Ольга Голотвина

Крылья распахнуть!

…Говори, мое небо, со мной, говори, распиши все страницы под облачный шрифт цветом шкуры летучего ската.

А. Шакирова

Наталье Сизовой — с благодарностью за постоянную помощь и поддержку.

Пролог

Орлята учатся летать, Им салютует шум прибоя, В глазах их небо голубое, Ничем орлят не испугать, Орлята учатся летать.

Н. Добронравов

Корабль шел так низко над берегом, что видны были наглухо задраенные шпигаты «мокрого трюма» и квадратики спасательной сети от бушприта до крыла. Леташи сновали по вантам, готовя корабль к повороту. Мачты были не такими длинными, как у морских судов, и парусов несли меньше. Но для мальчишки, завороженно глядевшего в небо, этот овальный, похожий на рыбу корабль был чудом соразмерности и красоты.

Конечно, парусов меньше! Ведь сам корабль — огромный парус, он не прячется в воде. Потому и днище плоское, и киль маленький.

Зато какие великолепные крылья!

Когда-то мальчик думал, что корабли медленно и редко, словно орлы, взмахивают деревянными крыльями. Но теперь, в солидном девятилетнем возрасте, он знал, что крылья только выравнивают полет. А если доведется сесть не на воду, а на землю, сложенные крылья станут опорами.

Жаль, крыло закрывает капитанскую галерею, подковой охватывающую нос корабля. А то Дик увидел бы капитана! С галереи капитану видно все впереди, сбоку и внизу. И он кричит в переговорную трубу рулевому: «Лево руля!.. Право руля!..»

А руль-то какой замечательный: большой, похожий на рыбий хвост, — чтобы резче были горизонтальные повороты.

Сейчас ветер не попутный. Кораблю приходится лавировать…

— Лави-и-ировать! — вслух протянул мальчишка красивое слово.

По каким землям побежит тень корабля? Может быть, он перевалит Хэдданские горы, по которым бродят упыри и живые мертвецы? Тогда храни корабль Эссея Легкокрылая, хозяйка ветра, чтоб не довелось ему пройти над ущельем «жадного тумана». Скользнет снизу вверх белесая полоса, оплетет корабль, окутает все живое на нем. И лежать в расселине обломкам рухнувшего на камни судна — вперемешку доски и кости…

Парнишка, стоящий по пояс в море, зябко повел лопатками: то ли представил себе это мрачное зрелище, то ли порыв ветра хлестнул его по мокрой коже.

А может, корабль идет не в Джермию, а в Иллию! Он пойдет на снижение над портом Белле-Флори, а прекрасные сеоры и сеореты будут махать платочками с балконов. Дядя говорит: в Иллии самые красивые на свете женщины… И корабль опустится на мягкие волны Лазурного моря. Вода там такая чистая и теплая, что лескаты в трюмах перестают слушаться погонщиков и плещутся, как детеныши…

А может быть, корабль направится вдоль границ Халфата. И отряд безмолвных всадников на грифонах будет сопровождать его в отдалении, приглядывая, чтобы чужаки не пересекли запретную полосу над горным хребтом, чтобы их нечистая тень не пала на священную землю пророка Халфы…

Мальчик закусил губу.

Нет, это невыносимо! Ему уже девять лет, а он еще ни разу, ни единого разу не видел живого грифона!

А ведь есть еще суровая Виктия с ее бесстрашными воинами и обитающими в скалах чудовищами… гордый Альбин, откуда выходят самые сильные чародеи…

А между Виктией и Альбином, на Спорных Землях… вдруг хоть издали, хоть на горизонте увидит капитан Семибашенный замок… ах, какие восхитительно жуткие истории рассказывают о нем, как нужно, просто необходимо взглянуть на него самому!

А земли за морями — как про них-то не думать? Антарэйди — не единственный материк. О боги, как велик мир, как хочется, до сладкой боли в груди хочется увидеть просторы Славии, где по ковыльным степям бродят табуны коней! И огромные каменные храмы, возведенные на реке Гинди в честь ужасных зверобогов! И леса Таумеклана — леса, чьи ветви сплетаются так плотно, что не пропускают к корням солнечный свет… а по вершинам можно ходить, перешагивая с ветки на ветку, — но это опасно: из листвы может выскочить леопард. Или илв с совиными глазами и втяжными, как у кошки, когтями…

Это просто издевательство: читать о чудесах мира в книгах — и знать, что вокруг тебя городишко Ульдамер. Сегодня, вчера, позавчера, от самого рождения — Ульдамер…

Ну, почему нельзя стать взрослым прямо сегодня? Почему нельзя прямо сейчас отправиться в полет на борту этакого красавца?

Нет! Не просто на борту — на капитанской галерее! И чтобы шпага на боку! И чтоб сапоги, высокие голенища которых пристегиваются к поясу! И чтоб шляпа с пером! А если ее унесет ветер, Дик рассмеется и скажет: «Добрая примета!..»

Мальчишка судорожно вздохнул… и вдруг разом забыл и о своих страданиях, и о чужих землях, и об уходящем вдаль корабле.

Потому что разума его мягко и легко коснулось чужое сознание.

Мальчик поспешно обернулся. Теперь перед его глазами были только волны, такие же плавные и ленивые, как прозвучавший из глубины призыв.

Там, под волнами, дикая тварь оповещала стаю: «Я сыт. Мне хорошо. Здесь безопасно».

Мальчишку охватил азарт рыболова, в руках которого удилище согнулось пополам от рывков. Но он заставил себя успокоиться: спугнуть же можно добычу! И мысленно позвал: «Плыви сюда!»

Тут же спохватился: лескат не понимает человечьего языка!

Вспомнил рассказы старых рыбаков, вспомнил свои прежние, неудачные попытки приманить леската. Старательно представил себе плоскую темную лепешку с лягушачьими лапками — и мысленно потянул ее к себе.

Чужое присутствие в голове стало отчетливее, сытое довольство сменилось недоумением и тревогой. Лескат не понимал, зачем ему надо куда-то плыть.

Но плыл, плыл!..

Выждав немного, мальчик всеми силами души потянул леската вверх, даже ладошками сделал плавное «взмывающее» движение. И радостно увидел бегущую со дна к поверхности цепочку пузырьков.

«Кислород сплевывает!»

Про кислород и водород мальчик, как и подобает будущему небоходу, знал всё. Эти замысловатые слова, выйдя из лабораторий алхимиков, были подхвачены хриплыми глотками леташей — и звучали для мальчугана манящим заклинанием.

И вот меж волн вырос темный пузырь… вот взмыла в воздух раздувшаяся живая лепешка с обвисшими лапками…

Счастливый мальчик подошел к неподвижно висящему над водой лескату (здесь глубина была ему почти по плечи). Рассмотрел как следует — и темную выпуклую спинку, и светлое брюшко, и два отверстия: одно для пищи, второе для воды, которую лескат превращает в водород и кислород.

Вдруг мальчишка вспомнил о главном. Кинулся к берегу, схватил с темного камня кораблик — деревянный, с плоским треугольным днищем, с короткими мачтами и тряпичными парусами. Вернулся к лескату. Животное парило над водой, лениво свесив лапки. Лескат может висеть в воздухе долго, ожидая, пока уплывет спугнувший его хищник.

Мальчик аккуратно поставил кораблик на мокрую спину леската — и залюбовался.

Конечно, все было неправильно. Лескаты должны быть в трюме, а не под днищем корабля. И не такие маленькие, а огромные, выведенные специально для полетов, с большой мозолью на спине, чтоб не больно было тереться о доски. И с магическим талисманом, вживленным в эту мозоль, чтоб увеличилась подъемная сила.

Ну и пусть! Главное — живой пузырь держит его кораблик на лету!..

— Эй, паренек! — послышалось с берега. — Как пройти в Ульдамер?

Мальчик обернулся — и замер.

На прибрежных камнях стоял мужчина в бархатном коричневом камзоле, расшитом золотом, и таких же щегольских штанах. В сапогах с огромными отворотами. В темной широкополой шляпе с золотой тесьмой вокруг тульи и с золотыми кисточками. И со шпагой на боку.

Но не за эту роскошь уцепился мальчишеский взгляд.

Талию незнакомца в три ряда обвивал толстый шнур, свитый из разноцветных прядей.

Небоход! Настоящий небоход! Или капитан, или помощник, если корабль большой!

Но потрясение не лишило парнишку дара речи.

— Вы, сударь, вдоль берега пройдите вон туда. За кустами тропинка, как раз и выведет к дороге, а там и до городских ворот недалеко.

— Понял, — кивнул незнакомец. Но с места не сдвинулся, глядя за плечо мальчика. — Твой фрегат? Ладно сделан.

Мальчишка заулыбался на похвалу.

— А леската веревочкой привяжи, — посоветовал мужчина. — Не то нырнет — и размокнет твой кораблик.

— Не нырнет, — гордо сообщил мальчик. — Я ему приказал зависнуть.

— Вот даже как? Тебе повезло, малыш. С таким даром ты, когда подрастешь, сможешь стать погонщиком лескатов. Это достойное и уважаемое ремесло.

Мальчишка насупился. То ли не понравилось слово «малыш», то ли насмешливый тон небохода оскорбил его мечту — но ответил парнишка недружелюбно и с вызовом:

— Я буду капитаном!

— Вот даже как! — развеселился небоход. — Могу ли я поинтересоваться: как зовут моего собеседника с таким завидным будущим?

Мальчик вконец обиделся: трудно ли понять, что над тобой смеются? Но ответил сдержанно, даже чуточку торжественно:

— Дик Бенц!

— Дик… Бенц… — повторил незнакомец пренебрежительно, словно перебросил с ладони на ладонь два грязных, потертых медяка. — Увы, многоуважаемый сударь мой Бенц, не бывать вам в капитанах!

— Это еще почему?

— В небоходные академии принимают только дворян. А я сомневаюсь, что к имени Дик Бенц прилагается графский титул.

Мальчишка хотел ответить, но замер с открытым ртом. Это был удар! Дик сразу поверил в страшную правду сказанного.

А незнакомец продолжал, уже открыто издеваясь:

— Увы, не мной придумано, что всяким Бенцам не место на капитанском мостике. Ну, еще в «мокром трюме» кое-как… Лескаты пока не научились спрашивать у погонщиков и пастухов дворянские грамоты.

Чем вызывал у мужчины такое раздражение этот тощий, смуглый, похожий на галчонка Дик Бенц? Наверное, нахальством. Глядит на дворянина-небохода без почтения и без зависти. Вот перевел глазища на кораблик. На небо. Снова на кораблик.

А когда вновь посмотрел мужчине в лицо — не по-детски твердый взгляд сиял торжеством. Что-то измыслил, паршивец!

— Все равно буду капитаном, — сказал Дик Бенц гордо и убежденно. — А ты, пугало в бархате, еще придешь наниматься ко мне в команду!

— Я ж тебе уши надеру, поганец! — выдохнул небоход, растерявшись от такого обращения к своей персоне.

— И я тебя не возьму, — закончил тощий нахал свою мысль.

От этих дерзких, но, в общем-то, не самых оскорбительных на свете слов раздражение мужчины превратилось не в злобу даже, не в гнев, а во что-то более жуткое.

Словно незримая, беззвучная молния пронзила воздух меж собеседниками — и разом изменила одного из них.

Только что стоял на берегу широколицый молодой здоровяк с короткой темной бородкой и крючковатым носом, поддразнивая встреченного мальчугана. И вдруг вместо скучающего дворянина на камнях возник двуногий хищник. Убийца.

Мало кто из знакомых небохода знал о его безумии. Но сейчас, из-за пустяка, оно вырвалось наружу и взяло верх над душой.

Лицо то ли постарело, то ли вообще утратило возраст, стало похожим на маску. Глаза сверкнули багровым, как у зверя в полумраке. Губы чуть дрогнули: то, что мужчина собирался сделать, всегда доставляло ему удовольствие.

Пустынный берег. Уединенное место. Мальчишки не скоро хватятся — и никогда его не найдут…

Незнакомец — уже дважды незнакомец — нагнулся и поднял увесистый камень. В этом движении не было угрозы. Так садовник берется за лопату или кузнец — за молот.

Дик Бенц увидел перемену в мужчине и понял, что она сулит. Но не дрогнул, не заметался. Только ухмылка исчезла с загорелой физиономии. Дик стоял неподвижно, как мишень. Глядел не в лицо небоходу, обернувшемуся чудовищем, а на камень в его руке.

И лишь в миг, когда камень оторвался от ладони врага, Дик резко дернулся в сторону — и исчез под водой.

Камень пролетел там, где только что была голова мальчика, и бестолково плюхнулся в воду. Мужчина в холодной ярости подхватил другой камень, прицельно зашарил взглядом по волнам: где?!

А проворный паренек проплыл под водой до одной из скал, торчащих неподалеку над поверхностью. Как ящерка, взобрался на скользкий от водорослей гранитный бок скалы — и под его защитой победно заорал:

— Мазила косорукий! Медуза драная! Хоть леташ, а все равно дурак!

Небоход подбросил на ладони бесполезный камень. В глазах его стыла тоска хищника, упустившего дичь.

И ведь упустил! Даже если, строя из себя шута, поплыть к скале — не поймаешь верткого малька в этом крошеве скал и утесов, что торчат из-под воды. Здешние мальчишки наверняка облазили скалы и знают тут каждую трещинку и каждую пещерку, надводную и подводную…

Мужчина любил убивать. И сейчас, вдали от посторонних глаз, он мог получить свою потеху. Надо было всего-то пообещать беспородному щенку монетку за то, чтоб проводил до городских ворот. А когда звереныш полез бы на берег — свернуть ему шею.

Вместо этого он выставил себя болваном…

Мужчина представил, как под пальцами хрустнули детские шейные позвонки, охнул от досады и приказал себе успокоиться. Что упущено, то упущено. Второй попытки не будет. Безумие, ворча, как потревоженный зверь, уползло в темные тайники души.

А вот злость, обычная злость отпустила не сразу. Оглядевшись, небоход заметил на камнях холщовую рубаху, штаны и пару башмаков. Он замотал камень в одежду мальчишки, зашвырнул подальше в воду и крикнул:

— Без штанов домой пойдешь, дрянь! Чтоб не грубил старшим!

Двумя пинками отправил в воду башмаки и зашагал к кустам, за которыми скрывалась тропинка.

Выходка с тряпками сейчас казалась ему самому мелкой, недостойной, а главное — не давшей удовольствия. Но куда сильнее он ругал себя не за нее, а за то, что не сдержался — обернулся. Так обидно было увидеть дикарский танец, темпераментный и весьма оскорбительный, который торжествующе выплясывал на скале голый мальчишка.

Небоход вслух проклял дела, которые привели его (хорошо, что на очень короткое время) в этот жалкий городишко Ульдамер…

Когда темная шляпа перестала мелькать за высокими кустами, Дик Бенц спрыгнул со скалы и с ловкостью лягушонка доплыл до берега. Снял кораблик со спины покорно парящего в воздухе леската, отпустил животное — это получилось с первого раза. С удовольствием проследил, как на темной спине приоткрылся клапан, выпуская водород, и как лескат, ставший вялым и дряблым, плюхнулся на воду и заработал лапками, уходя на глубину.

Только потом мальчик вытащил на берег свою утопленную одежду. (Он приметил, куда забросил ее этот сумасшедший, а малость понырять разве трудно?) Разложил рубаху и штаны на камнях сушиться, поставил рядом башмаки. Попрыгал на одной ножке, вытряхивая воду из уха, и разлегся на солнышке: замерз, кожа стала «гусиной».

По краешку сознания скользнула мысль: а чокнутый небоход мог и впрямь убить его… Но мысль исчезла, не успев напугать мальчугана. За девять лет жизни Дик Бенц не слышал от взрослых ничего страшнее обещания задать крепкую трепку. А в свою смерть мальчик и вовсе не верил.

Взрослый дурак швырнул в него камнем? Подумаешь!.. Да в Дика уже года два никто не может попасть ни камнем, ни снежком, ни палкой. Он верткий!..

Глядя в небо, на облачных грифонов и драконов, Дик Бенц с легким презрением вспоминал слова незнакомца: мол, в небоходные академии принимают только дворян…

Как можно считать препятствием такую ерунду, когда над тобой небо, а вокруг тебя чужие страны, моря, горы и острова, и все это так удивительно и прекрасно!

Дик Бенц твердо, словно давая себе клятву, произнес:

— Я все равно стану капитаном!

I. Обретение команды

1

Понеслись, блеснули в очи

Огневые языки…

А. Блок

«Облачный конь» сгорел ночью на рейде Порт-о-Ранго.

На пристань сбежалась толпа — в основном экипажи стоящих в гавани кораблей, летучих и морских. Галдя и потрясая кулаками, глядели они на огненные столбы, в которые превратились все три мачты «Облачного коня».

Летучий корабль погибал в одиночестве: гребные буксиры уже растащили прочь легкие плоскодонные корабли. И это спасло их от страшнейшей из бед, когда прогремел взрыв и над палубой «Облачного коня» фонтаном взлетели горящие обломки досок.

Никто не пытался тушить огонь. Бесполезно. Надводные части летучих судов делались из славийской ели и таумекланской бальзы. Легкие-то они легкие, но как горят! А бальзу еще и натирают франусийской мастикой, чтоб не впитывала влагу… да уж, полыхнет — не погасишь!

Черно-красные столбы над обреченным судном казались демонами. Злобными демонами, дожирающими корабль. Демоны сжимали в объятиях мачты, давились скатками парусов и плевались снопами искр. Человечины демонам не досталось. По толпе ходил говорок: на корабле было всего двое леташей, оба прыгнули за борт и спаслись. Дело понятное: на летучих кораблях команды маленькие, не то что на морских. Капитан Джанстен оставил пару вахтенных, остальные на берегу ночевали перед завтрашним взлетом.

А вот лескаты, лескаты… горе-то какое, все четыре тварюшки в трюме погибают! На рейде не положено лескатов в трюмах держать, но на рассвете «Облачный конь» должен был встать под погрузку, а потом — сразу в небо. Вот капитан Джанстен и велел с вечера забрать животинку из общего загона…

Отчего беда-то стряслась? Ведь леташи больше погибели своих душ боятся огня на борту. На летучих судах нет даже камбуза. Небоходы знают, что может натворить искра, угодившая в смесь водорода и кислорода. Вон как рванул гремучий газ, скопившийся меж палуб «Облачного коня»!

Неужели вахтенные посмели раскурить на борту трубки?

В это не верил никто из тех, кто столпился в порту. Из уст в уста (шепотом, только шепотом, ни разу вслух!) летело: «Эдон Манвел!.. Больше некому… Капитан Джанстен не захотел, чтобы «Облачный конь» вошел в эскадрилью эдона Манвела — и теперь «Облачный конь» горит…»

Но эти перешептывания были невесомы, как пена на гребнях волн, потому что эдон Манвел ду Венчуэрра был не из тех людей, о ком безопасно болтать…

Там, где пристань дразнит море языком волнолома, молодая черноволосая женщина отчаянно рыдала на груди высокого рябого леташа. Она голосила что-то неразборчиво, выла, била мужчину кулаками по широкой груди. А он придерживал ее за плечи и бормотал непослушными губами:

— Погоди, Мара… Успокойся, Мара…

Но глядел мимо женщины — туда, на пляски огненных демонов над кораблем.

Мужчина в черно-синей рубахе моряка обернулся к знакомому леташу:

— По кому баба убивается? Разве на борту люди были?

— Она — пастушка, — мрачно ответил леташ.

— А-а, — понимающе кивнул моряк и, сняв с пояса флягу, протянул женщине. — Глотни, авось полегчает!

Хотя он был моряком и доверялся только волнам и ветру, но все же знал: пастушка сейчас чувствовала боль и отчаяние четырех погибающих тварей. Вместе с ними заживо горела.

Женщина взяла флягу, глянула на нее непонимающе. Затем взгляд пастушки прояснился, она жадно припала к горлышку, сделала несколько больших глотков и, оглушенная крепчайшим «зубодером», вновь припала к плечу своего рябого спутника — уже молча…

А на волноломе сидел невысокий, щуплый старик. Обхватив руками седую голову, до крови закусив губу, он мучительно, безнадежно раскачивался из стороны в сторону, словно заклиная боль. Он был погонщиком обреченных лескатов — и страдал так же, как и пастушка…

Гибель судна завершилась на рассвете. «Облачный конь» повалился на левый борт и осел, как сугроб весной. До пристани донеслось шипение: вода заливала огонь. И клубы пара закрыли от людских глаз агонию уходящего на дно корабля.

2

Там, хватив в таверне сидру,

Речь ведет болтливый дед,

Что сразить морскую гидру

Может черный арбалет.

Н. Гумилев

— После треволнений прошедшего дня капитан Гайдж опустил «Портовую девчонку» на воду юго-западнее небольшого, покрытого лесом острова, почему-то не значащегося в лоции. Капитан Гайдж решил, что это одна из ошибок картографов. Все мы, небоходы, знаем, как подло могут подвести карты.

Посетители таверны «Попутный ветер» (судя по сине-белым рубахам, сплошь леташи) согласным ворчанием ответили рассказчику: мол, верно, картографы — дармоеды косорукие, всех бы их покрошить на корм для лескатов…

Невысокий щуплый старик обвел таверну спокойным, проницательным взором темных глаз и продолжил:

— Альбинец Гайдж был толковым капитаном, стоянку выбрал засветло. Хорошая нашлась стоянка: бухточка, закрытая от ветров. Капитан собирался послать четверых леташей осмотреть остров. Если там все мирно, он собирался разбить на берегу лагерь и побаловать команду горячей едой с костров…

Слушатели заулыбались. В полете они ели всухомятку — и ценили такие простые радости жизни, как миска горячей похлебки во время береговой стоянки.

— А только рано альбинец строил планы, — вздохнул рассказчик. — Не успел он шлюпку на воду спустить, как «Портовую девчонку» сотряс страшный удар. И тут же пастух закричал из «мокрого трюма», что днище пропорото наискось чем-то острым, вода прибывает, тяжело ранен один из лескатов…

— А сколько всего лескатов было у капитана Гайджа? — с джермийским выговором спросил краснолицый леташ.

Слушатели на него заворчали. Но рассказчик не рассердился.

— Пять, — пояснил он. — Четыре по бортам, один кормовой… Капитан Гайдж погнал леташей в трюм, пластырь заводить на пробоину. А сам вместе с погонщиками потянул лескатов вверх. Что за опасность ни подстерегала внизу — уходить надо было в небо.

Слушатели закивали.

Старик мягко пошел от стола к столу. Он дружелюбно глядел в глаза подвыпившим леташам, и каждому посетителю казалось, что этот седой человек рассказывает свою историю только для него.

— Поднялись быстро, но невысоко. Лескаты беду почуяли, вверх рванули, как их дикие предки делали. Но зависли почти над водой. В воздушный поток не попали — паруса, стало быть, без работы. А лескаты слышат боль раненого собрата, слышат страх пастуха. Уперлись — ни вверх, ни вниз. Тут капитан Гайдж посмотрел за борт — и ахнул…

Рассказчик замолчал, оглядел столы. Его поняли совершенно правильно: тут же старику были протянуты четыре кружки с пивом. Сказитель взял одну, неспешно промочил горло и повел речь дальше:

— Ходит кругами по бухточке гигантская рыбина. Вроде как рыба-меч, но не меньше шхуны будет. А меч — как бушприт, да зазубренный, да страшный… Ходит по поверхности, от злости подпрыгивает, в воздух взвивается.

— Ишь ты! — не удержался курносый рыжий парнишка — то ли юнга, то ли молоденький леташ. И тут же схлопотал от соседа подзатыльник… нет, точно, юнга!

— Но и та беда была бы — полбеды, — сурово заверил слушателей старик. — С небес донесся грозный клекот. Закинул капитан голову — и видит: парит над ним птица. Да такая здоровенная — ну, с двух грифонов будет, не меньше!

— Ну, уж и двух! — не удержался, влез в разговор трактирщик, протиравший за стойкой оловянные кубки. — Я видел грифона в Берхагене, когда была коронация. Наследный принц на грифоне ехать изволил…

Старик замолчал. Обернулся к трактирщику. С удивлением и недовольством воззрился на земного торгаша, который вмешался в беседу небоходов.

Трактирщик почуял общее раздражение и набросился с тряпкой на подвернувшийся под руку кубок.

Старик выдержал укоризненную паузу и вернулся к своей истории:

— С двух грифонов, не меньше. Такая в каждую лапу схватит по человеку и унесет. А на клюв глянешь — и сразу поймешь, что она этим клювом не орехи щелкает. Сразу не напала: присматривается к добыче. Южнее Кораллового Пояса не каждый день летучие корабли встречаются. Но за этой милой птичкой атака явно не пропадет… Едва капитан об этом подумал, как пташка поднялась повыше — да и ринулась сверху вниз на «Портовую девчонку». А только капитан успел уже крикнуть боцману, чтоб взвел копьемет. Сразу крикнул, как только птицу увидал.

— На купеческом судне — копьемет? — усомнился кто-то.

На придиру цыкнули. А богато одетый толстяк с капитанским шнуром вокруг объемистой талии сказал задумчиво:

— В какое время мы живем… Я тоже себе на палубу копьемет поставлю. «Поморники» так обнаглели, что хоть боевого мага в рейс нанимай… А вы рассказывайте, сударь, рассказывайте. История презанятная.

Старик учтиво поклонился.

— Боцман не подвел, выстрелил метко, под крыло угодил. Птица даже закувыркалась. Другой бы твари конец пришел, а эта вновь поймала крыльями поток и пошла вверх. Снова для нападения изготавливается. Прямо не птица, а Свен Двужильный, до того упрямая!

Слушатели посмеялись. Здесь, в уютной таверне, можно было и про знаменитого «поморника» пошутить. То ли дело в небесах, когда только того и жди, что вынырнет из облаков «Красный коготь» с четырьмя копьеметами по каждому борту…

— А только и капитан Гайдж был не дурак. Птица еще в воздухе кувыркалась, когда альбинец хлопнул себя по лбу, побежал с капитанской галереи на палубу и кинулся в свою каюту…

— Придумал что-то? — снова не удержался лопоухий юнга.

— Ну да, — охотно согласился старик, — вот этак себя ладонью по лбу шлепнул…

Он изобразил жест человека, припомнившего что-то важное, — и вдруг воскликнул:

— Ах, дурень я старый! Главное-то забыл!

Он сдернул с головы мягкую черную шляпу и протянул перед собой:

— Люди добрые, коли нравится вам рассказ, оцените его кто во что может!

И пошел со шляпой вдоль столов.

Слушатели заулыбались маленькой хитрости рассказчика, оборвавшего историю на интересном месте. В шляпу дождем посыпалась медь.

Наконец старик, держа наполнившуюся шляпу в левой руке, правую приподнял, призывая всех к молчанию.

