Одноухий бросил на него сердитый взгляд, но кивнул, и Сесил спросил:

– Мы все идем на причал Соммерс-Ки?

– Да. – Стайс выглянул в окно. – Уже почти стемнело. Мы доберемся туда к девяти, спрячемся за бочками и будем ждать. Когда они придут, мы бросимся на них, схватим и приведем сюда вместе с их пожитками. Вполне вероятно, рукопись, которую мы ищем, окажется у кого-то из них за пазухой, а не в багаже. Еще один мой человек ждет близ причала с лошадью и большой крытой повозкой. Мы свяжем всех и заткнем им рты, чтобы молчали по пути сюда. И если придется – пристукнем.

– Мы должны действовать быстро и согласованно, – сказал Барак.

– Разумеется. А если какие-нибудь караульные спросят, что мы делаем, у меня есть печать сэра Рича. – Стайс посмотрел на Сесила. – Но если они окажут сопротивление и кто-то будет убит, то это не наша вина. А если также появятся убийцы печатника и мы их убьем, вы согласны, что потеря будет не велика?

– Договорились, – холодно сказал Уильям и указал на пустую каминную решетку. – А если мы найдем у них какую-либо рукопись, то немедленно сожжем в камине. Тоже согласны?

Стайс заколебался, но Сесил спокойно продолжил:

– Я полагаю, ваш хозяин предпочел бы, чтобы никто не заглядывал в то, что мы найдем. На случай, если там могут оказаться какие-то опасные для него материалы. – Он поймал взгляд одноухого.

Я восхищался его холодной рассудительностью. Ричу не понравилось бы, если б даже его собственные люди увидели записи о том, как они с Ризли пытали Анну Эскью. Несомненно, тайный советник захотел бы найти в записях казненной что-либо компрометирующее королеву, и я позволил ему думать, что там может быть что-то такое, но, как он сам сказал мне, сейчас не это было для него главным. Несомненно, Сесил надеялся, что мы сможем быстро сжечь все рукописи, какие найдем, включая «Стенание», если окажется, что оно находится у оставшихся членов кружка Грининга. А поскольку последний вырвал титульный лист, когда на него напали, я надеялся, что по внешнему виду рукописи не будет ясно, кто ее автор.

– Значит, готовы? – спросил Барак.

– Да, – согласился Стайс.

– Тогда пошли.

Глава 27

(продолжение)

Мы вдесятером направились по Темз-стрит, все в темном и большинство с мечами. Только что пробил вечерний звон, и немногочисленные прохожие сторонились при виде нашего грозного отряда. Один сторож с опаской вышел нам навстречу спросить о наших намерениях, но Стайс высокомерно сказал:

– По делу сэра Ричарда Рича, тайного советника, – и показал золотую печать.

Сторож поднял фонарь, чтобы рассмотреть ее, и с поклоном пропустил нас.

Мы прошли мимо Лондонского моста. В построенных вдоль него четырехэтажных домах зажигали свечи. Вода стояла высоко, отлив только начинался, и мы слышали шум реки у широких каменных опор моста. Лодкам было опасно «шмыгать под мостом», и из-за этого причалы для торговли с другими странами располагались сразу за ним, ниже по течению. В торговый сезон, как сейчас, они тянулись вдоль берега между мостом и Тауэром линией мачт примерно в четверть мили. За причалами стоял длинный ряд складских помещений. На фоне неба я увидел длинные скелетообразные руки кранов на причале Биллингсгейт, а Тауэр, тоже за причалами, в последних лучах солнца казался странным серым призраком.

Мы свернули на Ботолф-лейн к порту и пошли тихо, то и дело спотыкаясь, так как у нас не было фонарей. Из некоторых домов доносился шум веселья, хотя уже пробил вечерний звон – это были нелегальные пивные и бордели для сошедших на ночь на берег моряков. Власти предпочитали не трогать эти заведения.

Мы подошли к причалам и длинному ряду кораблей. Здесь было особенно тихо после шума окружающих улиц. На мгновение мне послышался какой-то звук, как будто в переулке, из которого мы вышли, чья-то нога наткнулась на камень. Я оглянулся, но увидел лишь темный проход. Мы с Бараком переглянулись: он тоже это услышал.

Стайс повел нас к вымощенному камнем причалу, держась поближе к пакгаузам. За причалами на высокой воде покачивались корабли – низкие, тяжелые одно– и двухмачтовые торговые суда, выстроившиеся корма к носу и привязанные толстыми канатами к большим каменным швартовым тумбам, с туго свернутыми парусами. В одной-двух каютах виднелось мерцание свечки. Теперь, с возобновлением торговли с Францией и Шотландией и закупкой предметов роскоши для встречи адмирала, днем у причалов кипела работа. Вдали на реке блестели волны, светились фонари в лодках, отражаясь в воде…

Мы подошли к длинному штабелю бочек в три бочки высотой, укрепленному канатами.

– Теперь не разговаривать, – прошептал Стайс. – Прячемся за ними.

По одному мы нырнули в темноту. Я присел на корточки между Сесилом и Стайсом и стал смотреть в промежуток между двумя бочками, из которых сильно разило вином. Напротив нас стоял на якоре двухмачтовый белингер, приземистое тяжелое судно для доставки тонн тридцати груза через Северное море. На его борту было написано: «Антверпен». На палубе была небольшая надстройка с открытыми окнами, и внутри двое моряков в льняных рубахах играли в карты при свете фонаря. Это были мужчины средних лет, но крепкого сложения.

Лицо Сесила рядом со мной слегка напряглось. «Это не совсем обычный род занятий для него, – подумал я. – Интересно, боится ли он возможной драки под своей холодностью?» Я шепнул ему:

– Мне что-то послышалось в переулке, когда мы входили в порт. Как будто кто-то споткнулся о камень.

Молодой юрист встревоженно обернулся ко мне:

– Вы хотите сказать, за нами следили?

– Не знаю. Барак тоже слышал. У меня возникло странное ощущение…

Стайс с другой стороны от меня повернулся к Джеку, который занял позицию рядом с ним.

– Ты слышал? – спросил он.

Тот кивнул.

Глаза одноухого сверкнули в темноте.

– Пару раз мне показалось, что за домом на Нидлпин-лейн наблюдают. Но мне не удалось никого поймать за этим.

– Мы никогда точно не знали, что убийцы Грининга были связаны с этими анабаптистами, – сказал Сесил. – Что, если здесь замешана третья сторона, о которой нам неизвестно?

– Тогда, возможно, сегодня мы о ней узнаем, – ответил Стайс. – А теперь тихо, прекратить разговоры – только наблюдаем.

Мы просидели за бочками, скрючившись, изрядную часть часа. Моя спина и ноги болели, и мне пришлось сменить позу. И тут все мы напряглись при звуке шагов и голосов. Наши руки схватились за мечи и кинжалы, но это были всего лишь двое моряков – они пьяно шатались, двигаясь вдоль причала, а потом поднялись на борт корабля в отдалении. Если не считать случайно доносившихся криков из таверны и плеска волн у бортов кораблей, то все было тихо.

Потом я снова услышал шаги, на этот раз тихие и ровные, и из другого узкого переулка слева от нас показалось желтое свечение фонаря. По нашему ряду пронесся шепоток.

– Их четверо, – прошептал мне в ухо Стайс. – Похоже, наши. Вы и мастер Сесил держитесь в тылу, а сражаться оставьте нам.

И тут со стуком шагов и отчетливым лязгом вынимаемых из ножен мечей все они выскочили из-за бочек. Мы с Уильямом с кинжалами наготове последовали за ними.

Четверо людей были застигнуты совершенно врасплох. Поднятый фонарь осветил четыре удивленных лица. Они совпадали с описаниями у меня в памяти: высокий, крепко скроенный мужчина за тридцать с квадратным лицом, вероятно, был шотландским священником Джеймсом Маккендриком, полный человек среднего возраста – торговцем Уильямом Кёрди, а поджарый белобрысый голландец – Андресом Вандерстайном. Четвертый, высокий парень двадцати с лишним лет, несомненно, был Майклом Лиманом, сбежавшим стражником королевы. Это был тренированный боец, и я также вспомнил, что Маккендрик был раньше солдатом. Кроме пузатого, как многие преуспевающие торговцы, Кёрди, все, похоже, могли постоять за себя.

Все четверо мгновенно пришли в себя и выхватили мечи, собираясь дать бой. Кроме Уильяма Кёрди, который держал фонарь и теперь положил его, только светловолосый был обременен багажом – большим мешком, который он бросил на камни. Но против них было восемь бойцов – Стайс и его команда, два человека Сесила, Барак и Николас. Они рассыпались и окружили четверых, которые, как и я, поглядывали на корабль из Антверпена. Двое моряков теперь вышли из каюты и стояли у ограждения, глядя на происходящее. Потом из трюма к ним поднялся еще один.

– Опустите мечи! – крикнул Слайс. – Нас больше. Вы арестованы за попытку вывезти бунтарскую литературу!

Белобрысый что-то крикнул по-голландски морякам на палубе. Один из людей Стайса попытался ударить его мечом, но удар был отбит, а трое с корабля ловко соскочили с палубы на причал, и у каждого из них тоже был меч. Мое сердце упало – число бойцов теперь почти сравнялось.

Один из людей Сесила обернулся и замахнулся мечом, но тем самым подставил спину голландцу, который быстро проткнул его своим клинком. Наш боец вскрикнул и выронил меч на камни. Тогда Вандерстайн повернулся к остальным и вместе с тремя своими соотечественниками начал медленно отступать на корабль. Я посмотрел на упавшего – теперь не оставалось сомнений, что мы имеем дело не с неумелыми богословами, а с серьезными, опасными противниками.

– Отсечь их! – завопил Стайс.

Через мгновение на причале завязалась схватка: звенели мечи, клинки сверкали в свете фонаря… Я рванулся было вперед, но Сесил удержал меня за руку.

– Нет! Нам нужно остаться живыми, нужно завладеть книгой.

Шумная схватка у корабля продолжалась. На палубу соседнего судна вышел сторож и вытаращился на происходящее. Уильям Кёрди, слабейший из беглецов, неловко бросился на Гоуэра, который, забыв о соглашении брать наших противников по возможности живьем, рубанул его мечом по шее, чуть не отрубив ему голову напрочь. Кёрди упал на камни замертво.

Насколько я мог видеть, оставшиеся в живых беглецы успешно отбивались, медленно и целенаправленно пятясь к «Антверпену». Мы не должны были позволить им подняться на борт. Я подошел ближе к схватке, хотя в слабом свете фонаря мог разглядеть лишь быстро двигавшиеся силуэты, белые лица и сверкание клинков. Стайс получил косой удар по лбу, но продолжал сражаться с залитым кровью лицом и ударом в живот свалил одного из моряков. Я сделал еще шаг, но Сесил снова удержал меня:

– Мы только помешаем!

Я взглянул на него. Лицо Уильяма по-прежнему было холодным, но окаменелая поза сказала мне, что он напуган. Он смотрел на мертвого человека лорда Парра, который ничком лежал на камнях в луже крови.

Николас и Барак схватились со стражником Майклом Лиманом, который действительно оказался грозным бойцом. Он попытался оттеснить их от центра боя к маленькому проходу, где мы укрывались.

– Я могу сделать хоть это! – сказал я, бросаясь к мешку Вандерстайна, который без присмотра валялся на земле. Схватив этот мешок, я бросил его Сесилу. – Вот! Присмотрите за ним! – И с этими словами я выхватил кинжал и бросился туда, где Лиман, с большой ловкостью орудуя мечом, продолжал оттеснять Барака и Николаса к проходу, нанося могучие удары и парируя их выпады: благодаря многолетним тренировкам ему это было легко. Его целью было, очевидно, отделить двоих противников от остальных, чтобы позволить Маккендрику и Вандерстайну подняться на борт. Бой рядом с «Антверпеном» продолжался, сталь звенела о сталь.

Я замахнулся кинжалом, чтобы вонзить его Майклу сзади в плечо. Услышав за спиной шаги, он полуобернулся, и в это время Овертон поразил его в предплечье, а Джек повернул свой меч плашмя и нанес ему сильный удар в затылок. Стражник, как мешок с картошкой, рухнул у прохода, а Барак и Николас устремились к основному сражению.

Теперь нас было пятеро против четверых – Вандерстайна, Маккендрика и двух оставшихся голландских моряков. Остальная команда, как я надеялся, выпивала в таверне. Внезапно один из моряков умудрился запрыгнуть обратно на корабль и протянул руку Вандерстайну, который, хотя уже и получил рану в ногу, прыгнул за ним, оставив на причале только одного моряка и шотландца.

Оказавшись на палубе, Андрес Вандерстайн и моряк перерубили мечами швартовы, удерживавшие корабль у причала, после чего моряк достал длинный шест и оттолкнулся. «Антверпен» неуклюже отделился от причала, и его тут же подхватило течение.

– Простите, братья! – крикнул Андрес двум своим оставшимся товарищам. – Уповайте на Бога!

– Остановить их! – завопил Стайс.

Но было поздно: «Антверпен» уже плыл по реке. Подхваченный течением, он быстро удалялся, вовсю раскачиваясь на волнах. Двое человек на палубе пытались управлять им, чуть не перевернув попавшуюся на пути лодку, которой еле удалось отгрести в сторону. Поток ругательств разнесся над водой, когда корабль направился на середину реки. Я увидел поднятый парус.

Оставшийся голландец и Маккендрик теперь стояли спиной к реке. Поняв, что положение безнадежно, они опустили мечи.

– Бросьте оружие на землю! – крикнул Стайс.

Они повиновались, металл зазвенел по камням, и одноухий подручный Рича махнул своим бойцам, чтобы те опустили оружие. Я посмотрел на четыре лежащих ничком тела: голландского моряка, Кёрди, одного из людей Сесила и, чуть поодаль, у прохода между бочками, Лимана.

– Он мертв, – сказал Барак.

Сторожа на соседних кораблях смотрели на происходящее вытаращив глаза и что-то оживленно говорили на непонятных языках, но Джек оказался прав: они не захотели вмешиваться в схватку на мечах, в которой участвовала дюжина человек. Один из них закричал нам что-то по-испански, но мы пропустили его слова мимо ушей. Однако другие члены команды уплывшего судна могли вернуться из таверны. Я посмотрел на Вандерстайна и Маккендрика. Встретив мой взгляд, голландец проговорил по-английски с сильным акцентом:

– Подданный Фландрии. Не подлежу вашим законам. Вы должны нас отпустить.

– Плевать я хотел! – закричал Стайс. – Ваши трупы этой ночью будут плавать в реке!

Его голову и плечи заливала кровь из раны, и в свете фонаря он был похож на демона из театральной мистерии.

Андрес, похоже, оробел, но Джеймс Маккендрик заговорил дерзко, звенящим голосом проповедника, со своим сильным шотландским акцентом:

– Вы проиграли! Мы знаем, что книга, написанная Анной Эскью, у менеера Вандерстайна. Она у него, а не в этом мешке. Вот почему мы отправили его на корабль. Вы проиграли! – повторил он торжествующе.

Стайс бешено повернулся к Сесилу:

– Нужно перехватить этот корабль!

– На каком основании? – отозвался Уильям резким и властным голосом. – За экспорт еретической литературы? Тогда через день все узнают о книге. Перехват иностранного торгового судна может вызвать дипломатический скандал, а это нам сейчас нужно меньше всего.

Наш одноухий сообщник вытер лицо окровавленным рукавом, а потом посмотрел на мешок в руках у Сесила.

– А может быть, он врет! Может быть, она там! – Он выхватил мешок у юриста, вывалил его содержимое на землю и пододвинул фонарь, чтобы осмотреть все вещи.

Я помог ему перебрать вещи, но, кроме смены одежды, голландской Библии и кошелька с монетами, там ничего не было. Стайс швырнул кошелек и, выругавшись, встал.

– Обыскать этих! – крикнул он, указывая на Маккендрика и голландца. Двое его людей схватили их и грубо обыскали под нашими с Сесилом внимательными взглядами, после чего вернулись к своему начальнику с двумя кошельками.

– Больше ничего, – сказал один из них.

– Загляните внутрь! – велел их предводитель.

Они развязали шнурки кошельков и заглянули туда. Воспользовавшись моментом, шотландец вдруг прыгнул вперед и схватил свой меч. Рядом стоял Леонард Гоуэр. Застав его врасплох, Маккендрик бросился на него и вонзил меч ему в живот. Гоуэр с криком отшатнулся на стоящего рядом подручного Стайса, едва не сбив его с ног, а шотландец, с изумительной быстротой для такого большого человека, бросился в проход, перепрыгнув лежащее ничком тело Лимана. Люди одноухого бросились за ним и исчезли в темных переулках.

– Ради всего святого! – закричал Сесил. В первый раз я увидел, как он потерял самообладание. – Мы упустили их всех! – Он подошел к голландцу и, к моему удивлению, обратился к нему по-фламандски. Последовал короткий обмен фразами, а потом Уильям обернулся и со злобой в голосе сказал по-английски: – Он ничего не знает. Они все принадлежат к какой-то еретической конгрегации в Антверпене и приплыли, узнав, что у их друга Вандерстайна есть какая-то книга, чтобы отвезти ее назад. Этот человек говорит, что еще двое скоро вернутся из таверны. А мы не можем допустить дипломатического инцидента из-за этого. – Молодой человек говорил в отчаянии, глядя на четыре трупа и на Гоуэра, который упал на колени и, широко раскрыв рот, зажимал рану в животе – меж его пальцев текла кровь.

Двое побежавших за Маккендриком вернулись с пустыми руками.

– Он скрылся от нас, в этих переулках не видно ни зги. Черт его знает, где его теперь искать! – рассказал один из них.

– Нет! – воскликнул вдруг голландец, и мы все обернулись к нему, а он стал говорить с сильным акцентом. – Бог знает, где его искать. Он – раб Божий, в отличие от вас, папские лизоблюды!

Стайс и его люди угрожающе посмотрели на него – они бы задали ему, если б резко не вмешался Сесил:

– Обыщите тела Лимана и Кёрди! И быстрее, у нас мало времени.

– Зачем? – спросил одноухий. Он вытащил платок и вытирал им лицо.

Уильям кивнул на голландца.

– На случай, если он врет и у кого-то на себе книга…

Барак и Николас нагнулись и обыскали тело Лимана, а один из людей Стайса обшарил одежду Кёрди. Мы с Сесилом стояли над ним на случай, если он найдет пачку листов. Но ни на том, ни на другом теле ничего не нашли, кроме новых кошельков, полных монет, чтобы начать новую жизнь на материке. Я вздохнул. Леонард к тому времени уже рухнул на землю, кашляя. Стайс подошел к нему и опустился на колени.

– Мы позаботимся о тебе, – проговорил он на удивление ласково.

Я повернулся к телу человека, которого привел Сесил, и спросил:

– У него была семья?

Уильям покачал головой.

– Не знаю. Бедняга был в окружении лорда Парра. – Он повернулся ко второму мужчине, который пришел с ним. – Ты его знал?

– Немного, сэр, – ответил тот. – Но у него была жена.

– Что будем делать с телами? – тихо спросил Николас.

– Бросим в реку, – вставая, ответил Стайс. – Их не опознать, а если повезет, тела отнесет далеко вниз по течению, прежде чем их снова найдут. Когда остальная команда вернется, голландцы лишь увидят, что корабль уплыл. Они узнают про бой, но ничто не наведет их на нас. Так что бросьте их в воду.

– Но не моего помощника, – твердо сказал Сесил. – Вы слышали: у него была жена. Мы с другим моим человеком отвезем его на лодке в Уайтхолл. Мы в долгу перед ним. Скажем, что на него напали разбойники.

Одноухий глубоко вздохнул:

– Нужно отвезти Гоуэра к доктору. Он получит уход.

Моряк с соседнего корабля снова окликнул нас по-испански, спрашивая о чем-то. Стайс повернулся и крикнул:

– Отвали!

– Ладно, Стайс, – живо проговорил Барак. – Мы уберем этих двоих. Ты прав: если оставить их здесь, возникнут вопросы.

Одноухий согласно кивнул, после чего повернулся ко мне и, обхватив себя руками за плечи, сказал:

– Мы напортачили, мастер Шардлейк. Сэр Ричард Рич захочет получить отчет об этом.

– И не только он, – заметил Сесил.

Стайс ушел, а потом двое его оставшихся людей унесли Гоуэра. Джек покачал головой.

– Такая рана в живот… Сомневаюсь, что он выживет.

– Да, – сказал я. – А ты хорошо сражался с Лиманом, Николас. Он был грозный боец.

Барак улыбнулся:

– Почему был? Подойдите, взгляните. Принесите фонарь.

Мы с Сесилом и Овертоном в замешательстве подошли к лежащему ничком Лиману. Николас перевернул его. Рана на руке стражника перестала кровоточить. Джек поднес руку к его ноздрям.

– Есть, он дышит. Я только оглушил его. – Он посмотрел на меня и Сесила и улыбнулся.

– Вы сказали мне, что он мертв! – воскликнул Овертон.

– Есть одна хитрость – можно ударить человека по голове в такое место, что он только потеряет сознание, – усмехнулся Барак. – Я подумал, неплохо будет сделать вид, что он мертв, а потом, когда Стайс уйдет, мы сможем забрать его и допросить сами. – Он позволил себе улыбнуться. – Я боялся, что он застонет, но он до сих пор не пришел в себя.

Николас посмотрел на моего помощника с новым уважением, а Сесил с сомнением склонился над Майклом.

– Вы уверены, что он придет в себя?

– Вполне уверен. Скоро очухается.

Я посмотрел на неподвижное лицо молодого стражника.

– Похоже, записи Анны Эскью уплыли, но что касается «Стенания»… Если кто-то знает, что с ним случилось, то это Лиман.

Уильям облегченно вздохнул:

– Да. Вы хорошо сделали, Барак.

– Он может не захотеть говорить, – пробормотал Николас.

Сесил посмотрел на него, и его большие глаза посуровели.

– Захочет или не захочет, но заговорит. – Он огляделся. Люди с кораблей по-прежнему наблюдали за нами, но из таверны так никто и не возвращался. – Ладно. Бросьте эти тела в реку. Быстро!

Глава 28

Я быстро перевязал Лиману раненую руку своим носовым платком. К счастью, меч Николаса нанес длинный, но неглубокий порез. Сесил и оставшийся человек лорда Парра молча следили за нашими действиями. Тем временем Барак и Николас перекатили тела Кёрди и голландского моряка в Темзу – испанец с соседнего корабля в ужасе наблюдал за этим. Я съежился, услышав два всплеска. Майкл лежал рядом со мной, так и не приходя в себя. Я боялся, что Джек ударил его слишком сильно и что книга королевы в конечном итоге принесет еще одну смерть. Действительно «Стенание», с горечью подумал я, когда вернулись мои сотрудники – Джек смотрел с мрачной решительностью, а Овертон был слегка потрясен. Я видел, как одно тело переворачивается в воде, увлекаемое течением. Кёрди, решил я, судя по его округлой комплекции.

Барак опустился на колени и осмотрел Лимана.

– Нужно куда-то его унести и допросить, когда он придет в себя.

– Куда? – спросил я.

– В Уайтхолл нельзя, – твердо проговорил Сесил.

– Тут недалеко мое жилье, – предложил Николас. – И я знаю, что моих товарищей-студентов сейчас нет дома. Ушли на день рождения к одному другу. Вечеринка продлится допоздна, они могут не вернуться до утра.

– Ты не пошел с ними, чтобы пойти с нами? – сказал Барак. – Это большая честь для нас.

– В самом деле, – серьезно подтвердил я. – Твоя помощь была значительна. А задача оказалась мрачноватой.

Овертон издал странный неуверенный смешок.

– Раньше я никогда не видел убитых.

Тут снова заговорил Сесил – холодным голосом, хотя его большие глаза смотрели по-прежнему потрясенно:

– Отнесем Лимана к вашему ученику. А потом из Уайтхолла кого-нибудь пришлют, когда устроят для него безопасное место.

– Мы можем тащить его вдвоем с двух сторон, – сказал Барак. – Если спросят, сделаем вид, что это наш друг напился.

Уильям посмотрел на тело человека, которого прислал нам в помощь дядя королевы.

– А этого беднягу отнесем прямо в Уайтхолл и поднимем лорда Парра. Какой у тебя адрес, парень? – снова повернулся он к Николасу. – Потом мы пошлем туда людей, чтобы забрать Лимана. Впрочем, это может занять несколько часов. Берегите его.

– Нужно соблюдать осторожность, – сказал я. – Когда мы шли сюда, у меня было чувство, что за нами следят. Я точно слышал, как кто-то споткнулся о камень в этом переулке.

– Мне тоже так показалось, – подтвердил Джек. – Нас стерегут. Ник, держи руку поближе к мечу.

Барак и Овертон подняли Майкла и закинули его руки себе на плечи. Сесил смотрел на них, выпучив глаза. Барак мрачно улыбнулся ему:

– Не беспокойтесь, он скоро очнется.

Уильям покачал головой, словно не веря, что все это могло произойти наяву, а потом сделал знак второму человеку лорда Парра помочь ему поднять тело первого.

* * *

Мы добрались до жилья Николаса без приключений, взяв выброшенный заговорщиками фонарь, чтобы освещать путь. Я прислушивался, не идет ли кто-то вслед за нами по темным улицам, но ничего не услышал. Лиман так и не пришел в сознание, и когда мы дошли до дома Ника, они с Бараком положили его на кровать, которая давно нуждалась в смене простыней. Закашлявшись от пыли, я спросил ученика:

– К вам никто не приходит убираться?

– Есть одна женщина, но сосед Стивен слишком приставал к ней, и она ушла, – рассказал Овертон. – Пока что мы не нашли никого другого.

Я посмотрел на его книжную полку и заметил рядом с томами по праву и Новым Заветом, которые казались подозрительно нетронутыми, пару томов по рыцарскому поведению и «Книгу об охоте».

– У меня есть немного сала и хлеб, – сказал Николас. – Думаю, сало еще не испортилось. Я проголодался.

Под поблекшими синяками его лицо было бледным. Джек тоже казался мрачным и уставшим. Мы все изнемогли. Я осмотрел Лимана, лежавшего ничком на кровати. Он был молод, высокого роста и крепко скроен, с темными волосами, аккуратно подстриженной бородой и красивым лицом с гордым римским носом. На нем был простой фланелевый камзол, далекий от изысканности королевского двора. Я осторожно ощупал его затылок – там красовалась большая шишка.

Мои сотрудники сели за стол и стали жадно уплетать хлеб с салом, которые Николас принес с кухни.

– Присоединяйтесь, – сказал мне Барак, – и тоже поешьте. Мы можем тут еще долго проторчать.

Я составил им компанию, но продолжал поглядывать на Майкла. У меня, по крайней мере, будет время допросить его до прибытия людей от лорда Парра. Я чувствовал, что, как и Милдмор, этот человек, возможно, захочет говорить, если мы убедим его, что работаем на стороне реформаторов. Стоило попробовать так сделать. Я вспомнил, что говорил Нику, когда сбежал Элиас: не следует пришпоривать коня сверх меры. Мне отчаянно хотелось выяснить, что известно Лиману, но тут может сработать мягкий подход. Вспомнилось мне и замечание Сесила, что в конце концов ему придется заговорить, и передо мной возник образ работы кулаков в темной комнате.

Через какое-то время Лиман застонал и пошевелился. Барак набрал из ведра воды и выжал ему на лицо намоченную тряпку. Наш пленник закашлялся, а потом сел, держась за голову. Сморщившись от боли, он посмотрел на свою перевязанную руку.

– Это я сделал, – сказал Николас. – Там лишь порезаны мышцы.

Бледное лицо Майкла вдруг омрачилось.

– Где я? – спросил он.

Его голос звучал сердито, но я расслышал в нем также и нотку страха и встал.

– Вы задержаны, мастер Лиман, – если не друзьями, то и не врагами, как вы могли подумать, – заверил я его.

Майкл огляделся и увидел студенческий кавардак.

– Это не тюрьма, – запинаясь, проговорил он с замешательством на лице.

– Нет, – дружелюбно подтвердил я. – Вы пока еще не арестованы. Хотя скоро за вами придут. Я Мэтью Шардлейк, юрист, и для вас будет определенно лучше сначала все рассказать мне. Может быть, я чем-то смогу вам помочь, если и вы нам поможете.

Лиман только злобно посмотрел на меня:

– Вы люди Бертано, посланника Антихриста.

– Опять это имя, – сказал Овертон.

Я пододвинул к кровати стул и сел. Теперь мы с пленником находились лицом к лицу.

– В последнее время мы часто слышали это имя, мастер Лиман, но клянусь: я не знаю, кто такой Бертано. Возможно, вы мне расскажете. – Я на мгновение задумался. – Под Антихристом, насколько я понимаю, вы подразумеваете папу?

– Римского Зверя, – подтвердил Майкл, внимательно наблюдая за нашей реакцией.

Я улыбнулся:

– Здесь нет друзей папы, уверяю вас.

– Тогда на кого же вы работаете?

Я достал печать королевы и протянул бывшему стражнику, чтобы тот рассмотрел ее.

– На Ее Величество. Неофициально. Я пытаюсь выяснить, что случилось с одной книгой.

Лиман нахмурился, а потом проговорил:

– Придворный юрист – это то же самое. Вы все отбираете хлеб изо рта бедняков.

– В действительности я адвокат в Суде по ходатайствам и по большей части работаю для бедных.

Майкл воспринял мой ответ с пренебрежением – несомненно, он презирал благотворительность богатых. Но я настаивал:

– Вчера мы искали рукопись, которую, мы полагаем, вы с вашими друзьями пытались переправить за границу. И заодно я разыскиваю убийц Армистеда Грининга.

– Который теперь в безопасности на небесах, – сказал Лиман, посмотрев на меня с вызовом.

– Есть еще одна рукопись, тоже пропавшая, – ее написала покойная миссис Эскью, которую жестоко сожгли на Смитфилдской площади.

– Эту рукопись вам не найти. – Теперь в голосе Майкла звучало торжество. – Она была у Вандерстайна. – Он помолчал, и его лицо побледнело. – Кёрди… ваши люди его убили. Добрый Маккендрик, я видел, как он убежал. Вы догнали и убили его тоже?

– Он убежал. И Кёрди убили не мы, а другие, с которыми мы вынуждены сотрудничать. Они обеспокоены розыском записей Анны Эскью, а мы – нет. – Я говорил медленно и тщательно выбирал слова: было видно, что мне удалось завладеть вниманием бывшего стражника. – Нас интересует только другая рукопись, о которой они не знают. Украденная у королевы. – Я наклонился к нему. – Книга, которая в случае опубликования может нанести огромный урон делу реформаторов. Именно тогда, когда беды Ее Величества, казалось, миновали и вал покатился на епископа Гардинера, вы украли ее. Зачем, мастер Лиман?

Пленник не ответил, а, прищурившись, посмотрел на меня, что-то соображая. На его бледных щеках появился легкий румянец, и я гадал, не вспоминает ли он свою нарушенную присягу королеве. Я тихо продолжил:

– Я выследил вас через другого стражника, Годжера, которого вы подкупили, и столяра, который дал вам дубликат ключа от сундука королевы.

– Вы многое разузнали, – проговорил Майкл.

– Но недостаточно. Где книга сейчас?

– Не знаю. Она была у Грининга. Кто-то убил его и забрал книгу.

– И кем же был этот кто-то?

Молодой человек не ответил, но я чувствовал, что Лиман знает что-то еще. Он посмотрел на меня и вдруг удивил меня, спросив насмешливым тоном:

– Думаете, опасности королевы закончатся, если вы найдете взятую мной книгу?

– Так мне показалось. Я недавно был при дворе, мастер Лиман.

В голосе Майкла смешались презрение и усталость, когда он снова заговорил:

– Они не закончатся. Откуда вам известно имя Бертано, если вы не знаете, кто это такой?

– Сосед Грининга Оукден слышал, как вы громко спорили в мастерской у Грининга незадолго до его убийства. Он услышал, что упоминается имя Бертано как посланника Антихриста.

Лиман медленно кивнул:

– Да. Королева, может быть, и добрая женщина, и, возможно, в сердце она воспринимает мессу как кощунственную церемонию, но из-за Бертано она все равно обречена. Король вот-вот примет тайного посланника из Рима. Это может только означать, что он собирается вернуться к папскому рабству. И тогда многие падут, и главная среди них – Екатерина Парр.

Поняв это, я ощутил, как по спине у меня пробежал холодок.

– Бертано – официальный посланник от папы! – выдохнул я.

– Так это или нет, – злобно сказал Лиману Николас, – но ты нарушил клятву оберегать и защищать королеву.

– В конечном счете она всего лишь бесполезный осколок знати и власть имущих, отбросов человечества. – Майкл произнес это с такой страстью, что я снова задумался, не грызет ли его совесть.

Овертон нахмурился:

– Черт побери, да это же анабаптист! Это компания безумных раскольников. Он хочет, чтобы всех джентльменов поубивали, а их имущество раздали черни.

Я обернулся и бросил на ученика предостерегающий взгляд.

– Я в ваших руках, – свирепо сказал Лиман, – и знаю, что скоро меня убьют. – Он судорожно глотнул. В злобном тоне молодого человека звучал вызов мученика, но голос его слегка дрожал.

Да, подумал я, он боится, как и все мы боимся огня.

– Да, – продолжал он, – я анабаптист, как сказал ваш парень, и понимаю, что крещение может позволяться только тем, кто пришел к истинному познанию Бога. К тому же как раз папа и есть Антихрист, он искушает сердца людей, живя в пышности и великолепии, а мирские князья и их прихвостни подобны ворам, и все они должны быть повержены, если христиане будут жить по заветам Библии! – Майкл возвысил голос. – Разделив все имущество, в истинном милосердии, признав, что все мы из одной и той же хрупкой глины, и в единственной истинной преданности только нашему Господу Иисусу Христу. – Он откинулся назад, тяжело дыша и вызывающе глядя на нас.

– Какие слова! – сардонически заметил Барак.

– Значит, – спокойно начал я, – вы хотите свергнуть короля, который, как сказано, Божьей волей верховный глава англиканской Церкви?

– Да! – крикнул пленник. – И я знаю, что своими словами я совершил государственную измену и меня могут повесить, утопить или четвертовать на Тайберне. Или сжечь как еретика за то, что я сказал про мессу. – Он сделал глубокий прерывистый вдох. – Лучше пусть все это случится сейчас. Умереть я могу только раз. Вот во что я верю и поэтому попаду на небеса, когда вы меня убьете.

– Я уже говорил, Лиман, что мы вовсе не обязательно ваши враги. Если вы поможете нам разыскать книгу королевы, я, возможно, смогу вам помочь. – Я пристально посмотрел на этого фанатика, прежде чем продолжить. – Вы сами из благородной семьи. Иначе бы вы не получили своего места и положения и связанного с ним доверия. Так что привело вас к нынешним верованиям?

– Вы хотите, чтобы я выдал других? – Лиман снова глубоко судорожно вдохнул. – Этого вы от меня не дождетесь.

– Этого и не нужно. Мастер Милдмор уже рассказал нам о вашем кружке. Мы спрятали его в безопасное место. Нам известны имена – трое были с вами сегодня ночью: Кёрди, который убит, Вандерстайн, который уплыл на корабле, и Маккендрик, который убежал. А также мастер Грининг и подмастерье Элиас, которые оба убиты.

Лицо Майкла выразило удивление.

– Элиас тоже убит?

– Да, и, судя по описанию убийц и способу убийства, той же рукой, которая убила Грининга.

– Но мы думали… – Пленник спохватился и прошептал: – Значит, Элиас Божьей милостью на небесах.

Я продолжал давить на него:

– Нам также известно от Милдмора, как «Свидетельства» Анны Эскью попали в руки вашего кружка. А мое расследование при дворе вывело меня на вас, как на человека, который украл книгу королевы, «Стенание грешницы».

Лиман сгорбился на кровати.

– Милдмор, – проговорил он безысходно. – Мы знали, что ему нельзя доверять. Этого человека искушал Маммона.

– И у него оставались сомнения насчет королевского верховенства.

– Да, – признал пленник. – Мы не могли доверять ему свои тайны. Мастер Грининг твердо настаивал на этом. – Он покачал головой. – Грининг привел меня к истине, он и прочие. Да упокоит Бог его душу!

– Мы бы хотели найти его убийц, – сказал я. – Пожалуйста, помогите нам.

Лиман лежал молча, обдумывая услышанное от нас. Мне не терпелось узнать все, но я был уверен, что, как и в случае с Милдмором, лучшей тактикой будет мягкое убеждение, хотя этот человек был тверже и умнее молодого тюремщика. Наконец он заговорил снова, более мягким тоном:

– Вы знаете так много, так что не будет вреда, если узнаете и остальное. Что касается меня – да, я был рожден и воспитан как джентльмен. В Тэтбери, что в Котсуолдсе. Это страна овец, и у моего отца было много стад. Он разжирел на торговле шерстью, а благодаря своим связям смог добыть мне место при дворе, и я стал стражником королевы. – Майкл грустно улыбнулся. – Мой отец, хоть и был землевладельцем, в конце концов пришел к новой вере, как и я, когда вырос. Хотя сам король постепенно возвращался к прежним верованиям. А теперь вернется еще дальше.

– Думаешь, к Риму? – Барак задумчиво потеребил бороду.

– Да. Мой отец предупреждал меня, что когда буду в Лондоне, я увижу многое, что мне не понравится, но чтобы продвинуться, я должен буду держать язык за зубами и ждать лучших времен. Сосредоточиться на карьере, только на карьере. – Лиман сжал руку в кулак. – На продвижении к богатству и к власти, а не к Богу. Это заполняет пустые сердца при дворе. Мой отец не мог этого видеть, – печально добавил он. – Он видел лишь, что требует от нас Христос. Как через стекло, смутно. – Тут молодой человек обернулся ко мне: – Вы видели Уайтхолл, мастер Шардлейк?

– Видел.

– Он великолепен, не правда ли? И строится дальше. С каждым днем становится величественнее.

– Говорят, король хочет сделать его величайшим дворцом в Европе.

Лиман глухо рассмеялся:

– Он рассчитан на то, чтобы принизить тех, кто в трепете. Каждый камень говорит о могуществе и богатстве короля, каждый камень кричит: «Смотрите, и бойтесь, и изумляйтесь!» А внутри, – добавил он с горечью, – грязные игры, называемые королевским ремеслом, где никто не может быть в безопасности.

– Тут я согласен с вами, – сказал я. – Особенно насчет королевского ремесла.

Бывший стражник пристально посмотрел на меня, удивленный моей реакцией – он, наверное, собирался спровоцировать меня на защиту короля и его двора. Молодой человек продолжил:

– Мне это было противно. Великий дворец, где каждый камень уложен потом бедняков, и тут же за стенами смрад бедности и нищеты… Мой викарий в Тэтбери увидел пустоту мессы и связал меня с друзьями в Лондоне, людьми веры. – Лиман немного помолчал, и его взгляд на мгновение словно обратился куда-то внутрь. – Как он и говорил, на королевской службе много соблазнов – плотская невоздержанность, тщеславие в одежде и манерах, изысканные наряды и драгоценности – о, они соблазнительны, как сама королева написала в своей книге!

– Вы прочли ее? – спросил я.

– Да, пока она была у мастера Грининга.

Мысль, что он читал украденную рукопись, вдруг разозлила меня, но я заставил себя сохранить открытость и дружелюбие на лице. А Майкл тем временем продолжал:

– Через друзей вне дворца я все дальше продвигался к Богу и к правильному пониманию порочности общества. – Он снова посмотрел мне в глаза. – Один дискуссионный кружок приводил к другому, и моя вера углублялась, а в прошлом году меня познакомили с мастером Гринингом.

Я представлял себе, как это случилось: восприимчивый юноша с совестью и радикальными наклонностями, искушаемый великолепием двора, но знающий о кроющемся в нем пороке. Его вера углублялась по мере его вращения в радикальных кругах, и в конечном итоге он попал в орбиту Армистеда Грининга.

– Значит, вас приняли в кружок Грининга, в отличие от мастера Милдмора, – рискнул я сказать и многозначительно добавил: – Который тоже имел доступ к тайнам.

Лиман рассмеялся:

– Я догадывался, что вы сделаете такую связь. Мастер Вандерстайн тоже имел связи – не здесь, но при дворах Франции и Фландрии, с людьми, которые кое-что ему сообщали. Это была его идея – создать здесь подобный кружок из истинно верующих, обладающих положением, чтобы узнавать секреты, которые могут нанести вред как папистам, так и монархам и помочь народу восстать против обоих.

– Понятно.

Значит, ключевой фигурой был Вандерстайн, направлявшийся сейчас в Северное море.

– Он познакомился с мастером Гринингом во время своей деловой поездки в Лондон два года назад, и так возник наш маленький кружок, – продолжал пленник. – Маккендрик тогда уже пришел к виденью истины, но паписты стали преследовать его по пятам, и ему пришлось бежать из Шотландии. У него была младшая должность при шотландском дворе маленькой Марии, и он знал интриги и грызню среди тамошних соперничающих лордов.

– А мастер Кёрди? – спросил я. – Он не был похож на человека со связями.

– Да. Но он был человеком веры с даром верного нюха, кому можно доверять, а кому нет.

– Понятно, – сказал Барак. – Маленькая ячейка анабаптистских шпионов, вынюхивающих тайны, чтобы разглашать их.

Лиман вызывающе посмотрел на него:

– И мы находили их. Даже Милдмор, которого мы отвергли, поскольку он не достиг истинной веры, вернулся к нам, когда Анна Эскью доверила ему свои записи. Мы поняли, что если напечатать за границей ее историю о том, как ее противозаконно пытали два королевских советника, и переправить эту книгу обратно в Англию, это поднимет народ. И ее напечатают! – с вызовом добавил молодой человек. – Сколько бы ни было правительственных агентов во Фландрии, люди мастера Вандерстайна умеют их обходить.

– Понятно. – Я издал долгий вздох. – Ну, я уже говорил вам, что до книги Анны Эскью мне дела нет. Она волнует других, а мне просто необходимо временно сотрудничать с ними.

– Она волнует Ричарда Рича? – спросил Лиман. – Есть такой негодяй.

Я наклонил голову:

– Что качается вас, то вы однажды вечером, во время своего дежурства, подслушали громкий спор между королевой и архиепископом Кранмером и узнали о существовании «Стенания».

Майкл застонал и сморщился от приступа боли.

– Клянусь моей верой, сэр, вы умный человек!

Я снова глубоко вздохнул:

– Догадываюсь, что вы донесли вашему кружку о книге королевы, и было решено, что вы украдете «Стенание грешницы», хотя ее публикация могла погубить Ее Величество. Считая, что ее судьба и так решена, а публикация, когда ее свалят, по крайней мере, показала бы, что она имела радикальные воззрения. И, наверное, вы думали, что ее судьба решена из-за Бертано?

– Да. В кружке я настаивал, что лучше выставить Бертано публично, дабы знание о его грядущем визите поистине всколыхнуло народ. Но другие возражали, говорили, что нам не поверят и что уже слишком поздно, чтобы предотвратить его приезд.

– Кто возражал?

– Мастер Кёрди и капитан Маккендрик.

– А как вы узнали про Бертано?

– Я же говорил вам, что у Вандерстайна есть осведомители на материке. В том числе младшие чиновники при французском дворе. Достаточно сказать, что он отвечал, кроме прочего, за обеспечение жильем иностранных гостей, которые давали ему возможность, как я, подслушивать чужие разговоры. Например, о прибытии во Францию Гуроне Бертано, папского посланника, который когда-то жил в Англии и которого теперь посылают сюда, чтобы добиться соглашения между папой и королем Генрихом. По приглашению короля.

Барак решительно покачал головой:

– Король никогда не уступит свою власть Риму.

– Да, – согласился Лиман. – Мастер Вандерстайн был страшно потрясен, когда его посланцы из Фландрии принесли ему такую весть. – Он посмотрел на меня своими темными глазами. – Но этим людям всегда можно доверять. Сейчас Бертано при французском дворе и через несколько дней прибудет в Англию. Это держится в тайне, знают лишь несколько человек при дворе, и среди них нет ни одного, кто хоть немного сочувствует реформам. Королева определенно не знает.

Я взглянул на Джека, который, нахмурившись, теребил бороду. Это была странная, необычайная история, и все же она согласовывалась с тем, что говорил мне лорд Парр – что, несмотря на свою неудачу уничтожить королеву и ее приближенных, консервативная партия не горюет, а ведет себя так, будто у них в рукаве спрятано что-то еще. Если это и есть их козырь, то ставка не может быть выше.

– Когда пришли известия о Бертано? – спросил я.

– Сразу после того, как я рассказал в кружке о подслушанном споре королевы с Кранмером о «Стенании», – ответил Майкл. – И все согласились, что если король решит вернуться под власть Рима, то королева после этого будет смещена. Папа настоит на этом. Но если «Стенание» опубликовать, народ увидит, что король казнит добрую и искреннюю женщину.

Я встал и подошел к окну. Меня охватил ужас. Если то, что Лиман говорил про Бертано, правда, королеве грозит смертельная опасность из нового источника, и она окажется разменной пешкой в гораздо более серьезной игре. В это было трудно поверить. Но, по крайней мере, похоже, кружок Армистеда Грининга не собирался публиковать «Стенание» до падения королевы, а хранил его в типографии Грининга. Они считали это надежным местом.

Барак сказал Лиману напрямик:

– Разглашение того, что король собирается прислать тайного посланника от папы, для широкой публики, конечно, вызовет общественный гнев и, возможно, предотвратит сам визит.

– Да, – согласно кивнул Николас. – Возмущение реформаторов будет страшным.

– И я так сказал, когда мы обсуждали Бертано в кружке, – ответил Майкл. – Мы спорили об этом несколько дней.

Я вернулся и снова сел у его кровати.

– Но Кёрди и Маккендрик воспротивились? Я спрашиваю, мастер Лиман, поскольку думаю, что один из вашей группы был платным шпионом некоей третьей стороны, не знаю, кто именно. Кстати, я в достаточной степени уверен, что сегодня вечером по пути в порт за нами кто-то следил, а потом этот кто-то наблюдал за последовавшими событиями.

Бывший стражник печально кивнул:

– Мы тоже об этом подумали, когда кто-то убил мастера Грининга и «Стенание» пропало. Потому мы все и скрылись. Записи Анны Эскью, готовые к отправке за границу, были у Вандерстайна, и хотя бы они не достались убийцам. А потом мы поняли, что, скорее всего, среди нас был шпион, потому что больше никто не знал, что мы собирались сделать. – Он покачал головой. – Но мы подумали на Элиаса, потому что только он отказался уехать из страны.

– Но, по вашим словам, вы не говорили ему про «Стенание».

– Он мог подслушать. Так мы решили потом. И он нуждался в деньгах, чтобы поддерживать семью. – Пленник снова покачал головой. – Бедный Элиас!

– Если и был шпион, то это не он.

Я быстро прикинул: остаются только Кёрди, который мертв, Вандерстайн, который сбежал, и Маккендрик. Но я не мог представить себе, что это Вандерстайн: у него была слишком долгая история, когда его знали как радикала, и он был в самом центре тайной организации. Остаются Кёрди и Маккендрик, которые жили в одном и том же доме и оба выступали против разоблачения Бертано до его прибытия.

– Какие доводы Кёрди и Маккендрик приводили против оглашения визита Бертано сразу? – спросил я.

– Кёрди говорил, что нет явных свидетельств этого и что если мы распространим этот слух, его просто опровергнут, а переговоры все равно состоятся. Маккендрик соглашался и говорил, что нужны более надежные свидетельства, возможно, более подробные: где должны состояться переговоры и с кем. Он говорил, что знает по опыту в Шотландии, как могут разлетаться слухи, но что без свидетельств они затухают. Он предложил Вандерстайну попытаться добыть больше сведений с материка, а потом огласить их с подробностями, когда Бертано и в самом деле появится здесь. Мы знали только, что он прибывает где-то в начале августа. В итоге мы согласились подождать, и Вандерстайн послал зашифрованные письма своим партнерам за границей, чтобы они разузнали побольше.

– И он получил какой-нибудь ответ?

– Нет, – вздохнул Майкл. – Они не смогли больше ничего разузнать. А потом мастера Грининга убили, а мы убежали и спрятались у хороших друзей, по отдельности, и переезжали с места на место, пока мастер Вандерстайн договаривался, чтобы приплыл корабль и забрал нас во Фландрию. Мы знали, что за нами охотятся. На одно место, где скрывался мастер Маккендрик, напали бандиты, как только он оттуда съехал. – Он посмотрел на меня. – Это устроили не вы с вашими союзниками?

– Нет.

– Откуда вы узнали, что сегодня мы будем в порту?

– Было нетрудно догадаться, что вы попытаетесь убраться из страны – и, возможно, с книгами. В порту поставили шпионов. Вы были слишком самонадеянны, проходя через таможню. Вам следовало проникнуть на борт, чтобы никто не знал.

Лиман закусил губу.

– Давайте проясним ситуацию, – сказал ему Барак. – В вашем кружке собрались анабаптисты, которые собирались сменить не только установившуюся в стране религию, но и само общество…

– И когда-нибудь мы сделаем это! В Библии ясно сказано…

Джек прервал эти излияния:

– Группу собрал голландец Вандерстайн, входивший в схожую организацию на материке. И его целью было, в частности, добывать сведения, которые могут подстрекнуть народ к мятежу.

– Да. Папы и государи обманывают народ. Но верующие вроде нас – это дрожжи в опаре. – Бывший стражник говорил нараспев, как проповедник.

– Однако, – сказал я, уже рассердившись, – поскольку вы не знали, что среди вас есть шпион, кто-то почти наверняка работавший на какую-то ведущую фигуру в консервативном лагере завладел книгой королевы и может в любой момент передать ее королю, чтобы разгневать его, как раз когда прибудет посланник папы!

Лиман опустил голову, а я продолжал:

– Вам были нужны деньги на взятки, чтобы украсть книгу королевы. Значительные суммы. Где вы их взяли?

– У мастера Кёрди были деньги. От его торговли. – В глазах Майкла опять зажглась искра. – Видите, мастер Шардлейк, мы поступаем так, как проповедуем, – у нас все общее.

Я вздохнул и повернулся к Бараку и Овертону:

– Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз, с обоими. Николас, ты не принес бы свечу? – попросил я и обернулся к Лиману: – Даже не думайте сбежать, мы будем рядом. Полежите здесь и подумайте о том, что вы натворили из-за своей глупости.

Затем мы вышли, оставив его в темноте.

Глава 28

(продолжение)

Мы спустились по лестнице в маленький пыльный вестибюль. Я поставил свечу в подсвечнике на ступени. До нас слабо доносился уличный шум. Я потерял счет времени – должно быть, уже давно минула полночь, и я не знал, когда же придут люди лорда Парра.

– Ну, – спросил я Барака, – что думаешь? Сначала про историю с Бертано.

Джек погладил бороду.

– Если это правда и известие выйдет наружу, то Лиман прав – будут беспорядки на улицах. Я не имею в виду мятеж и переворот, но волнения определенно будут. Нужно отдать им должное, их тактика размещать шпионов в местах, где доступны секретные сведения, окупилась сполна. Но, – мой помощник пристально посмотрел на нас, – если хочешь жестко управлять группой, обладающей секретными сведениями, нужно быть уверенным, что каждому можно полностью доверять. Однако с некоторыми необузданными радикалами… – Он пожал плечами. – Их одурачить нетрудно. Если кто-то постоянно, как попугай, произносит правильные фразы, мне кажется, они все с радостью поверят.

– Да, – согласился я. – Но ты сказал: если это правда насчет Бертано.

Барак хмыкнул:

– Не забывайте, я уже шесть лет далек от политики. Но не забывайте также, и что после казни Анны Болейн у короля не было никаких препятствий, чтобы вернуться в лоно Рима. Однако он не вернулся. – Джек цинично усмехнулся. – Ему слишком нравится власть над Церковью, не говоря уже о деньгах, которые он получает от монастырей. Но есть и кое-что еще. – Он насупил брови, отбросившие на его лицо тени в тусклом свете свечи. – Я знаю, лорд Кромвель считал, что ключ к пониманию короля – помнить, что он действительно верит, будто Бог поставил его главой Церкви в Англии. Вот почему каждый раз, когда он передумывает и меняет доктрину, вся страна должна подчиняться, а то будет плохо. – Мой старый товарищ решительно покачал головой. – Он не отдаст так запросто всю эту власть обратно папе, веря, что сам Господь избрал его, чтобы ее применять.

– А когда Генрих умрет? – тихо спросил Николас.

Я подумал о волочащей ноги развалине, увиденной мною в Уайтхолле, о стонущей фигуре, которую воротом поднимали по лестнице.

– Верховная власть должна перейти к его сыну, – сказал я.

Барак согласился:

– Ничто не может лишить Генриха его права – его долга, как он это видит – передать верховную власть принцу Эдуарду.

– Но как может маленький мальчик, еще не способный иметь собственные суждения, решать, какое направление религии правильное? – засомневался Овертон.

За Джека ответил я:

– Будет регентство или регентский совет, временно, пока Эдуард не повзрослеет. Вероятно, король решит, кто будет править от его имени.

«И это будут не Парры, если королева падет», – подумал я про себя.

– Полагаю, решения по вопросам религии за Эдуарда будет принимать совет, пока он не достигнет восемнадцати лет, – продолжил я вслух. – Это, конечно, теологический нонсенс, но именно так все и будет. Нет, Барак прав: если этот Бертано действительно приедет, он не вернется к папе с клятвой в преданности Генриха в кармане. – Я задумался. – Но я слышал всевозможные истории про то, что делается в Европе. Говорят, папа пытается завести диалог с некоторыми протестантами через свой новый Тридентский собор. Не думает ли Генрих, что можно пойти на какой-то компромисс?

– Какой компромисс? – раздраженно спросил Барак. – Глава Церкви – либо король, либо папа. Третьего не дано. Если б был третий вариант, кто-нибудь уже давно бы его предложил.

Николас покачал головой:

– Но король может думать, что возможен какой-то способ договориться без клятвы в верности папе. Может быть, Бертано послали разузнать об этом? В конце концов, король в этом году стремился повсюду установить мир…

«Да, – подумал я, – потому что знал, что умирает».

– Ты, может быть, прав, Николас. Хорошая догадка.

– Никогда этого не будет, – насмешливо сказал Джек.

– Но кто же в кружке был шпионом? – спросил я. – И кому он доносил?

– Это определенно не Лиман, – заявил Барак. – Он искренне верит, если такое вообще бывает. И не Милдмор: тот ничего не знал про Бертано и книгу королевы. Грининга и Элиаса убили. Вандерстайн – сомневаюсь: он, торжествуя, отправился за Ла-Манш с книгой Анны Эскью. Остаются Кёрди, которого уже не допросишь, и шотландец Маккендрик, который еще где-то здесь. Оба подталкивали Лимана к краже «Стенания».

– И Маккендрик снимал у Кёрди жилье, – нахмурил брови Николас. – Доносчиком был один из них, если не оба.

– Маккендрик, – сказал Джек. – И теперь он убежал к своему хозяину. Кто бы ни был этот хозяин.

– Это кто-то работающий при дворе на консервативную партию, – сказал я. – Но кто? Официальной шпионской сетью руководит секретарь Пэджет. Однако у придворных есть свои сети – у герцога Норфолкского, Рича и Ризли, которые прицепились к телеге Гардинера.

– Думаете, Рич мог быть замешан в краже «Стенания»? – спросил Николас.

Я вздохнул:

– Рич охотился на книгу Анны Эскью и, похоже, ничего не знал о «Стенании». Но этой гадине никогда нельзя доверять.

– Тот, у кого книга, – сказал Барак, – возможно, готовится показать ее королю, когда приедет Бертано. Для максимального эффекта. Это объясняет, почему ее до сих пор скрывают.

Я покачал головой:

– Я уверен, эти люди уже показали бы ее королю, чтобы настроить его еще сильнее против реформаторов и склонить к договоренности с Бертано, когда тот появится. Они воспользовались бы ею, чтобы снова повернуть его против реформаторов как можно скорее.

– Тогда где же она? – сердито спросил Джек. – У кого?

– Не знаю, черт возьми! – Я потер рукой лоб.

– Может быть, у Маккендрика? – задумчиво предположил Овертон. – Если он шпион и похитители отдали книгу ему, то, может быть, он не успел ее передать, поскольку бежал с остальными?

– Но прошел уже почти месяц, – насмешливо заметил Барак.

– Это маловероятно, – сказал я. – Но все возможно. Я должен обсудить это с лордом Парром.

– Или… – проговорил Николас.

– Или что? – повернулся я к нему.

– А что, если шпион играет за обе стороны? Вдруг Маккендрик, если это он, работает на какого-то хозяина при дворе, но при этом имеет свои верования и позаботился, чтобы «Стенание» не попало не в те руки? Возможно, он украл книгу, но держит ее у себя?

– Это притянуто за уши, но возможно, – согласился я. – Спасибо, Николас.

Юноша, похоже, обрадовался.

– А теперь, Джек, уже поздно, – сказал я. – Мы с Николасом подождем здесь, а ты возвращайся к Тамасин. Что ты ей сказал?

– Просто что пойду выпить с друзьями.

– Но таверны давно закрылись. Она будет волноваться. А по пути назад, – добавил я, – помни, что те двое убийц по-прежнему где-то здесь и что за нами следили. Будь осторожен. Николас, ты не остался бы здесь со мной посторожить Лимана, пока не придут люди лорда Парра?

– Можете на меня положиться. – Овертон покачал головой. – Этот Лиман – просто негодяй и мерзавец.

Я вздохнул:

– Он поступал так, как считал правильным.

– И это его оправдывает? – горячо откликнулся Ник. – Предательство, подкуп, весь этот хаос! Поставить под угрозу королеву, украв книгу?

Барак повернулся к нему и снисходительным тоном сказал:

– Он ее по-своему любит. – Он посмотрел на лестницу. – Но лучше б этого представителя Бога связать и заткнуть ему рот, чтобы не начал кричать, если вернутся твои студенты. Я тебе помогу.

С ужасом и чуть ли не в восхищении Овертон воскликнул:

– А этот голландец, Вандерстайн! У него уже есть осведомители на материке, которые добывают сведения о Бертано, а сам он тем временем вербует здесь фанатиков, которые могут следить за высокопоставленными лицами в Лондоне.

– Он знает здешнюю атмосферу, – ответил Джек, – знает, что здесь зреют заговоры и недовольство религией. Потому и решил перебраться сюда и, несомненно, распространить свое восстание на Англию.

– И нашел Лимана, а потом Милдмора – людей с доступом к двум рукописям, которые могут вызвать большие волнения. – Николас покачал головой. – Он, наверное, поистине думает, что им движет Бог.

Барак фыркнул:

– Ему повезло. Дважды. Но не по-настоящему повезло: то, что написала Анна Эскью, похоже, угрожает только Ризли и Ричу, а они не главные игроки. А опубликование «Стенания» принесет больше вреда, чем пользы, радикальному движению. Но некоторые из его товарищей слишком тупоголовы, чтобы это видеть. Вот если б они нашли свидетельство, что Гардинер заманил в постель мальчика-певчего, это была бы настоящая удача.