— Капитан вынес из своей каюты кожаный мешок с таумекланским перцем. Но почему Гайдж хранил мешок не в грузовом трюме, а в своей каюте — про то меня не спрашивайте, сам удивляюсь!

Леташи расхохотались. Толстяк капитан весело всплеснул руками.

Даже тот из небоходов, кто никогда не загружал трюм контрабандой, время от времени припрятывал что-нибудь мелкое, но ценное, чтобы продать без пошлины. А мешок таумекланского перца — мелких семян дерева тхиллок, из которых изготовляли острую приправу, — мог дать неплохой заработок тому, кто провезет его мимо таможни.

— Капитан схватил лопату, которой юнга разбрасывал песок по палубе, и зачерпнул, не жалея, дорогие семена. Птица уже была рядом: хищный клюв крючком, глаза навыкате… Гайдж швырнул ей в голову лопату семян — и хищница вновь закувыркалась в воздухе, почти ослепшая, с ошпаренным горлом. На этот раз она расправила крылья лишь над самой водой. И тут из бездны вынырнула и яростно взвилась в воздух гигантская рыба-меч. Обезумевшая птица впилась в нее когтями — и началась битва! Рыбина, извиваясь, тянула птицу в глубину, а та била крыльями по воздуху и по воде, пытаясь поднять свою неслыханную добычу…

Леташи загомонили, обсуждая схватку рыбы и птицы.

— Так кто же победил? — спросил наконец толстый капитан.

— Гайдж не дождался конца схватки, — с достоинством ответил старик. — Ему было не до редкого зрелища — беспокоила судьба «Портовой девчонки». Команда кое-как завела пластырь, но ясно было, что волны разлижут пробоину и ворвутся в трюм. И срочно требовалось помочь раненому лескату. К тому же в этих водах, как уже увидел капитан, водились грозные хищники. Поэтому он решил совершить сухую посадку. Хотя ему, как и всякому небоходу, претила мысль о приземлении на сушу, другого выхода он не видел. На берегу проще починить днище, от гигантских птиц можно замаскировать корабль ветвями деревьев. И Гайдж принялся отдавать приказы, не подозревая, какую недобрую тайну хранит под пологом леса остров, которому он так опрометчиво доверился…

Рассказчик обвел взглядом внимательные лица посетителей трактира — и неожиданно заявил:

— Но об этом, люди добрые, я расскажу вам в другой раз. А не доведется мне, так другой сказитель поведает.

Таверна возроптала. Но старик, не обращая внимания на протесты, направился в дальний угол, где за длинным столом угрюмо сидели шестеро.

Старик опустился рядом с ними на скамью.

— Вот, деточки, за пиво и закуски мы, считай, уже расплатились.

3

Господи Боже! Уж утро клубится, Где, да и как этот день проживу?..

А. Блок

Трактирщик проводил старика до самого стола довольным взглядом. Хорошо, что у бывшей команды «Облачного коня» есть чем расплатиться. Крепко зависли, бедолаги, в полное безветрие угодили. Мало им было того, что сгорел корабль, так еще и капитан Джанстен удрал с корабельной кубышкой, не заплатив своим людям за последний рейс. Говорят, одного из погонщиков с собой в бега уговорил, а второго, старого, бросил с остальной командой здесь, в Порт-о-Ранго.

Да, покрутятся невезучие леташи, подыскивая хоть какую-нибудь работенку! Прежним экипажем им, понятное дело, уже не летать, но и порознь поди куда-нибудь приткнись!

Протерев последний кубок, трактирщик бросил его в корзину с чистой посудой и через зал скользнул приметливым, оценивающим взглядом по леташам, потерявшим небо.

«Облачный конь» не раз опускался на воды здешней гавани. Но его команда чаще ходила не в «Попутный ветер», а в «Подкованную ворону». Поэтому трактирщик Вайс не всех и по имени-то знал. Но то, что довелось прослышать о леташах, Вайс помнил. Было у трактирщика увлечение — больше узнавать о посетителях, причем узнанное надолго запоминалось. Весьма, кстати, полезное увлечение: ни один пройдоха не мог похвастать, что сумел, не расплатившись за съеденное и выпитое, удрать из «Попутного ветра». А дебоширы и буяны, едва перешагнув порог, удостаивались пристального внимания вышибалы, которому хозяин успевал указать взглядом на подозрительных гостей.

Сейчас Вайс скучал за стойкой — и от безделья принялся гадать: что представляют собой эти семеро за дальним столом и есть ли у них надежда сыскать хоть какую-то работу?

Старик наверняка застрянет сказителем в каком-нибудь заведении. (Надо будет прикормить его в «Попутном ветре» — ловко дед машет языком.) Конечно, он и есть тот погонщик, которого Джанстен, убегая, бросил в Порт-о-Ранго. Ну, и кто возьмет в команду старика? Только к нему лескаты привыкнут, как дед или помрет, или по дряхлости осядет на земле. А летучим тварям придется к другому погонщику мыслями притираться!

А вон тот здоровяк — ну, разбойничья морда! Выговор у него джермийский, — кому и знать, как не Вайсу: сам урожденный джермиец. Этого верзилу кто-то из команды назвал боцманом. Ну, это его в последний раз так величают. Может, и найдет себе капитана, но наверняка будет не боцманом. Простым леташом. На мачты лазать да грузы в трюм укладывать. А то на складе грузчиком приткнется. А вернее всего — в шайку угодит.

Рядышком две девицы сидят… эх, хороша та, черноволосая, в мужской одежде! Вайс знал, что зовут ее Марой. Зять Вайса, кобель несытый, полгода назад звал ее в «Попутный ветер» подавальщицей, сулил много чего поверх заработка — и схлопотал блямбу под глаз. Хорошую такую блямбу, словно мужская рука на его роже отметилась! А Мара еще и шум подняла: мол, честную пастушку лескатов на какие мерзости подбивают!.. Услыхала эти крики Эльса, дочка Вайса, — еще и от себя муженьку добавила.

Пастушка. И красавица. Ну, такая работу найдет — да только будет ли работа ей в радость? Уж как на «Облачном коне» капитан Джанстен договаривался с красоткой, того Вайс не знает. А вот захочет ли новый хозяин, чтоб Мара эта самая только за лескатами ухаживала?..

А девица рядом с нею — ну, заморыш, мышонок! На такую ни один мужик дважды не взглянет! Что она делала на борту «Облачного коня»? Непонятно… Но вряд ли теперь сумеет куда-нибудь удачно приткнуться.

И юнга тоже… Вайс бы его к себе и полы мыть не взял. Придурок белобрысый. С первого раза не понимает, что ему говорят. Дергается от каждого резкого движения. То-то его Олухом прозвали… пропадет мальчишка, как есть пропадет, да такого и не жалко.

Еще один член команды, в длинном балахоне с капюшоном, лежал лицом на сложенных руках и походил на тюк тряпья. Не понять, мужчина это или женщина. То ли напился, то ли до смерти устал, то ли не хочет глядеть на все вокруг…

Трактирщик перевел взгляд на последнего из печальной компании — круглолицего, дочерна смуглого халфатийца — и принялся гадать, что заставило того покинуть родину. Соплеменники этого парня водили по всем странам караваны с товарами, но халфатиец на борту летучего судна — дело воистину неслыханное…

Тут цепочку рассуждений Вайса прервала его супруга: подошла пожаловаться на соседа-виноторговца, который заявил, что впредь за иллийское вино будет брать дороже на два делера за бочку.

— Он что, рехнулся? — охнул трактирщик, разом выбросив из головы праздные размышления о чужих горестях.

Кивнул вышибале — дескать, зал оставляю на тебя. Указал на стойку подавальщице: обслужи, если что. И поспешил вместе с женой во внутренний дворик, чтобы без посторонних ушей потолковать с ожидающим там виноторговцем и узнать, с какого-растакого дурного сна ему стукнула в голову мысль грабить своих соседей и добрых друзей.

А потому, когда все началось, трактирщик отсутствовал и ничего вразумительного рассказать о происшедшем, увы, не мог.

Когда он уходил, все было чинно и мирно. Леташи отмечали удачный рейс, толстяк-капитан за отдельным столиком вдумчиво обгладывал свиное ребрышко, а за столом в углу экипаж «Облачного коня» молча пил пиво и обдумывал свою скверно сложившуюся судьбу.

Экипаж не хотел расставаться. Экипаж еще ощущал себя единым целым, а не семеркой неудачников. И когда подошла подавальщица и выгребла за пиво и жареную хамсу большую часть содержимого шляпы, ни у кого не возникло даже мысли о том, что все ели и пили на стариковы деньги. Команда гуляла — команда расплатилась. Сегодня за твой счет, завтра за мой — свои люди, сочтемся. Как всегда…

Не хотелось думать, что никакого общего «завтра» у них уже не будет. Семь дорог расходились в разные стороны.

— Мальчишку жалко, Отец, — шепнула Мара старику.

Погонщик, прозванный в экипаже Отцом, покосился на белобрысого нахохлившегося подростка, похожего на больного воробья.

Да, Олуха было жаль. Жаль, словно родного внука. Ведь это он сам полгода назад подобрал голодного до прозрачной голубизны мальчишку, который притащился в «Подкованную ворону» на запах съестного. Из таверны, понятно, бродяжку вышибли, а он, старый дурак, пожалел паренька. Растрогался, услышав родной альбинский выговор.

Капитан Джанстен тогда его и слушать не захотел. Мол, «Облачный конь» — не дом призрения при храме. Мол, гони, Отец, этого мелкого доходягу в шею.

Спасибо Лите — заступилась, добрая душа. Да так решительно заговорила! Мол, если мальчик уйдет, уйду и я… Понятно, Джанстен заткнулся. Литу потерять — себе дороже. Он, мерзавец, когда удирал с корабельными деньгами, звал Литу с собой, да она не пошла.

А мальчишка сначала и впрямь был лишним грузом. Понятно, что команда нарекла его Олухом. Окликнешь, — шарахается так, словно затрещину получил. Начнет дело делать — все из рук валится.

Юнг не балуют ни на морских, ни на летучих кораблях. Колотушками учат. Но что делать с парнишкой, которому дашь всего-навсего легкую оплеуху — а он падает на палубу, поджимает колени к животу, закрывает голову руками и так лежит?

Ясно, что забит парнишка до невероятия. Беглый, тут и сомневаться нечего. Причем хозяин его — сволочь. А почему сюда добрался — тоже понятно: из вольного города выдачи нет.

Пришлось Отцу потолковать с боцманом Хаансом, чтоб рук не распускал. Тот поворчал, но все понял. Он хороший парень, боцман-то. К тому же знает, что это такое — когда тебя бьют, а ты ответить не можешь. Он этого на каторге нажрался досыта.

А когда Олух понял, что обижать его здесь не будут… на глазах ожил паренек! Да, у него не сразу все получалось, но как же он старался! Не ходил — бегал! Чтоб в трюме спрятаться и дрыхнуть — такого за ним не водилось. Сделает, что поручено, и назад спешит, у боцмана перед глазами крутится — мол, что еще прикажут?

И высоты не боится. Хороший леташ со временем получился бы из парня. А теперь он опять на городских задворках. И опять один. Кто из команды сумеет позаботиться о мальчишке? Самому бы прокрутиться!..

Старик угрюмо кивнул и ответил Маре:

— Всех нас жалко, дочка. Всех нас пожар обжег. Правильно говорил древний философ Гуиндред, прозванный Сварливым Отшельником: «Всякая сука-беда щенится пометом из полудюжины бед!»

Мара улыбнулась почти прежней улыбкой: ей нравилась манера Отца уснащать речь словами древних мудрецов. Поговаривали (хотя, может, и врали), что старик не всегда был погонщиком и что неспроста он такой грамотей…

— Складно ты байку плел, — сказала она. — Даже музыка заслушалась, замолчала.

Старик посмотрел наверх, на галерейку второго яруса, куда вела лестница с резными перилами. В конце галерейки, рядом с последней из дверей комнат, которые хозяин сдавал гостям, приткнулись трое музыкантов: лютнист, флейтист и старуха с бубном. Пока гости не требовали плясок, старуха дремала, а лютнист и флейтист по очереди играли что-то негромкое. Но сейчас они действительно заслушались…

Поймав взгляд гостя, флейтист поднял флейту к губам и завел грустную, протяжную мелодию, сразу напомнившую погонщику о бедственном положении экипажа.

«Как жить? Где жить? На что жить?..»

Старик обернулся к илву, лежавшему лицом на сложенных руках:

— А ты, Филин, не искал работу в городе? Конечно, люди вашего брата не любят, но ты же лучший плотник отсюда до самой Виктии!

Темная фигура не пошевелилась, но ответ прозвучал. Голос был тонок, как у ребенка:

— Мне нельзя оставаться на одном месте. За мной всегда следует смерть.

Из-под щеки лежащего вынырнула рука. Крепкие, сильные пальцы ударили по столу. Вылетевшие из подушечек когти процарапали столешницу. Отведя душу, илв снова убрал руку под голову.

Это движение заняло лишь несколько мгновений, но вышибала углядел неладное и враз очутился возле углового стола:

— Эй, приятель, здесь обслуживают только людей. Ступай в «Развеселую пляску» или в «Охапку дров». Там не брезгуют наливать кому попало.

Илв не ответил, даже головы не поднял. Зато остальные шестеро вскочили на ноги дружно и разом.

— Ну, ты, хрен собачий, — негромко, но очень веско начал побагровевший боцман, — чего к нашему леташу вяжешься? Ковыляй отсюда, не мешай небоходам гулять.

Вышибала не то чтобы струсил (и не таких верзил приходилось утихомиривать) — просто не хотелось ему, чтобы в отсутствие хозяина всколыхнулась серьезная драка. А что серьезная — тут сомнений не было. Даже белобрысый юнга, совсем не геройского вида паренек, стиснул кулаки.

— Да я чего?.. — сбавил вышибала тон. — Я говорю, что дружку вашему будет вольготнее в «Развеселой пляске» или в «Охапке дров».

— А вот мы здесь устроим такую развеселую пляску… — посулила черноволосая красотка.

— …что от твоего кабака останется охапка дров, — закончил ее мысль старик.

А тощая, мелкая, похожая на мышь девчонка покачала в руке тяжелую глиняную кружку. Прикидывала, как ее швырнуть пометче!

Вышибала отступил с ворчанием: мол, хозяин сейчас вернется, как скажет, так и будет…

Команда, отбившая атаку, вновь уселась за стол. Маленькая победа не подняла настроения бывшему экипажу «Облачного коня». Наоборот, острее заставила почувствовать неотвратимое расставание.

— Райсул, — обратился боцман Хаанс к смуглому круглолицему леташу, — за Просоленной улицей, где постоялый двор, я видел караван. Ваш, халфатийский. Сходил бы туда — может, работа тебе сыщется. Толмачом… или этих… верблюдов стеречь.

— Можно сходить, — согласился Райсул. — Но это на время. — Черные глаза халфатийца гордо сверкнули. — Хочу летать!

Ответом ему был дружный вздох. Летать хотели все.

Предаваясь унынию, команда не обратила внимания на то, как отворилась дверь.

Новый посетитель, вставший на пороге, был молод — не старше двадцати — и одет настолько нарядно, что два шулера за столом у окна переглянулись и уставились на вошедшего. Они оценили и черный с серебром костюм, и черную широкополую шляпу, украшенную серебряной пряжкой и орлиным пером, и шпагу на кожаной перевязи. Разумеется, не упустили они из виду и самое главное — витой многоцветный шнур на талии незнакомца.

А тот оглядел зал. Заулыбался, увидев то, что искал. И пошел меж столами — худощавый, долговязый, какой-то легкий, походкой напоминающий канатоходца или акробата. Светлые глаза глядели так весело и лукаво, что замотанная, хмурая подавальщица, встретившись с ним взглядом, расцвела, как роза, и почувствовала себя юной девчонкой.

Юноша-небоход был явно доволен жизнью и не намеревался этого скрывать. И потому, когда он приблизился к угловому столу, его встретили семь пар недружелюбных глаз (даже илв поднял голову и уставился на пришельца совиным желтым взором).

— Вы, что ли, команда «Облачного коня»? — поинтересовался незваный гость высоким, почти мальчишеским голосом.

— Ну, — мрачно отозвался за всех боцман Хаанс.

Остальные в упор разглядывали юного небохода. Все в нем раздражало потерпевшую бедствие команду: и щегольской наряд, и звонкий голос, а главное — чудесное настроение, которое так и светилось в каждом слове, взгляде, жесте…

Дерзкий птенец почувствовал холодный прием, но это его не обескуражило. Похоже, обладателя этих светло-серых глаз вообще трудно было смутить, а его задорный острый нос, делавший своего хозяина похожим на птицу, создан был не для того, чтобы получать щелчки.

Юнец-небоход бесцеремонно сдвинул в сторону кружки с недопитым пивом и тарелки с хамсой, оперся на край стола и сверху вниз глянул на недовольную команду.

— Поздравляю, погорельцы, вам повезло! Теперь я ваш капитан!

4

Что значит имя? Роза пахнет розой, Хоть розой назови ее, хоть нет.

В. Шекспир

У потрясенного юнги отвисла челюсть, он распахнутыми глазами уставился на блистательного незнакомца, так непринужденно объявившего себя их капитаном.

Прочие члены экипажа, в отличие от Олуха, изумления своего не показали. Помрачнели, подобрались, с подозрением глянули на щеголя: кто, мол, таков? Мошенник или просто дурень со своими дурацкими шуточками?

Но промолчали: предоставили говорить старику-погонщику.

А тот, глядя снизу вверх в молодое загорелое лицо, учтиво спросил:

— Вы, ваша милость, каким кораблем командовать изволите? И почему остались без команды? И в какой небоходной академии обучались?

Первые два вопроса юнец проигнорировал, а вместо ответа на третий извлек из бархатного мешочка на поясе свиток пергамента. К свитку на тонком золотом шнурке была подвешена солиднейшего вида сургучная печать с гербом Иллии.

Юнец протянул свиток погонщику. Тот вытер руки о рубаху, бережно взял пергамент, развернул его, пробежал глазами — и с куда большим уважением взглянул на молодого небохода.

— Читай же! — не выдержала Мара.

И Отец известил команду, что Донатус деу Вильмготериан, барон, подданный франусийской короны, достойно прошел полный трехлетний курс обучения в Королевской небоходной академии Иллии. Десять почтенных ученых мужей, преподаватели академии, своими подписями свидетельствуют, что Донатус деу Вильмготериан может нести службу на летучем корабле, как частном, так и входящем в небоходный флот любой страны, в чине вплоть до капитанского. Все десять подписей в наличии. И одиннадцатая, его величества короля Анзельмо, тоже в дипломе имеется.

Диплом внушал доверие. Леташи переглянулись. Мара спросила почтительно:

— Так вам, господин барон, нужна команда?

Юноша взял из рук погонщика свой диплом, аккуратно уложил его в бархатный мешочек у пояса. Затем обернулся к Маре и ответил легкомысленно до простодушия:

— Вообще-то я не барон. Меня зовут Дик Бенц. Но я же не виноват, что в небоходные академии принимают только дворян! Вот и пришлось для них измыслить…

Такого удара команда не перенесла. Все разинули рты не хуже юнги Олуха. Ни у кого не нашлось что сказать этому… этому Дику Бенцу, который продолжал взирать на них приветливо и благодушно.

Только халфатиец Райсул, не доверяя своему знанию чужого языка, переспросил:

— Измыслить? Что измыслить?

— А дворянские грамоты! — с готовностью пояснил Дик Бенц. — Я их сам нарисовал, такие красивые получились! У меня это здорово выходит — изображать разные почерки.

Мара непроизвольно двинула локтем, оловянная кружка грохнулась на пол. Все дернулись от этого звука.

Боцман Хаанс спросил недоуменно:

— Так ты, стало быть, не барон? Только называли так?

Дик Бенц, снова опершись о столешницу, нагнулся к леташу и ответил:

— А тебе кто нужен, барон или капитан?

Хаанс растерялся. А Бенц продолжал таким тоном, словно растолковывал малышу, как надо ложку в ручонке держать:

— Вот наших зверушек называют лескатами. То есть летучими скатами. Хотя они вовсе не скаты. И даже не рыбы. У них и лапки есть.

— Ну и что? — буркнул Хаанс. Он не мог понять, каким галсом пошел разговор.

— Ну и всё, — разъяснил Дик Бенц. — Как их ни называй, главное — летают!

Тут вмешался халфатиец:

— Подожди, господин Как-бы-там-тебя-ни-звали… Ты сам нарисовал грамоты, говорящие о знатности твоего рода? Так, может, ты и этот пергамент сам нарисовал? И поддельную печать прицепил?

Мара хлопнула в ладоши:

— Браво, Райсул! А может, он спер диплом у настоящего барона?

— А как же я тогда собираюсь летать? — удивился Бенц. — Знания не украдешь.

— Вот знаний твоих мы еще не видели, — негромко сказал Отец.

Неожиданно в разговор вступила Лита:

— Насчет обучения — это легко проверить… Ты кончил академию этой весной?

— Да, сударыня, — учтиво ответил Дик.

— Значит, твое обучение началось три года назад? Тогда ответь: что ты делал в тот год, четвертого дня жатвенного месяца?

— Ну, дочка, ты хватила! — вмешался погонщик. — Три года назад? Неужели молодой человек помнит каждый свой день…

И замолчал, увидев снисходительную ухмылку Бенца.

— Три года назад? — переспросил юнец небрежно. — Жатвенный месяц? Четвертый день? Помню, чего там не помнить! Я сидел верхом на бронзовом коне. Точнее, на крупе, позади покойного императора Ригардо Непреклонного.

Это заявление вновь повергло команду в сосредоточенное молчание. На этот раз первым заговорил Райсул:

— Все понятно. Этот несчастный безумен. Если он повествует о том, что ездит на бронзовых конях…

— Кто ездит? — обиделся странный юнец. — Что я — чародей, что ли? Никуда я не ездил. Просто сидел за спиной у Ригардо Непреклонного, а потом на плечи ему влез… Четвертый день жатвенного месяца, три года назад — это был всем дням день, мы к нему загодя готовились. В этот день племяннице ректора, сеора Антанио диль Фьорро, исполнилось шестнадцать лет. По этому поводу сеор Антанио устроил роскошный праздник. Угощение было — м-м-м! И гостьи — сеореты из лучших семей Белле-Флори. Танцы прямо на площади, перед зданием академии… то есть начали-то мы в саду, а потом выплеснулись на площадь, прямо с музыкантами, и всех прохожих тащили с собой плясать. И тут ветер сорвал с сеореты диль Фьорро вуаль и унес. Там на фронтоне конная статуя основателя университета — императора Ригардо. Он руку с мечом воздел вверх, так за кончик меча вуаль и зацепилась. Ну, вокруг сеореты закружились остроумцы: мол, императору при жизни не доставалось такого ценного трофея… а я взял да полез!

Лита побледнела:

— Так это… это… вы и были тот ненормальный?..

Бенц перестал ухмыляться. Взглянул девушке в лицо. Заговорил серьезно и сочувственно:

— Сеорета, не верю своим глазам… вы? Здесь? Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Лита быстро овладела собой:

— Нет, я не нуждаюсь в помощи. Единственное, что вы для меня можете сделать, — не называть меня сеоретой.

— Ну, если вы считаете, что… — неуверенно начал юноша.

— Считаю, — отрезала Лита. — Друзья, могу свидетельствовать, что этот человек действительно учился в академии.

— А ведь нет такого закона, чтоб капитанами быть только дворянам, — задумчиво сказала Мара. — Это только в академии простолюдинов не берут…

Леташи переглянулись, боясь поверить надежде, которая блеснула маяком во мраке. И впрямь, знали они случаи когда погонщик, набравшись опыта, покупал (иногда в складчину с командой) небольшой корабль и возил грузы. Серьезные поставщики с такими капитанами не связывались — только скупцы, что хотели получить перевозку подешевле. Но и эта участь лучше, чем на берегу искать работу врозь!

Только у старого погонщика оставались сомнения.

— Простите, сударь, но как вы ухитрились три года учиться под вымышленным именем? Существуют Бархатные Книги, в которых перечислены все покойные и ныне здравствующие дворяне всех стран, списки пополняются каждые десять лет. Неужели за три года в академии не спохватились, что у них учится несуществующий барон?

— Кто несуществующий?! — возмутился Дик. — Донатус деу Вильмготериан — несуществующий? Да в нем росту побольше, чем в вашем рябом леташе! И брюшко такое… вместительное. Мой ровесник, между прочим. У него поместье возле Ульдамера, он там сидит, как сыч в дупле. Я пару раз видел, как он со слугами выезжал на охоту. Я и подумал: вот дурак! Барон, а капитаном стать почему-то не хочет! Ну, раз ему от дворянской фамилии толку нет, так я ее возьму поносить.

Эти рассуждения крепко не понравились команде, но желание снова оказаться в небесах (да еще всем вместе, на одной палубе!) заставило леташей смолчать.

Наконец Мара не выдержала:

— А какой у вас, сударь, корабль-то?

Дик Бенц легко развел руками и ответил беспечно:

— Так ведь был бы капитан, а корабль найдется!

Вот тут-то все и началось…

5

А в трактирах затевались драки.

Из широких голенищ взлетали

Синеглазые ножи, и пули

Застревали в потолочных балках.

Э. Багрицкий

Команда взметнулась на ноги так же резко и дружно, как только что на защиту илва. На этот раз илв тоже вскочил, сверкая желтыми глазами и выпустив когти. Его, как и других, взбесило это издевательство. Обнадежить и тут же оставить с носом — да за такое надо выделать насмешнику шкуру, как в кожевенной мастерской!

— Ты, — гаркнул боцман Хаанс, — ворона в шляпе! Я ж тебе все бимсы и шпангоуты переломаю! Я ж тебя…

И боцманский кулачище тяжело ухнул… в воздух. Туда, где только что торчала наглая физиономия капитана без корабля.

Как этот вьюн ухитрился увернуться? Оказался рядом с боцманской рукой, ухватил ее за запястье, рванул по ходу удара. Боцман растянулся на столе — и тут же Дик Бенц шарахнулся от глиняного кувшина, брошенного Марой.

— Сволочь! — крикнула девушка. — А я-то почти поверила!..

Кувшин разлетелся вдребезги на середине зала.

— Эй, там!.. — вскинулся у входа вышибала. — Посуду бить?!

Его прервал грохот: боцман Хаанс перевернул стол, который мешал добраться до паршивца Бенца. Посуда разлетелась по залу, на шум обернулась вся таверна. Боцман перепрыгнул через опрокинутый стол и ринулся к обманщику. Проворный юнец вновь уклонился от удара и дал боцману подножку. А когда тот растянулся на полу, Дик Бенц сорвал с себя шляпу, надел на голову оказавшейся рядом подавальщице и быстро проговорил:

— Побереги ее, красотка!

И тут же помчался к лестнице, потому что на него с двух сторон набросились халфатиец и вооружившаяся медным блюдом Мара.

Дремавшая на галерейке старуха с бубном проснулась, глянула вниз и проницательно заявила:

— Сейчас будет всем пляскам пляска! А ну, мальчики, вжарим!

И с галерейки понесся разухабистый мотивчик: «Что за парень! Ну и парень! Ай да удалец!»

А внизу вышибала ухватил за ворот старика-погонщика, смекнув, что именно у него — остатки денег всей компании.

— А ну, стой! Кто за посуду будет платить, за мебель, за…

Вышибала не договорил: на него прыгнул илв. Человеку бы так не прыгнуть: с места, по-кошачьи, собрав невероятно гибкое тело, как пружину, и метнувшись вперед. Бросок был так силен, что вышибала не устоял на ногах и покатился по полу вместе с вцепившимся в него илвом.

Погонщик подобрал чудом не разбившуюся кружку, склонился над катающимся по полу живым клубком, улучил момент, когда сверху оказалась голова вышибалы, и аккуратно приложил по этой голове глиняным донцем.

Кружка разделила судьбу прочей незадачливой посуды, а вышибала больше в событиях участия не принимал, разве что другие спотыкались о его бесчувственное, как мешок с углем, тело.

А Дик Бенц тем временем столкнул с лестницы халфатийца, да так удачно, что тот и Мару с ног сбил. Но оба сразу вскочили и вновь ринулись на штурм лестницы.

— Да что ж это такое? — весело прокричал Бенц. — И команду толком не навербовал, а уже мятеж унимаю!

— Я тебе покажу команду! — рычала Мара, стараясь достать до него блюдом. — Я тебе покажу «навербовал»!..

Под двойным напором Дик поднимался все выше, сдавая позиции ступеньку за ступенькой. За шпагу взяться он и не пытался — орудовал кулаком и сапогами. Вся таверна с интересом наблюдала за ходом боевых действий.

Лита швырнула кружку в Бенца, но промахнулась, угодила в захмелевшего леташа, мирно дремавшего за столиком у лестницы. От удара тот проснулся и, ничего не поняв, свирепо вцепился в своего собутыльника, тоже осоловевшего.

Райсул и Мара загнали самозванца на галерейку. Казалось бы, отступать парню некуда. Однако под одобрительные крики зевак Бенц перемахнул через перила — но не шмякнулся на пол, а ухитрился уцепиться за прибитые к стене для украшения лосиные рога.

— Ишь ты! — восхитился краснолицый леташ. — И шпага ему не мешает!

Сильно раскачнувшись на рогах, Бенц с ловкостью, достойной илва, спрыгнул на ближайший стол и веселым демоном прошелся по нему, топча закуски и сшибая кружки.

Казалось бы, сидящие за столом леташи должны были немедленно стащить наглеца на пол и отпинать так, чтоб никакой лекарь ему ребра на место не вставил. Так бы и случилось, но в этот самый миг толстяк-капитан, только что мирно смаковавший свиное ребрышко в сторонке от своей команды, подал голос:

— Эй, леташи погорелые! Что у вас там за болтанка на курсе?

В другое время команда «Облачного коня» уважила бы капитанский шнур и ответила толстяку чинно, честь по чести. Но сейчас они были разъярены. И боцман свирепо гаркнул в ответ:

— Хлебай свое пиво, пузан, пока тебе рожу не таранят!

В пировавших леташах тут же пробудился командный дух: нашему капитану хамят?! Парни загомонили наперебой:

— Это кто таранить будет? Ты, рябой? Бабу свою тарань!

— Что эти облачные кони вытворяют, а?

— Свой капитан от них убег, так на чужих гавкают!

— И бьют всемером одного!

— А ну, братва, подрежем им курс!

Толстяк отбросил кость, воскликнул:

— Эх, вспомнить, что ли, молодость?

И бесстрашно атаковал боцмана Хаанса.

Леташи бодро поддержали своего капитана. И закипела такая удалая потасовка, что музыканты, переглянувшись, сменили мелодию на марш «Великая Битва у Черной скалы».

Даже трусоватый юнга Олух не забился под стол, как делал обычно, если поблизости вспыхивала драка. Держась подальше от общей свалки, он подбирал разбросанную посуду и швырял кружки и миски в Дика Бенца. Не попал ни разу, хотя молодой небоход представлял собой отличную мишень: он так и не спрыгнул со стола, азартно и весело обороняя взятую высоту от атак мятежной команды.

За шпагу парень не брался, но и безоружным не был: подавальщица нырнула в каморку, вернулась со шваброй и швырнула ее Бенцу. Тот поймал швабру на лету, тут же произвел жалкую деревяшку в высокий ранг оружия и пошел лупить ею по головам и плечам.

Общее веселье прервал истошный вопль от двери:

— Стража идет!

Леташи метнулись к дверям, оставив на полу двоих оглушенных неудачников. Первым исчез толстяк-капитан: видно, крепко вспомнил молодость!

Экипаж «Облачного коня» замешкался, приводя в чувство халфатийца, которому перепало по голове. А когда Райсул поднялся на ноги, удирать было поздно: в таверну входила стража во главе с усачом-сержантом. Тут же маялся удрученный трактирщик.

Оркестр, оценив ситуацию, перешел на похоронный марш.

— Вот уж везет так везет! — с болью выдохнул Отец.

Попасть в каталажку для остатков погорелого экипажа было все равно что лезть в пещеру к голодному дракону. Поручиться за леташей было некому. При неудачном повороте дела в суде можно было и в рудник загреметь: бродяги, буяны…

А кто совершенно не испугался, так это Бенц.

При первых звуках тревоги наглец отшвырнул швабру, спрыгнул со стола, снял свою шляпу с головы восхищенной подавальщицы, галантно сказал: «Благодарю, мое сердечко!» — и, не обращая внимания на общую панику, принялся отряхивать пыль с камзола и поправлять манжеты. К моменту появления стражи молодой небоход был уже при полном параде — и решительно зашагал навстречу сержанту.

— Наконец-то! — воскликнул он возмущенно. — Как стража нужна, так ее не докличешься! Безобразие! Назавтра я приглашен на обед к бургомистру, так у меня теперь есть тема для застольной беседы.

— Что здесь произошло? — горестно воскликнул трактирщик Вайс, оглядывая разгромленную таверну.

— Как я понимаю, вы — содержатель этого притона? — перенес на него внимание Бенц. — А мне говорили, что здесь приличное место, где можно за бокалом вина заняться делами… — Он снова обернулся к сержанту: — Навербовал команду, уточнял условия… и вдруг начинаются какие-то демонские танцы!

— Да кто вы такой, сударь? — перебил его сержант, сердито топорща усы.

— В этой компании кто-нибудь умеет читать? — холодно поинтересовался Бенц. И, не дожидаясь ответа, развернул перед глазами сержанта свой роскошный пергамент.

Боцман дернулся было вперед, чтобы злорадно растолковать страже насчет титула этого брехуна. Но старик, угадав его намерение, двинул Хаанса локтем по ребрам. Погонщик не пропустил мимо ушей слова «навербовал команду». Похоже, упрямый «барон» решил спасаться не в одиночку.

— А кто мне возместит убытки?! — возопил Вайс, оглядываясь в поисках прислуги, чтобы что-нибудь узнать о происшедшем.

Но вышибала лежал на полу среди поверженных бойцов, а подавальщица спряталась в чулане, делая вид, что просидела там всю драку. Ей не хотелось выдавать властям и хозяину галантного молодого человека.

— Кто возместит убытки? — надменно переспросил Бенц. — Полагаю, те, кто громил ваш кабак… Сержант, могу ли я со своей командой уйти из этого неуютного места?

Баронский титул, четко обозначенный на пергаменте, произвел на командира стражников впечатление. Слова щеголя-небохода о завтрашнем обеде у бургомистра — тоже. Но отпустить, даже не допросив, ораву потрепанных личностей, застигнутых на месте большой кабацкой драки… причем на глазах у подчиненных…

Надо было что-то сделать. Хотя бы для поддержания собственного авторитета.

И тут сержанта осенило.

— Эй, Диого, у тебя «Слово богов»?

— У меня, командир! — отозвался бородатый Диого, выходя вперед. К его поясу был подвешен деревянный футляр, из которого стражник бережно извлек книгу.

Полностью «Слово богов» излагалось в нескольких томах, а это сокращенное издание повествовало о главном: о демиурге Эне Изначальном, сотворившем мир и Старших богов — Фламмара, Антару, Эссею и Вильди; о многочисленных Младших богах, порожденных этой четверкой, и о том, какие молитвы угодны каждому божеству.

— В некоторых случаях я имею право принимать у подозреваемых присягу, — важно заметил сержант. — Пусть каждый из этих леташей поклянется на священной книге, что действительно состоит в команде его милости барона деу… деу… виноват, у меня ваша благородная фамилия не выговаривается.

«Его милость» снисходительно кивнул: мол, прощаю дурака. И ни словечком не пришел на помощь команде, которая застыла в выборе: каталажка или клятвопреступление.

И тут вперед вышел старый погонщик.

— Позвольте, сударь, — негромко сказал он сержанту и положил ладонь на священную книгу. — Я, Маркус Тамиш, погонщик лескатов, прозванный Отцом, клянусь именем Эна Изначального, что с сегодняшнего дня я в команде вот этого капитана. — Он учтиво кивнул в сторону Дика Бенца и убрал ладонь с книги.

Дик заулыбался, оценив уловку погонщика, не назвавшего его бароном. Позабавила его и хитрость сержанта: тот не приказал леташам поклясться, что не они затеяли драку. Командир стражников старался замять дело.

А перед сержантом уже стояла черноволосая красавица в мужской одежде.

— Я, Мара Монтанилья, пастушка лескатов, прозванная Спандийской Змеюкой… пусть узлом завяжется язык у того, кто первым назвал меня так…

Стражники расхохотались.

— Женщина, не превращай присягу в балаган! — одернул сержант спандийку.

— Виновата, сударь… Клянусь Эном Изначальным, что с сегодняшнего дня я в команде вот этого капитана.

Вперед вышел верзила-джермиец. Положил руку на книгу и степенно сообщил:

— Я, Хаанс Куртц, боцман, прозванный Рябым Медведем…

И повторил слово в слово то, что сказали до него Отец и Мара.

Следующей присягу принимала Лита:

— Я, Лита Фьорро, прозванная Паучком, повар…

Дик Бенц вскинул голову. Он заметил, что сеорета Лита опустила в своей фамилии частицу «диль», которая в Иллии указывает на дворянское происхождение.

Удивило его и другое. На летучем корабле нет камбуза. Нарезать окорок и раздать сухари и вино — не работа. Всерьез готовить приходится лишь во время нечастых стоянок возле берега. Повару приходится делать ту же работу, что и прочим леташам: паруса ставить, грузы ворочать.

Но — эта девочка?..

А в принесении присяги возникла заминка.

— Ты, когтистый, разве наших богов почитаешь? — строго вопросил сержант.

— Раз живу на вашей земле, то и почитаю ваших богов, — хладнокровно отпарировал илв. Его тонкий птичий голос не казался смешным.

— Резонно. Ну, клянись.

— Я, илв по прозвищу Филин, другого имени не имеющий, матрос и плотник…

Шестой член команды, халфатиец, прикасаться к «Слову богов» отказался: вера запрещает. Но он, Райсул, сын Меймуна, прозванный Грифоном, матрос и парусный мастер, готов поклясться Единым и его пророком Халфой в том же, в чем клялись другие.

Сержант махнул рукой и отступился от иноземца.

— Ну, все, что ли? — рыкнул бородач Диого.

Боцман хлопнул себя ладонью по лбу:

— Юнгу забыли!

Огляделся. Нашел затаившегося в углу подростка. Подтащил за шиворот к сержанту:

— Слыхал, что говорить надо? Давай, как все.

Юнга сжался и забормотал:

— Я, Олух… прозванный Олухом… как все…

Расхохотались и стражники, и леташи.

— Уж вы его простите, сударь, — сказал боцман командиру стражи. — Он у нас с придурью.

Развеселившийся и подобревший сержант кивнул:

— Да я и не думаю, что этот вояка разнес таверну… Ваша милость может забирать своих людей.

* * *

Отойдя от «Попутного ветра» на безопасное расстояние, команда остановилась, чтобы обговорить неожиданный оборот дел.

Дик Бенц сиял, как только что отчеканенный делер:

— Вот видите, как славно получилось! Теперь вы — моя команда!

Мара вздохнула и жалобно, как маленькая девочка, попросила:

— Отец, скажи команде мудрое слово!

Маркус Тамиш, прозванный Отцом, пристально взглянул на нового капитана — и сказал команде мудрое слово:

— Влипли…

Ожерелье-I. Пророчество

1

Я зажгу свою свечу!

Дрогнут тени подземелья,

Вспыхнут звенья ожерелья,

— Рады зыбкому лучу…

И проснутся семь огней

Заколдованных камней!

Тэффи

Черная поверхность воды неподвижно стыла меж замшелых валунов. На каждом камне было вырезано по знаку. Что означали эти линии, глубоко ушедшие в гранит, не знал ни один из живущих ныне людей. Народ, создавший эту письменность, давно ушел в вечность, истребленный предками виктийцев. А знаки остались — и несли в себе скрытую силу. Даже мох, пышно разросшийся на валунах, не посмел закрыть глубокие бороздки.

Вода, замкнутая в кольцо из валунов, словно дышала холодной, ровной, застоявшейся за долгие годы ненавистью.

Над колодцем навис каменный свод — низкий, в разводах плесени, невидимых в темноте. Колодец сквозь мрак гляделся в свод черным глазом воды, всматривался, пытался проглядеть насквозь.

Но вот у входа в подземный зал замерцало пламя свечи. Ему не под силу было озарить мрачное подземелье, но оно уверенно очерчивало спокойный, с мягкими, расплывчатыми краями круг света, который неспешно приближался к колодцу.

Моложавый, статный человек со свечой в руке склонился над водой, стараясь не касаться валунов. Не потому, что опасался скрытой в камнях колдовской силы, нет. Просто не хотел испачкать свое белое одеяние.

— Здравствуй, учитель, — сказал он негромко. — Ты слышишь меня? Это я, Алмаз…

Колодец презрительно молчал.

— Я давно не навещал тебя, — продолжал Алмаз. — Прости, столько дел… Ожерелье процветает. Помнишь, ты говорил, что я, Двуцвет и Сапфир зря взяли имена у драгоценных камней… что мы — три паука в банке и когда-нибудь сожрем друг друга. Ты оказался не прав. Нас уже семеро, и каждый воистину драгоценен. В замке постоянно живут лишь четверо… ах, замок, не устаю тебя за него благодарить, ты так замечательно его выстроил!

Поверхность воды покрылась крупной рябью, но тут же вновь застыла, словно черный лед. Но человек успел заметить это движение, и по его тонким бледным губам скользнула злорадная улыбка.

— Мы упорно трудимся и совершенствуемся, учитель. Помнишь, как Сапфир теряла сознание от напряжения, протащив облако от Китовой бухты до Рудного кряжа? Теперь она устраивает бурю так уверенно, словно ее матерью была сама Эссея Легкокрылая. Года три назад прогнала ураган через всю Антарэйди, до Спандийского моря, даже горные хребты не были ей помехой! А ведь не прошло и пятидесяти лет, как я тебя… как мы расстались с тобой, учитель. Ах, как мне не хватает твоих уроков, твоих мудрых советов…

Отражение лица на поверхности воды расплылось радужными пятнами — и сплелось в другую картину: страшная морда чудовища с окровавленными клыками.

— Ну, зачем так, зачем? — мягко попенял гость своему незримому собеседнику. — Вовсе я не зверь, не ужасная тварь. Наоборот, я благодетель человечества — не нынешнего, разумеется, а будущего. Идеального, безупречного человечества, которое я создам при помощи скальпеля и магии. У меня уже получаются люди с жабрами на шее и с перепонками между пальцами. Чешуя, правда, приживается скверно, рабы умирают под скальпелем. Но пятерых я все-таки создал — живут, плавают. А вот крылья никак не удается вживить в человеческие спины… Я еще не утомил тебя, учитель? Перед кем и выговориться, как не перед тобой! Ты всегда был так терпелив и добр ко мне…

Отражение вновь обрело черты человеческого лица, стало четким — и вдруг словно взорвалось. Череп раскололся, мозг ошметками разлетелся в стороны, глаза омерзительно вытекли.

Гость расхохотался:

— Ах, учитель! Неужели ты хотел бы проделать это со мною? Не верю, не верю! Должно быть, ты предупреждаешь меня, чтобы я берег здоровье? Я берегу. Ты же видишь — я вернул себе молодость!

Капля воска сорвалась со свечи и растеклась на поверхности воды, словно плевок по щеке.

— В Ожерелье вошел новичок, мы назвали его Рубин. Ничего не умеет! Не владеет никакой магической техникой! Ни свечу взглядом зажечь, ни бокал по столу без прикосновения передвинуть… Зато разработал и безупречно проводит обряд возвращения молодости. Сам живет уже третью жизнь. Ах, как же это изумительно: дожить до глубокой дряхлости, до скрипа в суставах, до пергаментной кожи, до шамканья беззубым ртом — а потом разом вернуть весь цвет и радость юности: ловкость, гибкость, красоту, яркость зрения, мужскую силу! Сапфир и Двуцвет тоже помолодели.

Отражение матово белело на поверхности воды. Теперь оно имело вид черепа.

— Хочешь сказать, что все мы будем в земле? — покосился мужчина на череп. — Не уверен, не уверен, Рубин работает над проблемами бессмертия!.. Пойду и я работать, меня ждет скальпель… Ах да! Я рассеянный глупец! Принес подарок — и чуть не забыл отдать!

Рука мужчины качнула над колодцем тонкую серебряную цепочку.

Вода поднялась черным пузырем — и вновь опала. Казалось, воздух подземелья стал ледяным от плеснувшей из колодца волны страха.

— Ты ведь любишь серебро, учитель, — негромко сказал мужчина и разжал пальцы.

Цепочка канула в глубину — и подземелье содрогнулось от беззвучного вопля. Вода забила ключом, со дна всплыли крупные пузыри, словно там захлебывался кто-то огромный. Запахло кровью.

— Я рад, что тебе нравится мой подарок, учитель, — благодушно произнес Алмаз. — Жаль, что не слышу твоего голоса…

И, словно ответом на его слова, откуда-то донесся отдаленный вопль.

Алмаз вскинул голову.

Вопль повторился — громче, резче, в нем звучало проклятие.

— Это кто же так расшумелся? Пойду взгляну… До встречи, дорогой учитель. Я как-нибудь зайду навестить тебя… с подарком, обязательно с подарком!

Алмаз поднял повыше свечу и пошел к низкой, потемневшей от времени двери. Он уже не улыбался. И не оглянулся на колодец, клокочущий в бессильной ярости. Просто выбросил из головы своего немого собеседника.

2

По лесистым его берегам

И в горах, у зеленых подножий

Поклоняются странным богам

Девы-жрицы с эбеновой кожей.

Н. Гумилев

Идол стоял в глубокой нише — жутковатого вида фигура в человеческий рост. Он был вытесан из красного, с темными прожилками камня и оттого похож был на человека, с которого содрали кожу. Однако лицо, вырезанное пусть и с дикарским, но явным мастерством, выглядело вполне довольным. Глаза блаженно щурились, губы расплылись в улыбке, совсем бы добродушной, если бы она не открывала клыки в углах рта. Рожа идола лоснилась, натертая жиром, а член его был вздыблен, как горячий конь.

У стены напротив был привязан к железным кольцам, вбитым в стену, обнаженный мужчина — настоящий богатырь, виктиец. Он яростно пытался порвать свои узы и во все горло сыпал проклятиями и угрозами. Это его громоподобный голос, прорвавшись сквозь тяжелые двери и низкие коридоры, долетел до подземелья, до колодца с черной водой.

А между пленником и идолом низенькая полная женщина в темном балахоне и теплой шали разводила костер прямо на каменном полу. Больше в комнате не было ничего — ни мебели, ни ковров, только четыре горящих светильника по углам.

Женщина действовала ловко, без спешки и суеты, не обращая внимания ни на крики пленника, ни на насмешливый взгляд идола. Шаль сползла с ее головы, открыв шапку коротких, иссиня-черных, буйно вьющихся волос.

— Что кутаешься, Агат? Холодно? — раздалось от дверей.

Женщина вскинула голову и приветливо ответила перешагнувшему порог Алмазу:

— Мерзну, вождь! Такие скверные края: море холодное, земля заледеневшая!

Теперь, когда женщина подняла глаза, стало видно, что кожа у нее темно-коричневая, лицо круглое, с широким носом, большим ртом и темными глазами.

Пленник, замолкший при появлении незнакомца, вновь взорвался потоком брани:

— Твари, демонские подстилки, грязные колдуны, испепели вас Фламмар! Я, Улаф из потомков Хельма Дракона, порвал бы вас в кровавые лохмотья, если бы не…

Алмаз вскинул левую руку ладонью вверх — и голос виктийца оборвался. Пленник силился что-то крикнуть, но горло издавало лишь тихое сипение.

— Зачем, вождь? — огорчилась женщина. — Мне нравятся его вопли. И Тлолкалойо доволен. — Она кивнула в сторону красно-бурой статуи. — Тлолкалойо сегодня получит достойную жертву: не забитого раба, а истинного воина, могучего и бесстрашного.

— Накричится еще, — добродушно ответил Алмаз. — А пока пусть не мешает… О чем ты хочешь просить своего бога?

— Пусть откроет будущее. Двуцвет хочет узнать, доживет ли старший альбинский принц до того дня, когда ему суждено надеть корону.

Алмаз рассеянно кивнул. Его не особенно занимала политика.

Тем временем Агат закончила разводить костер, сняла шаль и сбросила балахон, оставшись обнаженной. Теперь видно было, что она немолода. По лицу возраст читался с трудом, но тело — обрюзгшее, с отвисшим животом и потерявшими упругость грудями — говорило о том, что зрелость женщины уже переходит в старость.

Не смущаясь под мужскими взглядами, просто не замечая их, Агат подошла к нише со статуей и взяла два предмета из ржавого железа, лежащие у ног каменного божества.

— Спроси своего бога заодно о судьбе Ожерелья, — попросил Алмаз.

Он не верил в божественную силу каменного истукана с труднопроизносимым именем, но в пророческие способности Агат верил безоговорочно. Из-за этих способностей таумекланка не затерялась среди рабов, которых поглощал и не выпускал Семибашенный замок.

— Я всегда спрашиваю про Ожерелье! — чуть обиженно отозвалась женщина, привычно надевая что-то вроде железных перчаток с длинными когтями.

— Ну и славно, — кивнул Алмаз. — Я зайду попозже, узнаю…

— Верни жертве голос, вождь. Зачем лишать Тлолкалойо радости?

— Да пожалуйста, пусть радуется! — усмехнулся Алмаз, легко махнул левой кистью в сторону пленника и вышел из комнаты.

Идя по узкому, с низким потолком коридору и слушая затихающие позади угрозы и проклятия, маг посмеивался: Агат прекрасно освоила чужой язык, но осталась дикаркой из таумекланского леса. Она, единственная в Ожерелье, не стремится познавать новое. Просто служит своему богу, как служила на родине.

Алмаз вспомнил, как он и его собратья по Ожерелью, измерив могучий магический потенциал рабыни, предложили ей стать одной из них. А дикая баба выставила условие: пусть ей привезут ее божество! Маги оценили характер таумекланки и снарядили экспедициюза идолом на далекий материк Фламмарэйди. Правда, мореходы, которые добыли статую, попутно спалили храм, а жриц переловили и продали в рабство. Но Агат, узнав об этом, не огорчилась. Сказала: «Теперь у Тлолкалойо будет каменный храм. А те глупые козы не смогли бы угодить божеству так, как это буду делать я!..»

Алмаз распахнул дверь. В лицо ударило солнце, пронзительно закричали чайки. Серое северное море мерно катило волны на каменистый берег. Винтовая лестница вела вниз от каменной площадки. Маг начал спускаться по ступенькам. И первый же поворот открыл перед ним картину, которая потрясла бы человека, увидевшего ее впервые.

По берегу стылого моря зеленым костром полыхал лес. Не суровый виктийский ельник — буйный, яркий лес, празднество небывалых деревьев с огромными сочными листьями. Толстые, как канаты, лианы обвивали стволы. Цветы облепили ветви гроздьями — алыми, оранжевыми, пурпурными, густо-синими.

Сверху было видно, что лес тянется вдоль берега и скрывается за серыми скалами у горизонта. Алмаз знал, что там, за скалами, лес и оканчивается. Но глаза отказывались в это верить. Слишком нагло, слишком победно лес грозил ветвями морю и утесам — словно армия короля-завоевателя шла веселым маршем по пустынному побережью…

Алмаз спустился на берег. Край леса производил странное впечатление: не опушка, а именно край, словно кто-то гигантским ножом разделил пышное цветение растений и суровые валуны, вылизанные догола соленым ветром. И на этом краю меж камней стояло удобное деревянное кресло. Маг опустился на сиденье и крикнул:

— Эй, Изумруд! Принимай гостя!

И приготовился ждать, любуясь кричащими, варварскими, но восхитительными сочетаниями красок — листья, цветы, стволы.

Войти в лес Алмаз и не подумал, хотя охранные чары его бы пропустили. Но лес был битком набит всякой таумекланской мерзостью, вроде крупных комаров, ядовитых змей и растений-кровопийц — захлестнут кожу колючими усиками и тянут кровь.

Кроме того, Изумруд вывел растения, каких не знал его родной Таумеклан. Например, дерево, за которое Ожерелье признательно лесному чародею. Привяжешь к стволу раба, дерево окутает его ветвями. А когда раба отвяжешь, он становится тупым, но покорным. Теряет способность к размышлениям, но старательно исполняет повеления и рта не раскрывает без приказа. В замке теперь вся прислуга такая… неразговорчивая…

Сверху послышалось шуршание, словно по ветвям скользила огромная ящерица. Маг поднял голову — и встретился глазами с илвом, раздвинувшим ветви.

Впрочем, Алмаз глядел в эти круглые желтые глаза несколько мгновений. Илв тут же скользнул рукой к голове и надвинул на глаза повязку из черной материи.

Алмаз не удивился. Он знал, что солнечный свет бьет по глазам илвов, а ткань тонкая, сквозь нее Изумруд видит все вокруг — не очень четко, зато глазам не больно.

— Здравствуй, вождь! — высоким голосом приветствовал гостя илв.

— И ты зовешь меня вождем, — усмехнулся Алмаз. — Ваши таумекланские штучки…

— Ты был у Агат? — догадался илв.