– Вероятно, Вандерстайн много лет руководил подобными интригами на материке. Он был искусен в выискивании среди радикалов тех, кто мог ему пригодиться, – предположил я.

– Но недостаточно искусен, чтобы заметить шпиона у себя под носом, – заметил Джек.

– Да, – кивнул я, и мы поднялись наверх.

* * *

Лиман сидел на краю кровати и, когда мы вошли, зажмурился от света.

– За мной еще не пришли? – тихо спросил он.

От пребывания в темноте и в одиночестве его страх возрос.

– Нет еще, – ответил я.

– Что они со мной сделают?

– Пока что вас поместят в безопасное место. Я скажу, что вы полностью согласились сотрудничать.

Бывший стражник пристально посмотрел на меня:

– А знаете, законник, я думаю, пожалуй, в вас есть нечто позволяющее вам увидеть свет истины.

– Вот как? – безучастно ответил я.

– Возможно. Как и я, вы выросли во лжи, и, думаю, видите это. Прочтите Новый Завет, Откровение Иоанна. Остались последние дни до второго пришествия Христа. Это предопределено.

– Значит, Откровение Иоанна? И вы с вашими людьми нашли ключ к этому тексту? – Теперь меня переполняла злоба. – Вам следует знать, Лиман: я как-то раз раскрыл убийцу, зарезавшего несколько невинных душ, – так вот, он считал, что его вдохновило на это Откровение! Жаль, что вы не видели, сколько крови и мучений он оставил за собой.

Майкл ничего не ответил. Чуть позже я спросил:

– Вы расскажете представителям королевы про Бертано?

– Да, – кивнул он. – Тогда они будут, по крайней мере, предупреждены.

Я посмотрел на него:

– Они, несомненно, захотят допросить вас и по поводу многого другого.

Пленник судорожно сглотнул:

– Они будут меня пытать, а потом убьют. Наверное, я должен приготовиться.

– Вы нарушили присягу королеве. Тем не менее я буду просить ее сохранить вашу жалкую жизнь. Сам не знаю почему.

– Пока что мы оставим тебя здесь, приятель, – сухо добавил Барак. – С Ником – он будет тебя сторожить. Протяни руки, я свяжу их. Не сопротивляйся, а то будет хуже.

Лиман протянул руки, и мой помощник крепко связал их лоскутами из его же разорванной рубашки.

– Придется и кляп вставить, дружок, хотя я и знаю, что ты любишь поболтать, – предупредил его Джек. – Могут вернуться соседи Николаса по комнате.

– Можно сначала сходить в нужник? – Лиман покраснел от смущения. – Что-то схватило живот.

Барак взглянул на меня.

– Можно, – сказал я.

Мой друг приподнял брови, и я раздраженно рявкнул:

– Нам не нужен здесь свинарник! Где у тебя нужник, Николас?

– Ясно, что за домом, во дворе, – ответил вместо Ника Джек. – Но смотри, приятель, не шути. Руки вдоль туловища и никакого шума, а то я снова пристукну тебя.

– Мы пойдем все вместе, потом приведем его обратно, и тогда Джек пойдет домой, а мы с тобой, – я глубоко вздохнул, глядя на Овертона, – будем вместе с ним дожидаться людей лорда Парра.

* * *

Мы спустились по лестнице. Барак и Николас держали Лимана с двух сторон. Ростом он был почти с Ника, но шире в плечах – скроен, как и требовалось, чтобы стать королевским стражником. Однако он не доставил нам хлопот. Когда мы спустились, церковные часы где-то вдали пробили час.

– Твоих друзей не видать, – с облегчением сказал я Овертону.

– Они, может быть, вообще не придут ночевать, а свалятся пьяные где-нибудь в углу, – отозвался тот.

– Я помню студенческие дни рождения, – кивнул я. – Для меня немного слишком буйные.

– Даже удивительно, – усмехнулся Барак.

Мы открыли скрипучую дверь, выходящую на маленький задний двор, где в углу неухоженного огорода стояла ветхая деревянная будка у каменной стены, отделявшей огород живших здесь студентов от соседского. Судя по запаху, выгребная яма под ней очень нуждалась в очистке. Николас открыл дверь, и мы все отшатнулись от ударившей в нос вонищи. Джек сказал Лиману:

– Заходи.

Тот нерешительно поколебался на пороге – так силен был смрад.

И это колебание его погубило. Из соседнего огорода раздался громоподобный грохот, и мелькнула вспышка. Через секунду наш пленник рухнул на землю, и я увидел при свете фонаря, что ему разнесло половину лица. Тут Овертон повалил меня на землю, и за этим сразу же последовала вторая вспышка и звук выстрела, после чего вокруг запахло дымом. Взглянув в сторону, я увидел, что Барак тоже бросился на землю. Он пнул ногой фонарь, и тот погас, оставив нас почти в кромешной темноте. Я ощутил запах пороха.

– Быстро! – прошептал Джек. – Назад в дом! Пока они не перезарядили. Ник, ты найдешь путь в темноте?

Николас вскочил на ноги, согнул свое длинное тело и бросился к дому, который вырисовывался в царящем вокруг мраке, как чуть более густая темнота. Барак кинулся за ним, а следом поспешил и я, закусив губу от боли в мышцах спины – я потянул их, когда упал. Раздался второй выстрел, и что-то поразило стену над нами. Потом я услышал скрип двери, и Овертон бесцеремонно затолкал меня внутрь. За мной заскочил Джек и захлопнул дверь. Снаружи залаяли собаки, и кто-то в соседнем доме закричал, разбуженный шумом:

– Эй! Что тут делается?

Николас провел нас к передней двери, к лестнице. Мы стояли в темноте, тяжело дыша.

– Что за чертовщина! – воскликнул я.

– Пищаль, – ответил мой ученик. – Аркебуза. Я видел, как ими пользуются на охоте. Они бьют смертельно, но требуется век, чтобы их перезарядить. Лиман…

– Мертв, – категорически ответил Барак. – Ему снесло голову. Значит, за нами здесь следили – кто-то с аркебузой. Хорошая мысль – посадить стрелка в соседнем огороде: кто-то из нас рано или поздно обязательно пошел бы в нужник. Прекрасная возможность убить человека издали. Их там может быть несколько. – Он осторожно подошел к двери и выглянул в замочную скважину. – Никого не видно. Наверное, они охотились за Лиманом. Чтобы не сказал нам ничего.

– По крайней мере, в нас они промахнулись, – с вызовом сказал Николас.

– Пошли обратно, наверх. Слава богу, ставни в твоей комнате закрыты!

Мы вернулись в комнату Овертона.

– Сэр, – сказал он настойчиво, – Джеку будет опасно сейчас уйти. Их может быть несколько, и они могут подстеречь его на улице.

Барак покачал головой:

– Надо думать, они убежали, когда мы укрылись в доме. Но ты прав. Нам всем нужно дождаться людей из Уайтхолла.

– Но почему они не вошли вслед за нами, когда мы только пришли? – спросил меня Ник.

– Возможно, думали, что в доме полно студентов, которые стали бы драться, – предположил я.

– Тамасин будет вне себя, – сказал Джек, – но тут ничего не поделаешь…

Внезапно он прервался, уставившись мне на спину. Я пощупал ее и запачкал руку липкой красно-серой слизью. Сначала я подумал, что меня ранило, а потом понял, что смотрю на мозги Лимана.

Глава 29

Я шел с лордом Парром через Большой сад в Уайтхолле. Было позднее утро – солнце уже высоко поднялось на безоблачном небосводе. Яркость белого гравия на дорожках резала мне усталые глаза, и я отвернулся на широкие квадратные газоны с клумбами в центре, каждая из которых пылала собственным множеством летних цветов. Садовники в блузах работали непрестанно, выпалывая и подстригая траву. В углах каждой дорожки стояли на шестах геральдические звери, а вода в огромном фонтане в центре, падая вниз, издавала успокаивающий плеск. По дорожкам прогуливались мужчины и несколько женщин в изысканных нарядах. Внутренние сады были местом, куда выходили гулять придворные и старшие служащие, но они также являлись чем-то вроде огромной приемной для кандидатов в придворные, которым был закрыт – или пока еще закрыт – доступ в королевскую галерею. Здесь они гуляли, ждали и надеялись, что не пойдет дождь. На юге продолжалось строительство новых апартаментов для леди Мэри, и доносящийся оттуда стук создавал странный контрапункт с плеском фонтана. Северная сторона сада граничила с королевской внутренней галереей и личными апартаментами короля, и я, опасливо взглянув на их окна, сказал с тревогой:

– Может быть, он наблюдает за нами.

Лорд Парр ободряюще улыбнулся:

– Сомневаюсь, что король вообще знает о вашем участии в Научном совете королевы, как и о вашей охоте за этим неуловимым драгоценным камнем. И я позаботился, чтобы при дворе Ее Величества об этом знало как можно меньшее число людей. – Он тоже посмотрел на трехэтажную личную галерею, на ее фасад в черно-белую шашечку не менее ста ярдов длиной. Галерея заканчивалась у Гольбейновских ворот, которые вздымались вдвое выше ее и, проходя над общественной дорогой, соединяли апартаменты короля с развлекательным крылом дворца на западной стороне. В прежние годы король ходил по этому переходу играть в теннис или на рыцарские поединки, но это было давно.

– Кроме того, – добавил лорд Уильям, – я слышал, сегодня утром Его Величество работает у себя в кабинете – это в Гольбейновских воротах, – и во время работы он любит смотреть из окна сверху на идущих по улице подданных.

– Я и не знал, – ответил я, и это тоже вызвало во мне тревожное чувство.

– Что касается реальных проблем, то пусть нас и могут здесь видеть, но мы имеем то преимущество, что нас не могут слышать.

Старый лорд остановился на углу под колонной, расписанной тюдоровскими зелеными и белыми полосками. Наверху этой колонны золотой лев держал английский флаг, развевающийся на речном ветру, который также играл белой бородой лорда Парра. Старик тяжело оперся на свою трость. В утреннем свете его худое лицо было бледным, с темными мешками под глазами. Его разбудил Сесил, который пришел во дворец около полуночи, и с тех пор, как немного позже, часа в три, прибыл я с телом Лимана, дядя королевы был постоянно занят. Когда я рассказал ему обо всем случившемся, он снова приготовил мне комнату в апартаментах, чтобы я мог хоть несколько часов поспать, хотя тяжелые мысли не давали мне уснуть. За ночь были убиты четыре человека, включая личного служащего лорда Уильяма, и возникла новая угроза для королевы, если рассказ про Бертано окажется правдой. В девять часов утра Парр послал за мной и предложил прогуляться в королевском саду.

Он закрыл глаза, вдыхая аромат посаженных вдоль дорожки трав, и тихо проговорил:

– Я мог бы сейчас лечь прямо здесь и заснуть. Да и вы, судя по вашему виду, тоже.

Вместо ответа я поморщился от боли в спине. Я потянул мышцы, когда Николас повалил меня на землю ночью, но этим он спас мне жизнь.

– Нет, сэр, я вас не виню. Но мне так хотелось допросить негодяя самому. – Уильям крепко ухватился за свою трость. – Этого анабаптиста, эту заразную мразь!

– Их был небольшой кружок. В Европе тоже, насколько я понимаю, их осталось немного.

– Они как крысы – несколько крыс в сточной канаве на общественной улице могут во времена бедствий и недовольства расплодиться в тысячи и устроить пожар и смерть нам всем. – Лорд гневно взмахнул свободной рукой. – Их нужно искоренить.

– Вы сообщили королеве, что сказал Лиман? – спросил я.

– Да. Я разбудил ее рано утром, чтобы сообщить ей последние новости. Подумал, что так будет лучше всего. Она заплакала и задрожала, очень напугалась. Ее тревожит, что книга так и не найдена, а теперь добавился еще этот Бертано. Но, – Парр немного помолчал, глядя мне в глаза, – она храбрая женщина и умеет сохранять хладнокровие и царственные манеры, какие бы чувства ее ни обуревали.

Уильям замолчал, когда мимо нас, поклонившись, прошли двое служащих в черных робах со значком короля. Прибыв в Уайтхолл, я послал домой за своей робой – Тимоти принес ее, и я был теперь в ней. Такие вещи значили здесь очень много. Слуги пошли дальше, ненадолго остановившись, чтобы полюбоваться на прошедшего по газону павлина с огромным разноцветным хвостом.

– Теперь у меня на одного слугу меньше, – спокойно продолжил лорд Парр. – Бедняга Данмор, погибший вчера вечером, был добрым и полезным человеком.

– Я даже не знал его имени, – вздохнул я.

– Кто же это? – Мой собеседник стукнул тростью по белому гравию. – Кто вдохновил их на кражу книги и нанял тех двоих, чьих следов мы не можем отыскать, чтобы убить всех членов той анабаптистской группы? Я не верю, что тот, кто взял книгу у Грининга, будет ждать, пока прибудет Бертано, чтобы ее опубликовать. Если они знают короля, они бы показали ее ему немедленно, дабы он обрушил свой гнев на королеву и реформаторов, чтобы стал более восприимчив к предложениям, которые привезет этот чертов посланник папы.

– Это стало бы так страшно? – спросил я.

Лорд Уильям тихо проговорил:

– Король все еще любит королеву, в этом я уверен. Но от этого он только больше рассердится на ее неверность. И это сильнее его уязвит. А когда он чувствует себя уязвленным… – Лорд Парр покачал головой. – Само существование книги не так важно: Кранмер говорит, что она не была еретической, хотя и на грани.

Я не ответил. Никогда раньше я не слышал, чтобы этот человек так открыто говорил о Генрихе VIII.

– Король всегда легко поддавался внушению, был тщеславен, – продолжал старый лорд. – Он слушает бесконечные нашептывания на ухо, особенно когда они касаются преданности кого-то близкого ему. А когда он решит, что его предали, то…

– Как его здоровье? – спросил я.

– С каждой неделей немного хуже. Хотя его ум ясен и остер как всегда. – Дядя королевы ненадолго замолчал, возможно поняв, что сказал больше, чем это было бы разумно, а потом злобно взорвался: – Зачем держать ее у себя три недели, Шардлейк?! Я не могу этого понять, и Сесил тоже.

– Как и я, милорд. Вы знаете двор гораздо лучше меня.

– Мы должны разыскать этого шотландца, покарай его Бог…

Я положил руку на рукав шелковой робы лорда Уильяма, чтобы успокоить его. Он нахмурился на мою дерзость, но я видел то, чего не видели его старые глаза: к нам приближались два человека с длинными бородами. Эдвард Сеймур, лорд Хартфорд, дядя короля и главная фигура среди реформаторов в Тайном совете, и его младший брат сэр Томас, поклонник королевы до ее брака с королем. Значит, подумал я, лорд Хартфорд снова в Англии.

Братья остановились перед нами. Приближаясь, они с тихим упорством о чем-то спорили, но теперь большие карие глаза сэра Томаса не отрывались от моих. Раньше мы с ним уже скрещивали клинки.

Я видел Сеймуров вместе несколько лет назад и теперь снова отметил, как они похожи и в то же время непохожи. Овальное лицо лорда Хартфорда над светло-русой бородой было бледным и некрасивым, с несколько сдвинутыми бровями, что придавало ему выражение не до конца подавленного раздражения. Он излучал власть, но не авторитет – или, по крайней мере, недостаточно авторитета. Как политик, этот человек был грозен, но говорили, что его пилит и доводит жена. На нем была коричневая длинная роба с меховым воротником, а роскошная золотая цепь на шее говорила о его положении старшего тайного советника. Сэр Томас Сеймур был более крепко сбит, и его лицу, тоже овальному, но с правильными чертами и неотразимыми карими глазами, шла длинная медно-рыжая борода. В то время как лорд Эдвард был в простой робе, сэр Томас щеголял в зеленом камзоле из тончайшего шелка, с разрезами у плеч и на рукавах, через которые виднелась богатая оранжевая рубашка. На нем тоже была золотая цепь, хотя и поменьше.

Оба сняли свои усыпанные драгоценностями шапки и поклонились, звеня своими золотыми цепями. Мы поклонились в ответ.

– Мастер Шардлейк, – сказал младший Сеймур с насмешливой ноткой в своем низком голосе. – Я слышал, вы присягнули Ее Величеству, чтобы служить теперь в ее Научном совете.

– Да, сэр, – ответил я.

Лорд Хартфорд перебил брата и обратился к лорду Парру:

– Надеюсь, что королева в добром здравии, милорд.

– Да. Сегодня утром она знакомится с новым портретом леди Елизаветы – он соответствует высокому положению дочери короля. – Старик многозначительно наклонил голову в сторону, где строились новые апартаменты леди Мэри. – Не сомневаюсь, портрет доставит удовольствие Его Величеству.

Я понял их зашифрованный обмен фразами. Лорд Уильям и лорд Эдвард оба были на стороне реформаторов, в отличие от традиционалистки Мэри, которая до разрыва с Римом воспитывалась как католичка.

Томас принял скучающий вид и снова повернулся ко мне:

– Я видел, Шардлейк, вы включены в список тех, кто будет встречать адмирала д’Аннебо.

– Это так, сэр Томас, – подтвердил я.

– У меня большая роль в организационном комитете этих церемоний, – важно сказал Сеймур-младший. – Многое нужно сделать. Адмирал привезет с собой тысячу человек. – Он улыбнулся. – Это будет великолепное празднование рыцарского примирения после честного боя между солдатами.

Я не ответил, снова подумав о своих друзьях-солдатах, которые пошли ко дну вместе с «Мэри Роуз», и прочих погибших в этой проигранной и никому не нужной войне.

Томас приподнял брови:

– Вы не согласны? Что ж, – он рассмеялся и расправил свои широкие плечи, – одни из нас скроены и созданы для войны, другие – нет. – И он демонстративно посмотрел мне за спину.

Это было страшное оскорбление, но положение сэра Томаса позволяло ему такое, и я не ответил. Однако его брат сердито посмотрел на него, а сам он, повернувшись к лорду Парру, насмешливо проговорил:

– Берегитесь мастера Шардлейка, милорд, он себе на уме и отнимет у вас вашу работу.

– Я так не думаю, сэр Томас. – Лорд Уильям наградил его гневным взглядом.

– Вечно ты со своими колкостями и насмешками, Томас. Когда-нибудь ты обожжешься, – добавил лорд Эдвард.

Младший Сеймур покраснел. Послав ему сардоническую улыбку, лорд Парр повернулся к его брату:

– Сейчас в Тайном совете много занимаются иностранными делами, милорд? Мой племянник сэр Уильям говорит, что договоры с Францией и Испанией готовы.

Хартфорд серьезно кивнул:

– Действительно так, хотя в последние месяцы это потребовало огромной работы. – Он искоса посмотрел на Гольбейнские ворота. – Ну, мне нужно быть у короля в его кабинете. Нельзя опаздывать.

Лорд Эдвард неуклюже кивнул мне, поклонился нам обоим и пошел со своим братом дальше. Парр посмотрел им вслед.

– Томас Сеймур – болван и задира, – сказал он, – но лорд Хартфорд – наш союзник. Его возвращение, как и лорда Лайла, изменило баланс сил в Совете в пользу реформаторов. И Кранмер в эти дни стал чаще там появляться.

– А сэр Томас? – спросил я. – Какую роль он играет?

Старик посмотрел на меня, что-то обдумывая.

– Я знаю от племянницы, что вы с ним когда-то вместе работали и не любите друг друга. Я не удивлен. Томас Сеймур полон важности и напыщенности, как вон тот павлин. Он не проявил себя на той должности, которую занимал во время войны. Работа в комитете по организации этой церемонии проверит пределы его способностей. – Уильям горько усмехнулся. – Когда весной он вернулся, то устроил целый спектакль на тему того, как он спасся в Ла-Манше от пиратов. – Он насмешливо улыбнулся. – Ему хочется власти, какую имеет его брат в Тайном совете… Как брат Джейн Сеймур и дядя принца Эдуарда, он чувствует, что должен обладать таким же авторитетом. Но ему, при всей своей напыщенности и хвастовстве, не хватает рассудительности и ума. Король это знает. В Совет он выбирает только людей со способностями. Томас – лишь обуза своему брату.

– А каково отношение сэра Томаса к реформе?

Лорд Парр пожал плечами:

– Не думаю, что он вообще думает о религии. Некоторые даже говорят, что он атеист. Удивительно, что королева когда-то его любила, – они совершенно противоположны по своей природе.

– В самом деле, удивительно.

Мой собеседник покачал головой:

– Никогда бы не подумал, что Кейт может увлечь такой человек, но мы видели, какой эмоциональной она может быть. Таковы женщины, – со вздохом заключил он.

Мне вдруг пришла в голову новая мысль:

– Как я понимаю, ни у кого из реформаторов в Тайном совете нет мотива красть «Стенание»?

Старик снова покачал головой:

– Ни у кого. Группа реформаторов при дворе, как и любая партия, – это союз семейных интересов. Союз между Паррами, Сеймурами и Дадли, среди которых главная фигура – Джон Дадли, лорд Лайл. Когда, в свое время, – он осмотрительно подчеркнул эти слова, – Его Величество призовет Бог, может возникнуть конфликт между различными семейными интересами, но в настоящее время мы объединены общей судьбой. Если Генрих согласится вернуть Англию под власть папы, все мы окажемся в опасности, нам придется снова доставать свои четки или встретить ужасную смерть. – Он вздохнул с неожиданным чувством. – Когда думаю об этом, то благодарю Бога, что я старый больной человек.

Мы немного постояли молча, а потом я задумчиво проговорил:

– Но если сэр Томас из тех, кого не интересует религия, а только власть, он мог бы отдать «Стенание» королю…

Лорд Парр посмотрел на меня:

– Зачем? Из амбиций?

– Да, и еще, пожалуй, потому, что он ухаживал за королевой до ее замужества и был отвергнут. Гордые мужчины таят мысли о мести. И обладание «Стенанием» может также придать ему долгожданный авторитет в глазах короля.

Уильям на мгновение задумался.

– Этим летом, хотя мало кто об этом знает, были попытки объединить реформаторов и традиционалистов через брак между герцогом Норфолкским и дочерью Томаса Сеймура. Переговоры кончились ничем, отчасти потому, что дочь герцога не захотела выходить за него.

– Это, несомненно, доказывает, что ради власти он пойдет на все.

Дядя королевы решительно замотал головой:

– Нет. Томасу Сеймуру не хватит ни ума, ни ресурсов, чтобы заслать шпиона в группу радикалов. Думаю, вы просто не любите его, мастер Шардлейк – хотя, может быть, и заслуженно, – и это сказывается на ваших суждениях.

– Возможно, – неохотно признал я, – но у кого еще при дворе могли быть мотивы и деньги, чтобы сделать это?

– Конечно, у Пэджета, как у государственного секретаря. Но если б у него был шпион в лагере анабаптистов, Кёрди или Маккендрик, все бы шло официальным путем, и заполучив книгу Эскью или королевы, Пэджет сразу бы арестовал всю группу и доложил королю. И я уверен: Пэджет не имеет симпатий ни к какой партии. Он сохраняет свое место, выполняя волю короля, и получает указания напрямую от Его Величества. Но остальные придворные – Гардинер и его подручные Ризли и Рич – да, если б они узнали об анабаптистской группе, у обоих нашлись бы люди, чтобы заслать туда шпиона. Это как раз из тех дел, на которые Рич горазд. Но как бы они узнали об этой группе? Похоже, Ричу просто повезло узнать, что у тюремщика Милдмора оказалась книга Эскью. Если только Рич не врет, – медленно добавил лорд, повернувшись ко мне.

– Я по-прежнему думаю, что ему ничего не известно о «Стенании».

– Нужно разыскать того шотландца, – твердо повторил Парр. – Вполне вероятно, он и есть шпион.

Я задумался.

– Мой помощник предположил, что там мог быть своего рода двойной агент, работавший на хозяина при дворе, но придерживавшийся анабаптистских верований. В этом случае он бы, возможно, сохранил «Стенание».

– Все может быть. Эту тайну может раскрыть лишь поимка Маккендрика.

– Если единственный интерес Рича был в книге Анны Эскью, то теперь, когда она уплыла, не думаю, что он приложит усилия к розыску Маккендрика.

– Да. Это действительно будет то же самое, что закрывать двери конюшни, когда лошадь уже убежала.

Я посмотрел на Уильяма:

– Но если он попытается разыскать шотландца, это укажет на то, что он заинтересован в чем-то еще – возможно, в «Стенании».

Лорд Парр задумался, а потом кивнул:

– Да, в этом есть смысл. – Он криво усмехнулся. – В любом случае Рич будет в холодном поту ждать того дня, когда отпечатанные записи Анны Эскью прибудут из Фландрии в Лондон.

– Да уж. – Я не мог сдержать чувства удовлетворения.

– Идите сейчас к Ричу, – сказал мой собеседник, – посмотрите, как обстоят дела. А мне нужно к королеве – посмотреть, как дела у нее.

Он поклонился, а затем повернулся в своей резкой манере и медленно, опираясь на трость, направился к покоям племянницы. Я глубоко вздохнул. Поблизости послышался смех, и я увидел двух леди, бросавших павлину какие-то семечки.

* * *

В тот же день я снова отправился на Нидлпин-лейн к Стайсу и попросил Николаса проводить меня. Когда мы шли по Темз-стрит, я поблагодарил его за то, что он спас мне жизнь.

– Никогда этого не забуду, – сказал я.

Ученик ответил с необычной серьезностью:

– Я рад, что спас чью-то жизнь, сэр, когда столь многие погибли в этом деле. Лиман… Прошлой ночью я злился на него с его безумной верой. Я тогда начал слишком много говорить, да?

– Да. Его нужно было долго обхаживать.

– Я помню, что из-за меня убежал Элиас, – тихо проговорил Овертон. – А потом его убили. Это навсегда останется на моей совести.

– Нет нужды так переживать. В этом деле все мы наделали ошибок.

Молодой человек покачал головой:

– Я знал, что Лондон – город насилия и убийств, но это…

– Это не мое обычное ремесло, хотя за последние годы некоторые видные люди королевства сделали так, что может так показаться.

Поколебавшись, Николас все же спросил:

– Видные люди – это Ее Величество?

Я в нерешительности помолчал, но затем ответил:

– Да. А до нее – другие. Также Кранмер и Кромвель.

Похоже, на парня это произвело впечатление.

– Вы действительно знакомы с великими людьми Англии!

– В этом могут быть свои неудобства.

– Все эти имена принадлежат одной стороне разделившейся религии, – неуверенно сказал Овертон.

– Когда-то я был на одной стороне, а когда королевство разделилось, многие мои связи остались там. Но мои религиозные привязанности… – Я пожал плечами. – Их больше нет.

– Конечно, достаточно просто верить.

Я взглянул на него:

– Ты веришь, Николас?

Он невесело рассмеялся:

– Как будто. В глубине души я чувствую, что хочу спасать жизни, а не отнимать их. Ваша жизнь была такой, которую я спас с радостью, – добавил он, покраснев.

– Спасибо, Николас. – Теперь и я смутился. Такие слова ученика барристеру могли быть лестью, но Овертон был совершенно чужд коварству, и я проворчал: – Посмотрим, дома ли эти негодяи.

* * *

Дверь открыл Стайс. На лбу у него была повязка.

– Это вы. – Он посмотрел на нас неприязненно. – Пришли обсудить ту дрянь, что устроили вчера?

– Мы все дали маху, – напомнил я ему.

– Мой хозяин здесь. – Стайс понизил голос. – Он недоволен.

– А как Гоуэр?

– Похоже, умирает.

– Мне очень жаль.

Стайс провел нас наверх. Сэр Ричард Рич опять сидел за столом. Ставни были закрыты, отчего в комнате стояла духота. Несомненно, тайный советник не хотел, чтобы его увидели здесь прохожие с улицы. Он сразу набросился на нас:

– Черт меня раздери! Этой ночью вы устроили просто кровавую бойню!

– Это были хорошие бойцы, – возразил я. – Мы не смогли задержать Вандерстайна.

– Мы сделали всё, что смогли, сэр, – добавил Стайс. – Все мы.

– Заткнись, паршивый пес! От вас толку, как от баб! А врач говорит, что скоро мне придется возиться с никчемным трупом Гоуэра. – Ричард сердито посмотрел на своего подручного и указал на его поврежденное ухо: – Лучше б на том поединке ты потерял всю голову, а не пол-уха. Хорошее украшение для джентльмена!

Стайс плотно сжал губы и ничего не ответил, а Рич обратил свой угрожающий взгляд на меня:

– Надеюсь, ты был в Уайтхолле и рассказал приспешникам королевы, что книга Эскью уплыла. Думаю, она уже переплыла половину Северного моря. – Его маленькие серые глазки впились в мои. – Что ж, могу предположить, что та ложь, которую Эскью сочинила про меня, выплывет на поверхность в должный срок. – Он говорил с долей жалости к себе, хотя вряд ли предполагал, что меня это тронет.

– Шотландец по-прежнему где-то здесь, – заметил я.

– Этот сумасшедший анабаптистский лицемер… Надеюсь, его поймают и сожгут. – Рич издал долгий злобный вздох. – С нашим союзом покончено, Шардлейк. Как я мог подумать, что горбатый крючкотвор может мне помочь?! – Он взмахнул тонкой рукой в перстнях. – Пошел вон!

Я посмотрел на него. Я говорил лорду Парру, что если Рич не проявит никакого интереса к Маккендрику, это укажет на то, что его волновала только книга Анны Эскью. И все же в его буйной, с долей театральности ярости было что-то, что заставило меня задуматься. Хотя это могли быть просто злоба и страх, что о его делишках скоро узнают. Конечно, он мог ловить Маккендрика и без нас. Повсюду блеф, блеф против блефа…

– Вы оставите себе этот дом? – спросил я.

– Не твое дело! – Лицо Ричарда покраснело. – Убирайся, или я велю Стайсу поставить этому юноше новые синяки, а заодно и тебе. – Он стукнул кулаком по столу. – Пошел вон! И чтобы больше я тебя не видел!

Глава 30

В тот же день я доложил обо всем лорду Парру. В кабинете с ним был Сесил. Молодой юрист казался утомленным – под глазами у него были большие мешки. Раньше он не сталкивался ни с чем подобным той ночной драке в порту. Я рассказал ему, что произошло у Рича, и добавил, что я сомневаюсь, что ему известно о существовании «Стенания», но не могу быть в этом уверен. Лорд Уильям сказал, что готовит своих людей к розыскам Маккендрика на лондонских улицах. Теперь шотландец может нищенствовать здесь, но вполне возможно, что он уже покинул город. Что же касается рассказа про Бертано, то дяде королевы удалось узнать только то, что у дома близ Чаринг-кросс, где селят приезжающих дипломатов, поставлены стражники из личной охраны короля. Это был зловещий знак, но нам не оставалось ничего, кроме как ждать.

* * *

Прошла неделя… Июль сменился августом, два дня шел дождь, а потом снова вернулась жара, и первая неделя нового месяца не принесла никаких новостей из Уайтхолла. Каждый день я боялся услышать, что заключены какие-то новые соглашения с папой и королева с ее радикальными соратниками арестованы. Однако я заставлял себя заниматься своими делами. Синяки у Николаса почти прошли – он казался немного беспокойным, но тем не менее настроился на работу. С радостным предвкушением он говорил о грядущем празднестве в честь прибытия французского адмирала: по-видимому, в Тауэр привезли дополнительные пушки для грандиозного салюта, который должны были дать, когда адмирал появится. Я сказал Овертону, что буду участвовать в церемонии, и он позавидовал этому, хотя сам я с радостью уклонился бы от такой чести. Тем временем рука у Барака полностью зажила, и я чувствовал, что он не жалеет о возвращении к нормальной жизни.

Дома я присматривал за Броккетом, но тот не сделал ни единого неверного шага, и Джозефине было не о чем донести мне. Мартин и Агнесса как будто оживились, и я подумал, не получили ли они хороших новостей от сына, но не стал спрашивать. Джозефина тоже казалась счастливой: она регулярно встречалась со своим молодым человеком и приобрела новую уверенность в себе. Порой я даже слышал, как она напевает рядом с домом. Я улыбался: было приятно сознавать, что среди своих забот я дал этой девушке кров и будущее. Правда, Тимоти словно избегал разговаривать со мной, возможно опасаясь, что я снова подниму вопрос о том, чтобы отдать его в подмастерья.

Я подготовил свой пышный наряд к визиту адмирала, купил новый черный камзол и рубашку с замысловатой вышивкой на манжетах и воротнике, однако не стал тратиться на золотую цепь: мой кошелек и так пострадал от налогов, потребовавшихся на войну.

Пятого августа пришло письмо от Хью. По большей части в нем содержались лишь обычные новости о делах и развлечениях в Антверпене. Впрочем, Кёртис упомянул, что недавно из Англии прибыло маленькое грузовое судно и на причал пришел известный нам англичанин, чтобы поприветствовать судовладельца, одного антверпенского купца. Я сверил даты: несомненно, этим судном был «Антверпен» с Вандерстайном на борту, а англичанином – Джон Бойл. Значит, он уже получил записи Анны Эскью, чтобы напечатать их. Что ж, тем хуже для Рича.

* * *

Шестого числа, в пятницу, я поднялся по Чансери-лейн и перешел дорогу в Грейс-Инн. Все утро я был занят бумажной работой – наконец я почти наверстал потерянное со «Стенанием» время – и после одинокого обеда в трапезной, пустынной по причине летних каникул, решил вдохнуть столь необходимого воздуха. У меня было дело на новую судебную сессию, касающееся границ неких владений в Глостершире, и у барристера, представлявшего противную сторону, члена Грейс-Инн, была цветная карта, которая всегда участвует в делах о прочерчивании границ. Обычно такую работу делают клерки, но ни Барак, ни Николас не имели большой способности к черчению, а я имел – и получал от этого занятия удовольствие. Потому я решил сделать эту работу сам, хотя она и оплачивалась по тарифу клерка.

Мысль о Грейс-Инн напомнила мне о Филипе Коулсвине, которого я не видел с тех пор, как предупредил его о жалобе Изабель (надо сказать, об этой жалобе казначей Роуленд больше не упоминал). Я прошел короткое расстояние до своего дома, чтобы взять Бытие, понимая, что ему тоже нужно прогуляться. В конюшне с ним был молодой Тимоти, который что-то читал, а при моем появлении спрятал бумаги под рубашку, ярко покраснев – наверняка это было что-нибудь непристойное. «Какие чудеса печатное слово принесло миру!» – сардонически подумал я, велев мальчику седлать коня.

Я мирно ехал по переулкам между живыми изгородями, где жужжали пчелы, глядя на тучный, лоснящийся скот на полях. Это был один из тех жарких августовских дней, когда сельскую местность почти усыпляет зной, коровы и овцы лениво пасутся, а воздух над пыльной дорогой слегка дрожит. Я посмотрел на свою карту. Раньше, укладывая в сумку бутылочки с разноцветными чернилами, которые могли понадобиться, я вспомнил дни, когда занимался живописью. Почему я позволил этому благородному занятию уйти из моей жизни?

Я оставил Бытие привратнику у ворот Грейс-Инн и пересек центральную площадь. Деревья стояли все в пыли. Я все думал о своих занятиях живописью, когда, свернув за угол, наткнулся прямо на двоих людей, которых меньше всего хотел видеть: Винсента Дирика в робе и шапке, с красивым орлиным лицом, чуть раскрасневшимся на солнце, и Изабель Слэннинг в темно-синем летнем платье и чепце, с кислым, как всегда, выражением на худом суровом лице. Дирик хмурился, и я подумал, что, как ни опытен он был в общении с трудными клиентами, Изабель, возможно, доконала и его.

От неожиданности мы отшатнулись друг от друга и какое-то время стояли молча. Потом я снял шапку и поклонился.

– Дай вам Бог доброго дня, брат Дирик. Миссис Слэннинг.

Винсент поклонился в ответ и проговорил с неожиданной вежливостью:

– И вам, мастер Шардлейк.

Я отступил в сторону, чтобы пропустить их, но Изабель, неподвижно встав передо мной, уперлась в меня своим стальным взглядом.

– Мастер Шардлейк, вы пришли к мастеру Коулсвину обсудить мою жалобу или, возможно, сговориться с ним против какого-нибудь еще честного верующего, который понимает таинство мессы? – Она говорила громким пронзительным голосом, напомнив мне о ночи, когда застала меня у дома Филипа.

К моему удивлению, Дирик взял ее под руку и тихо сказал:

– Пойдемте, госпожа. Позвольте мне проводить вас до ворот.

Женщина стряхнула его руку, по-прежнему буравя меня своим стальным взглядом, и ткнула в меня костлявым пальцем:

– Запомните, мастер Шардлейк, мне известно о вашем сговоре: вас, моего брата и этого Коулсвина! Вы все дорого за это заплатите. Подождите! – Она раздвинула губы – показав хорошие зубы для своего возраста – в злобной улыбке, и это была чистая, неразбавленная ненависть. – Мастер Дирик хотел пожалеть вас, но я не хочу, – торжествующе закончила она, кивнув на своего спутника, которому явно было неловко.

С этими словами миссис Слэннинг повернулась и позволила Дирику отвести ее за угол. Я посмотрел им вслед. Поведение Изабель и раньше было абсурдным и неуравновешенным, но Винсент выглядел обеспокоенным, и я не мог с тревогой не задуматься, что она имела в виду.

* * *

Я потратил час, чтобы скопировать карту в конторе моего оппонента по данному делу. Мне было трудно сосредоточиться из-за того, что в голове неотвязно кружились мысли о странной встрече с Изабель, и я решил посмотреть, у себя ли Коулсвин.

Его клерк сказал, что он на месте, и я снова вошел в чистый, опрятный кабинет. Филип протянул руку мне навстречу. Мой коллега держался непринужденнее, чем когда-либо, был спокоен и дружелюбен.

– Как дела, Мэтью? – поинтересовался он.

– Очень занятое лето. А у вас, Филип?

– Мы с женой теперь чувствуем себя счастливее, когда охота на еретиков закончилась. – Юрист грустно покачал головой. – Вчера я по амнистии сдал несколько книг – хороших книг, написанных людьми истинной веры, но теперь запрещенных. Я все откладывал с этим, потому что был к ним очень привязан, но в понедельник срок амнистии истекает.

– У меня тоже было несколько. Я их сжег: предпочел, чтобы мое имя не заносили в список.

– Амнистия публичная, и многие принесли свои книги. Возможно, даже некоторые из Уайтхолла. – Коулсвин невесело рассмеялся. – Если станут преследовать тех, кто воспользовался амнистией, это будет страшный удар по доверию – и по законности.

Он грустно улыбнулся, выглянув в окно на прямоугольник площади, и добавил:

– Мои книги стали для меня большой утратой, но наш викарий говорит, что нужно подождать: может быть, грядут лучшие дни. – Его лицо стало серьезным. – Что теперь? Дирик теребит меня и надоедает насчет показаний и прочих аспектов дела, пытается запугать меня в своей обычной манере. Но он не упоминает эту ерунду про сговор. Я надеялся, что он отговорит и Изабель от этого пути. Я бы попытался на его месте. Суду это не понравится.

– Может быть, он тоже пытается. Я только что на них наткнулся, и Дирик на этот раз вел себя вежливо и пытался увести Изабель. Но она опять сказала мне, что ей все известно – как вы, я и ее брат сговорились. И мы, как она выразилась, дорого за это заплатим.

– Дирик не поддержал ее?

– Вовсе нет, что для него необычно. Я начинаю думать, что Изабель серьезно повредилась умом. Но Дирик выглядел обеспокоенным, и я могу лишь гадать, что она могла задумать.

Все веселье Филипа пропало.

– Ее жалоба в Линкольнс-Инн имела продолжение? – встревоженно спросил он.

– Никакого. Но казначей Роуленд собирается написать ей резкое письмо. Я должен получить копию, но пока еще ничего не слышал об этом. Я зайду к нему.

Ненадолго задумавшись, Коулсвин сказал:

– Несколько дней назад во время обеда я увидел одного моего друга из другой конторы, знавшего, что я веду дело Коттерстоука – дела Дирика всегда вызывают сплетни в Грейс-Инне. Он познакомил меня с вышедшим в отставку барристером, которому уже за семьдесят, но он в здравой памяти. В молодости – более сорока лет назад – он работал на мать Эдварда и Изабель.

– Вот как? – заинтересовался я.

Мой собеседник немного помолчал в нерешительности, а потом продолжил:

– Строго говоря, несмотря даже на то, что старая Дебора Коттерстоук умерла, его долг не разглашать конфиденциальные сведения остается в силе. Но вы знаете, как старики любят сплетни. И я не удержался, чтобы не поинтересоваться, не известно ли ему что-нибудь об этой семье. – Филип нахмурился. – Строго говоря, я, наверное, не должен вам рассказывать.

Я спокойно улыбнулся – меня всегда восхищала его прямота.

– Я больше не представитель Изабель. И обещаю, об этом никто не узнает. – Я наклонил голову. – А если бывший клиент угрожает барристеру, как сделала Изабель сегодня утром, думаю, он вправе выяснить все, что может пролить свет на эти обстоятельства. Как я понимаю, Филип, рассказ того старика что-то объясняет?

Мой коллега утвердительно хмыкнул:

– Не прямо. Но мы с вами оба гадали, откуда эта взаимная злоба и, возможно, страх, с которыми Эдвард Коттерстоук и Изабель Слэннинг относятся друг к другу.

– Да. Это и в самом деле что-то из ряда вон выходящее.

– Мы знаем от старого купца, с которым я говорил раньше, что отец Эдварда и Изабель умер молодым, их мать вышла замуж снова, но ее второй муж тоже умер. И купец сказал, что после этого она и оба ребенка были вечно не в ладах друг с другом. – Коулсвин подался вперед в своем кресле. – К этому старому барристеру, с которым я говорил, в пятьсот седьмом году, во времена прежнего короля, обратилась миссис Дебора Джонсон, как ее тогда звали, чье завещание и вызвало всю эту мороку. В то время она была привлекательной вдовой на четвертом десятке, с двумя детьми…

– Эдвардом и Изабель.

– Да. Ее первый муж, мастер Джонсон, только что умер. От потной болезни, вы помните, которая свирепствовала в городе в то лето.

Я вспомнил самоуверенного молодого отца в высокой шляпе на картине, рядом с которым сидели хорошенькая жена и двое маленьких детей. Как легко даже преуспевающий человек может быть внезапно сражен болезнью!

– Мать Изабель и Эдварда унаследовала его дело и была весьма богата. Незадолго до этого в Канцлерском суде разбирали вопрос, может ли женщина наследовать дело и управлять им и быть членом гильдии. Старый барристер заверил ее, что может. Он вспоминал ее как грозную женщину.

– Я помню ее лицо на картине. Миловидное, но в нем видны резкость и твердость. Как и у ее дочери.

– Да. А через год миссис Джонсон консультировалась у него снова. Она намеревалась снова выйти замуж, за человека того же ремесла, Питера Коттерстоука, но боялась, что ее права в деле после замужества перейдут от нее к новому мужу.

– Так и должно было быть. Автоматически.

Филип кивнул:

– Так он и сказал. А она сказала, что ее дети, которым тогда было лет одиннадцать-двенадцать, беспокоятся, как бы не потерять наследство. Но эта женщина была настроена выйти за мастера Коттерстоука. И вышла. Однако Коттерстоук оказался порядочным человеком. Дебора Коттерстоук, как она теперь звалась, пришла к юристу в третий раз через несколько месяцев вместе со своим мужем, и мастер Коттерстоук написал завещание, в котором указал, что если умрет раньше жены, то объединенное дело – его собственное и покойного мастера Джонсона – должно перейти ей. И он окончательно решил этот вопрос, формально усыновив Эдварда и Изабель – так что если б даже Дебора умерла первой, они все равно получили бы каждый свою долю. Дебора, очевидно, была в то время явно беременна, и пара подумала, что лучше все оформить законно.

Я поскреб щеку.

– Значит, Коттерстоук был для них хорошим отчимом. И они взяли его фамилию, чего, конечно, не сделали бы, если б его не любили. Тот старик знал что-нибудь о ссоре внутри семьи?

– Ничего, – ответил Коулсвин. – Только что вскоре после этого бедный мастер Коттерстоук утонул. Это мы знали, но я решил заглянуть в отчет коронера. – Я выпрямился. – Очевидно, в одно воскресенье, вскоре после усыновления детей и написания завещания, мастер Коттерстоук вышел из своего дома за Олдгейтом, прошел через город в порт, куда только что из-за границы прибыл корабль с товарами для него. Он взял с собой обоих детей, а также двух слуг – обычная вещь для выходящего в город джентльмена. Одним из слуг был Патрик Воуэлл – это имя старика, который сейчас присматривает за домом.

– В самом деле? – спросил я. Мне становилось все интереснее.

– Оба слуги подтвердили, что в тот день мастер Коттерстоук казался совершенно счастливым, как и дети. Хозяин предвкушал появление нового ребенка. Слуги оставили его у здания таможни: Коттерстоук сказал, что не знает, сколько здесь пробудет, и велел, чтобы они подождали снаружи. Дети пошли к причалам вместе с ним.

Было воскресенье, и у причалов стояла тишина. Чуть позже один рабочий услышал крик из воды. Он сначала подумал, что это чайки, но крик раздался снова, и он понял, что это кричит человек. Он подбежал к воде и увидел там утопающего. Был полный прилив, и упавший с причала мужчина погрузился в глубокую воду. Рабочий позвал товарищей, чтобы те помогли ему вытащить тело на берег, но было уже поздно. Это был мастер Коттерстоук, и его легкие были полны воды, он определенно утонул. И очевидно, это случилось в туманный осенний день, когда, гуляя у края причала, вполне можно было оступиться.

– Верно.

– Но дети на дознании дали показания: якобы их отчим зашел на корабль, а затем сказал, что хочет пойти посмотреть, какие товары можно купить на других приплывших кораблях. Детям же он велел возвращаться к слугам, что они и сделали. Ничего странного для купца в воскресенье, хотя причалы в тот день не были особо заняты.

– А тот юрист, с которым вы говорили, участвовал в дознании?

– Нет. Но потом он еще раз встречался с Деборой Коттерстоук, когда та приходила в дом, чтобы он помог ей оформить документы для утверждения завещания судом после похорон. Он сказал, что помнит ее достойную сострадания скорбь, что и неудивительно – ведь она в течение двух с небольшим лет потеряла двух мужей. И маленькие дети тоже выглядели потрясенными.

– Она когда-нибудь еще приходила к нему?

Коулсвин покачал головой:

– Он написал ей, спрашивая, не желает ли она написать новое завещание, но миссис Коттерстоук не ответила. Чуть позже он слышал, что Дебора потеряла ребенка, которого еще вынашивала, – ничего удивительного при таких обстоятельствах. – Филип вздохнул. – Старик помнит, что иногда видел ее с детьми на улице. А потом она продала свое дело, и ее сын, мой клиент Эдвард, решил искать другое занятие.

– И она больше не выходила замуж?

– Нет. Очевидно, считала своим долгом носить траур всю оставшуюся жизнь.

Я задумался.

– Вы считаете, в смерти мастера Коттерстоука мог быть кто-то замешан? – У меня перехватило дыхание. – Даже кто-то из детей? Коронер поверил им на слово, что, когда они вернулись к слугам, их отчим был еще жив. – Я нахмурился. – Или это старая миссис Коттерстоук считала их виновными в смерти мужа? Все свидетельства говорят, что она невзлюбила обоих детей, а раньше мы говорили, что формулировка завещания, похоже, имела целью поссорить их друг с другом. – Я взглянул на Филипа. – Это ужасное предположение.

– Действительно ужасное. Однако учитывая завещание их отчима, дети и его жена Дебора не имели причин не любить его или не доверять ему. – Мой коллега с серьезным видом посмотрел на меня. – Но я боролся со своей совестью, не зная, следует ли мне поговорить со старым слугой, добрейшим Воуэллом. Мой клиент не уполномочивал меня на это, но…

Я печально улыбнулся:

– Но вы бы вырвали корень этого безумия.

– Я все думаю, не связана ли смерть их отчима с этим панцирем ненависти между ними. И каждый из них говорит, что может здорово навредить другому.

– Я помню, как переживал Воуэлл во время перепалки Эдварда и Изабель на инспекции, – сказал я. – Он был, очевидно, расстроен их поведением.

– Но я не считаю себя вправе пойти и допросить его.

– Вы читали отчет коронера. И если поведение Изабель теперь представляет угрозу для нас обоих… – Я приподнял брови.

– Пустые угрозы сумасшедшей женщины. – Филип тяжело вздохнул. – Дайте мне хорошенько обдумать это, Мэтью. Дайте помолиться.

Я бы предпочел, чтобы он немедленно пошел в дом Коттерстоука и взял меня с собой, но как я мог настаивать? И я встал.

– Когда решитесь, дайте мне знать, – попросил я Коулсвина. – И давайте будем держать друг друга в курсе всего в этом деле, что может касаться нас – персонально.

Он поднял голову и пристально посмотрел на меня своими голубыми глазами:

– Да. Обещаю.

Глава 31

Прошло еще несколько дней без новостей, а потом, в пятницу, я зашел к казначею Роуленду, но узнал, что он на совещании. В понедельник я снова заглянул к нему, и на этот раз клерк сказал мне, что его нет, хотя, проходя мимо окна казначея по пути к нему, я заметил через приоткрытые ставни его длинную фигуру в черной робе, склонившуюся над письменным столом. Когда я вышел, ставни были уже закрыты, и я с долей тревоги подумал, уж не избегает ли он меня.

В тот день в трапезной я обедал с другим барристером, которого немного знал, – он собирался днем нанять лодку и провезти свою семью до Гринвича и дальше. Как и сказал мне Роуленд в прошлом месяце, фактически все королевские корабли, пятьдесят или около того, должны были прибыть в Темзу, чтобы выстроиться в линию от Грейвсенда до Дептфорда: вдоль этой линии проплывут суда адмирала. Королевские корабли уже начали прибывать.

– Говорят, «Великий Гарри» уже бросил якорь у Дептфорда, – сказал мой коллега. – Соберутся все корабли, что в прошлом году были в Портсмуте и выпроваживали французов.

– «Мэри Роуз» не будет, – заметил я.

– Боевые потери, брат Шардлейк, – сказал мой собеседник напыщенно, – боевые потери.

* * *

Во вторник, десятого, в конце рабочего дня я предложил Бараку и Николасу выпить в конторе по кружке пива. Скелли уже ушел домой. Мысли о пропавшем «Стенании» все еще постоянно гудели у меня в голове, и я подумал, что разговор с двумя посвященными в это дело может открыть мне какие-нибудь перспективы. Джек спросил, не слышно ли чего-нибудь из дворца.

– Уже неделю ничего не слышно, – вздохнул я.

Мой помощник покачал головой:

– А книга по-прежнему у кого-то. Но у кого и почему эти люди не показывают ее королю, если они хотят навредить реформаторам?

– Хотел бы я знать! – развел я руками.

– И этот Бертано, – добавил Николас. – Он уже должен быть здесь, если Лиман говорил правду. – Он вздохнул, и его зеленые глаза на мгновение обратились куда-то внутрь.

В ту же ночь, когда Лиман был застрелен, лорд Парр унес его тело – студенты, к счастью, не вернулись до утра. Я не сомневался, что Овертон, как и я, никогда не забудет лица бывшего стражника, чья голова внезапно разлетелась на куски у нас на глазах.

– Нам известно теперь, что книга была у анабаптистов, – сказал я. – И Лиман был прав: среди них имелся шпион: кроме них, никто не знал про «Стенание». Это был или Кёрди, который теперь мертв, или Маккендрик, который в бегах. Или они оба. И кто бы это ни был, они работали на кого-то при дворе, не иначе.

– На кого-то из больших людей, – согласился Барак. – Но остается вопрос, на кого именно и почему они еще не раскрыли свои карты. – Он вопросительно посмотрел на меня: – Вы по-прежнему исключаете Рича?

– Я никогда не исключаю Рича. Но кто бы это ни был, ждать им опасно. Как только эта книга попала им в руки, их долг был отнести ее королю. А если похитивший хочет вызвать гнев Генриха и таким образом помочь успеху переговоров с Бертано, лучше всего было бы отдать ему книгу как можно скорее.

– Если этот Бертано вообще существует, – заметил Джек. – Мы даже в этом не можем быть уверены. А если такой человек и есть, я по-прежнему уверен, что король никогда не откажется от главенства над Церковью.

– Лорд Парр думает, что прибытие в Англию кого-то вроде него совпало с переменой в поведении некоторых членов Тайного совета. И на Чаринг-кросс зарезервирован дом, явно охраняемый стражей короля.

Николас согласился с Бараком:

– В таком случае наилучшее время, чтобы показать книгу, конечно, упущено. А я слышал, королева играет значительную роль на церемонии в честь французского адмирала. Это знак того, что она снова в милости.

Джек хмыкнул:

– Томас Кромвель был на вершине своей власти, когда вышел из милости. Он стал графом Эссекским, а через несколько недель его бросили в Тауэр и казнили.

Овертон покачал головой:

– Что за человек король? – Он задал этот вопрос тихо, несмотря на безопасность моей конторы.

– Хороший вопрос, – ответил я. – Мы с лордом Парром говорили об этом. Король впечатлителен, подозрителен, и если обращается против кого-то, то безжалостен и непреклонен. Этот человек считает себя всегда правым и верит в то, во что хочет верить. То, что королева прятала книгу и скрывала от него ее пропажу, он почти наверняка расценит как неверность. И все же – он по-прежнему ее любит и никогда не хотел ее потерять. Он заставил людей Гардинера заплатить за то, что они назвали ее еретичкой, не представив никаких доказательств.

– Впрочем, все это не помогает нам ответить на вопрос, у кого книга, – сказал Барак.

– Да, – согласился я.

– А как насчет моей идеи о двойном агенте? – спросил Николас. – Мог такой человек сказать своим хозяевам про книгу, а потом, прежде чем ее могли передать, взял ее себе, по пути убив Грининга?

– С какой целью? – спросил Джек.

– Например, чтобы переправить ее за границу.

– Если так, то теперь она может быть только у Маккендрика. Где бы ни был он сам.

От неожиданного стука в дверь все мы подскочили. Но, к нашему несомненному облегчению, на мое приглашение войти в комнате появилась Тамасин.

Мы все встали. После всех поклонов и любезностей жена Джека улыбнулась нам.

– Значит, вот как вы исследуете тайны законов!

Мы с Бараком рассмеялись, хотя Николас слегка нахмурился на то, что она позволяет себе такие вольности. Но мы с ней были старыми друзьями, а Тамасин никогда не была чересчур стеснительной.

Барак с насмешливой серьезностью сказал:

– Мы позволяем себе немного расслабиться в конце тяжелого дня. Хорошенькое дело – женщины суют свой нос куда не положено, а потом еще упрекают нас!

– Может быть, так и надо, – улыбнулась его супруга. – А теперь серьезно, Джек, если вы закончили, то я хотела узнать, не сходишь ли ты со мной на Истчипский рынок посмотреть, нет ли там яблок?

– Уже поздно, – возразил мой помощник. – И ты же знаешь, яблоки еще не поспели – там одни остатки прошлогоднего урожая, причем дорогие, несмотря на то что они скукожились и сморщились.

– А мне так хочется! – Миссис Барак бросила на Овертона встревоженный взгляд. – Яблоки могли привезти из Франции: мы же теперь снова торгуем.

– Спаси Бог мой кошелек! – проворчал Джек, но отставил кружку.

– Мне тоже надо идти, – сказал я. – У меня в кабинете несколько документов, которые надо взять домой. Подождите, пока я их возьму, а потом запру дверь.

– Спасибо, – сказала Тамасин и повернулась к моему ученику: – А как ваше здоровье, мастер Николас?

– Неплохо, миссис Барак.

– Джек говорил мне, что вы больше не теряете документов и не переворачиваете все вверх дном, как раньше, – сказала женщина озорным тоном.

– Я их никогда не терял, – несколько смущенно ответил юноша. – По крайней мере, нечасто.

В кабинете я отобрал нужные мне документы. Когда я снова открыл дверь в контору, Николаса уже не было, а Тамасин сидела за столом Барака. Нежно наматывая на палец выбившуюся из-под чепца прядь ее светлых волос, он тихо говорил:

– Мы обыщем рынок. Но тяга скоро перестанет быть такой сверлящей – в прошлый раз она прошла…

Я кашлянул и встал в дверях. Мы вышли, и я некоторое время смотрел, как Бараки направились по улице под поздним летним солнцем, как обычно по-дружески пререкаясь. И вдруг эта картина так взволновала меня, что у меня даже защемило сердце. Я со скорбью осознал недостаток чего-то подобного в своей жизни. Если не считать фантазий о королеве Англии, как у последнего желторотого мальчишки-придворного в Уайтхолле.

* * *

Я тихо поужинал в одиночестве – прекрасная пища, приготовленная Агнессой и поданная Мартином Броккетом с его обычной тихой сноровкой. Я посмотрел на его четкий профиль. Что же он делал, когда Джозефина застала его в моем кабинете? Мне пришла неспокойная мысль, что моя молодая служанка не очень ловка и для Мартина бы не составило труда убедиться, что ее нет поблизости, прежде чем снова заниматься чем-то запретным. Но это было скорее мимолетное искушение – посмотреть, не найдется ли денег для сына. И стюард удержался от искушения, поскольку я тщательно проверил свои счета и не обнаружил никаких пропаж когда-либо.

Потом, пока еще было светло, я взял документы, которые принес из конторы, и пошел в свою маленькую беседку в саду. Эти бумаги касались осенней сессии суда по ходатайствам – спора между крестьянином и помещиком о праве крестьянина рвать плоды с определенных деревьев. Как всегда в подобных делах, землевладелец-помещик был богат, а крестьянин без гроша за душой, и суд по ходатайствам был его единственным прибежищем. Я посмотрел на лужайку и увидел, что ко мне, бесшумно шагая по траве, приближается Мартин с какой-то бумажкой в руке.

Он поклонился:

– Только что принесли вам, сэр. Какой-то мальчишка.

Броккет протянул мне листок бумаги, сложенный, но не запечатанный.

– Спасибо, Мартин, – сказал я.

Мое имя было написано заглавными буквами. Я с тяжелым чувством вспомнил записку, сообщавшую о похищении Николаса.

– Могу я принести вам пива, сэр? – предложил стюард.

– Не сейчас, – коротко ответил я и подождал, когда он отвернется, прежде чем развернуть бумажку. К своему удивлению, я увидел, что она написана мелким угловатым почерком Гая:

Мэтью,

Я пишу в спешке из больницы Св. Варфоломея, где работаю по части благотворительности. Сюда доставили одного шотландца с ножевым ранением, и, похоже, он умрет. Он бредит и сказал много странного. Среди прочего он упомянул твое имя. Ты можешь прийти, как только получишь эту записку?

Гай

Я вскочил и поскорее пошел в конюшню, отметив, что Малтон просто написал свое имя, не приписав своего обычного дружеского прощания «Твой любящий друг».

* * *

Верхом на Бытие я доехал до Смитфилдской площади. Я не был здесь со дня сожжения Анны Эскью три недели назад. Мне запомнилось, как я тогда заметил, что остатки монастырского участка Святого Варфоломея заслонены новыми домами, которые выстроил Рич. Я знал, что пожертвования, на которые в дни монастыря существовала прилегающая к нему больница, после его роспуска перешли к королю, и слышал, что теперь больница существует только за счет благотворительности, но не знал, что одним из благотворителей является Гай.