— Да. Она готовится к жертвоприношению. Я ушел, чтобы не мешать. Да и раздражает меня это зрелище.

— Тебя, вождь? Но ты сам каждый день терзаешь ножом человеческую плоть!

— Это не нож, а скальпель, — уточнил Алмаз.

— Те, что умирают на залитом кровью столе, не видят разницы.

Алмаз вздохнул про себя, вспомнив мелькнувшую недавно мысль: да, илв и шаманка на удивление быстро и хорошо освоили чужой язык — но остались дикими натурами, с трудом воспринимающими высокие идеи.

— Я не терзаю плоть, — попытался объяснить маг. — Я творю. Я создаю новое человечество. Рабы, ложащиеся под скальпель, — материал для великих свершений. Агат, разрывая жертву в клочья, входит в транс и пророчествует. Я уважаю ее методы, но мне жаль, что они несколько расточительны. Может быть, я дал бы этому пленнику крылья!

— Как дал жабры Аквамарину?

Алмаз гордо кивнул.

Да, он был первой серьезной удачей мага-хирурга, этот рыбак-иллиец, проданный пиратами в рабство на север. Алмаз вживил ему акульи жабры. Но до конца трансформацию тогда довести не удалось. Кто же знал, что пленник — скрытый маг, да еще такой сильный! Когда он пришел в себя и понял, что с ним сделали, произошел мощный выброс магической энергии — замок содрогнулся! Позже молодой маг смирился со своей участью, вошел в Ожерелье, развивает свои способности и изучает море…

Тем временем илв рассуждал:

— Ты убиваешь, Агат убивает, Рубин убивает… и всё не для того, чтобы насытиться. Не понимаю!

Алмаз взглянул на собеседника — и сразу отвел глаза. Нет, у него не вызывала отвращения вытянутая вперед нижняя часть лица, напоминающая звериную морду. Не отталкивала мага и бурая шерсть, покрывавшая спину, плечи и загривок лесного чародея (грудь, живот и руки шерстью не обросли). К этому Алмаз привык. Но сейчас Изумруд, распластавшись по стволу дерева, висел вниз головой — и небрежно разговаривал в этой позе. У Алмаза при взгляде на него начиналось головокружение.

— Не надо сравнивать, — мягко ответил он. — Агат убивает, чтобы увидеть вероятные варианты будущего. Рубин убивает, потому что ему нравится убивать, это для него — как вино или ласки женщины… ладно, каждый развлекается как может. Но я убиваю не ради убийства! Я леплю из живого существа нечто более совершенное!

— А что будет делать нынешнее человечество, когда ты вырастишь свою совершенную породу людей? — птичьим переливчатым голосом спросил Изумруд.

Маг в белом одеянии, закрыв глаза, подставил лицо лучам солнца.

— Нынешнее? — переспросил он рассеянно. — Полагаю, вымрет за ненадобностью.

Изумруд несколько мгновений глядел на собеседника. Затем издал чирикающий звук, исчез в листве, тут же снова вернулся:

— Держи, вождь!

Алмаз приоткрыл глаза и с опаской покосился на продолговатый желтый плод.

— Это можно и людям тоже — или только илвам?

— Агат каждый день ест. Шкурку с него сними.

Принимая угощение, маг усмехнулся. Агат каждый день приходит сюда за плодами, вот как? В Таумеклане люди и илвы враждуют меж собой. А здесь, в Антарэйди, два пленника, привезенные из-за океана в трюме для рабов, подружились. Должно быть, вместе вспоминают родину…

— Все-таки твой лес — чудо высокой ступени мастерства, — сказал Алмаз, попробовав плод, немного приторный, но вкусный.

— Лес? — грустно отозвался илв. — Это жалкий садик! Во всей Антарэйди, от Ледяного до Спандийского океана, есть только один настоящий лес — Форенуар!

— Потому что там живут илвы? — усмехнулся Алмаз.

Конечно, он знал, что два века назад безымянный илв, которого для забавы, как диковинного зверя, держали во дворце франусийского короля, исцелил своими зельями умирающего от яда Каэтана Гордого. На вопрос монарха, какой награды желает его спаситель, илв попросил лес, который принадлежал бы его соплеменникам и куда не смел бы войти ни один человек. Каэтан Гордый издал указ — и с тех пор в Форенуар закрыта дорога людям. Сначала туда бежали от господ рабы-илвы, а после отмены рабства в большинстве стран почти все илвы Антарэйди переселились в Форенуар…

— Да, — ответил Изумруд «вождю». — Там живут илвы. И только они знают, как сделать лес живым и разумным…

Посидев еще немного на берегу, доев плод и побеседовав с илвом, Алмаз неспешно направился обратно, к лестнице.

В коридоре не слышно было воплей — значит, время было рассчитано верно.

Войдя в комнату, где на полу догорал маленький костерок, Алмаз бросил беглый взгляд на висящий на кольцах истерзанный труп, так же вскользь глянул на идола — на красно-буром камне не видны были следы крови — и тут же перенес внимание на лежащую у костра женщину.

— Агат, тебе плохо? Помочь дойти до постели? Или прислать рабыню?

Жрица подняла голову. Она походила на пьяную, но у Алмаза и мысли такой не мелькнуло. Он знал, сколько силы отнимает у прорицательницы взгляд в будущее.

— Не надо. Отлежусь здесь, под взором Тлолкалойо.

— Что ты узнала?

— Старший альбинский принц сядет на трон. Но править будет не он, а его сестра Энния со своим любовником. Младший брат будет им мешать, но Энния сильнее.

— Ты сказала — со своим любовником… Кто этот человек? — заинтересовался Алмаз, хотя его вообще-то не волновали придворные дрязги.

— Я шла по разным тропинкам, и на каждой из тропинок рядом с Эннией был другой мужчина. И каждый раз принцесса побеждала.

— Я передам это Двуцвету. А Ожерелье?

— На каждой из тропинок я видела камень, о который мы можем споткнуться.

— Что за препятствие?

— Человек.

— Ты видела его лицо?

— Нет. Тлолкалойо произнес его имя. Но оно такое маленькое, такое легкое, что выскальзывает из памяти… Я его ловлю, а оно уворачивается… уворачивается…

Женщина уронила голову на грудь. Алмаз встряхнул ее за плечи:

— Назови это имя!

— Не помню… Банц… Бонц… Бенц…

II. Обретение шхуны

1

Если судьба пару дней нас не топчет —

Стало быть, ногу подвернула.

Б. Брехт

Закон гласит, что матрос или леташ, завербовавшись в команду, в течение года не может разорвать договор. Только сам капитан, если пожелает, его уволит.

Так что клятва, принесенная в разгромленной таверне, на целый год привязала семерых небоходов к Дику Бенцу, свалившемуся на их головы невесть откуда и невесть зачем.

Но они больше из-за этого не огорчались, хотя сразу поняли, что выплата жалованья далека от них, как Порт-о-Ранго от Виктии. Бенц поведал им безо всякого смущения, что он был вынужден испариться прямо с праздника, устроенного в академии по поводу вручения небоходам капитанских дипломов. На Дике был его лучший наряд — вот этот самый, с серебром. Ну, и пришлось птичкой лететь из Иллии, унося в клюве диплом.

— А здесь, в Порт-о-Ранго, — объяснял этот мальчишка с капитанским шнуром, — мне встретилась милая, добрая девушка, которая взяла на себя труд привести мою одежду в порядок. Постирала, погладила, шляпу отчистила. Правда, совсем не заметно, что я в этом наряде ночевал на сеновалах и в кустах от Белле-Флори и досюда?

Команда уже не злилась. Люди обрадовались хотя бы такому нелепому поводу остаться вместе. К тому же леташи начали привыкать к своему юному капитану, к жизнерадостности, которая так и сияла в нем.

Дик Бенц был твердо уверен в том, что непременно раздобудет корабль, и эта уверенность понемногу передалась команде. Старый погонщик негромко сказал своим «детям»:

— Как говаривал философ Гуиндред, прозванный Сварливым Отшельником, безумцев боги с золотой ложки кормят…

Новый капитан, как тут же выяснилось, обладал прекрасным слухом, потому что весело отозвался:

— И тот же Сварливый Отшельник как-то сказал: «Ум без крупицы безумия — что каша без соли».

Отец уважительно приподнял бровь и оставил при себе соображение о том, что же такое «крупица безумия» и какими бочками ее следует измерять в капитанском рассудке…

Вновь сколоченная команда решила не расставаться и снять жилье на всех, благо ни у кого из них не было в Порт-о-Ранго крыши над головой. Спросили капитана: желает ли он присоединиться к команде — или его примет под свой кров упомянутая им милая и добрая девушка? На это Дик Бенц со вздохом ответил, что милая и добрая девушка — швея, которая делит комнату с двумя подругами. Конечно, можно бы убедить всех троих пустить постояльца, но бедняжкам и без того тесно…

А потому небоходы разыскали заброшенный сарай (родовое владение некоего кабатчика) и сняли его на несколько дней, внеся в качестве залога остатки «сказочных» денег, которые Отец во время драки ухитрился спасти вместе со шляпой.

Все дружно решили попытаться раздобыть деньжат. Оставив юнгу Олуха прибирать сарай, незадачливые небоходы разошлись в разные концы Порт-о-Ранго.

К вечеру они возвратились — почти одновременно, словно сговорились, не было только капитана. Юнга ждал их у входа, сияя улыбкой хорошо поработавшего человека. И в самом деле, пол в сарае был чисто подметен, паутина исчезла, угол был завешен старой длинной занавеской, за которую, как выяснилось, супруга кабатчика пообещала вечером взять с постояльцев еще полушку. А еще она посулила добыть на время соломенные матрасы — по грошу за каждый.

— Это для Литы и Мары, — кивнул юнга на занавеску. — Спать за нею.

— Отлично! — ответил погонщик, усаживаясь прямо на пол. — Заплатим, заплатим. Не ахти какие деньги добыли, но на матрасы наскребем. И ужин принесли. Мара, дочка, развязывай узелок… а ну, леташи, хвастаемся: кому как повезло?

Мара развязала принесенный с собою узелок, расстелила его, как скатерть. И на скатерти этой оказались несколько румяных лепешек, полдесятка вареных яиц, пучок зеленого лука и полкруга кровяной джермийской колбасы.

— Мы с Марой пошли в «Охапку дров», — пояснил Отец. — Я рассказывал байки про капитана Гайджа, Мара пела «Рыбачью деревню» и «Парня с навахой». Гости бросали в шляпу одни полушки, на полделера не наберется, — что с них взять, не леташи там гуляли, сплошь моряцкие морды. Зато они под наши песни да сказки так лихо пиво заказывали, что хозяин умилился и доплатил едой.

Мара, улыбаясь, резала колбасу.

Над ее плечом протянулась ручища боцмана, бросила на «скатерть» два больших румяных яблока.

— Это нашим красоткам, — прогудел Хаанс. — Мы с Райсулом в порту мешки таскали, по делеру на морду получили.

Все уселись вокруг угощения. Юнга замешкался, но халфатиец хлопнул его по плечу: давай, мол, присоединяйся!

— Я ничего не принес, — сообщил илв. — Отовсюду гоняли, даже разговаривать не хотели. Но к вечеру я договорился со столяром. Я показал ему, что умею делать с деревом, и он сказал, чтоб я с утра приходил. Обещал полделера в день.

— Полделера?! — взвилась Мара. — Ты ему показал, какой ты мастер, а он — полделера? Аж десять грошей? Ух ты, какая щедрая сволочь!

— Илвам много не платят, — развел руками Филин.

— Завтра я пойду к нему с тобой, — мстительно заявила Мара. — Спрошу этого урода, сколько его конкуренты заплатят поденщику-подручному, у которого руки не то что золотые, а прямо-таки бриллиантовые! Полделера, ха! Пусть этот жмот на полделера себе особняк построит, а на сдачу карету купит!

— Сходи, дочка, сходи, — поддержал ее погонщик. — Может, делер в день и вытрясешь. А нет, так пусть этот столяр хотя бы знает, что наш Филин в городе не одиночка, есть кому за него заступиться. А то вдруг столяр решит: мол, чужак поработает пока, а платить ему не обязательно…

— Пусть попробует! — выразительно тряхнул боцман кулачищем. — Под верстак загоню!

— А у тебя как дела, дочка? — обернулся старик к Лите.

— Я продала шаль, которую связала в прошлом рейсе. Из всех моих вещей только шаль и уцелела — у меня на плечах была… Но пришлось купить там же новую пряжу, так что у меня только полделера. Вот они.

— Молодчина, Паучок, — улыбнулась Мара.

— Она-то молодчина, — донеслось от порога, — но и я не хуже.

Капитан подошел к «скатерти» (сидящие подвинулись, давая ему место), непринужденно уселся на пол, поставил рядом с лепешками бутылку вина и один за другим высыпал на стол одиннадцать серебряных делеров. Все про себя сосчитали монеты, провожая каждую глазами.

— Ай-я! — восхитился халфатиец при виде денег, которые на борту «Облачного коня» он зарабатывал за полмесяца.

— Это где же столько сразу дают? — не удержался боцман.

— Там еще есть, — широко улыбнулся Дик Бенц. — У Старого моста, в игорном доме. Крупной игры там не ведется, но мне и по мелочи кое-что перепало. Я больше взял, но надо было вернуть долг.

— Одной милой и доброй девушке… — тихонько, вроде как для себя сказала Мара.

— Очень милой и очень доброй девушке, — подтвердил, не обидевшись, Дик Бенц и снова обернулся к боцману. — Говорят, большие ставки у Джакомо Ньето, но там при входе надо деньги показать, да чтоб не меньше коронета.

Погонщик с тревогой взглянул на юношу:

— Не нашему брату лезть в капитанские дела, сударь, а только вы бы полегче с игорными домами. Там сначала человеку дадут выиграть, а потом понемногу с него шкуру сдирать начнут.

— Да ладно! — легкомысленно отмахнулся несносный мальчишка. — Я играть умею, меня дядя учил. И он говорил, что у меня здорово получается.

Старик попытался объяснить доходчивее:

— Сударь, игра — дело коварное. Сегодня выиграете, завтра проиграете.

— Проиграю? — изумился Бенц. — А зачем мне это надо?

Лита отрезала пол-лепешки, положила сверху кусок колбасы, два перышка лука — и подала капитану.

Тот принял угощение с учтивым кивком и сказал:

— Кстати о деньгах. Мы же еще плату не обговорили. Кто сколько получал у капитана Джанстена?.. Ох, у нас же кружек нет! Пошлем к хозяину за посудой или пустим бутылку по кругу?

Затевающийся разговор касался всех. Бежать за кружками не хотелось никому, даже юнгу пожалели, а потому погонщик ответил за весь экипаж: мол, если капитан не брезгует пить с командой, то можно и по кругу бутылочку отправить. И кивнул боцману. Тот ударом в дно вышиб пробку и протянул бутылку капитану.

Бенц дожевал колбасу, запил вином, передал бутылку сидящей рядом Лите и спросил боцмана:

— Ну и как вы с Джанстеном уславливались?

Хаанс ответил обстоятельно:

— В рейсе кормежка за счет капитана, а в порту — кто как хочет. Кто деньги бережет, те могут и в порту нашу корабельную сухомятку жевать.

Дик Бенц солидно кивнул, принимая условие.

— Теперь деньги, — продолжал боцман. — Во-первых, каждому его доля в выручке. Обычная, какая в Торговом уставе обозначена.

Дик вновь кивнул, даже взглядом не выдав своей неопытности. Конечно, он знал, что небоходы на борту частного грузовоза получают втрое меньше, чем в экипаже королевского судна, зато имеют право на долю в прибыли. А вот какова эта доля — Дик не знал. Впрочем, какая сейчас разница? Все равно Торговый устав придется прочесть, и очень внимательно…

— Матросы на «Облачном коне» получали по коронету в месяц, а я, боцман, — полтора. Юнге в месяц платили десять делеров.

— Я получал восемнадцать делеров, — влез с уточнением наивный Филин. — Капитан Джанстен сказал: «Да у меня руки отсохнут, если я буду илву платить, как человеку».

Мара метнула на него свирепый взгляд: мол, кто тебя, дурака, спрашивал?

— Виноват, — поправился боцман. — Филину платили на два делера меньше. Хотя он плотник, каких и на королевском флоте не сыщешь.

— У меня руки не отсохнут, — щедро ответил капитан. — Коронет так коронет. Дальше давай.

— Пастушка получала два коронета, погонщики — по три.

— Погонщики? Их было двое?

— Двое, но один удрал с капитаном.

— Ну, вроде про всех знаю… о, прошу прощения, сеорета… то есть мы повара забыли. Как всем матросам, коронет?

— Нет, — ответила Лита безмятежно, — я получала три с половиной коронета в месяц.

Команда притихла, ожидая капитанского вопроса. Но Дик ответил легко и просто:

— Принято, три с половиной.

Леташи переглянулись, а Отец с тревогой подумал, что им предстоит многое узнать об этом мальчишке, который взялся ими командовать.

Тем временем капитан доел лепешку и перевел разговор на другое:

— Я в игорном доме не весь день сидел. Бродил по городу, беседовал с людьми. Все один к одному сходится: корабль ваш спалили по приказу эдона Манвела ду Венчуэрры.

Леташи изобразили вежливое внимание. Не скажешь ведь капитану: «Тоже мне, открыл дорогу до столицы! Да об этом весь город говорит…»

— Об этом весь город говорит, — озвучил Бенц мысли своего экипажа, — а я нашел очевидца.

Внимание команды стало искренним и острым.

— Этот очевидец для суда не годится, — разочаровал леташей капитан. — Мальчишке десять лет, к тому же отец ему велел намертво забыть все увиденное. Но монетки хорошо освежают память.

— Ну и чем нам это поможет? — не понял Хаанс.

— А тебе не интересно, кто именно спалил твой корабль? — обернулся к нему Бенц. — Не сам же эдон Манвел подошел к «Облачному коню» на лодке и послал на палубу две зажигательные стрелы!

— Кто?! — страшно выдохнул боцман.

— Мальчишка с приятелем выбрался тайком от отца на ночную рыбалку. Они видели лодку и двоих стрелков, испугались и принялись грести к мысу. Отец мальчика — кабатчик, у него заведение у мыса.

— «Оловянная кружка», — догадался Хаанс.

— Она самая. А лодка с поджигателями пошла прямо к пристани.

— Но ведь пристань охраняется! — ахнула Лита.

— Значит, охрана старательно отворачивалась, — грустно усмехнулся Отец.

— А потом мальчишки увидели тех же двоих мужчин, когда те прошли мимо кабака. У дверей всю ночь горит фонарь, заведение открыто в любое время. Мальчишки притаились в темноте за поленницей: испугались, что поджигатели пришли за ними. Одного мальчик узнал по шраму на лице. Этот человек пару раз заходил к его отцу в кабак — Хозе Сончес по кличке Порченый.

В полной тишине боцман Хаанс присвистнул.

— Знаете гада? — обратился Бенц ко всем сразу.

— Да кто ж его не знает? — ответил Отец. — Один из вельмож здешнего «короля без короны», эдона Манвела… Хаанс, даже думать не смей!.. Мне, может, тоже хочется посмотреть, какого цвета потроха у этой сволочи. Но я не желаю, чтобы тебя заживо скормили крабам. А вы, сударь, не надейтесь, что городской судья будет слушать десятилетнего мальчишку. Судья у дона Манвела из рук жрет.

— Да я и не надеюсь, — горько усмехнулся Бенц. — Думаю, судья бы как-нибудь извернулся, даже если бы сам Хозе Сончес ему начал рассказывать про зажигательные стрелы… Нет-нет, это я к слову, я ж понимаю, что от этого подонка правды не добьешься…

Внезапно подал голос Филин. До сих пор он сидел молча, переводя глаза с одного говорящего на другого и пытаясь разобраться в немыслимо сложных сплетениях человеческих отношений. Но тут он вмешался в разговор:

— Правды можно добиться от любого человека.

— Ты про пытки? — без особого интереса спросил капитан.

— Пытки?.. А! Нет. Я про зелье. Можно приготовить состав, дать его выпить человеку — и он начнет говорить правду. И не сможет промолчать.

— Колдовство илвов? — азартно вскинулся Дик. — И ты можешь состряпать такое зелье?

— Могу.

— А если человек выпьет твое снадобье — через какое время он начнет говорить правду?

— Сразу.

— Для суда не годится, — покачал головой Отец. — Никто нам не позволит на глазах у судьи чем-то поить свидетеля.

— Но я же сказал, что не рассчитываю на суд! — воскликнул капитан. — Я просто хочу знать все. Нам нужен корабль? Нужен. Эдон Манвел должен нам за «Облачного коня»? Должен. Вот с него мы и стряхнем денег на новое судно.

Никто не обратил внимания на сорвавшееся у Бенца с языка «должен нам». Дик настолько проникся трагедией команды, потерявшей корабль, что искренне считал это собственной бедой.

— И как же мы будем стряхивать этот должок с эдона Манвела? — поинтересовалась Мара.

— Учитывая, что у мерзавца под рукой орава головорезов, — напомнил погонщик.

— Пусть ему от этого будет лучше! — засмеялся Дик. — Пусть он от этого крепче спит! Когда я закончу с ним разбираться, ему нечем будет заплатить своим головорезам!

— Один такой уже пытался разобраться с эдоном Манвелом, — негромко сказал халфатиец. — Его нашли в лесу, неподалеку от городской стены. Он был привязан к березе собственными кишками.

Все притихли. В сарае словно повеяло ледяным ветром.

Не смутился только Дик Бенц.

— Ну, мои кишки пока при мне, — легкомысленно заявил он. — И еще посмотрим, кто доберется до чьего брюха.

«Мальчишка! — взвыл про себя Отец. — Ему только деревянной шпагой бурьян рубить, в войну играть!»

А Бенц дожевал остатки угощения и ловко, не опираясь на руки, встал.

— Словом, там поглядим, — подвел он итог разговору. — Сначала надо узнать побольше… Сгоняй, юнга, за водой, умыться бы перед сном…

Паренек вскочил на ноги и браво отозвался, как положено леташу, получившему приказ:

— Да, капитан!

— Тащи сразу два ведра, умыться все захотят, — уточнил Отец, который знал, что Олуху приказ надо растолковывать (с парнишки станется приволочь кружку воды).

Обернулся Олух мигом. Он приладил себе на плечи на манер коромысла какой-то шест, приволок на нем два больших ведра и просиял от похвалы.

Но и двух ведер не хватило. Первыми мылись — по чину — капитан, погонщик и боцман. На Хаансе вода закончилась.

— Волоки еще! — велел Райсул.

Юнга весело приладил на шест пустые ведра, поднял шест на плечи и кинулся бежать — но тут нога его поехала по мокрой земле. Олух потерял равновесие, дернулся, чтобы не упасть. От резкого движения шест крутанулся, с конца его сорвалось ведро и полетело в капитана, стоящего у стены сарая. Бенц шарахнулся в сторону, и ведро врезалось в стену — точно в то место, где он только что стоял.

Олух захлопал глазами, соображая, что же он натворил. Команда подобралась, напряглась.

Капитан спокойно поднял ведро, бегло взглянул: цело ли?

— Плохо метишь, — сказал он ровно. — Промахнулся.

Юнга заметался взглядом по сторонам: куда удрать? Но не посмел кинуться наутек. Упал на колени прямо в грязь, закрыл голову руками.

Погонщик шагнул ближе:

— Сударь, уж простите мальца. Он худого не хотел, просто поскользнулся…

И замолчал под взором капитана. Старик не ожидал, что веселый юноша Дик Бенц может глядеть так сурово и тяжело.

Команда придвинулась ближе, каждый готов был вмешаться… нет, на капитана руку поднять немыслимо, но вот самому под удар сунуться, мальчишку прикрыть…

Капитан перевел взгляд на юнгу:

— А ну, встать, живо…

Он не крикнул, но тон был такой, что мальчишка разом поднялся на ноги, будто его дернули за шиворот.

— Не сметь больше на коленях стоять! Никогда! — Капитан говорил негромко, но вокруг него словно полыхали незримые молнии. — Ты небоход. Ты на землю сверху вниз глядел, тебе облака под сапоги стелились. Тебе нельзя ни у кого в ногах валяться — понял, леташ?

Юнга закивал, не в силах вымолвить ни слова.

— Как тебя зовут? — спросил Дик Бенц обычным голосом. Склонив голову набок, он разглядывал юнгу так, словно видел его впервые.

— О… Олух, — выдавил из себя мальчишка.

— Это прозвище, а имя?

Юнга застыл с разинутым ртом.

Бенц обернулся к погонщику. Старик развел руками: мол, чего нет, того нет…

— Худо, — вздохнул Дик. — Прозвище есть у любого леташа, но имя… это так важно для человека…

* * *

Как наяву, услышал Бенц неспешный голос деда:

«Имена определенно влияют на судьбу. Вот меня зовут Бенетус: спокойное, мягкое имя, его носил некогда король Бенетус Мудрый. Имя для рассудительного, уравновешенного человека, книжника и философа… Ну, почему я позволил жене самой выбрать имена детям! Она назвала сына Рейнардом. Как знаменитого разбойника Рейнарда Худи, про которого бродяги и бездельники поют в трактирах баллады… Вот и вырос головорез! Подался в наемники. А может, и в разбойники, откуда мне знать… А дочку назвала Мирандой. Как ту сказочную принцессу, что на хрустальной колеснице летала из страны в страну и всех пленяла своей красотой. Вот теперь она и порхает… пленяет галерку и партер… Нет уж, внуку я дал имя сам! Человек с таким именем всегда будет знать свое место и не потянется за несбыточными мечтами. Самое короткое имя, какое я знаю. Даже уменьшительное — Дикки — в два раза длиннее…»

И свой детский голосишко, звенящий яростью:

«Я излуплю любого, кто посмеет назвать меня Дикки!»

Мальчуган знал, что имя Дик похоже на звук стрелы, сорвавшейся с тетивы арбалета. Или на крик потревоженной таумекланской птицы. Или на первый, пробный удар шпагой о шпагу противника.

Но деду этого было не понять…

* * *

Дик заговорил спокойно и властно:

— Слушай и запоминай на всю жизнь. С этого мгновения тебя зовут Рейни. Запомнил? Рейни. И назван ты не в честь какого-нибудь хрена огородного, а в честь Рейнарда Бенца, лучшего на свете фехтовальщика, задиры и буяна. Он проткнул своею верной шпагой — вот этой, что сейчас у меня на поясе! — больше мерзавцев, чем ты месяцев живешь на свете, и смог бы даже демона загнать под стол. Но Рейнардом я тебя звать не буду, это еще надо заслужить. Понял, Рейни?

Юнга понял. Достаточно было взглянуть на его широченную, от уха до уха, улыбку. И на сияющие синие глазищи, которыми он уставился на Бенца так, словно перед ним стоял не капитан, а кто-то из четверки Старших богов.