На Смитфилдской площади был базарный день, и повсюду установили загоны для скота, а мальчишки с метлами выметали с открытых мест навоз. В дверях таверн стояли фермеры и торговцы, наслаждаясь вечерним ветерком. Вокруг толпились оборванные дети: они всегда собирались на рынке, стараясь заработать пенни там и сям. Месяц назад прямо здесь я стал свидетелем ужасного зрелища. Кто-то мог бы подумать, что с тех пор здесь останется что-то вроде эха – отблеск огня в воздухе, призрак предсмертных криков… Но, конечно, ничего этого не было.

Я никогда не был в этой больнице, которая выходила непосредственно на Смитфилдскую площадь. Привязав Бытие к коновязи и заплатив пенни босоногому мальчишке, чтобы тот присмотрел за ним, я вошел внутрь. Большое старое здание обветшало, краска и штукатурка облупились – прошло семь месяцев после упразднения монастырских больниц. Я спросил какого-то парня, потерявшего половину ноги и привыкающего ходить на костылях, где можно найти доктора Малтона. Он отправил меня в главную палату – просторное помещение, где двумя длинными рядами стояла пара десятков коек, все занятые больными. Я прошел в дальний конец палаты, где Гай во врачебной робе осматривал пациента. Рядом стоял его ассистент, полный старик Фрэнсис Сибрант.

Они заметили меня. Пациенткой на койке была девушка-подросток, которая хныкала, пока Гай перевязывал ей икру, а Фрэнсис осторожно держал ее ногу. К ноге уже были примотаны две деревянные шины.

– Спасибо, что пришел, Мэтью, – спокойно проговорил мой друг. – Я сейчас освобожусь.

Я смотрел, как он заканчивает перевязку. Сибрант медленно положил ногу девушки на кровать, и Гай тихо сказал ей:

– Вот, теперь не двигай ею.

– Она болит, сэр, – пожаловалась пациентка.

– Я знаю, Сьюзен, но чтобы кость срослась, нужно держать ее неподвижной. Я снова приду завтра.

– Спасибо, сэр. Можно мне взять четки, чтобы проводить время?.. – спросила девушка и резко замолкла, с опаской взглянув на меня.

– Тебе их даст мастер Фрэнсис, – ответил Гай и повернулся к своему ассистенту: – Потом дай ей еще выпить того снадобья, что я прописал. Это облегчит боль.

– Хорошо, доктор Малтон.

Затем врач отошел в сторону.

– Спасибо, что пришел, Мэтью, – повторил он. – Я поместил того человека, о котором писал, в отдельную комнату.

Мы с ним вместе прошли через главную палату.

– А что с той девочкой? – поинтересовался я.

– Она за гроши помогает на скотном рынке. Напуганная корова прижала ее к ограде и сломала ей ногу.

– Это заживет?

– Может быть, если она будет соблюдать осторожность. Кость не прорвала кожу, так что ничего страшного не будет. Я был бы благодарен, если ты забудешь ее слова про четки. Некоторые думают, что в этой больнице и сейчас пахнет прежней религией. Кстати, Фрэнсис когда-то был здесь монахом и по-прежнему помогает здесь из христианского милосердия.

Я удивленно посмотрел на Гая. Но почему бы его ассистенту и не быть бывшим монахом? Теперь их в Англии тысячи. Нахмурившись, я ответил:

– Ты же знаешь, что я никогда никому не сказал бы о такой вещи, как четки у ребенка.

– Не вредно напомнить тебе, что нынче не только радикалы должны соблюдать осторожность в своих поступках и словах.

– Я никогда об этом не забываю.

Малтон бросил на меня стальной взгляд.

– А что касается меня, то я не обращаю внимания на слова пациентов, которые звучат нечестиво радикально. Как ты сейчас увидишь.

Я глубоко вздохнул. Нынче мой друг стоял на своем.

* * *

Он отвел меня в боковую палату. Как и главная, она была обставлена очень бедно – маленькая комнатушка с маленьким окошком и единственной выдвижной кроватью под старым тонким одеялом да табуретом рядом с ней. Окно было открыто, чтобы пропускать воздух, и в палате были слегка слышны доносящиеся со Смитфилдской площади голоса.

Я сразу узнал лежащего на кровати человека – это был Джеймс Маккендрик, которого я последний раз видел, когда он убегал из порта. Этот физически крепкий человек показал себя грозным бойцом, но теперь он выглядел совершенно иначе. Его квадратное, белое как бумага лицо заливал пот, а щеки ввалились. Он метался на скрипучей койке, и его губы шевелились в бреду. Гай закрыл дверь и тихо сказал:

– Его привели два дня назад. Это странная история. У одной таверны близ Крипплгейта слонялась компания подмастерьев. Близился вечерний звон, и вдруг из промежутка между домов выскочил прямо к ним какой-то человек. Он был весь в крови, и они заметили, что за ним гнались двое. Кто такие – неизвестно, но, увидев толпу подмастерьев, они поджали хвост и скрылись. А те привели его сюда. Чудо, что он вообще был еще жив после трех ножевых ран. По-видимому, он дрался со своими преследователями и сумел убежать. Но раны были тяжелые. Он не протянет долго. Думаю, к ночи умрет. – Медик осторожно приподнял одеяло, и я увидел под рубашкой больного три широкие раны на груди и на животе. Они были зашиты, но вокруг двух ран кожа вздулась и покраснела, а у третьей пожелтела.

– Боже милосердный! – воскликнул я.

Гай осторожно опустил одеяло, но это потревожило Маккендрика, и он стал бормотать громче:

– Бертано… Антихрист… Папский инкуб…[40]

Малтон сурово посмотрел на меня:

– Услышав, о чем он говорит, я перенес его сюда. Для его безопасности, а возможно, и для защиты других.

– И он упоминал мое имя?

– Да. И не только. В том числе, как ты только что слышал, имя Бертано, о котором ты меня спрашивал. Вообще говоря, его слова – бред и бессмыслица, но я слышал, как он упомянул саму королеву Екатерину. Бессвязная речь о шпионах и предателях при английском дворе. По большей части бессмыслица, и его шотландский акцент мне непривычен. Но я разобрал достаточно, чтобы понять, что ему известно нечто опасное и что он религиозный радикал. Однажды он обругал мессу, сказав, что это не более чем коровье мычание. В другой раз сказал, что все монархи должны быть свергнуты. – Поколебавшись, врач добавил: – Я вижу, ты его знаешь.

– Я видел его лишь однажды, хотя и разыскивал несколько недель.

– Кто он?

Я посмотрел Малтону в глаза:

– Не могу сказать, Гай, ради твоей же безопасности. Прошу тебя, держи его подальше от остальных пациентов: он знает опасные вещи. У него было что-либо с собой, когда его привели? – нетерпеливо спросил я. – Может быть, какая-нибудь книга?

– У него был экземпляр запрещенного Нового Завета в переводе Тиндейла с его подписью внутри и кошелек с несколькими монетами.

– И больше ничего?

– Ничего.

Я посмотрел на Маккендрика – тот часто дышал – и сказал своему другу:

– Я бы предотвратил это, Гай. Надеюсь, ты мне веришь.

– Да, – ответил он. – Верю. Но ты по-прежнему вовлечен во что-то очень опасное, верно?

– Да. – Я снова посмотрел на Джеймса. – Могу я допросить его?

– Он почти все время в бреду.

– Ты бы не вышел, чтобы я попробовал? Я прошу тебя выйти, только чтобы ты не услышал чего-то такого, что может поставить под угрозу твою безопасность. Мне не хочется и тебя затягивать в эту трясину.

Помолчав в нерешительности, медик кивнул:

– Я ненадолго оставлю вас. Но не утомляй его.

Он вышел и тихо закрыл дверь за собой. В комнате был табурет, и я пододвинул его к кровати пациента. Уже темнело, Смитфилдская площадь опустела, и голоса на ней затихли. Я тихонько дотронулся до больного. Его глаза открылись, но из-за лихорадки они ничего не видели.

– Мастер Маккендрик? – спросил я.

– Учитель Маккендрик, – прошептал он. – Я учитель, проповедник.

– Учитель, кто сделал это с вами?

Я не был уверен, что он услышал, но он вдруг проговорил, устало, снова закрыв глаза:

– Их было двое, двое. Застали меня врасплох, хотя я осторожен. Выскочили из дверей и пырнули ножом. Двое. Я ранил одного в плечо и сумел убежать. – Он грустно улыбнулся. – Скрылся между домами… Пришлось узнать лондонские переулки за эти годы. Такие же, как в Стирлинге, всегда убегал, убегал от папских и королевских лакеев. Но я ослаб, потерял много крови. – Он вздохнул. – Убегал, всегда убегал…

Я наклонил голову ниже.

– Вы знали тех, кто на вас напал, учитель?

Джеймс устало покачал головой.

– Это были двое молодых людей, один светловолосый, с бородавкой на лице, а другой почти лысый? – продолжил я расспросы.

– Да, они. – Умирающий посмотрел на меня, и его взгляд впервые сфокусировался. – Ты кто?

– Тот, кто накажет напавших на вас.

Я подумал, что, набросившись на Маккендрика, Дэниелс и Кардмейкер недооценили силу и проворство бывшего солдата, и он сумел убежать к толпе подмастерьев. Но, похоже, убежал все-таки слишком поздно, чтобы спасти свою жизнь.

Маккендрик протянул руку из-под одеяла и схватил мою. Его рука была твердой и мозолистой – рука человека, который трудился и воевал, – но горячей и липкой от пота.

– Это они убили мастера Грининга? – спросил он.

– Да, и его подмастерье Элиаса.

Рука Джеймса сжала мою крепче, а его глаза открылись, голубые и ясные. Он уставился на меня.

– Элиаса? Мы думали, он предатель.

– Нет, это был не он, – ответил я, а про себя подумал: «И не ты».

Маккендрик отпустил мою руку и со стоном откинулся на подушку.

– Значит, это мог быть только Кёрди, Уильям Кёрди, которого мы считали такой искренней душой…

Да, подумал я, а Кёрди мертв и не может сказать, кто был его хозяин. Его убили люди Рича.

Умирающий вновь посмотрел на меня и спросил:

– Ты один из нас?

– Один из кого?

– Из братьев. Верующих в новые небеса и новую землю. Тех, кого наши враги называют анабаптистами.

– Нет, я не из ваших.

Плечи Джеймса поникли, а потом он сурово посмотрел на меня:

– Я вижу это среди видений, которые меня посещают. Великое предвидение, будущее Содружество, где всё делят поровну в природной щедрости и мирно поклоняются Христу. Никаких властителей, никаких воюющих стран, все люди живут в гармонии… Это мне приснилось или я в самом деле видел небеса, как ты думаешь?

– Думаю, приснилось, учитель, – печально ответил я. – Но не знаю.

Чуть погодя Маккендрик впал в беспамятство и еле дышал. Я встал, и мои колени хрустнули. Узнав то, что мне было нужно, я медленно вернулся в главную палату, где Гай писал что-то за столом у дальней стены.

– Он снова лишился чувств, – вздохнул я. – А может быть, уснул, и ему снятся чудесные сны… Для него ничего нельзя сделать?

Малтон покачал головой:

– Мы, медики, знаем признаки наступающей смерти.

– Да. – Я вспомнил, как Сесил сказал мне про королевских врачей, которые говорили, что король не протянет долго. – Спасибо, что позвал меня, Гай. И еще кое-что. Когда… Когда он умрет, для больницы будет безопаснее, если его похоронят под другим именем. Его разыскивают в связи с возможной изменой.

Врач посмотрел на меня и сказал с тихой страстью:

– Каждый вечер я молюсь, чтобы этот не известный мне ужас, в который ты вовлечен, поскорее закончился.

– Спасибо.

Я покинул больницу и, вернувшись домой, послал лорду Парру записку, сообщая, что шотландец нашелся и что шпионом был не он. На следующее утро, очень рано, меня разбудил Броккет с двумя полученными на рассвете записками – одна на дорогой бумаге с печатью королевы на красном воске, а вторая – сложенный обрывок от Гая. В первой говорилось, что этим утром я опять нужен в Уайтхолле, а во второй – что Маккендрик ночью умер. И снова мой друг подписался только именем.

Глава 32

И вот на следующее утро я взял лодку и поплыл в Уайтхолл. У меня не было новостей для лорда Парра о том, что могло случиться с книгой королевы, и я понимал, что теперь, когда весь кружок Грининга пропал, их, скорее всего, уже не будет никогда.

По пути к причалу Темпл я зашел в контору сказать Бараку, что меня сегодня не будет и я не знаю, как долго. Мой помощник был один – Николас и Скелли еще не пришли, – и я позвал его к себе в кабинет.

– В Уайтхолл? – спросил он.

– Да. Вчера вечером я нашел Маккендрика. – И я рассказал Джеку, что случилось в больнице.

– Значит, шпионом был мастер Кёрди, – протянул он.

– Похоже на то, – вздохнул я. – Я зашел в тупик.

– Тогда оставьте теперь это политикам, – проворчал Барак. – Вы сделали все, что могли.

– Не могу избавиться от чувства, что я подвел королеву.

– Вы сделали все, что могли, – раздраженно повторил Джек. – Вы рисковали жизнью.

– Знаю. И твоей, и Николаса.

– Вот и покончим с этим. Если королева Екатерина падет, то по своей собственной глупости.

* * *

Я снова прибыл к Общей пристани, где лодки перевозчиков толкались за место у причальных тумб с лодками, привезшими свежезарезанных лебедей для королевского стола и рулоны тонкого шелка. Причал сильно выдавался в реку, поэтому разгрузка шла даже в отлив. Впрочем, сейчас был почти полный прилив, отлив только-только начался, и грязная серая вода плескалась у каменных нижних ступеней. На мгновение мне подумалось о бедном Питере Коттерстоуке, упавшем в реку в холодный осенний день. Я сошел с лодки и, запахнув робу и поправив на голове шапку, посмотрел в направлении Королевской пристани. Там из-за длинного красного кирпичного фасада дворца виднелось ярко раскрашенное двухэтажное здание. Оно заканчивалось выстроенным над водой великолепным каменным навесом для лодок. К нему направлялась баржа: гребцы налегали на весла против приливного течения, а на корме сидел человек в темной робе и шапке. Я узнал плоское лицо и раздвоенную бороду – это был секретарь Пэджет, начальник шпионов, один из немногих, кто знал, действительно ли посланник папы по имени Бертано находится в Лондоне.

Я прошел по лабиринту плотно расставленных строений с внутренними двориками. Некоторые стражники уже узнавали меня, хотя, как всегда, в стратегических точках мое имя сверяли со списком. Все великолепие вокруг уже было знакомым, почти обыденным. Теперь, проходя мимо, я избегал смотреть на великие произведения живописи и скульптуры, чтобы не задерживаться. Я увидел двух каменщиков, строящих новый замысловатый карниз в коридоре, и мне вспомнились слова Лимана, что каждый камень во дворце прослоен по́том простых людей. Вспомнил я и о том, как мало платят ремесленникам на королевских работах, оправдывая это повышением статуса за счет работы на короля.

Меня снова приняли в приемной королевы. Какой-то молодой человек, один из бесконечных просителей, спорил со скучающим стражником в черном с золотом мундире:

– Но ведь мой отец послал лорду Парру известие, что сегодня я приезжаю из Кембриджа. У меня степень по каноническому праву, и я знаю, что освободилось место в Научном совете королевы…

– Вас нет в списке, – флегматично отвечал стражник, и я подумал: кто же вышел из Совета? Уж не я ли – в связи с тем, что моя работа закончена?

У выходящего на реку окна, как обычно, кружком сидели фрейлины королевы с рукоделием на коленях, наблюдая за танцем, который на удивление ловко исполняла дурочка Джейн. Я увидел Мэри Оделл, сидящую среди благородных дам, несмотря на свой низкий ранг. Молодая хорошенькая герцогиня Саффолкская со своей собачонкой Гардинером на коленях сидела между ней и сестрой королевы леди Хартфорд, которую я видел в замке Бэйнардс. Высокий худой мужчина с узким лицом, похожим на клюв носом и всклокоченной бородой с презрительным выражением наблюдал за танцем у них из-за спины.

Джейн остановилась перед этим джентльменом и, отвесив поклон, сказала:

– Вот, милорд Суррей. Разве я не подхожу, чтобы танцевать с вами в Хэмптон-Корте перед адмиралом?

Значит, это был граф Суррей, старший сын герцога Норфолкского и якобы реформатор. О нем говорили как об искусном поэте, а еще он прошлой зимой имел неприятности из-за того, что устраивал пьяные кутежи в Сити.

Он грубо ответил:

– Я танцую только с женщинами высокого положения, миссис Дурочка. А теперь извините меня, мне нужно встретиться с отцом.

– Не грубите Джейн, – с укоризной сказала герцогиня Саффолкская, увидев, как круглое лицо шутихи покраснело.

Однако тут Джейн увидела стоящего рядом меня и указала в мою сторону:

– Вот почему королева ушла к лорду Парру! Законник опять пришел тревожить ее делами! Смотрите, у него горб как у Уилла Соммерса!

Все обернулись ко мне, а она продолжала:

– Он хотел отобрать у меня Утю, но леди Мэри не дала! Она знает, кто ее истинные друзья!

Блеск в ее глазах сказал мне, что Джейн вовсе не придурковатая – весь этот вздор был задуман, чтобы унизить меня.

Мэри Оделл поспешно встала и подошла ко мне:

– Ее Величество и лорд Парр ждут вас, мастер Шардлейк.

Я с радостью ушел вместе с ней в святая святых королевы.

* * *

И снова королева сидела на высоком кресле под своим красным балдахином. Сегодня на ней было ярко-зеленое платье с вышитыми цветами, листьями и даже стручками гороха на ветке. Под ее арселе, как мне показалось, я заметил седые пряди в темно-рыжих волосах. Лорд Парр стоял сбоку от нее в своей обычной черной робе и с золотой цепью, а с другой стороны устроился архиепископ Кранмер в своем белом стихаре. Низко поклонившись, я увидел на столике рядом шахматы и подумал: черная фигура и белая фигура.

Все трое рассматривали на мольберте перед собой чей-то портрет в полный человеческий рост: недавно нанесенные краски были такими яркими, что притягивали глаз даже среди великолепия Уайтхолла. На заднем плане, как фон, виднелись темно-красные шторы кровати с балдахином на четырех столбах, а на переднем – раскрытая Библия на пюпитре рядом с леди Елизаветой, которую я сразу узнал. На принцессе было то самое красное платье, которое я видел на ней, когда она жаловалась, что приходится так долго позировать рядом с кроватью.

Но это скучное занятие стоило того, потому что портрет был поистине как живой. Расцветающая грудь Елизаветы контрастировала с хрупкостью ее худеньких, детских плечиков. Она держала в руках маленькую книжечку, а лицо ее было спокойным, с выражением настороженной властности, несмотря на свою юность. Я прочел значение этой картины – она показывала девочку, которая вот-вот станет женщиной, образованную, серьезную и царственную. А кровать на заднем плане напоминала о скором наступлении брачного возраста.

Королева, внимательно рассматривающая портрет, прислонившись к спинке стула, сказала:

– Превосходно.

– Портрет говорит все, что нужно, – согласился Томас Кранмер и, повернувшись ко мне, тихо проговорил: – Я слышал ваши последние новости, Мэтью. – Что в том кружке был шпион и теперь он мертв. Его хозяин, скорее всего, кто-то очень важный, член Тайного совета, но мы не знаем кто.

– Да, милорд, – сказал я и добавил: – Мне очень жаль.

– Вы сделали все, что могли, – сказал архиепископ, эхом повторив слова Барака.

Я посмотрел на Екатерину. Она выглядела озабоченной и опечаленной, и в ней ощущалась некоторая скованность, в которой я увидел признак напряжения. Королева ничего не говорила.

– По крайней мере, этот кружок анабаптистов уничтожен, – сказал лорд Парр. – Я бы хотел увидеть их на костре!

– Подкупленный Лиманом дворцовый стражник и тюремщик Милдмор должны быть высланы за границу, – твердо проговорил Кранмер. – Для нашей безопасности.

– Вы бы тоже сожгли их, милорд архиепископ, – прорычал лорд Уильям, – если б не необходимость их удалить!

– Только если б усердные проповеди не смогли заставить их отказаться от ереси! – с гневом проговорил Томас. – Я не хочу никого сжигать.

– Вы оказали нам огромную помощь, Мэтью, – сказала Ее Величество, – с этими сведениями Лимана о Бертано.

– Значит, это оказалась правда? – спросил я.

Парр посмотрел на Кранмера, а потом на королеву, которая кивнула, и с суровым видом проговорил:

– Это только для ваших ушей, Шардлейк, и мы говорим вам это только потому, что вы первый сообщили нам это имя и нам интересно ваше мнение. Про Бертано знаем только мы четверо. Мы не сказали ничего даже брату и сестре королевы. А вы не должны ничего говорить тем мужчине и юноше, работающим у вас, – добавил он угрожающим тоном.

– Мы знаем, что вы полностью им доверяете, – мягко вставил Томас.

– Расскажите ему, племянница, – сказал Уильям.

И королева, вяло и неохотно, заговорила:

– Неделю назад, днем, Его Величество принимал кого-то в своих личных апартаментах. Все слуги из его покоев были удалены, – добавила она. – Обычно он говорит мне, если приезжает кто-то из-за границы, но накануне вечером он сказал, что об этом визите должен знать он один, и я осталась у себя. – Екатерина потупилась и замолчала.

– А потом? – мягко подтолкнул ее дядя.

– Я знаю, что встреча прошла не очень хорошо. После нее Его Величество послал за мной, чтобы я сыграла ему, как он иногда делает, когда ему грустно и тяжело. Он был в злобном настроении и даже ударил по голове своего шута Уилла Соммерса и велел ему убраться – ему было не до шуток. Я посмела вопросительно посмотреть на него, поскольку бедняга Соммерс ничем не заслужил побоев, и король сказал:

– Кое-кто хочет заполучить власть, данную мне Богом, Кейт, и посмел прислать человека с такой просьбой. Я отослал его с ответом, какого он заслуживал. – Тут он ударил кулаком по подлокотнику кресла с такой силой, что затряслось все его тело, вызвав страшную боль в ноге. – Королева глубоко вздохнула. – Он не взял с меня клятвы, что я буду хранить его слова в тайне. Поэтому, хотя, строго говоря, это противоречит должному почтению к мужу, по причине страшного затруднительного положения, в котором все мы оказались, я рассказала об этом моему дяде и архиепископу.

– А теперь мы рассказали вам, – без лишних церемоний сказал лорд Парр. – Что вы об этом думаете?

– Это усиливает подозрения, что добытые Вандерстайном на материке сведения верны, – ответил я. – Кто-то просит у короля полномочий, данных ему Богом. Это может означать только верховное главенство над Церковью, и потребовать его мог только папа.

Старый лорд согласно кивнул.

– Так мы и подумали. Если Бертано – посланник папы, то, похоже, ценой примирения был отказ от его главенства над Церковью в Англии.

– И, судя по словам короля, послание должно было быть отослано обратно папе? – уточнил я.

– Я думаю, оно уже отправлено. Если так, то его отослали через Пэджета, – сказал Кранмер и с необычной мрачностью улыбнулся. – А вчера Пэджет заявил Тайному совету, что после визита д’Аннебо король с королевой отправятся в небольшую поездку – всего лишь в Гилдфорд, – и огласил список членов Совета, избранных сопровождать его. Все они – сторонники реформ. Гардинер, Норфолк, Рич и прочие наши враги останутся в Лондоне дожидаться возвращения Его Величества и обеспечивать, чтобы правительственные колеса продолжали крутиться. Так что все окружающие короля люди, имеющие доступ к его уху, будут нашими союзниками.

Лорд Уильям поднял руки и сцепил пальцы.

– Все сходится.

Томас улыбнулся:

– Оставленные в Лондоне не выразили радости по поводу услышанного в Совете. – В его голосе слышалось удовлетворение, а также облегчение.

– Но остается «Стенание», – напомнил я.

– С этим уже ничего не поделать, – прямо заявил лорд Парр. – Остается только надеяться, что укравшие его понимают, что упустили свой шанс и что дело католиков проиграно, и – извини меня, Кейт – избавились от книги. Король больше не изменит своей политики, – добавил он.

Кранмер категорически замотал головой:

– С королем этого никогда нельзя исключать. Но я согласен, охота за книгой – уже не такое горячее дело.

Я посмотрел на королеву:

– Поверьте, Ваше Величество, мне жаль, что я не смог найти ее. Простите меня.

– Господи, хватит это повторять! – резко прервал меня Парр. – Вы сделали что могли, даже если этого оказалось недостаточно. А теперь от вас требуется лишь молчать.

– Клянусь, я буду молчать, милорд.

– Ваши усилия на службе Ее Величеству не будут забыты, – заверил меня архиепископ.

Это был намек, что мне пора уйти. Я немного изменил позу, чтобы поклониться без боли в спине, так как она все еще ныла с тех пор, как Николас повалил меня на землю, спасая от стрелка с аркебузой. Но тут поднялась с кресла королева.

– Мэтью, прежде чем вы уйдете, я бы хотела снова немного поговорить с вами. Пойдемте – вы уже видели мою галерею, но не при дневном свете. Давайте походим там. Мэри Оделл сопроводит нас.

Она кивнула Кранмеру и лорду Парру, которые низко поклонились, и, шурша шелком, направилась к двери. Я последовал за ней.

* * *

Теперь, когда через высокие окна внутрь лился свет, показывая пышные краски во всей красе, галерея королевы была великолепна. Птички в клетках прыгали и пели, а Ее Величество медленно шла мимо. Я почтительно отстал на шаг-два, а Мэри Оделл, которую позвали с нами, замыкала шествие. Ее полное лицо ничего не выражало, но, оглянувшись, я заметил в ее глазах настороженность.

Королева остановилась у ниши, в которой на мраморной тумбе стоял инкрустированный драгоценностями ларец. В нем хранились золотые и серебряные монеты с изображениями давно умерших королей и императоров. Некоторые монеты стерлись почти до полной гладкости, другие ярко сверкали, как только что отчеканенные. Екатерина поворошила их длинным пальцем.

– Меня всегда интересовали древние монеты. Они напоминают нам, что мы всего лишь пылинки среди веков. – Она осторожно взяла одну монету. – Император Константин, установивший в Римской империи христианство. Эту монету несколько лет назад нашли близ Бристоля.

Королева подняла голову и посмотрела в окно – оно выходило на берег Темзы ниже дворца, и было видно, что вода уходит с отливом. Я проследил за ее взглядом, и мои глаза привлекла куча выброшенного из дворца в грязь мусора – овощная ботва, кости, свиная голова… Над кучей кружили и кричали чайки: время от времени они садились и что-то клевали. Ее Величество отвернулась.

– Попытаемся взглянуть на другую сторону.

Мы перешли на другую сторону галереи. Окно там выходило на маленький дворик с лужайкой между двумя зданиями. Там, о чем-то разговаривая, шли два человека, и я узнал их. Один из них был епископом Гардинером, крепко сбитым, с красным лицом и снова одетым в белую шелковую сутану. Другой, помоложе, широкоплечий и угрюмый, с черной бородой, был Джоном Дадли, лордом Лайлом, командовавшим в прошлом году морскими силами при Портсмуте. Его оборонительная стратегия помогла отразить вторжение. Значит, теперь он вернулся из своей миссии за границей – еще один старший советник, благосклонный к радикалам. Все шахматные фигуры были теперь расставлены. Я видел, что Гардинер что-то воодушевленно говорит и на его грубом лице появилось вежливое выражение. Что-то в положении тел и осанке этих двоих говорило, что епископ защищается. Лорд Лайл наклонил голову. Вот как, подумал я, происходит действительная борьба за власть: разговорами в углах и садах, киванием, пожиманием плечами, наклонами головы… Но ничего не записывается.

Королева подошла ко мне. При виде Гардинера на лице ее появилось выражение отвращения и страха, но она тут же подавила его.

– Вернулся лорд Лайл, – заметил я.

– Да. Еще один союзник. Интересно, что они обсуждают.

Екатерина вздохнула и отошла от окна, а потом с серьезным видом взглянула на меня и сказала:

– Я хотела, чтобы вы знали, Мэтью, всю глубину моей благодарности за оказанную вами помощь. Я чувствую, что это дорого вам обошлось. А мой дядя, может быть… не очень умеет ценить чужой труд. Но все, что он делает, – это ради меня.

– Я знаю.

– Похоже, мою книгу так и не найдут. Печально думать, что она валяется где-то в куче мусора, но так оно, пожалуй, и вправду безопаснее. Видите ли, это было мое признание веры, признание, что я грешна, как и все, но что через молитвы и Библию я нашла путь к Христу. – Ее Величество вздохнула. – Хотя даже моя вера не защитила меня от ужасного страха в эти последние месяцы. – Она закусила губу в нерешительности и, помолчав, добавила: – Возможно, вы сочли меня вероломной, когда я повторила сказанные королем слова. Но нам нужно знать, что означает этот визит из-за границы.

Я рискнул улыбнуться:

– Быть может, фортуна повернется к вам лицом, Ваше Величество, если переговоры пройдут неудачно.

– Возможно. – Екатерина снова замолчала, а потом с внезапной страстью сказала: – Король – вы не знаете, как он страдает! Его постоянно преследует боль, он чуть не падает в обморок от нее, но всегда, всегда сохраняет королевское достоинство.

– Как и вы, Ваше Величество, – посмел сказать я.

– Да. Несмотря на свой страх. – Она судорожно сглотнула.

Я вспомнил слова лорда Парра о том, как король относится к вероломству. Несмотря на все почтение королевы к Генриху VIII, ее страх перед ним в последние месяцы, должно быть, явился невообразимой тяжестью. У меня сжалось сердце при мысли о том, как она ценит меня, раз таким образом облегчает душу, и я сказал:

– Могу лишь представить, как, должно быть, тяжело вам пришлось, Ваше Величество.

Екатерина нахмурилась:

– И всегда, всегда, находятся люди, готовые нашептать ядовитые слова на ухо королю…

К нам подошла Мэри Оделл, наверное обеспокоенная тем, что королева слишком много говорит.

– Ваше Величество, вы просили меня напомнить вам передать это королю, когда его увидите. Их нашли рядом с креслом в его личных покоях. – Она достала из складок платья очки в деревянной оправе и протянула их королеве.

– Ах да, – сказала та, – спасибо, Мэри. – Затем она повернулась ко мне: – Теперь королю нужны очки, чтобы читать. Он вечно их теряет. – Екатерина спрятала очки и, снова двинувшись по галерее, сказала более веселым тоном: – На следующей неделе двор переезжает из Уайтхолла. Французского адмирала будут принимать сначала в Гринвиче, а потом в Хэмптон-Корте, поэтому все нужно перевезти. – Королева взмахнула рукой. – Все это упакуют, перевезут на барже и поместят в другом месте. Тайный совет соберется в другом помещении. И будут присутствовать Лайл и Хартфорд, – добавила она с ноткой удовлетворения.

– В прошлый раз, когда я приходил во дворец, я видел здесь лорда Хартфорда с его братом, сэром Томасом Сеймуром, – осмелился сказать я.

– Да. Томас тоже вернулся. – Екатерина посмотрела мне в глаза: – Я знаю, вы не любите его.

– Боюсь его импульсивности, Ваше Величество.

Моя собеседница пренебрежительно махнула рукой:

– Он не импульсивен, он просто мужчина сильных чувств.

Я ничего не ответил. Ненадолго возникло неловкое молчание, а потом королева сменила тему:

– Вы разбираетесь в искусстве портрета, Мэтью. Каково ваше мнение о портрете моей падчерицы?

– Он превосходен. Показывает грядущую суть ее характера.

Екатерина кивнула:

– Да. Принц Эдуард тоже рано развившийся ребенок. Некоторые в моей семье надеются, что, когда он взойдет на трон, меня назначат регентом, как это было, когда два года назад король отправился во Францию. Если это случится, клянусь, я постараюсь творить добро!

– Не сомневаюсь, – отозвался я.

Хотя на самом деле знал, что Сеймуры и традиционалисты будут препятствовать ей.

Ее Величество остановилась.

– Скоро прибудет французский адмирал, а потом, как вы слышали, мы с королем отправимся в поездку. – Она бросила на меня серьезный взгляд. – У нас с вами не будет возможности поговорить.

Я тихо ответил:

– Молодой придворный у дверей сказал, что в вашем Научном совете появилась вакансия. Вы хотите, чтобы я отказался от своей должности?

– Эта вакантная должность не ваша, а мастера Сесила. Он попросил об уходе. Пережитое в порту оказалось чересчур для него – не то чтобы он трус, но боится, что если с ним что-то случится, его жена и дети останутся одни. А лорд Хартфорд предложил ему стать одним из его советников. Я согласилась. Сесил – очень верный человек, и он ничего не скажет про «Стенание». А что касается вас, Мэтью, то я думаю, что для всех будет лучше, если вы тоже уйдете.

– Да. И в конце концов, я был принят на эту должность, только чтобы разыскать пропавший перстень. – Я улыбнулся. – К сожалению, вашу книгу, похоже, уже не найти. Может быть, с моей стороны будет политично теперь уйти.

– Мой дядя тоже так думает, и я с ним согласна. – Екатерина устало улыбнулась. – Хотя мне бы хотелось получать ваши советы.

– Если вам понадобится позвать меня снова…

– Спасибо. – Ее Величество посмотрела на меня в нерешительности, а потом сказала, быстро решившись: – Еще одна вещь, Мэтью. Меня по-прежнему печалит недостаток в вас веры. Он будет есть вас изнутри, пока не останется одна оболочка.

Я печально задумался – неужели целью нашего разговора она ставила еще одну попытку обратить меня к вере? – и искренне ответил:

– Я желал Бога, но не могу найти Его сегодня ни в одной из христианских партий.

– Я молюсь, чтобы это изменилось. Прошу вас, подумайте над моими словами.

Она посмотрела мне в глаза. Серьезная, сильная Екатерина Парр.

– Я всегда думаю, Ваше Величество.

Краткая грустная улыбка – и, кивнув мне, королева повернулась к Мэри Оделл:

– Нам пора вернуться и немного посидеть с фрейлинами. А то подумают, что мы ими пренебрегаем.

Мы прошли по галерее обратно. Подойдя к двери, королева остановилась у столика, на котором стояли и тихо тикали великолепные позолоченные часы в фут высотой.

– Время, – тихо проговорила она. – Еще одно напоминание, что мы лишь песчинки в песках вечности.

Оделл прошла вперед и постучала в дверь. Стражник с другой стороны открыл ее, и мы вышли в сильно охраняемый вестибюль с дверями, ведущими в комнаты королевы и короля, а также на Королевскую пристань. В тот же момент другой стражник открыл дверь в покои Генриха VIII, и оттуда вышли два человека. Одним из них был рыжебородый лорд-канцлер Ризли, а другим – государственный секретарь Уильям Пэджет с толстой кожаной папкой под мышкой. Наверное, они только что встречались с Его Величеством.

Увидев королеву, они низко поклонились. Я тоже поклонился им, а выпрямившись, увидел, что они оба уставились на меня, этого горбуна-законника со значком королевы, который прогуливался с ней в ее галерее. Ризли смотрел особенно ошарашенно, и его взгляд слегка утратил свою пристальность, лишь когда вслед за нами вышла Мэри Оделл: ее присутствие свидетельствовало, что Екатерина не гуляла наедине с мужчиной, который не был ее родственником.

Королева немедленно приняла царственный вид – спокойный, серьезный и несколько высокомерный.

– Это сержант Шардлейк из моего Научного совета.

Взгляд Ризли опять напрягся, а большие карие глаза Пэджета какое-то время напряженно и пристально, не мигая, смотрели на меня. Потом, повернувшись к Екатерине, он опустил глаза и спокойно проговорил:

– Ах да, он назначен помочь вам в розыске драгоценного камня.

– Вы слышали об этом, мастер секретарь? – отозвалась Ее Величество.

– Да, слышал. Мне было печально узнать об этой пропаже. Кажется, подарок вашей покойной падчерицы Маргарет Невилл, да упокоит Бог ее душу.

– Да, ее подарок.

– Я видел, что имя сержанта Шардлейка включили в список вашего Научного совета. И узнал, что молодой Уильям Сесил перешел на службу к лорду Хартфорду. Это потеря для вас, Ваше Величество: он проявил себя как способный молодой человек.

Да, подумал я, Пэджет в курсе всех перестановок в королевском окружении, он видит все списки, чтобы ничто интересное не прошло мимо него. Государственный секретарь научился этой хитрости у Томаса Кромвеля, в прошлом нашего с ним господина.

– Сержант Шардлейк тоже покидает Совет, – сказала королева. – Мой камень не удалось найти, несмотря на все его усилия. Похоже, теперь уже мало шансов его разыскать.

Уильям Пэджет посмотрел на меня своим каменным немигающим взглядом и провел рукой по длинной раздвоенной бороде.

– Как жаль, что вор не найден и не повешен, – сказал он с ноткой укора в голосе, а потом похлопал по своей папке: – Извините нас, Ваше Величество, король только что подписал несколько важных писем, и они должны быть немедленно отправлены.

– Конечно. – Екатерина взмахнула рукой, отпуская их.

Ее собеседники низко поклонились, после чего удалились через маленькую дверь, ведущую в глубины дворцовых лабиринтов. Королева, Мэри Оделл и я остались среди бесстрастных стражников. Лицо Ее Величества тоже оставалось бесстрастным, не выдавая ее чувств от встречи с Ризли и Пэджетом. Она знала, что по крайней мере Томас Ризли желал бы увидеть ее на костре.

– Значит, прощайте, Мэтью, – сказала она с формальной улыбкой. – Еще раз спасибо.

Я низко поклонился и коротко прикоснулся губами к ее руке, ощутив аромат фиалки. Согласно правилам этикета, я не разгибался, пока королева и Оделл не удалились обратно в свои апартаменты и двери за ними не закрылись. После этого я с болью в спине выпрямился.

Оставив свою робу со значком Ее Величества у одного из стражников, я покинул Уайтхолл, и мое облегчение при этом оттенялось долей грусти.

Глава 33

Рано утром на следующий день я сидел за завтраком, угрюмо изучая отпечатанный циркуляр из ведомства Пэджета, который принес мне клерк Роуленда. Он подробно определял обязанности тех, кто будет дожидаться адмирала на улицах, чтобы поприветствовать его со свитой, когда они будут проезжать по Лондону. Представители судебных иннов займут позиции вместе с сановниками из Сити у собора Святого Павла и будут радостными криками встречать проезжающих французов. Также мы будем присутствовать на приеме адмирала у принца Эдуарда близ Хэмптон-Корта через два дня и на великом пиру, назначенном на следующий день. Меня не радовало ни одно из этих мероприятий, и я все еще был в печальном настроении от расставания с королевой после невыполненного задания, так что был немногословен с Мартином, когда он прислуживал мне утром, и рявкнул, что кончается масло. Как всегда, Броккет отреагировал без эмоций, извинился и ушел принести еще.

Когда он вернулся и поставил на стол новое блюдо, я сказал:

– Извините, Мартин, я сейчас был с вами груб.

– Вы были правы, сэр, – спокойно ответил стюард. – Я должен был проверить масло. Хотя его выставила Джозефина.

Я нахмурился: Броккет не упустил случая упрекнуть девушку.

– К вам визитер, – сказал Мартин. – Мастер Коулсвин из Грейс-Инн.

– Филип? Попросите его подождать, – велел я. – Я сейчас выйду.

Стюард поклонился и вышел. Я задумался, не передумал ли Коулсвин расследовать историю отчима Изабель и Эдварда, и, вытерев салфеткой губы, вышел в гостиную. Филип с задумчивым выражением на своем красивом лице смотрел в окно на сад, сияющий под августовским солнцем. Он обернулся и поклонился:

– Извините за ранний визит, Мэтью. Дай вам Бог доброго дня!

– И вам. Рад вас видеть.

– У вас прекрасный сад.

– Да, жена моего стюарда много сделала, чтобы его улучшить. Как ваша семья?

– Спасибо, все здоровы. И очень рады, что государственные дела… уладились.

Я предложил гостю сесть. Он сложил ладони и сказал серьезным тоном:

– После нашего разговора на прошлой неделе я долго боролся с совестью по поводу того, что делать с Эдвардом Коттерстоуком. Размышлял о своем долге перед Богом.

– И?.. – подбодрил его я.

– Решил, что не могу оставить это дело так. Если мой клиент каким-то образом замешан в смерти своего отчима, то это преступление перед Богом и людьми. И я не только не смогу представлять его интересы, а даже буду обязан по меньшей мере рассказать обо всем викарию, который печется о наших с ним душах. – Он глубоко вздохнул. – В прошлое воскресенье после церкви я поговорил с Эдвардом, объяснил ему, что мне рассказали о смерти его отчима, и поинтересовался, не связана ли каким-то образом эта история с его чувствами к Изабель.

– И как он на это отреагировал?

– Очень сердито. Сказал, что тот старый барристер не имел никакого права рассказывать сказки о делах, по которым мать его инструктировала не важно сколько десятилетий назад, и что мне не следует слушать эти сплетни.

– Строго говоря, он прав.

Филип наклонился ко мне с упорством на лице.

– Да. Но свирепая манера, с которой он отреагировал, – вам надо было это видеть! Он был взбешен, но в то же время обеспокоен. Здесь что-то кроется, Мэтью, что-то серьезное.

– Так я и подумал, когда Изабель была моей клиенткой, – кивнул я и, сделав небольшую паузу, спросил: – Ну и что дальше?

– Полагаю, нужно поговорить со старым слугой Воуэллом. Делать это без инструкций Эдварда – нарушение правил, но тем не менее я считаю это своим долгом. – Мой коллега плотно сжал губы. – Сегодня пойду к нему.

– Можно и мне пойти?

Поколебавшись, Филип все же кивнул, и на лице его мелькнула редкая робкая улыбка.

– Да. Я буду рад вашему присутствию. Я и так нарушаю правила, а если суждено быть повешенным за кражу ягненка, почему бы не украсть овцу?[41] – Он глубоко вздохнул: – Пойдемте сейчас. Я приехал на лошади. Мы можем сразу отправиться туда.

Я велел Тимоти седлать Бытие, а потом послал мальчика в контору с запиской, что приду позже.

* * *

Было все еще рано и город только оживал, когда мы подъехали к дому Коттерстоука у Доугейта. Я то и дело оглядывался – у меня появилась такая привычка с той ночи, когда случилась стычка на причале. Но если за мною все еще следили, в чем я сомневался, то это делал кто-то очень ловкий. А возможно, теперь, когда из кружка Грининга больше никого не осталось в живых, кроме Вандерстайна, который был в бегах, нужды наблюдать за мной больше не было.

Мы миновали худую, в лохмотьях старуху, переходившую от дома к дому с криком: «Что-нибудь с кухни, девушки!» Это была одна из тех женщин, что собирают кухонный мусор, дабы продать за несколько пенсов на компост для огородов в пригородах Лондона. Она была стара для такой тяжелой и грязной работы. Когда я посмотрел в ее почерневшее лицо, мне вспомнился рассказ Барака, как он встретил на улице свою мать. Эта отверженная старая женщина вполне могла оказаться ею. Семейные ссоры – страшная вещь.

Мы проехали через Большой акведук в Истчипе, где служанки и хозяйки выстроились в очередь со своими ведрами, чтобы набрать воды. Несколько нищих, что всегда осаждают очередь, оставили женщин и бросились к нам – один подскочил под самый нос лошади Филипа, отчего та шарахнулась в сторону.

– Осторожнее, приятель! – крикнул мой спутник, стараясь усмирить лошадь. – А то она тебя лягнет!

Когда мы двинулись дальше, он сказал мне:

– Боже, как от него воняет! Почему он не может помыться, вечно шатаясь у акведука?

– Трудно оставаться чистым, попрошайничая летом, – заметил я.

Коулсвин медленно кивнул:

– Вы правы, упрекая меня. Мы должны иметь милосердие к тем, кому не повезло. Это по-христиански.

– Конечно. Но не давать же им власть над государством, – добавил я с иронией, – как хотели бы анабаптисты.

Похоже, Филипа это задело.

– Вы же знаете: я не одобряю эту ересь, – вздохнул он. – Это характерно для папистов – обвинять реформаторов в анабаптизме, но меня удивляет, что вы верите в этот вздор.

– Я не верю. Прошу прощения.

– Анабаптисты не относятся к избранным, – сурово продолжал мой коллега.

– Вы верите, что люди делятся на избранных и проклятых? – серьезно спросил я.

– Да, – решительно ответил Коулсвин. – Некоторым Бог предопределил спасение, а другие, не имеющие веры, обречены на вечный огонь. Почитайте апостола Павла.

– Мне всегда казалось, что это суровая доктрина.

– Божья справедливость может быть за пределами нашего понимания, но она неколебима. – Филип серьезно посмотрел на меня: – Обретение веры, Мэтью, подтверждает твое место на небесах.

– И показывает путь к праведной жизни – например, попытаться узнать, не убийца ли твой клиент.

Мой собеседник пристально посмотрел на меня:

– У нас обоих в голове эта возможность.

Я согласно кивнул:

– Да. Давайте выясним это.

* * *

Дом Коттерстоука не изменился со дня нашей инспекции. Ставни были закрыты, внутри дома стояла тишина, а конюшня позади него снова пустовала и казалась заброшенной этим знойным утром. Было трудно поверить, что мы находимся в центре огромного города. Старая миссис Коттерстоук, подумал я, прожила здесь более пятидесяти лет. Мы привязали лошадей, а когда вышли на солнцепек, Филип, снова став практикующим адвокатом, сказал:

– Им надо было уже продать этот дом. Деньги все больше обесцениваются. Но никто из этих двоих не сделает и шага к продаже, пока не разрешится спор.

Мы прошли через двор конюшни и, выйдя через арку на улицу, постучали в дверь дома. Внутри послышались шаркающие шаги, и старик Воуэлл отворил дверь. Его слезящиеся глаза в удивлении расширились при виде нас в наших робах, и он быстро поклонился.

– Джентльмены, я не знал, что вы придете. У меня нет никаких указаний. Должна состояться новая инспекция?

Из его слов я заключил, что он еще не знает, что я больше не представляю интересы Изабель. Филип дружелюбно ответил:

– Нет, любезнейший, но у нас есть несколько вопросов, которые могли бы помочь нам в этом деле.

Патрик Воуэлл покачал головой в очевидном недовольстве.

– Не знаю, чем я могу помочь. Я служил покойной миссис Коттерстоук всю ее жизнь, но мне ничего не известно о ее делах. Мой долг – лишь держать дом в сохранности.

– Нам очень хочется выяснить, нельзя ли решить спор без обращения в суд, – сказал я.

– На это мало шансов, – печально ответил слуга. – Однако заходите, джентльмены.

Он провел нас в гостиную. Я заметил, что незаконченное вышивание по-прежнему лежит на кресле напротив стенной росписи, и задумался, изменилось ли здесь хоть что-нибудь после смерти хозяйки.

– Прекрасное произведение, – сказал я, посмотрев на картину. – Вы здесь были, когда ее писали?

– Да, сэр. Я тогда был еще почти мальчишкой, но, помню, подумал, что она как живая. Моя покойная госпожа, ее первый муж и двое маленьких детей – все точно такие, какими были тогда. Теперь грустно ее видеть – госпожа умерла, а дети на ножах… – Патрик посмотрел на нас с настороженностью.

– Я слышал, как умер их отчим, – сказал Филип. – Печальная история.

Он пересказал рассказ старого барристера, и пока он говорил, старый слуга все больше горбился, и на глазах его выступили слезы. Под конец старик спросил:

– Можно мне сесть, джентльмены?

– Разумеется, – ответил Филип.

Воуэлл опустился на табурет.

– Значит, вы знаете эту старую историю… Я догадывался, что с этой новой ссорой она рано или поздно выйдет на свет. – Он сжал кулаки и уставился в циновку на полу, а потом как будто решился и тоже начал рассказывать: – Мастеру Эдварду было тогда одиннадцать, миссис Изабель – двенадцать. В детстве они не были очень дружны. Оба являлись гордыми натурами, любили стоять на своем и часто ссорились. Надо сказать, и их мать тоже была строга с ними. Хотя она была доброй госпожой и упомянула меня в своем завещании…

– Однако завещание сначала должно вступить в силу, – заметил я, зная, что до этого Патрик не получит свою часть.

Старик продолжил:

– Дети любили своего отца. Когда он умер, оба очень опечалились. Помню, я застал их, когда они плакали, обнявшись. Единственный раз я видел такое. – Он взглянул на нас. – С тех пор как умерла моя госпожа и начался спор за эту картину, я не знал, что делать, что сказать. Это было тяжело, джентльмены…

– Так позвольте помочь вам, – тихо сказал Филип.

Воуэлл глубоко вздохнул:

– Возможно, миссис Коттерстоук слишком скоро снова вышла замуж – всего через год. Но ей было трудно самой вести дела – некоторые не любят иметь дело с женщиной, а дети были еще слишком малы, чтобы помогать ей. Но ее новый муж, мастер Джонсон, он был хороший человек. Госпожа знала это. А вот дети…

Я тихо проговорил, вспомнив Барака и его мать:

– Может быть, они сочли это предательством?

Слуга поднял голову:

– Да. Было… неприятно видеть их тогда. Они хихикали и шептались по углам, говоря и делая… – Он поколебался. – Нехорошие вещи.

– Какого рода? – спросил Филип.

– У мастера Коттерстоука была прекрасная книга римских стихов, очень красиво написанная и украшенная – от руки, ведь в те годы книги не печатались пачками, как теперь, – и она пропала. Всех слуг подняли ее искать, но она так и не нашлась. Помню, дети посматривали на нас, когда мы искали, и улыбались друг другу. И другие вещи хозяина пропадали. Думаю, это они приложили руку к пропажам. Но мастер Коттерстоук, а особенно госпожа, думали на нас, нерадивых слуг. Всегда мы виноваты, – горько добавил Патрик. – Госпожа и мастер Коттерстоук были тогда увлечены друг другом, и госпожа забеременела. Они едва замечали детей. – Он покачал головой. – Думаю, это злило их еще больше. Однажды я подслушал, как они разговаривали на лестнице: мастер Эдвард говорил, что их лишат наследства и все достанется новому ребенку, а мать вообще почти на них не смотрит… А потом…

– Продолжайте, – мягко подтолкнул я рассказчика.

– Иногда мастер Коттерстоук днем работал дома, вел свои счета. Он любил среди дня съесть миску похлебки. Повариха готовила ее на кухне и приносила ему. Однажды после еды ему стало плохо, и это продолжалось несколько дней. Врач решил, что он съел что-то нехорошее. Потом выздоровел. Но – одной из моих обязанностей тогда было уничтожать в доме всяких вредителей, и у меня был мешочек отравы. Я купил ее у разносчика – она хорошо помогала против мышей. Помню, что после того, как мастер Коттерстоук заболел, я достал тот мешочек из сарая, чтобы посыпать в конюшне, и заметил, что он наполовину пуст.

– Вы хотите сказать, что дети пытались его отравить? – в ужасе спросил Филип.

– Не знаю, не знаю. Но когда я поговорил с поварихой, она сказала, что в тот день дети вертелись на кухне.

– Вы должны были заявить об этом, – строго проговорил Коулсвин.

Воуэлл встревожился:

– Но ведь не было никаких доказательств, сэр. Дети часто вертятся на кухне. Мастер Коттерстоук выздоровел. А я был всего лишь бедный слуга и, если б сказал что-то такое, мог бы потерять место.

– Как дети отнеслись к болезни мастера Коттерстоука? – спросил я.

– Они притихли. Помню, после этого их мать смотрела на них по-другому, как будто что-то заподозрила. И я подумал: если она подозревает их, то будет настороже и позаботится о муже, а мне незачем что-то говорить. И все же меня грызла совесть, что я ничего не сказал, – грустно добавил он. – Особенно после… после того, что случилось потом. – Он снова сгорбился и уставился на свои ноги.

– После того, как он утонул? – спросил я.

– Коронер счел это несчастным случаем.

– Но вы сомневаетесь? – строго проговорил Филип.

Услышав эти слова, Патрик поднял голову:

– Коронер все расследовал, это не дело слуг – спорить с ним. – Теперь я услышал в его голосе нотку злости. – Даже тогда хватало безработных слуг, бродяжничавших на улице.

– Мы пришли не попрекать вас, – успокоил его я, – а только попытаться узнать, что стало причиной ссоры. Насколько мы понимаем, мастер Коттерстоук пошел в тот день по делам в порт, а вы с другим слугой и детьми сопровождали его. Через какое-то время дети вернулись, сказав, что им было велено ждать его вместе с вами у таможни.

– Да, так и было, как я и сказал коронеру.

– Как выглядели дети, когда вернулись?

– Чуть притихшими. Сказали, что отчим захотел посмотреть товары на вновь прибывшем корабле.

Я снова подумал, что свидетельством этому являются лишь слова детей. Все могло случиться, пока они с отчимом оставались одни. Дети могли столкнуть его в воду. Им уже было четырнадцать и тринадцать лет.

– Мастер Коттерстоук был крупным мужчиной? – спросил я Воуэлла.

– Нет, он был невысокий и худощавый. Один из тех быстро соображающих, энергичных коротышек. Не то что мой первый хозяин. – Старик посмотрел на картину, где отец Эдварда и Изабель в своей нарядной робе и высокой шляпе смотрел на нас с аристократической уверенностью.

– И как все пошло в семье, когда он утонул? – спросил Филип.

– Все изменилось. Наверное, детям рассказали о завещании отчима. Что он оставляет свое имущество жене и всем своим детям, если умрет первым. В любом случае Эдвард и Изабель как будто изменились. Они сблизились, когда в доме появился мастер Коттерстоук, но теперь не стали опять ссориться, а словно бы избегали друг друга. И как свирепо они друг на друга смотрели! И отношение миссис Коттерстоук к ним тоже изменилось, еще до того, как она потеряла ребенка, которого вынашивала. До этого она была с ними сурова, а теперь просто почти не замечала. Она продала дело и отправила Эдварда в клерки в ратушу – это означало, что он не будет жить в доме. Это случилось через несколько месяцев.

– Значит, в конечном итоге он не унаследовал дело.

– Нет. И хотя Изабель было тогда всего пятнадцать, мать очень стремилась выдать ее замуж, все время приглашала потенциальных женихов. Но миссис Изабель, как всегда, было не заставить сделать что-то против ее воли. – Воуэлл печально улыбнулся и покачал седой головой. – В доме была ужасная атмосфера, пока наконец Изабель не согласилась выйти за мастера Слэннинга и переехать к нему. После этого миссис Коттерстоук – не знаю, как сказать… ушла в себя. И нечасто выходила из дому. – Он посмотрел на кресло. – Она много времени проводила здесь, все шила, вышивала. Впрочем, строго следила за домом, слугам не давала спуску. – Патрик глубоко вздохнул и посмотрел на нас: – Странно, не правда ли, при всех печальных событиях в этом доме, что она так и не переехала, даже когда осталась одна, а дом стал велик для нее?

Я посмотрел на картину на стене.

– Возможно, она помнила, что когда-то была здесь счастлива. Я заметил ее кресло, где лежит вышивание, напротив картины.

– Да, она сидела здесь, когда ее хватил удар. Эдвард и Изабель редко приходили, знаете, и никогда вместе. И госпожа не поощряла их. Мне было печально видеть, как они вели себя друг с другом, когда пришли на инспекцию. И это странное завещание… – Слуга покачал головой. – Может быть, мне не стоило рассказывать вам все это. Что хорошего из этого выйдет? Это было так давно. Что случилось, того не исправишь.

Коулсвин стоял, задумавшись и теребя подбородок. Воуэлл издал безнадежный смешок:

– Что дальше, джентльмены? Я останусь хранителем этого пустого дома до смерти? Мне не нравится жить здесь одному, – вздохнул он и торопливо добавил: – Иногда по ночам, когда дерево скрипит…

Я ощутил жалость к старику и взглянул на Филипа:

– Думаю, мы узнали все, что было нужно, брат Коулсвин.

– Да. – Мой коллега посмотрел на Воуэлла. – Вам следовало рассказать все это раньше.

– Он прав, что незачем раскапывать это теперь, – сказал я.

Филип замолчал, задумавшись.

– Что вы будете делать, сэр? – дрожащим голосом спросил Патрик.

Коулсвин покачал головой:

– Не знаю.

* * *

Мы с Филипом стояли в конюшне, рядом с лошадьми. Я сказал:

– Может быть, дети столкнули мастера Коттерстоука в воду. Или это сделал кто-то один из них. Слуга Воуэлл определенно думает так.

– И их мать тоже, – согласился мой коллега. – Похоже, теперь ясно, что она написала завещание, чтобы начать новую ссору. Это была месть.

– Но по-прежнему нет никаких доказательств, чтобы опровергнуть вердикт коронера.

– И все же я думаю, что все было именно так.

– И я тоже. Двое детей, скорбя по отцу и считая, что новый муж их матери лишит их наследства…

– Причем совершенно ошибочно, – сурово добавил Филип.

– Они этого не знали. Наверное, они начали с мелких пакостей, а потом стали подзадоривать друг друга на большее и, постоянно говоря об отвержении и предательстве, которое ощущали, может быть, довели друг друга до безумия.

– Кто же столкнул его в воду?

Я покачал головой:

– Не знаю.

– Тот, кто это сделал, – убийца.

– Это все остается домыслами, – твердо сказал я. – Это вероятно, но нельзя сказать определенно. Мастер Коттерстоук мог утонуть в результате несчастного случая. И старик прав. Кому пойдет на пользу, если все это выплывет через сорок лет? А еще помните: у вас долг конфиденциальности перед клиентом. Вы можете его нарушить, только если он намеревается совершить преступление, а это вряд ли.

Коулсвин сжал губы:

– Это вопрос справедливости. Я должен напрямую допросить Эдварда. И если он не устранит моих сомнений, я должен прекратить свою работу на него и доложить обстоятельства нашему викарию. Вы правы насчет отсутствия доказательств, но если это правда, нужно заставить его увидеть состояние своей души. Как человек, совершивший такое, может считать себя избранным? Наш викарий должен узнать эту историю.

– А Изабель? Нет смысла рассказывать историю Дирику. Ему наплевать. Я его знаю.

Филип пристально посмотрел на меня:

– Вы призываете меня не будить спящую собаку?

Подумав, я ответил:

– Да, думаю, так. В данном случае.

Коулсвин решительно покачал головой:

– Нет. Убийца не должен уйти от наказания.

Глава 34

На следующий день я снова пошел просить у казначея Роуленда копию письма к Изабель Слэннинг и узнать, ответила ли она. Я много думал о том, что рассказал нам с Филипом Воуэлл, – казалось вполне возможным, что пятьдесят лет назад Изабель или Эдвард, а может быть, они оба убили своего отчима. Мне запомнились слова Изабель о своем брате: «Вы не знаете, на что он способен». Но чего можно добиться, выступив против них теперь без новых доказательств? Я знал, что Коулсвин встретится со своим клиентом или, возможно, уже встретился, и у меня было тяжелое чувство, что последствия этой трагедии могут всколыхнуться вновь.