— Отвечай как положено!

— Да, капитан!

— Ну, раз понял, так бегом за водой!

Дик Бенц обернулся, обвел взглядом безмолвно взиравшую на него команду:

— А вам всем тут что — бродячий цирк? Давайте-ка к хозяину за матрасами. Да выбейте их как следует.

Команда повиновалась сразу и без единого слова.

Только Лита задержалась.

— Капитан, — спросила она смущенно, — вы ни о чем не хотите меня спросить?

— Нет, сеорета. Все, что вы захотите, вы расскажете мне сами.

— Вот сейчас и расскажу. Как вы хотите — коротко, в двух словах? Или всё, чтобы вы могли понять, почему я вынуждена была отказаться от судьбы, уготованной мне моим рождением?

— Я с благодарностью выслушаю любые подробности, которые вы решитесь мне доверить.

— Ну что ж… В углу двора лежат бревна, давайте там присядем: рассказ будет долгим. Вы не удивились, когда я сказала, что получала три с половиной золотых в месяц?

— Я не удивился. Я обрадовался. Так обрадовался, что сам себе не верю. Сеорета, неужели в моем экипаже — погодник?

— Не называйте меня сеоретой… Да, я действительно маг-погодник.

2

— Брось плакать, слушай, прекрати,

Кончай реветь — а там уж

Изволь, как велено, пойти

За лорда Фрэнка замуж.

В. Скотт

— Вы помните, сударь, что я жила в Белле-Флори в доме моего дядюшки Антанио. Других родственников у меня не было, после смерти родителей я не унаследовала почти ничего. Дядюшка, человек одинокий и великодушный, принял на себя заботы об осиротевшей племяннице. Сначала он просто передал меня на попечение гувернантки и двух служанок и беседовал со мной лишь за столом: коротко расспрашивал о моих успехах в учебе. Да и о чем бы ректору Королевской академии, известному ученому и в прошлом бывалому небоходу, разговаривать с девчонкой-подростком? Что у нас было общего, что нас связывало, кроме фамилии?

Все изменилось, когда во мне проснулся магический дар. Дядя словно впервые заметил мое присутствие в доме. Я перестала быть куклой, которую надо наряжать, сажать за стол и выводить в сад на прогулку. Теперь я могла стать небоходом, как сеора Агвилья диль Кампороссо, прославленный маг-погодник, героиня битвы у Черной скалы.

Дядя Антанио посоветовал мне никому не рассказывать о происходящих во мне переменах: бывает, что дар дает о себе знать, а потом погибает, не развившись. Но он нашел книги о совершенствовании магических способностей, следил за моими занятиями и радовался моим успехам. Попутно принялся обучать меня тому, что не обязательно знать юной барышне, но что понадобится небоходу: астрономии, географии, метеорологии. Он словно помолодел, начал улыбаться и шутить. Говорил, что фамилия диль Фьорро не отзвучала над облаками. Взял меня в прогулочный полет над заливом и был в восторге оттого, что я не боюсь высоты. Обещал поднять все свои связи, чтобы меня зачислили в экипаж лучшего из кораблей королевского небоходного флота. И зачислили бы! Даже без дядюшкиных связей, потому что магов-погодников не то что в Иллии, а на всей Антарэйди по пальцам можно пересчитать.

Увы, как сказал один из философов, которых любит цитировать Отец, человеку кажется, что он видит свою жизнь на много лет вперед, но он не знает, что ждет его за углом…

Мне исполнилось шестнадцать… Да-да, сударь, конечно, вы помните этот день. Праздник и впрямь был восхитителен, хотя и не стоило вам ради унесенной ветром вуали лезть на статую Ригардо Непреклонного… Ах, как же я веселилась в тот день — и не знала, что это был конец моей прежней, беззаботной жизни.

Шестнадцать лет. Совершеннолетие.

Через день после праздника к дяде приехали гости: Джироламо диль Каракелли и его младший брат Зиберто. Сеор Джироламо владеет замком и землей неподалеку от Буоно-Верде. Насколько я поняла, он давно был знаком с дядей Антанио.

Слуги (не все, но многие) — болтливый народ, господские секреты ценят дешевле пригоршни орехов. Моя служанка Лючия, хорошая и преданная мне девушка, поболтала немного со слугами приезжих сеоров — и вечером, с круглыми от волнения глазами, рассказала то, что ей удалось узнать. Оказывается, сеор Джироламо приехал, чтобы посватать меня за своего сына Фрэнцио.

Новость взволновала и меня, но не испугала. Я знала, что знатных девушек рано выдают замуж, причем редко это происходит по любви. Но, подумала я, если дядя Антанио сочтет жениха подходящим, он наверняка предупредит сватов о моем даре. Может быть, даже в брачный контракт включит условие, что супруг не запретит мне летать. Маг-погодник в семье — этим можно гордиться, как гордятся потомки сеоры Агвильи диль Кампороссо.

Но оказалось, что Лючия выложила мне еще не все новости. Она узнала кое-что ужасное: жених с детства слабоумный, к тому же ему нравится мучить любое живое существо, которое попадет к нему в руки. А однажды, когда за ним не углядели, он ткнул слугу в лицо раскаленной кочергой.

Лючия так переживала, рассказывая мне все это!

А я — я рассмеялась. Значит, в ближайшее время можно не думать о замужестве. Мне даже не придется отказывать этим Каракелли: за меня это сделает дядя Антанио…

На следующий день сеор Джироламо и дядя уединились в дядюшкином кабинете, а сеор Зиберто предложил мне прогулку по саду. Из вежливости я согласилась, хотя мне было неприятно общество этого человека и даже пугал его волчий, жесткий взгляд. Он был гораздо младше своего брата и, пожалуй, даже красив: правильные черты лица, хороший рост… Но когда он произносил обычные любезности, принятые в обществе юной барышни, казалось, что они даются ему с трудом, что ему хотелось бы говорить гораздо резче и грубее.

Едва мы остались одни, сеор Зиберто рассказал мне, что именно обсуждают сейчас его брат и мой дядя. Ничего нового он мне не сообщил, но я выразила приличествующие случаю удивление и смущение.

Если бы я полагала, что дядя даст согласие на мой брак, я, разумеется, сходила бы с ума от волнения и любопытства и старалась бы выведать у сеора Зиберто хоть что-нибудь о женихе. Но я была уверена, что завтра эти люди исчезнут из моего дома и из моей жизни, а потому испытывала лишь раздражение и, как ни странно, скуку.

Чтобы быть учтивой, я спросила:

«Могу ли я узнать, почему такая честь оказана именно моей скромной персоне? Полагаю, и в самом Буоно-Верде, и в его окрестностях есть девушки с куда большим приданым и куда более красивые, чем я».

Взгляд, брошенный на меня сеором Зиберто, был откровенно кислым. Видимо, на него действительно не произвела впечатления моя заурядная внешность. Но тут же он спохватился, принял весьма таинственный вид и поведал мне о том, что двадцать лет назад некий прорицатель, проживающий в замке Каракелли, сделал невероятное предсказание, сулящее всему семейству Каракелли нечто потрясающее. Но добавил, что сбудется это пророчество не скоро и лишь при соблюдении в будущем ряда условий… Все члены семьи Каракелли, мужчины, женщины и дети (в том числе и сам Зиберто, которому было тогда девять лет), принесли торжественную клятву, что не пожалеют ни денег, ни сил, ни, если надо будет, жизней своих, чтобы эти условия были соблюдены и пророчество исполнилось…

Тут сеор Зиберто сделал паузу, ожидая, вероятно, моего вопроса: а что, собственно, посулил прорицатель семейству Каракелли?

Но я не чувствовала даже простого любопытства. Лишь скуку и отвращение. Какое мне дело до того, что мошенник пообещал глупцам? Корону Иллии? Власть над миром? Ведро земляники?.. Меня это не касалось.

Не дождавшись вопроса, сеор Зиберто сообщил, что их потомкам суждена власть над миром (я верно угадала!) и что одним из этих условий был брак Фрэнцио (которому в день пророчества не было и года) и дочери Маурицио диль Фьорро (который тогда не был еще женат). С тех пор Каракелли выжидали своего часа. Известие о том, что сеор Маурицио женился, вызвало в замке бурную радость, а рождение его дочери было отмечено празднеством…

Тут я не выдержала. Сказала, что все это удивительно и трогательно, но поднимается ветер, а я без накидки, так что лучше нам закончить эту приятную беседу и вернуться в дом.

Лицо сеора Зиберто исказилось, он вцепился мне в руку (так, что потом я увидела под рукавом синяки) и яростно заговорил о том, как важна предсказанная свадьба для Каракелли. О том, что они не отступятся. О том, что мне придется выполнять супружеский долг лишь до рождения наследника, которому предсказана великая судьба, а потом я получу полную свободу, щедрое содержание и фамильные драгоценности Каракелли.

В первый миг я испугалась, но тут же растерянность сменилась гневом. Я потребовала, чтобы гость отпустил мою руку, иначе я закричу, созову слуг, пожалуюсь дяде… Сеор Зиберто разжал свои железные пальцы, и я ушла, не сказав ни слова.

Вечером я, захватив вязание, пошла в кабинет дяди. К этому времени мне уже было дозволено делить с дядей Антанио вечера. Он работал за письменным столом, я рукодельничала в кресле у камина. Обычно мы молчали, нам было и без слов хорошо вдвоем. Но иногда мы вели неспешные беседы.

В этот вечер я в шутливом тоне пересказала дяде разговор в саду. При этом я не отрывала взгляда от вязания, потому что не хотела нарушить сложный узор.

А когда закончила рассказ и подняла глаза, то увидела, что дядя плачет.

Я никогда этого не забуду. Мой дядя Антанио, сильный, умный, волевой человек… Он сидел неподвижно, словно окаменел, а по лицу его текли слезы. Невыносимо было на это смотреть.

А потом дядя встал и молча вышел из кабинета.

И вот тут я впервые в жизни узнала, что такое настоящий страх. У меня вязание выпало из рук, и не было сил поднять его. Я поняла, что моя участь решена. Дядя Антанио мне не защитник. Не знаю, как эти негодяи взяли над ним власть. Он много им задолжал? Не думаю. Дядя был человеком не только великодушным, но и гордым. Он скорее продал бы дом и поселился в каморке на чужом чердаке, чем стал бы оплачивать долги счастьем племянницы. Возможно, Каракелли знали о нем что-то ужасное? Не представляю себе, что бы это могло быть…

Может быть, дяде нужна была моя помощь. Но я решила: у благодарности есть границы. Мне с болью далось принятое решение, но я и сейчас считаю его верным. Окажись мой жених старым, уродливым, обладай он тяжелым нравом — я поплакала бы втихомолку и вышла бы за него. Но стать женой этого… этого…

В спальне меня ожидала Лючия, приготовившая воду для умывания и постель. Но я попросила ее принести самое простое из моих платьев и добыть мне ключ от садовой калитки.

Верная и смелая девушка одобрила план побега, но предупредила, что если я не возьму ее с собой, она поднимет шум и разбудит весь дом. Я не смогла отговорить Лючию от этого самоотверженного поступка, да, по правде сказать, не очень и отговаривала. Страшно было пускаться в путь, я ведь ни разу не покидала дом одна.

Умница Лючия посоветовала мне уйти из дома ближе к утру: ночью городские ворота заперты, а бродить по улице в темноте опасно.

Мы исчезли на рассвете и сумели покинуть Белле-Флори прежде, чем нас хватились и снарядили погоню.

Я вспомнила о своей кормилице, которая жила в городке Алвенио, что на границе с Джермией, и решила, что она не откажется приютить меня…

Как же наивна и простодушна была я, затевая побег в одиночку! Я не ушла бы дальше Виноградного Предместья без моей дорогой Лючии, которая была старше лишь на год, но жизнь знала куда лучше.

Деньги у меня были: дядя Антанио подарил в день совершеннолетия два новеньких коронета на всякие, как он выразился, девичьи прихоти. Ах, как намучились мы с этими монетами! Легко ли в дороге разменять золотой, да так, чтобы не вызвать у встречных ни удивления, ни подозрения, ни злых намерений! Хорошо, что у Лючии было немного меди.

Вечером, перед побегом, Лючия вспомнила, что я не успела избрать для себя небесного покровителя, а пускаться в путь без божественной защиты попросту глупо. До утра я не сомкнула глаз, размышляя: кому из Младших богов мне вверить свою судьбу? Еще недавно это не вызывало сомнений: конечно, Лаине Ласковой, богине замужних женщин, хранительнице мира в семье… Но теперь я уже не доверяла Лаине.

Неподалеку от городских ворот высился храм Антары, а рядом приткнулись под навесами несколько жертвенников Младших богов. Среди них был и жертвенник Лаины, но я на него только мельком глянула. Меня словно кто-то взял за руку и повел к жертвеннику Виариты Плетельщицы Дорог, покровительницы странников. Я преклонила колени перед жертвенником, попросила Виариту стать моей заступницей перед Старшими богами и купила у жреца талисман на цепочке. Он и сейчас со мной.

Лючия рассердилась. Она сказала, что покровительство Плетельщицы Дорог нам понадобится только до Алвенио, а потому незачем связывать себя на всю жизнь с этой, как она выразилась, бродяжьей богиней. Но я и тогда знала, и сейчас знаю, что поступила правильно. Разве сейчас моя жизнь — не бесконечная дорога?..

Вскоре Лючия признала, что Виарита явила мне воистину материнскую доброту и заботу. Мы не рискнули купить место в дилижансе, чтобы не навести на свой след погоню, и шли пешком. Плетельщица Дорог хранила нас от опасных встреч, от диких зверей, от болезней в пути. А я горжусь тем, что достойно, без нытья переносила все дорожные тяготы. Мне никогда до этого не приходилось столько ходить, но я не жаловалась на усталость, не пугал меня даже ночлег в лесу, если оказывалось, что постоялый двор, на котором мы собирались остановиться, набит опасным сбродом.

Наконец мы добрались до Алвенио — и у самых ворот едва не нарвались на сеора Зиберто.

Он прискакал, чуть обогнав нас. Мы слышали, как он сулил стоящим у ворот стражникам по золотому, если те углядят двух девиц…

В это время у ворот остановилась телега, на которой горой громоздились мешки. Благослови Антара Кормилица того крестьянина, который привез в город свой урожай! Его телега спасла нас. Мы стояли за тюками, и если сеор Зиберто вскользь бросил на нас взгляд, то не узнал меня: на мне был платок, повязанный, как у крестьянок, закрывавший лоб и щеки.

Когда сеор Зиберто в сопровождении нескольких верховых въехал в город, мы не рискнули последовать за ним.

Лючия напомнила мне, что злодей Каракелли не видел ее и может узнать только меня. А потому она оставила меня в придорожном лесу и пошла в Алвенио. А я сидела на пне и размышляла о положении, в которое угодила.

Отправляясь в путь, гонимая отчаянием, я не подумала о том, что для закона я — все равно что беглая рабыня, хотя в Иллии рабства уже нет. Да, мне шестнадцать, я могу выйти замуж — но право на самостоятельную жизнь обрету лишь в двадцать. До этого времени мой опекун имеет право разыскать меня в любом уголке Иллии и возвратить домой. У меня было лишь два пути спасения: либо немедленное замужество — смешно, правда? — либо бегство в один из вольных городов. Я помнила урок географии: ближайшим из них был Порт-о-Ранго.

На карте, вставшей перед моим мысленным взором, он был совсем рядом: идти по дороге из Алвенио, добраться до перевала через Хэдданские горы — там граница с Джермией. Затем путь по джермийской земле — и там, где сходятся границы Джермии и Спандии, на берегу Спандийского моря меня встретит Порт-о-Ранго, как сказано в «Землеописании», город, отложившийся от Спандии.

«Отложившийся…» — повторила я старинное слово. Была в нем надежда для меня, отложившейся от семьи…

Лючия вернулась с горькой вестью: моя кормилица недавно скончалась.

Что ж, всплакнула я, попросила Гергену Гостеприимную быть добрее к бедной женщине в царстве мертвых… Теперь нам с Лючией не нужен был городок Алвенио, который обшаривали подручные сеора Зиберто. Мы обошли его стороной и двинулись к видневшимся на юге Хэдданским горам — туда, где за перевалом лежала Джермия…

Ах, я забыла, глупая девчонка, что надо быть осторожнее в словах, когда молишь о чем-то богов! Покидая Белле-Флори, я попросила мою заступницу Виариту довести нас до Алвенио. И она довела, укрыв от опасностей полой своего незримого плаща из ветра и дорожной пыли. Но дальше мы шли уже без ее божественной защиты, а Плетельщица Дорог с насмешкой глядела на двух самонадеянных девчонок, на двух цыплят, что сбежали из родного курятника и уверены, что могут прошагать хоть всю Антарэйди.

Потерю божественной помощи я почувствовала сразу. Если раньше к исходу дня я бодрилась, то теперь шла хмурая, несчастная, с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься. Мне придавал силы только стыд перед Лючией. Ведь это был мой побег, моя беда, а служанка делила со мной невзгоды.

И пришлось удирать от пьяных деревенских парней, вывалившихся оравой из придорожного трактира, — у нас с Лючией словно крылья выросли! И пришлось пугать визгом медведя, выглянувшего из кустов на дорогу, — хорошо визжали, медведь в подлеске тропу проломил, удирая от нас…

Но мы не подозревали, что впереди нас ждет кое-что пострашнее встречи с медведем.

Пока мы обходили Алвенио стороной, сеор Зиберто послал часть своего верхового отряда на перевал, к границе.

Мы узнали об этом на постоялом дворе неподалеку от перевала: болтливый хозяин судачил о недавних постояльцах, а те и не скрывали, что служат у Каракелли.

Что было делать двум цыплятам, очутившимся меж котом и хорьком? Вернуться, прошмыгнуть сквозь кольцо облавы… но что потом? Кружить по всей Иллии, чувствуя за спиной погоню?

Нет. Моим единственным спасением был Порт-о-Ранго. И единственным путем к нему — путь в обход перевала через Хэдданские горы. Напрямик. Не зная троп.

Эта безумная мысль была порождена отчаянием и испугала меня саму.

Да, я помнила сказки о хэдданских упырях и живых мертвецах. Знала поговорку: «Пропал, как в Хэдданских горах». Но Каракелли я боялась больше, чем колдунов, которыми, по слухам, изобиловали здешние края.

Я сказала Лючии, что она вольна в своих решениях. И без того она много сделала для меня — так пусть возьмет оставшийся неразменным коронет и с моим благословением уйдет куда хочет. А сама я помолилась Плетельщице Дорог и углубилась в лес. Лючия в слезах последовала за мной.

Разумеется, мы, городские глупышки, сразу заблудились в чаще и не смогли бы вернуться к дороге, даже если бы захотели. Три дня бродили мы среди скал, замшелых стволов, цепких кустов. Три дня нас повергал в ужас каждый хруст ветки: кто здесь — медведь, волк, рысь? Три ночи мы спали по очереди: одна дремлет, а другая, со смолистой веткой наготове, сторожит у костерка…

За эти три дня мы лишь раз встретили людей, но и эту встречу пересидели в овраге, прячась под вывороченными корнями упавшего дерева, потому что мужчины, прошедшие по краю оврага, были, судя по речам, разбойниками.

Хлеб и сыр, купленные Лючией в Алвенио, подошли к концу. Нам попадались грибы, но мы не знали, можно ли их есть. Мы не доверяли этому лесу.

На рассвете четвертого дня хлынул дождь, короткий, ледяной и беспощадный, как удар меча. К полудню меня начало знобить, к вечеру мной овладел жар, а ночи я не помню…

Очнулась я на кровати, под одеялом из волчьих шкур. В закрытые ставни оконца колотил ливень, над моим лицом на низком потолке сушились пучки трав. Я хотела спросить, где я и что со мной, но боль стискивала горло, словно ошейником.

Подошедшая к кровати Лючия объяснила, что нас обеих нашел в лесу охотник и принес меня в дом, где живет со своей матушкой.

В сказках все горные охотники — колдуны. Может, и Людвиг был колдуном? Мою служанку этот джермиец быстро приворожил. Лючия рядом с ним менялась: и глаза светятся, и голову выше держит, и походка легкая. Раньше мне не доводилось видеть ее такой счастливой.

Матушка Людвига, травница Хаана, выхаживала меня, как родную дочь. А Лючия по дому да по двору порхала: то пол метет, то воду от родника несет, то козу доит. И все с улыбкой, все с ясным лицом, словно всю жизнь этот дом искала — и наконец нашла.

А когда я окрепла настолько, что решила идти своим путем, старая Хаана сказала Лючии: «Оставайся, дочка. Мой Людвиг будет тебе хорошим мужем».

Сначала Лючия отказалась покинуть меня. Даже слышать об этом не хотела. Но тут уж я ее переупрямила. Ведь хочет она замуж за своего Людвига, хочет, да и как ей не хотеть: молодой, сильный, работящий… молчун, но глаза добрые… да еще свой дом, свое хозяйство…

Лючия сдалась, но поставила Людвигу условие: «Пойду за тебя, если проводишь мою госпожу до самого Порт-о-Ранго».

Поэтому путь через Хэдданские горы оказался для меня если не легок, то безопасен, и ни колдуны, ни упыри не пересекали мои тропы.

В Порт-о-Ранго я пришла под зиму — худое время для летучих кораблей, но доброе для меня. Как птицы, зимовали они на юге, отдыхая в окрестных бухточках. У меня была возможность выбрать для себя хороший корабль.

Но я не выбирала. Я положилась на судьбу и заговорила с первым встречным, на котором увидела капитанский шнур. Это и был Джанстен.

Конечно, он не поверил бродяжке, заявившей, что она владеет магией погоды. Но, видно, жила в нем надежда на чудо, раз он решил дать странной девице возможность показать свои способности.

В капитанской каюте «Облачного коня» он расстелил передо мной на столе карту и ткнул пальцем наугад: «Допустим, я иду в Остенхасс. Вдоль гор Пророка. Выйду завтра. Остановиться думаю… ну, где-нибудь в княжестве Заллиген, за Хэдданскими горами, там воды хватает… а потом здесь, на озере Сванзее… Ну, что скажешь?»

В транс я вхожу быстро. Вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Накатилась слабость — а голова ясная, звонкая. Стены каюты исчезли, вокруг распахнулся весь мир. Я стояла, как на ковре, на гигантской карте, касаясь каблуками побережья Спандийского моря.

Воздух стал слоистым, текучим, живым. Я видела гигантские струи — они были прозрачными, но не растворялись, не смешивались друг с другом. Я видела то, что Агвилья диль Кампороссо называла Небесной Рекой — могучий западный поток, и впрямь похожий на бурную горную реку с водоворотами: в нем рождались и умирали круговые вихри, двигавшиеся против часовой стрелки.

Я ощущала тепло и холод, которые несут с собой капризные и гибкие воздушные потоки. Я могла потрогать рукой тяжелые туши облаков, сбивающихся, точно овцы в отару, в длинные полосы — и сходились эти полосы в середине Небесной Реки. Они несли шквальный снегопад.

Но внезапно дивный порядок, установленный богами, был нарушен грубо и жестко.

Я всем телом почувствовала всплеск силы, разлитой в воздушном океане. Увидела, как в смятении спутались нити, которые сплетает Эссея Легкокрылая. Встрепенулась от угрозы, наплывающей с севера.

На другом конце Антарэйди кто-то резко смял воздушные потоки. Чародей? Но какая же нужна мощь… Ведь даже Агвилья диль Кампороссо не смогла бы…

«Не ходи туда, — со стороны услышала я свой голос. — С севера катится ужасный ураган. Он размолотит твой корабль о склоны гор Пророка. И на Сванзее ты не переждешь беду: ураган вывернет озеро до самого донного ила».

«Что за чушь! — рявкнул капитан. — По всем приметам осень спокойная!»

«Ураган перемахнет Хэдданские горы. Порт-о-Ранго он заденет крылом, но Эль-Кабазон, Риллито, Месилла…»

Не договорив, я потеряла сознание.

Да, сударь, я говорю о том самом урагане, что был прозван Безумным. Том, что прокатился через Антарэйди, сея хаос, разрушение и гибель. На побережье он смел в море рыбачьи деревушки Риллито и Мессилу и унесся в океанскую даль. Говорят, что здесь не обошлось без злого колдовства, и я тоже так считаю.

А для меня это бедствие обернулось местом в экипаже «Облачного коня».

Мое появление на борту вызвало кривотолки среди команды. Тогда еще никто не знал, что у меня — повара по судовой роли! — жалованье выше, чем у погонщика. Но все равно это выглядело странно: девица почти ничего не делает, у повара-то немного обязанностей… ну, наблюдателем разве что, а бывает — просто вяжет в закутке, отгороженном для нее и Мары. Раз в несколько дней идет в капитанскую каюту. Через некоторое время капитан на руках относит ее, потерявшую сознание, обратно в закуток.

Каких только догадок не строили леташи! И про жестокие любовные пристрастия капитана, и про ужасные магические обряды, которые он творит у себя в каюте, и даже о том, что Джанстен — упырь.

Мара рвалась поговорить с «этим извергом», чтобы он прекратил меня мучить. Я с трудом ее удерживала.

Наконец Джанстен, чтобы прекратить брожение в умах, собрал команду, посвятил ее в мою тайну и пообещал, что тому, кто будет зря махать языком, он, капитан, этот язык лично выдерет с корнем.

Но болтунов не нашлось. Все обрадовались: погодник на борту — мечта любого небохода.

С тех пор я странствую по воздушным путям и не хочу иного дома, кроме дощатого закутка, который делю с Марой. И не бездельничаю! У меня прекрасное зрение, я отличный наблюдатель. И помогаю юнге. Ну, стряпня — это само собой, научилась готовить на костре. А если ранят кого из экипажа — перевязываю я, у меня легкая рука, оказывается…

А Каракелли так и не отступились от своих нелепых планов. Этим летом устроили мне засаду в одном спандийском городке, в лавке, куда я носила на продажу вещи, которые ухитряюсь вязать в свободное время. Мне еле удалось убежать. Каракелли, наверное, решили, что я кормлюсь рукоделием, и ищут меня через лавочников. А мы в этом порту часто бывали, вот лавочник меня и запомнил… Ничего, пусть ищут. Боцман велел: если я замечу в порту хоть подручных Каракелли, хоть самого сеора Зиберто, так чтоб сразу бежала к нашим леташам. Ребята из этих «властителей мира» тесто замесят и в лепешку раскатают…

Ах, как я разговорилась — уже и стемнело… Как у вас, сударь, хватило терпения дослушать до конца мою невеселую повесть?..

3

А в заплеванных тавернах

От заката до утра

Мечут ряд колод неверных

Завитые шулера.