Мои трудности не облегчились, когда клерк Роуленда сказал мне, что казначей никого не принимает до вторника. Мне показалось, что в его поведении появилась какая-то уклончивость. Я попросил о встрече во вторник – до этого времени оставалось три дня, но это была, по крайней мере, твердая дата.

* * *

Позже в то же утро я работал в конторе, изучая в ежегоднике один прецедент, чтобы, когда в следующем месяце начнется новая судебная сессия, у меня все было готово. В это время раздался стук в дверь, и вошел Джон Скелли. Его глаза за толстыми стеклами очков смотрели укоризненно, как нередко бывало в последний месяц. Я не только часто отсутствовал в конторе, оставляя работу запущенной, но еще и таил от него какой-то секрет, которым поделился с Бараком и Николасом. Клерку было лучше не знать ничего для его же безопасности, он был женатым человеком с тремя детьми, но я понимал, что Скелли чувствовал себя обойденным. Нужно было поговорить с ним, поблагодарить за дополнительную работу, которую он выполнил за меня, и выплатить ему премию.

Я улыбнулся:

– В чем дело, Джон?

– К вам посетитель, сэр. Мастер Оукден, – сообщил клерк. – Печатник, который уже приходил раньше.

– Что он хочет? – спросил я с некоторым испугом, отложив свою книгу; я помнил, как его последний визит привел нас в трактир, к стычке с Дэниелсом и Кардмейкером.

– Говорит, что хочет попрощаться.

Я велел привести Джеффри Оукдена. Печатник с виду постарел и похудел. Я предложил ему сесть.

– Мой клерк сказал, что вы пришли попрощаться.

Посетитель печально посмотрел на меня:

– Да, сэр. Я продал свое дело, и мы переезжаем к моему брату, на его ферму в Восточной Англии.

– Это будет огромной переменой в вашей жизни.

– Да. Но после убийства Грининга и исчезновения Элиаса моя семья не может успокоиться. Я слышал, Элиаса так и не нашли, как и тех других, кто приходил к мастеру Гринингу.

Поколебавшись, я подтвердил это.

Печатник пристально посмотрел на меня, догадываясь, что мне известно больше, чем говорю, а я задумался, какие же слухи ходят среди радикалов. Оукден сел и, потерев лоб сильной квадратной ладонью, заговорил снова:

– Я не сказал своей семье про нашу стычку с убийцами Армистеда в таверне, но, зная, что эти люди где-то здесь, сильнее, чем когда-либо, чувствую, что оставаться здесь небезопасно. Нужно подумать о детях. Каждый раз, когда я вижу руины типографии мастера Грининга, я вспоминаю об этом, как и моя жена.

Я выпрямился.

– Руины? Что вы хотите сказать?

– А вы не знаете, сэр? В типографии был пожар, две недели назад, ночью. Молодая пара, безработные попрошайки, забрались туда, и один из них опрокинул свечку. Вы помните, постройка была деревянная, и она быстро загорелась. Несчастный пресс Армистеда – единственная его ценность – уничтожен, наборы шрифтов превратились в слитки бесполезного свинца. Если б мы и другие соседи не бросились заливать огонь, пожар мог запросто перекинуться и на мой дом. И на другие.

Я знал, как быстро огонь распространяется в Сити летом – люди правильно боялись его. Лондонцы очень осторожны со свечами в жаркое сухое время года.

– А те двое убийц все еще в Лондоне, – добавил Джеффри. – Светловолосый и лысый.

Я напрягся.

– Дэниелс и Кардмейкер? Вы их видели?

– Да. Я надеялся, что они, может быть, покинули город, но на прошлой неделе увидел обоих в таверне близ Крипплгейта. Я проходил мимо, был базарный день, очень людно, и они меня не заметили. Но я никогда не забуду этих лиц. Я тогда подумал пойти к вам, однако после того, что случилось в прошлый раз, решил, что лучше не соваться.

– Понимаю. А я о них ничего не слышал после той стычки. – И снова я подумал о своем ощущении, что за нами следили по пути в порт, о стуке ноги по камню.

– Все решено, – твердо сказал Оукден. – На следующей неделе мы уезжаем. Мы продали заказы другому печатнику. Но я подумал, что нужно пойти к вам и сказать, что я видел тех двоих. И спросить, нет ли каких-нибудь новостей в поисках виновных в смерти Армистеда Грининга. Ведь те два головореза были кем-то наняты, верно? – Его глаза пристально уставились в мои. – Какой-то важной шишкой? Кто-то, может быть, все еще защищает их, раз они смеют показываться в тавернах.

Я закусил губу. После прошлой встречи с Джеффри я многое узнал: кто такой Бертано, как была украдена книга королевы и что случилось с остальными из кружка Грининга. Но я не нашел ответа на самый главный вопрос – тот, который печатник задал мне теперь. Кто стоит за всем этим?

– Думаю, вы правы, – ответил я. – Наверное, Дэниелс и Кардмейкер работали на какое-то высокопоставленное лицо, но кто бы это ни был, он тщательно замел следы.

Посетитель не отрывал от меня глаз.

– А та книга? «Стенание грешницы»?

– Ее не нашли. Хотя, – я поколебался, – по крайней мере, ею не воспользовались во вред королеве.

Оукден покачал головой:

– Все это ужасно, ужасно…

Я ощутил укол вины, так как в последнее время совсем не думал о печатнике. Об обычном человеке, чью жизнь все это перевернуло вверх дном.

– Боюсь, могут наступить более страшные времена, – добавил он, – хотя охота на еретиков и закончилась. Говорят, король может долго не прожить, и кто знает, что будет потом.

Я криво усмехнулся:

– Нужно осторожно говорить такие слова. Предсказание смерти короля – это государственная измена.

– А что нынче не измена? – сказал Оукден с внезапной злобой. – Нет, моей семье лучше уехать в деревню. Доход от зерна, может быть, невелик, с этим обесцениванием денег каждый месяц, но себя мы, по крайней мере, прокормим.

– Мне очень жаль, что мое расследование принесло вам такую беду, – тихо сказал я.

Джеффри покачал головой:

– Нет, тут виноваты те, кто убил моего бедного друга. – Он встал и поклонился. – Спасибо, сэр, и прощайте. – Он пошел к двери, но, не дойдя, вдруг обернулся и произнес: – Я думал, что, может быть, услышу какие-то слова, возможно, благодарность от лорда Парра за то, что пришел к нему тайно сообщить, что случилось той ночью…

– Он больше известен не своей благодарностью, – грустно ответил я.

* * *

Позже в то же утро меня опять неожиданно отвлекли от работы. Из-за двери я услышал голос Николаса:

– Нет! – и какое-то звяканье.

Я поспешил выйти из кабинета и увидел, как Барак и Скелли уставились на Овертона, а тот стоит с красным лицом и дрожит всем своим длинным телом, глядя на письмо у себя в руке. На полу у своих ног я увидел золотую монету в полсоверена – остальные деньги раскатились по комнате.

– Что случилось? – спросил я.

– Он просто получил письмо, – ответил Джон.

Николас посмотрел на меня, а потом судорожно глотнул и смял в руке письмо. Скелли вышел из-за своего стола и стал ходить по комнате, подбирая разбросанные монеты.

Овертон холодно проговорил:

– Пожалуйста, Джон, оставьте их. Или положите в ящик для пожертвований в церкви. Я их не возьму.

– Николас, – сказал я, – зайди ко мне в кабинет.

Мой ученик немного постоял в нерешительности, но потом медленно пошел за мной странной одеревеневшей походкой. Я указал ему на стул, и он сел. Я занял свое место по другую сторону стола, и юноша посмотрел на меня невидящими глазами. Его лицо, раньше красное, медленно побелело. Он явно пережил потрясение.

– Что случилось? – спросил я его.

Овертон наконец увидел меня и сказал:

– Все кончено. Меня лишили наследства.

Он посмотрел на письмо, которое все еще держал в руке. Его лицо подергивалось, и я подумал, что парень может не совладать с собой, но он сделал глубокий вдох, и его лицо окаменело. Я попытался протянуть руку к письму, но Ник схватил его еще крепче.

– Что случилось? – снова спросил я. – Зачем ты выбросил те монеты?

Мой ученик холодно проговорил:

– Прошу прощения за ту вспышку. Это больше не повторится.

– Николас, – сказал я, – не говори со мной таким тоном. Ты знаешь: я помогу, если смогу.

Лицо юноши опять задергалось.

– Да. Извините. – Он замолчал, глядя в окно на квадрат площади, а потом проговорил, по-прежнему глядя туда: – Я говорил вам, что мои родители угрожали лишить меня наследства в пользу моего кузена, потому что я отказался жениться на женщине, которую не люблю.

– Это трудно сделать.

– Мои отец и мать – упорные люди. Они… они не смогли подчинить меня своей воле и поэтому сделали то, что могут. – На его лице появилась печальная полуулыбка. – Последней соломинкой был поединок. Я вам про это не говорил. – Он повернулся и посмотрел мне в глаза; на его лице смешались свирепость и отчаяние.

– Какой поединок? – удивился я.

Парень издал хриплый смешок:

– Когда мой отец пытался женить меня на этой бедной девушке, хотя ни она, ни я этого не хотели, я совершил ошибку, доверившись жившему рядом другу. Или я думал, что он друг и определенно джентльмен, – Овертон произнес это слово, столь много значившее для него, с неожиданной горечью, – но он был транжирой, и его родители посадили его на скудный паек. И он сказал, что если я не дам ему два соверена, он расскажет моему отцу правду.

– И что ты сделал?

Николас ответил с какой-то унылой гордостью:

– Вызвал негодяя на дуэль, конечно. Мы бились на мечах, и я ранил его в руку. – Он снова сжал письмо. – Лучше б я отрубил ему пол-уха, как у этого мерзавца Стайса! Его родители увидели, что он ранен, и пришли жаловаться моим. Когда они набросились на меня, я сказал, что мы подрались и что я не женюсь. – Овертон глубоко вздохнул и провел рукой по лицу. – И тогда они решили послать меня изучать право и пригрозили лишить наследства. Я не думал, что дело дойдет до этого, но они таки лишили.

– Что говорится в письме? Можно мне посмотреть?

– Нет, – тихо ответил молодой человек. – Но я сохраню его как напоминание, какими могут быть родители. Мой отец назвал меня безответственным и неуправляемым. Дуэль и мой отказ принять их выбор жены, как выразился отец, подорвали их позиции среди соседей. Ни он, ни мать не хотят больше меня видеть. Он послал мне со специальным курьером это письмо и пять фунтов. Говорит, что будет посылать такую же сумму каждый год. – Николас снова замолк, а потом заговорил более решительно: – Думаю, это жестоко и неправильно. – Его лицо стало свирепым. – Кто, по-вашему, сэр, оказался больше всех не прав?

– Они, – без колебания ответил я. – Когда ты впервые рассказал мне про девушку, я тоже подумал, что они, возможно, справятся со своим гневом. Но, похоже, нет.

Я понимал, что Овертону хочется кричать и бушевать, но молодой человек совладал с собой. Он сделал несколько вдохов, и я с облегчением увидел, как к его лицу возвращается цвет.

– Тут вряд ли хватит, чтобы платить вам за обучение, сэр, – уныло сказал он. – Пожалуй, я должен уйти.

– Нет, – ответил я. – Ты уже научился почти достаточно, чтобы зарабатывать на свое содержание.

Юноша посмотрел на меня, и я увидел, что он понял, что это неправда, что он еще учится, и, по крайней мере, какое-то время я буду тратить столько же времени, чтобы обучать и поправлять его, сколько получу пользы от его работы.

– Или, по крайней мере, скоро научишься, если продолжишь трудиться, как трудился в эти последние непростые недели, – улыбнулся я. – Кроме того, ты помог мне в более важных вещах.

– Я не хочу быть обузой! – злобно выкрикнул Овертон. – Отныне я буду все делать сам.

Я грустно улыбнулся:

– Библия учит нас, Николас, что падению предшествует гордость, а погибели – надменность. Не уходи от меня – от нас – из гордости, не делай этой ошибки.

Парень посмотрел на измятое письмо у себя в руке. У меня возникло тяжелое чувство, что если он пойдет на поводу у своей гордости и злобы, то плохо кончит, потому что в его натуре был элемент саморазрушения. Несколько секунд мы молчали, а потом раздался стук, и дверь открылась. Вошел Барак, но не с шумом, а тихо. Он тоже держал что-то в руке и, подойдя к столу, выложил аккуратную стопочку полусовереновых монет. Николас взглянул на него.

– Что, выполнили угрозу? – грубо спросил Джек. – Твои родители?

– Да, – буркнул молодой человек с мрачным видом.

– Я боялся, что они и в самом деле могут. Они умеют делать гадости, родители-то…

Овертон не ответил, а Барак продолжил:

– Я-то это прекрасно знаю. Но также знаю и кое-что еще. Деньги – это деньги, откуда бы ни взялись. Здесь столько, сколько пятеро бедняков заработают за год. Возьми их, трать их и покажи кукиш своим родителям.

Николас встретил его взгляд, а затем медленно кивнул и протянул руку к деньгам.

– Ты остаешься? – спросил я его.

– Пока подумаю, сэр.

Барак хлопнул его по плечу:

– Молодец! Пошли работать.

Он ухмыльнулся, как усталый многоопытный человек, и через мгновение Ник ответил ему такой же ухмылкой.

* * *

В субботу я получил первое хорошее известие за последнее время, хотя и оно было не без примеси плохого. Я сидел в гостиной, обдумывая, не пригласить ли Гая на ужин на следующей неделе: меня вдохновили маленькие шажки к примирению, сделанные нами в больнице, но все же беспокоил его возможный отказ. Раздался стук в дверь, и вошла Агнесса Броккет, еле сдерживая возбуждение. Я предположил, что у нее хорошие новости о сыне, но она сказала:

– Сэр, пришел любезный Браун и спрашивает, нельзя ли поговорить с вами.

Я положил перо.

– Вы знаете, о чем?

Женщина подошла поближе и сцепила руки.

– Сэр, возможно, я не должна говорить, но я считаю, что важные вещи не должны оказываться для людей сюрпризом. Так вот, по секрету: он хочет попросить вашего одобрения на женитьбу с Джозефиной.

Я уставился на миссис Броккет. Браун мне нравился, и я был рад, что моя молодая служанка нашла себе ухажера – это сделало ее счастливее и увереннее. Но такого я не ожидал.

– Это неожиданно, – сказал я. – Джозефина не…

Агнесса смущенно покраснела.

– Нет-нет, сэр, ничего подобного.

– Но ведь они встречаются совсем недолго, верно?

– Четыре месяца, сэр.

– Так давно? Я забыл.

– У них нет планов жениться поскорее, – сказала Агнесса с намеком на неодобрение. – Но я думаю, они действительно любят друг друга и хотят обручиться.

Я улыбнулся:

– Тогда приведите мастера Брауна.

Молодой человек нервничал, но заверил меня, что намеревается обручиться на шесть месяцев. Он сказал, что его хозяин будет рад принять Джозефину в дом, так как сейчас у него нет служанки, но потом добавил:

– В конце года он собирается закончить работу, сэр, и переехать с семьей в свое поместье в Норвиче. И хотел бы, чтобы мы уехали с ним.

– Понятно…

Значит, после Рождества я, вероятно, больше не увижу свою подопечную. Я буду скучать по ней… Глубоко вздохнув, я сказал:

– Вы всегда казались мне, Браун, здравомыслящим молодым человеком. И я знаю, что Джозефина любит вас.

– Как и я ее, – заверил меня юноша.

Я серьезно посмотрел на него:

– Вам известна ее история?

Он точно так же посмотрел на меня:

– Да; когда я спросил ее, согласна ли она выйти за меня, она все мне рассказала. Я знал, что ее отец был грубой скотиной, но не знал, что он выкрал ее из семьи, когда король вторгся во Францию.

– Это был тяжелый, жестокий человек.

– Она очень вам благодарна, что вы избавили ее от него и дали ей приют.

– Джозефина больше всего нуждается в доброте и ласке, мастер Браун. И, думаю, всегда будет нуждаться.

– Это я знаю, сэр. И как вы в последний год были ее добрым хозяином, так я буду ей добрым мужем. – Лицо моего собеседника излучало искренность.

– Да, верю, что будете. – Я встал и протянул ему руку. – Я даю свое согласие, любезный Браун.

Когда он пожал мне руку, я ощутил смесь радости, что будущее Джозефины так устроилось, и грусти от мысли, что она покинет мой дом. Я помнил, как ее неловкость и нервозность раздражали меня, когда она только появилась в нем. Но я видел, что ей тяжело, распознал в глубине ее души добрую натуру и решил быть с ней мягче.

Лицо молодого Брауна разрумянилось от удовольствия.

– Можно мне пойти к ней и сказать? Она ждет меня на кухне.

– Да, сообщите ей доброе известие поскорее.

* * *

Позже я пришел к ним на кухню, и мы все вместе, с Броккетами и Тимоти, выпили за их здоровье. Тимоти казался удивленным и даже расстроенным. Как же этот мальчик не любил перемен! Это беспокоило меня. Агнесса играла роль хозяйки, разливала вино, которое для такого случая я попросил ее принести из погреба, и даже Мартин смягчился до такой степени, что поцеловал Джозефину в щеку, хотя, наверное, заметил, как и я, что она при этом вздрогнула. Пока остальные весело болтали, он стоял немного в стороне. Джозефина расплакалась, и молодой Браун прижал ее к себе. Она вытерла глаза и улыбнулась:

– Постараюсь не уподобиться тем женам, которые плачут при всяком волнении.

– Я уверен, ты будешь самой лучшей и послушной женой, – тихо сказал ее жених. – А я постараюсь быть лучшим мужем.

Я улыбнулся. Я знал, что Джозефина – не Тамасин, чей сильный характер требовал равных отношений с мужем, иногда к неодобрению остальных. Моя юная служанка была приучена только подчиняться, и я с грустью подозревал, что любая другая роль показалась бы ей пугающей. Впрочем, у меня было чувство, что она станет хорошей матерью и что это может придать ей сил. Я поднял свой бокал:

– Да будет ваш союз счастливым и благословленным детьми!

Когда все подняли бокалы, Джозефина бросила на меня взгляд, полный счастья и благодарности, и я решил, что в конце концов напишу Гаю.

* * *

За мной пришли, как всегда, на рассвете. Я еще спал, но проснулся от громкого стука в дверь. Как был, в ночной рубашке, я встал и вышел из спальни, не испуганный, но разозленный: как смеет кто-то так громко колотить в дверь в столь ранний час? Подойдя к входной двери, я увидел там Мартина – как и я, он был в ночной рубашке и отодвигал засовы.

– Иду, иду! – раздраженно кричал он. – Хватит колотить, вы разбудите весь дом…

Он осекся, открыв дверь и увидев Генри Лича, местного констебля, крепкого сложения мужчину на пятом десятке. Рядом с ним на фоне летнего рассвета вырисовывались двое помощников с дубинами. Когда я спустился, моя злоба сменилась страхом, и колени у меня задрожали. Констебль держал в руке бумагу. Раньше Лич всегда держался с должной почтительностью, кланялся, когда я проходил мимо по улице, но теперь строго нахмурился, поднеся к моим глазам бумагу. Яркая красная печать не была печатью королевы. На сей раз это была печать короля.

– Мастер Шардлейк, – официальным тоном произнес Генри, словно мы были не знакомы.

– В чем дело?

Я смутно заметил у себя за спиной Агнессу и Джозефину, тоже поднятых с постели, а потом из-за угла дома выбежал Тимоти – наверное, он в этот момент ухаживал за лошадьми. Мальчик застыл на месте, когда один из людей констебля бросил на него грозный взгляд. Я набрал в грудь воздуха – чистого свежего воздуха в это ясное летнее утро.

Лич сказал:

– У меня приказ Тайного совета арестовать вас по обвинению в ереси. Вам надлежит предстать перед ними завтра, а до тех пор вы будете содержаться в Тауэре.

Глава 35

Констебль велел мне пойти одеться.

– Меня просили обыскать ваш дом на предмет запрещенных книг. Вот ордер, – добавил он, доставая второй документ.

– У меня нет запрещенных книг, – отозвался я.

– Я должен провести обыск.

Помощник Генри, державший Тимоти, ослабил свой захват, и совершенно неожиданно мальчик выскользнул у него из рук и, подбежав к констеблю, попытался выхватить ордер.

– Нет, нет! Это ложь! Мой хозяин – хороший человек!

Лич поднял документ над головой, так что Тимоти было не достать его, а помощник схватил его за ворот и приподнял над землей. Подросток стал задыхаться, и тот снова опустил его на землю, продолжая крепко держать за локоть.

– Больше не делай этого, парень, а то задушу!

Я посмотрел на остальных моих слуг. Агнесса и Джозефина стояли, вытаращив глаза и ухватившись друг за друга.

– Я думала, охота на людей в этом доме закончилась, – прошептала миссис Броккет.

Мартин безучастно смотрел перед собой.

Лич обратился ко мне:

– Я проведу обыск, пока вы одеваетесь. – Его тон оставался ровным, официальным и осуждающим, хотя я чувствовал, что ему доставляет удовольствие унижать человека моего положения. Он избегал смотреть мне в глаза.

Я впустил его. По крайней мере, на этот счет у меня не было опасений: все недавно запрещенные книги я сжег несколько недель назад, и в доме не было ничего, связанного с поисками «Стенания». Констебль послал одного из своих людей проследить, как я одеваюсь. Когда я застегивал пуговицы и завязывал шнурки, мои пальцы дрожали. Я попытался успокоиться и подумать. Кто это сделал и зачем? Является ли это частью заговора против королевы Екатерины? Когда меня посадили в Тауэр пять лет назад по обвинению в измене, состряпанному Ричардом Ричем, меня выручил архиепископ Кранмер. Сможет ли королева помочь мне теперь? Я надел летнюю робу, приготовленную, как обычно, Мартином с вечера, и шагнул за дверь.

Мои слуги по-прежнему стояли в прихожей – Джозефина обхватила руками плачущего Тимоти, и я инстинктивно обратился к ней, а не к моему стюарду. Я сжал ее руку и сказал:

– Пойдите сейчас же в дом Джека Барака и расскажите, что случилось. Помните, где это? Вы носили туда записки.

Руки девушки дрожали, но она совладала с собой.

– Будет сделано, сэр, сейчас же.

– Спасибо. – Я повернулся к констеблю, стараясь сохранить остатки достоинства: – Пошли, приятель. Как я понимаю, мы пойдем пешком.

– Да, – сурово ответил Лич, как будто я уже был признан виновным.

Тут подал голос Мартин Броккет – он сказал осуждающим тоном:

– Мастеру Шардлейку должно быть позволено ехать верхом. Джентльмена не положено вести по улицам Лондона, как обычного мещанина. Так не подобает. – Похоже, стюарда больше заботило нарушение этикета, а не сам арест.

– Нам велено доставить его пешком, – возразил Генри.

– Тут ничего не поделаешь, Мартин, – мягко сказал я и повернулся к Личу: – Пошли.

Мы шли по улицам. Слава богу, людей было мало, хотя они и смотрели испуганно, когда мы проходили мимо – впереди Генри в форме констебля, а по бокам здоровенные помощники с дубинами. Арест джентльмена, старшего юриста, случался нечасто, и было не вредно показать его людям, как напоминание, что все мы, невзирая на чин и положение, подчинены королю.

* * *

Мы вошли в Тауэр через главные ворота, и констебль оставил меня с двумя местными стражниками в красных мундирах. Лезвия их алебард были наточены, как бритва, и на отполированной стали их шлемов сияло восходящее солнце. Мне вспомнился спазм страха, когда я пришел сюда несколько недель назад с лордом Парром на встречу с Уолсингэмом. Теперь мне снова выпала судьба, пугавшая всех – прийти сюда под конвоем в качестве узника. Когда меня вели через подстриженную лужайку внутреннего двора к Белому Тауэру, земля словно качалась у меня под ногами. Вдали слышались рев и скуление из зверинца – там кормили животных.

Я взял себя в руки и повернулся к ближайшему стражнику, неимоверно высокому, плотного сложения молодому парню со светлыми волосами под стальным шлемом, и спросил:

– Что теперь будет?

– Вас хочет видеть сэр Эдмунд.

Во мне затеплилась надежда. Уолсингэм был другом лорда Парра – возможно, я смогу послать ему весточку.

Меня провели через Большой зал, а потом – вверх по лестнице. Сэр Эдмунд был занят, и мне пришлось подождать около часа в запертой каморке с видом на летнюю лужайку, сидя на жесткой лавке и собираясь с растрепанными мыслями. Потом появился другой стражник и коротко сказал, что сэр Уолсингэм освободился.

Пожилой констебль Тауэра сидел за своим рабочим столом. Он строго посмотрел на меня и потеребил кончик своей белой бороды.

– Печально видеть вас снова при таких обстоятельствах, мастер Шардлейк, – проговорил он сурово.

– Сэр Эдмунд, – ответил я, – я не еретик. Не знаю, что случилось, но я должен сообщить лорду Парру, что попал сюда.

– Лорд Парр не может вмешиваться в эти дела, как и никто другой, – раздраженно ответил Уолсингэм. – Вас привели сюда по решению королевского Тайного совета, чтобы вы ответили на их вопросы. Лорд Парр – не член Тайного совета.

Я в отчаянии попытался переубедить его:

– Брат королевы граф Эссекский – член Тайного совета. А я всего четыре дня назад говорил с королевой. Я не виновен ни в каких преступлениях.

Эдмунд со вздохом покачал головой:

– Я велел привести вас сюда из вежливости, чтобы сказать, что сегодня и завтра вы будете здесь, а не чтобы выслушивать ваши жалобы. Оставьте их Совету. Моя власть исходит от них и утверждена печатью государственного секретаря Пэджета.

Я на секунду зажмурился, а Уолсингэм сказал более мягким тоном:

– Лучше возьмите себя в руки и подготовьтесь к ответам на завтрашние вопросы Совета. Что касается сегодняшнего дня, то вас будут держать в комфортабельной камере вместе с другими людьми, которые тоже будут отвечать на обвинения вместе с вами.

Я тупо посмотрел на констебля:

– Какие другие? Кто?

Он взглянул на бумажку на столе.

– Филип Коулсвин, юрист; Эдвард Коттерстоук, служащий Ратуши.

Значит, подумал я, это проделки Изабель. Но ее безрассудного бреда было, конечно, недостаточно для того, чтобы мы предстали перед Советом. Потом я вспомнил страхи Филипа о том, что он уже под подозрением. Да и Эдвард Коттерстоук был тоже из радикалов.

– Вам принесут поесть и попить, – продолжал Уолсингэм. – Вы хотите послать за кем-либо?

– Я уже послал своему помощнику известие, что меня арестовали.

– Прекрасно, – безучастно проговорил Эдмунд. – Надеюсь, что завтра вы успешно оправдаетесь.

Он кивнул стражнику, сделал пометку на листе бумаги, и меня увели.

* * *

Меня провели обратно через Большой зал, а потом вниз по лестнице в сырые подземелья. Раздался тот же громкий звон ключей, те же скрипучие двери с толстыми решетками отворились, и меня под руки провели в центральный коридор, где за своим слишком широким столом сидел Ховитсон, огромный мужчина с неопрятной спутанной бородой. Стражники назвали ему мое имя и оставили меня на его попечение. Взглянув на меня, он на мгновение озадаченно поднял брови при виде недавнего посетителя, а ныне заключенного, но быстро надел свою обычную бесстрастную маску властности. Мне вспомнился тюремщик Милдмор, которого, по словам лорда Парра, должны были тайно вывезти из страны, и я задумался, как Ховитсон отнесся к исчезновению своего подчиненного.

Он позвал двоих тюремщиков, и они явились со стороны камер.

– Мастер Шардлейк, пробудет до завтра, предстанет перед Советом, – сказал им их начальник. – Поместите его к другим, в камеру для заключенных с положением.

Я знал, кто недавно сидел в той камере. Милдмор рассказал мне: это была Анна Эскью.

* * *

Меня провели по короткому, выложенному каменными плитами коридору. Один тюремщик открыл зарешеченную дверь камеры, а другой провел меня внутрь. Камера была точно такой, как рассказывал Милдмор: стол и два стула, а также приличные кровати с шерстяными одеялами, на этот раз три, а не одна – видимо, надзиратели принесли еще две, услышав, что нужно разместить троих. Впрочем, в помещении стоял тяжелый сырой запах подземелья, а свет проникал только через зарешеченное окошко под потолком. Посмотрев на голые каменные плиты, я представил, каково было лежать здесь миссис Эскью после пытки.

На кроватях лежали двое. Филип Коулсвин сразу встал. Он был в своей робе, воротник его рубашки под камзолом был развязан, а обычно аккуратная русая борода спутана. Эдвард Коттерстоук обернулся посмотреть на меня, но остался лежать. На инспекции картины я отметил его сходство с сестрой – не только физическое, но и в высокомерных злобных манерах. Впрочем, сегодня он выглядел напуганным, и более того – был одержим страхом. На нем была одна рубашка и рейтузы, и в его неподвижных голубых глазах навыкате, столь схожих с глазами сестры, было отчаяние. Дверь за мной с лязгом захлопнулась, в замке повернулся ключ.

Филип воскликнул:

– Боже милостивый, Мэтью! Я слышал, что вас приведут. Не иначе, это дело рук Изабель Слэннинг.

– Что они вам сказали? – спросил я у него.

– Только то, что завтра мы предстанем перед Тайным советом по обвинению в ереси. Констебль арестовал меня на рассвете, как и мастера Коттерстоука.

– И меня тоже. Это абсурд. Я никакой не еретик.

Коулсвин сел на кровать и потер лоб.

– Я знаю. И все же я… – Он понизил голос. – У меня есть причины бояться. Я был осторожен и не произносил ереси на людях. И Эдвард тоже.

– А ваш викарий?

– Насколько я знаю, нет. Если б произносил, его бы наверняка тоже арестовали.

Я кивнул: это было логично.

– Единственное, что связывает нас троих, – это тот чертов иск.

Эдвард тихо проговорил со своей кровати:

– Изабель погубила нас всех.

К моему удивлению, он свернулся калачиком, как ребенок. Странно было видеть это от взрослого мужчины.

Филип покачал головой:

– Боюсь, что вас схватили из-за подозрений против меня и Эдварда.

– Но эта жалоба Изабель в связи со сговором – смехотворное обвинение, которое легко опровергнуть! Конечно, нас не вызвали бы в Тайный совет по слову Изабель. Если только… – Я глубоко вздохнул. – Если только ее жалобой не воспользовался кто-то еще, кто-то, кто хочет от меня избавиться.

– Кто? – нахмурился Коулсвин.

– Не знаю. Однако, Филип, я был вовлечен, пожалуй вопреки собственному здравому смыслу, в государственные дела. В Тайном совете у меня могут быть враги. Но и друзья тоже – могущественные друзья.

Но почему на меня напали именно сейчас? Мой ум лихорадочно работал. Может быть, в конце концов наступил момент, когда некто, похитивший «Стенание», решил выставить его на свет? И допросить меня о том, как я пытался его разыскать? Я никогда не говорил ни с лордом Парром, ни с королевой, что будет с рукописью, если я ее разыщу, но я знал, что старый лорд почти наверняка уничтожит ее. Чтобы король никогда ее не прочел.

– Послушайте. – Я схватил коллегу за локоть. – Вы когда-нибудь определенно отрицали реальное присутствие Христова тела и крови в таинстве мессы перед кем-нибудь, кто мог на вас донести? – Я говорил тихо, чтобы не подслушал какой-нибудь тюремщик за дверью.

Филип широко развел руки:

– Учитывая то, что случилось этим летом? Конечно, нет.

– А вы, сэр? – обратился я к Эдварду, который по-прежнему лежал, свернувшись, на кровати. – Вы говорили что-нибудь, что могло оказаться опасным? Не хранили запрещенных книг?

Коттерстоук посмотрел на меня и проговорил скучающим тоном, как будто это не имело никакого значения:

– Я не говорил никакой ереси и отдал свои книги в прошлом месяце.

Я снова повернулся к Филипу:

– Значит, мы должны стоять на этом и сказать Совету, что обвинения против нас лживы. Если кто-то попытается использовать обвинения Изабель против меня, мы должны показать, что это абсурд.

Мое сердце упало, когда я вспомнил, как казначей Роуленд избегал назначить мне встречу, чтобы обсудить ее обвинения. Кто-то велел ему так сделать?

Эдвард вытянулся и с величайшей осторожностью, как будто его тело было из свинца, прислонившись к каменной стене, сказал:

– Это наказание Господа. Все было предопределено. С тем, что я совершил, я не могу обрести спасения. Я проклят. Вся моя жизнь была обманом. Я жил в гордыне и невежестве…

Я посмотрел на Коулсвина:

– Что он имеет в виду?

Филип тихо сказал:

– Позавчера я рассказал ему, что мы узнали от слуги Воуэлла. Он думает, что это наказание. Он признался мне, что действительно убил отчима.

– Значит, это правда…

Мой коллега безнадежно кивнул.

Тут мы все подскочили от звука ключа в двери. Тюремщик открыл ее, и я был несказанно рад увидеть вошедшего Барака. Вслед за ним появилась Джозефина с большим свертком. Она выглядела перепуганной. Также вместе с ними пришла жена Филипа Этельреда, с которой мы ужинали в тот роковой вечер, когда нас застала Изабель. Миссис Колсвин тоже была с узелком. Она выглядела ужасно в сползшем набок чепце.

– Десять минут, – сказал тюремщик и захлопнул дверь.

Джек заговорил сердитым тоном, противоречившим выражению его лица:

– Значит, вы опять угодили сюда. Джозефина настояла, что придет лично, чтобы принести вам поесть. Николас хотел тоже прийти, но я не позволил. В его состоянии он, вероятно, устроил бы истерику и расплакался бы, как девочка.

– Если б он услышал это, то бросился бы на тебя с мечом, – заметил я.

Среди всего этого кошмара Барак на секунду рассмешил меня. Я повернулся к Джозефине:

– Спасибо, что пришла, милая.

Девушка с трудом глотнула:

– Я… Я хотела…

– Я тебе благодарен.

– Она настояла, – сказал Барак. – Принесла вам кучу еды.

– А Тамасин знает, что случилось? – снова повернулся я к нему.

– В ее положении? Вы шутите! Слава богу, когда пришла Джозефина, у нее хватило ума попросить ее позвать меня. Тамми думает, что какой-то кризис в конторе. А что, черт возьми, происходит?

– Сам не знаю. Изабель…

Я осекся при звуке сердитого голоса. Этельреда склонилась над Эдвардом Коттерстоуком и злобно ему выговаривала:

– Отвечайте, сэр! Почему вы сказали начальству Тауэра, чтобы к вам ни в коем случае не пускали ваших жену и детей?[42] Ваша жена, добрая женщина, пришла ко мне, она плачет и плачет. Это жестоко…

Эдвард ответил жалобным голосом:

– Ей и детям лучше всего больше никогда меня не видеть. Я – грязная тварь.

Миссис Коулсвин уставилась на него, а потом на своего мужа:

– Он сошел с ума?

Филип горестно посмотрел на своего клиента:

– Оставь его, любовь моя.

Он сел на свою кровать, усадил супругу рядом, и они крепко обнялись.

Я настоятельно обратился к Бараку:

– Послушай, я хочу, чтобы ты пошел в Уайтхолл и сообщил лорду Парру…

Джек раздраженно ответил:

– Я только что оттуда. Взял лодку, как только Джозефина принесла известие. Я знал, что вы захотите этого. Но меня не пустили внутрь. У общего причала хаос, барахло перевозят по реке в Гринвич, чтобы король там встретился с адмиралом, и в Хэмптон-Корт, куда они переедут потом. Мне даже не сказали, где сейчас лорд Парр.

– А королева…

– Я и это попытался. Стража ничего не хочет знать. Отвечают одно: «Королевы здесь нет. Она переезжает в Хэмптон-Корт». – Мой помощник набрал в грудь воздуха. – И я понял, что ваши высокопоставленные друзья вас покинули.

– Нет! – яростно воскликнул я. – Лорд Парр мог, но не королева! Кроме того, это дело может иметь последствия для них. Нет никаких слухов, что что-то случилось с королевой?

– Нет.

– Послушай, я напишу записку, передай ее Мэри Оделл, которая служит королеве, – лихорадочно проговорил я. – Выясни, где она – все еще в Уайтхолле или в Хэмптон-Корте, – и доберись до нее. Скажи страже, что у них будут неприятности с королевой, если записка до нее не дойдет.

Барак, предвидя мою просьбу, принес с собой перо и чернила. Я написал записку, с объяснением, что случилось, и адресовал ее Мэри Оделл.

– Запечатай ее в конторе, – велел я Джеку. – Они любят, когда стоит печать. Но ради Бога, поспеши!

– Постараюсь, – ответил он, но его тон не внушал надежды.

Тюремщик снова открыл дверь и коротко сказал:

– Время истекло.

Барак и Джозефина вышли вместе с Этельредой. Жена Филипа плакала, и моя служанка, хотя и сама вся дрожала, поддерживала ее под руку. Дверь снова захлопнулась.

* * *

Я сидел рядом с Филипом на его кровати и смотрел на его клиента. Меня пугало состояние Эдварда: я не знал, что он может выдать перед Советом. Теперь он сидел, понурив голову. Я шепнул своему коллеге:

– Он сказал вам, что убил отчима?

Коулсвин печально кивнул. Однако Коттерстоук услышал меня и поднял голову по-прежнему с выражением безысходности.

– Да, я убил его, человека, который был ни в чем не виноват, и за это я должен держать ответ перед Богом. Я скрывал правду от себя самого и от мира в течение сорока лет, обвинял во всем Изабель, но теперь тайна раскрыта, и я должен держать ответ вместе с ней. Где-то в глубине души я всегда знал, что мне придется за все ответить.

– А что произошло, мастер Коттерстоук, столько лет назад? – спросил я его.

Он помолчал, а потом тихо проговорил:

– Наш отец был добрым человеком. Мы с Изабель вечно ссорились, нашу мать это просто раздражало, но наш дорогой отец всегда улаживал наши ссоры, приводил нас в чувство. Он был для нас скалой. Когда он умер, мы страшно горевали, Изабель и я. – Эдвард повесил голову и замолк.

– А потом ваша мать снова вышла замуж? – поощрил его я.

– Да, когда наш отец не пролежал в могиле и года. – Теперь в его голосе я расслышал оттенок старой обиды. – А еще через несколько месяцев ее живот раздулся от нового ребенка. Она лебезила перед Питером Коттерстоуком, а на нас с Изабель не обращала никакого внимания. Как мы ненавидели его! – Он посмотрел на меня. – У вас есть братья или сестры, сэр?

– Нет, но я видел семьи, разбитые ненавистью. Слишком часто.

Эдвард печально покачал головой:

– Дети – их души способны на такую низость, такую подлость… Мы не сомневались, что Питер Коттерстоук отдаст все своему родному ребенку, а нас лишит наследства. Хотя у нас не было никаких свидетельств этого. – Он покачал головой. – Мы начали с мелких пакостей – крали его вещи и уничтожали их. Иногда это придумывал я, иногда Изабель… Мы все больше наглели: сожгли в поле книгу, которая была ему дорога, и плясали вокруг маленького костра, бросая в него листы один за другим. Мы были порочны, порочны…

– Вы были просто детьми, – сказал я.

Коттерстоук понуро посмотрел на меня:

– Мы пытались отравить его. Не убить, тогда еще нет, а просто чтобы он заболел и помучился. И он заболел, серьезно заболел. Мы думали, нас разоблачат, но он никогда нас не подозревал. – Он горестно покачал головой.

А мать подозревала, подумал я, и следила за мужем. Но недостаточно внимательно.

Эдвард же продолжил своим монотонным голосом без всякого выражения:

– Мы с Изабель всегда носили перед ним маску нежной детскости, и он не мог заглянуть за нее. Мы хихикали над его наивностью. А потом у Изабель возникла мысль его убить. Чтобы спасти наше наследство и отомстить. За то, что обобрал нас, как мы убеждали себя. – Коттерстоук закрыл глаза. – И за то, что это был не наш дорогой отец, которого никто не мог заменить.

По морщинистой щеке Эдварда скатилась слеза. Я подумал, что в том доме не осталось никакого напоминания об их настоящем отце, кроме той картины на стене, не осталось никого, кому брат и сестра могли бы довериться, с кем могли бы поговорить. Некоторые дети заводят друзей среди слуг, но я догадывался, что и Эдвард, и Изабель были не из таких. Они медленно, но верно доводили друг друга до своего рода безумия.

А Коттерстоук все говорил:

– Мы составляли всевозможные планы, как тайно убить его, но не могли придумать такого, который сработал бы. Я на самом деле верил, что не собираюсь претворить слова в дело, хотя Изабель, возможно, думала иначе. А потом в тот день на причале… Питер Коттерстоук, смотрящий на воду на самом краю пристани, Изабель, шепчущая мне в ухо, что это наш шанс… Был самый прилив, а вода холодная, и он не смог бы выкарабкаться. Потребовалось лишь слегка толкнуть его, а я был рослый мальчик, большой для своих лет. – Эдвард опустил голову. – Странно, но только потом мы осознали, что наделали. Это было убийство. Изабель приняла руководство на себя и решила, что надо сказать, будто мы оставили отчима на причале.

– И никто не мог засвидетельствовать, что дело было не так, – заметил Филип.

– А потом… Потом мы узнали, что он вовсе не собирался лишать нас наследства. – Его клиент спрятал лицо в ладонях, и теперь его голос был почти не слышен. – Мама как-то догадалась. После этого она не могла нас видеть и выслала из дому, как только представилась возможность. Ее не интересовала моя семья, ее внуки. А это завещание, что она написала… – Он умолк.

– Это ее месть, – сказал я.

Коттерстоук покачал головой:

– Да. Теперь я понял. Я не думал, что Воуэлл догадывается, даже в день инспекции, когда он так разволновался. Я был слеп, так долго был слеп… – Он вдруг сжал кулак и ударил себя по голове.

Я тихо проговорил:

– И все эти годы вы с Изабель обвиняли друг друга, потому что это было проще, чем признать правду.

Эдвард безмолвно кивнул:

– Правду слишком трудно вынести.

– Все это время вы в некотором роде были в сговоре, чтобы каждый уклонялся от своей доли вины. – Это была странная, плохо умещающаяся у меня в голове мысль.

– Когда это было сделано, я обвинял Изабель в том, что она заставила меня сделать это, а она говорила, что никогда не думала, будто я действительно его столкну; думала, что мы просто ломали комедию, – рассказывал Коттерстоук. – Вскоре мы и вовсе прекратили разговаривать. Но грех был на нас обоих, хотя я скрывал его даже от глаз Господа, когда пришел к истинной вере. Но Он знал, и теперь этот арест стал моей карой.

Я ничего не ответил. По закону оба, и Эдвард, и Изабель, были виновны в убийстве. Признание любого из них приведет к повешению обоих, даже теперь. Я подумал об их матери, подозревавшей их все те годы, не способной что-либо доказать и просто ненавидевшей их, и глубоко вздохнул:

– Что вы теперь собираетесь делать, мастер Коттерстоук?

Эдвард покачал головой:

– Призна́юсь. Так велит Господь.

Я осторожно попытался возразить ему:

– Вы же понимаете, что причина, по которой вы предстанете перед Тайным советом, не имеет ничего общего с вашим отчимом. Причина в ереси. Если вы не говорили ереси, то, может быть, вами и братом Коулсвином воспользовались, чтобы придраться ко мне.

Мой собеседник посмотрел на меня в искреннем недоумении.

– Я думал, этот арест каким-то образом касается… того, что мы сделали. Но не мог понять, почему нас привели сюда и при чем тут Тайный совет. – Он нахмурился. – А какое дело Тайному совету до вас, сэр?

Я с облегчением заметил, что он заинтересовался происходящим, хотя и был озадачен. По крайней мере, на время я вернул его в реальный мир.

– Потому что я оказался замешан в… политических играх, – осторожно ответил я. – У меня могут быть враги в стане традиционалистов.

– Среди этих негодяев! Пусть я отвержен и проклят Господом, но я не так глубоко пал, чтобы не сметь поносить этих врагов веры. – На лице Эдварда появилась гневная гордость.

– Тогда ради всех нас, мастер Коттерстоук, когда завтра вас спросят перед Советом, проклинали ли вы когда-либо публично мессу, скажите им правду, что никогда.

– В своем сердце я…

– Сжечь вас могут за то, что вы говорили. Умоляю вас, держите свою веру в сердце!

Филип кивнул:

– Да, Эдвард, он прав.

– Но то, что мы сделали, Изабель и я…

– Оставьте это на потом, Эдвард. На потом.

Коттерстоук задумался, и его лицо задергалось. Но все же он сказал:

– Если меня спросят про убийство моего отчима, я должен буду ответить правду. Если не спросят, я ничего не скажу. – Он пристально посмотрел на Коулсвина: – Но потом я должен буду заплатить за свои грехи.

Да, подумал я, это сильный человек, твердый и упорный, как и его сестра. Ведь нужно иметь действительно странный, извращенный и упорный ум, чтобы в течение сорока лет обвинять друг друга.

* * *

После этого время потянулось медленно и тяжело. Филип убедил Эдварда помолиться вместе, и они долго бормотали в углу, прося Бога укрепить их, а потом обсуждали возможность спасения в ином мире для Эдварда, если он публично признается в своем грехе. На каком-то этапе они заговорили о приверженности Изабель к старой религии, и я услышал, как Коттерстоук снова возвысил голос, называя ее упертой женщиной с развращенным сердцем – эта интонация чувства собственной праведности и жалости к себе была мне так знакома в обоих! Если Эдвард признается, подумал я, его сестра тоже пропала.

Зарешеченное окошко над нами пропускало в камеру квадратик солнечного света, и я наблюдал, как оно постепенно ползет по стене, отмечая течение дня. Мои товарищи по несчастью перестали разговаривать, и Филип настоял, что нужно съесть что-нибудь из того, что нам принесли.

Наступил вечер. Светлый квадратик быстро тускнел, и в это время вернулся тюремщик с запиской для меня. Я в нетерпении развернул ее под взглядами Филипа и Эдварда.

Я снова пошел в Уайтхолл и уговорил стражника пустить меня в приемную королевы, – писал Барак. – Королева уехала в Хэмптон-Корт с большинством своей прислуги, и, похоже, миссис Оделл тоже. Там снимали гобелены, и за работниками наблюдала какая-то дурочка с уткой на поводке. Когда стражник спросил, не знает ли она, где сейчас миссис Оделл, та ответила, что в Хэмптон-Корте, а когда он сказал, что у меня для нее сообщение, она обернулась и состроила мне рожу. Я попросил стражника проследить, чтобы записку передали. Извините, ничего больше мне сделать не удалось.

Дурочка Джейн, так люто настроенная против меня, подумал я и сложил письмо.

– Новостей никаких. Но мою записку передали… одной важной персоне, – сообщил я остальным узникам.

Эдвард посмотрел на меня непонимающим взором, как будто все это происходило с кем-то другим – он снова ушел в себя. Филип ничего не сказал и опустил голову.

* * *

Ночь тянулась очень долго. Я спал неспокойно и несколько раз просыпался, чувствуя на себе вшей и блох, вылезших из матраца. Думаю, Коулсвин тоже плохо спал. Один раз, проснувшись, я услышал, как он тихо молится – слишком тихо, чтобы я мог разобрать слова. Что же касается Эдварда, то когда я проснулся в первый раз, он храпел, но в следующий раз я увидел в лунном свете из-за зарешеченного окна блеск его раскрытых глаз, безнадежно глядевших в темноту.

Глава 36

Они сидели длинным рядом за столом, накрытым зеленым бархатом, – шесть членов королевского Тайного совета, верховного органа, отвечающего перед королем за управление королевством. Все были в изысканных робах, с золотыми цепями на шее и в шапках с драгоценными камнями. Филипа, Эдварда Коттерстоука и меня усадили лицом к ним, и три стражника из Тауэра, которые нас привели, встали у нас за спиной. Мое сердце заколотилось при мысли, что в последние месяцы здесь сидела Анна Эскью и многие другие обвиненные в ереси.

Сэр Томас Ризли, лорд-канцлер Англии, помахал перед лицом унизанной перстнями рукой.

– Проклятье, от них несет тауэрской тюрьмой! Я же говорил: разве нельзя помыть подсудимых, прежде чем приводить сюда?

Я посмотрел на него и вспомнил его страх на сожжении Анны Эскью, что порох на шее приговоренных может при взрыве поразить важных людей королевства. Вместе с Ричем этот человек пытал Анну Эскью. Заметив, что я рассматриваю его, Ризли гневно нахмурился на такую дерзость и уставился на меня своими холодными зелеными непроницаемыми глазками.

Перед всеми членами Совета лежали бумаги, но перед сэром Уильямом Пэджетом, сидящим посередине в своей обычной темной шелковой робе, лежал целый ворох документов. Его квадратное бледное лицо над длинной темной бородой было холодным, а тонкие губы были сурово сжаты.

Слева от Пэджета сидел Ризли, а за ним – Ричард Рич. Лицо последнего ничего не выражало: он сложил свои тонкие белые красивые пальцы домиком. Устроившийся рядом с ним епископ Стивен Гардинер в стихаре и епитрахили представлял собой полный контраст ему. Со своими крупными грубыми чертами лица он весь был сама сила и мощь. Положив широкие волосатые руки на стол, он наклонился вперед, рассматривая нас свирепыми, глубоко посаженными глазами. Глава традиционалистов рядом со своими приспешниками Ризли и Ричем. Интересно, знал ли он о пытках Анны Эскью?

Справа от Пэджета сидели два других члена Совета. Один из них, я надеялся, был мне другом – Эдвард Сеймур, лорд Хартфорд, такой высокий и худощавый, что его лицо и тело словно состояли из одних острых углов. Он сидел выпрямившись. Я ощутил в нем настороженную злобу и надеялся, что если она проявится, то в помощь нам. Рядом с ним сидел худой мужчина с темно-рыжими волосами, выпирающим вперед носом и маленькой бородкой. Вспомнив посещение замка Бэйнард, я узнал в нем брата королевы Уильяма Парра, графа Эссекского. Мой дух немного воспрянул при виде него: этот человек получил свое место за столом Совета благодаря Ее Величеству. Несомненно, если б она сегодня была в немилости, его здесь не было бы. Присутствие Парра немного компенсировало отсутствие другой фигуры, на которую я возлагал наибольшие надежды, – архиепископа Кранмера, противовес Гардинеру. Но Кранмер, о котором говорили, что его появление в Совете всегда мотивируется стратегическими соображениями, на сей раз не пришел.

Пэджет с ничего не выражающим плоским лицом взял из своей кучи первый документ, окинул нас взглядом и произнес:

– Начнем.

* * *

До этого нас привезли в Уайтхолл на лодке. Тайный совет следовал за королем, когда тот переезжал из дворца во дворец, и я думал, что мы можем отправиться в Хэмптон-Корт, но, очевидно, Совет все еще собирался в Уайтхолле. Первым делом нас троих, с красными глазами, взъерошенных и, как заметил Ризли, вонючих, посадили в лодку и повезли вверх по реке.

На Общей пристани, как и говорил Барак, стояла толчея: слуги вывозили барахло. Небольшой караван груженых лодок уже поднимался по реке, направляясь в Хэмптон-Корт. Я увидел, как в одну лодку бросают огромные горшки и чаны с королевской кухни, отчего над рекой разносился звон. Тем временем полдюжины слуг осторожно укладывали в другую лодку длинный, замотанный в материю гобелен. У конца причала стоял клерк в черной робе, отмечая все на листах бумаги, прикрепленных к доске у него на шее.

Один из стражников сказал лодочнику:

– Езжайте к Королевской пристани. Здесь слишком людно.

Я посмотрел на своих товарищей. Филип был сосредоточен и сидел, сложив руки на коленях. Он поймал мой взгляд.

– Мужайтесь, брат, – сказал он мне, улыбнувшись.

Эти же слова я сказал ему, когда он чуть не лишился чувств на сожжении Анны Эскью. Я признательно кивнул. Эдвард Коттерстоук безучастно смотрел на огромный фасад с отполированными окнами, и лицо его было белым как мел, словно до него только теперь дошла вся серьезность положения.

Лодка остановилась у длинного павильона в конце Королевской пристани. На крыше этого павильона развевались бело-зеленые флаги Тюдоров. Мы взобрались по густо заросшим зеленым речным мхом каменным ступеням к двери, которую перед нами открыл стражник, и нас ввели в длинную галерею, соединяющую навес для лодок с дворцом. Вся она была завешана гобеленами с речными пейзажами. Торопливо подталкивая, нас провели через весь павильон, мимо выносящих вещи слуг, и ввели во дворец. Мы оказались в знакомом мне месте – в вестибюле, из которого открывались проходы к трем рядам двойных дверей со стражей у каждой. Я вспомнил, что одна из дверей вела в галерею королевы, вторая – в ее апартаменты, а третья – в апартаменты короля. Вот эту последнюю дверь теперь стражники и открыли для нас. Какой-то слуга, тащивший расписную вазу размером почти с него самого, чуть не наткнулся на меня, выходя, и один из стражников обругал его. Нас быстро подвели к маленькой дверце с разукрашенной причудливым орнаментом притолокой и велели ждать, пока Совет будет готов. Мы ждали в пустой комнатушке, где уже не осталось никакой мебели, а лишь открывался великолепный вид на сады. Через несколько минут открылась внутренняя дверь, и нас вызвали в зал самого Совета.

* * *

Пэджет начал с того, что потребовал подтвердить наши имена и поклясться на Евангелии говорить перед Богом правду, как будто мы были в суде. Но у Совета были такие полномочия. Потом государственный секретарь сказал с суровым осуждением в голосе, которое, как я заподозрил от долгого общения с судьями, предназначалось для того, чтобы устрашить нас:

– Вы обвиняетесь в ереси, отрицании действительного присутствия тела и крови Христовых в мессе, согласно закону тысяча пятьсот тридцать девятого года. Что вы можете сказать?

– Джентльмены, – ответил я, сам удивившись силе своего голоса, – я не еретик.

Филип ответил с адвокатской осторожностью:

– Я никогда не нарушал этот закон.

Эдвард Коттерстоук закрыл глаза, и я подумал, что он сейчас рухнет на пол. Но он открыл их снова, прямо посмотрел на Пэджета и тихо выговорил:

– Я тоже.

Епископ Гардинер перегнулся через стол и указал на меня своим толстым коротким пальцем.

– Мастер Шардлейк говорит примерно то же, что говорил его бывший начальник Кромвель, когда тот был арестован у этого самого стола. Я помню. – Он высокомерно усмехнулся. – Парламент тогда решил иначе. И то же самое может решить суд Лондонского Сити, если мы решим отправить их туда!

Уильям Пэджет посмотрел на Гардинера и поднял руку. Епископ снова сел прямо, а государственный секретарь сказал более мягким тоном:

– У нас есть пара вопросов, которые мы зададим только вам, мастер Шардлейк. – Он кивнул Ризли, который наклонился над столом, агрессивно выпятив свою рыжую бородку.

– Насколько я знаю, недавно вы принесли присягу для работы в Научном совете королевы.

– Да, лорд-канцлер, – ответил я. – Для временной работы.

– Почему?

Я глубоко вздохнул:

– Чтобы расследовать похищение очень ценного перстня из покоев королевы. Он достался Ее Величеству от ее покойной падчерицы Маргарет Невилл.

Я с ужасом сознавал, что говорю ложь. Но в противном случае, если б я раскрыл то, что искал на самом деле, то поставил бы под удар других. Я взглянул на лорда Хартфорда и Уильяма Парра, но они не смотрели на меня. Я с трудом глотнул, и мое сердце колотилось. Я боялся, что сейчас пол подо мной затрясется и закачается, но этого пока не случилось.

– Редкая драгоценность, – продолжал Томас Ризли насмешливым тоном. – Но вы его не нашли?

– Нет, милорд. И поэтому подал в отставку.

Лорд-канцлер кивнул, и его рыжая бородка колыхнулась вниз и вверх.

– Насколько мне известно, в штате королевы внезапно появилось несколько вакансий. Двух старших стражников и столяра, а еще мастер Сесил перешел на службу к графу Хартфордскому. Таинственные дела… – Ризли пожал плечами, и я не знал, закидывает ли он таким образом удочку или просто заметил эти перемены и гадает, не кроется ли что-то за этим.

Тут, глядя не на меня, а на свои сцепленные руки, заговорил Ричард Рич:

– Лорд-канцлер, эти внутренние дела королевы не являются частью обвинения. Мастер Шардлейк много лет консультировал королеву по правовым вопросам. – Он посмотрел на Ризли, и я с облегчением понял, что тайный советник помогает мне из-за собственного участия в моем расследовании.

Томас, похоже, был озадачен его вмешательством.

Гардинер еще сильнее сдвинул черные брови и гневно посмотрел на Рича.

– Если этот человек, – взмахнул он рукой в мою сторону, – и его соучастники обвиняются в ереси, всякие связи с королевой, несомненно, касаются Совета.

Тут вдруг решительно вмешался лорд Хартфорд:

– Разве не должны мы сначала выяснить, виновны ли они в чем-либо? Прежде чем переходить к делам, которые король желает не оглашать. – Он сделал ударение на последних словах, наклонившись вперед и вернув епископу его свирепый взгляд.

Тот, похоже, был настроен спорить, но Пэджет поднял руку.

– Лорд Хартфорд прав. Обсуждая, включать ли в повестку дня этот вопрос, мы согласились, что спросим этих людей, нарушали ли они закон. Обвинения касаются только этого.

– Причем весьма хрупкие, – заметил Уильям Парр. – Я вообще не понимаю, зачем мы их разбираем.

Я посмотрел на них обоих. Кому-то понадобилось включить это дело в повестку дня Совета. Но кому? И зачем? Запугать меня, оценить, судить и приговорить? И через меня добраться до королевы? Кто из них это сделал? Самым очевидным кандидатом являлся Гардинер, но я знал, как запутанна паутина враждебности и союзничества вокруг этого стола. Я быстро взглянул на своих товарищей по несчастью. Филип оставался собранным, хотя и побледнел, а Эдвард теперь выпрямился и внимательно слушал – на его щеки вернулся цвет. Упоминание королевы, вероятно, напомнило ему о том, что я говорил в Тауэре: что этот допрос может затрагивать религиозные партии при дворе. Здесь, при всем своем страшном смятении чувств, Коттерстоук мог попытаться послужить делу радикалов.

– Тогда перейдем к делу, – неохотно сказал Гардинер. – Прежде всего были ли у кого-либо из вас книги, запрещенные указом короля? Филип Коулсвин.

Филип встретил его взгляд.

– Да, милорд, но все их я сдал по условиям милостивой амнистии Его Величества.

– Вы, Эдвард Коттерстоук? – посмотрел епископ на следующего обвиняемого.

– То же самое, – тихо ответил тот.

Гардинер обратился ко мне:

– А вы, мастер Шардлейк, полагаю, не имели таких книг.

Стало быть, я был прав: они составляли список сдававших книги.

– Не имел, – невозмутимо ответил я. – Когда вчера утром меня арестовали, в моем доме был произведен обыск, и ничего найти не смогли, потому что у меня ничего не было.

Стивен Гардинер улыбнулся мне отвратительной полуулыбкой, и у меня мелькнула жуткая мысль: а вдруг запрещенную книгу подбросили мне в дом? Такие случаи были известны. Но епископ лишь сказал:

– Вы когда-нибудь владели книгами, запрещенными указом?

– Да, лорд епископ. Я уничтожил их до истечения срока амнистии.

– Значит, – торжествующе проговорил Гардинер, – он признает, что еретические книги не были отданы. Мне известно, мастер Шардлейк, что вас видели за сжиганием книг в саду.

Я уставился на него во все глаза. Это было потрясение. В тот день в доме был только Тимоти, а он находился в конюшне. И он никогда ни на кого не донес бы. Я вспомнил его безумную злобу, когда меня пришли арестовать.

– Я предпочел уничтожить их, – ответил я. – Указ объявлял только, что запрещается хранить книги из списка после истечения срока амнистии. И я не хранил их после этой даты.

Ризли посмотрел на меня.

– Сожжение книг вместо передачи их определенно говорит, что вы не хотели показывать властям ваши воззрения.

– Это чисто ваше предположение, – возразил я. – Меня не извещали, что будет вестись список тех, кто сдает книги.

Пэджет натянуто улыбнулся. Он тоже был юристом и оценил мое замечание, хотя Гардинер саркастически пробурчал:

– Юридическое крючкотворство.

Он по-прежнему гневно смотрел на меня, и я подумал: откуда эта свирепая агрессия? Неужели он все еще ищет шанс, пусть и отдаленный, найти еретика, связанного с королевой?

Лорд Хартфорд снова наклонился над столом.

– Нет, милорд, это не крючкотворство. Это законность.

Уильям Парр решительно закивал:

– Законность.

Я посмотрел вдоль всего ряда сидевших за столом людей: враги слева от Пэджета, друзья – я надеялся, что это так, – справа. Сам Уильям Пэджет, оставаясь непроницаемым, сказал:

– Думаю, мастер Шардлейк имел на это право. А нам пора обратиться к главному вопросу. – Он порылся в ворохе бумаг и, достав несколько листов, через стол протянул каждому из нас по три. Его жесткие немигающие глаза на мгновение встретились с моими. – У членов Совета есть копии этих писем. Они касаются жалобы бывшей клиентки мастера Шардлейка Изабель Слэннинг, сестры присутствующего здесь мастера Коттерстоука. Сегодня мы вызвали ее как свидетеля. – Он обернулся к страже: – Введите ее.

Один из стражников вышел. Лицо Эдварда дернулось с жутким, мучительным видом. Гардинер, сочтя это за чувство вины, обменялся с Ризли волчьей улыбкой.

Я посмотрел на листы бумаги. Это были копии трех писем. Первой была копия изначальной жалобы Роуленду, в которой Изабель обвиняла меня в сговоре с Эдвардом и Филипом, чтобы развалить ее дело, второй – ответ от Роуленда, краткий и резкий, как я и ожидал, утверждающий, что нет никаких свидетельств подобного сговора, и предупреждение, что бездоказательные обвинения являются клеветой.

Опасность таилась в третьем письме, ответе Изабель. Судя по дате, она написала его неделю назад, и, по ее меркам, оно было коротким.

Мастер казначей,

Я получила Ваше письмо, заявляющее, что мои утверждения о сговоре между мастером Шардлейком, мастером Коулсвином и моим братом, чтобы отклонить мои справедливые требования, безосновательны. Напротив, они совершенно справедливы, и ересь этих людей очевидна и явна. Мастер Шардлейк, прощаясь с мастером Коулсвином после ужина в его доме, сказал, и я слышала это, что единственный путь к спасению лежит через молитву и Библию, а не через мессу. Я посылаю копию этого письма в Тайный совет Его Величества, чтобы ересь этих людей была расследована.

Значит, вот почему Роуленд избегал меня – не хотел связываться с делами о ереси. Меня обеспокоило, что Изабель подслушала слова Коулсвина в тот вечер, когда мы ужинали. И все же она запамятовала или намеренно исказила то, что было на самом деле: в тот вечер Филип заклинал меня молиться и читать Библию, так как это единственный верный путь к спасению. Я же ничего ему не ответил, и никто из нас не упоминал мессу. Сказанное Филипом относило его к радикальным реформаторам, но не к еретикам, так же как и королеву, насколько я мог судить из рассказанного мне про содержание «Стенания». Выражать такие взгляды было рискованно, но это не было противозаконным. Я нахмурился. Служба Пэджета, должно быть, ежемесячно получала дюжины таких писем, написанных из злобы поссорившимися членами семьи, бывшими любовниками или торговыми конкурентами. В лучшем случае обвинителя допросил бы официальный представитель Совета. Зачем такой вздор вынесли сюда?

Открылась другая дверь, и вошла Изабель – как обычно, в красивом наряде. За ней следовала высокая фигура Винсента Дирика в черной робе. Он выглядел смущенным.

Эдвард уставился на сестру долгим неизъяснимым взглядом. Изабель же, которая только что держалась по обыкновению надменно, как будто немного оробела при виде всех этих высоких лиц. Она быстро взглянула на брата, который только окаменело взирал на нее.

Миссис Слэннинг присела в реверансе, Дирик поклонился и, выпрямившись, посмотрел на собравшихся за столом через щелочки испуганных прищуренных глаз – он что-то прикидывал про себя.

Хартфорд категорично заявил:

– Не принято приводить людей в Тайный совет с адвокатом.

Пэджет твердо ответил:

– Двое из обвиняемых сами адвокаты. В данных обстоятельствах разумно позволить свидетельнице иметь своего законного представителя.

Я посмотрел на государственного секретаря, королевского Мастера Интриг. Было по-прежнему невозможно определить, на чьей он стороне. Но кто-то просчитался, думая, что Винсент Дирик поможет Изабель. Он пришел сюда явно не по своей воле: этот человек был не из тех, кто охотно предстает перед такой могущественной компанией с кипой всякого вздора.

Уильям Пэджет обратился к нему:

– Мы обсуждали переписку. У вас есть копии?

– Есть. И миссис Слэннинг знает ее наизусть, – ответил Винсент. Это я вполне мог себе представить.

Государственный секретарь хмыкнул и посмотрел на Изабель:

– Вы утверждаете, что эти трое сговорились, чтобы обхитрить вас, и их мотивом было то, что они еретики?

Слэннинг повернулась к Дирику.

– Вы должны отвечать сами, миссис, – тихо сказал тот.

Женщина сглотнула и заговорила – сначала неуверенно, но потом все бойчее:

– Мастер Коулсвин и мой брат ходят в одну и ту же церковь, где священник – известный радикал. Коулсвин и мастер Шардлейк вместе ужинали, и однажды я услышала, что после этого они говорили ересь. И мастер Шардлейк выбрал эксперта, чтобы тот посмотрел на мою картину и провалил мой иск. – Теперь Изабель уже вовсю тараторила, и я подумал: неужели она сама верит тому, что говорит? Я знал по опыту, как люди искажают факты, подгоняя их под то, во что хотят верить, но Совет был слишком опасным местом для такого. А она продолжала: – Эдвард готов на все, чтобы навредить мне, он порочен, порочен…

– Не более, чем ты, – тихо проговорил ее брат.

Пэджет пристально посмотрел на него.

– Что вы хотели этим сказать?

Тут вмешался Филип:

– Только то, что конфликт между моим клиентом и его сестрой уходит корнями в события, которые имели место в их детстве.

На лице миссис Слэннинг отразился страх: она поняла, что Коулсвин только что косвенно намекнул на то, что они с Эдвардом совершили полвека назад и что теперь он может сослаться на это при всех. Ее лицо побледнело, и сморщенная кожа на нем словно обвисла. Изабель охватил ужас.

– А тот эксперт? – Пэджет взглянул на Дирика.

– Его зовут мастер Саймон Адам, он специалист в строительстве домов, – рассказал Винсент. – Моя клиентка говорит, что ходят слухи, будто бы он сочувствует радикалам.

– Не просто слухи, – дерзко возразила женщина. – Одна моя подруга говорила мне, что ее служанка знает его семью…

– Это сплетни из третьих рук, – категорически заявил я.

Миссис Слэннинг обернулась к Дирику за поддержкой, но тот молчал. Эдвард Сеймур подал голос:

– Это мастер Шардлейк посоветовал вам взять в эксперты мастера Адама?

Изабель поколебалась, а потом с явной неохотой ответила:

– Нет. Но я попросила у него список экспертов. Этот человек был первым в списке. Я уверена, он написал его первым, чтобы я выбрала его.

– Миссис Слэннинг настояла, чтобы я дал ей список экспертов, и выбрала мастера Адама вопреки моему совету, – заявил я. Неужели ее память до такой степени могла исказить то, что было на самом деле? Взглянув на Изабель, я понял, что вполне могла.

И тогда Уильям Парр, граф Эссекский, совершил то, что совершенно изменило отношение к допросу. Он рассмеялся.

– Здравый выбор, – сказал он. – Никого и не могло быть до Адама, учитывая начальные буквы его фамилии.

Хартфорд и Рич тоже рассмеялись, и унылая улыбка даже коснулась уголка губ Пэджета. Лицо Изабель побелело как мел. Однако Гардинер ударил кулаком по столу.

– Это не повод для веселья! Какую ересь говорили эти трое?

Филип ясно и спокойно сказал:

– Милорд, не было никакой ереси. Слова, на которые миссис Слэннинг ссылается в письме, произнес не мастер Шардлейк. Их сказал я, прощаясь с ним у дверей.

Я с благодарностью посмотрел на своего коллегу.

– И я ни слова не произнес о реальном присутствии, не говоря уже об отрицании его, – добавил Коулсвин.

– Ну, мадам? Это верно? – резко спросил Эдвард Сеймур.

Изабель поистине растерялась.

– Я думала… Я думала, что это Шардлейк говорил про Библию, но это мог быть и мастер Коулсвин. Да, да, думаю, так и было. – На секунду она смутилась, но быстро оправилась: – В любом случае это были те самые слова.

– Про мессу? – спросил Пэджет.

– Я… Я думала, что они говорили это. Я уверена, что я думала… – Женщина покраснела и повернулась к Дирику, но тот безучастно сказал:

– Там были вы, мадам, меня там не было.

Изабель посмотрела на него беспомощно – наверное, впервые в жизни – и задрожала. Известно, подумал я, что Винсент берет любых клиентов, и чем агрессивнее, тем лучше, но миссис Слэннинг оказалась слишком непредсказуемой даже для него.

Тут Рич проговорил высокомерным тоном:

– Эта женщина только отнимает у нас время.

Гардинер снова сердито посмотрел на него и обратился к Филипу:

– Но вы говорили те слова, что вера приходит только через изучение Библии и молитву?

– Да. Но это не ересь.

Уже не сдерживаясь, епископ проревел:

– Всем известно, что король не любит эти бесконечные разговоры о религии! Как он сказал в своей речи перед Парламентом в прошлое Рождество, хотя слово Божие и позволено произносить по-английски, оно должно использоваться, чтобы воодушевлять совесть людей.

– Именно это мы с мастером Шардлейком и делали – воодушевляли нашу совесть. – Филип посмотрел на Изабель. – Это скорее миссис Слэннинг легкомысленно обращается со словом Божьим, чтобы использовать его в личных ссорах.

Он хорошо сказал, и после его слов последовало молчание. Потом Ризли повернулся к нему:

– Вы клянетесь, что никто из вас не отрицал реального присутствия при вашей встрече?

– Мы не отрицали, – ответил я.

– И я не отрицал, – сказал Филип.

Пэджет посмотрел на беспомощную Изабель.

– Что вы делали у дома мастера Коулсвина в тот вечер, миссис Слэннинг? Вас не было на ужине?

Женщина глотнула:

– Я считала своим долгом, когда подозреваю ересь, следить за ней и подстерегать ее. Чтобы сообщить властям.

– Вы шпионили за ним, – прямо сказал лорд Хартфорд.

Государственный секретарь наклонился над столом и жестко заметил:

– Однако вы не нашли уместным сообщить об этом якобы сговоре еретиков, пока казначей Линкольнс-Инн не отверг ваших обвинений.

– Я… Я сначала не подумала. Я была так рассержена, что адвокат моего брата сговорился с моим… – Миссис Слэннинг взглянула на Эдварда, который странно смотрел на нее, пустым, но пристальным взглядом.

Уильям Парр заявил:

– Разве всем не очевидно, что заявления этой женщины – это заявления злобной склочницы, безосновательные, мотивированные одной злобой, а эти трое ни в чем не виновны?

Лорд Пэджет посмотрел на нас и наклонил голову:

– Да, думаю, это так. Миссис Слэннинг, вы порочное и надоедливое существо. Вы только отняли наше время.

Изабель задохнулась и теперь всеми силами пыталась совладать со своими чувствами, а Пэджет обратился к нам:

– Джентльмены, мы обсудим это между собой еще немного. А вы все подождите, пока заседание Совета закончится.

Он сделал знак страже, и нас вывели.

* * *

Мы вернулись в комнатушку, где ждали раньше. Как только дверь закрылась, я прочувствованно обратился к Филипу:

– Вы поступили хорошо, и спасибо вам! Вы хорошо отвечали.

Коулсвин горестно ответил:

– Когда дело касается веры, нужно говорить скорее с мудростью змеи, чем с простодушием голубки. Сам Иисус Христос сказал, что так до́лжно делать при необходимости. – Он посмотрел на меня. – Думаете, нас теперь отпустят?

– Очень на это надеюсь. Изабель выставила себя дурочкой. Нам повезло, что у меня друзья в Совете, а у Рича были свои основания не уничтожать меня. Пэджета, кажется, тоже перетянули на нашу сторону.

– Да. – Коулсвин нахмурился. – Гардинер и Ризли могли получить шанс расспросить нас подробнее о наших верованиях, что, по крайней мере для меня, было бы… непросто.

Эдвард сел на подоконник спиной к великолепному виду на реку и оперся головой на руки. Я сказал ему:

– Вы тоже хорошо держались, сэр.

Коттерстоук взглянул на меня. Из него как будто снова ушла вся энергия, и опять этот человек выглядел опустошенным и измученным, как вчера. Он проговорил:

– Вы сказали, что нужно сохранять твердость, чтобы они не использовали этих утверждений для нападения на друзей королевы. Теперь с этим делом покончено, но остается другое – то, что совершили мы с Изабель. – Эдвард посмотрел на Филипа: – И я знаю, что должен расплатиться за это.

Не успел мой коллега ответить, как дверь без стука отворилась и вошел Ричард Рич. Он посмотрел на Филипа и его клиента, которые торопливо встали, и скомандовал:

– Вы двое – выйдите. Подождите в коридоре со стражей. Я хочу поговорить с Шардлейком.

Филип и Эдвард вышли к стоявшим в коридоре стражникам из Тауэра. Рич закрыл за ними дверь и повернулся ко мне. На лице его было странное выражение – смесь злобы и восхищения.

– Ну, Шардлейк, ты отделался! С моей помощью… Было странно помогать тебе, сидя между Ризли и Гардинером, которые, зная историю наших отношений, думали, что я буду рад увидеть тебя на костре. – Ричард безрадостно рассмеялся. – Странное ощущение…

Я посмотрел на тайного советника. Он не заслуживал благодарности, так как, подобно Дирику, просто спасал свою шкуру, и поэтому я тихо спросил:

– Кто это придумал, сэр Ричард, – вытащить этот вздор на Тайный совет? Ведь обычно такие глупые обвинения, конечно, не попадают сюда. И зачем? Это как-то связано с королевой? Гардинер сказал…

Рич отмахнулся:

– Гардинер ловит всякую возможность на своем пути, чтобы напасть на королеву. Он зря тратит время: ему пора понять, что корабль уже уплыл. – Ричард снял шапку, открыв густые седые волосы. – Впрочем, ты прав: это глупо – и я пытался разузнать, кто внес этот вздор в повестку дня. Со мной не советовались. Такие вопросы решает Пэджет на основании советов из разных кругов. Не знаю, кто уговорил его включить это дело. Никто не признается, а я не смею слишком настаивать. – Его худое лицо на мгновение исказилось беспокойством, напомнив мне, как он смотрел на сожжение Анны Эскью. Должно быть, теперь Рич пребывал в страхе, что ее книга появится на улицах.

– Значит, это мог быть кто угодно? – уточнил я.

– Гардинер, Ризли, герцог Норфолкский, хотя его сегодня и не было, – любой… – Мой давний недруг злобно возвысил голос: – Насколько мне известно, мог и лорд Хартфорд. Он и его брат Томас были вчера у Пэджета, и были слышны их крики, я знаю.

– Но Хартфорд на стороне реформаторов. Он выручил меня.

Рич нехорошо улыбнулся:

– Так показалось, можешь мне поверить. Но в Совете люди могут вести одну линию публично и другую тайно. – Его голос понизился до злобного шепота. – После смерти короля и Парры, и Сеймуры захотят регентства над малолетним Эдуардом, а братья Сеймуры вечно ссорятся. Сэр Томас Сеймур считает, что должен получить место в Тайном совете, но королю известны его способности. И другие ножи точатся каждую неделю. – Он с ненавистью посмотрел на меня. – Что касается моих личных чувств, то не думай, что я снова тебе помогу, горбун. Если только это не будет в моих интересах. Я бы с радостью увидел тебя на костре. И с удовольствием любовался бы этим.

Я криво усмехнулся:

– Никогда в этом не сомневался, сэр Ричард.

– Значит, мы понимаем друг друга, – огрызнулся он. – Ну, Совет решил, что вы можете идти, стража проводит вас, – сообщил Рич, а затем вдруг с горящими серыми глазами проговорил: – Тебе повезло. Если у тебя еще осталась хоть капля ума, ты будешь держаться подальше отсюда. Не думай, что время кризисов прошло. – И он тихо, скорее себе самому, чем мне, добавил: – В последнее время и мне иногда хочется удрать, подобно зайцу.

Глава 37

Нас отвели на Общую пристань. Стражники сели в свою лодку, оставив нас среди переезда. Пока четыре человека с трудом выносили из дверей огромный разукрашенный шкаф, один его выдвижной ящик открылся, и оттуда на причал выскочила мышка. Она на мгновение замерла среди леса ног, не зная, куда бежать, пока кто-то не увидел ее и не сшиб ногой в реку.

Мне удалось поймать проплывавшего перевозчика, и мы отправились вниз по течению, прочь от Уайтхолла – я надеялся, что навсегда. Все мы молчали, приходя в себя после этого испытания. Я заметил у Эдварда на щеке слезу: он беззвучно плакал. Лодочник посматривал на нас с любопытством.

Я тихо сказал Филипу, кивая на Коттерстоука:

– Вы можете за ним присмотреть?

– Я возьму его к себе домой и сделаю что могу. – Коулсвин с грустью посмотрел на своего клиента. – Пойдемте ко мне, Эдвард?

Тот посмотрел на него и прошептал:

– Да. Теперь я знаю, что нужно делать. – Он с тоской покачал головой. – Бесчестье, бесчестье моей жене и детям.

– Мы можем поговорить об этом позже. Когда вы отдохнете. О том, чего требует от вас Бог.

Коттерстоук неистово замотал головой.

– Я теперь никогда не отдохну. Я не заслуживаю этого.

– Мне нужно домой, – сказал я Филипу.

Мне и в самом деле нужно было поговорить с Тимоти. Невозможно было представить, что это он донес на меня, но я должен был узнать, что же случилось в тот день, когда я сжигал книги.

Мы прошли поворот реки. Вдали, за домами на берегу и за причалами, виднелись внушительные очертания Тауэра. Я отвернулся.

* * *

Я нашел Тимоти на его обычном месте в конюшне: он сидел на перевернутом ведре и ел хлеб с сыром. Когда я вошел, парень подскочил, и на лице его отразились удивление и облегчение.

– Сэр! Слава богу, что вы вернулись! Мы думали… – Он осекся.

Усталый и растрепанный, я смотрел на него.

– Меня отпустили, – сказал я тихо.

– Мы никто не знали, почему…

– Меня допрашивали в королевском Тайном совете. Ты знаешь, насколько это серьезно?

– Все это знают, – тихо ответил мальчик.

– Среди прочего там сказали, что я хранил запрещенные книги.

Тимоти попятился, его глаза расширились, и мое сердце упало при мысли, что он все-таки донес на меня. Но я сдержался и продолжил говорить спокойным голосом:

– Ты помнишь тот день несколько недель назад, когда Мартин с Агнессой и Джозефина ушли? Я велел тебе не пускать посетителей, потому что мне нужно было кое-что сделать.

Мой слуга отступил еще на шаг и наткнулся на стену. Худенький мальчик выглядел хрупким, его руки и ноги казались прутиками. Бытие оглянулся, почувствовав, что между нами происходит что-то странное. Я спросил напрямик:

– Ты следил за мной в тот день, Тимоти? Ты видел, что я делал в саду?

Подросток со страдальческим видом кивнул.

– Вы сжигали книги, сэр. Я вошел в дом и подсматривал за вами из окна. Я знаю, что не должен был этого делать, но я… Мне было интересно, что это была за тайна, сэр.

– В этом мире избыток тайн, – сказал я, уже сердито. – А мальчики-конюхи, подглядывающие за своими хозяевами, могут сотворить большую беду. Ты слышал об указе короля?

– Каком указе, сэр? Я только знаю, что все мы должны выполнять его указы.

– Недавно он издал указ, запрещающий хранение определенных книг. У меня было несколько таких, и я сжег их. В саду, в тот день.

– Я… Я не знал, что они запрещенные, сэр.

Стоя у стены, парень выглядел жалко, и я подумал: ему всего тринадцать лет, а дети в таком возрасте всегда любопытны.

– Кому ты рассказал, Тимоти? – спросил я еле слышно.

Мальчик опустил голову.

– Никому, сэр, никому. Только когда мастер Броккет вернулся, миссис Броккет сказала, что в огороде сожгли что-то, похожее на бумагу. Мастер Броккет пошел, поворошил золу и вернулся с несколькими несгоревшими листами. Я был на кухне и видел его. Он знал, что в тот день я один оставался в доме, и спросил, кто жег бумагу. Сказал, что побьет меня, если я совру, и я сказал ему, что вы.

– Мартин… – проговорил я тягостно.

Значит, Джозефина была права насчет моего стюарда. И он был не просто вором, он хотел причинить мне зло.

– Ты подвел меня, Тимоти, – строго сказал я. – Я поговорю с тобой позже. Но сначала, – мрачно добавил я, – мне нужно поговорить с Мартином.

Подросток крикнул мне вслед:

– Я не хотел сделать вам ничего плохого, сэр, клянусь! Если б я знал, что вас арестуют… – Его голос перешел в рыдания.

* * *

Мартин Броккет был в столовой – полировал серебро, водя салфеткой по большому блюду, которое принадлежало еще моему отцу. Он посмотрел на меня, как обычно, почтительно, ничем не напоминая про мой арест.

– Положите это, – холодно сказал я.

Тень каких-то эмоций, может быть страха, пробежала по лицу стюарда, когда он положил серебряное блюдо на стол.

– Я поговорил с Тимоти, – объявил я ему. – Очевидно, это он сказал вам, что видел, как я сжигал в саду книги.

Я уловил лишь легчайшее колебание на лице Мартина, после чего он спокойно ответил:

– Да, сэр. Агнесса увидела сожженную бумагу и спросила об этом Тимоти. Я думал, он что-то набедокурил.

– Набедокурил кое-кто другой, – прямо сказал я. – Сегодня утром меня спрашивали о тех сожженных книгах на Тайном совете.

Броккет замер неподвижно, как столб, по-прежнему держа в руке салфетку.

– Никто не знал, что я сделал с книгами, кроме одного моего друга, которого допрашивали вместе со мной, – добавил я.

Мартин по-прежнему стоял неподвижно, как статуя, ничего не отвечая. Он не знал, что мне сказать.

– Кому вы рассказали? – резким тоном спросил я. – Кому вы донесли на меня? И зачем?

Стюард положил салфетку на буфет, и я заметил, что его рука вдруг задрожала. Побледнев, он спросил:

– Можно мне сесть?

– Да, – односложно ответил я.

– Я всегда верно служил своим хозяевам, – тихо проговорил Броккет. – Стюард – почтенная профессия. Но мой сын… – Его лицо дернулось. – Он в тюрьме.

– Я знаю об этом. Однажды я застал Агнессу в слезах.

При этих моих словах Мартин нахмурился, но я продолжал допытываться:

– Какое это имеет отношение к вашему доносу?

Броккет глубоко вздохнул:

– Хоть я и понимал, что мой сын – негодяй, я боялся, что он может умереть от голода и болезней в этой тюрьме, если я не пошлю ему денег, а я мог освободить его, только заплатив его долги. – В его глазах вдруг вспыхнули боль и страх.

– Продолжайте.

– Это случилось в начале апреля, вскоре после того, как мы с Агнессой поступили к вам. Прошлой зимой у Джона случилось легочное заболевание в том чертовом месте, и он едва не умер. Мы чуть с ума не сошли от тревоги.

– Вы могли обратиться ко мне.

– Это я должен заботиться об Агнессе и Джоне, я! – неожиданно возвысил голос Мартин в сердитой заносчивости. – Я не мог прибежать к вам, моему хозяину, как ни добры вы были с Джозефиной и мальчишкой. – В его голосе послышалось презрение.

Так вот почему он не любил меня, подумал я. У него были твердые взгляды на место и обязанности слуг и хозяев, и из-за этого он донес на меня, вместо того чтобы попросить помощи.

Взяв себя в руки, Броккет снова понизил голос:

– Я собирался отправить все деньги, что сумел наскрести, Джону в тюрьму с одним купцом из Лестера, который часто приезжает в Лондон. Он знал историю Джона. – Мартин издал долгий вздох. – Однажды, когда я выходил от него, ко мне подошел человек. Светловолосый молодой джентльмен в богатом наряде.

Я пристально посмотрел на стюарда:

– У него, случайно, не недоставало половины уха?

Мартин опешил.

– Вы знаете его?!

– К несчастью, знаю. Каким именем он назвался?

– Крэбтри.

– Это не настоящее его имя. И что он сказал?

– Что он знакомый этого купца, что слышал, в какую беду попал мой сын, и, возможно, в состоянии помочь. Это меня озадачило: я знал, что в городе много мошенников, но он был хорошо одет и разговаривал как джентльмен. Он отвел меня в таверну и сказал, что представляет кое-кого, кто будет платить мне за сведения о вас.

– Продолжайте.

Мартин закрыл глаза, и я закричал:

– Говори!

– Он хотел, чтобы я докладывал обо всех ваших перемещениях, но особенно хотел знать, не получаете ли вы работы от людей в окружении королевы или не имеете ли каких-то контактов с ними. Или с радикальными реформаторами. – Он потупился.

– И это случилось в апреле? – допытывался я.

– Да, я хорошо запомнил этот день, – с горечью ответил Броккет. Впервые он выглядел пристыженным.

Я провел рукой по волосам. Стайс, человек Ричарда Рича, с которым я неохотно сотрудничал, следил за мной с весны. Но когда я обдумал это, то увидел в этом смысл. В апреле началась охота на еретиков, связанных с королевой. А Рич знал, что раньше я работал на нее. Если б ему удалось установить связь между мной и религиозными радикалами, то он мог бы попытаться связать меня с ней. Это могло быть малой каплей в его с Гардинером кампании против Ее Величества. Но, конечно, он ничего не нашел. Потом, когда в июле их кампания провалилась и Ричард узнал, что я охочусь за убийцами Грининга и, как ему показалось, за книгой Анны Эскью, он мог легко переключиться со слежки на использование меня.

И тем не менее складывалось не всё. До конца июля, пока мы со Стайсом работали вместе, я еще не сжег книги, и если мое дело в действительности довел до Тайного совета Рич, то зачем же он сегодня помог мне, рискуя оказаться в немилости у Гардинера? Хотя пути Ричарда были так извилисты, и все это могло быть частью какого-то более обширного плана… Сегодня утром я подумал, что он говорит искренне, но ему никогда, никогда нельзя доверять. Нужно будет обсудить это все с Бараком, решил я.

Теперь Мартин смотрел на меня, и уголок его рта подергивался.

– Крэбтри дал мне денег, чтобы я начал выплачивать долг. Но лишь понемногу, а его интерес тем временем возрастал. Агнесса сходила с ума.

– Я знаю.

– А Крэбтри все требовал сведения. – Броккет посмотрел на меня с какой-то безнадежной мольбой. – Я был повязан с ним, он мог в любое время раскрыть, что я делал.

– Это трудность работы шпиона. Где вы встречались?

– В одном доме, бедном, почти без мебели. Думаю, его использовали только для дел.

– На Нидлпин-лейн?

Стюард покачал головой:

– Нет, сэр, в Смитфилде, рядом с больницей Святого Варфоломея.

– А точнее?

– В маленьком переулке, идущем от Гриффин-стрит. Третий дом от угла, с синей дверью и тюдоровской розой над крыльцом.

Меня не удивило, что у Рича было несколько мест для тайных встреч. Ему принадлежала половина домов вокруг церкви Святого Варфоломея.

– Полагаю, мы с Агнессой теперь должны уволиться, сэр, – тихо проговорил Мартин.

– Как я понимаю, она ничего не знала обо всем этом.

– Не знала, сэр. Она не позволила бы мне так поступить. Она бы стала отговаривать меня, и это страшно вывело бы ее из себя – женщины, они не понимают, на что может толкнуть мужчин страшная необходимость. – Броккет попытался выдавить улыбку, как будто мы с ним могли, как мужчина с мужчиной, сойтись в вопросе о причудах женщин.

Однако, признавая, как бесчестно он себя вел, этот человек до сих пор не попросил прощения. К тому же он с самого начала невзлюбил меня, как и я его. От этого мне было проще сказать ему:

– Пока не уходите, Мартин. Игра еще не закончена. Ваше предательство втянуло вас в игру, затрагивающую высших лиц королевства. Когда вы последний раз виделись с Крэбтри?

Стюард, похоже, обеспокоился.

– В прошлую среду. Я встречался с ним раз в неделю в доме у больницы Святого Варфоломея, чтобы передавать ему сведения. Если было что-то срочное, мне полагалось оставить сообщение в ближайшей таверне, что мне нужно с ним увидеться. Так я и сделал, когда узнал, что вы сожгли книги. – Он понурил голову при этих словах – очень любезно с его стороны!

– Отныне вы не будете следить за мною. Но с виду все останется как прежде. Пока не знаю точно, но мне может понадобиться, чтобы вы пошли в таверну с сообщением.

Тут Броккет обеспокоился всерьез.

– А нельзя нам с Агнессой теперь просто уйти?

– Нет. И если вы уйдете без моего согласия, я позабочусь, чтобы вы больше не нашли работы. А теперь мне нужно послать сообщение в Хэмптон-Корт.

Мартин совсем перепугался. Он, наверное, понимал, что Стайс связан с охотой на еретиков и что здесь замешана политика, но, несомненно, предпочитал не думать об этом.

– Понятно? – строго спросил я его.

– Да, сэр. Я сделаю, как скажете.

Стюард глубоко вздохнул, и у меня на глазах его лицо превратилось в его обычную бесстрастную маску. Чуть покачиваясь, он встал и взял серебряную тарелку.

* * *

Моя встреча с Роулендом была назначена на два часа, и время уже подошло. В животе у меня урчало от голода, но я вышел из дома и направился в Линкольнс-Инн. Когда я вошел в кабинет к казначею, он, как всегда, сидел за своим столом и без всякого стыда улыбнулся мне.

– Значит, Тайный совет вас отпустил, брат Шардлейк?

– Да. Они признали обвинения миссис Слэннинг вздором, как то и было.

Роуленд наклонил свою голову с носом-клювом и потеребил кончик бороды.

– Хорошо. Значит, дело закончено без ущерба для Линкольнс-Инн. Государственный секретарь Пэджет прислал мне записку с просьбой не встречаться с вами до нынешнего дня. – Он улыбнулся. – Они это любят – чтобы людей приводили к ним без предупреждения.

Наверное, моя злоба стала проявляться у меня на лице, потому что казначей добавил:

– В следующий раз будьте осторожнее в словах, брат Шардлейк. И не оскорбляйте меня, как это было однажды: помните, кто я такой.

Я тихо ответил:

– Я прекрасно знаю, кто вы такой, мастер казначей.

Он сердито посмотрел на меня своими бесчувственными глазами.

– Поскольку дело миссис Слэннинг закончено, – продолжал я, – я понимаю, что обсуждать больше нечего. Разве что после моего ареста, я полагаю, принимать участие в церемонии встречи адмирала на следующей неделе будет кто-то другой.

Роуленд покачал головой:

– Это вы так полагаете. В послании государственного секретаря Пэджета говорилось, что если ваше разбирательство в Совете приведет к вашему аресту за ересь, я должен найти замену, но если вас отпустят, вы по-прежнему должны будете присутствовать. Они хотят кого-то в ранге сержанта, а вы у нас единственный такой, не считая сержанта Уэллса, который уже впадает в старческое слабоумие и, вероятно, что-нибудь перепутает. Так что вы будете участвовать как запланировано, начиная с парада по улицам в пятницу. Полагаю, у вас есть соответствующая роба и цепь.

– Роба есть, цепи нет. Кто нынче может себе позволить золотую цепь?

Казначей сдвинул брови:

– Тогда достаньте цепь, сержант, от имени Линкольнс-Инн, который вы будете представлять.

Я не удержался от дерзости:

– Может быть, инн сможет мне ее предоставить? В конце концов, он недавно завладел имуществом брата Билкнапа. У вас наверняка осталась его цепь.

– Она отправлена в Тауэр, в монетный двор на переплавку, как и остальное его золото, – отрезал Роуленд. – На сегодня хватит, брат Шардлейк. – Он ткнул в меня своим костлявым, запачканным чернилами пальцем: – Добудьте цепь. И побрейтесь. Вы похожи на бродягу.

* * *

Мне было нужно как можно скорее доставить известие о Броккете лорду Парру, но я был голоден и уже изнемог, хотя день едва перевалил за половину. Пересекая двор, в направлении трапезной, я вдруг осознал, что сжимаю руки в кулаки. Тупость Тимоти, предательство Броккета и безразличная грубость Роуленда привели меня в ярость.

Немного придя в себя после обеда, я пошел к себе в контору и попросил Барака и Николаса зайти ко мне в кабинет. По выражению лица ученика я понял, что Джек рассказал ему о моем аресте. Когда дверь закрылась, Барак воскликнул:

– Слава богу, вас отпустили!

– Не было ответа на записку? – спросил я его.

– Не было.

Я сел и посмотрел на своего помощника. Обидно, когда те, кому ты служил, бросают тебя. Особенно королева. Я сказал:

– Что ж, теперь я должен отправить еще одно сообщение в Хэмптон-Корт. Случилось кое-что еще. Лучше направить его прямо лорду Парру.

– Может быть, лучше мне его отнести, – вызвался Николас. – Страже могли сказать, чтобы не пускали Джека, а другому будет проще пройти.

Я посмотрел на молодого человека – он, казалось, пришел в себя после страшной раны, нанесенной ему письмом от отца, и все же в нем появились новая печаль и серьезность.

Барак согласно кивнул:

– Божья кровь, Никки, ты быстро осваиваешь политику! Если только не ловишь шанс посмотреть на прекрасных леди в Хэмптон-Корте, – добавил он затем насмешливо.

Овертон серьезно ответил:

– Клянусь, после того, что случилось с мастером Шардлейком, у меня ни малейшего желания ступать в королевский дворец!

– Спасибо, Николас, – сказал я.

По крайней мере, в конторе еще оставалась преданность, и я немного воспрянул духом.

– А что было в Совете? – спросил Барак.

Я рассказал своим сотрудникам о моем появлении там, о неожиданной помощи Рича и о предательстве Мартина, а закончил рассказ встречей с Роулендом и уныло спросил:

– У кого-нибудь из вас не завалялось ненужной золотой цепи?

– Роуленд – говнюк, – сказал Джек. – Как он облапошил Билкнапа – мне чуть ли не стало жаль старого негодяя! – Он посмотрел на Николаса: – Если собираешься сделать карьеру в юридической сфере, главное – не стань похожим на одного из них.

Овертон не ответил. Я внимательно следил за ним. Что он станет делать, когда через несколько месяцев его обучение у меня закончится? Убежит без оглядки, если хватит мудрости? Но мне не хотелось, чтобы он убежал.

– Значит, вы по-прежнему идете на празднества? – спросил Барак. – Мы с Тамасин завтра собираемся посмотреть на прибытие адмирала в Гринвич. Ей очень хочется.

– Мне бы тоже хотелось это увидеть, – сказал Николас.

– А по мне, так скорее бы это закончилось. Я должен присутствовать на трех церемониях. – Я взглянул на него: – Попытайся во что бы то ни стало доставить записку, которую я сейчас напишу. Теперь можно устроить встречу Броккета со Стайсом в том доме и схватить Стайса. Тогда мы сможем выяснить точно, чем занимался Рич.

Джек поднял брови:

– Каким образом? Он так легко не выдаст своего хозяина. Он не юнец, связавшийся с безумными анабаптистами, как Милдмор или Лиман.

– Это я оставлю лорду Парру, – мрачно ответил я.

Барак покосился на меня:

– Совершенно согласен. Но это несколько жестоко с вашей стороны, вам не кажется?

– С меня довольно.

– Что же затевает Рич? Мы все думали, что он сменил линию поведения, когда охота на еретиков закончилась и пропала книга Анны Эскью. Что он помогает вам. Но ведь это он при помощи Стайса и Броккета донес, что вы сжигали книги.

– Ричу никогда нельзя доверять. Но ты прав, я тоже не могу понять, зачем ему было доносить в Совет, что я сжег книги. Это рискованно: ведь я мог разболтать правду про Анну Эскью.

– Рич всегда улавливает дуновения политического ветра, верно?

– Да. Он начинал как человек Кромвеля.

– А что, если это был двойной блеф? Рич включил это дело в повестку дня Совета вместе с жалобой миссис Слэннинг, так как знал, что ваше сжигание книг не было противозаконным, а обвинения Слэннинг – полный бред?

– Зачем ему это делать? – спросил Николас.

– Затем, чтобы вместе с течением повернуть в сторону реформаторов! – возбужденно объяснил Барак. – Все это представление могло быть направлено на то, чтобы показать его переход на сторону лорда Хартфорда и брата королевы.

– Это кажется слишком непорядочным, чтобы поверить, – с сомнением проговорил Овертон.

– Для этих царедворцев ничто не бывает слишком непорядочно, – решительно ответил я. – Но закавыка в том, что Рич ничего не знал про дело Слэннинг. Он не знал, что Изабель не представит никаких доказательств и останется в дураках, как она и осталась. И потом, он казался искренне обеспокоенным. – Я вздохнул. – Только лорд Парр сможет в этом разобраться. И ему нужно обо всем узнать.

– Брат королевы ему расскажет, – сказал Джек.

– Не всё.

– А какую роль играет во всем этом государственный секретарь Пэджет? – поинтересовался Николас. – Говорят, он самый близкий советник короля.

– Нет, он самый близкий служащий. Это большая разница. Он – глаза и уши короля, распорядитель, если хочешь. Насколько я понимаю, он никогда не возражает против политики короля. Слишком хорошо помнит Уолси и Кромвеля. – Я криво усмехнулся. – Он мастер в интригах, а не в политике.

– Но он наверняка должен заглядывать в будущее – когда король… ну, когда он умрет.

– Хорошо замечено, – согласился Барак. – Он будет блюсти свои интересы и, несомненно, запрыгнет в ту партию, которая вероятнее всего победит.

– Он такой же, как и все они, – проворчал я. – Ничего ни для кого не сделает. И бедолаги вроде меня – просто пешки, они полезны в игре, но ими легко жертвуют. А теперь, Ник, принарядись немного, пока я напишу письмо.

* * *

Оставшееся до вечера время я не работал. Послав Николаса с письмом, я вышел из конторы и сел на скамейку в тени под старым буком, изредка кивая проходящим коллегам. Никто, слава богу, не знал, что я во второй раз угодил в Тауэр, хотя, несомненно, это известие скоро распространится, как обычно бывает. В изнеможении я закрыл глаза и задремал, но через некоторое время услышал, как что-то упало на скамейку рядом со мной. Открыв глаза, я увидел лист – сухой и пожелтевший. Скоро осень.

Я обернулся, услышав, как кто-то зовет меня. Ко мне бежал Скелли. Я встал. Для ответа из Хэмптон-Корта было еще рано.

– К вам пришел мастер Коулсвин, сэр, – сказал Джон, приблизившись. – Он очень взволнован.

– Сейчас приду, – вздохнул я.

– Я думал, вы больше не представляете интересы миссис Слэннинг, сэр. Думал, ваше участие в этом деле закончено.

– А я все думаю, закончится ли оно когда-нибудь! – с чувством ответил я.

Но я ошибался. Оно закончилось – и навсегда.

Глава 38

Филип ждал меня в конторе. Он выглядел осунувшимся.

– Что случилось? – спросил я, еле дыша. – Новые обвинения?..

Я даже не понял, покачал ли мой посетитель головой, или он просто весь дрожал.

– Нет, не то. – Филип с трудом глотнул. – Эдвард Коттерстоук умер.

Я вспомнил безысходную фигуру, сидевшую в лодке сегодня утром. Эдвард не был молод, а последние несколько дней перевернули для него мир вверх дном.

– Каким образом? – уточнил я.

Коулсвин глубоко вздохнул и зарыдал. Он поднес ко рту сжатый кулак, пытаясь взять себя в руки.

– Покончил с собой. Я отвел его домой, покормил и положил на кровать, так как он, казалось, был при последнем издыхании. Наверное, он взял на кухне нож. Острый. – Мой коллега содрогнулся, и вся его приземистая фигура затряслась. – Два часа назад я зашел посмотреть, как там Коттерстоук, а он уже перерезал себе горло, от уха до уха. Должно быть, это потребовало немалой силы характера. – Он покачал головой. – Все было в крови, но это не самое страшное. Душа, его душа! Он страшно мучился, но такой грех… – Коулсвин снова безнадежно покачал головой.

Я вспомнил слова Коттерстоука в лодке, что признание в убийстве отчима принесет страшное бесчестье его семье. И тогда он сказал, что знает, что делать.

– Он чувствовал, что заслужил смерти за свое преступление, и все равно считал себя проклятым. Он не хотел причинять страданий семье, – сказал я.

Филип страшно рассмеялся:

– Можно подумать, теперь они не будут страдать!

Я тихо ответил:

– Самоубийство – ужасное бесчестье, но не такое, как убийство. Его семья не увидит его повешенным, и его имущество не перейдет королю.

– Мог быть какой-то другой путь, мы могли бы поговорить об этом, посоветоваться с викарием… Это безумие.

– После того, что с ним случилось, любой может потерять рассудок. Возможно, Бог учтет это.

* * *

Ответ из Хэмптон-Корта пришел, когда я уже собирался лечь спать. Его принес Мартин, лицо которого, как всегда, скрывалось за маской бесстрастия. У себя в комнате я тщательно осмотрел печать королевы, проверил, не повреждена ли она, и лишь после этого развернул письмо. Оно было от лорда Парра.

Мэтью,

Извините, что не ответил на предыдущие письма: было столько дел с переездом в Хэмптон-Корт и приготовлениями к приезду адмирала, и кроме того, я приболел. К тому же дурочка Джейн сказала страже, что ваше первое письмо было не срочным – думаю, просто из злобы на Вас. Я видел, что ее за это строго наказали, несмотря на мягкость к ней королевы и леди Мэри.

Ни я, ни королева не знали, что Вас вызывали на Тайный совет: Пэджет держал это при себе, хотя после брат королевы рассказал мне об этом. Мы не знаем, кто настоял, чтобы это дело вынесли туда. Слава богу, эта баба Слэннинг осталась в дураках, а Рич имел свои резоны вступиться за Вас!

Относительно Вашего коварного стюарда: да, пока не прогоняйте его. Но больше ничего не предпринимайте. Я распоряжусь, чтобы за указанным Вами домом вели наблюдение.

Я напишу позже, и мы сможем увидеться на церемонии.

Кстати, Ваш юноша с письмом показал себя с лучшей стороны. Он держался благородно и вежливо, что не всегда можно сказать о прочих ваших работниках.

Я с облегчением положил письмо. Лорд Уильям писал дружелюбно, а замечание насчет Барака вызвало у меня улыбку. В конечном счете королева и ее дядя не бросили меня. История про дурочку Джейн звучала правдоподобно. И я подумал, уже не в первый раз, дурочка ли она вообще, или же находит эту роль выгодной, чтобы притворяться.

* * *

На следующий день было уже девятнадцатое число – канун прибытия адмирала в Гринвич, а я так и не достал золотую цепь. Я отправился в ювелирный квартал и выбрал мастерскую поменьше, которую охранял здоровенный верзила, выставив напоказ дубину. Меня сопровождал Барак. Порасспросив работающего здесь ювелира по моей просьбе, он узнал, что может предложить эта мастерская.

У внутренней двери стоял еще один охранник. Вышел хозяин, дородный пожилой мужчина, и низко поклонился мне:

– Дай вам Бог доброго дня, сэр.

– И вам, – ответил я. – Мне нужна золотая цепь – я должен присутствовать на церемонии встречи французского адмирала в субботу.

– Ах да – процессия в Сити! Она принесла мне неплохой доход. – Ювелир профессионально оглядел меня. – Вы юрист, сэр? Я вижу на вас шапочку сержанта.

– Вы наблюдательны.

– Это основа моей профессии – разбираться, кто есть кто. Вы должны купить хорошую длинную цепь с толстыми звеньями. – Мой собеседник вкрадчиво улыбнулся.

– Я хочу лишь взять во временное пользование, на неделю.

Ювелир уставился на меня.

– На время? – Он покачал головой. – Ожидается, что у участников церемонии будут собственные цепи, и размер должен соответствовать их статусу. Взять на время! – И он снова печально покачал головой. – Ваши коллеги пристыдят вас, если узнают.

– Это так, – признал я. – Потому-то я и попросил своего клерка найти ювелира, который дает цепи на время без лишней огласки.

– Вы знаете, что он все равно настоит, – весело сказал Барак ювелиру. – Лучше подберите подходящую, и не будем терять времени. Я знаю, что вы даете поносить их за хорошую цену.

Это убедило хозяина мастерской – он пошел в заднюю комнату и принес тяжелую цепь с большими массивными звеньями. Она была грязновата, но золото очищается легко. Я написал расписку в получении, заплатил полсоверена задатка и попросил Джека положить цепь в свой ранец.

– Не хотите ее надеть? – пошутил он.

– Надену, когда не будет другого выхода.

* * *

На следующий день, в четверг, я согласился поехать с Бараком, Тамасин и Николасом в Гринвич посмотреть на прибытие адмирала. Его должен был встретить сам король, после чего гость собирался переночевать в Гринвичском дворце, а в субботу ему предстояло проехать со свитой по улицам Лондона. Поездка дала бы мне возможность освоиться со всем этим, прежде чем играть свою, слава богу, небольшую роль потом.

Мы встретились у причала Темпл. Там многие ждали лодок, чтобы отправиться вниз по реке. По большей части это были семьи в своих лучших нарядах, поскольку день был объявлен государственным праздником. Лишь какой-то молодой человек с мрачным видом стоял в одиночестве – у него была одна нога, и он опирался на костыль. Я подумал, что он был солдатом на этой войне.

Подошла наша очередь, и лодка с белым навесом от солнца повезла нас по оживленной реке. Даже лодочник был одет по-праздничному, с венком из цветов на шапке. Тамасин села с Джеком под навес, а мы с Николасом – на скамью напротив них. Овертон надел широкополую шляпу для защиты от солнца, а я был в своей робе, но без цепи.

Миссис Барак весело смотрела на бурую воду.

– Интересно, удастся ли нам пробиться, чтобы увидеть короля, – сказала она. – Организаторы распространяли листовки с подробностями. Он будет на королевской барже чуть ниже Гринвича, и баржу адмирала подведут к ней, чтобы король приветствовал его на борту.

Я посмотрел на жену своего помощника. Время приступов тошноты прошло, и она цвела. На ней было то же платье, что и в день рождения Джорджа, желтое, с маленькой рубиновой брошью на груди, а на голове чепец. Тамасин поймала мой взгляд и положила ладонь мне на руку.

– Знаю, для вас это будет тяжело, сэр, после прошлого года. Простите мое воодушевление, но я редко вижу зрелища.

– А я – слишком часто. Но ты, Тамасин, наслаждайся этим днем, – ответил я ей.

Река свернула на юг мимо Собачьего острова. Вьющаяся вокруг него дорога была запружена людьми из бедных классов, шедших посмотреть на прибытие адмирала. За покрытой грязью дорогой виднелась болотистая местность, усеянная крестьянскими огородами с хижинами посредине. Привязанные к столбам сторожевые собаки яростно лаяли на проходящих мимо людей.

Показался Гринвичский дворец, построенный отцом короля, как символ новой династии, с его роскошным фасадом и стрельчатыми окнами. Лодки приставали к обоим берегам реки, и пассажиры выбирались из них и шли дальше, чтобы оказаться как можно ближе ко дворцу. Причалила и наша лодка. Рядом с дворцом я увидел стоящую на якоре большую баржу, ярко раскрашенную в белый и зеленый цвета Тюдоров, на носу которой развевался английский флаг. Вдоль бортов сидела дюжина гребцов в ливреях, изредка взмахивая веслами, чтобы удержать судно на месте. На барже была длинная надстройка, сверкавшая золотом и серебром. Пурпурные занавеси были раздвинуты, показывая находившихся внутри, но мы были слишком далеко, чтобы рассмотреть их. Тамасин перегнулась через перила мостков, рискуя упасть в грязь, и Барак потянул ее назад.

– Следи за собой, женщина.

Пока что ничего не происходило. Мы стояли среди глазеющей и журчащей голосами толпы. За баржей виднелся ряд мощных боевых судов, вставших на якорь вдоль южного берега – это были огромные корабли короля, которые я видел в прошлом году у Портсмута. Разноцветные вымпелы, некоторые длиной до сотни футов, висели вдоль мачт и лишь слегка колыхались на легком речном ветерке. Сами корабли я помнил – огромные, величественные, с ярко раскрашенной верхней палубой. Впрочем, одного не хватало – любимый корабль короля «Мэри Роуз» покоился на дне пролива Солент.

Послышался грохот открывающихся пушечных люков в бортах кораблей. Показались пушки и дали залп – конечно, без настоящих ядер, но с тучами дыма и грохотом, от которого затряслись мостки. Народ радостно закричал. Николас с энтузиазмом присоединился к крику, размахивая своей шляпой. Несколько женщин завизжали, но Тамасин посмотрела на меня с угрюмым лицом.

Наконец они появились – впереди французский боевой корабль со стреляющими с обоих бортов пушками, а за ним больше дюжины французских галер, гладких, быстроходных военных судов. Они быстро поднимались по реке. Все галеры тоже были ярко раскрашены, каждая в свой цвет, а установленные у них на носу пушки залпами отвечали на залпы наших пушек. Самая большая галера, покрытая от носа до кормы белым навесом и украшенная золотыми королевскими лилиями, причалила к королевской барже.

Это было для меня уже чересчур – вид этих галер, которые я в последний раз видел, когда они стреляли по «Мэри Роуз», дым, канонада, от которой тряслась земля… Я коснулся плеча Барака:

– Мне нужно уйти.

Джек посмотрел на меня озабоченно:

– Божья кровь, да вам плохо! Вам нельзя идти одному. Ник, возьми лодку!

– Нет! – упрямо отказался я. – Со мной все будет хорошо, оставайтесь здесь.

Николас и Тамасин тоже внимательно посмотрели на меня, и миссис Барак взяла меня за руку.

– Вы уверены? Я и раньше видела, что вам нехорошо.

– Со мной все будет в порядке. – Мне было стыдно своей слабости.

– Ник, – не терпящим возражения тоном скомандовал Джек, – возвращайся с ним.

Парень подошел ко мне. Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но потом пожал плечами.

– Потом зайдите к нам, – сказала Тамасин.

– Зайду.

Я кивнул и пошел прочь как можно быстрее, насколько позволяла толпа, и на этот раз Овертону пришлось ускорить свои широкие шаги, чтобы не отстать от меня. Бесконечная канонада вдруг прекратилась: наверное, адмирал наконец перешел на королевскую баржу.

– Смотри, куда прешь! – вскрикнул какой-то человек, когда я чуть не сшиб его.

Николас схватил меня за руку.

– Да он надрызгался! Старый пьяный горбун! – крикнул кто-то еще.

А я и в самом деле чувствовал себя так, будто перепил: земля качалась у меня под ногами, как палуба.

* * *

На лодке мы добрались до причала Стилъярд. Когда мы вышли, я почувствовал странное головокружение.

– Я провожу вас до дома? – предложил Николас. Он был взволнован и во время поездки почти ничего не говорил.

– Нет. Пойдем в контору, – решил я.

В праздничный день, когда столько народу отправилось в Гринвич, в Сити было тихо, как в воскресенье. Я снова шагал твердо, но с вновь вернувшейся скорбью думал о погибших на «Мэри Роуз» друзьях. Передо мной вставали их лица. А потом я обнаружил, что про себя прощаюсь с ними всеми, и сердце мне чуть отпустило.

– Вы что-то сказали, сэр? – спросил Овертон.

Наверное, я бормотал.

– Нет. Нет, ничего. – Оглядевшись, я понял, что мы близ Лотбери, и сказал: – Мы рядом с домом Коттерстоука, где та картина.

– Что с ней теперь будет? – поинтересовался мой сопровождающий.

– Часть имущества, завещанная матерью Эдварду, должна перейти его семье. В данных обстоятельствах мне представляется, что его жена захочет как можно скорее избавиться от дома, с картиной или без картины.

– Значит, миссис Слэннинг может добиться своего.

– Да, полагаю, может.

Поколебавшись, Николас спросил:

– А мастер Коулсвин скажет жене Эдварда Коттерстоука, почему умер ее муж? Про то старое убийство?

– Нет. Я уверен, что не скажет.

– А картина?

– Семья Эдварда не станет воевать с Изабель из-за нее.

Тут я осознал, что старый слуга Воуэлл ничего не знает о смерти Эдварда. Пожалуй, мне следовало сказать ему об этом и убедить его держать язык за зубами.

* * *

Старый дом был, как всегда, тих. Рядом открылась цирюльня, но посетителей было мало, и цирюльник стоял, безутешно прислонясь к стене под своим полосатым столбиком[43]. Мне вспомнились слова Роуленда о том, что мне нужно побриться, прежде чем занять свое место на встрече д’Аннебо завтра, и, решив, что я зайду сюда после встречи с Патриком Воуэллом, я постучал в дверь.

Старик открыл сразу же. Он выглядел взволнованным, его глаза были широко раскрыты, и он в удивлении уставился на меня, а потом чуть нагнулся ко мне и тихо проговорил дрожащим голосом:

– О, сэр, это вы! А я послал за мастером Дириком. – Слуга нахмурился. – Не думал, что он пришлет вас. Сэр, это может оказаться для вас небезопасно.

Я в свою очередь тоже понизил голос:

– Что вы хотите сказать, любезный? Я пришел не от Дирика. – Я набрал в грудь воздуха. – Я пришел сказать, что бедный Эдвард Коттерстоук умер.

Воуэлл заломил руки.

– Я знаю, он покончил с собой. Одна его служанка сказала одной моей знакомой. Проклятые сплетницы, теперь все знают! Миссис Слэннинг…

– Изабель знает?

– Знает, сэр, и она здесь. – Патрик бросил взгляд за спину, в темную прихожую. – Никого в жизни я не видел в таком состоянии. Она настояла, чтобы я ее впустил. У нее нож, сэр, большой нож с кухни. Боюсь, она может поступить, как ее брат…

Голос испуганного старика звучал все громче, и я поднял руку.

– Где она?

– В гостиной, сэр. Она просто стоит и смотрит на картину, не двигается, не отвечает. И держит в руке нож.

Взглянув на Николаса, я шепнул:

– Пойдешь со мной?

– Да.

Мы прошли мимо Воуэлла внутрь. Дверь в гостиную была открыта. Я тихо проскользнул туда, и Овертон сразу последовал за мной. Там спиной ко мне стояла Изабель. На ней было одно из ее изысканных шелковых платьев, сегодня светло-коричневое, но чепец она бросила на пол, и ее распущенные длинные волосы, седые, как серебро, ниспадали ей на плечи. Она смотрела на стенную роспись, совершенно неподвижная, и, как и говорил слуга, сжимала в правой руке широкий и длинный нож – так крепко, что выпирали костяшки пальцев. Изображения ее матери и отца, маленького Эдварда и ее самой в детстве смотрели на нее со стены, и в этот ужасный момент они показались мне реальными, как никогда.

Женщина даже не заметила, что мы вошли. Воуэлл остался за дверью, и я слышал в коридоре его тяжелое дыхание.

Николас тихонько вышел вперед, но я поднял руку, удерживая его, и тихо позвал:

– Миссис Слэннинг.

Странно: даже в этих чрезвычайных обстоятельствах я не мог позволить себе вольности назвать ее Изабель.

Я не думал, что ее тело может напрячься еще сильнее, но оно напряглось и совершенно окаменело. Потом она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Эти расширенные голубые глаза, столь похожие на глаза брата, смотрели по-настоящему дико, брови над ними хмуро сдвинулись.

– Мастер Шардлейк? – спросила моя бывшая клиентка с тихим удивлением. – Зачем вы здесь?

– Я пришел поговорить с Воуэллом. Сказать ему, что ваш брат умер. – Я чуть приподнял правую руку. – Миссис Слэннинг, пожалуйста, позвольте мне взять этот нож.

Изабель не ответила. Дыхание вырывалось у нее изо рта короткими рывками, как будто она хотела удержать его, перестать дышать.

– Пожалуйста, – стал я упрашивать ее. – Я лишь хочу помочь вам.

– С чего бы это вам помогать мне? Я пыталась погубить вас, и Эдварда, и того юриста Коулсвина. Я называла вас еретиками. Какими вы и являетесь. – Слэннинг сжала нож еще крепче и чуть приподняла клинок.

– Думаю, вы не в себе. Пожалуйста, миссис, отдайте мне нож.

Я сделал полшага вперед и протянул руку. Женщина медленно поднесла нож себе к горлу.

– Нет! – закричал Николас с такой силой и страстью, что Изабель замерла с приставленным к шее лезвием, где под белой сморщенной кожей пульсировала артерия.

– Это не стоит того! – со страстью воскликнул мой ученик. – Что бы вы ни сделали, мадам, что бы ни сделали другие – это того не стоит!

Миссис Слэннинг какое-то время смотрела на него, а потом опустила нож, но продолжала держать его острием ко мне. Я поднял руку, чтобы защитить себя, боясь, что она набросится на нас. Изабель была худой стареющей женщиной, но отчаяние придает силы даже самым слабым. Однако она набросилась не на нас, а снова повернулась к стене и вонзила нож в свою любимую картину, стала кромсать ее длинными мощными ударами, так что отвалился целый кусок штукатурки у маленькой трещинки. Слэннинг кромсала и кромсала стену, издавая отчаянные звуки, а краска и штукатурка осыпались. Потом ее рука промахнулась, лезвие полоснуло по другой ее руке, и сквозь ткань платья хлынула кровь. Изабель вздрогнула от неожиданной боли и выронила нож, а потом, схватившись за руку, кучей рухнула на пол и заплакала. Она лежала, отчаянно рыдая с чувством скорби и пожизненной вины.