Н. Гумилев

Несколько дней команда несуществующего корабля жила случайными заработками и надеждами неведомо на что. Леташи и сами не понимали, почему их злость на юного хвастуна сменилась смутным ожиданием чего-то необычного, яркого, радостного. Уж корабль-то этот парень им должен раздобыть!

А тем временем Хаанс и Райсул носили грузы в порту, Лита вязала, Отец и Мара с песнями и байками обходили кабаки, илв работал в мастерской. (Мара все же выторговала для него у столяра делер в день.) С каждым днем Филин становился все более настороженным и нервным, словно постоянно ожидал опасности.

Как и в первый день, больше всего денег в «корабельную кассу» приносил капитан. Никто этому не удивлялся. А Райсул однажды, похохатывая, рассказал леташам о случайной встрече со старым знакомцем — Рико Полукровкой, что работал вышибалой в игорном доме «Улыбка удачи».

Вот что поведал ему, белозубо улыбаясь и покачивая медной серьгой, темнокожий вышибала.

* * *

— Это твой, что ли, капитан — Бенц-франусиец? Слушай, где вы такое нашли? Отнесите туда, где взяли, и положите на место. Он вас хорошему не научит.

Ты бы видел, как он впервые заявился в «Улыбку удачи», весь из себя робкий да наивный. Шнура капитанского на нем не было, и не то что наши завсегдатаи — даже старый пес Блошиный Приют, что вечно дрыхнет у крыльца, и тот увидел в нем богатенького юнца в поисках приключений. Такой еще неопытный, не научился строить из себя всеобщего господина и орать: «Я на свои деньги вас всех куплю!»

Хозяину он с ходу доверчиво поведал, что родом он из Ульдамера — маленький городок, захолустный, там ни одного игорного дома нет. Но он все равно карты не впервые в руках держит: по вечерам со своим дядюшкой частенько играл в «двух грифонов» и в «красотку Лилли».

Хозяин даже умилился: ну, котенок забрел на пустырь, где хозяйничает свора бродячих псов!

Сел юный провинциал за стол. Его тут же взяли в оборот Рыжий Альбинец и Помело. Как всегда, пару кругов они сыграли на проигрыш — чтобы простак освоился, чужое серебро в руках подержал, в азарт вошел. Они с третьего круга всерьез за дело берутся.

Мне-то от дверей не шибко видно, как идет игра, а только замечаю, что и третий круг, и четвертый уже — а юнец делеры к себе по столу придвигает. Рыжий Альбинец потирает левой рукой бровь: верный признак — злится. А Помело на весь дом закричал хозяину:

«Эй, Пузан, нашему новому другу везет! Это дело надо обмыть. Каррасинского нам! За мой счет!..»

Я не забуду, Райсул, как ты меня вытащил из заварушки в «Охапке дров» и три проулка на себе тащил, чтоб меня со сломанной ногой стража не сцапала. Так я тебе по дружбе говорю: будешь в «Улыбке удачи» — поосторожнее с каррасинским, особенно если тебе его кто-нибудь ставит. Как бы с того винца у тебя голова не закружилась да в глазах не зарябило!..

Рыбья Кость — помнишь нашу подавальщицу? — мигом обернулась, кубки не перепутала, кому какой подносить. Помело и Альбинец выпили за здоровье и удачу Дика Бенца. А сам он сделал маленький глоточек, поставил кубок на край стола и говорит, улыбаясь до ушей:

«Хорошее какое вино… Играем дальше, господа, пока моя заступница ко мне добра. Она капризница, привередница. Миг — и передумает мне помогать».

«А кто у тебя в заступницах?» — поинтересовался Джек-Левша из-за соседнего стола.

Бенц с готовностью расстегнул камзол…

Ну, ты видел, наверное, — в лавчонках кипами лежат кожаные лоскуты с изображениями Младших богов. Ты-то, халфатиец, можешь не знать, но мы часто нашиваем лики своих заступников на куртки и камзолы — с изнанки, чтоб к сердцу ближе. Во, гляди: у меня Больд Могучий, даритель крепости и силы…

Так вот, распахивает Бенц свой камзол — и глядит на нас Риэли Насмешница, божественная циркачка. Красивая, веселая, в шутовском пестром наряде — и шариками жонглирует, богов потешает. А каждый шарик — судьба человеческая…

Все притихли: где и почитать богиню удачи, как не в игорном доме! А Бенц принялся камзол застегивать — да локтем кубок зацепил, на пол опрокинул. Так огорчился, бедняга, охнул даже!

Рыбья Кость тихонько спросила хозяина: не принести ли гостю другой кубок? А я рядом стою и слышу, как умный и тертый наш Пузан так же тихо отвечает подавальщице:

«Незачем добро переводить. Все равно на полу окажется».

А простак из захолустья продолжает потрошить Альбинца и Помело, как хозяйка потрошит гусей перед копчением. Рыжий Альбинец от злости себе бровь чуть до дырки не протер.

Тут Помело сорвался, начал волну гнать: мол, у франусийца такие пышные манжеты, что полколоды упрятать можно.

Бенц не обиделся. Даже заулыбался польщенно:

«Вы приняли меня за шулера? Ух ты! Дома расскажу — не поверят. Но вы поглядите мои манжеты, обязательно поглядите!»

Но подошел почему-то к Рыжему Альбинцу, ему и руки протянул: мол, проверь!

Альбинец без охоты прощупал манжеты — и продолжилась игра. К концу круга я ближе подошел. Гляжу: Помело кладет поверх расклада двух дам — франусийку и виктийку. Рыжий чуть помедлил и выложил джермийского лучника. А Бенц поверх этой роскоши аккуратненько так примостил вожака грифонов. Все, расклад побит!

Рыжий перестал тереть бровь. Глянул на Бенца. На карту с грифоном. Снова на Бенца. И говорит этак учтиво, но твердо:

«Пожалуй, с меня на сегодня хватит. Вы оба как хотите, а я кладу карты».

Помело если и удивился, то виду не показал, тоже прекратил игру. Эти двое давно в паре работают.

А у меня возникло подозрение: пока Рыжий проверял манжеты франусийца, не пропало ли у него самого что-нибудь из рукава или из-за отворота куртки? И не была ли это карта — вожак грифонов?

«Даже отыграться не хотите? — удивился Бенц, сгребая серебро. — Как это благородно, как по-дворянски… вы ведь оба дворяне, правда? Я это с первого взгляда понял».

Не знаком ты, Райсул, с Помелом и Рыжим, не то понял бы, почему весь игорный дом ржать начал, даже мы с Пузаном не удержались. У этой парочки словно малярной кистью на рожах написано, что родились они в придорожной канаве, а росли на каторге.

Ну, это им как нож в глотку — и деньги упустить, и посмешищем оказаться.

Переглянулись и кинулись нового друга провожать. Альбинец ему дверь отворяет, а Помело позади держится, поближе к кошельку.

Тут Бенц шляпу уронил, нагнулся поднять — да головой Альбинцу в живот угодил. Тот от боли пополам сложился. Бенц ойкнул, шагнул назад — Помело как раз ему под каблук ногой попал, до сих пор хромает. Я сунулся вмешаться, — а Бенц пошатнулся, на дверь оперся, так мне дверью в лоб прилетело.

Альбинец за брюхо держится, Помело воет и на одной ноге прыгает, у меня в глазах круги плывут, игроки от смеха на столы повалились.

А твой капитан говорит этаким несчастным голосом:

«Ой, какой я неуклюжий! Не надо мне было пить каррасийское вино. Пойду, может, на свежем воздухе полегче станет… Но мне здесь понравилось. Я завтра снова приду, можно? Вдруг опять повезет?..»

Не сомневайся, и назавтра ему повезло, и послезавтра. А потом он перебрался к Джакомо Ньето — по слухам, тамошних стервятников ощипывает.

А наши завсегдатаи хором клянут захолустный городишко Ульдамер, где по вечерам мальчики играют в карты со своими дядюшками…

4

Я врагов крупнее жажду,

По зубам и по уму,

Мне из них понятен каждый,

Я не ясен никому.

Я за ними наблюдаю,

Изучаю каждый шаг.

Вы, друзья, мне много дали,

Вдвое больше дал мне враг.

А. Дольский

Далеко не все деньги, добытые в игорных домах, Дик Бенц вносил в «корабельную казну». И не все время тратил на карты. Он шастал по городу, заводил знакомства (иногда весьма странные), сыпал налево и направо монетами, держал ушки на макушке, а язык на привязи.

Команда узнавала о похождениях своего капитана со стороны. Однажды Райсул и Хаанс принесли из порта рассказ о том, что Бенца на задворках старого склада попытались взять на клинки люди эдона Манвела — «за то, что сует свой острый нос куда не просят». Тут выяснилось, что Дик Бенц умеет драться не только шваброй. Портовый люд злорадно перешептывался: шайка манвеловских прихвостней расползлась латать шкуры, а молодой франусиец и царапины не получил.

Встревоженный погонщик попробовал урезонить бретера:

— Эдон Манвел опасен, как змея на солнцепеке. Оставили бы вы, сударь, его в покое.

— В покое? Не дождется. Я его издали видел — и узнал. Встречались мы, давно, я тогда был еще мальчуганом. Тогда он за дерзкое словцо попытался меня убить. Всерьез… Ничего, ничего, посчитаемся…

— Не просчитаться бы вам, сударь. Сталь — она сталь и есть, а тех головорезов, говорят, было восемь морд…

— Мой дядя, Рейнард Бенц, — хладнокровно откликнулся капитан, — обучая меня фехтованию, говаривал: «Запомни, племяш: одновременно тебя могут атаковать лишь четверо, а остальные крутятся вокруг и мешают этим четверым».

— А четверых, вам, сударь, неужели мало?! — возмутился старик.

— А четверо — это самое оно, — убежденно ответил достойный племянник Рейнарда Бенца.

Воспоминания о дядюшке навели его на мысль о другом Рейнарде.

— Юнга! Где юнга? Рейни, поди сюда! Где наши покрытые славой боевые палки? Учиться будем или нет?

Какое там «нет»! Юнга уже стоял перед ним, держа в руках две длинные палки (пусть и не покрытые славой, но вполне боевые) и глядел на капитана влюбленными глазами. Как бы ни был Бенц занят своими таинственными делами, перед сном он выкраивал время, чтобы позаниматься с мальчишкой фехтованием.

— Не стой на месте, колода! Двигайся! Остановился — ты покойник! Не пялься на мои руки! В лицо гляди, в лицо, тогда всего противника будешь видеть — и руки, и ноги… Опять встал?!

— Сударь, оставили б вы Олуха в покое, — посмела заметить капитану дерзкая пастушка. — Он и так умаялся, как каторжник в руднике. Весь день прачкам воду таскал.

— Мара, не лезь в наши с ним дела. Шпага — это не твой складной ножичек…

— У меня не ножичек, у меня наваха!

— Вот я и говорю: не твой складной ножичек! И хорошо, что умаялся! Меня дядя нарочно заставлял и воду таскать, и дрова колоть. Новичок обычно зажат, плечи и руки словно каменные. А устанут руки, так зажиматься перестанут… Рейни, куда повернулся?! Всегда помни, что противник может быть и за спиной. Перед глазами одно чучело маячит, а сзади, может, другое подбирается! Вон стена сарая — к ней постарайся спиной встать, она уж точно на тебя не набросится! А ты, Мара, чем людям под руку бубнить, ужин собери!

Мара ворчала, но невольно любовалась украдкой легкими движениями капитана. Если обычно Дик Бенц смахивал на востроносую птаху, веселую и любопытную, то с оружием в руках — даже с палкой! — он если и походил на птицу, то на опасную, способную заклевать противника…

А юнга заметно изменился с того дня, как получил имя. Чужому человеку он и сейчас показался бы забитым недоумком, но леташи удивлялись: ай да Олух! И держится прямее, и не шарахается от каждого резкого движения, и даже иногда в глаза глядит. Набрался смелости бегать по соседям и спрашивать: не надо ли воды натаскать или дров нарубить? И каждую заработанную полушку гордо несет в «корабельную казну».

Однажды юнга расхрабрился настолько, что задал вопрос халфатийцу:

— Райсул, а почему вас дразнят «корноухими»?

Тут же прикрыл голову руками, ожидая удара… но ведь спросил же, спросил о том, что разжигало его любопытство!

Леташ не обиделся. Он откинул длинные черные волосы и показал мальчику ушную раковину, край которой был косо срезан, так что ухо казалось заостренным. И обстоятельно объяснил:

— Мои предки родом из Агриана, с материка, который вы называете Эссейди, «владения Эссеи», а мы называем Вайя-ах, что означает «широкая земля». Когда четыре сотни лет назад в Агриан пришел пророк Халфа и провозгласил заветы Единого, некий правитель города, имя которого мои предки не сочли нужным запомнить, приказал страже схватить пророка и отрезать ему часть уха — так в Аргиане метили мошенников и злонамеренных лжецов. В тот же день Единый покарал правителя страшной болезнью: нечестивец гнил заживо, мясо отваливалось от костей… А пророк увел истинно верующих сюда, на Антарэйди, и на восточном побережье милостью Единого дал им возможность основать свою страну — Халфат…

Будь на месте наивного и невежественного мальчишки человек постарше, хоть немного знающий историю Антарэйди, он непременно уточнил бы, что на земле, куда нагрянули последователи Халфы, с древних времен жил народ, которому вовсе не показалось божественным промыслом появление с моря иноземной саранчи. И что халфатийцы огнем и сталью поработили этот народ, вытеснив непокорных за хребет, названный позже горами Пророка.

Но юнга глядел доверчиво и восхищенно. И Райсул без помех закончил:

— С тех пор последователи пророка в день совершеннолетия отсекают себе часть уха в знак того, что для истинного верующего никакое поношение не в позор.

* * *

Однажды ранним вечером, когда все уже собрались в своем временном жилище, капитан взволнованно сообщил, что пришла пора действовать.

— Эдон Манвел ду Венчуэрра покупает шхуну. Новенькую, только со стапелей. Уже и деньги за нее внес старому эдону Диого ду Квинтано. И эта шхуна должна быть моей!

Старый погонщик тревожно глянул на капитана, но промолчал. Остальные притихли, выжидая. И только дерзкая Мара не удержалась:

— Перекупить хотите шхуну, сударь? Неужто клад откопали? Так все равно не уступит вам ее ду Венчуэрра!

— А хоть бы и были у меня деньги, я бы этой барракуде и полушки не дал! — твердо отозвался Бенц. — Он за «Облачного коня» не расплатился. И еще мне… у меня… ну, давняя история, я вам уже рассказывал…

Капитан обвел команду жестким взглядом.

— Говорю сразу: я затеял мошенничество. Наглое. Может, попаду в рудник. Если доведется угодить под суд, постараюсь взять всю вину на себя. Но и тем, кто будет мне помогать, тоже может крепко перепасть поперек судьбы. Кто не хочет связываться с опасным делом — неволить не стану. Верну клятву, что дана в «Попутном ветре», и расстанемся по-хорошему. Даже если останусь один — от своей затеи не откажусь.

Воцарилось напряженное молчание, все замерли: каждый ждал, кто ответит первым.

И тут раздался спокойный голос Отца:

— А что за шхуна-то?

Все разом вздохнули. Никто не поднялся на ноги и не пошел к двери — и каждый в глубине души почувствовал гордость за сплоченность команды.

— Шхуны я не видел, — ответил капитан погонщику. — Маленькая, говорят. Всего два леската. Не «Облачный конь», конечно. Но уж очень удобный случай подвернулся, другого такого не будет.

— Что ж, сударь, рассказывайте, что вы затеяли. Как бы дело ни обернулось, я с вами.

Леташи дружно закивали.

— Эдон Манвел уже заплатил за шхуну, — начал Бенц. — Но документы на продажу еще не составлены: ду Венчуэрра не решил, на чье имя делать покупку. Сами понимаете: налоги.

Тут леташам не пришлось ничего растолковывать. Они и так знали: чем больше кораблей у человека во владении, тем больший налог с каждого корабля ему приходится платить в казну. Не только в Порт-о-Ранго — на всей Антарэйди так. И не один ду Венчуэрра покупает для своей эскадрильи корабли на подставных лиц, чтобы сэкономить на налогах…

Оказалось, что капитан не зря сыпал серебро в чужие ладони. Ему удалось узнать то, что было известно не всем даже манвеловским прихвостням. Доверенных людей ду Венчуэрры, которые обычно держали рот на замке, удалось угостить вином с капелькой зелья илвов. Того самого зелья, которое приготовил Филин. Упрямые языки развязались самым отличным образом.

Выяснилось, что ду Венчуэрра колебался, кого сделать хозяином шхуны: Хозе Сончеса, прозванного Порченым (да-да, того самого, что сжег «Облачного коня»), или некоего Ференандо-Без-Промаха (про которого Бенц толком ничего не узнал, ну и демоны с ним!). Оба для ду Венчуэрры — люди верные, исполнители самых подлых дел. Вот эдон Манвел и раздумывал: кого из них шхуной наделить? Это хороший подарок: проценты с прибыли каждого рейса. А если ду Венчуэрра умрет, подставной владелец станет владельцем настоящим…

И тут пришла весть: в Порт-о-Бонито — бунт на верфях. Разрушения и пожары… а верфи-то наполовину принадлежат ду Венчуэрре!

Понятно, эдон Манвел со своими головорезами помчался в Порт-о-Бонито. А Хозе Порченому написал бумагу для эдона Диого ду Квинтано — чтоб на Хозе, стало быть, шхуну записал.

Уехал ду Венчуэрра утром. Но сегодня эдон Диого в своем загородном доме празднует помолвку внучки, вернется поздно вечером. Значит, завтра Хозе Сончес явится к нему с письмом от своего хозяина.

— План-то у меня простенький… — развел руками Бенц, словно извиняясь перед командой за то, что не сумел измыслить нечто хитроумное и запутанное. И принялся излагать свою идею.

Когда он закончил, Отец задумчиво сказал:

— Может получиться… Только в самом начале, сударь, вы собираетесь заманить Порченого выпить вина. Это не получится. Я про этого негодяя слыхал кое-что.

— А кто бы мог задержать его по дороге?

— Если верить слухам… Женщина. Красивая женщина. Да не шлюха и не простушка с бедняцкой окраины.

— Да, — кивнул Бенц. — Мне тоже говорили: Порченый млеет при виде знатных барышень. Простолюдинки для него — не то…

— Ну и дурак, — прогудел боцман. — Нашу Мару принарядить, так все эти барышни толпой побегут топиться. Из зависти.

— Нашу Мару принарядить, — тихо повторил погонщик. — Хаанс, сынок, ты умница!

— Мару? — удивился капитан. — Мара, конечно, красавица… но там ведь не только красота нужна, но и хитрость!

— Хитрость?! — взвилась Мара. — Ну да, конечно, я же дурочка из деревни на болоте, в хлеву росла, с лягушками беседовала, в рогожу рядилась — так, думаете? Да я с детства воровкой была! Случайно лет пять назад узнала, что у меня дар — слушать лескатов… не то искали бы вы сейчас свои кошельки!

— А ну, цыц! — прикрикнул на нее старик. — Нашла чем хвастаться, дуреха! — И обернулся к Бенцу. — Сударь, она сумеет. Может, не столичную барышню, но приезжую, из захолустья, точно изобразит. Только ей слуга нужен, знатные барышни редко ходят по улицам в одиночку. Слугой буду я: старик не вызовет подозрения.

— Надо сразу, сейчас снять комнату в гостинице, — тихонько подсказала Лита.

— Правильно, — кивнул Отец. — Пойду и сделаю, пока ночь не настала.

Капитан вытащил кошелек, погонял монеты по ладони:

— Эх, мало осталось. На комнату хватит. На вино для Сончеса. И… и все, пожалуй. Я крепко потратился.

— А платье для Мары?! — вскинула Лита ладони к щекам. — Разве может она в таком виде… в мужских штанах, в рубахе леташа… И Отца надо переодеть. Разве он похож на слугу?

— Со мной просто, — отозвался Отец. — На соседней улице лавка старьевщика, он нас не разорит. А вот Мара… такого платья в той лавочке не найдется. Купить новое — не хватит денег. Занять у кого-нибудь на денек? Так у нас нет знакомой эдоны или эдонеты… Эх, задачка! Правильно говорил король Бенетус Мудрый: человек видит путь до самого горизонта, а споткнется о камень у самых ног…

Бенц закинул руки за голову, откинулся спиной к стене сарая, вытянул длинные ноги и усмехнулся:

— А полководец Гуриандеу Эрревилль сказал как-то: «Колесо, которое скрипит на каждом ухабе, далеко не уедет». Эту задачку я решу… Слыхали, о чем кричат на улицах зазывалы? В Порт-о-Ранго приехал театр Джоша Борхи. На Галечной улице пустует особняк, театр его снял. Будут давать «Прекрасную таумекланку», «Кинжал и фиалку», «Любимца богов»…

Команда во все глаза глядела на капитана, круто повернувшего разговор на другой галс.

— Ну и что нам за дело до этого балагана? — выразил общее недоумение боцман.

— Что б вы понимали в искусстве, бродяги, — мягко ответил Дик Бенц. Улыбка его стала мечтательной, нежной. — Это не балаган, а очень хорошая труппа. Когда-то в ней играла моя мать.

5

Чем дольше я странствую по свету,

Тем горше душевный неуют:

На сцене мне подают карету,

А в жизни руки не подают…

Л. Филатов

— Ах, Дик, таких актрис, как мы с твоей мамой, больше нет. Эти нахальные девчонки, которые сейчас крутят на сцене юбками, не актрисы. Они стреляют глазками в зрителей и подыскивают себе содержателя побогаче. Вот хотя бы Златокудрая Розабелла, которой отдали почти все мои роли, — я предсказываю, что она кончит свои дни в храмовой больнице для нищих! А сейчас ходит королевой, трясет желтыми кудельками… Вы кушайте печенье, милая девушка, кушайте! Давайте я повешу платок на окно: ставни рассохлись, сквозит… Ну, для меня-то и это дворец. Все-таки не в фургоне застрять посреди поля в грозу… Ах, кому я говорю про грозу? Вы же оба — небоходы! Как там в «Бесстрашном сердце»?.. «Мне вызов буре бросить не впервые! Со смехом правлю верный мой корабль сквозь ярких молний бешеную ярость!..»

Ни Дик, ни Мара не сказали Сибилле Крэй, что ни один капитан не поведет летучий корабль «сквозь молний бешеную ярость», а переждет непогоду в безопасном месте. А смеется над бурей небоход лишь в одном случае — если он спятил от ужаса и тупо хихикает за миг до крушения.

Не хотелось спорить с доброй хозяйкой. Так славно было сидеть в уютном полумраке и слушать, как по ставням хлещет дождь и как внизу стучат молотки (несмотря на поздний час, плотники сколачивали в просторном холле сцену и ряды скамей для зрителей).

Сибилла и ее гости устроились в крошечной каморке наверху. Должно быть, когда-то это была комнатушка служанки. Но Сибилла гордилась тем, что Джош Борха, тиран и деспот, все-таки выделил ей отдельную комнату, а значит, она, Сибилла Лебедушка, все еще одна из звезд труппы. И пусть Борха всячески ее притесняет, пусть Златокудрая Розабелла зацапала лучшие роли Сибиллы и посягает на оставшиеся — все-таки отдельная комната кое-что значит!..

Немногочисленную мебель, которую актеры обнаружили в пустующем особняке, они поделили по комнатам. Сибилле достался соломенный матрас, вроде тех, что служили постелями леташам Дика Бенца в их сарае. На матрасе рядышком сидели Сибилла и Мара, Дику вместо стула предложили бутафорский рыцарский щит, который откуда-то притащила гостеприимная хозяйка, а столом служил дорожный сундучок.

Это бы еще ладно: театр прибыл в город недавно, актеры не успели обустроиться. Но цепкий глаз Бенца заметил другую примету того, что положение Сибиллы в труппе стало шатким: свечи. Миранда Бенц не раз говорила, что скупердяй Борха экономит на всякой ерунде. Например, свечи и дрова выдает чуть ли не с истерикой — и только самым видным актерам труппы, а остальные уж как хотят…

Хорошо, что Дик догадался по пути на Галечную улицу заскочить в закрывающуюся уже лавчонку и купить пару свечей, не то беседовать бы им в темноте.

Но Сибилла держалась бодро. Когда она встретила гостей на пороге своей комнатушки и заахала, восторженно всплескивая руками, Дик поразился тому, как мало она изменилась. Возможно, яркий свет предательски выдал бы ее возраст, но сейчас, в мерцании свечи, Сибилла была той же прекрасной волшебницей, в которую когда-то был наивно и горячо влюблен маленький Дик. Осанистая, статная, белокожая, через плечо переброшена темная коса. А походка плавная — и впрямь лебедушка, правильно ее в театре прозвали.

Бенц умиленно обвел взглядом комнату. Платья и шали развешаны по стенам на гвоздиках, туфли аккуратно стоят в уголке, на двери красуется старая афиша — в полумраке ее нельзя прочесть, но Дик помнит торжественный текст о выступлении несравненной Сибиллы Лебедушки, любимицы четырех королевских дворов, в роли принцессы Кларентины в пьесе «Холодный бриллиант сердца».

Пахло гримом и духами. Дику был знаком этот запах — «Долина цветов». Мама тоже его любила.

Да и вся эта комнатка была — словно для мамы. Как будто здесь всегда ждут Миранду Бенц… нет, Миранду Ветерок, так именовали ее на афишах…

Вот сейчас откроется дверь, войдет она — легкая, веселая, действительно ветерок! — сбросит мокрую шаль и засмеется: «Ох, и дождь на улице! Подвиньтесь, девочки, я рядышком сяду…»

Бенц тихонько вздохнул и погрузился в воспоминания…

* * *

Невелика была у Дика семья — всего-то три человека. И как же мальчик любил всех троих!

Дедушка, без всякого сомнения, был самым мудрым человеком на свете. Во-первых, он был смотрителем книгохранилища, принадлежащего городу Ульдамеру. (Маленький Дик был уверен, что эта должность по важности вторая после королевского сана.) Во-вторых, дедушка был обладателем черной трости с бронзовым набалдашником в виде львиной головы. (Какое отношение эта дивная вещь имела к уму, Дик не знал, но твердо считал трость одним из доказательств превосходства Бенетуса Бенца над прочими горожанами.) В-третьих, дедушка рассказывал о древних героях, правителях и мудрецах так, словно они были его старыми знакомыми. И мальчик не сомневался, что, услышь эти герои и правители речи Бенетуса Бенца, они были бы польщены похвалой или глубоко огорчены порицанием.