Овертон быстро шагнул вперед, подобрал нож и передал его за дверь Воуэллу. Старый слуга в ужасе посмотрел на Изабель и снова отступил в прихожую. Картина уже покрылась бесчисленными царапинами и белыми пятнами, где отвалившаяся штукатурка обнажила обрешетку. На пол скользнула струйка гипсовой пыли. Я заметил, что образ, на который Изабель напала с такой злостью, был лицом ее матери.

Я посмотрел на Николаса; побледнев и тяжело дыша, тот опустился на колени рядом с женщиной.

– Миссис Слэннинг. – Я легонько коснулся ее плеча.

Она отшатнулась от меня и съежилась, словно пытаясь вдавить себя в пол, по-прежнему зажимая рану на руке.

– Миссис Слэннинг, – мягко повторил я, – вы порезались, вам нужно перевязать руку.

Рыдания прекратились, и женщина повернулась, чтобы посмотреть на рану. Ее лицо ничего не выражало, а волосы растрепались. Она выглядела совершенно жалкой. Подняв глаза, она встретила мой взгляд, но тут же содрогнулась и отвернулась.

– Не смотрите на меня, пожалуйста, – проговорила Изабель умоляющим шепотом. – Сейчас никто не должен на меня смотреть. – Она прерывисто вдохнула. – Он был ни в чем не виноват, наш отчим, добрый человек. Но мы не видели этого, Эдвард и я, пока не стало слишком поздно. Наша мать была жестока: она оставила нам завещание, чтобы мы поссорились, теперь я понимаю. Потому что мы оба, я и Эдвард, так любили эту картину. Мать не хотела, чтобы мы навещали ее, но я иногда приходила, чтобы посмотреть на картину. Чтобы снова увидеть нашего отца.

Я посмотрел на пустое кресло их матери, повернутое к тому, что осталось от фрески. На сиденье все еще лежало рукоделие.

– Он умер так внезапно, наш отец. Почему он покинул нас? Почему? – Миссис Слэннинг снова заплакала, как потерявшийся ребенок. – Ох, Эдвард! Это я толкнула его на тот отвратительный поступок. Все эти годы я могла признаться; старая вера говорит, что если раскаяться и признаться в грехах, то можно получить прощение. Его вера не позволяла даже этого. Однако я… – Ее голос упал до шепота: – Мое черствое сердце не позволяло мне признаться. Но мы оба сделали это, оба!

Я подскочил от громкого стука в дверь. Послышался голос Воуэлла и еще чей-то, а потом в комнату быстро вошел Винсент Дирик. За спиной у него театрально развевалась мантия, а на его худом ястребином лице застыло выражение ярости. Он взглянул на нас с Николасом и на рыдающую на полу Изабель, а увидев изуродованную картину, разинул рот.

– Шардлейк! – охнул он. – Что вы сделали? Почему моя клиентка в таком состоянии?

Я медленно поднялся – мои колени хрустнули, а спина запротестовала в муке. Изабель смотрела на Дирика таким же недоумевающим потусторонним взглядом, как смотрел Эдвард в Тауэре, как будто не понимала, кто перед ней.

– Спросите ее, – с тягостным чувством ответил я.

Винсент снова уставился на картину. Возможно, он увидел, как перспектива его бесконечных гонораров осыпается вместе с гипсовой пылью, все еще сыплющейся из щелей.

– Кто это сделал? – спросил он.

– Боюсь, что Изабель.

– Христовы раны! – Дирик посмотрел на свою клиентку. Миссис Слэннинг опять съежилась, не зная, куда девать глаза от стыда. – Посмотрите на ее состояние. – Он ткнул в меня пальцем. – Я не могу нести ответственности за то, что она сделала! Это она настояла, чтобы послать свою жалобу в Тайный совет. Я пытался отговорить ее!

– Я знаю. И поскольку Изабель – ваша клиентка и вы должны держать сведения о ней в тайне, могу сказать, что они с братом полвека назад сговорились, чтобы убить своего отчима. Эдвард покончил с собой, и Изабель могла совершить то же, если б мы не подоспели вовремя. – Я снова взглянул на картину. – Это трагедия, Дирик. И она усугубилась запутанной тяжбой, как и задумала их мать. Наши с братом Коулсвином усилия найти путь к соглашению привели лишь к открытию этого ужаса, – печально добавил я.

Затем я устало направился к двери, а Винсент уставился на миссис Слэннинг.

– Погодите! – сказал он, обернувшись. – Вы не можете оставить меня одного с ней в таком состоянии…

– Воуэлл поможет вам перевязать ее рану. И потом, если вы примете мой честный совет, вам следует послать за ее священником. Позаботьтесь, чтобы пришел именно он, так как она придерживается старой религии и это для нее важно. Не знаю, может быть, ему удастся помочь ей. – Я повернулся к Николасу. Он рассматривал лицо отца Изабель, который по-прежнему смотрел с остатков картины с благодушным, уверенным, аристократическим видом. – Пойдем, Ник.

Мы оставили Дирика и старого Патрика и вышли на улицу.

Там под августовским солнцем я сказал своему ученику:

– Ты спас ее.

– У нее был добрый, любящий отец, и все же она дошла до такого, – тихо ответил Овертон, и я с гнетущим чувством понял, что письмо от родителей вызвало мысли о самоубийстве и у него. Но он отверг эти мысли и поэтому с такой страстью отнесся к Изабель.

– Что с нею будет? – спросил юноша.

– Не знаю.

– Наверное, для этой бедной женщины уже поздно. – Николас глубоко вздохнул и пристально посмотрел на меня своими зелеными глазами – твердо и серьезно: – Но не для меня.

* * *

На следующий день я стоял перед площадью у церкви Святого Михаила, выходившей к открытому пространству у западного конца Чипсайда. Вдоль всего Чипсайда, по которому вскоре должен был проехать адмирал д’Аннебо, выстроились люди. Мэр Боуз, которого я видел в последний раз на сожжении Анны Эскью, стоял в одиночестве на небольшом возвышении. Я дожидался, стоя рядом с олдерменами и другими видными гражданами Лондона, у каждого из которых была золотая цепь. Как и во время казни, на временно сооруженной кафедре стоял одетый в белое священник, но на этот раз он был здесь, чтобы произнести по-французски приветствие адмиралу. Стоял гул голосов, а в акведуке рядом с церковью журчала вода.

Утром адмирал поднялся по реке от Гринвича до Тауэра в сопровождении своих галер. Накануне вечером я взял с собой Николаса, чтобы навестить Барака и Тамасин, и мы мирно провели вечер, играя в карты. Я не сказал им, что случилось с Изабель – Тамасин в ее состоянии лучше было не слышать этого, – а потом пошел домой и заснул поздно, поскольку мне мешали залпы из Тауэра в честь адмирала. Даже на Чансери-лейн от шума дребезжали окна. Из Тауэра адмирал д’Аннебо вместе с Уильямом Парром, графом Эссекским, братом королевы, в сопровождении прочих высоких лиц королевства должен будет проехать через город до церкви Святого Михаила.

Мартин помог мне нарядиться в мои лучшие одежды. Я надел золотую цепь, которую вечером велел ему начистить. Ни он, ни я не промолвили ни слова. Потом я отправился к церкви и, выйдя из дома, увидел Тимоти, с безутешным видом выглядывавшего из приоткрытой двери в конюшне. Мне следовало поговорить с ним о доносе Броккета, но пока что лорд Парр взял с меня клятву хранить это в тайне, и я только сурово взглянул на мальчика. Пожалуй, слишком сурово, но я все еще был сильно расстроен его поступком и событиями последних дней.

Королевские представители выстроили нас, бесцеремонно, как детям, говоря мэру и олдерменам, куда им встать. Солнце припекало, нагревая головы под шляпами и сержантскими шапочками. Золотые цепи на шеях сверкали. На легком ветерке развевались вымпелы и английские флаги рядом с французскими королевскими лилиями, а в окнах верхних этажей вывесили яркие полотнища. Мне вспомнилось, как всего год назад я видел манекены с королевскими лилиями, использовавшиеся как мишени для обучения рекрутов – тогда сотни людей отправлялись из Лондона отразить угрозу вторжения.

Рядом со мной с важным видом стоял сержант Блоуэр из Иннер-Темпл. У него была аккуратно подстриженная бородка, и он втянул свое жирное пузо и выпятил грудь. Ему было за пятьдесят. Я немного знал его, и, на мой вкус, он был слишком поглощен собой. Говорили, что Ризли подумывает назначить его судьей.

– Прекрасный день для встречи адмирала, – сказал он. – Не помню такого торжества со времен коронации Анны Болейн.

Я приподнял брови, вспомнив, чем кончился тот шумно отпразднованный брак.

– Вы завтра будете на встрече принца Эдуарда с адмиралом? – спросил Блоуэр. – А на празднествах в Хэмптон-Корте?

– Да, буду представлять Линкольнс-Инн, – подтвердил я.

– Я тоже буду, – с гордостью сказал мой коллега. – У вас давно эта цепь? Судя по запаху уксуса, ее только что начистили.

– Я надеваю ее только в исключительных случаях.

– В самом деле? Она кажется немного поцарапанной. – С гордостью посмотрев на широкие сияющие звенья своей цепи, сержант наклонился ко мне и тихо проговорил: – Вы не успели побриться, брат? Нам всем было велено. Жаль, что у вас темные волосы – щетина заметна.

– Да, брат Блоуэр, я был очень занят.

– В каникулы?

– У меня было несколько запутанных дел.

– А! – Мой собеседник кивнул и процитировал старую адвокатскую поговорку: – Запутанные дела порождают плохой суд.

– Воистину так.

Блоуэр искоса поглядел на меня, и я заподозрил, что новость о моем вызове на Тайный совет уже просочилась в другие инны. Слуги из Уайтхолла, Сити и судебных иннов часто болтают друг с другом.

С Чипсайда донеслись торжественные крики. Людям было велено выкрикивать приветствия при появлении д’Аннебо. Блоуэр еще глубже втянул живот.

– Вон он, – пылко проговорил он и громко закричал: – Ура!

Глава 39

После церемонии я пошел домой. Я страшно устал, к тому же на следующий день мне предстояла другая церемония, а после нее – еще одна. При всем своем неумелом командовании в Солентском сражении адмирал Клод д’Аннебо выглядел внушительно, подъезжая вместе с графом Эссекским к церкви Святого Михаила: большой красивый пятидесятилетний мужчина на великолепном боевом коне. Я был рад видеть, что брат королевы играет такую видную роль – еще один знак, что положение Парров прочно.

После приветственного обращения мэр выставил адмиралу большие серебряные фляги пряного вина, а также марципаны и вафли, чтобы освежиться после поездки. От долгого стояния у меня ломило спину, и я при первой же возможности ускользнул, желая только провести остаток дня в тихом одиночестве. Я пошел домой. При входе услышал, как на кухне Джозефина весело болтает с Агнессой о свадьбе, назначенной на январь. Бедная Агнесса, подумал я, она ничего не знает о том, что сделал ее муж. Скоро она вместе с ним покинет мой дом.

Из столовой вышел Мартин с письмом в руке – его манеры были, как всегда, почтительны.

– Пришло, пока вас не было, сэр.

– Спасибо.

Я узнал почерк Хью Кёртиса.

Броккет тихо проговорил:

– Сэр, нет ли каких-либо новостей относительно… того дела? Относительно вашего желания, чтобы я пошел в тот дом?

Несмотря на то что его лицо оставалось бесстрастным, я увидел признаки напряжения в его губах и глазах и холодно ответил:

– Нет, Мартин. Я сообщу вам, как только получу указания.

– Это случится скоро?..

– Надеюсь. Не знаю. Я скажу вам, как только узнаю, – повторил я и добавил: – Вы сами все это устроили.

* * *

У себя в комнате я прочел письмо от Хью. Очевидно, император Карл решил урезать независимость фландрских городов. «Здесь и в других местах Фландрии арестовали многих реформаторов, и, похоже, грядут заключения в тюрьму и сожжения. Некоторые англичане и другие иностранцы переехали в Германию».

«Интересно, уехал ли среди них и Бойл, припрятав в багаже книгу Анны Эскью?» – подумал я. Вероятно, уехал. Он, наверное, привык быстро переезжать с тех пор, как бежал из Англии после падения своего покровителя Кромвеля. Это задержит публикацию записей Анны.

Дальше Хью писал: «Многие среди английского купечества обеспокоены, и боюсь, атмосфера в городе ухудшилась, так что подумываю, не переехать ли мне тоже в Германию».

Я вздохнул: мне казалось, что мой подопечный нашел безопасный рай, но выяснилось, что это не так. Я вспомнил, как впервые скрестил клинки с Дириком по поводу опекунства над Хью, а мысли о Дирике напомнили мне об Изабель. Что будет с ней теперь, когда на нее навалилась вся тяжесть ее преступления и смерть Эдварда? Я вспомнил, как она неистово, безумно кромсала картину, за которую так одержимо боролась, и, повинуясь порыву, сел, взял перо и чернила и написал записку Гаю:

Я не видел тебя с тех пор, как навестил того несчастного в больнице Св. Варфоломея, но ты был в моих мыслях. Есть одна женщина, чьи интересы я представлял по одному делу – печальная семейная распря, – и сейчас она испытывает страшные душевные страдания. Эта женщина придерживается старой веры, и я попросил ее адвоката привести к ней священника, но меня беспокоит ее состояние. Если найдешь время, может быть, ты мог бы навестить ее? Думаю, ты бы мог ее утешить.

Я добавил имя Изабель и адрес, подписался «твой любящий друг», посыпал письмо песком и запечатал его. Вот, подумал я, теперь Гай увидит, что я не придираюсь к религиозным предписаниям, предлагаемым человеку старых верований, а он даже сможет сделать что-нибудь для миссис Слэннинг, хотя я боялся, что она уже повредилась умом.

* * *

На следующее утро я снова принарядился и пошел к конюшне. Сегодня предстояла церемония приветствия д’Аннебо в Хэмптон-Корте. Она должна была состояться в трех милях от дворца, у реки, и адмирала должен был приветствовать принц Эдуард. Это будет первое участие принца в публичной церемонии. Из Сити предстояло добираться туда верхом, но меня утешало, что во время самого события мы останемся в седле. Накануне я наконец побрился, и мои щеки были гладкими – Блоуэр больше ничего не скажет про щетину.

Вечером я попросил Мартина сказать Тимоти, чтобы тот хорошо выскреб Бытие и заплел его гриву в косички. Когда я теперь вошел в конюшню, мне было приятно видеть, что мальчик хорошо поработал. Он не смотрел мне в глаза, когда ставил лесенку рядом с лошадью. Правда, когда я засунул ноги в стремена, подросток взглянул на меня и робко улыбнулся, открыв промежуток на месте двух передних зубов, выбитых, когда он был еще уличным мальчишкой, до того, как я взял его к себе.

– Хозяин, – несмело проговорил он, – вы сказали, что снова поговорите со мной о… о сожженных книгах.

– Да, Тимоти, – кивнул я. – Но не сейчас. Я обязан быть на важном мероприятии.

Юный слуга ухватился за поводья.

– Одну минуту… Знаете, сэр, это, должно быть, Мартин рассказал про книги. Я бы не сказал этого, но Мартин по-прежнему на своем месте и, как всегда, обругал меня вчера вечером. – Мальчик покраснел и чуть повысил голос: – Сэр, это нечестно, я не хотел вам никакого зла!

Глубоко вздохнув, я сказал:

– Я оставил Мартина по некоторым собственным соображениям. – А потом я не выдержал и взорвался: – И меня расстроил не столько его поступок, сколько твое подглядыванье! Я доверял тебе, Тимоти, а ты меня подвел! – Глаза подростка наполнились слезами, и я проговорил более спокойно: – Я поговорю с тобой завтра, Тимоти. Завтра.

* * *

Для проведения церемонии выбрали большую пустошь у реки. Когда я прибыл, почти все уже были на месте. Для такого случая было выделено около тысячи йоменов в новых, с иголочки, мундирах королевских цветов. Городские власти и нас, представителей судебных иннов, снова согнали в первый ряд, лицом к дороге. Чуть поодаль под охраной солдат дожидались высшие лица королевства на своих конях. Все, кого я видел на Тайном совете, были здесь. Мощная туша Гардинера устроилась на крупе не менее мощной лошади. Рич и Ризли держались рядом. Пэджет, поглаживая свою длинную раздвоенную бороду, с появившимся сегодня оттенком цвета на впалых щеках, наблюдал за окружающими своим обычным холодным взглядом. Граф Хартфордский выглядел строгим и важным. Рядом с ним был Томас Сеймур – его медно-рыжая борода была расчесана и, несомненно, надушена, а на красивом лице играла счастливая улыбка. Были и другие: лорд Лайл, показавший себя в прошлом году при Портсмуте лучшим командующим, чем д’Аннебо, и прочие лорды в роскошных нарядах. Перья на их шапках шевелились на речном ветерке, как и риза Гардинера. В голубой искрящейся воде отражалось яркое небо.

А во главе всех этих людей на невысокой лошадке сидел мальчик, которому еще не исполнилось и девяти – наследник короля Генриха, и управление этим мальчиком после смерти короля было главным предметом всех интриг и заговоров среди людей у него за спиной. Принц Эдуард в черной шапке с бриллиантами и в малиновом камзоле с широкими плечами и разрезными рукавами был маленькой фигуркой рядом со взрослыми. Впрочем, на коне он сидел твердо, выпрямившись. Для своих лет сын короля был высоким, и на его худом личике застыла невозмутимость. Его серьезное выражение и маленький подбородок напомнили мне его давно умершую мать, Джейн Сеймур, которую я видел на огромной картине на стене в Уайтхолле. Мне было жаль этого ребенка из-за бремени, которое скоро свалится на него. И тут я подумал о Тимоти: я был слишком суров с ним, не следует держать злобу на детей. Я решил, что поговорю с ним, когда вернусь.

Выделенное мне место опять оказалось рядом с Блоуэром. Большущий сержант кивнул мне. Но говорил он в этот день мало – в основном, подавшись вперед, он смотрел на группу за спиной у принца Эдуарда, пытаясь поймать взгляд лорда-канцлера Ризли, который мог дать ему вожделенное место судьи. Ризли увидел его, но в ответ на кивок и улыбку лишь нахмурился, словно говоря: не здесь. Мне вспомнилась старая поговорка, что у больших блох водятся маленькие, которые их кусают.

Наконец мы увидели, как д’Аннебо со свитой медленно движется по берегу по направлению к нам. Всего в шествии было три сотни участников – я знал, что адмирал взял с собой двести человек из Франции. От английской группы вышли вперед герольды и затрубили в трубы. Адмирал в сопровождении графа Эссекского подскакал к принцу Эдуарду и, оставаясь в седле, поклонился мальчику. Принц тонким детским голосом без запинки начал произносить по-французски приветствие. В конце адмирал подъехал ближе, и они с Эдуардом обнялись.

* * *

По окончании приветствия французская сторона и большинство лордов во главе с принцем и адмиралом поехали в Хэмптон-Корт. Коня принца Эдуарда держал в поводу высокий солдат. Мы, оставшиеся, как обычно в таких случаях, тут же с облегчением вздохнули – все размяли плечи и задержались лишь для того, чтобы поговорить с друзьями, прежде чем отправиться обратно в Лондон. Я решил, что из вежливости нужно подъехать к недовольному с виду Боуэру, но когда собрался заговорить с ним, ощутил, как кто-то тронул меня за руку. Обернувшись, я увидел рядом лорда Парра с двумя слугами, один из которых держал его коня.

– Милорд, – сказал я ему, – я не видел вас в свите принца.

– Нет, людей королевы не привлекают к этому. Но я приехал и хочу поговорить с вами.

– Разумеется.

Я посмотрел на этого старого человека: в своей записке лорд Уильям сообщал, что заболел, – и он действительно выглядел слабым и тяжело опирался на свою трость. Парр кивнул своим людям, и один из них помог мне слезть с седла, а второй взял под уздцы Бытие. Блоуэр с удивлением смотрел на знатного лорда, не ожидав, что я знаком с такой важной фигурой. Поклонившись дяде королевы, толстый сержант поехал прочь, еще более обескураженный, чем раньше.

Лорд Парр отвел меня в сторону, и мы встали у реки.

– Вы получили мое письмо? – спросил он.

– Получил. Я поговорил с моим стюардом Броккетом, и он готов, хотя и с большой неохотой.

– Я все пытаюсь выяснить, кто вынес это дело на Тайный совет. Но ничего не добился, а Пэджет неразговорчив как никто другой.

– На совете он вел себя честно, – заметил я. – Он как будто искренне хотел найти правду или ложь в обвинениях.

– Да, возможно. – Лорд глубоко вздохнул. – Я уже начинаю уставать от всего этого. Когда адмирал на следующей неделе уедет, король с королевой собираются съездить в Гилдфорд, так что мне опять придется перетаскивать эти старые кости. – Он взглянул за реку и тихо проговорил: – Король не берет с собой никого из традиционалистов из Совета – ни Гардинера, ни Ризли, ни Норфолка. А лорд Хартфорд и лорд Лайл поедут с ним. – Парр пронзил меня своими покрасневшими глазами. – Перевес быстро перемещается на нашу сторону. Король больше не виделся с Бертано, тот томится в ожидании где-то в Лондоне. Начинают ходить слухи, что здесь папский посланник. А если я смогу доказать, что Рич вел какую-то двойную игру – возможно, пытался навредить королеве через вас, – это разгневает короля и поможет королеве. И семейству Парров, – добавил он. – Но прежде чем что-то делать с этим Стайсом, мне нужно кое-что разузнать. Нет никаких следов от тех других? Я имею в виду убийц Грининга.

– Дэниелса и Кардмейкера? – переспросил я. – Нет, печатник Оукден видел их в городе, но я сам не видел.

– Для кого же они похитили книгу королевы? Не для Рича, я уверен, он бы воспользовался «Стенанием» немедленно.

– Может ли она по-прежнему причинить королеве вред?

– Думаю, да. – Лорд Парр помолчал, а потом сжал костлявую руку в кулак. – Никогда не знаешь, когда и куда повернет король и каким образом. – Он покачал головой. – Я знаю, больше всего его рассердит сам факт, что она скрывала от него свою книгу.

– Неверность, а не теология «Стенания»?

– Именно. Хотя ее упор на спасение одной верой вряд ли поможет. А король всегда непредсказуем. Тем более теперь, когда он так болен. – Уже второй раз старик как будто покачнулся, и я протянул ему руку. Но он выпрямился и глубоко вздохнул: – Дайте мне несколько дней, мастер Шардлейк, я попытаюсь выведать кое-что.

Затем он повернулся к нашим лошадям, и мы направились туда.

– Я скоро свяжусь с вами, – сказал Уильям, когда мы сели верхом. – Держите этого стюарда в сохранности. Он сильно напуган?

– Думаю, да.

– Хорошо, – кивнул лорд и, когда я повернулся к нему, проговорил: – Да, чуть не забыл: королева шлет вам наилучшие пожелания.

* * *

Я тихонько поехал назад в город, но не успел далеко отъехать, как меня догнал другой всадник. К своему удивлению, я увидел Уильяма Сесила. Лицо его, как обычно, было серьезно.

– Брат Сесил. Не думал увидеть вас снова так скоро. – Я позволил себе добавить в голос нотку упрека. Раньше этот человек оказывал нам огромную помощь, но теперь лорду Парру его сильно недоставало.

– Брат Шардлейк. – Его тонкие губы слегка сжались в ответ на мой тон.

– Как служится у лорда Хартфорда?

– Спасибо, хорошо. – Уильям немного поколебался. – Его секретарь скоро уходит, и возможно, я займу его место.

Я наклонил голову:

– Значит, вы сделали удачный ход.

Сесил натянул поводья, и я тоже остановился. Молодой юрист посмотрел мне в лицо, пронзив меня своими большими, острыми голубыми глазами.

– Брат Шардлейк, я сожалею, что покинул службу королеве. Но мне поступило предложение с серьезным повышением, и я не мог отказаться.

– Как это водится.

– К тому же, признаюсь, после стычки в порту я серьезно задумался. О том, кто я есть, на что способен и на что не способен. Я не боец, и у меня молодая семья, о которой я должен думать. Мои таланты, какие есть, лучше проявлять, сидя за письменным столом. Где, – добавил он, – я могу служить делу реформы. Поверьте, я искренен в этом, как и в моей неизменной любви и уважении к королеве.

– Но теперь вы прежде всего преданы Сеймурам, а не Паррам, – посмел заметить я.

– Оба семейства служат реформе. А последовал за вами я, брат Шардлейк, чтобы сказать вам то, что, я думаю, вам следует знать. Лорд Парр сдает. Когда я уходил, то не знал, насколько он болен, но теперь хочу сказать вам, что если ваше участие в делах королевы продолжится – а мне известно, что вас вызывали на Тайный совет, – вы должны полагаться не только на его, но и на собственные суждения. – Уильям посмотрел на меня убедительным взглядом.

– Я видел сейчас, что он не совсем здоров, – тихо сказал я.

– И на него давит все… – Сесил протянул руку вперед, к исчезающей вдали кавалькаде. – Все это. У него много дел в Хэмптон-Корте, королева играет значительную роль в церемониях.

– Я знаю. Я буду там в понедельник.

Уильяму не было нужды догонять меня, чтобы сказать все это.

– Спасибо, брат Сесил, – сказал я ему.

– Если услышу что-нибудь полезное для вас или для королевы, я вам сообщу.

– Как вы думаете, что случилось с ее книгой?

– Лорд Парр считает, что ее уничтожили.

– А вы?

– Я не знаю. Знаю только, что момент, когда консерваторы могли бы использовать ее с максимальной выгодой для себя, упущен. Теперь ветер сильно дует в другую сторону. Может быть, поняв это, похитители уничтожили ее. – Мой собеседник покачал головой. – Но, пожалуй, мы никогда этого не узнаем.

Мы поехали дальше, разговаривая о церемониях и о последующей королевской поездке. Очевидно, из-за здоровья короля она продлится недолго – он лишь остановится в Гилдфорде на пару недель. Мы расстались в начале Чансери-лейн.

– Эта тайна еще не разгадана, – сказал я. – Если услышите что-нибудь, пожалуйста, сообщите мне.

– Клянусь, сообщу, – пообещал Уильям.

Направившись по Чансери-лейн, я подумал: да, сообщишь – но только при условии, если это будет на пользу как Паррам, так и Сеймурам.

Глава 40

Я вернулся домой, мучительно чувствуя пот на лбу под шляпой и сержантской шапочкой, и подъехал к конюшне. Теперь я поговорю с Тимоти.

Но мальчика в конюшне не оказалось. А Мартин и Агнесса, наверное, занимались чем-то в доме. Я устало спешился, снял оба головных убора и вошел в дом. И тут же услышал женский плач на кухне – отчаянные, мучительные рыдания. Я понял, что это Агнесса Броккет. Джозефина что-то тихо бормотала, а потом громко и сердито прозвучал голос Мартина:

– Божьи кости, девочка, оставь нас в покое! Не смотри на меня своими коровьими глазами, глупое создание! Убирайся!

Джозефина с горящими щеками вышла в прихожую, и я тихо спросил:

– Что случилось?

– О, сэр, мастер и миссис Броккет… – Девушка осеклась, когда, услышав мой голос, из кухни вышел Мартин. Его квадратное лицо пылало злобой, но он взял себя в руки и тихо спросил:

– Можно поговорить с вами, сэр?

Я кивнул:

– Пройдемте в гостиную.

Когда дверь за нами закрылась, я сказал:

– Что такое, Мартин? Вы не сказали Агнессе о своем доносительстве?..

– Нет! Нет! – раздраженно замотал головой стюард, а потом более спокойным тоном сказал: – Это наш сын.

– Джон?

– Мы получили письмо от тюремщика в Лестере. У Джона опять отек легкого. Вызвали доктора, и тот сказал, что он, похоже, умрет. Сэр, мы должны поехать к нему. Агнесса настаивает, чтобы ехать сегодня же.

Я посмотрел на Броккета и, заметив отчаяние в его глазах, понял, что, невзирая на последствия, его жена поедет к сыну, и Мартин, который при всех своих грехах любил ее, поедет тоже.

– Когда послано письмо? – спросил я.

– Три дня назад. – Стюард безнадежно покачал головой. – Может быть, уже поздно. Это убьет Агнессу. – Я не ответил, и он сказал с внезапным вызовом: – Вы не можете нас удержать. Делайте что хотите. Дайте мне дурную рекомендацию, распустите по Лондону слух о том, что я сделал. Скажите всё людям королевы. Мне все равно, мы сегодня уезжаем.

– Мне жаль, что с вами такое случилось, – сказал я.

Слуга не ответил – он просто продолжал смотреть на меня безнадежным взглядом. Я задумался, а потом сказал:

– Я хочу заключить с вами сделку, Мартин Броккет. Отнесите еще одну записку в ту таверну – прямо сейчас. Сообщите в ней, что у вас важная новость и что вы будете в доме у Смитфилдской площади завтра в девять вечера.

Стюард глубоко вздохнул и повторил, еле сдерживаясь:

– Мы сегодня уезжаем.

– Я не предлагаю вам явиться на встречу. Явятся другие. Но чтобы запустить колесо, вы должны доставить записку, написанную вашей рукой, лично.

– И взамен? – вдруг дерзко спросил Броккет.

– Взамен я дам вам рекомендацию, расхваливая ваше умение и прилежание. Но не напишу, что вы заслуживаете доверия, поскольку вы его не заслуживаете.

– Я всю жизнь был честен, – ответил Мартин с дрожью в голосе, – пока действия Джона не довели меня до этого. Я мог бы не согласиться на роль шпиона, но я действительно никогда не уважал вас, мастер горбун… – злобно добавил он, но потом осекся, осознав, что чуть не зашел чересчур далеко.

Я спокойно ответил:

– Я тоже не уважал вас, Мартин, – вы высокомерный недалекий человек. С женой, которая слишком хороша для такого человека.

Броккет сжал кулаки:

– У меня она хотя бы есть.

В последовавшем молчании я снова услышал рыдания Агнессы. Мартин болезненно сморщился, и я тихо сказал:

– Пойдемте в кабинет. Напишите ту записку и отнесите ее. Когда вы уйдете, я напишу вам рекомендацию. А когда вернетесь, отдам ее вам. После этого можете убираться.

* * *

В кабинете я задумался: что наверняка заставит Стайса, а возможно, и Рича, прийти? В конце концов я велел Мартину написать:

«У меня срочная новость, касающаяся визита одного итальянского джентльмена».

Это должно сработать: лорд Парр рассказал мне про начинающие просачиваться слухи о присутствии Бертано. Рича это очень заинтересует.

«Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы мы были одни, – продолжил затем Броккет под мою диктовку. – Все это совершенно конфиденциально».

Когда записка была написана и я ее одобрил, Мартин отправился в таверну, а я с тяжелой совестью написал ему рекомендацию. Мне подумалось, что этот человек может не доставить записку, а просто выбросить ее – впрочем, прежде чем он ушел, я снова предупредил его, что в этом деле замешаны очень высокие лица. Кроме того, я ощущал, что его гордость странным образом обеспечит выполнение этого последнего обещания. Джозефина тем временем отвела Агнессу наверх упаковывать вещи. Я стоял у окна гостиной, глядя на солнечную лужайку, полный грустных мыслей. Жена… Я бы хотел взять в жены королеву. Наверное, я немного повредился умом, как несчастная Изабель.

Раздался стук в дверь, и вошла Агнесса Броккет с измученным, заплаканным лицом.

– Мартин рассказал вам наши новости, сэр? – спросила она.

– Про Джона? Да. Сочувствую.

– Спасибо, что отпускаете нас, сэр. Мы вернемся, как только сможем. Мартин ушел с последним поручением. – Женщина изнуренно улыбнулась.

Значит, Броккет не сказал жене, что они не вернутся. Несомненно, он сочинит потом какую-нибудь историю. Бедная Агнесса, такая честная и трудолюбивая, такая доброжелательная… Ее сын в тюрьме, и она не знает об обмане мужа…

– Я смотрел в сад. Вы хорошо там поработали, как и в доме, – ласково сказал я ей.

– Спасибо, сэр. – Миссис Броккет глубоко вздохнула и добавила: – Мой муж – я знаю, с ним не всегда легко, но это я настояла, чтобы поехать к Джону сегодня же, вся вина на мне.

– В желании повидаться с сыном нет вины. – Я полез в лежавший на столе кошелек. – Вот, возьмите немного денег, вам понадобится в дороге.

Я дал женщине полсоверена. Она крепко схватила монету и склонила голову, а потом, отчаянно попытавшись выглядеть, как прежде, жизнерадостной, сказала:

– Позаботьтесь, чтобы Тимоти и Джозефина не попали в беду, сэр.

Я подождал, пока Мартин не вернулся и не подтвердил, что доставил записку, и отдал ему рекомендацию. Мне не хотелось смотреть, как они с женой уезжают, поэтому я снова вышел из дома и отправился в Линкольнс-Инн. Мне нужно было поговорить с Бараком и Николасом, посоветоваться с ними.

* * *

Я пригласил их обоих в свой кабинет и рассказал, что только что случилось.

– Это означает, что завтра мы будем иметь дело со Стайсом, – сказал я.

– Какие у нас основания хватать его? – спросил Барак. – Он не сделал ничего противозаконного, а Рич будет недоволен.

– Это дело лорда Парра. Я сегодня разыщу его на пиршестве в Хэмптон-Корте. Мое последнее поручение от казначея Роуленда. Насколько я понял из инструкции, нужно будет просто стоять вокруг с сотнями других, – с горечью сказал я, – демонстрируя д’Аннебо, сколько здесь процветающих англичан с золотыми цепями. Хотя большинство бедствует от налогов, чтобы платить за войну, а еще многие тысячи просто борются за выживание.

Джек приподнял брови:

– Вы говорите как крайний радикал.

Я пожал плечами:

– Как бы то ни было, я должен буду разыскать лорда Парра.

– А если не найдете? Среди всей этой толчеи?

– Найду. – Тут вся злоба, накопившаяся во мне за последние дни, вырвалась наружу, и я стукнул кулаком по столу, отчего стеклянная чернильница подскочила, расплескав чернила. – Я выясню, что затевают Рич и Стайс! Черт бы их побрал, они месяцами следили за мной, похитили Николаса, втянули меня, чтобы я работал на них! Хватит! Мне до смерти надоело, что меня используют, используют, используют!!!

Я редко выходил из себя, и Барак с Овертоном переглянулись. Николас осторожно сказал:

– Не лучше ли оставить это дело как есть, сэр? Ваш коварный стюард уехал. Книгу Анны Эскью увезли за границу, книга королевы пропала. И похитил ее кто-то другой, а не Стайс. От убийц Грининга и прочих из его кружка никаких следов…

– И нет никаких свидетельств, что они как-то связаны с Ричем, – согласился Барак. – Скорее наоборот.

– Тут всегда присутствовала некая третья сила – кто-то нанявший тех двух убийц. Но мы так и не смогли выяснить кто. По какой-то причине Рич и Стайс стали следить за мной еще до того, как книга пропала. Это может не иметь никакого отношения к «Стенанию», но это касается королевы. Броккет сказал, что ему было велено особенно следить за связью между нами. Ради королевы я должен решить этот вопрос. И да – ради себя самого!

Николас с серьезным видом посмотрел на меня.

– Хотите, чтобы завтра я пошел с вами в тот дом?

Джек согласился:

– Нет никакой гарантии, что Стайс будет там завтра один, лишь потому, что так было раньше.

– Лорд Парр поставил человека, чтобы следить за тем домом, он знает, кто входит и выходит.

– Вам нужно взять кого-то с собой, сэр, – настаивал Овертон.

Я взглянул на своего ученика. Его веснушчатое лицо казалось искренним, хотя я не сомневался, что в нем снова шевельнулась его юношеская страсть к приключениям.

– Ну, если пойдет он, то мне тоже лучше пойти, – сказал Барак, – присмотреть за вами обоими.

Я немного помолчал в нерешительности, а затем покачал головой:

– Нет, вы оба уже достаточно сделали. Я уверен, что уговорю лорда Парра послать несколько человек.

– А если не сможете… – приподнял брови Джек.

Я посмотрел на них и осознал, что когда посылал Броккета с запиской, мне хотелось, чтобы мои сотрудники предложили свою помощь. И они оба предлагали ее, в основном из преданности мне. Мне вдруг сжало горло, и я выговорил:

– Посмотрим.

Николас покачал головой:

– Хорошо бы узнать, кто стоял за теми двумя, что украли книгу королевы.

Барак рассмеялся:

– Ты сегодня много хочешь, длинный! Непохоже, что это Рич, но это не исключается. Или это мог быть Ризли или любой из тех двоих, действуя по указаниям епископа Гардинера.

– Да, – согласился я. – Но я не знаю. Может быть замешана даже леди Мэри с так называемой дурочкой Джейн, хотя я теперь в этом усомнился. Или даже Сеймуры, действующие против Парров.

Джек поднял воображаемый бокал:

– За короля и все его семейство, всех его славных советников и славного адмирала д’Аннебо! За всю их долбаную компанию!

* * *

Я вернулся домой усталый и с чувством вины. Я не сдержался, возмутившись, что меня используют, а что я сам делаю с Бараком и Николасом?

В доме было тихо, и на оконных стеклах сверкало дневное солнце. Это был дом богатого человека – во многих отношениях мне повезло. Я подумал про Мартина и Агнессу, теперь, без сомнения, направлявшихся верхом на север, обмотав платками рты от пыли. По крайней мере, на те деньги, что я дал миссис Броккет, они смогли взять хороших лошадей. Мне же теперь, пока я не подыщу нового стюарда, придется обходиться Джозефиной и Тимоти.

Джозефина была на кухне, готовила ужин.

– Они уехали? – спросил я ее.

– Да, сэр.

Я увидел, что девушка плакала.

– Сэр, перед отъездом мастер Броккет пошел в конюшню попрощаться с Тимоти, – сказала она.

Я нахмурился. Раньше Мартин никогда не находил времени на мальчика, считая, что я его балую.

– Не знаю, что он ему сказал, но видела, что после этого Тимоти очень расстроился; он плакал и не говорил почему, а потом убежал обратно в конюшню, – продолжала служанка. – Он будет горевать, что Агнесса уехала. В последнее время он вообще не в себе.

– У меня была… ну, причина быть недовольным Тимоти, – рассказал я ей. – Я собирался сегодня с ним поговорить. Сделаю это сейчас.

Джозефина восприняла это с облегчением.

– Думаю, это хорошая мысль, сэр, – сказала она и торопливо добавила: – Если позволите сказать.

Я улыбнулся ей:

– Позволяю, Джозефина. Теперь ты отвечаешь за хозяйство.

Глаза девушки расширились – в них была смесь радости и опасения.

Я же пошел в конюшню. Было слышно, как внутри топчется Бытие. Набрав в грудь воздуха, я открыл дверь и тихо сказал:

– Тимоти, думаю, мы должны продолжить…

Но там никого не было – только моя лошадь в стойле. Потом я заметил на перевернутом ведре, где обычно сидел мальчик, листок бумаги с надписью «мастеру Шардлейку». Я взял его. Некоторое время назад я уговорил Тимоти пойти в школу, чтобы научиться писать, так что он, по крайней мере, знал алфавит. Я с опаской развернул записку.

Я сожалею о том, что сделал, что шпионил за вами в тот день. Это было нехорошо с моей стороны. Я никогда не желал вам зла, сэр. Клянусь Господом Иисусом. Мастер Броккет сказал, что он и миссис Агнесса уезжают, и все из-за меня, из-за того, что я сделал. Я недостоин оставаться в вашем доме, поэтому ухожу странствовать, стеннающий грешник.

«Стеннающий грешник». Это написанное с ошибкой слово поразило меня. Но его использование было теперь обычным в стране, где все больше и больше людей считали, что совершили страшные грехи и должны стенать перед Богом. Я положил записку, поняв, что моя неразговорчивость с мальчиком нанесла больший ущерб, чем я мог себе представить. Мартин доставил в таверну записку, в этом я не сомневался, но потом выместил злобу и обиду на ребенке. Грязный мерзавец!

Смяв листок в руке, я бросился в дом и позвал Джозефину.

– Он ушел! Тимоти. Мы должны разыскать его!

Глава 41

Джозефина пошла за своим женихом, молодым Эдвардом Брауном. Он был счастлив помочь ей разыскать Тимоти, и они вдвоем отправились в одну сторону, я в другую обследовать близлежащие улицы вплоть до Ньюгейта. Но хотя Тимоти не мог уйти более чем час назад, мы не нашли никаких его следов. Только когда стемнело, я прекратил поиски и вернулся в опустевший дом, где зажег свечу и сел, угрюмо уставившись на кухонный стол и проклиная Броккета, который намеренно унижал мальчика. Я понял, что уже воспринимал Тимоти как своего сына, а к Джозефине относился в некотором роде как к дочери. Возможно, потому меня так ранил поступок юного конюха и я в ответ ранил его, дав прорваться своему гневу. Глупец, глупец! Было бы лучше для нас всех, если б я относился к ним только как к слугам.

Я сидел в надежде, что Джозефина и Браун вернутся с Тимоти, и мне пришли на память слова Стивена Билкнапа на смертном одре: «Что будет с тобой, когда меня не будет?» Он как будто предвидел грядущие несчастья.

Тут я глубоко вздохнул. Мне снова вспомнилось, как Билкнап прошлой осенью делал не типичные для него попытки примирения – какое-то время он словно кружил вокруг меня. А потом тяжело заболел – в первые месяцы следующего года, как раз когда я нанял Мартина. Я думал, что шпионство Броккета было связано с охотой на еретиков, но что, если Стивен тоже пытался шпионить за мной, и потом, когда его попытки втереться мне в доверие провалились и он заболел, Стайс отправился искать другого шпиона и обнаружил, что у моего нового стюарда денежные затруднения?

Трясущейся рукой я провел по волосам. Если Билкнап шпионил за мной, это объясняет его предсмертные слова. Но кому я мог быть интересен осенью прошлого года? Охота за еретиками еще не началась, и тогда я даже не работал на королеву.

Мои размышления прервал звук поворачивающегося ключа в кухонной двери. Вошли уставшие Джозефина и ее жених. Браун покачал головой, а девушка рухнула за стол напротив меня.

– Мы не можем его найти, сэр, – сказала она. – Мы расспрашивали прохожих, заходили во все лавки, пока они не закрылись…

Джозефина посмотрела на меня.

– Тимоти – он был хорошо одет, и всякий, кто увидел промежуток в его передних зубах, конечно, запомнил бы его, – добавила она.

Молодой Эдвард положил руку ей на плечо:

– На улицах много беззубых детей.

– Но не с такой улыбкой, как у Тимоти! – Джозефина разрыдалась.

Я встал.

– Спасибо вам за помощь, обоим. Я сейчас пойду к Бараку – может быть, у него есть какие-нибудь мысли на этот счет. – Я был уверен, что такие мысли будут: Джек сам когда-то был беспризорным уличным мальчишкой. – С позволения вашего хозяина, любезный Браун, мы возобновим поиски завтра при первых лучах солнца.

* * *

– Объявить награду, – первым делом предложил Барак.

Я сидел с ним и Тамасин в их гостиной, потягивая из кружки пиво. Как всегда, передо мной была уютная семейная сцена: малыш Джордж спал в кроватке на втором этаже, Джек чинил сломанную деревянную куклу, а его жена тихо шила что-то при свете свечи. Ее живот уже начал раздуваться от растущего внутри ребенка.

– Это я сделаю, – ответил я своему помощнику. – Когда мы завтра выйдем на поиски, предложу пять фунтов.

Барак удивленно поднял брови:

– Пять фунтов! Да к вашим дверям приведут всех потерявшихся мальчишек Лондона!

– Наплевать.

Джек покачал головой, а Тамасин спросила:

– А как зовут жениха Джозефины? Вы всегда называете его по фамилии: Браун.

– Эдвард, – сказал я. – Его имя Эдвард. Хотя про себя я всегда зову его «молодой Браун».

Женщина улыбнулась:

– Наверное, потому, что он отнимает у вас Джозефину.

– Нет, нет, он хороший парень.

Я подумал о том, как этот молодой человек с готовностью взялся помогать вчера вечером, и о его очевидной любви к моей служанке. Она не могла сделать лучший выбор. И все же в словах Тамасин таилась доля правды.

– Я завтра пойду искать его с хозяюшкой Маррис, – сказала миссис Барак. – Приду к вам утром, и мы сможем разделить город на участки.

– Нет, ты не пойдешь, – вмешался ее муж. – Ходить туда-сюда по улицам и вонючим переулкам… Нет. – Он положил куклу. – Я поговорю кое с кем – множество мелких стряпчих и их слуг будут счастливы найти мальчика за пять фунтов. – В его голосе все еще звучало изумление от суммы, которую я был готов выложить. – Вы уже заплатили все налоги? – спросил он меня.

– Нет еще. Но помните, я получил четыре фунта от Стивена Билкнапа, – сказал я и чуть нахмурился, вспомнив о его предсмертных словах.

– Постарайся его найти, – сказала Тамасин мужу. – Или на следующий день я сама выйду на поиски. Разве завтра вы не едете в Хэмптон-Корт? – спросила она меня.

– Еду. Но я должен там быть только к пяти часам. Буду искать Тимоти, пока не придется ехать.

* * *

На следующее утро Барак вышел поднимать людей на охоту, а Джозефина, любезный Браун и я снова вышли на поиски. Они пошли на восток посмотреть, не покинул ли мальчик Лондон – если это было так, то найти его представлялось решительно невозможным делом. Но он всю жизнь провел в городе и наверняка все еще оставался где-то здесь.

На Флит-стрит собралась небольшая толпа, так как сегодня был день повешения, а люди всегда собирались поглазеть на телегу, везущую приговоренных, которые стояли с петлями на шее, направляясь к огромной виселице в Тайберне. Некоторые из зевак выкрикивали оскорбления, другие вдохновляли приговоренных умереть храбро. И хотя меня всегда бросало в дрожь от этого зрелища, я остановился и поспрашивал зевак, не видели ли они Тимоти. Но никто не видел.

Я пошел по Чипсайду, заглядывая во все лавки. Я был в своей робе и шапочке, чтобы казаться внушительнее перед лавочниками, но некоторые, возможно, принимали меня за сумасшедшего, задающего вопросы, которые вскоре стали напоминать однообразную песню: «Я ищу пропавшего мальчика-конюха… сбежал вчера во второй половине дня… тринадцать лет, среднего роста, взлохмаченные русые волосы, не хватает двух передних зубов… Да, пять фунтов… нет, он ничего не украл… да, я знаю, я могу взять другого».

Я поспрашивал о Тимоти и у нищих возле большого Чипсайдского акведука. При виде богатого джентльмена они столпились вокруг меня, подавив своей вонью. Среди них были и дети – грязные, некоторые все в язвах, с дикими, как у кошки, глазами. А еще были женщины, слишком потрепанные или безумные даже для того, чтобы быть шлюхами, в одних отрепьях, и мужчины без рук или ног, потерявшие их в результате несчастного случая или на войне. Все они были обожжены солнцем, с растрескавшимися губами и сухими спутанными волосами.

Многие из них говорили, что видели Тимоти, и протягивали руку за наградой. Я дал каждому по фартингу, чтобы разжечь аппетит, и сказал, что неимоверная сумма в пять фунтов ждет их, если они приведут мальчика – того самого, подчеркнуто добавлял я. Один паренек лет двенадцати предложил себя вместо Тимоти и оголил тощую задницу, показывая, что имеет в виду. Одна из женщин в очереди за водой закричала: «Стыдно!», но мне было все равно, что они подумали, – лишь бы найти Тимоти.

* * *

Я не добавил к поискам сбежавшего подростка еще один ресурс. Гай несколько раз видел Тимоти у меня в доме, и мальчик любил его. И главное – если с ним что-то случилось, он мог обратиться в больницу Святого Варфоломея. Несмотря на возникшее между нами отчуждение, мне требовалась помощь Малтона.

Его ассистент Фрэнсис Сибрант открыл мне дверь и сказал, что хозяин дома. Старик с любопытством посмотрел на меня, так как я был весь в уличной пыли. Я подождал у Гая в приемной со странными картами человеческого тела и названиями у отдельных его частей, среди приятного запаха сандалового дерева и лаванды. Когда мой друг вошел, я заметил, что он начал по-стариковски шаркать, но выражение его ученого смуглого лица под редеющими седыми волосами было дружелюбным.

– Мэтью, я собирался сегодня написать тебе про миссис Слэннинг, – поприветствовал он меня. – Я рад, что ты сказал мне о ней.

– Как она? – поинтересовался я.

– Не очень хорошо. Ее священник побеседовал с нею, но она не хочет говорить о том, что сделала. Думаю, ей слишком трудно обращаться к этому. Я прописал ей снотворную микстуру, и у нее хороший стюард: он удержит ее от того, что сделал ее брат, насколько это возможно. Может быть, через какое-то время она полностью признается и получит отпущение грехов.

– Думаешь, признание облегчит ее душу?

Медик грустно покачал головой:

– Думаю, она уже никогда не успокоится. Но ей будет легче.

– Гай, мне нужен твой совет по другому вопросу, – сказал я и, увидев, что мой друг насторожился, быстро добавил: – Ничего общего с великими мира сего.

Затем я рассказал ему о пропавшем мальчике, и он с готовностью предложил поискать его в больницах, но при этом печально добавил:

– В Лондоне тысячи бездомных детей, и с каждой неделей их становится все больше – сирот и тех, кого прогнали из дома, или приехавших из деревни. Многие живут недолго.

– Я знаю. Но Тимоти… тут отчасти я виноват.

– Не думай об этом. Я уверен, что ты прав и он все еще в городе, а предложенная тобой награда поможет его найти.

С этими словами Малтон положил мне на руку утешающую ладонь.

* * *

Я вернулся домой незадолго до обеда. Барак был уже там и сказал, что вывел на поиски дюжину человек. Он велел им набирать новых помощников с обещанием, что если они найдут мальчика, то каждый получит свою долю награды.

– Работа переложена на других, – ухмыльнулся он. – Ника я тоже возьму на поиски, мы с ним более чем наверстали упущенное, работая в конторе.

– Спасибо, – сказал я, как всегда благодарный за его практичность.

– Думаю, вам нужно остаться дома, чтобы выдать вознаграждение, если кто-то его найдет. Когда вы должны быть на пиру?

– В пять. Стало быть, отправиться мне нужно в три.

– Тогда я займу ваше место. – Барак погладил бороду. Она была, как обычно, опрятной – Тамасин следила, чтобы борода была подстрижена. – Вы увидите лорда Парра?

– Постараюсь, – ответил я мрачно.

– Помните: если надо, мы с Ником вечером к вашим услугам.

– Тамасин…

– С ней все будет хорошо. Идти туда одному – безумие.

– Да. Надеюсь, лорд Парр выделит несколько человек, но приведи Николаса сюда после поисков Тимоти и дождитесь меня. На всякий случай. Спасибо, – добавил я, хотя звучало это нелепо.

Глава 41

(продолжение)

К трем часам к моим дверям доставили нескольких оборванных мальчишек, но Тимоти среди них не оказалось. Я оставил Барака и взял лодку, чтобы подняться по реке до Хэмптон-Корта. Перед выходом из дома я постарался очистить свою робу от лондонской пыли. Взятую на время золотую цепь я нес в мешке – идти в ней по Сити означало бы искушать уличных грабителей. Я устал, спина у меня болела, и мне страшно хотелось лечь, а не сидеть на жесткой скамье в лодке.

– Едете на празднества, приветствовать французского адмирала? – спросил лодочник.

– Да, туда, – кивнул я.

– В прошлом году меня призвали на войну и послали в Гемпшир. Впрочем, нашу роту не погрузили на королевские корабли. Когда французский флот уплыл восвояси, мы отправились по домам. Но я потерял кучу денег, оставив свое ремесло.

– Но, по крайней мере, вы вернулись живым.

– Да. Не всем так повезло. А теперь мы приветствуем француза как героя. – Лодочник повернулся и плюнул в реку.

Вдали уже показались высокие кирпичные трубы Хэмптон-Корта.

* * *

Один из множества расставленных на причале стражников отвел меня в Большой двор перед дворцом. За широким двором с лужайкой возвышались высокие стены, в центре которых Большие ворота вели во внутренний двор и к основным зданиям, чьи красные кирпичные фасады ярко горели на солнце. Хэмптон-Корт представлял собой широкие, связанные между собой пространства в полном контрасте с тесными башенками и крохотными двориками Уайтхолла – не такого красочного, но более роскошного.

В Большом дворе я увидел два пиршественных шатра, о которых упоминал Николас, искусно раскрашенных под кирпичную кладку, с развевающимися над ними флагами Англии и Франции. Даже в меньшем из этих шатров могла разместиться сотня человек. Были также поставлены королевские шатры еще меньшего размера, и их яркое многоцветье придавало происходящему праздничный вид. Сотни людей, в основном мужчин, хотя было среди них и изрядное количество женщин, все в своих лучших нарядах, стояли, беседуя, на широком дворе. Туда-сюда сновали лакеи, разносившие серебряные кувшины вина и предлагавшие сласти с подносов. Стоял гул голосов.

Привратник отметил мое имя в списке – конечно, был составлен список, и всякий, кто не явился, услышал бы о нем – и сказал мне, что в шесть часов король и королева пройдут с адмиралом д’Аннебо и своей свитой от Больших ворот через Большой двор и войдут в пиршественные залы. Потом будет музыка и танцы. Когда затрубят трубы, все мы должны будем радостно закричать, а до этого мне было велено общаться, просто общаться.

Я взял у лакея бокал вина и пошел в толпу искать лорда Парра. Его не было видно, хотя я увидел другие знакомые лица. Старый герцог Норфолкский в алой робе с белым меховым воротником, несмотря на зной, стоял со своим сыном графом Суррейским, которого я раньше видел в приемной королевы в Уайтхолле. Оба с аристократическим презрением смотрели на толпу. Епископ Гардинер в своем белом стихаре что-то настоятельно говорил в углу лорду-канцлеру Ризли. Оба казались озлобленными. Эдвард Сеймур, лорд Хартфорд, блуждал по двору, самоуверенными расчетливыми глазами оглядывая толпу городских сановников и мелких придворных чинов. Рядом с ним была худая женщина в зеленом кринолине и шляпе с пером. Многие говорили, что он добился успеха, как воин и политик, благодаря тайному руководству своей жены Элизабет. У нее было определенно кислое язвительное лицо.

Вино оказалось очень крепким. От него и от стоящего гула у меня слегка закружилась голова. Я увидел сэра Уильяма Пэджета в его обычной темной робе – он расхаживал с какой-то женщиной, которая, несмотря на свой пышный наряд, сохраняла приятный скромный вид. Когда она что-то сказала, он обернулся к ней, и его жесткое лицо неожиданно смягчилось.

Я вспомнил, как лодочник плюнул в реку. Вся эта пышность была устроена ради д’Аннебо, французского посла. Интересно, а где Бертано, посланник папы? Конечно, не здесь, ведь его миссия оставалась секретной. Возможно, он уже покинул Англию. Пока я медленно бродил, высматривая лорда Парра, золотая цепь на моей шее становилась все тяжелее, а солнце пекло все жарче, и я остановился в тени раскидистого дуба у внешней стены.

Почувствовав, как кто-то коснулся моего плеча, я обернулся и увидел сэра Томаса Сеймура в серебристом камзоле, с короткой желтой накидкой на плечах и такой же желтой, ей в тон, лихо надетой набекрень шапке.

– И снова мастер Шардлейк, – насмешливо проговорил он. – Вы здесь как член Научного совета королевы?

– Нет, сэр Томас. Как сержант Линкольнс-Инн. Я больше не служу королеве.

Сеймур приподнял брови:

– В самом деле? Но, я надеюсь, вы не вышли из милости Ее Величества?

– Нет, сэр Томас. Просто поставленная передо мной задача подошла к концу.

– А, тот пропавший драгоценный камень!.. Нехорошо, что какой-то слуга украл такой дорогой для королевы предмет и ему сошло это с рук. Его надо разыскать и казнить. – Мой собеседник сдвинул брови: – Это ведь был драгоценный камень, верно?

– Да, камень.

Сеймур медленно кивнул, теребя свою длинную, блестящую медно-рыжую бороду.

– Странно, странно… Ну, я должен разыскать моего брата. На пиру мы будем сидеть за королевским столом. – Он снова самодовольно улыбнулся.

Тщеславный тупица, подумал я. Неудивительно, что даже твой брат не хочет видеть тебя в Тайном совете.

Мои чувства, должно быть, отразились у меня на лице, потому что Томас нахмурился:

– Жаль, что вас не будет на обеде. За столом будут только высшие лица. Наверное, вам будет неловко стоять здесь. Вы и так уже переминаетесь с ноги на ногу.

Я знал, что этот человек никогда не уходит без оскорбления, и ничего ему не ответил. Он же наклонился ко мне:

– Держите ухо востро, мастер Шардлейк. Все меняется, меняется…

Затем сэр Томас кивнул и с ехидной улыбкой удалился.

Я посмотрел ему в спину, на его смешную накидку, гадая, что он имел в виду, и тут чуть поодаль заметил Мэри Оделл в темно-синем платье, со значком королевы на головном уборе – она разговаривала с молодым человеком в оранжевом камзоле и, похоже, скучала. Я подошел к ней, снял шапку и поклонился. Золотая цепь на мне зазвенела.

– Мастер Шардлейк, – сказала фрейлина с облегчением в голосе.

Молодой человек, красивый, но с жестким расчетливым взглядом, как будто немного обиделся и покрутил ножку своего серебряного кубка.

– Простите меня, сэр, но я должен поговорить с миссис Оделл об одном деле, – сказал я ему.

Он сухо поклонился и отошел.

– Спасибо вам, мастер Шардлейк, – поблагодарила меня Мэри с тем милым налетом юмора, который я хорошо помнил. – Этот молодой человек – еще один проситель места при дворе, ему очень хочется поговорить с кем-нибудь приближенным к королеве. – Она состроила гримасу.

– Рад служить, – с улыбкой ответил я и более деловым тоном продолжил: – Мне нужно срочно поговорить с лордом Парром. Я надеялся увидеться с ним здесь.

Оделл оглянулась на Большие ворота.

– Он в Дворцовом дворе с королевой и ее фрейлинами, дожидается, когда выйдет король с адмиралом.

– Вы бы не могли его привести? Простите, что прошу об этом, но это очень срочно. Он предполагает поговорить со мной сегодня.

Лицо придворной дамы стало серьезным.

– Я знаю, что вы бы не стали просить по пустякам. Подождите, я попытаюсь его разыскать.

Она ушла, шурша подолом по камням, и стража пропустила ее в Большие ворота. Я выпил еще вина и взял у лакея засахаренную сливу. Оглядывая толпу, я заметил сержанта Блоуэра с парой олдерменов: они от души хохотали над какой-то шуткой. Мимо прошел Уильям Сесил с привлекательной молодой женщиной – должно быть, со своей женой. Он кивнул мне, но не подошел. А потом я увидел, что Ризли невдалеке разговаривает с сэром Ричардом Ричем – они сдвинули головы, чтобы никто их не слышал. Я снова взглянул на ворота. Перья на стальных шлемах стражи колыхались на свежем ветерке с реки. Солнце уже опускалось на небосклоне.