Как и подобает мудрецу, дедушка не понимал самых простых вещей: почему тайком пробираться в сумерках на заваленный старыми вещами чердак гораздо заманчивее, чем идти туда же днем вместе со взрослыми; почему романы Неведомого Странника о похождениях отчаянного Бертрана Острой Шпаги (да, насквозь вымышленного, ну и что?) читать интереснее, чем «Жизнеописание девяти великих королей»; почему умение пройти по перилам моста от одного берега реки до другого ценится среди мальчишек куда выше, чем красивый почерк…

Но главное, Бенетус Бенц не понимал, что у настоящего мужчины может быть в жизни лишь одна заветная цель — стать капитаном летучего корабля…

Впрочем, некоторые разногласия не мешали мальчику любить деда. Когда Дик видел, как старик идет по улице в книгохранилище — невысокий, щуплый, в старомодном сером камзоле, какой-то трогательно беспомощный, — внук клялся себе, что никому не даст его в обиду.

А вот дядя — о, дядя в защите не нуждался! Потрепанный бойцовый петух в потертой кожаной куртке и в берете со сломанным пером, ужас тихого провинциального городка. «Головорез, бродяга, разбойник…» — шептались за его спиной добропорядочные обыватели, сроду не державшие в руках ничего опаснее хлебного ножа.

Рейнарда Бенца не одобряли, но втайне восхищались им. Бывший наемник тревожил куцее воображение городка, воплощал в себе иную жизнь — бурную, жестокую, опасную. Сам дух авантюризма упругой походкой шел по булыжным чистеньким улочкам — жилистый, одноглазый, со сломанной переносицей и шрамом через все лицо.

Наемник, вернувшийся в родной город, зарабатывал уроками фехтования. Когда Бенетус Бенц узнал о затее сына — предсказал ей полный крах. Какое фехтование в Ульдамере? Немногочисленные дворяне с грехом пополам научились у городских стражников держать в руках шпагу. А всем прочим эта забава и вовсе ни к чему.

Но мудрый старик ошибся (как это с ним частенько случалось в житейских делах).

К Рейнарду пошли учиться не только дворяне, которым сами боги велели уметь фехтовать, но и горожане без «деу» перед фамилией — были бы в кошельке деньги на эту причуду. За шпагу брались те, кто и не думал становиться бретером. Зачем? А затем!.. А чтобы!.. И вообще, вам сейчас не времена короля Гуиберта, когда только дворянам дозволялось носить оружие!

Отчасти дело было в желании пофорсить перед соседями. А отчасти играла роль притягательность грубого наемника, который так лихо поминал демонов, так грозно топорщил усы и так сверкал единственным глазом, что любой робкий и законопослушный лавочник сам себе казался разбойником под командой неустрашимого атамана.

Отблеск дядиной славы падал и на Дика — и мальчишка всей душой гордился отчаянным родственником. Лишь один недостаток видел мальчик в дядюшке: Рейнард Бенц не уважал небоходов и считал, что человек должен твердо стоять на земле, а не порхать под небесами…

Понимала мальчика только мать. Дик обожал ее.

Да, слышал он, слышал пересуды соседей: мол, нагуляла ребенка и бросила на руках у старика-отца… На такую чушь мальчуган даже не обижался. Как же бросила, если приезжает в гости?

Каждое ее появление было праздником. Старый дом оживал, даже половицы скрипели не сварливо, как обычно, а весело, музыкально. Все шло кувырком, летели к демонам уроки чистописания, откладывались занятия фехтованием. День превращался в длинную прогулку, и восхищенный Дик раскрывал перед своей королевой тайны морского берега и леса. А вечерами Миранда пела, танцевала, читала забавные и трогательные монологи из пьес. Она затаскивала в игру восторженно вопящего Дика, на скорую руку сооружая смешные костюмы из всего, что находилось в чулане и на чердаке.

Повзрослев, Дик понял, что актрисе Миранде Ветерок требовалось мужество, чтобы возвращаться в город, где ее помнили Мирандой Бенц. Ульдамерцы твердо знали, что родить без мужа — позор, а ремесло актрисы не приличествует уважающей себя женщине.

Но Миранда не пряталась в доме и не опускала глаза при встрече с добропорядочными горожанками. Голову держала высоко, улыбалась весело, с приветливостью, за которой скрывалась дерзость.

Мужчины не смели оскорбить сестру Рейнарда Бенца. А если встреченная соседка что-то зло шипела вместо приветствия, то получала в ответ сочувственное: «Соседушка, дорогая, что-то у тебя с голосом не то… да и цвет лица с моего прошлого приезда хуже стал. То ли желчь разлилась, то ли с мужем собачишься… Надо, надо себя беречь!»

Однажды маленький Дик азартно предложил:

«А хочешь, я им окна разобью? Чтоб тебя не обижали!»

Ответ прозвучал с неожиданной серьезностью:

«Они меня не обидят. Даже если очень-очень постараются — не смогут, не получится. Для меня не имеет значения, что они обо мне думают. А злятся они так потешно… Меня могут обидеть только семь человек».

«Кто?!» — сжал кулачки сын.

«Те, кого я люблю. Мой отец. Ты. Рейнард. Сибилла. Еще три человека, ты с ними не знаком. Из всех людей на Антарэйди меня могут ранить только семеро. Вот какая я у тебя сильная и неуязвимая!»

Только семеро?

Дик припомнил кое-что. Как на его расспросы о том, кто его отец, мама отвечала ворохом шуток и тащила его на берег собирать ракушки. Как дед пытался наставлять свою дочку на путь истинный — а та бросалась ему на шею, целовала и приговаривала: «У умного отца дурочка родилась!..» Как однажды дядя рявкнул на маму: «Уж мне-то не свисти свои ля-ля, я-то знаю, что вы за птахи — актрисы!» А мама схватила дедушкину трость, весело крикнула: «Ах, так?! Вызываю на дуэль!» — и атаковала брата. Тот расхохотался и принялся отбиваться подушкой с кресла.

Теперь мальчик видел эти случаи в новом свете. Мама боялась обиды от тех, кого любила, и защищалась так, чтобы самой не обидеть их. А на прочих она и сил не тратила.

Дику тоже захотелось стать неуязвимым. Постепенно, не сразу, но научился он не принимать близко к сердцу обидные слова. Не притворяться (это как раз было легко!), а действительно относиться к чужой злости, как к птичьему чириканью.

И если кто-нибудь из мальчишек начинал, повторяя слова взрослых, ехидничать насчет его незаконного рождения, Дик отвечал с насмешкой: «Ну, что ты из-за этого так переживаешь, это же не заразно!»

Понемногу издевки прекратились: какой интерес дразнить того, кто не обижается?

* * *

— Вы молодцы! — горячо сказала Сибилла Крэй. — Нельзя спускать негодяям их подлость! Я бы и сама вам помогла, но я не Златокудрая Розабелла, я сроду не отбивала чужих ролей, а Мара наверняка справится превосходно.

— К тому же, — уточнил капитан, — когда дело будет сделано, Мара вместе с экипажем смоется из города. А Сибилла Лебедушка останется. Весь Порт-о-Ранго увидит ее на сцене. И Порченый тоже. Так что просто дай Маре платье понаряднее.

— Не только платье. Еще и туфельки, и чулочки. Не подступится же она к этому Порченому в матросских сапожищах! И мантилью дам, и сделаю красивую прическу. Только прошу вернуть наряд через шесть дней. Первой у нас идет «Прекрасная таумекланка». Я там играю злобную шаманку — издевательство, верно? Это происки Златокудрой Розабеллы и тиранство Джоша Борхи. Мне приходится драпироваться в кошмарную рыбачью сеть, на которую нашиты бумажные перья и тряпичные листья!

Дик и Мара выразили ей горячее сочувствие: мол, и в самом деле — издевательство, происки и тиранство…

— А в «Фиалке и кинжале» я играю Мариэтту. Последняя достойная роль, которую мне оставили. И на нее точит зубы Розабелла. Если возникнет какая-то заминка… ну, хоть с нарядом… город не увидит Сибиллу Крэй в роли Чаровницы Мариэтты. А я… а меня…

Голос женщины пресекся. Дик с жалостью подумал: мамина подруга не так неуязвима, как была когда-то Миранда.

Актриса взяла себя в руки и продолжила с напускным спокойствием:

— Скоро заканчивается мой контракт. Для меня важно, чтобы Борха его продлил. Иначе мне некуда идти. Разве что в «Неслыханные зрелища»… но там свои примадонны, там мне маяться на ролях горничных и старых кормилиц… Или приткнуться к бродячей труппе с одним фургоном, работать за ужин и ночлег на постоялых дворах…

Она заставила себя улыбнуться.

— Но довольно о грустном! Мара, девочка моя, встань-ка… о, мы одного роста! И фигура чудесная, совсем как у меня. Дик, брысь на галерейку, полюбуйся, как работают плотники. А мы займемся примеркой.

— Ну вот, как начинается самое интересное, так брысь… — с шутливой обидой пожаловался Дик, вставая с рыцарского щита и направляясь к двери.

Увлеченная затеей Сибилла ему даже не ответила.

— Платье, если что, мы чуточку подгоним, — азартно заверила она Мару, — а вот туфельки… ах, только бы подошли туфельки…

6

…Допьяна гонца поят

И в суму его пустую

Суют грамоту другую…

А. С. Пушкин

Чего опасаться человеку на светлой и людной городской улице? А если этот человек — один из подручных здешнего «короля без короны», так это его пусть опасаются прохожие! Пусть поспешно расступаются, шарахаются прочь, чтоб, сохрани боги, не задеть, не толкнуть ненароком Хозе Сончеса, прозванного Порченым! Не было при Сончесе охраны — какая охрана, зачем?! Даже случайный воришка не потянется к кошельку, жить-то и воришке хочется…

Шел Порченый в прекрасном настроении, песенку насвистывал. И чего бы не насвистывать, если нес он в парчовом кошеле письмо стоимостью в целую шхуну.

Да-да, с этого дня Хозе Сончес становился уважаемым судовладельцем! Вот оно как порой случается: родишься в домишке портового сторожа, вырастешь на задворках кабаков — а судьба тебе за смекалку да смелость этакий подарочек поднесет!

А особо приятно Порченому, что перехватил он шхуну у Ференандо-Без-Промаха, обставил наглого красавчика. Пусть тот хвалится благородным происхождением, пусть его смазливая физиономия еще не разукрашена шрамами… зато шхуна кому досталась? Кому, а?.. Вот то-то!..

И так увлекся Хосе Сончес мысленной беседой с поганцем Ференандо, что не заметил, откуда взялась на его пути красотка — из-за поворота, что ли?

Возникла ниоткуда — и столкнулась с Хозе. Просто врезалась в него!

Сончес шарахнулся в сторону, хотел выругаться… но девушка так жалобно пискнула и так распахнула темные глазищи, что гнев Порченого разом пропал.

Зато девица рассердилась.

— Ваша милость, вы мне на ногу наступили! Мне больно!

И в доказательство, изящно подобрав длинный подол, вытянула пострадавшую ножку — и впрямь, на красной туфельке и беленьком чулочке видна была грязь.

Сончес был не «ваша милость», а всего-навсего «сударь», но поправлять красотку не стал. Да и то сказать: почему бы ей не принять его за дворянина? Принаряжен ради торжественного случая. Шпага на боку такая, что любой эдон с охотой прицепил бы ее себе на перевязь. А шрамы — они мужчине не в укор, они мужчину украшают!

Подобревший Сончес не огрызнулся: мол, смотри, куда идешь! Ответил мирно:

— Так я ж ненароком! С чего бы мне такую ножку оттаптывать?

Ножка и впрямь была хороша. Как и ее хозяйка.

Порт-о-Ранго, как и все вольные города, кишел сбродом всех наций. Кого только сюда не занесло всеми ветрами со всех концов Антарэйди! Да и с других материков разная шантрапа встречается. Но эта темноглазая — спандийка. Хозе сам спандиец, чистую кровь своего народа везде признает. Ай, хороша девка: рослая, стройная, волосы как ночь, глаза как звезды, на смуглых щеках — жаркий румянец.

И нарядная, как куст роз! Юбка черно-красная, белый корсаж отделан алыми лентами, на черной кружевной мантилье — алый шелковой цветок…

Тут рядом с красоткой появился какой-то старый гриб в кожаной куртке, засуетился, заохал растерянно:

— Эдонета, да как же так… Эдонета, извольте на мою руку опереться… Храни нас боги, как же вы до гостиницы дойдете?

— На тебя не обопрешься, — капризно отозвалась барышня. — Ты в труху рассыплешься!

А Порченый вскинулся при слове «эдонета». Знатная спандийка, вот как?

Он глянул на девушку иными глазами. Просто хорошенькой может быть и прачка. А тут другое, совсем другое. То, что поднимает эдонету над всяким сбродом. Делает ее недоступной — и желанной, отчаянно желанной.

Когда-то сыну портового сторожа разъяснили, что дворянки — не для таких, как он. С тех пор именно к дворянкам его тянуло, как кота — к настойке мяун-корня.

А ведь сейчас он никуда не спешит, верно? Вчера он ждал, когда ду Квинтано вернется из загородного дома. А сегодня незачем бежать к эдону Диого с утра пораньше. Хозе Сончес — не собачонка, которую поманили косточкой.

— Эдонета, — сказал он с самым рыцарским видом, какой только сумел на себя напустить, — если вы соизволите опереться на мою руку, я провожу вас хоть до гостиницы, хоть на край света!

— Да-а? — с сомнением протянула барышня. — А это удобно? Я впервые в таком большом городе, я не уверена…

— Эдонета, — встрял старый дурак, — вы помните, что говорила эдона Лавренсия? Барышня, оставшись без присмотра родственников, должна еще больше беречь свое доброе имя и дворянское достоинство.

Порченый с трудом сдержал желание дать старикашке затрещину — но через мгновение до него дошло, о чем проболтался дурень. Барышня осталась без присмотра, вот как?

Эдонета украдкой бросила на нового знакомого заговорщический взгляд и томно вздохнула: мол, какого зануду я вынуждена терпеть! А потом решительно положила ручку в перчатке на рукав Сончесу:

— Ваша милость, с благодарностью принимаю вашу помощь. Я остановилась в «Буром кролике», это недалеко. Вы только проводите меня до порога, а потом служанки из гостиницы позаботятся обо мне. — И через плечо добавила с досадой: — Ах, Педро, не будь таким ворчуном!

«Служанки из гостиницы? — отметил про себя Порченый. — Свою горничную, стало быть, барышня в город не взяла?»

Недоумение разрешилось быстро. Барышня оказалась не только хорошенькой, но и разговорчивой. Щебетала всю дорогу до «Бурого кролика».

Оказывается, эдонета Джасинта приехала из маленького поместья, принадлежащего эдоне Лавренсии, ее тете. До поместья дошел слух о смерти дальнего родича эдонеты Джасинты, жившего в Порт-о-Ранго. Пришлось пуститься в дорогу — узнать, не досталось ли ей наследство. Тетя по старости и болезни сопровождать девушку не смогла, а двоих домашних слуг пришлось «поделить»: горничная осталась ухаживать за эдоной Лавренсией, а старый Педро поехал с эдонетой. Был с ними еще дюжий крестьянин Доминго, взятый для охраны, но он в пути заболел, остался отлеживаться на придорожном постоялом дворе. На обратном пути эдонета и Педро его заберут.

Порченый про себя порадовался отсутствию Доминго. Дюжий мужлан мог бы помешать плану, который крутился в голове Сончеса.

А старый Педро помехой явно не был. Плелся сзади и уныло бубнил что-то вроде «видели бы покойные родители» или «что скажет эдона Лавренсия…» Раздражение в Сончесе он будил, еще как, а вот опаски не вызывал совершенно. Старая брюква не помешает его замыслам.

Хозе с каждым шагом уверялся: удача послала ему эту девицу, чтобы отпраздновать поворот в судьбе. Чтобы этот день стал действительно незабываемым. Сначала он получит красотку эдонету, потом — шхуну.

Все складывается удачно, неслыханно удачно, сама Риэли Насмешница приложила к этому свою божественную ручку. Гостиница — подходящее место, чтобы на скорую руку задрать красотке юбку. А старый гриб ей не защита.

Если девчонка будет умницей и ляжет сама, то это лучше всего. Хозе даже на подарок расщедрится, он не жадный и не нищий. А если поднимет визг, так показать ей нож — и заткнется. На шум никто не прибежит: кому надо связываться с подручным эдона Манвела ду Венчуэрры?

Но если все же сбежится народ — нрав-то у Риэли Насмешницы капризный, может и своему любимчику пинка дать! — то Сончес скажет, что эта девица прицепилась к нему на улице, много чего наобещала за три делера, а оказалась мошенницей…

За приятной беседой дошли до «Бурого кролика». Эдонета благонравно отстранилась от Порченого, оперлась на локоть слуги. Жаль. Так славно было чувствовать ее рядом, теплую, молодую, и так приятно было запускать взгляд за ее корсаж!

Скромно, не привлекая внимания, все трое прошли в комнату, где изволила проживать эдонета Джасинта.

Барышня села на стул, вытянув пострадавшую ножку:

— Ой, наконец-то!

— Прикажете кликнуть служанок? — холодно поинтересовался трухлявый пень.

— Не к спеху, Педро. Мы же еще не поблагодарили его милость. — Девушка улыбнулась Сончесу так, что тот растаял, словно снеговик на солнцепеке. — Полагаю, учтивость велит угостить моего спасителя глотком вина? Сходи к хозяину, принеси бутылку… ну, не знаю, самого дорогого…

— Знатной барышне нехорошо оставаться один на один с незнакомым мужчиной! — воспротивился старикашка приказу хозяйки. — Ежели вам угодно угостить его милость, так в шкафчике початая бутылка эфросского… если эфросское не подойдет, то я уж и не знаю, как его милости угодить!

— Полагаю, от бокала эфросского мой спаситель не откажется, — очаровательно склонила головку барышня. — Правда, нет закуски… — И сказала слуге властно, с нажимом: — Ты сходишь вниз за чем-нибудь вкусным!

— Да, госпожа, — неохотно сдался старик. Сончес про себя возликовал.

— А сейчас налей вина в кубок! — приказала эдонета Джасинта, явно гордая своей победой. — Вежливость требует, чтобы гость принял вино из моих, а не из твоих рук. Правда, я не могу встать, но его милости, надеюсь, не трудно будет подойти ко мне?

«Его милость» заверил, что ради прелестной эдонеты ему не в тягость было бы пройти всю Антарэйди, от Виктии до Спандии.

— Вот и славно. Педро, наливай!

* * *

— Я виновата, я! — каялась Мара. — Дура я, капитан! Зелья перепутала… вместо сонного снадобья… у-у, дурища!

— Дурища, — негромко подтвердил «старый слуга». — Лескатам тебе шкуру чистить, а не мужчинам головы дурить.

Хозе Порченый в разговоре участия не принимал: пялился перед собой равнодушным, стеклянным взором.

Капитан обернулся к пленнику.

Порченый был жив и весьма разговорчив, если к нему обращались напрямую. Причем говорил только правду. В этом Бенц не сомневался: он уже видел, как действует зелье илвов. Но вот сколько времени будет действовать снадобье — на этот вопрос и сам Филин не смог ответить. Сказал: у каждого по-разному…

Надо было уводить пленника. Но Бенц не удержался от допроса:

— Ты сжег «Облачного коня»?

— Я, — тут же ответил Порченый.

— Один?

— Нет. С Никколо Звонарем.

Пленник ни на миг не задержался с ответами. Голос ровный, равнодушный, взгляд устремлен мимо капитана — на стену, обшитую крашеными досками. Сончес обмяк на стуле. Если бы не связная речь, походил бы на пьяного.

— Как это было?

Порченый так же спокойно и размеренно принялся рассказывать про лодку, ночь и горящие стрелы.

— Сволочь! — выдохнул стоящий у двери Хаанс и шагнул вперед с явным намерением свернуть шею поджигателю, оставившему команду без корабля.

Но Отец встал у него на пути:

— Обожди, боцман, не мешай!

А Бенц, внимательно выслушав поджигателя (и слово в слово запомнив рассказ), бросил следующий вопрос:

— Кто приказал тебе это сделать?

— Эдон Манвел ду Венчуэрра.

— Приказывал один на один? Или при этом кто-то был?

— Он немого накарябал.

Бенц растерянно вскинул брови.

Мара, тихо переживавшая в уголке свою промашку, поспешно подсказала:

— «Немой» — это письмо. По-здешнему, по-трущобному…

Бенц встрепенулся. Письмо? Какая неосторожность со стороны «короля без короны»!

— Письмо? Оно у тебя?

— Нет, я вернул его эдону Манвелу, он его спалил.

— У тебя на глазах?

— Да.

Бенц разочарованно присвистнул.

«Хотя… впрочем…»

— Где и как это было?

— В закутке «короля»…

Мара открыла было рот для пояснения, но Дик остановил ее жестом. Бродя по припортовым улицам, он уже узнал, что на языке местного ворья «закутком» называется любой дом, даже дворец.

— Он скомкал бумагу, — продолжал Хозе, — и бросил в камин.

— Дождался, пока она сгорит? Разбил пепел кочергой?

— Нет. Бросил, отвернулся, ушел.

В глазах Бенца сверкнул огонек.

— Повтори мне письмо. Слово в слово.

Пленник принялся монотонно повторять полученные инструкции. Старый погонщик тревожно хмурился: Порченый мог в любой миг прийти в себя и поднять шум.

Наконец капитан обернулся к боцману:

— Забирай его, Хаанс. Придумал, как вытащишь отсюда эту тварь?

Боцман расплылся в улыбке:

— А как же! В коридоре ждет Райсул, он плащ с капюшоном у Филина одолжил. Накинем на гада и выведем черным ходом — под руки, как будто пьяного дружка тащим. На нас никто на улице и не глянет!

— Отлично, — кивнул капитан, доставая из шкафа купленную заранее Отцом бумагу, заточенное перо и принесенную с корабля металлическую чернильницу с завинчивающейся крышечкой.

— Да, вот еще… — запнувшись, сказал боцман. — У него кошелек на поясе, у Сончеса, стало быть…

Хаанс опасался, что капитан задерет нос и скажет: «Мы не воры!»

Но Бенц заинтересованно протянул руку, сдернул с пояса пленника увесистый кошель, развязал его, заглянул внутрь:

— Хорошо в наше время подлость окупается… Ладно, этот гад еще не рассчитался за «Облачного коня» и сгоревших заживо лескатов. Пусть заплатит хоть за наши сборы в дорогу… Уводи его, боцман!

Хаанс одобрительно крякнул, Мара согласно закивала, а Отец развел руками: мол, и рад бы возразить, да нет доводов против…

А капитан устроился за столом, положил перед собой отобранную у Порченого доверенность. Помедлил, скользя глазами по строкам, начертанным твердой, уверенной рукой — ровно, без помарок и ошибок, с жесткими росчерками над заглавными буквами.

А затем лицо Бенца стало вдохновенным, как у поэта, которому сама Эраэнна, божественная покровительница всех пишущих, диктует первые строки великой поэмы. Дик не оглянулся, чтобы посмотреть, как выводят из комнаты пленника. Он отвинтил крышечку, обмакнул перо в чернильницу, аккуратно снял о ее край лишние чернила, чтобы не поставить кляксу. И ровные, четкие строки легли на бумагу.

Мара и Отец поглядели через плечо капитана. Но если полуграмотная пастушка лишь дивилась быстрому письму, то Отец расцвел от восхищения. На его глазах возникала точнейшая копия письма ду Венчуэрры — росчерк в росчерк, изгиб в изгиб.

Дойдя до имени Хозе Сончеса, Дик на мгновение замешкался, взглядом нашел заглавную букву «Д» в имени эдона Диого и заглавную «Б» в начале предложения «Буду весьма признателен…», легко улыбнулся — и бестрепетной рукой вписал в текст свое имя.

Узор чужого почерка завершился размашистым «Манвел ду Венчуэрра», в котором даже сам «король без короны» признал бы собственную подпись.

— Изумительно, — выдохнул Отец.

Бенц отложил перо:

— Пусть чернила просохнут… Мой дед, смотритель городского книгохранилища, хотя и считал книгопечатание величайшим изобретением человечества, все же сокрушался об исчезновении трепетного, благоговейного отношения к книге…

Голос капитана стал хрипловатым, слова потекли неспешно, сплетаясь в длинные, витиеватые фразы: Дик явно подражал дедовской манере речи.

— В хранилище было богатое собрание рукописных книг, и дед порой заставлял меня их переписывать, дабы я полнее осознал их глубинную мудрость, а заодно проникся величием труда переписчика. Проникнуться мне толком не удалось, а вот копировать почерки я от скуки научился неплохо.

Он поднялся из-за стола и с удовольствием потянулся.

— Сейчас отправлюсь с этой бумагой к эдону Диого.

— Мару с собой возьмите, сударь, — посоветовал погонщик. — Пусть приглядит, чтоб вам не всучили хворых или старых лескатов.

— Корабль предназначен для ду Венчуэрры, такому поди всучи…

— Древний философ Юстас Эфросский сказал некогда: «Деньги, дружба и осторожность не бывают лишними».

Дик хотел ответить другой древней мудростью: слишком осторожная лиса сдохнет с голоду в норе. Но не вспомнил с ходу, кто изрек эти слова, а потому ответил небрежно:

— Ты прав, поглядеть надо. Но к чему лишний раз подставлять Мару? Я ведь и сам чувствую лескатов.

Пастушка вскинула голову, приосанилась:

— Вы, капитан, их не чувствуете! Вы ловите кое-какие их мыслишки! Ну, еще приказывать им умеете. А вот я одного только чувства голода различаю с десяток оттенков. А беспокойство — оно и вовсе разное, смотря из-за чего. Я усталость или болезнь различу раньше, чем сама тварюшка! Вы, сударь, небось, и не знаете, что у каждого леската — свои привычки, свой норов!

— Привычки? — удивился Бенц. — Норов? В трюме-то?

— Вот! Для вас лескат — туша такая, чтоб раздувалась да корабль тащила! А они такие славные! Привязываются друг к другу, а когда один умирает, другие болеют и плохо едят. Они любопытные, они ловят чувства людей — у одних это выходит лучше, у других хуже. Одним тащить корабль — вроде игры, а другие ради еды стараются. А когда их выпускают в море, они так веселятся…

— Веселятся?

Дик Бенц вспомнил учебные полеты и то, как потом лескатов выпускали «погулять». Сквозь зеленоватую, завораживающе прозрачную воду Дивного залива были хорошо видны темные туши отдыхающих тварюшек: зависли над песчаным дном, чуть шевелят несуразно короткими лапками…

Но в словах Мары Бенц не усомнился: кому, как не пастушке, знать своих подопечных!

Что ж, всегда полезно усвоить что-то новое…

— Хорошо, — кивнул Маре капитан, — пойдешь со мной. Поглядишь, кто нас по небесам носить будет.

7

Говорят, я такой, как надо:

Крепкий брус и борта вразлет…

Только я все твержу с досадой:

«Отпустите меня в полет!»