В Больших воротах появился лорд Парр. Он оглядел толпу, вытянув шею и пытаясь высмотреть меня. У него был усталый вид. Я сам подошел к нему.

– Мастер Шардлейк, – раздраженно сказал старый лорд, – мне нужно быть внутри. Король с королевой и посол выйдут через десять минут.

– Простите, милорд, – быстро заговорил я. – Я не стал бы вас беспокоить, но мы должны захватить Стайса сегодня же вечером. Он будет в доме у больницы Святого Варфоломея в девять. Вы слышали что-нибудь еще? Был кто-нибудь в том доме?

Старик неловко переступил с ноги на ногу:

– Мой человек сказал, что вчера Стайс заходил ненадолго, но вскоре опять ушел.

– Один?

– Да.

Я продолжил настоятельным тоном:

– Тогда, если можно, вы бы не выделили пару человек на сегодняшний вечер? Я тоже пойду. Стайса надо допросить. Даже если у нас нет законных оснований.

– Нет, – твердо ответил дядя королевы.

– Милорд? – удивился я.

– Ситуация изменилась, мастер Шардлейк. Уильяма Стайса трогать не нужно.

– Но почему?

Лорд наклонился ко мне:

– Это конфиденциально, Шардлейк. Ко мне напрямую обратился Ричард Рич. По нескольким причинам он испортил отношения с Гардинером, и его поведение на Тайном совете их не улучшило. Он предложил свою помощь Сеймурам и Паррам против Норфолка и Гардинера. Рич снова следует за переменой ветра и переходит на другую сторону.

Я изумленно посмотрел на него:

– Теперь королева работает с Ричем? Но она его не выносит!

– Вынесет, – твердо ответил лорд Уильям. – Ради семейства Парров и дела реформы. Рич – член Тайного совета, он важная фигура, и король ценит если не его самого, то его ловкость. Как и я.

– Но зачем он следил за мной? И разве он не может знать что-то о «Стенании»?

Парр решительно покачал головой:

– Теперь Рич не сделает ничего во вред реформаторам. Даже если б книга была у него, хотя я не верю в это.

– Если он теперь ваш союзник, почему вы не спросите у него?

В голосе моего собеседника снова послышалось раздражение.

– Наше соглашение оговаривает, что его деятельность в эту весну и лето остается в секрете. Это не обсуждается. В том числе то, что он делал с Анной Эскью и все прочее. А что касается слежки за вами, – добавил Уильям более любезным тоном, – то в свое время, в подходящий момент я его спрошу.

Ошеломленный, я не отрывал глаз от лорда Парра. Он покраснел, а потом в раздражении взорвался:

– Черт возьми, не стойте здесь с разинутым, как у рыбы, ртом! В политике бывают необходимости. Рича и его людей не трогать.

С этими словами камергер королевы повернулся и ушел обратно в Большие ворота.

* * *

Я попятился с таким чувством, словно получил удар под дых. Значит, Ричард Рич в конечном итоге сменил окраску. И лорд Парр прав, подумал я устало: в политике бывают необходимости. Почему им должно быть какое-то дело до того, что Рич сделал мне? Я посмотрел туда, где он разговаривал с Ризли – они спорили, и лицо лорда-канцлера покраснело. Союз между ними, приведший к пытке Анны Эскью, закончился.

Прозвучала труба, за ней – другая. Стража у Больших ворот встала смирно, все прекратили разговоры и в молчании посмотрели туда. В воротах показался король, а рядом с ним – адмирал д’Аннебо. Генрих VIII был одет великолепнее, чем я когда-либо видел, – в желтый кафтан с подбитыми плечами и с меховым воротником поверх кремового цвета камзола, усеянного драгоценными камнями, и в широкую шапку с перьями. Он широко улыбался. Одной рукой Его Величество опирался на трость в драгоценных камнях, а другой – на плечо архиепископа Кранмера. Несомненно, последний был нужен, чтобы удерживать его на ногах. К счастью, до пиршественных шатров идти было недалеко. С другой стороны от д’Аннебо шла королева. На ней было бело-зеленое платье тюдоровских цветов, ее яркие темно-рыжие волосы покрывал зеленый головной убор, а на лице ее застыла легкая улыбка. Она выглядела лучезарно. Зная о ее душевных муках, я снова восхитился ее самообладанием.

За царственными персонами шли параллельно свита короля и фрейлины королевы – все фрейлины были в новых, с иголочки нарядах. Оба шествия возглавлял лорд Парр. Толпа в Большом дворе раздалась в стороны, пропуская их к большему из двух пиршественных домов. Как и все, я поднял шапку. Раздались рукоплескания и крики «Боже, храни короля!».

После этого младшие в свите остановились и повернули ко второму, меньшему пиршественному шатру. Стража открыла двери в обоих, и я мельком заметил накрытые скатертями столы, на которых стояли свечи в золотых канделябрах, уже зажженные по причине наступающих сумерек. Первые лица королевства – Норфолк, Гардинер, Пэджет, братья Сеймуры и прочие – покинули толпу и последовали за королем, королевой и д’Аннебо в больший шатер. Внутри послышалась музыка.

Теперь в воротах появилась леди Мэри в сопровождении собственной свиты. Там была и дурочка Джейн – она начала приплясывать и резвиться вокруг Мэри, которая засмеялась и попросила ее прекратить. Они тоже прошли в королевский пиршественный дом.

Толпа снаружи успокоилась, а через Большие ворота прошла новая колонна слуг, несших с кухни большие подносы с яствами. За ними следовал отряд стражников с факелами, которые они вставили в скобы на стволах деревьев и на стенах Большого двора. Пока слуги разносили холодное мясо и вино, я увидел, что некоторые из присутствующих уже навеселе. В компании сержанта Блоуэра кое-кто уже покачивался. Будучи сам сыном пьяницы, я испытал отвращение при виде этого.

Я смотрел на всех этих богатых мужчин и женщин и думал о Тимоти, блуждающем где-то в одиночестве по улицам. У меня мелькнула мысль, что, в конце концов, в учении анабаптистов что-то есть: что ни говори, а мир, где не существует пропасти между немногими богатыми и множеством бедных, мир, где самодовольные павлины вроде Томаса Сеймура и сержанта Блоуэра одеваются в грубую шерсть и дешевую кожу, мог бы быть не так плох.

Я отмахнулся от лакея с тарелками в одной руке и серебряным блюдом с лебединым мясом в другой. Слова лорда Парра потрясли меня. Уже стемнело, и ветер вдруг показался мне холодным, да еще и спина у меня болела. Моя миссия была закончена – нужно было пойти к Бараку и Николасу и сказать им, что они не понадобятся.

Я видел, что Рич и Ризли по-прежнему погружены в свой спор – уж не знаю, о чем они говорили. У них будут неприятности, если они в ближайшее время не займут своих мест в пиршественном зале. А потом я увидел еще одно знакомое лицо – Стайса – и попятился в сгущающуюся тень от дерева. На Стайсе был дорогой серый камзол с тиснеными буквами RR на груди, и когда он прошел невдалеке от меня, факел высветил блестящий рубец на его поврежденном ухе. То, как этот человек двигался, озадачило меня: он шел крадучись к королевскому пиршественному залу, постоянно ища укрытия и проскальзывая за людьми, стоящими между ним и его хозяином. Не оставалось сомнений, что он не ищет Рича, а боится попасть ему на глаза. Между тем Рич и Ризли неистово спорили. Тайный советник так свирепо отмахнулся от лакея, что тот уронил поднос, уставленный кубками с вином. Люди рассмеялись, когда лакей наклонился, чтобы подобрать их, а Ричард злобно обругал его, как будто он был виноват в этом. Стайс в этот момент воспользовался возможностью быстро проскользнуть к входу в пиршественный зал, где его остановил стражник в стальном шлеме.

Стайс вытащил что-то из кошелька на поясе и показал ему. Я не мог рассмотреть, что это, но предмет был похож на печать – несомненно, кого-то из видных людей королевства. Однако не Рича, который по-прежнему стоял рядом с Ризли, сердито глядя на несчастного лакея, потому что иначе Стайс указал бы на него. Пока стражник рассматривал печать, подручный Ричарда быстро оглянулся на своего хозяина. А потом стражник кивнул, и Стайс вошел в шатер.

Я стоял под деревом, и мое сердце колотилось. Я понял, что Стайс, как и Кёрди, тот шпион в кружке анабаптистов, служит не одной стороне. Человек Рича перехитрил своего хозяина. Не оставалось сомнений, что Стайс воспользовался печатью, чтобы проникнуть на королевский пир. И поспешить сюда теперь он мог лишь затем, чтобы сообщить своему второму хозяину, кто бы это ни был, о записке, полученной из таверны, где ее оставил Броккет; записке, в которой упоминался «итальянский джентльмен». Но кто же среди этих высоких лиц – истинный хозяин Стайса? Кто бы то ни был, это он велел Стайсу в течение многих месяцев следить за мной. В конечном итоге Рич сказал правду. Я всмотрелся в открытые двери, но лишь смутно разглядел ярко разодетых придворных, усаживающихся на свои места.

Рич и Ризли поняли, что опаздывают, и поспешно, не разговаривая, направились к пиршественному шатру. Стража пропустила их. Теперь Ричард увидит Стайса?

Нет. Через мгновение тот уже шел вдоль стены пиршественного зала, наклоняясь, когда проходил мимо окон, – наверное, он вышел через задний выход. Обняв ствол дерева, я видел, как Стайс быстро пошагал к спуску к реке и исчез.

В центр Большого двора вышла группа трубадуров, которые стали бренчать на своих инструментах для развлечения толпы. Люди приветствовали их, и я увидел, что место посредине освободилось. Мужчины и женщины начали танцевать, кружа робами и юбками. Я задумался: нужно было рассказать лорду Парру про Стайса, особенно если Рич теперь на его стороне. Но он в пиршественном зале. Я видел, как трудно было Стайсу войти туда, а у меня больше не было печати королевы.

Стайс, должно быть, уже плывет на лодке в Лондон, на предполагаемую встречу с Броккетом. Я сжал кулаки. Во мне поднялись упрямство и злоба. Что ж, вместо Броккета он встретит меня с Джеком и Николасом. Нас будет трое против одного, мы легко с ним справимся и наконец получим ответы на некоторые вопросы.

Глава 42

Барак и Овертон дожидались меня дома, попивая пиво на кухне.

До встречи с ними я быстро взял лодку на причале Хэмптон-Корта – длинная вереница лодочников дожидалась пассажиров, чтобы доставить обратно в Лондон по окончании празднеств, а я пришел раньше. Я спросил лодочника, не первым ли уезжаю, и он ответил, что один из его товарищей взял пассажира несколько минут назад. Когда мы поплыли вниз по реке, я увидел чуть впереди другую лодку, на корме которой сидел человек в сером камзоле и шапке. Я попросил своего лодочника не спешить, чтобы я мог насладиться прохладным вечерним воздухом, а на самом деле хотел дать Стайсу скрыться из виду. Река была спокойна, нарушаемая веслами водная гладь сверкала в лучах заходящего солнца, а над водой жужжали насекомые. «Правильно ли я поступаю? – спросил я себя и ответил: – Да, потому что это истинный хозяин Стайса отдал приказ убить анабаптистов и это он взял «Стенание». И, может быть, в конце концов мне удастся разыскать книгу».

* * *

Вернувшись домой, я не получил никаких новостей о Тимоти. Барак, который весь день оставался в доме, принял несколько посетителей, говоривших, что они знают, где мальчик, но хотели получить вознаграждение вперед. У Джека с такими разговор был короткий. Я поблагодарил их с Николасом за усилия, сказав себе, что в последующие несколько часов должен прогнать из головы мысли о Тимоти.

Посмотрев на Барака и Овертона, я снова задумался, правильно ли поступаю. Я делал это ради королевы и ради убитых, но также и для себя, потому что хотел получить ответы на свои вопросы. Мои сотрудники снарядились на опасное дело: Николас опоясался мечом, и Джек тоже взял меч. Оба хорошо знали, как обращаться с оружием.

Я рассказал им о том, что видел Стайса в Хэмптон-Корте, и о том, что сказал лорд Парр. Закончив, я повторил:

– Вы уверены, что хотите взяться за это?

– Теперь – тем более, – ответил Барак. – Без Броккета это наш последний шанс.

– Что ты сказал Тамасин? – спросил я его.

Джеку стало неловко.

– Что вечером мы продолжим поиски Тимоти.

– Я рад возможности снова взяться за этого негодяя, который меня похитил, – сказал Николас. – Но, сэр, если мы схватим его, что с ним делать? Мы не можем взять его ко мне, как Лимана: там мои соседи-студенты.

– Я думал об этом. Будем держать его в том же доме до утра, допросим сами, а потом передадим лорду Парру.

– Я заставлю его говорить, – холодно пообещал Барак. – Он будет у меня не первым.

«Да, – подумал я, – служа Кромвелю, ты проделывал работу, которая позволяла нам всегда открывать скрытое».

– Мы можем быть уверены, что Стайс будет один? – спросил Овертон.

– Я велел Броккету написать, чтобы он, как всегда, пришел один. И человек лорда Парра, наблюдавший за домом, сказал, что Стайс однажды заходил туда один.

– Я попросил одного человека, – сказал Джек, – помогавшего мне в поисках Тимоти, походить туда-сюда по той улице и доложить мне. Я не хотел идти сам, потому что Стайс меня узнал бы. На той улице много недавно построенных небольших домиков, не сравнить с Нидлпин-лейн. У большинства довольно глубокое крыльцо. Мы можем спрятаться там и наблюдать до девяти. Даже можем увидеть, как войдет Стайс.

– Очень хорошо, – кивнул я и выглянул в окно. Уже было довольно темно. В Хэмптон-Корте, наверное, танцуют во дворе при свете факелов, подумалось мне, а из королевского шатра доносятся звуки пиршества. Я знал, что в следующие дни планируется еще несколько пиров и выездов на охоту. Королева будет там. Потом мне в голову снова пришли мысли о Тимоти, который вторую ночь проводит один на полных опасностей улицах. Но я взял себя в руки.

– Выходим сейчас, – сказал я. – Но помните: Стайс такой человек, который не остановится ни перед чем.

– Удача благосклонна к тем, на чьей стороне честь и справедливость, – сказал Николас.

– Если бы, – отозвался Барак.

* * *

Когда мы шли к Смитфилдской площади, на улицах было тихо. К счастью, был не базарный день, и большое открытое пространство было молчаливо и пустынно. Мы спустились по Литтл-Бритн-стрит, прошли вдоль больницы Святого Варфоломея, а потом свернули в какой-то широкий переулок, застроенный респектабельными новыми двухэтажными домами, по большей части с застекленными окнами, а не со ставнями, и с крылечками. За окнами большинства домов мерцали свечи, но один дом оставался в темноте, и Барак махнул рукой в сторону его крыльца. Я надеялся, что хозяин не вернется домой внезапно – а то он подумал бы, что его хотят ограбить.

Джек указал на дом на противоположной стороне переулка, чуть ниже.

– Вот он. Там над крыльцом большая тюдоровская роза, как и говорил Броккет. Можете убедиться.

Я посмотрел, куда он указывал. Дом со ставнями, без стекол в окнах, ставни закрыты. Стояла тишина. Перед уходом я посмотрел на маленькие часы у себя в гостиной – сейчас, наверное, было уже полдевятого.

Мы ждали и наблюдали. Из соседнего дома вышла служанка с ведром грязной воды и вылила ее в канаву посреди дороги. Мы насторожились, когда в конце улицы показался факел и послышались голоса. Однако это оказался всего лишь факельщик, освещавший дорогу семейной компании; люди беспечно болтали, возвращаясь из гостей. Они скрылись в одном из домов ниже по переулку.

– Который час? – тихо спросил Николас. – Должно быть, уже около девяти.

– Думаю, да, – ответил Барак. – Но, похоже, Стайса еще нет.

– А может быть, он уже внутри, – прошептал я. – Где-нибудь в глубине дома.

Джек прищурил глаза:

– Хорошо, подождем, когда пробьют часы. Стайс не стал бы опаздывать, раз проделал путь в Хэмптон-Корт и обратно, чтобы посоветоваться со своим хозяином.

Мы подождали. Когда часы пробили, Барак набрал в грудь воздуха.

– Пошли! – выдохнул он. – Бросаемся на него, как только откроется дверь.

* * *

Мы полубегом пересекли улицу. Я взглянул на тюдоровскую розу над крыльцом, а Джек уже громко стучал в дверь. Они с Николасом положили руки на рукояти мечей, а я схватился за нож.

Послышались быстрые шаги – похоже, они и в самом деле приближались из глубины дома, – и в щели между ставнями показалось мерцание свечи. Как только мы услышали, что ручка с внутренней стороны повернулась, Барак навалился на дверь плечом и ворвался внутрь. В доме был полумрак – лишь пара свечей горела в подсвечнике на столе. В их свете я увидел, как Стайс отшатнулся и схватился за меч на поясе. Но мои сотрудники уже приставили клинки к его груди.

– Попался! – торжествующе воскликнул Овертон.

И тут я заметил краем глаза движение с обеих сторон двери – поджидавшие там люди быстро выскочили. Сверкнули два меча. Джек и Николас быстро повернулись, а двое крепких парней бросились на них. В свете свечи я узнал их лица: один светловолосый с бородавкой на лбу, второй почти лысый. Убийцы Грининга, Дэниелс и Кардмейкер.

У Барака и Овертона хватило проворства отразить удары. Я тем временем, выхватив нож, бросился вперед, готовый поразить лысого в шею, – однако он оказался проворнее меня. Продолжая сражаться с Ником, он сумел обернуться и ударить меня локтем свободной руки в лицо. Я отлетел к стене. Однако то, что наш лысый противник отвлекся на меня, дало Овертону преимущество, и он начал теснить противника.

Зато Джеку противостоял не только второй из напавших, но и Стайс, находившийся теперь у него за спиной. И прежде чем мой помощник успел повернуться, шагнуть в сторону и встать лицом к ним обоим, Стайс выхватил меч и ударил Барака по правой руке. К моему ужасу, острый как бритва клинок со всей силой обрушился Джеку на запястье, и я закричал, увидев, как отрубленная рука, все еще сжимая меч, взлетела в воздух и упала на пол. Мне никогда не забыть этого зрелища.

Мой друг закричал, повернулся и схватился за руку, из которой хлестала кровь. Тут Стайс вонзил меч ему в спину. Барак посмотрел на меня. Его лицо было маской изумления, а в глазах у него стоял вопрос, как будто он просил меня объяснить, что только что произошло. Потом его ноги подогнулись, и он рухнул на пол, где и остался лежать ничком, не шевелясь. Из обрубка его руки текла кровь.

В ярости я бросился на Стайса с поднятым ножом. Он не ожидал этого и не успел отбить мой удар мечом. Я целился ему в горло, но он пригнулся, и нож пропорол ему лицо ото рта до уха. Стайс закричал, но не выронил меча, а приставил его к моей шее и заставил меня попятиться, пока не прижал к стене.

– Прекратите! – крикнул он. – Вы проиграли!

Посмотрев в сторону, я увидел, что двое остальных справились с Николасом.

– Брось меч, парень, – сказал ему лысый.

Овертон сжал зубы, но повиновался. Его оружие ударилось об пол. Он в ужасе смотрел на лежавшего ничком на полу Барака. Стайс убрал свой меч от моей шеи и достал носовой платок, чтобы остановить кровь, хлещущую из щеки. Я мельком заметил, как в его ране белеет кость.

Джек издал тихий стон. Он был еще жив и попытался приподнять голову, но со стуком уронил ее снова и больше не двигался. Кровь по-прежнему текла из его запястья и еще больше из раны в спине, оставляя темное пятно на рубашке.

– Он еще жив, – проговорил лысый с профессиональным интересом.

– Это ненадолго, – ответил Стайс. – В любом случае он скоро истечет кровью. – Кровь капала и с его руки, державшей у лица платок. – Когда-то он был известен как боец, – проговорил он с неожиданной гордостью.

Я посмотрел на него и свирепо сказал разбитыми губами:

– Ну, хотя бы у тебя останется шрам вдобавок к уху.

Стайс холодно взглянул на меня и рассмеялся:

– Значит, ты поймал Броккета, да?

– Это я послал записку, – ответил я.

Мой противник улыбнулся.

– Я подумал, что Броккет узнал что-то важное, и решил, что пора доставить его к моему хозяину, потому и позаботился о помощи на всякий случай.

– Значит, вы все это время работали сообща?

– Верно. Вся веселая компания работает на одного и того же хозяина.

Белобрысый, не убирая меча от шеи Николаса, сказал:

– Теперь он обрадуется? Мы поймали большую рыбу вместе с этой длинной рыбешкой.

Стайс присел на край стола.

– Ему будет очень интересно узнать, почему в записке упоминался какой-то итальянец. – Он поморщился от боли. – Черт возьми, мне нужно зашить рану! Но сначала надо доставить к нему Шардлейка. И паренька. Свяжите обоим руки, и поскачем. О моей ране позаботятся в Уайтхолле. Он ждет нас там.

«В Уайтхолле?» – удивился я. Ведь королевская семья и высокие советники уехали в Хэмптон-Корт…

– Уже был вечерний звон, – сказал белобрысый. – Что, если нас увидят констебли?

– С моей печатью они нас не тронут. Когда увидят, к кому мы их везем.

Внезапно раздался стук в стену, отделяющую дом, в котором мы находились, от соседнего, и мужской голос крикнул:

– Что там происходит? – Голос был вежливым, хотя и сердитым, но в то же время также и испуганным. – Что там за шум?

Стайс крикнул в ответ:

– У нас вечеринка! Проваливай!

Его товарищи рассмеялись. Голос в соседнем доме замолк. Я посмотрел на Барака, который больше не двигался. Кровь все еще текла из его перерубленного запястья, хотя уже и не так сильно. Потом я взглянул на его отрубленную кисть, лежащую в футе от него на полу, все еще сжимая меч.

– Все, – решительно сказал Стайс. – Пора ехать.

– Кто ваш хозяин? – спросил я. – Это ведь не Ричард Рич? Я был в Хэмптон-Корте и видел, как ты скрывался от него. На кого вы работаете?

Одноухий нахмурился:

– Скоро узнаешь, мастер горбун.

Лысый кивнул на лежащего ничком Барака.

– А что с этим?

– Оставим его истекать кровью, – ответил Стайс.

– Вы оставите его здесь умирать?! – в отчаянии воскликнул я. – Оставите тело в этом доме, чтобы его нашли? Тот сосед уже обеспокоился. Завтра утром он заглянет в окно. Потом коронер начет дознание, публично, и они наведут справки, кто владелец дома, – продолжал быстро говорить я, понимая, что это последняя слабая надежда спасти моему помощнику жизнь. – Известно, что Джек Барак работал у меня, что бы вы насчет меня ни планировали. Это убийство, и его так не оставят. А когда об этом услышит королева, она проследит за ходом дела.

– Наш хозяин быстро остановит коронера, – презрительно проговорил лысый.

Но Стайс нахмурился, поняв мои доводы. Он посмотрел на тело Барака, лицо которого, повернутое вполоборота ко мне, было спокойно и казалось пепельным на фоне русой бороды. Может быть, он уже умер. Я подумал о Тамасин. Это я привел ее мужа сюда.

– Горбун, может быть, и прав, – с тревогой проговорил белобрысый Дэниелс.

– Ладно, – согласился Стайс. – Наш хозяин хочет, чтобы мы были осторожны. Кто-то один, сделайте жгут из носового платка, а то он измажет кровью всех нас так же, как и пол.

– Я знаю, куда его можно отнести, – хихикнул лысый. – Я приехал сюда окольными путями. Там есть пустой дом, который местные жители превратили в свалку. Через две улицы отсюда.

– Ладно, – согласился Стайс. – Но сначала свяжите этих двоих. И заткните им рты.

Кардмейкер достал из мешка на поясе веревку, которую, должно быть, приготовил для Броккета. Он разрезал ее ножом надвое и подошел к нам.

– Руки за спину.

Нам с Ником не оставалось ничего другого, так что нам быстро связали руки и засунули в рот наши же носовые платки. Я тревожно посмотрел на лежащего Барака. Стайс туго перетянул ему руку платком, сделав из него жгут, чтобы остановить вытекающую кровь, а другим платком перевязал обрубок. Красная кровь тут же стала просачиваться через него, и одноухий сказал:

– Дэниелс, перебрось его через круп своего коня. Мы посадим этих двоих на лошадь, которую приготовили для Броккета, а ты свяжи им ноги под конским брюхом. Если нас остановят по пути в Уайтхолл, говори, что это предатели, которых мы арестовали. – Он взглянул на отрубленную кисть Барака на полу, все еще сжимавшую меч, и на кровь вокруг нее. – Божьи зубы, как напачкали! Потом придется вернуться и прибраться здесь. Хозяин часто пользуется этим домом.

Нас отвели за дом, где была конюшня с тремя лошадьми наготове. Было ужасно видеть, как Кардмейкер грубо схватил бесчувственного Барака под мышки и взвалил его на коня, словно мешок с капустой. Насколько я мог видеть, кровотечение заметно стихло, хотя несколько капель все же упали на землю. Но я знал достаточно, чтобы понять, что если даже Джек еще жив, долго он не протянет. Возможно, проживет еще минут пятнадцать, прежде чем истечет кровью.

Стайс посмотрел на меня поверх своей повязки – его глаза горели дикой радостью.

– Хозяин решит, оставить ли вас двоих в живых. Вот он удивится – ведь ожидал лишь одного испуганного стюарда!

Глава 43

Мы поехали по переулку за конюшнями. Ночь была лунная, но в узком проходе между заборами, скрывавшими огороды возле новых домов, было трудно разглядеть дорогу. Потом мы свернули в другой переулок, идущий позади еще одного ряда домов. В одном месте переулка оставался промежуток, где по каким-то причинам не стали возводить дом. Как сказал лысый Кардмейкер, здесь была свалка, которой, несомненно, пользовались местные жители. Я увидел остов старой кровати, сломанные табуреты, отбросы и большую кучу скошенной травы, видимо принесенной из тех дворов, где слуги косили сады. Она перегнивала в мягкий зеленый компост, и кругом стояла вонь.

Мы остановились. Люди Стайса спешились, сняли Барака с лошади и бросили его головой вперед в компост. Я в последние годы редко молился, поскольку, даже если Бог существовал, я был уверен, что он глух, но теперь я вознес безнадежную молитву, чтобы мой друг каким-то образом выжил.

Мы вернулись на главную дорогу. Было трудно даже просто удерживать равновесие в седле, а кроме того, мое лицо пульсировало болью от удара локтем. Товарищи Стайса ехали по бокам от нас, а сам он, ведя в поводу лошадь, на которой раньше везли Барака, ехал впереди, по-прежнему прижимая к лицу носовой платок. Мы выехали на Смитфилдское поле и проехали мимо дверей больницы. Я подумал, что, может быть, внутри сейчас работает Гай.

У Ньюгейта нас остановил констебль. Подняв свой фонарь и посмотрев на наши связанные руки и окровавленное лицо Стайса, он сурово спросил его, что случилось. Но Стайс достал печать и сунул ее прямо ему в лицо.

– Государственное дело! – рявкнул он. – Доставляем двоих изменников в Уайтхолл для допроса. Как видите по моему лицу, они оказали сопротивление.

Лондонские констебли знали печати всех высокопоставленных лиц – это было частью их обучения, – и остановивший нас человек не только отошел в сторону, но и поклонился Стайсу.

* * *

Мы проехали по тихим улицам мимо Чаринг-кросс до Уайтхолла. Я не мог понять, почему нас везут туда, а не в Хэмптон-Корт. Ведь, кроме стражи, там остались только слуги, чтобы следить за чистотой и порядком. Но это было не важно, по сравнению с тем, что случилось с Бараком. От сидения связанным на лошади у меня страшно разболелась спина, и лицо пульсировало болью. По всему моему телу прошла волна изнеможения, и я уткнулся головой в спину Николасу. Он ощутил это и сказал через плечо:

– Не засыпайте, сэр, а то упадете.

– Просто дай мне немного прислониться к тебе, – сказал я и добавил: – Прости, прости меня!

Овертон не ответил. Что бы теперь ни случилось, я должен попытаться спасти хотя бы его.

* * *

Как я и ожидал, Уайтхолл был пуст и погружен во мрак: внутри виделось лишь несколько тусклых огоньков. Но стражнику у ворот было, очевидно, велено ожидать Стайса, так как когда мы подъехали, он вышел вперед. Одноухий наклонился, чтобы поговорить с ним, послышались их приглушенные голоса, а потом я услышал, как стражник сказал:

– Он ждет в зале Тайного совета. Приехал полчаса назад с празднеств в Хэмптон-Корте.

Из караульного помещения вышли еще двое стражников. Стайс спешился и быстро написал записку, после чего первый стражник побежал с ней во дворец. Несомненно, одноухий предупреждал своего хозяина, что привез не Броккета, а меня.

Оставшиеся двое стражников провели нас через двор – конские копыта громко застучали по камням. Мы подъехали к широким дверям помещения королевской охраны. Стайс спешился и перерезал веревки, которыми мы были связаны. Николас помог мне слезть с коня, и я встал, чуть покачиваясь, внизу лестницы. Стайс, по-прежнему прижимая к лицу окровавленный платок, повернулся к Дэниелсу и Кардмейкеру:

– Благодарю вас, любезные, за вашу службу в последние два месяца. Ваши деньги ждут вас в караульном помещении у ворот. Пока что покиньте Лондон, найдите пивные и бордели в каком-нибудь другом городе, чтобы потратить заработанное. Но сообщайте о себе на случай, если снова понадобитесь.

Двое убийц поклонились, а потом повернулись и, не оборачиваясь, ушли. Я смотрел вслед этим людям, убившим Грининга, Элиаса и прочих. Наемные убийцы весело шагали за своим вознаграждением. Я взглянул на Стайса, который встретил мой взгляд.

– Теперь и я вас покину, мастер Шардлейк, – сказал он. – Нужно, чтобы кто-то посмотрел на вашу работу над моим лицом. Сомневаюсь, что вы выйдете отсюда живыми, и это утешает. А если выйдете, то берегитесь меня.

И он последовал вслед за своими подручными в караульное помещение, а мы с Николасом остались с двумя стражниками. Один из них наклонил свою алебарду ко входу в помещение королевской стражи и коротко сказал:

– Пошли.

Я взглянул на своего ученика, который судорожно сглотнул. Мы поднялись по лестнице; один стражник шел впереди, второй – сзади.

* * *

Великолепная лестница, ведущая к помещению королевской стражи, была еле освещена: всего два человека стояли на посту наверху, и факелы в их нишах освещали лишь пустые места на стенах, где раньше висели картины, теперь перевезенные в Хэмптон-Корт. Один из стражников наверху сказал, что нас ведут в зал Тайного совета, где я стоял и потел неделю назад.

– Он еще не готов, вы можете подождать в покоях короля. Они пустуют, поскольку короля здесь нет, – добавил охранник.

Нас провели через ряд темных комнат, пока не ввели в просторный зал. Стены здесь были голые: несомненно, всё увезли в королевские покои в Хэмптон-Корте. Там нам велели стоять и ждать, и с нами остался один стражник. Я посмотрел на стену перед собой и увидел, что всю ее, от пола до потолка, занимает великолепная стенная роспись, которую невозможно было перевезти, так как она, подобно семейному портрету Коттерстоука, была написана прямо на штукатурке. Я слышал о великой фреске Гольбейна и теперь в неровном свете свечи посмотрел на нее. Другая большая фреска, которую я раньше видел в Уайтхолле, изображала короля с его семьей, а эта представляла собой великолепное изображение династической власти. В центре был квадратный каменный монумент с латинскими надписями, которые я не мог разобрать со своего места. Прежний король, Генрих VII, стоял на пьедестале, положив худую руку на монумент, и его заостренное лисье лицо смотрело в сторону. Напротив него, скрестив руки, стояла полная женщина – несомненно, мать короля. На ступеньку ниже ее стояла королева Джейн Сеймур, и я снова подумал, как принц Эдуард похож на свою мать. А на ступеньку ниже отца стоял нынешний король, который господствовал над всей фреской, – король, каким он был, пожалуй, полдюжины лет назад: широкоплечий, дородный, но не жирный. Он стоял, положив руку на бедро и твердо расставив свои бычьи ноги, и сквозь полы его камзола выпирал преувеличенный гульфик.

Было множество репродукций этого образа Генриха VIII, висевших в бесчисленных официальных и частных помещениях, но оригинал обладал жизненностью и мощью, которую не могли воспроизвести копировщики. Жесткие, широко раскрытые, злые голубые глазки Его Величества господствовали над картиной с ее мрачным фоном. Возможно, такова и была цель этой фрески – чтобы люди, ожидающие встречи с королем, уже могли ощутить, что он наблюдает за ними и оценивает их.

Николас, разинув рот, уставился на картину и прошептал:

– Как будто смотришь на живых людей!

Потом вошел другой стражник – он что-то сказал первому. Нас грубо схватили за руки и повели через вторую, а потом через третью комнату, и в конце концов мы оказались в коридоре, который я узнал: здесь был зал Тайного совета. Мы подошли к двери, и стоящий перед нею охранник сказал:

– Без молодого. Его велено отвести куда-нибудь, пока не выяснится, нужно ли его допрашивать.

– Пошли, ты! – Стражник потянул Николаса за локоть, уводя его прочь.

– Мужайтесь, мастер Шардлейк! – успел крикнуть мне молодой человек.

Потом оставшийся охранник постучал в дверь, и знакомый резкий голос сказал:

– Введите.

Меня ввели внутрь. Стражник ушел и закрыл у меня за спиной дверь. В зале сидел лишь один человек – он занял кресло в середине стола рядом с канделябром. Этот человек посмотрел на меня суровыми, глубоко посаженными глазами на плоском лице над раздвоенной бородой. Мастер государственный секретарь Пэджет.

– Мастер Шардлейк, – устало вздохнул он и покачал головой. – Сколько хлопот вы мне доставляете, когда и без того столько других дел…

Я посмотрел на него и тихо проговорил:

– Значит, за всем этим стоите вы.

Мой голос звучал сипло и глухо, а лицо у меня еще сильнее распухло от удара локтем.

Выражение лица Уильяма Пэджета не изменилось.

– За чем за всем? – переспросил он.

Безрассудно, уже без всякой почтительности, я ответил:

– За убийством тех анабаптистов. За кражей… рукописи. За слежкой за мной в последний год, не знаю зачем. Да и мне все равно…

Я схватил губами воздух, и мой голос прервался, когда у меня перед глазами снова возникла картина, как Барака бросают в мусорную кучу.

Государственный секретарь пристально посмотрел на меня. У него был дар сидеть неподвижно, сосредоточенно, как кошка, следящая за своей жертвой.

– Убийством? – Его тон звучал предостерегающе и осуждающе. – Те люди были еретиками, а также изменниками, которые с радостью убили бы меня, или короля, или вас, если уж на то пошло, чтобы продвинуть свои извращенные идеи. Их смерть была легче, чем они заслуживали: их следовало сжечь. Впрочем, они были глупы. Когда мои шпионы среди радикалов предупредили меня о гнезде анабаптистов в Лондоне, моему человеку Кёрди не составило труда внедриться к ним. Теперь среди них оказался мой верный слуга, и вот его убили, вот это было убийство. – Пэджет хмуро сдвинул свои густые брови.

– Его убили в стычке.

– Да. Один из людей Ричарда Рича. – Уильям презрительно махнул рукой. – Я знаю, Рич охотился за тем, что перед сожжением написала Анна Эскью. Полагаю, рукопись уже у Джона Бойла. – Впервые он рассмеялся, сверкнув на удивление белыми зубами на фоне грубой русой бороды. – Она может вернуться, чтобы стать кошмаром сэра Ричарда.

– Это вы подкупили слугу Рича, – сказал я.

Пэджет чуть пошевелился, устраиваясь удобнее в кресле.

– Я слежу за теми, кто служит высоким лицам королевства, и иногда нахожу среди них энергичных людей, которых можно уговорить работать на меня и получать двойной доход. Хотя организовать слежку за вами, Шардлейк, – это была морока, пустая трата талантов Стайса, так я думал. И обнаружить-то нечего. Пока, – государственный секретарь склонился над столом, нахмурившись, и его тон стал угрожающим, – пока не настал июль. – Он помолчал, а потом проговорил медленно и взвешенно: – Вы только что упомянули рукопись.

Я ничего не ответил. Мне не следовало говорить о ней. Нужно было следить за собой. Я ждал, что Пэджет спросит дальше, но он только цинично улыбался.

– «Стенание грешницы», – наконец проговорил он, – написанное Ее Величеством королевой Екатериной.

Я разинул рот.

– Да, мастер Шардлейк, – продолжал Уильям, – это я сделал так, что рукопись забрали у еретика Грининга, как только Кёрди донес мне, что тот никудышный стражник принес ее в их кружок.

Я на мгновение закрыл глаза, а потом, зная, что терять уже нечего, сказал:

– Вы забрали ее, несомненно, чтобы использовать в своих целях в борьбе за власть. Вы выжидали, как Рич, какой подует ветер, падет ли королева и удастся ли миссия Бертано, держа «Стенание» про запас? Берегитесь, мастер государственный секретарь, как бы король не узнал, что вы утаивали ее от него!

Я говорил опрометчиво, не думая об опасности.

– Следите за речью, когда разговариваете со мной, мастер законник! – рявкнул Пэджет. – Помните, кто перед вами и где вы находитесь.

Я уставился на него, тяжело дыша. Он наклонил голову.

– Вы правы: король имел любезность принять посланника от епископа Рима, но, похоже, заключение мира с Его Святейшеством, как папа римский себя величает, требует отказа от главенства над Церковью в Англии, которое дано королю Богом. Бертано еще здесь, но, я думаю, ему пора возвращаться к своему хозяину. Откуда вы узнали о его приезде? – резко спросил Уильям.

– Анабаптистов подслушали, – спокойно ответил я. – Вы негодяй, вы устроили такую серию убийств простых людей ради собственных амбиций!

– Моих амбиций, да? – прошипел Пэджет.

– Да.

И тут, к моему удивлению, государственный секретарь мрачно рассмеялся и встал.

– Думаю, настала пора вам увидеть то, о чем вы никогда не догадывались, мастер умный законник. Даже Стайс ничего об этом не знает. – Он поднял канделябр со свечами и прошел мимо меня к двери. – Следуйте за мной, – велел он мне, властным мановением руки распахнув дверь.

Я медленно встал.

– Пойдем с нами, – сказал Пэджет стражнику.

Тот занял позицию рядом со мной, а Уильям открыл дверь напротив. Я оказался в темной галерее, полной прекрасных ароматов, как и галерея королевы, – только эта галерея была шире и вдвое длиннее. Когда мы шли по ней, наши шаги не производили шума по тростниковой циновке, а канделябр со свечами в руке у Пэджета выхватывал на стенах гобелены и картины, еще более великолепные, чем я видел раньше, мраморные колонны и постаменты с гигантскими вазами, прекрасными моделями кораблей и инкрустированные драгоценными камнями ларцы неизвестно с чем внутри. Я понял, что это, должно быть, личная галерея короля, и задумался, почему все ее содержимое не перевезли в Хэмптон-Корт. Мы прошли мимо огромного боевого знамени с королевскими лилиями – несомненно, это был французский штандарт, захваченный при взятии Генрихом Булони. На нем виднелись темные пятна. Кровь, понял я, и снова вспомнил взлетевшую в воздух отрубленную руку Барака. Я подскочил, когда что-то маленькое пробежало вдоль стены. Крыса. Пэджет нахмурился и пролаял стражнику:

– Разберитесь с этим! Вызвать одного крысолова обратно из Хэмптон-Корта!

Наконец мы дошли до конца галереи, где у большой двойной двери стояли два стражника. Взглянув в окно рядом, я понял, что мы прямо над стеной дворца, за которой я увидел широкую дорогу к Уайтхоллу – Уайтхолл-роуд. Мимо проходила компания молодых джентльменов, и факельщики освещали им дорогу.

– Мастер секретарь. – Стражник у двери поклонился моему спутнику и открыл ее.

Зажмурившись от яркого света за ней, я вошел вслед за Пэджетом.

Просторная, прекрасно обставленная комната, ярко освещенная множеством желтоватых сальных свечей в серебряных канделябрах. Стены здесь были покрыты полками с прекрасными и древними книгами, а меж полок висели роскошные картины, в основном с изображением классических сцен. Окно выходило прямо на улицу. Я понял, что мы, должно быть, находимся внутри Гольбейновских ворот. У окна стоял широкий, заваленный бумагами письменный стол, а на нем я увидел блюдо со сластями и золотую флягу с вином. На бумагах лежали очки, поблескивая в свете свечей.

У стола стоял королевский шут Уилл Соммерс, и на плече его пестрого камзола сидела обезьянка. А рядом с ним, в огромнейшем кресле, глядя на меня голубыми глазами так же сурово и свирепо, как и на портрете, хотя они превратились теперь в крохотные щелочки на бледном, заплывшем жиром лице, сидел король.

Глава 44

Мгновенно я поклонился как мог ниже. После того, что случилось с Бараком, я не оказывал Пэджету должного почтения, но встретившись лицом к лицу с королем, инстинктивно выразил покорность. Я успел лишь заметить, что на Генрихе был длинный кафтан, как и в тот день, когда лорд Парр показал мне его из окна, и что его голова с легкими, как дымка, белыми волосами непокрыта.

Возникла пауза. Кровь прилила мне к голове, и я подумал, что сейчас лишусь чувств. Но никто не смел выпрямиться и посмотреть в лицо королю, пока тот сам не обратится к нему. Потом я услышал его смех. Это был натужный скрип, странно напоминающий смех казначея Роуленда. Наконец Генрих заговорил неожиданно тонким голосом, какой я помнил еще по Йорку, хотя теперь он звучал с горловой скрипучестью:

– Значит, Пэджет, мой мастер интриг, разоблачил тебя. А кто-то съездил тебе по морде.

И снова раздался скрипучий смех.

– Я полагаю, была драка, Ваше Величество, прежде чем Стайс схватил его, – сказал Уильям.

– Ты рассказал ему что-нибудь?

– Ничего, Ваше Величество. Вы сказали, что сами хотите это сделать.

Король говорил все тем же тихим голосом, но теперь я различил в нем угрозу.

– Ладно, сержант Мэтью Шардлейк, выпрямись.

Я разогнулся. Мое разбитое лицо пульсировало болью, и я медленно поднял взгляд на Генриха VIII. Бледное обрюзгшее лицо правителя покрывали морщины, и оно выражало страдание и усталость, а его седая борода, как и волосы, была реденькой и тонкой, как паутина. Его огромная туша втиснулась в шелковые подлокотники кресла, а перевязанные ноги раздулись по краям тугих повязок. Но какой бы гротескной и жалкой ни казалась его фигура, взгляд Генриха оставался устрашающим. На висевшем на стене портрете самыми ужасными казались его глаза, но на самом деле страшнее всего был маленький рот Его Величества со сжатыми губами, прямыми и твердыми, как лезвие, между толстыми обвислыми щеками – злой, безжалостный. От взгляда на него у меня на секунду все поплыло перед глазами, как будто все это было не на самом деле, а в каком-то кошмаре. Я почувствовал себя странно оторванным от мира, у меня на мгновение закружилась голова, и я снова подумал, что сейчас лишусь чувств. А потом перед моим мысленным взором показалась отлетающая рука Барака в брызгах крови, и я конвульсивно дернулся.

Король еще какое-то мгновение не отрывал от меня глаз, после чего повернулся и махнул рукой Соммерсу и стражнику.

– Уилл, наполни мой кубок и убирайся вместе со стражником. Два горбуна сразу – это слишком.

Шут налил из фляги вина, а обезьянка с привычной легкостью припала к его плечу. Генрих поднес кубок к губам, и я мельком заметил серые зубы.

– Божья смерть, – пробормотал он, – эта вечная жажда…

Соммерс и стражник вышли и тихо закрыли за собой дверь. Я быстро взглянул на Пэджета, и он посмотрел на меня своим бесстрастным пустым взглядом. Глаза короля снова нацелились на меня, и он проговорил с тихой угрозой в голосе:

– Итак, мастер Шардлейк, я слышал, ты проводил время с моей женой.

– Нет, Ваше Величество, нет! – Я услышал панику в собственном голосе. – Я просто помогал ей разыскать…

– Разыскать что?

Генрих с трудом протянул руку к столу позади себя, и его на удивление тонкие пальцы схватили стопку листов. Он снова повернул свою тушу ко мне и показал мне листы. Я увидел почерк королевы и разорванную первую страницу, где ее схватил, умирая, Грининг. «Стенание грешницы».

Я почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног, и снова чуть не лишился чувств, но мне удалось сделать глубокий вдох. Король смотрел на меня, ожидая ответа и сжав свой маленький рот. Тут стоявший рядом со мной Пэджет проговорил:

– Естественно, мастер Шардлейк, узнав от своего шпиона в кружке анабаптистов, что они выкрали написанную королевой книгу, я сразу же сообщил об этом Его Величеству. Он велел принести книгу ему, а секту уничтожить. Рукопись все это время находилась у него.

Я с глупым видом уставился на книгу. Все усилия, все месяцы тревоги и страха, то, что случилось с Бараком сегодня вечером… И все это время король держал «Стенание» у себя. Я должен был прийти в ярость, но в присутствии Генриха не было места никаким эмоциям, кроме страха. Он ткнул в меня пальцем, и его голос захрипел гневом:

– В прошлом году, Шардлейк, когда королева и я были в Портсмуте, я увидел тебя перед толпой, когда въезжал в город.

Я в изумлении поднял на него глаза.

– Да, и я тебя запомнил, как запоминаю всех, на кого имею причину смотреть с недовольством. Тебе уже однажды не удалось найти украденную рукопись. В Йорке, пять лет назад.

Я судорожно глотнул. Тогда король публично оскорбил меня. Однако он мог сделать кое-что и похуже, если б знал, что я таки разыскал тот тайник с документами, но – поскольку найденное внутри было столь взрывоопасно – уничтожил их. Я посмотрел на Его Величество в иррациональном страхе, что эти пронзительные глаза могут прочесть все мои мысли, увидеть то, что я сделал в Йорке, и даже мои недавние предательские мысли о вере анабаптистов.

Гнев в голосе правителя усилился:

– Божья кровь! Отвечай своему королю, негодяй!

– Я… Я очень сожалел, что огорчил вас, Ваше Величество. – Это прозвучало трусливо и жалко.

– Еще бы не сожалеть! И когда я увидел тебя в прошлом году в Портсмуте, где тебе нечего было делать, я велел Пэджету разобраться и узнал, что ты заходил к моей жене в Портчестерский замок. И что выполнял для нее юридические дела. Я позволял это, мастер Шардлейк, так как знаю, что когда-то, до нашей женитьбы, ты спас ей жизнь. – Генрих медленно наклонил голову. – Да, Кранмер потом рассказал мне об этом. – Его голос быстро смягчился, и я понял, что король и в самом деле любит Екатерину Парр. И тем не менее все эти месяцы он пользовался ею как инструментом в своих политических махинациях, заставлял ее испытывать страх за свою жизнь.

Затем голос Его Величества снова ожесточился:

– Я не люблю, когда к моей жене приходят посетители без моего разрешения, поэтому, вернувшись из Портсмута, сделал так, чтобы за ней наблюдали. – Он сипло рассмеялся. – Не то чтобы я подозревал мою Кейт в том, что она изменяет мне с безобразной горбатой тварью вроде тебя, но в последние дни я слежу за всеми, кто проявляет слишком большой интерес к тем, кого я люблю. Меня уже предавали женщины, – с горечью добавил Генрих. – Моя жена не знает, что я слежу за некоторыми ее друзьями. Пэджет умеет подбирать осторожных людей для наблюдения и слежки. А, сэр Уильям?

Король полуобернулся и хлопнул государственного секретаря по плечу, отчего тот пошатнулся. Пэджет зажмурился, но не дрогнул. От этого движения все необъятное тело правителя, на котором под кафтаном не было корсета, заколыхалось, как студень.

Я с трудом сглотнул:

– Ваше Величество, я с большим почтением отношусь к королеве, но только как ее слуга и как человек, восхищающийся ее добротой, ее познаниями…

– В религии? – вдруг резко спросил король.

Я глубоко вздохнул:

– Мы с Ее Величеством не обсуждали этого подробно, – сказал я, но мне тут же вспомнились наши беседы в галерее. Я солгал, просто и явно, поскольку сказать правду столь грозному правителю означало подвергнуть опасности королеву. Мое сердце заколотилось в груди, и мне было трудно сдержать дрожь в голосе, когда я продолжил: – И при наших с ней разговорах в Лондоне и Портсмуте всегда кто-то присутствовал – Мэри Оделл или еще кто-нибудь… – Я почти заикался, слова, которые я произносил, спотыкались одно о другое.

Король взглянул на Пэджета, который презрительно смотрел на меня.

– Шпионы Стайса, адвокат Билкнап, а потом стюард Броккет не доносили ни о каких ваших связях с королевой или ее двором в течение года. Но потом, в прошлом месяце, ни с того ни с сего вы приняли присягу в ее Научном совете. С поручением, как говорили, найти пропавший драгоценный камень. Но стюард Броккет подслушал, как вы говорили с человеком лорда Парра Сесилом, и узнал, что на самом деле вы разыскивали «Стенание грешницы». Розыски привели вас к союзу с Ричардом Ричем в его охоте за бредовыми записями Анны Эскью.

Я вспомнил, как Сесил пришел ко мне после убийства Элиаса. Тогда в нашем разговоре действительно упоминалось «Стенание». Этот негодяй Броккет, должно быть, подслушивал за дверью. Если они все это знали, подумал я, нет смысла продолжать лгать про пропавший перстень. В ужасе я осознал всю глубину беды, в которую попал, и мое избитое лицо дернулось.

Король заговорил снова, теперь странно спокойным тоном:

– Анна Эскью. Я не хотел, чтобы ее пытали. Я лишь дал Ризли разрешение использовать сильные средства. – Он чуть колыхнулся в своем кресле, но потом строго добавил: – Это его вина и Рича. Пусть пострадают, если ее записи опубликуют. – Тут Генрих снова взглянул на меня и проговорил с язвительной холодностью: – Королева должна была сказать мне о существовании рукописи и о том, что ее украли, а не устраивать розыски под прикрытием лжи о пропавшем драгоценном камне. Что скажешь на это, адвокат?

Я судорожно сглотнул и решил, что все мною сказанное должно быть взвешено, чтобы защитить Ее Величество, отклонить все возможные обвинения ее в неверности. Иначе все поистине было напрасно. Я набрал в грудь воздуха.

– Когда лорд Парр советовался со мной сразу после пропажи рукописи, королева была страшно расстроена и испугана после… после последних событий. – Я знал, что своими последующими словами могу подписать себе смертный приговор. – Это я попросил ее позволить мне попытаться тайно разыскать книгу, используя историю про украденный драгоценный камень.

– Завтра я буду допрашивать лорда Парра, – тихо сказал Пэджет.

Услышав это, я испытал облегчение. Я знал, что дядя королевы при всех своих недостатках тоже сделает все, чтобы отвести ответственность от племянницы на себя. А чтобы наши истории совпадали, я сказал:

– Лорд Парр согласился, что мы должны попытаться тайно разыскать книгу.

– Кто еще знал об этом? – резко спросил король.

– Только архиепископ Кранмер. После того как королева написала эту книгу, она поняла, что ее могут счесть слишком радикальной. Она поинтересовалась его мнением, и он сказал, что публиковать ее нельзя. Но ее не успели уничтожить, потому что она пропала. Ее украл тот стражник, – осмелился сказать я. – Так что королева не обманывала вас, Ваше Величество, – она намеревалась сразу уничтожить книгу, чтобы не прогневать вас.

Правитель молчал, наморщив лоб. Потом пошевелил ногами и поморщился от боли, а когда он снова посмотрел на меня, выражение его глаз изменилось.

– Королева боялась? – тихо спросил он.

– Да, Ваше Величество. Когда обнаружилась пропажа, она был изумлена, растеряна…

– Так и должно было быть. После всех этих месяцев, когда Гардинер и его приспешники пытались настроить меня против нее. – В голосе Генриха нарастал гнев, но – в данный момент – объектом его ярости был уже не я. – Гардинер говорил мне, что она еретичка, отрицающая мессу, – они хотели снова разорвать мне сердце! – Он откинулся в своем кресле. – Но я знал их методы, я знал, что моя Кейт искренна в своей вере – единственная после Джейн. Поэтому я сказал им, что не предприму ничего без надежных доказательств. А они не привели ни одного, ни одного! – Его лицо покраснело и вспотело. – Эти негодяи пытались настроить меня против Кейт и вернуть обратно к Риму! Теперь я вижу их насквозь, они заплатят…

Эта речь закончилась приступом болезненного кашля, отчего лицо короля потемнело и приобрело коричневый оттенок. «Стенание», которое он держал на коленях, начало соскальзывать на пол. Я инстинктивно наклонился, но Пэджет, бросив на меня сердитый взгляд, вернул рукопись в руки правителя, а потом взял его кубок, торопливо наполнил и протянул обратно Генриху. Король жадно выпил и, тяжело дыша, откинулся на спинку. Уильям пробормотал:

– Ваше Величество, может быть, не стоит слишком много говорить перед этим человеком…

– Нет, – ответил король, – это он должен знать. – И посмотрел на меня. – Когда рукопись принесли мне, я испугался того, что там могло быть написано. Но я прочел ее. – Тут, совершенно неожиданно, его губы сложились в чопорную улыбку. – Ее мнения немного легкомысленны, но, – Его Величество пренебрежительно махнул рукой, – королева всего лишь женщина, и она эмоциональна. Здесь ничего не говорится против мессы. Книга не еретическая. – Он говорил высокопарно, безапелляционно, как и подобает человеку, уполномоченному самим Богом решать такие вопросы, каковым Генрих искренне себя считал. – Страх Кейт чрезмерен, – заключил он.

Я подумал, как быстро у него сменяются эмоции и как он совсем не скрывает их. По крайней мере, когда предпочитает не скрывать. Но последние месяцы также показали, как Его Величество может быть холодно скрытен. И все же его последние слова вызвали у меня надежду.

– Может быть, пришла пора сказать ей, что рукопись у вас? – нерешительно спросил Пэджет.

– Нет, – ответил король, и в его голос вернулась резкость. – В эти дни чем больше я держу в своих руках, тем лучше.

Я осознал, что он держал книгу у себя, пока миссия Бертано не провалилась, оставляя себе возможность решить вопрос не в пользу реформаторской партии. Тогда протестантская королева стала бы помехой, и «Стенание грешницы» осталось бы оружием. Да, Генрих любил королеву, но в конечном итоге, как и все в его королевстве, она была лишь пешкой на шахматной доске. Он убил бы ее, если б решил, что так надо, пусть даже ему бы и не хотелось этого. И, конечно, виноват в этом оказался бы кто-то другой.

Король снова испытующе посмотрел на меня.

– Значит, это ты склонил королеву сохранить пропажу в тайне? – Теперь в его голосе прозвучало сомнение.

Я вспомнил, как лорд Парр рассказывал мне о внушаемости Генриха, о том, как он верит в то, во что ему хочется верить, и о том, что неверность ему он считает величайшим из грехов. Теперь, я не сомневался, ему хотелось верить, что пропажу «Стенания» скрывали от него не по инициативе королевы. Он бы предпочел обвинить в этом меня, человека, которого презирал и который в политическом отношении совершенно ничего для него не значил. Пожалуй, он уже выбрал меня в козлы отпущения и, наверное, поэтому сказал мне так много. Но после того, что случилось этой ночью, мне было уже все равно. И поэтому, хотя я и знал, что это может означать для меня смерть, я ответил:

– Да, Ваше Величество.

Генрих ненадолго задумался, а потом раздраженно сказал:

– Но все же Кейт обманывала меня…

Я набрал в грудь воздуха. Каким-то образом ко мне вернулось красноречие, как в решающий момент судебных слушаний.

– Нет, Ваше Величество. Это я охотился за «Стенанием» за спиной у вас.

С усилием королю удалось немного выпрямиться в кресле. Он молчал, пытаясь решить, какую роль во всем этом играла его жена. Наконец правитель как будто пришел к решению. Он подался вперед, и его глаза и рот стали безжалостными.

– Ты наглый, грубый, подлый, горбатый хам, – проговорил Генрих тихо, хотя я чувствовал его ярость. – Такие, как ты, – проклятье этой страны; они смеют говорить, что в вопросах религии и безопасности королевства отвечают только перед собой, когда должны быть преданы мне! – Он снова повысил голос: – Мне, их королю! Я называю это изменой, изменой!

Правитель посмотрел на меня с такой мстительной злобой, что я непроизвольно сделал полшага назад.

– Не смей двигаться, когда я не разрешал тебе! – рявкнул он.

– Простите, Ваше Величество.

При виде моей покорности и трусости у него как будто бы опять переменилось настроение. Он повернулся к Пэджету и презрительно проговорил:

– Как я мог подумать, что такой хилый сорняк может представлять для меня какую-то угрозу, а?

– Не думаю, что он таков, – тихо ответил секретарь.

Король на мгновение задумался.

– Ты говорил, что один из двоих людей Шардлейка мертв.

– К настоящему моменту – да, – совершенно бесстрастным тоном ответил Уильям.

– А второй, которого привезли сюда с ним?

– Это почти что мальчишка. – Государственный секретарь позволил себе улыбку. – Высокий рыжий юноша, как в молодости были вы, Ваше Величество, хотя, я полагаю, далеко не такой красивый.

Генрих улыбнулся лести, и я понял, что Пэджет, непонятно почему, пытается смягчить королевский гнев. Последовало молчание: король задумался, но потом покачал головой:

– Этот человек подстрекнул королеву утаить от меня правду. Это измена. – Он снова взглянул на меня, и его маленькие голубые глазки, скрытые в морщинах, смотрели жестко и безжалостно. – И я избавлюсь от него, от этой досадной заразы.

Я склонил голову. Мне стало холодно, мое колотящееся сердце забилось медленнее. Измена, подумал я. Меня потянут в Тайберн за хвостом лошади, повесят, а потом, когда я умру, веревку перережут, и палач выпотрошит мои внутренности. И я буду голый, совершенно голый, почему-то подумал я. А потом наконец мне отрубят голову. «Смогу ли я встретить это, смогу ли держаться достойно, как некоторые?» – спросил я себя. Я сомневался в этом. А когда умру, попаду ли я в ад? Буду ли гореть там за недостаток веры, как считает Филип Коулсвин? Я стоял неподвижно в кабинете короля, и передо мной снова встал образ брошенного в мусорную кучу Барака.

Пэджет рядом со мной глубоко вздохнул и медленно проговорил:

– Ваше Величество, публичный суд за измену может вынести на публику недавние проблемы, касающиеся королевы. А также смерть тех анабаптистов. Нам не нужна огласка. Не сейчас.

– Он может быть осужден парламентом, согласно Акту о лишении прав состояния, – заявил король.

– Это приведет к еще большей огласке.

Генрих махнул рукой, как будто это был пустяк, но по выражению его лица я видел, что на самом деле он так не считает. Пэджет снова глубоко вздохнул, прежде чем довести свою точку зрения до конца.

– Даже если Шардлейка тихо убрать, это станет известно, и некоторые могут увидеть в этом ход против протестантской стороны. Новый политический баланс все еще очень хрупок. Нам не нужно без необходимости нарушать его.

Уильям замолк, а Генрих сердито уставился на него. Я представил, как за последние тридцать семь лет король неоднократно разыгрывал эту сцену со встревоженными главными советниками: королевская ярость, требование беспощадных мер, советники пытаются предупредить его о возможных нежелательных последствиях…

Правитель сел и задумался. Наконец он хмыкнул – странный звук, напоминавший визг поросенка, полный недовольства, – и свирепо посмотрел на меня.

– Но, конечно же, мы можем убить его по-тихому.

– Поверьте, Ваше Величество, у меня нет ни малейшей симпатии к этому человеку. И все же я думаю, это был бы не мудрый ход. В частности, Парры будут обеспокоены его исчезновением, – продолжил настаивать на своем секретарь.

Король вздохнул:

– Ну, так дай мне правильный совет, Пэджет, у тебя всегда они есть. Хотя мне может быть неприятно его услышать.

– Благодарю вас, Ваше Величество.

Генрих бросил на Уильяма язвительный взгляд.

– Ты же знаешь, с какой стороны намазан маслом твой хлеб, а? Всегда выполнять мою волю, никогда не идти своим путем, как Уолси и Кромвель?

Пэджет низко поклонился:

– Я служу только во исполнение политики, избранной Вашим Величеством.

– И все же я избавился бы от этого человека. – Король уставился на меня немигающим, как у змеи, взглядом. Я знал, что моя жизнь и жизнь Николаса висит на волоске. Казалось, прошла вечность, прежде чем правитель заговорил снова: – Пэджет прав. Ты – сержант, и известно, что ты работал на королеву. Твое исчезновение вызвало бы переполох. – Он глубоко вздохнул. – Я отпущу тебя, мастер Шардлейк, тебя и твоего мальчишку. Только из политических соображений. Но учти. – Генрих подался вперед и снова возвысил голос: – Ты никогда, никогда не приблизишься к королеве, не появишься вблизи какого-либо из королевских дворцов и не будешь делать ничего, что могло бы – хотя бы могло – дать мне тебя заметить. Ты понял? Я не хочу слышать о тебе, а еще меньше снова тебя видеть. А если увижу, то уже не твою согнутую спину, а только – только – твою голову! – Последние слова сопровождались стуком по подлокотнику кресла. Король откинулся назад, тяжело дыша. – А теперь, Пэджет, убери его отсюда. И пришли сюда Уилла Соммерса. Мне нужно отвлечься.

Мастер секретарь поклонился и, сделав мне знак, попятился к двери: было запрещено поворачиваться к королю спиной. Я попятился следом, страшась услышать, что Его Величество позовет меня назад. Уильям постучал в дверь, ее открыл снаружи стражник, и мы благополучно попятились через нее. За дверью вместе со стражником стоял Соммерс, на плече которого по-прежнему сидела обезьянка. Пэджет кивнул в сторону двери, и шут со стражником, который раньше был с королем, проскользнули внутрь. Звук захлопнувшейся двери вызвал у меня непомерный наплыв облегчения.

Государственный секретарь повел меня обратно по коридору. Тут я снова ощутил, как пол качается и уходит у меня из-под ног, и мне пришлось, тяжело дыша, прислониться к стене. Пэджет бесстрастно взглянул на меня.

– Похоже, вы едва спаслись, – сказал он без всяких эмоций. – Вам повезло, мастер Шардлейк.

Я немного пришел в себя.

– А он не позовет… не может позвать меня обратно?

– Нет. Он уже решил. Вы говорили очень хорошо, каждое слово было обдумано, – неохотно добавил Уильям и наклонил голову. – Вы действительно уговорили королеву позволить вам разыскать книгу?

Я не ответил, и Пэджет с едва заметной улыбкой сказал:

– Что ж, теперь это не имеет значения.

Вопреки себе я посмотрел на него с благодарностью. Учитывая все происшедшее, казалось странным парадоксом, что под конец меня спас этот человек. Однако без его вмешательства я бы, несомненно, уже был на пути в Тауэр, вместе с Николасом – он бы стал не первой невинной жертвой в сетях короля. Я глубоко вздохнул.

– Неужели король ради этого проделал путь из Хэмптон-Корта в Уайтхолл?

Уильям тихо насмешливо хмыкнул:

– Вы льстите себе, адвокат. Нет, завтра они с адмиралом д’Аннебо собираются на охоту в Сент-Джеймский парк. Король приехал сюда, чтобы провести вечер в покое. Он устал, ему пришлось сегодня много вынести, и теперь нужно было хоть немного побыть одному. – Пэджет посмотрел в окно на дорогу к Уайтхоллу, пустынную в этот час. – Его кабинет всегда готов для него. Здесь он может отдыхать, работать и следить из окна за делами королевства. Это нелегко, быть королем, – добавил он тихо.

Я не посмел ответить, и государственный секретарь продолжил странным бесстрастным тоном:

– Думаю, вы знаете, что поиски «Стенания» в последние несколько недель спасли королеву.

Я уставился на него:

– Вот как?

Уильям погладил свою длинную раздвоенную бороду.

– Да. Когда я впервые принес ему эту книгу, Бертано еще не прибыл. Король действительно не нашел в «Стенании» никакой ереси – местами оно написано на грани, но, как он сказал, там нет отрицания мессы. Однако королева скрыла от него существование рукописи, и это серьезно его мучило.

– Неверность, – пробормотал я.

– Именно так. Тогда королева могла попасть в беду. Несколько дней он обдумывал, не арестовать ли ее. Но его внимание привлекла ваша охота за «Стенанием» и охота Рича за записями Анны Эскью, и он велел мне пустить дело на самотек, хотя, конечно, те анабаптисты должны были умереть.

– Кёрди был вашим шпионом.

– Да. И когда до меня дошли обвинения той женщины, Слэннинг, я решил, что вас надо вызвать на Тайный совет, чтобы самому посмотреть, не можете ли вы и в самом деле случайно оказаться еретиком.

– Значит, вы водили нас, как кукол, – с горечью сказал я.

– Скажите спасибо. Это дало время, чтобы провалить миссию Бертано и окончательно и решительно повернуть короля против консерваторов.

Я посмотрел на плоское, как кирпич, лицо секретаря и подумал: ты наслаждаешься всем этим, ты держишь сторону радикалов или консерваторов, чтобы сохранить свое положение. Еще один среди всех этих больших людей, кто держит нос по ветру.

Пэджет снова заговорил, на этот раз строгим тоном:

– Разумеется, вы забудете все, что было сказано в кабинете, и не последним из всего – что король проговорился о своей санкции применить против Анны Эскью сильные меры.

Я глубоко вздохнул:

– Разумеется, мастер секретарь.

Уильям прищурил глаза:

– И вы слышали, что сказал король. Потрудитесь больше его не беспокоить. И не пересекайтесь больше со мной. А теперь получите своего юношу и убирайтесь отсюда. И, как сказал король, никогда, никогда не возвращайтесь.

Глава 45

Пэджет сделал знак стражнику и без лишних слов направился по галерее короля в приемную. Он пересек комнату и коротко поговорил о чем-то с одним из стоявших там охранников. Я снова посмотрел на фреску Гольбейна, на короля в расцвете сил – на его самодовольное, жесткое квадратное лицо, безжалостные маленькие глазки и рот. Свет от свечи падал и на лицо Джейн Сеймур – скромное, спокойное, с тем же вздернутым подбородком, как и у ее сына. Затем вернулся Уильям со стражником.

– Отдайте ему мальчишку и выпроводите обоих из дворца, – распорядился он. – Быстро.

С этими словами государственный секретарь повернулся и пошел прочь, не удостоив меня кивком и прощальным взглядом. Его длинная черная роба шелестела вокруг ног. Он закончил со мной. Ум королевского мастера интриг, вероятно, уже вернулся к суете заговоров.

Овертон сидел на полу маленькой приемной, обхватив руками согнутые колени. Когда он встал, я увидел на его камзоле пятна крови – крови Барака.

– Пошли, Николас, – тихо сказал я. – Мы свободны, но должны скорее уйти.

Стражник провел нас по темным коридорам в помещение стражи, а потом вниз по лестнице через мощенный булыжником двор и вывел за ворота. Как только мы оказались на улице, мой ученик сказал:

– Я думал, мы погибли.

– Я тоже. Но теперь, я думаю, мы спасены, если больше никогда сюда не вернемся. – Я посмотрел на окна Гольбейновских ворот, подумав, не смотрит ли на нас король, и тут же отвернулся: теперь было опасно даже смотреть в ту сторону.

– Стайс и его люди, они… – начал было Овертон.

– Свободны, как воздух, – с горечью ответил я, взглянув на него. Лицо юноши казалось встревоженным. – Но не проси меня рассказать больше. Никогда.

Ник провел рукой по рыжим волосам и издал короткий сдавленный смешок:

– Когда я уезжал в Лондон, мне говорили, как великолепны королевские дворцы. Теперь я и сам увидел, что это правда. И все же – здесь царят страх и смерть, больше чем в остальном мире.

Я улыбнулся с безысходной грустью.

– Вижу, ты начинаешь понимать.

– Здесь я ощутил это. – Молодой человек глотнул. – И что теперь? Что с Бараком?

– Нужно немедленно вернуться к нему, – сказал я, хотя меня страшила мысль о том, что мы там найдем. – Придется идти пешком.

* * *

Мы добрались до нужного переулка примерно через час – незадолго до этого часы пробили час ночи. Найти то место было нетрудно. Я подбежал к мусорной куче в ужасе от того, что сейчас увижу, и встал как вкопанный. Тела Барака не было.

– Куда он делся? – в изумлении спросил Николас. – Не мог же он… уйти?

– Это невозможно. Кто-то забрал его. – Я безумно огляделся в темноте переулка, но ничего не увидел.

– Но куда?

Я крепко задумался.

– Если кто-то его нашел, то его могли отнести в больницу Святого Варфоломея. Это рядом. Пошли, нужно сначала зайти туда.

Через десять минут мы были в больнице, причем на этот раз Овертону с его длинными ногами пришлось поспевать за мной. Двери были заперты, и на наш стук вышел привратник с лампой. Я взволнованно сказал:

– Мы хотели бы узнать, не приносили ли к вам сегодня ночью мужчину. Он был ранен мечом в туловище и потерял кисть руки.

Привратник прищурился на нас:

– Это вы бросили его там? Такого израненного, в мусорной куче?

– Нет, не мы. Мы – его друзья.

– Его нашел старик Сибрант и принес сюда. – Служащий больницы с сомнением посмотрел на нас.

– Ради Бога, – спросил Николас, – он жив?

– Да, но так близок к смерти, что ближе некуда. Он так и не пришел в сознание.

– Вы послали за доктором? Доктором Малтоном?

Привратник покачал головой:

– Доктор приходит лишь один раз в день.

– Ну, так пошлите скорее за ним! – воскликнул мой ученик. – Он – друг моего хозяина и того человека, которого к вам принесли.

Взглянув на освещенное лампой лицо Николаса, я мог поклясться, что с прошлого дня на нем появились морщины. Я достал из кошелька два шиллинга и протянул их привратнику.

– Вот. Пошлите кого-нибудь, чтобы он привел доктора Малтона, а потом отведите нас к Бараку.

Служащий уставился на монеты у себя на ладони, а потом посмотрел на меня.

– Кто такой Барак?

– Человек, которого принесли. Пожалуйста, скорее!

Привратник поспешил прочь, оставив нас в вестибюле. Овертон криво усмехнулся:

– Если вы будете так швырять деньгами, скоро у вас ничего не останется.

Это дерзость, подумал я. Парень становится слишком самоуверенным. Потом я подумал о Тимоти: неужели я потерял и его? После стычки в доме и испытания в Уайтхолле я совсем забыл про сбежавшего мальчика.

Вернулся привратник – теперь он держался подобострастно.

– Я отведу вас к вашему другу. С ним Сибрант. Мы положили его в палату для тех, кому может понадобиться соборование.

* * *

Барак лежал в той же палате, где умер анабаптист Маккендрик, на той же кровати, рядом с которой на стуле горела дешевая свечка. Его раздели, и одеяло накрывало лишь нижнюю часть его тела. Мускулистый, покрытый шрамами торс Джека был бледен, как будто он уже умер. Мой друг лежал на боку, и окровавленная повязка покрывала то место, куда он получил удар мечом. Его правая рука, обрубок под толстым слоем повязки, лежала на подушке. Я приложил ладонь ко рту.

Дверь в палату отворилась, и вошел человек с лампой. Я узнал старого Сибранта, ассистента Гая. Увидев меня, он нахмурил брови.

– Вы, сэр? Вы уже приходили сюда – к другому человеку, на которого напали…

– Привратник сказал, это вы принесли Барака. Как?.. – спросил я вместо ответа.

– Я шел на дежурство вечером. Я всегда хожу по задним переулкам. Иногда найдешь больного нищего, иногда кого-нибудь брошенного раненого, хотя никогда не было подобного этому. – Старик укоризненно посмотрел на нас: – Это вы бросили его там?

– Нет! Нас схватили, мы ничего не могли сделать. Боже милостивый, похоже, вы успели как раз вовремя!

Возможно, наконец мои молитвы не пропали даром, подумал я.

– Этот человек – наш друг. Пожалуйста, скажите, – мой голос сорвался, – он будет жить?

Сибрант с сомнением посмотрел на нас.

– Эта рана в спине – она нанесена мечом?

– Да.

– Она не повредила жизненно важных органов, насколько я могу судить, но от нее и от того, что сделали с его рукой, он потерял много крови. Боюсь, слишком много, чтобы выжить.

– Он сильный человек.

Помощник Гая покачал головой:

– Нужно быть необычайно сильным, чтобы пережить это. У него есть семья?

Я обменялся страдальческим взглядом с Николасом. До этого я прогнал Тамасин из своих мыслей.

– Да, – запинаясь, ответил я, – и есть ребенок. Его жена ждет второго.

– Пожалуй, лучше не говорить ей, пока не придет доктор, – проговорил Овертон.

– За доктором Малтоном послали, – сказал Сибрант.

– Ты прав, Николас, – ответил я. – Я подожду Гая.

Молодой человек повернулся к старику:

– Мы можем что-нибудь сделать?

Тот посмотрел на пепельно-серую фигуру на кровати.

– Только молиться, сэр, только молиться.

* * *

Вскоре пришел Гай с тяжелым мешком на плече. Он был потрясен и удручен, так как знал Барака почти так же давно, как и меня. Медик посмотрел на нас, а потом – на лежащего на койке Джека и резко вдохнул:

– Что с ним случилось?

– Была стычка на мечах. Его ранили в спину и отрубили кисть руки, – рассказал я.

– Господи Иисусе! – Малтон рассердился. – Эта стычка была частью той твоей миссии?

Я потупился:

– Да.

– И вы были там?

– Да. Но нас схватили и только сейчас отпустили.

Гай подошел к кровати:

– Тамасин знает?

– Я подумал, что лучше дождаться тебя.

Врач не ответил. Он опустился на колени рядом с Бараком, осторожно снял повязку с раны на спине и внимательно осмотрел повреждение, а потом размотал ужасный обрубок руки, все еще сочащийся кровью. На фоне разрубленного мяса белели кости, и я закрыл глаза. Гай осторожно снял повязки и снова посмотрел на меня – его лицо было мрачным, как никогда.

– Никаких признаков заражения не видно – пока. Раны нужно промыть. Но он потерял столько крови, что большинство людей от этого умерли бы. – Врач быстро выпрямился. – Я должен ввести в него жидкость.

– Он будет жить?

– Гораздо вероятнее, что он умрет, – сурово ответил Малтон, и я осознал, как тяжело ему лечить тяжело раненного пациента, который к тому же его друг. – Я знал, что нечто подобное случится, знал! И будут еще мертвые и искалеченные, которых ты принесешь ко мне из-за того, чем ты занимаешься? – Его голос был полон гнева.

– Нет, – ответил я. – Все кончено. Закончилось сегодня.

Медик посмотрел на меня с каменным лицом.

– Стоило ли оно того, Мэтью? – Его голос дрожал от злобы. – Стоило?

– Я думаю, это спасло одного человека. Женщину.

– Какую? Нет, пожалуй, я догадываюсь… – Малтон поднял руку. – Ни слова больше.

– Мой хозяин не хотел, чтобы все кончилось так, – вступился за меня Овертон.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил Гай, чуть смягчившись. – А теперь, мастер Николас, вы бы не съездили в дом к миссис Барак и не привезли ее сюда?

– Но в ее состоянии… – запротестовал я.

– Скорее всего, Джек сегодня умрет, – тихо проговорил врач. – Что, по-твоему, скажет Тамасин, если мы откажем ей в возможности побыть с ним до конца?

– Тогда лучше я скажу ей.

– Молодой сделает это быстрее. А тебя я предпочел бы оставить здесь. Может понадобиться твоя помощь, если Сибранта позовут к другим пациентам. – Доктор повернулся к Николасу: – Скажи миссис Барак только, что произошел несчастный случай. Скажи, что я здесь.

Юноша мрачно кивнул:

– Хорошо.

– Поспеши. Возьми мою лошадь, она рядом с домом. И скажи Сибранту, чтобы пришел мне ассистировать.

Николас взглянул на меня. Я кивнул, и парень поспешил из палаты. Когда он ушел, Гай тихо проговорил:

– Ты сможешь посмотреть ей в лицо?

– Я должен.

Медик наклонился и открыл свой мешок. Барак лежал неподвижно.

* * *

Прошел почти час, прежде чем вернулся Николас с Тамасин. Гай все это время промывал раны Джека, двигаясь ловко и спокойно. Я сидел на стуле у кровати – такой измученный, что, несмотря на ужасные обстоятельства, задремал, и очнулся, только когда чуть не упал со стула. В свете лампы, которую держал Сибрант, Малтон с сосредоточенным выражением на смуглом лице менял повязку на руке Барака, переживая бог знает какие чувства. Он остановился и взглянул на меня:

– Ты проспал почти полчаса.

Я посмотрел на Джека. Его дыхание было неровным, прерывистым. Гай сказал:

– Я пытался дать ему попить, влил в рот немного яблочного сока. От этого он подавился и на секунду очнулся.

– Это дает надежду? – спросил я.

– Он не проглотил питье. Нужно ввести в него какое-то питание, чтобы его тело произвело новую кровь взамен потерянной.

Тут я услышал шаги – быстрые, тяжелые Николаса и другие, полегче, следовавшие за его шагами. Дверь открылась, Овертон придержал ее, и вошла Тамасин. Ее глаза расширились, и она тяжело и часто дышала. Я думал, она закричит или упадет в обморок при виде того, в каком состоянии находится ее муж, но женщина лишь посмотрела на Гая и спросила дрожащим голосом:

– Он мертв?

– Нет, Тамасин, но он очень тяжело ранен, – ответил доктор.

Я встал и указал ей на стул:

– Садись, пожалуйста.

Женщина села, но не смотрела на меня, убирая с лица выбившиеся из-под чепца пряди светлых волос. Свободной рукой она держалась за живот, словно защищая находящегося внутри младенца от печального зрелища на кровати, и снова заговорила с Гаем:

– Николас сказал, что Джек тяжело ранен. Он не говорил почему, но я заставила его, и он сказал, что была схватка на мечах. Сказал, что Джек потерял руку. Боже милостивый, теперь я сама вижу, что это так! – Ее голос по-прежнему дрожал, но она сжала руку в кулак, заставляя себя не лишиться чувств.

– Она настаивала, доктор Малтон… – пробормотал Овертон.

Гай поднял руку:

– Да, была схватка…

Миссис Барак повернула ко мне разгневанное лицо:

– Почему? Зачем? Зачем вы заставили Джека солгать мне о том, куда он идет?!

– Мне нужна была помощь, – сказал я. – И он, как всегда, помог.

Женщина рассерженно замотала головой:

– Я думала, он с этим покончил; я уже несколько недель подозревала, что что-то происходит, но говорила себе, что он больше не подвергнет себя опасности и вы не втянете его в беду. – Несчастная заплакала. – Что ж, это последний раз. Он больше не сможет выполнять вашу грязную работу, верно? Даже если выживет… Если выживет, он больше не будет на вас работать, никогда. Я прослежу за этим!

– Тамасин, прости, у меня нет слов, чтобы выразить свое сожаление. Ты права. Это моя вина. Но если… когда он выздоровеет, то сможет снова работать у меня в конторе…

– Как?! – свирепо спросила жена моего помощника. – Что он сможет делать? Когда уже не сможет писать?

– Я что-нибудь придумаю. Я позабочусь, чтобы вы не потеряли… в смысле денег… Я позабочусь о вас…

Миссис Барак встала, уперев кулаки в бока:

– Я вижу, как вы позаботились о моем муже! Вы оставите нас в покое и никогда больше не появитесь у нас! – Николас протянул руку, чтобы ее успокоить, но Тамасин резко оттолкнула ее. – Отстань от меня, ты! – Затем она снова повернулась ко мне: – Убирайтесь! Вон отсюда!!! – Она села и, закрыв лицо руками, зарыдала.

– Тебе надо уйти, Мэтью, – сказал Малтон. – И тебе тоже, Ник. Пожалуйста, уйдите.

Поколебавшись, я направился к двери, и Овертон пошел за мной. Когда мы выходили, нам послышался стон с кровати. То ли от шума, то ли отзвука голоса жены, Барак как будто бы очнулся. Я было шагнул обратно в палату, но Тамасин бросила на меня такой взгляд, что я беспрекословно дал Николасу увести меня.

* * *

Ученик отвел меня домой, освещая дорогу лампой, которую нам дал привратник. Юноша видел, что я в полном изнеможении, и понимал, что сейчас не стоит ничего говорить, поэтому лишь взял меня под руку, когда я пару раз споткнулся. Я спросил его:

– Как ты думаешь, Джек может выжить, теперь, когда очнулся?

– Да, конечно, – ответил Овертон с уверенностью, которой, я понял по его голосу, у него не было.

Он довел меня до двери. Когда мы подошли, она открылась, и показалась Джозефина. Теперь она была единственной служанкой в моем хозяйстве. Подойдя к ней, я увидел на ее лице улыбку.

– Мы нашли его, – сказала девушка, – я и Эдвард. У пруда в Кроличьем парке, куда он иногда ходил удить рыбу. Он пытался поймать там что-нибудь, чтобы съесть. – Тут она увидела мое лицо, и ее глаза расширились. – Сэр, что случилось?..

Я прошел мимо нее на кухню. Там за столом, вместе с Эдвардом Брауном, сидел Тимоти, весь вывалянный в грязи. Когда я подошел, мальчик выдавил неуверенную улыбку, показав промежуток в зубах, и дрожащим голосом проговорил:

– Джозефина сказала, что вы больше не сердитесь, сэр.

– Да, Тимоти, – сказал я срывающимся голосом, – я был не прав, держа на тебя обиду так долго. А то, что сказал Мартин Броккет, – неправда. Он уходит от нас не по твоей вине. Ты в порядке?

– Да, сэр. – Подросток посмотрел на меня, а потом на Николаса, стоявшего в дверях у меня за спиной. – Но с вами что-то случилось, сэр?

– Это ничего. – Я положил руку на плечо Тимоти, маленького, худенького и грязного, и подумал: хотя бы его я не потерял. Из всех тех, чьи жизни были вырваны кознями короля и Пэджета, эта была наименее важной – по крайней мере, для них, но не для меня. Не для меня.

Эпилог

Февраль 1547 года

Шесть месяцев спустя

У дворца Уайтхолл в шесть рядов стояла толпа. Люди заняли места по обе стороны дороги, до Чаринг-кросс и дальше, вдоль Кокспур-стрит. Некоторые говорили, что люди выстроились до самого Виндзора. Все закутались в свои самые теплые одежды: небо было ясным, но стоял сильный мороз, лужи посерели и замерзли, а с востока дул резкий ветер. Люди победнее ежились от холода и горбились в своих кожаных камзолах или потертых кафтанах, но не уходили, полные решимости посмотреть на зрелище.

Я надел свою толстую, на меху, робу, но без золотой цепи: в конце августа я вернул ее ювелиру. Да и на этой королевской церемонии не было центральной фигуры, на которую надо было бы произвести впечатление. Король Генрих VIII умер, и сейчас должна была начаться похоронная процессия.

* * *

Было известно, что во время короткой поездки в Гилдфорд в сентябре король тяжело заболел – и так до конца и не выздоровел. В декабре ему снова стало хуже, и в конце января он умер. Сплетникам в судебных иннах было что перемалывать языком в последние месяцы. Как всегда, было трудно отличить правду от домыслов, но в большинстве люди соглашались, что осень оказалась триумфальной для религиозных радикалов: епископ Гардинер публично получил от лорда Лайла оплеуху в Тайном совете, и король в последние недели перед смертью отказывался его видеть. Мне казалось это логичным: консервативная партия сделала ставку на то, что королеву признают виновной в ереси, и на успех миссии Бертано. Оба замысла провалились, и король, зная, что умирает, повернулся к тем, кто обеспечил бы для его сына верховенство короля над Церковью.

В декабре герцога Норфолкского и его сына графа Суррейского внезапно арестовали: графа обвинили в противозаконном включении королевского герба в свой собственный. Парламент применил Акт о лишении прав состояния и приговорил обоих к смерти за государственную измену. Молодого графа в январе казнили, и Норфолк, архиконсерватор, тоже взошел бы вслед за ним на эшафот, не умри король накануне казни. Мне все это дело казалось сфабрикованным – такие штуки Генрих VIII проделывал и раньше, чтобы избавиться от Анны Болейн или Томаса Кромвеля. А теперь оставшийся в живых старый герцог сидел в Тауэре.

Говорили, что, умирая в Уайтхолле, король вызвал к себе архиепископа Кранмера, но когда тот прибыл, Генрих уже лишился речи. А когда прелат попросил его сделать знак, что он умирает в вере в Христа, тот смог только сжать ему руку. Ни исповеди, ни соборования. Его смерть – возможно, от несчастного случая – могла вызвать радость у протестантов. И все же, что удивительно, король в своем завещании велел отслужить над своим телом традиционную заупокойную мессу. В своей смерти Генрих оказался столь же непоследоватеен, как и в жизни.

* * *

«Vive le roi[44] Эдуард Шестой!» – так герольды объявили нового короля, этого худенького мальчика с прямой спиной. В новом Совете, который Генрих VIII незадолго до смерти назначил своим завещанием, чтобы править Англией до совершеннолетия Эдуарда, главенствовали те, кто ассоциировался с протестантским делом. В нем присутствовали лорд Лайл и граф Эссекский, брат Екатерины Парр, а также те, кто держался середины и менял курс в зависимости от перемены ветра. Пэджет остался государственным секретарем, и Ризли по-прежнему числился в Совете, как и Рич. Все склонялись к курсу, избранному королем Генрихом напоследок. Кроме епископа Гардинера – он остался кипеть бессильной злобой на втором плане. Говорили, что скоро грядет радикальная реформа религии.

В стане реформаторов Сеймуры взяли верх над Паррами. Екатерине Парр, вопреки ее надеждам, регентство не досталось. Теперь она была всего лишь вдовствующей королевой, а протектором молодого короля Совет сразу же назначил Эдварда Сеймура, лорда Хартфорда. Теперь он сидел во главе стола на заседаниях Совета, куда ввел и своего брата Томаса.

В воздухе витали всевозможные слухи: что завещание короля подправили после его смерти, что Хартфорд сговорился с карьеристами вставить туда пункт о «невыполненных дарах» от короля, и этот пункт позволял новому Совету даровать им титулы, запечатлев их преданность в камне. Определенно появилась новая поросль пэров – Ричард Рич получил поместье Лиз в Эссексе и назывался теперь лордом Ричем Лизским. Но что случилось в последующие дни после смерти короля, точно и достоверно никто не знал и, наверное, никогда не узнает.

* * *

Присутствие на похоронной процессии официально поощрялось, но никого не принуждали. Большинство в огромной толпе вроде меня пришли, я думаю, чтобы засвидетельствовать окончание эпохи. Люди помоложе не знали никакого другого правителя, а я лишь смутно припоминал, что когда мне было семь лет, моя дорогая мамочка сказала мне, что король Генрих VII умер и на трон взошел второй Тюдор.

Я весь дрожал и растирал руки в перчатках. Дворец Уайтхолл напротив был тих и пуст – процессия должна была отправиться от Вестминстерского дворца южнее. Филип Коулсвин, стоявший рядом со мной, сказал:

– Да, день холодный, но, возможно, теперь придут дни истинной религии.

Николас с другой стороны от меня пробормотал:

– Снежные дни, судя по ветру. – Его линкольнширский говор растягивал гласные.

– Да, – согласился я. – Пожалуй, ты прав.

В последние месяцы юноша был моей опорой. В конторе он работал с новой энергией и рассудительностью, выполняя многое из того, что раньше делал Барак. Несмотря на то что за ним требовался надзор и он бывал слишком высокомерным с некоторыми менее благородными друзьями Джека среди клерков и стряпчих, Овертон быстро учился. Он еще совершал ошибки, как часто бывает с теми, кто быстро продвинулся, и приобрел определенную самонадеянность, которую нужно было осторожно исправить. Но под бравадой и непочтительностью я сумел разглядеть стальную сердцевину Николаса Овертона. Я не знал, как долго он останется со мной и даже почему он так мне предан. Возможно, после ссоры со своей семьей ему требовалось пустить где-то корни. Какова бы ни была причина, я был ему благодарен и сегодня пригласил его составить мне компанию на похоронной процессии.

Когда мы вдвоем подошли к Уайтхоллу, я увидел большую толпу юристов – их положение обеспечивало им место в первых рядах толпы к северу от огромных Гольбейновских ворот. Все они были в своих черных робах, и большинство надели капюшоны от холода. На мгновение они напомнили мне толпу монахов. При нашем приближении головы повернулись к нам. Я давно подозревал, что новость о моем аресте и появлении перед Тайным советом вышла наружу и вскоре стала темой сплетен, как и исчезновение Барака, известного в Линкольнс-Инн своим остроумием и непочтительностью. Я с формальной вежливостью кивнул тем своим коллегам, кого знал. Винсент Дирик с женщиной и тремя детьми рядом быстро взглянул на меня и отвернулся. Справа в первом ряду приветственно поднял руку и кивнул мне Уильям Сесил. Я кивнул в ответ, подумав, как удачно поступил Сесил в свое время, став секретарем графа Хартфордского, – теперь этот молодой человек становился влиятельным лицом в стране.

Сквозь толпу юристов протолкалась еще одна знакомая фигура, выкрикнувшая приветствие. Я не видел Филипа Коулсвина с лета, но с радостью пожал ему руку, и он провел нас с Николасом туда, где стоял сам в первом ряду. Я спросил его о семье, и он ответил, что все поживают отлично. Коулсвин казался успокоенным и довольным – его страшные летние тревоги давно прошли. Когда он спросил, как дела у меня, я лишь ответил, что хорошо. И хотя я надел свою сержантскую шапочку и натянул, как все прочие, капюшон робы, Филип посмотрел на мою голову. Наверное, кто-то сказал ему, что после той августовской ночи мои волосы совершенно поседели. Сначала они стали белыми только у корней, придав мне сходство с барсуком, а потом отросли, и осталось только седое. Я свыкся с этим.

* * *

– Они опаздывают, – заметил Николас, топая ногами.

– В Вестминстере много чего нужно организовать, – сказал Филип. – В Виндзоре около двух тысяч человек, верхом и пешком. Всех нужно расставить на свои места.

– А что простым людям приходится ждать, им наплевать, – буркнул я.

Коулсвин посмотрел на меня, удивленный моим сердитым тоном. Нужно быть осторожнее, подумал я, а то скоро люди станут принимать меня за анабаптиста, а эта вера в равенство и при новой власти так же не найдет себе места, как и при старой, какие бы радикальные перемены ни произошли в религии. Я взглянул на окна над высокими арками Больших ворот. Там располагался кабинет короля, куда он вызвал меня в ту кошмарную ночь. Больше он не будет смотреть на своих подданных из окна. И вдруг я ощутил себя свободным.

– Думаю, вы ничего не слышали о том, как поживает миссис Слэннинг? – спросил Филип.

– Как раз нет, я слышал, – возразил я.

Гай сообщал мне о моей бывшей клиентке. Он разозлился на меня в ту августовскую ночь и был прав, но в последующие недели, когда на душе у меня было тяжелее, чем когда-либо в жизни, он помогал заботиться обо мне и давал мне советы. Его сострадание взяло верх над злобой, за что я ему вечно благодарен. Я взглянул на Филипа, не зная, как он воспримет то, что я ему скажу.

– Она уехала во Францию, что теперь возможно, после заключения мира. Вернулась к католической вере и ушла в монастырь где-то в глуши, – рассказал я.

– В монастырь? – потрясенно переспросил Коулсвин.

– Не знаю, приняла она уже обет или нет. Там долгая процедура. – Мне было интересно, исповедовалась ли уже Изабель в своем грехе. – Думаю, это для нее лучший выход – теперь ей тяжело видеть мир. Он отдала свое мирское имущество монахиням. Доля Эдварда в том доме перешла к его семье, поскольку у Изабель не осталось живых наследников.

Филип неодобрительно наклонил голову.

– Какое бы утешительное убежище ни предоставили ей паписты, она утратила всякие шансы на спасение.

Николас пристально посмотрел на него:

– Так вы полагаете, сэр, что когда она умрет, то будет гореть в огне, как горела Анна Эскью, только вечно?

– Божьи законы выше человеческого разумения, молодой человек, – твердо ответил Коулсвин.

Я тихо проговорил:

– Если Божьи законы таковы, то их действительно не понять.

Я подумал о Хью Кёртисе, моем подопечном. Когда осенью в Антверпене усилились преследования протестантов, Хью уехал в Гамбург и теперь работал с немецкими ганзейскими купцами. Эта великая борьба между протестантами и католиками по всей Европе теперь могла любого сделать беженцем, заключенным, а то и хуже.

* * *

Процессия все не появлялась, хотя у ворот, где она должна была пройти, забегали туда-сюда устроители, один из которых дрожал от холода в белом стихаре. Мне вспомнилось, как месяц назад викарий опоздал на бесконечно менее важную церемонию, когда Джозефина сочеталась браком с Эдвардом Брауном. Венчание состоялось в маленькой приходской церкви, которую посещал жених; туда собрались его родные и друзья из инна вместе с хозяином Эдварда. У Джозефины не было родственников, и ее выдавал замуж я. Я был горд такой ролью, хотя знал, что буду очень по ней скучать. На прошлой неделе молодые супруги уехали в Норвич. Я нанял одного старого ворчуна по имени Блэйби, чтобы тот присматривал за моим домом, пока я не найду нового стюарда, и кроме него, в моем хозяйстве оставался только Тимоти. Осторожно, очень осторожно я уговаривал мальчика, чтобы он, когда ему исполнится четырнадцать, пошел в подмастерья к кузнецу, который подковывал лошадей в Линкольнс-Инн. Я бы оплатил его обучение, чтобы дать ему шанс в жизни.

И тут я увидел их – впервые за шесть месяцев, перед толпой, чуть в отдалении. Джека и Тамасин. На миссис Барак был теплый плащ с капюшоном, но она выглядела бледной. Я знал от Гая, что две недели назад, в ночь, когда умер король, она родила здоровую дочку. Ей не следовало выходить так скоро на мороз, но я представлял, как она настаивала на этом.

Барак рядом с ней по-прежнему выглядел больным. В его лице была одутловатость, и он набрал вес. Я увидел с замиранием сердца, как колышется пустой правый рукав его кафтана. Он повернул голову и поймал мой взгляд. Тамасин тоже посмотрела в мою сторону, и когда она увидела меня, ее лицо окаменело.

– Идут! – прокатился по толпе гул голосов. Все возбужденно зашевелились, вытягивая шеи и поворачивая головы к Гольбейновским воротам. Из-за них в чистом холодном воздухе раздались песнопения, но потом в течение минуты снова ничего не происходило. Люди подпрыгивали и топали ногами, а некоторые начали ворчать на злом морозе.

Рядом со мной что-то зашевелилось. Я обернулся и увидел Барака, пробирающегося сквозь толпу к нам. Тамасин, как всегда, лютым взглядом смотрела на меня.

Джек уцелевшей рукой взял Николаса за локоть.

– Как дела, Никки-малыш? Я не видел тебя с той ночи. Всё в порядке?

– Да… да. А вы как? – отозвался молодой человек.

Овертон казался удивленным. Да и действительно, тут было чему удивляться: ведь когда он ходил навестить Барака как-то в октябре, Тамасин захлопнула у него перед носом дверь. Деньги, которые я посылал ей через Гая, возвращались без объяснений.

– Как он с тобой обращается? – спросил Джек, кивнув на меня. – Загружает?

– Да… да. Нам в конторе тебя не хватает, – пробормотал Ник.

Барак повернулся ко мне:

– А вы как? – Его глаза, как и одутловатое лицо, были полны боли и потрясения.

– Неплохо. Но мне хотелось известий от тебя… – ответил я.

– Слушайте, – тихо сказал мой бывший помощник. – У меня мало времени. Тамми не хочет, чтобы я с вами разговаривал. Я только пришел сказать: у меня всё в порядке. Когда немного поправлюсь, у меня есть предложение от группы стряпчих поработать с ними – разговаривать с клиентами, искать свидетелей и все такое. Работать там, где не нужны две руки. Так что не волнуйтесь.

– Я страшно сожалею, Джек, страшно, – сказал я. – Тамасин права, считая, что в этом полностью виноват я.

– Чушь! – ответил Барак с отголоском прежней энергии. – Я сам решил участвовать во всем этом, я сам врал ей о том, чем занимаюсь. Или я уже не отвечаю за свои решения? – Спазм гнева отразился на его лице, и я понял, что в его собственных глазах он уже не совсем мужчина. Я ничего не ответил.

– Как поживает новорожденная? – спросил Николас. – Мы слышали, что у тебя дочка.

– Не дает никому покоя за милю от Линкольнс-Инн! Да, она сильная и здоровая, и легкие у нее как у матери. Мы хотим назвать ее Матильдой.

– Поздравляю, Джек, – тихо сказал я.

Барак оглянулся через плечо на Тамасин.

– Ну, мне лучше уйти. Слушайте, когда я снова выйду на работу, со мной можно будет связаться. А насчет этого, – он кивнул на свой пустой рукав, – теперь обрубок заживает, и Гай делает мне какую-то насадку. Она не заменит руку, но, наверное, будет лучше, чем ничего. А Тамми – дайте ей время. Я провожу с ней работу. Просто ей, наверное, легче обвинять вас, чем меня.

В этом была доля правды. И все же миссис Барак имела полное основание винить меня в увечье ее мужа, как я и сам винил себя. Джек кивнул мне и снова повернулся к жене. Тамасин видела, как он говорил со мной, и ее взгляд приобрел теперь оттенок безнадежности, поверженности, что ранило мне сердце. Я отвернулся.

Гул голосов прекратился, толпа снова затихла. Песнопения за Гольбейновскими воротами приближались, стали громче. Все сняли шапки. Я стянул капюшон и ощутил на своей шапочке ледяной воздух. Два верховых распорядителя проскакали под главной аркой, глядя, свободна ли дорога. Потом под широкими сводами, продолжая петь, прошел хор и священники из королевской часовни. За ними следовало сотни три человек в новых черных плащах и с факелами в руках – бедняки, которые по традиции возглавляли похоронную процессию, когда хоронили великих людей. Что ж, теперь в Англии бедняков было в избытке, больше, чем когда-либо.

За ними следовали всадники, десятки всадников со штандартами и флагами. Они определенно были не из бедных – высшие лица королевства в окружении йоменов. Я узнал некоторые лица – Кранмер, Ризли, Пэджет – и склонил голову, якобы скорбя. Наконец они проехали, и показался огромный катафалк. Один из юристов у меня за спиной, оттолкнув Николаса, в раздражении воскликнул:

– Отойди, жердина, дай посмотреть!

Катафалк тянула восьмерка огромных коней под черными попонами, а под золотым балдахином стоял огромный гроб, на крышке которого лежала восковая фигура короля Генриха VIII, поразительно похожая на живого, но не такого, каким я видел его летом, а такого, как на фреске Гольбейна: в расцвете сил, с рыжими волосами и бородой, с мощным, налитым силой телом. Фигура была одета в усыпанный драгоценностями бархат, а на голове у него был ночной колпак. Лицо его хранило выражение умиротворения и покоя – вряд ли при жизни у Генриха когда-либо было такое выражение лица.

Зазвонили колокола. Люди склонили головы, и некоторые даже застонали. Глядя на проезжающую восковую фигуру, я подумал: а чего он действительно достиг, что принесло его замечательное царствование? Мне вспомнилось все, что я видел за последние десять лет, – разрушенные древние монастыри, бездомные монахи, выгнанные на улицу слуги… Преследования и сожжения – меня передернуло при воспоминании о том, как Анне Эскью разнесло голову. Великая война, не приведшая ни к чему и разорившая страну. Если это обнищание продолжит углубляться, будет беда: простые люди не вынесут этого. И всегда, всегда при Генрихе над каждой головой маячила тень топора. Я вспомнил тех, кто погиб на плахе, а особенно того, кого когда-то хорошо знал и помнил до сих пор, – Томаса Кромвеля.

Филип рядом со мной тихо проговорил:

– И на этом конец.

* * *

Через две недели всадник привез мне в контору записку – он прискакал из Челси по снежным сугробам, которые не таяли несколько дней. Генриха уже похоронили, и на престол взошел маленький Эдуард. Ходила легенда, что, пролежав ночь на пути в Виндзор, тело Генриха VIII лопнуло и из него вытекла вонючая жидкость, которая привлекла собаку, так что сбылось давнее пророчество монаха, что псы будут лизать кровь этого короля, как в Библии лизали кровь Анафа. Но это звучало слишком надуманно, и вряд ли такое было на самом деле.

Когда прибыл гонец, я работал у себя в кабинете, Скелли за дверью готовил дело для слушаний в суде, а Николас с запачканными чернилами пальцами трудился над каким-то заявлением. Я сразу узнал печать – печать королевы, вдовствующей королевы, каковой она теперь была, – и открыл письмо. В ярком свете, идущем с заснеженной площади за окном, каллиграфический почерк четко выделялся на белой бумаге. Письмо было коротким, от секретаря, и в нем была просьба на следующий день быть во дворце Челси.

Я положил послание на стол. Мне трудно было даже предположить, что я снова могу услышать что-то от Екатерины Парр. После той встречи с Генрихом я изо всех сил пытался прогнать ее из мыслей. Но королевский запрет приближаться к ней умер вместе с королем. Я сожалел, что Екатерина, как она ни надеялась, так и не стала регентом, но меня радовало, когда говорили, что царственный супруг был щедр к ней в своем завещании, так же как и к леди Мэри и леди Елизавете – все они теперь обладали большим богатством и занимали высокое положение. Говорили, что Екатерина Парр со временем выйдет замуж, и называли имя Томаса Сеймура.

* * *

Я поехал в Челси один. Бытие медленно плелся, так как дорога из Лондона была покрыта слежавшимся снегом и льдом. Дворец Челси на берегу реки представлял собой изящное новое здание из красного кирпича, построенное у Темзы среди обширных садов, которые будут прекрасны, когда придет весна. Я оценил, что такой дом может легко вместить двести человек прислуги. Стража у дверей все еще носила мундиры королевы. Меня впустили, и стюард провел меня в дом. Внутри тихо сновали туда-сюда слуги, но у дверей не было стражи, как в Уайтхолле, и не фланировали политики. Стюард отвел меня к двери в глубине дворца и постучал. Знакомый голос разрешил войти.

Вслед за стюардом я вошел в большой зал и узнал там некоторые предметы, которые видел раньше в галерее Екатерины, – причудливые часы, ее ларец с монетами на столике рядом с шахматами… Сама вдовствующая королева стояла спиной к широкому эркеру, и ее черный траурный наряд и головной убор контрастировали с заснеженными лугами за окном. Я низко поклонился. Отпустив стюарда, она сказала:

– Мэтью, прошло много месяцев.

– Да, Ваше Величество.

Бледное лицо Екатерины Парр было по-прежнему привлекательно и спокойно. В ее осанке я заметил новую свободу, новую властность. Королева нежным голосом сказала:

– Мне очень жаль, что ваши усилия помочь мне закончились… так плохо. Теперь я знаю, у кого было «Стенание». И знаю, что случилось с вами – и вашим бедным работником.

Ведала ли она, что ради нее я солгал королю? По ее виду я не мог этого понять – и не должен был спрашивать.

– Теперь книга вернулась к вам? – спросил я вместо этого.

– Да, мне вернул ее лорд-протектор. – Я различил в голосе королевы нотку горечи при упоминании человека, занявшего место, которое надеялась занять она сама. – И я хочу опубликовать ее в этом году.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Это… безопасно, Ваше Величество?

– Теперь уже безопасно. Мастер Сесил предложил написать предисловие. Он, как и я, считает, что «Стенание грешницы» может помочь некоторым страждущим душам. Он остается мне добрым другом.

– Я рад этому. Этот молодой человек обладает большим талантом.

– А вы получите подписанный мною экземпляр.

– Я… благодарю вас.

Екатерина сделала шаг ко мне:

– Но повторяю, я знаю, чего вам стоили ее поиски.

Ее орехового цвета глаза заглянули в мои, и я вдруг подумал: да, она знает, что я солгал королю, будто несу ответственность за решение искать книгу, вместо того чтобы просто сказать, что она пропала. Вместе с дядей королевы, которого, я помнил, Пэджет собирался допросить на следующий день и который охотно разделил со мной ответственность.

– Я буду вам благодарна до конца своих дней, – сказала королева.

– Спасибо, Ваше Величество, – ответил я и замолчал. Возникла неловкая пауза, а потом я спросил: – Как поживает лорд Парр?

– Он вернулся обратно в деревню, – с грустью ответила королева. – Боюсь, чтобы умереть там. Его усердная служба мне в прошлом году оказалась для него слишком тяжелой, учитывая его здоровье.

– Печально это слышать.

Екатерина откровенно посмотрела на меня:

– Если он бывал груб с вами, то только из любви ко мне.

Я улыбнулся:

– Я всегда это понимал.

Королева подошла к шахматной доске. Фигуры были расставлены для новой партии, и я на мгновение подумал, уж не собирается ли она предложить мне сыграть. Но она только взяла и поставила обратно одну пешку.

– Я послала за вами только потому, что так обязана вам. – Она улыбнулась. – Чтобы предложить вам место, если вы захотите принять его.

Я ничего не ответил. Больше никакой политики – я бы ответил ей «нет» в любом случае. Даже ей.

Вдовствующая королева сложила ладони.

– Мои обстоятельства теперь серьезно изменились. Я вдова и свободна снова выйти замуж. Вскоре я, возможно, так и сделаю. – Она покраснела и быстро опустила глаза, словно зная, что я и многие другие не одобрят это.

Значит, это правда, подумал я. Это Томас Сеймур. Мое сердце упало, и я подумал: «Какое расточительство!..»

Наверное, мое лицо меня выдало, потому что Екатерина глубоко вздохнула и сказала:

– Если я выйду замуж, когда придет пора, то, боюсь, я уже не смогу предложить вам место и видеть вас снова.

«Да, – подумал я, – это Сеймур, который так же не может меня выносить, как и я его. Впрочем, что она имеет в виду под местом?»

Королева продолжила:

– Вы знаете о продвижениях, которые произошли после смерти короля.

– Только слухи, – осторожно ответил я.

Она печально улыбнулась:

– Не беспокойтесь, Мэтью. Я хочу сказать вам нечто, что пока нужно держать в секрете, но только потому, что в ваших интересах знать это.

– Простите меня, Ваше Величество, – тихо сказал я, – но я больше не хочу знать никаких секретов. Никогда.

– Это касается Ричарда Рича, – сказала моя царственная собеседница, глядя мне в глаза. – Барона Рича, как мы теперь должны его называть.

Я закусил губу и ничего не ответил. Вдовствующая королева посмотрела на шахматную доску.

– Рич переметнулся как раз вовремя. Его повысили, и, боюсь, будут повышать и дальше. – Екатерина пристально посмотрела на меня: – Томас Ризли теперь тоже пэр, но, как ни странно, он стал испытывать угрызения совести – вот уж от кого не ожидали. Он вызывает трудности в отношении полномочий, которые принял на себя лорд Хартфорд. Ризли недолго останется лордом-канцлером. Так мне сказали, и я доверяю своему источнику. – Томасу Сеймуру, подумал я, брату лорда-протектора. – Его место займет Рич.

Я глубоко вздохнул:

– Он вожделел этого много лет.

– Книгу Анны Эскью провезли в Англию. Ее откровения насчет Рича скоро станут всем известны. Лорд-протектор их уже знает. – Королева нахмурилась, а потом склонилась над шахматной доской и двинула вперед коня. – Тем не менее он хочет сделать Рича лордом-канцлером. Рич – умный и опытный юрист и близко знаком с политикой. И, – она вздохнула, – люди его боятся.

– Рич, как канцлер, возглавит всю юридическую деятельность. Он сможет погубить мою карьеру, – вздохнул я.

Что ж, пожалуй, пора мне на покой… Я уже подумывал об этом прошлым летом, пока не пришла беда. Но тут мне с упрямством подумалось, что я не хочу, чтобы меня вынуждали уйти. Я люблю свою работу, и у меня есть обязанности: перед Тимоти, Николасом да и Бараком. И еще я подумал: куда я пойду? Чем займусь?

– Мне очень жаль, Мэтью. – Вдовствующая королева протянула руку, словно собираясь взять мою, но тут же уронила ее. – Боюсь, ваше место сержанта в Суде по обжалованиям может скоро перейти к другому.

– Да, Рич мне это устроит, и еще что-нибудь похуже. Возможно, новое обвинение в ненадлежащем исполнении своих обязанностей, и на этот раз обвинению дадут ход. Я уверен, что казначей Роуленд не будет сожалеть о сотрудничестве с ним.

– Это возможно, – печально кивнула Екатерина и продолжила серьезным тоном: – Но этого не случится, если у вас будет надежное место у достаточно высокопоставленного лица.

Я озадаченно посмотрел на нее:

– Но вы только что сказали, Ваше Величество, что вы…

– Я не имела в виду себя.

– Тогда кого же…

Королева улыбнулась:

– Вы еще не знаете, но мне поручили опеку над леди Елизаветой. Она будет жить здесь, со мною, вместе со своим учителем и прислугой. Ее отец оставил ей многочисленные владения. Она сейчас очень богатая молодая леди. Как и леди Мэри, которая, если приспособится к грядущим религиозным переменам, может выйти замуж. Что же касается нашего юного короля, – ее улыбка стала шире, – то он хороший мальчик, здоровый и умный. Если он проживет так же долго, как его отец, то процарствует почти полвека.

Я видел радость Екатерины, что ее партия победила, пусть даже ее собственная семья и не достигла вершины.

– Леди Елизавете далеко до трона. В свое время, несомненно, она выйдет за кого-нибудь из высшей знати. А пока что ей всего тринадцать, и она под моей опекой. Для управления ее имуществом должен быть назначен Совет, и, по природе вещей, у него будет много юридической работы. Для начала ее владения должны быть переведены на ее имя. – Королева глубоко вздохнула и снова улыбнулась. – Я бы хотела, чтобы вы взялись за работу, связанную с ее собственностью. Это будет постоянное место. Вашим прямым начальником буду не я, а ее казначей сэр Томас Парри. Он проинструктирует вас, когда понадобится юридический совет. Сам он будет располагаться не здесь, а поближе к судам. Я говорила с леди Елизаветой, – добавила она. – Она помнит встречи с вами и с готовностью согласилась на мое предложение.

Я стоял, глубоко задумавшись. Может быть, Елизавета и наименее значительна из королевских детей, но надежное место и работа в ее штате будет мощной защитой против произвола Рича. А мое официальное назначение в Суд по обжалованиям действительно, скорее всего, не состоится. Новая должность принесет мне постоянный поток юридической работы, к тому же имущественное право – это моя область.

Вдовствующая королева сказала:

– Новое начинание, Мэтью, для нас обоих. – Она неуверенно улыбнулась, как будто извиняясь.

Я посмотрел на нее и снова подумал: как может эта утонченная, красивая и глубоко нравственная женщина выйти за существо вроде Томаса Сеймура? Но, возможно, Екатерина Парр после стольких лет обязанностей чувствует себя вправе делать собственный выбор. А Сеймур, по крайней мере, хорош собой.

– Вы согласны на эту должность? – спросила Ее Величество.

Я взглянул на нее и кивнул:

– Согласен.

– Леди Елизаветы в настоящее время здесь нет, она в Ричмондском дворце. Я бы хотела сейчас поехать туда, чтобы принять вашу клятву верности ей. Я пошлю сообщение, что вы можете приехать сегодня. Мой баркас наготове.

Со спокойной улыбкой я сказал:

– Вы знали, что я соглашусь.

– Я знала, что вы позволите мне сделать это для вас.

Я медленно поклонился, выражая признательность:

– Благодарю вас.

Королева с серьезным видом посмотрела на меня:

– Елизавете еще нет четырнадцати, но она обладает волей и умом взрослого человека. Она попросила, чтобы всем, кого я нанимаю работать у нее, я сказала одну вещь. В устах другой ее сверстницы это было бы детским хвастовством, но не у Елизаветы.

– Что же?

Вдовствующая королева с сочувствием улыбнулась:

– Мои собаки будут носить мои ошейники.

– Да, – тихо ответил я. – Могу себе представить, как она это говорит, – и это не шутка.

Екатерина шагнула ко мне и теперь все-таки взяла меня за руку и пожала ее:

– До свидания, Мэтью. Никогда не забуду того, что вы для меня сделали. И вашу искреннюю заботу обо мне. Поверьте, я понимаю это – и ценю.

Она посмотрела мне в глаза и отошла. У меня сжало горло от чувств, я не мог ничего ответить, и она, наверное, заметила это, потому что позвонила в колокольчик, вызывая стюарда, чтобы тот отвел меня к ее баркасу. В моих глазах стояли слезы, которые я постарался скрыть, низко поклонившись.

Когда мы вышли, слуга почтительно сообщил мне, что проследит, чтобы Бытие благополучно доставили на Чансери-лейн. Он вывел меня на улицу, и я съежился в своем плаще, когда мы шли по дорожке меж засыпанных снегом лужаек к реке. Он помог мне сесть на ожидавший у причала баркас с двумя гребцами в ливреях, которые медленно выгребли на синевато-серую Темзу. Я оглянулся на дворец Челси, а потом повернулся лицом к гребцам, и они повезли меня вниз по реке к Елизавете.

Примечания

1

Один из четырех судебных иннов, юридических корпораций в Лондоне. Существовало и существует до сих пор четыре таких корпорации: Линкольнс-Инн, Грейс-Инн, Миддл-Темпл и Иннер-Темпл.

2

Сержанты юриспруденции представляли собой высший разряд барристеров в английском суде, небольшую элитную группу адвокатов, работавших в центральных общих судах. Сержанты носили особую одежду, основным отличием которой являлась особая шапочка.

3

Мужская длинная одежда, надеваемая через голову, с пышными рукавами и стоячим воротником.

4

Осенняя судебная сессия, называемая Михайловской в честь сентябрьского дня Архангела Михаила.

5

Общества любителей литературы и театра в средневековых Нидерландах.

6

В то время в шиллинге было 12 пенсов.

7

Пятая жена Генриха VIII.

8

Олдермен – член городского управления.

9

Место публичной казни в Лондоне.

10

Грот – серебряная монета в четыре пенса.

11

Имеется в виду стихотворение Т. Уайетта «Circumdederunt me inimici mei» («Враги окружили меня»).

12

Азартная карточная игра.

13

HR – Henricus Rex (лат.) – Король Генрих.

14

Английская гвардия, телохранители короля.

15

Женский головной убор XVI–XVII вв., представлявший собой металлический каркас в форме сердца или подковы.

16

Анахронизм: карманы на одежде появились только во второй половине XVII в. Неспроста персонажи носят деньги в кошельке на поясе, а не в кармане.

17

Еккл. 1:2. Английское «vanity» означает как «суета», так и «тщеславие».

18

Я английский дворянин. Я живу в Лондоне… (фр.)

19

…кошка – злобное животное… (фр.)

20

Орган, созданный королем Генрихом VIII для управления землями, отобранными у католических монастырей.

21

Вместо родителей (лат.).

22

На самом деле трехмачтовая каракка «Мэри Роуз» затонула сама – не обладая хорошей остойчивостью и перегруженная пушками, из-за порыва ветра она накренилась на правый борт и быстро пошла ко дну (1545).

23

Северное восстание, или Благодатное Паломничество – восстание в северной Англии в 1536 г., вызванное разрывом Генриха VIII с Римской католической церковью.

24

Авторская нестыковка: лорд Парр сказал Шардлейку в гл. 9, что Сесил не должен ничего знать о «Стенании».

25

Снова авторская нестыковка: Сесил не знал о пропавшей книге, но в продолжении главы 11 говорил о ней.

26

Domus providenciae – при Тюдорах весь королевский двор делился на две части: domus regiae magnificenciae («дом королевского великолепия») и domus providenciae («дом предоставления»). Domus providenciae управлялся лордом-стюардом и обеспечивал материальную и административную поддержку domus regiae magnificenciae, который управлялся лордом-камергером и непосредственно обеспечивал комфорт и роскошь королю и организовывал протокол придворной жизни.

27

Гипрокрас – алкогольный напиток из вина, сильно подслащенного медом или сахаром и приправленного пряностями (корицей, имбирем, гвоздикой). Имеет древнее происхождение и в Средневековье был распространен по всей Европе.

28

Район Лондонского Сити.

29

Кусочек пергамента с отрывками из Торы.

30

Небольшая возвышенность к северо-западу от Тауэра.

31

Двор внутри Тауэра.

32

Центральная башня Лондонского Тауэра.

33

Разновидность копья с широким наконечником.

34

Мифическое существо с телом льва и головой орла. «Голова грифона» звучит странно, но так у автора.

35

Бесхозное имущество (лат.).

36

Псал. 22:4.

37

Район в центре Лондона, вокруг которого расположены судебные инны.

38

1 Кор. 13:11.

39

Белингер – небольшое одномачтовое морское судно, использовавшееся в Европе в XV–XVI вв.

40

Мифологическое существо, дьявол в образе мужчины, который нападает на женщин во сне и совокупляется с ними.

41

Английская пословица, аналог русской «Семь бед – один ответ».

42

Неувязка: в главе 11 говорилось, что его жена умерла.

43

Знак цирюльни.

44

Да здравствует король! (фр.)

Content

Кристофер Джон Сэнсом
Плач

Комментарий автора

Действующие лица и их место в политико-религиозном спектре

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 5 (продолжение)

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 11 (продолжение)

Глава 12

Глава 13

Глава 13 (продолжение)

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 21 (продолжение)

Глава 22

Глава 22 (продолжение)

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 27 (продолжение)

Глава 28

Глава 28 (продолжение)

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 41 (продолжение)

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог

Примечания