С. Никифорова

Эдон Диого ду Квинтано опустил глаза, чтобы взглядом не выдать своих сомнений. Безусловно, покупатель ему попался странный. На поясе капитанский шнур, но первую же попытку назвать его «ваша милость» пресек учтиво, но твердо: я, мол, всего лишь «сударь»… Эдон Диого сначала принял его за альбинца, у тех дворяне не ставят перед фамилией «ду», «диль» или «деу»… а он, стало быть, не дворянин… непонятно!

Впрочем, сделка сама по себе была, мягко выражаясь, сомнительной. И эдон Диого, опытный посредник в торговых делах, решил не болтать лишнего.

А вот его помощник и племянник эдон Микеле, не в силах совладать с любопытством, сунулся к покупателю с бестактными вопросами. Господин Бенц вежливо, но решительно направил его за всеми уточнениями и разъяснениями к почтенному эдону Манвелу ду Венчуэрре. Племянник, хвала богам, прикусил язык. Но обиделся.

И теперь, стоя рядом с дядюшкой и пользуясь тем, что покупатель и его красивая спутница устремили взгляды на шхуну, эдон Микеле раздраженно шептал:

— И зачем этот подручный воровского короля приволок свою дуру-подружку?

— Захотел — и приволок, — одернул племянника эдон Диого. — Не тебе указывать покупателю, что ему делать. Кстати, почему ты решил, что она дура?

— Ну, как же… пялится на шхуну, будто что-то понимает. И больше ничего замечать не хочет.

«Не строит тебе глазки и равнодушна к твоим победительным взорам», — сдержал усмешку ду Квинтано.

— А сейчас, — змеем прошипел племянник, — она ему что-то на ухо шепчет. Покупатель осматривает шхуну, а эта краля злится, что он перестал обращать на нее внимание!

* * *

Эдон Квинтано ошибался: Мара негромко говорила капитану:

— Ох, сударь, поднимемся скорее! Они же нас слышат, оба, они волнуются… даже немножко боятся…

Бенц не чувствовал лескатов издали. Но сейчас его не волновало, действительно ли пастушка так тонко чувствует будущих подопечных — или это ей мерещится от волнения.

Дик смотрел на шхуну. И ему было страшно.

Страшно, потому что мечта сбылась и встала пред ним, воплощенная в древесине, холсте, пеньке и металле.

В детстве, закрывая глаза, Дик просил у Саймаша, бога сновидений, чтобы тот дал ему увидеть красавец фрегат, боевой королевский корабль. Но сейчас Бенц был от всего сердца уверен, что именно об этой шхуне он тосковал всю жизнь.

Она стояла на опорах — сложенных крыльях. Корпус «рыба Вильди»: овальный, с уплощенным днищем и небольшим килем, руль в форме рыбьего хвоста. Под днищем видны латунные трубы — в них укрыты тяжи, идущие от штурвала к рулю. Обзорная галерея на носу закрыта широкими щитами, спасательные сети не натянуты, паруса убраны — шхуна спит…

«Не спит! — счастливо взвыл про себя двадцатилетний капитан. — Притворяется! Меня ждет, красавица!»

Надо было подниматься на борт, все ждут нового хозяина шхуны… но Диком овладела странная оторопь. Вот шагнет он к парадному трапу, приветливо спущенному с борта, — и развеется, исчезнет дивное видение…

Впрочем. Бенц быстро справился с этим нелепым замешательством и обернулся к посредникам:

— Прошу простить меня, господа. Залюбовался… Пожалуйте на корабль!

И первым направился к трапу. Он помнил, что, поднимаясь на борт, капитан не пропускает вперед даже дам — только особ королевской крови.

По ступенькам почти взбежал, посмеиваясь над недавней робостью, — и был встречен на палубе седым сухощавым небоходом с военной выправкой и с пустым левым рукавом куртки, аккуратно заправленным за пояс.

— Эгберт Крозертониз Крозертон-холла, — представился тот, приветствуя Дика крепким рукопожатием. — Привел эту прелестную эрлету от самых Винтерфорских верфей.

— Кто же не слышал про Винтерфорские верфи! — отозвался молодой капитан с уважением. — Меня зовут Дик Бенц.

— О! Альбинское имя? Мы соотечественники?

— Нет, я франусиец. Но предки перебрались во Франусию из Альбина, вот имя от них и унаследовал… Как вам эта красавица показалась на ходу?

— Легкая, устойчивая, чуткая к повороту. Скорость я всерьез не выжимал: не моя шхуна, чего рисковать? Словом, если бы не команда, я бы наслаждался каждой минутой рейса. Но вы же понимаете — однорейсовый экипаж…

Он нахмурился и резким движением засунул ладонь за пояс. На миг Бенцу показалось, что у альбинца целы обе руки.

Причину мрачности Крозертона понять было несложно. Для перегона кораблей от верфи до будущего порта приписки набирают команду на один рейс — всякий сброд, кто подвернется под руку и кому все равно, в каком порту покинуть судно.

Никакой капитан не согласится расстаться со своим кораблем даже на один рейс. Поэтому для перегонов нанимают тех, у кого уже нет своего корабля. На один полет отставнику хватит сил и здоровья, а опыт поможет ему управиться с сомнительной, кое-как навербованной командой.

— Экипаж у вас, надеюсь, свой? — поинтересовался альбинец, подтверждая мысли Бенца. — А то я никак не могу порекомендовать этих лодырей и буянов, демон их сожри. — Он взглядом указал на сгрудившихся поодаль леташей, хмуро глазеющих на встречу двух капитанов. — Надежен был в полете только погонщик. Но он к вам в команду не пойдет: тоже отставник, мой товарищ по фрегату «Королевская воля». Домой вместе будем добираться: он держит трактир в окрестностях Крозертон-холла.

— Экипаж у меня свой, — гордо ответил Дик и всей грудью втянул воздух, напитанный свечным запахом франусийской мастики. — Но вы, эрл Эгберт, я вижу, не давали спуску лодырям. Везде порядок, палуба мастикой натерта, песочком присыпана… бальза, да?

Крозертон охотно сообщил, что и палуба, и все переборки сделаны из бальзы, и это очень облегчило шхуну. Крылья, мачты и верхний набор корпуса — из отборной хоглендской сосны, и если есть на всей Антарэйди сосна прочнее, то пусть ему, капитану Крозертону, ее покажут! А нижний набор корпуса — дубовый. Дуб себя в морской воде отлично чувствует.

— Шхуна — хоть принцессу на ней катай! — закончил альбинец свою речь.

— Учту, если встречу принцессу, — улыбнулся Дик. — А лескаты?

— Питомник Йохана Крайса, талисманы от Роджера Гелта. Годовалые тварюшки, вся жизнь впереди. Тянут, будто на спор. И до того чутко отзываются на приказ — ну, словно ты на ладони шхуну поднимаешь и опускаешь…

Он покачал в воздухе раскрытой ладонью и обернулся к посредникам, учтиво ожидавшим, пока два капитана закончат беседу;

— Словом, господа, не спрашиваю, сколько отдано за шхуну, но могу заверить, что денег своих она стоит.

Оба посредника солидно закивали: мол, имеем дело только с первосортным товаром!

— Полагаю, хотите осмотреть корабль как следует? — спросил Крозертон Бенца.

— Конечно! — воскликнул тот неожиданно звонко и азартно.

— Первый корабль? — понимающе усмехнулся альбинец.

Дик смущенно кивнул.

— Что ж, — добродушно предложил Крозертон, — начнем с «мокрого трюма»?

Мара, забытая своими спутниками, с начала беседы стояла у откинутой крышки трюма, вслушиваясь во что-то и завороженно глядя на струящийся снизу прозрачный поток «холодного света». (Пластинки-светильники изготовляли на продажу маги — недешевое удовольствие, но на летучих кораблях, где нельзя даже зажечь свечу, другого освещения в трюмах не было.) Леташи поглядывали на нарядную красотку и негромко перебрасывались солеными словечками. Но если их шуточки и долетали до женщины, она не обращала на них внимания.

А вот последние слова Крозертона заставили Мару встрепенуться.

— В «мокрый трюм»? — громко переспросила она. — Ну, уж это мое дело, порви меня демон в клочья!

Она мгновенно сбросила красные туфельки и в белых чулочках помчалась вниз по ступеням.

Почти сразу снизу донесся плеск — тварюшки разрезвились — и радостный женский голос:

— Что, мои хорошие? Дождались?.. Ну-ка, вот ты, покажи дыхало… хорошее дыхало, болячек нет… Да когда ж вам последний раз воду меняли?! Сейчас вылезу наверх и оторву башку вашему пастуху, сучьему лоботрясу… Капита-ан! Тут даже улиток нет, которые воду чистят!..

— Прошу простить Мару, господа, — посмеиваясь, сказал Бенц остолбеневшим спутникам. — Она в нашем экипаже пастушка.

Леташи, услыхав эти слова, завистливо загалдели.

У эдона Микеле отвисла челюсть.

Его дядя, человек более опытный, пришел в себя первым:

— Похоже, капитан Бенц, с пастушкой вам повезло… Пока вы с эрлом Эгбертом осматриваете корабль, мы с племянником составим необходимые бумаги. Мы можем воспользоваться капитанской каютой?

— Да, — хором ответили оба капитана. Взглянули друг на друга и расхохотались.

— Вот и хорошо, — кивнул эдон Диого. — Потом мы заверим бумаги в храме Эна Изначального. Но нужно вписать в договор название корабля. Капитан Бенц, как вы назовете шхуну?

Дик ответил без раздумий:

— «Миранда».

Ожерелье-II. Тень-убийца

1

Вдруг… что-то сквозь пену седой глубины

Мелькнуло живой белизной…

Мелькнула рука и плечо из волны…

И борется, спорит с волной…

Ф. Шиллер

Вода, клокоча, покидала пещеру, обнажая склизкие камни. Их округлые спины, обкатанные морем, чернели в слабом зеленоватом свете, наполнявшем пещеру, словно мерцающий туман.

Свет рассеивала пластина магического светильника, намертво прикипевшая к своду пещеры. Такие пластины могут десятилетиями источать неяркое свечение. Вряд ли чародей, создавший источник «холодного света» и продавший его за хорошие деньги, предполагал, что его творению предстоит попасть в грот, освещать угрюмые камни и бьющегося меж них окуня, который попал в яму меж камней и не смог уйти с отливом.

Вода ревела и закручивалась воронкой, уходя через пролом в стене. Там, снаружи, она низвергалась по склону коротким водопадом, догоняя отступающее море.

Но вот что-то живое, крупное, сильное протиснулось сквозь пролом навстречу потоку. Из водоворота показалась лапа, покрытая серебристой чешуей. Когтистые пальцы с перепонками сомкнулись на чем-то, вцепились мертвой хваткой — и замерли.

Существо не шевелилось, не спорило с водоворотом, не пыталось забраться в грот. То ли обессилело, то ли знало, что вода и так уйдет, трепыхаться незачем…

Вода действительно канула в пролом, чтобы в свой час победно вернуться с приливом. Теперь видно было, что лапа держится за обломок металлического прута, торчащий из камня.

Зеленоватому свету открылась голова, покрытая крупной светлой чешуей. На шее видны были большие жабры. Выпуклые, как у рыбы, глаза без тревоги оглядели пещеру.

Немного выждав, существо ловко проползло в пролом. Если бы в пещере кто-нибудь был, он смог бы разглядеть явившегося из моря гостя целиком. Широкие плечи в серебряной чешуе, гибкая спина, длинные задние лапы, заканчивающиеся чем-то вроде плоских ластов.

Некоторое время существо лежало, собираясь с силами. Затем жабры втянулись в жаберные щели. Пластины из плотной чешуи скользнули на щели и плотно их закрыли. Существо закашлялось и полной грудью вдохнуло сырой воздух.

Внимание существа привлек окунь, бьющийся меж камней. Существо по-человечески село на полу и точным движением выбросило лапу в сторону обреченной рыбины. Когти сцапали окуня, как кошачья лапа хватает мышь.

На морде существа распахнулась пасть, похожая на акулью и так же усаженная острыми треугольными зубами. Окунь тут же был разодран и проглочен вместе с головой, колючими плавниками и костями.

Покончив с окунем, существо поднялось во весь рост. И тут уж любому (если бы в пещере был этот «любой») стало бы ясно, что это не морская неразумная тварь, а существо куда более загадочное. На кожаном поясе, обхватывающем талию, у него висело что-то вроде заточенного железного прута, а справа на этом же поясе крепились нож в ножнах и кожаная сумка, из которой струйкой вытекала вода.

Теперь существо с его серебристой чешуей напоминало воина в светлой кольчуге, да и поза была вполне человеческой…

* * *

Аквамарину была нужна передышка. Очень нужна.

Наверное, не надо было карабкаться по проклятой скале, подтягиваясь на руках. Дождаться бы прилива — море само принесет к «черному ходу». Но дожидаться было невыносимо. Аквамарин знал, что такое голод, и не хотел заставлять мучиться от голода другого человека.

К тому же человека, который ему дорог…

Потому и была игра в догонялки с той проклятой акулой, потому и было карабканье навстречу уходящей воде: когда море уйдет еще ниже, откроется голая стена: не зацепиться, не влезть. Уж он-то возле «черного хода» каждый камешек знает!

В другой бы день выбраться на берег, где удобнее, принять земной облик и попросту войти в проклятый замок через главные ворота. Но сегодня — нельзя. И не только потому, что попадешься на глаза проклятому Алмазу, а это сейчас лишнее.

Нет, куда хуже другое…

Аквамарин опустил на выпуклые глаза тяжелые, плотные, сырые изнутри веки и, как учил Двуцвет, вгляделся внутрь себя.

Перед ослепшим взором привычно заклубился серый туман. В нем билось что-то маленькое, черное, полупрозрачное, похожее на медузу, выброшенную прибоем на берег.

Это была магическая сила Аквамарина… о Старшие боги, как же ее мало, она же готова истаять!

Нет. Этого не будет. Ни за что он не останется до конца жизни в обличье морской твари!

В ушах зазвучал голос Двуцвета:

«Чаще всматривайся в свою силу, проверяй, сколько осталось! Каждый маг видит ее по-своему. Ты — черной медузой, да? А я — костром на ветру. Иногда пламя стоит стеной — тогда я могу смело творить чары, потом растраченное понемногу вернется. Но если язычки огня едва вьются над угольями — я воспользуюсь силой разве что для спасения своей жизни, да и то в последний миг. Если этот костер погаснет — второй раз не разожжешь. Да оно и не всегда удается, последнее волшебство…»

Аквамарин усвоил урок и не собирался рисковать. Захочешь сейчас вернуть земной облик, потратишь зря остатки силы — и плавай до смерти вдоль берегов, пугай рыбаков.

Нет, он собирался доживать жизнь иначе. Распрощаться с Ожерельем (только что-то надо придумать, чтобы проклятые маги его не искали). Вернуться в Иллию, найти глухую рыбачью деревушку и остаться там до старости. Построить дом, взять жену, обязательно молчунью, чтоб не разболтала по деревне про его жабры. Подарочек Алмаза остается на шее и в земном облике. Ну да ладно, под длинными волосами их почти не видно. А то, что видно, похоже на обычные шрамы…

Но это потом. Сейчас приходится думать не о себе, а о других!

И превращаться пока не надо. Там, куда он спешит, он всегда появляется в чешуе.

Потом он отдохнет и выспится. Глядишь, силушка-то волшебная и вырастет…

Аквамарин устало вздохнул и, привычно высоко поднимая колени, чтобы не спотыкаться о ласты, зашагал к дальней стене. Он знал, что черная щель расширяется, превращаясь в коридор. И что коридор через два поворота выведет в другую пещеру, куда больше этой. Настоящий подземный чертог. И тоже освещен магической пластиной, только свет не зеленоватый, а золотистый.

Почти как земное солнышко…

2

Что пользы мне в том, что сокровищ полны

Подводные эти хоромы?

Увидеть бы мне хотя б зелень сосны!

Прилечь хоть на ворох соломы!

А. К. Толстой

— Шайи… Шайи…

Шепот скользил под сводом коридора, отражался от стен — и казался Аквамарину прекраснее песни.

Неужели чуткая умница издали услышала шлепанье ласт по камням? Или давно ждет его и время от времени зовет?

В морском обличье лицо Аквамарина не было приспособлено для улыбок, иначе бы рот растянулся до ушей.

Он шагнул из коридора в золотистый свет, к черному ряду металлических прутьев, огораживающих огромный вольер.

Вот она, Аша, — на своем любимом месте, на высоком скальном выступе. Увидела гостя, громко зашипела, полезла вниз по решетке:

— Шайи!

Когда-то скальпель проклятого мясника Алмаза повредил девушке голосовые связки, теперь она могла только шипеть. Алмаз отказался лечить горло рабыне: у него, мол, нет времени заниматься пустяками, да и зачем ей голос? Так что слово «Аквамарин» ей не выговорить. Но к чему тут проклятая кличка? Ну, хорошо, сам он к ней привык, но друзьям назвал настоящее имя: Джанни. Оно Аше под силу, только переиначила малость.

— Аша, милая, здравствуй!

Навстречу дорогому гостю рванулись сквозь решетку руки — такие же чешуйчатые, когтистые и с перепонками между пальцами, как у него самого, только темные. Полупрозрачная чешуя не скрывала черную кожу таумекланки.

И улыбается! У нее в лице больше человеческого, чем у Аквамарина. Он-то сам себе выдумывал морской облик, не об улыбках заботился, а чтоб в море легче жилось. И менял себя колдовством, а не проклятым скальпелем. А над остальными потрудился Алмаз, чтоб ему сдохнуть. Покрыл кожу чешуей, вставил зубы вроде акульих — и ладно. Само лицо менять не стал.

Зато Аша может улыбаться!

Интересно, как ее звали раньше?.. Ладно, Аша так Аша, имечко не хуже прочих…

А пещера уже наполнилась девчачьими голосишками. Звонкие вопли отражались от стен и неслись, казалось, со всех сторон:

— Джанни пришел!

— Ой, Джанни!

— Тебя долго не было!

— Что ты нам принес?

Обе проворно выбрались из домиков, похожих на большие собачьи будки, бросились в огромный бассейн и наперегонки поплыли к решетке.

Две серебряные рыбки, Уна и Гедда, сестры-виктийки…

Аквамарин никогда не забудет проклятый день, когда Алмаз, светясь от гордости, поделился с ним догадкой:

«Я понял, в чем причина моих неудач! Тело взрослого человека уже сформировалось, стало цельным, отторгает улучшения! Работать надо с детьми!»

Аквамарин тогда в первый и последний раз не сдержался, закатил бывшему хозяину в морду. Крепко закатил, со всего плеча. Но с таким же успехом он мог бы врезать кулаком по мраморной колонне. Только костяшки пальцев себе в кровь разбил. А у Алмаза от удара лишь голова мотнулась. И ответил, гад, ровно, почти приветливо:

«Когда-нибудь я и тебя научу обволакивать тело незримой защитной оболочкой. Человеческому оружию ее не взять. Разве что демон управится, и то не всякий… А к тому времени научись держать в узде чувства. Веди себя достойно, как подобает магу и ученому».

Сволочь проклятая…

А девчонки уже выбрались из бассейна, подпрыгивают у решетки, визжат, тянут к Аквамарину перепончатые лапки.

— Цыц, неугомонные! Где Морис, что с ним?

Разом притихли, посерьезнели.

С лица Аши сошла улыбка. Девушка развела руками:

— Оисохо…

Морису плохо, да? Значит, не зря Аквамарин спешил…

Девчонки заговорили наперебой — но тише, словно боясь, что хозяин услышит:

— Ничего не ест…

— Не выходит из домика…

— Свернулся калачиком…

— Не разговаривает…

— Алмаз велел его не кормить. Сказал: пусть сам ловит…

— Мы все-таки припрятали немножко рыбы…

— А он не ест…

Аквамарин про себя выругался крепко и солоно, как ругаются в портовых кабаках.

Видел он эту проклятую кормежку. Во время прилива приходят рабы с корзиной мелкой живой рыбешки. Рычагом отворяют отверстия, связывающие бассейн с морем. Выворачивают проклятую корзину в проклятый бассейн. И надо ловить рыбешек, пока те не догадались ускользнуть сквозь отверстия.

Аша и девочки к этому привыкли быстро. А вот Морис, бедный мальчуган… его изуродовали позже других, он еще не понял, что прежней жизни не будет никогда. И ему противно жрать живую рыбу.

Девчонки рассказывали, что маленький джермиец лишь недавно стал рабом. Его похитили охотники за людьми, как когда-то самого Джанни. Мало ему тоски по дому, так еще искалечили бедолагу.

А что молчит — это совсем скверно. Не заморил бы себя насмерть…

— Вот что, девчонки, я вам сверху гостинец принес.

Аквамарин развязал сумку — и сестры-виктийки завопили так, что, наверное, с моря было слышно. Яблоки же! Полная сумка яблок! Румяных, крупных, таких… таких земных!

— Попробуем покормить Мориса… — начал Аквамарин, но девчонки его перебили:

— И я хочу!

— Я тоже хочу!

— Хватит на всех, но Морису — первому, — строго сказал Аквамарин. — Вы-то ели рыбу…

— Проклятую рыбу! — весело заверещала Гедда.

— Проклятую рыбу! — дурачась, подхватила ее сестра.

Подцепили, паршивки, любимое словцо Аквамарина…

Парень потянулся сквозь решетку, чтобы дать затрещину хоть одной из озорниц, но те с веселым визгом увернулись, схватили по яблоку и скатились в бассейн.

— Я первая!

— Нет, я первая!..

Аквамарин устало сел у решетки, опираясь рукой на камень по ту сторону прутьев. Аша уселась на бортик бассейна, осторожно коснулась его руки. Оба глядели не друг на друга, а на противоположный «берег», где девочки, опустившись на колени у одного из домиков, уговаривали Мориса отведать яблочка.

Аквамарин и Аша разом напряглись, когда из круглого отверстия в стене появилась тонкая ручонка и взяла угощение.

Почти сразу надкушенное яблоко вылетело из домика и покатилось по камням.

— Соленое! — раздался гневный мальчишеский голос. — Оно соленое! Тут все соленое, чтоб тут все пропало ко всем демонам!..

Аша заулыбалась. Девчонки радостно загалдели. Гедда поймала яблоко и в два укуса его съела.

Аквамарин расслабился. Теперь самое страшное позади. Пусть мальчик кричит, пусть бранится — лишь бы не молчал.

А сестры-виктийки, догадавшись, что их новый друг высунулся из раковины отчаяния, в четыре руки вытащили его из домика и принялись тормошить. Морис героически отбивался и звал на помощь:

— Аша! Аша! Скажи им отстать! Скажи им не тыкаться мордами!

— Мы не тычемся! Мы целуемся!

— Алмаз сказал, что Морис — наш муж!

— Да! Для всех!

— И у нас будут чешуйчатые детки!

— Уйдите от меня, дуры!

Аша сипло смеялась.

— А ведь проклятый болван Алмаз и на меня рассчитывает в своих свадебных задумках, — весело сказал Аквамарин.

Он хотел еще больше позабавить Ашу. Но вышло наоборот.

Девушка перестала смеяться. Обернулась, подалась к Аквамарину, прижалась к его руке, уткнулась лицом в его плечо.

Аквамарин замер, боясь пошевелиться.

Бедная девочка…

Тем временем Морис вырвался из рук своих мучительниц и спрыгнул в бассейн. «Невесты» бросились в погоню и настигли беглеца у решетки.

— Кончайте озоровать! — прикрикнул на них Аквамарин. — Садитесь есть яблоки!

Морис понял, что ему не дадут забиться в домик и заново начать страдать. Он взял яблоко и сел поближе к Аквамарину, чтобы быть в безопасности от серебристых нахалок.

Девчонки затеяли было потасовку из-за яблок, но Аша гневно зашипела — и они враз утихомирились. Для десятилетних виктиек Аша в ее солидные шестнадцать лет была даже не старшей сестрой, а почти матерью.

— Пока едите, — неспешно начал Аквамарин, — я вам расскажу что-нибудь полезное. Например, про акул.

— Не надо про акул, — неожиданно тихо попросила Уна. — Лучше расскажи, что наверху делается. Там ведь лето, да? Вот у нас дома…

Аша, перегнувшись через спину Гедды, деловито влепила Уне крепкий подзатыльник. Наказанная девчонка пискнула и сунула в рот яблоко.

Аквамарин одобрительно кивнул. Начались бы воспоминания о доме, а закончилось бы дело тремя истериками. Или даже четырьмя: Аша тоже не железная…

— Наверху вот именно лето, — сказал он строго. — А значит, проклятые акулы шустрее кидаются на добычу. Когда холодно, они вялые и почти не жрут…

И принялся живописать скорость и подвижность акул, их громадные пасти с мощными челюстями. Рассказал про тонкий нюх акул, про то, как верно они находят добычу в мутной воде. Как хитро, слаженно нападают стаей на тюленей. Какая у них жесткая, шершавая шкура — даже прочную чешую Аквамарина она может ободрать, как точильный камень обдирает мягкое железо, а уж человеческую кожу просто сносит с плоти. Какое безумие овладевает акульей стаей, если рядом барахтается много окровавленной добычи — например, перевернулась лодка с рыбаками. Тогда акулы, ошалев, бросаются не только на беззащитных людей, но и друг на друга…

Виктийки прижались друг к другу. Аша тревожно глядела в лицо рассказчику. Даже голодный Морис забыл про яблоко в руке.

— Что, напустил я на вас страху? — Лицо Аквамарина оставалось неподвижным, только нижняя челюсть слегка шевелилась. Но в голосе звучала дружеская насмешка. — А ведь есть кое-кто, для кого акула — не пугало зубастое, а просто враг. А порой и еда.

— Косатка, — быстро подсказала Гедда.

— Косатка — зверь серьезный. Однако кое-кто даже ее не боится.

— Ой, кто? — пискнула перепуганная Уна.

— Я, — без хвастливых ноток в голосе ответил Аквамарин. — И ты, и сестренка твоя, и Морис с Ашей. Мы, люди…

— Какие мы люди? — горько бросил Морис.

— А такие, — последовал строгий ответ, — которые с мозгами. Во всех морях нет никого хитрее человека. И рук больше нет ни у кого. И умения пользоваться тем, что в эти руки попадет. Акула, ха! В моей деревне из акул отменную похлебку варили! А на островах Вильдиэйди туземцы акуле прямо в море потроха ножом из брюха выпускают. И я то же самое проделываю вот этой штукой! — Рассказчик тронул стальной прут у бедра. — И ем акулье мясо!

— Ты с оружием… — буркнул Морис.

— И ты себе добудешь. На берегу или на дне… а если повезет найти в прибрежной деревне неробкого кузнеца, так он по твоему заказу смастерит чего надо, а расплатишься янтарем или жемчугом — смотря в каких землях будет торг. А уж после этого ты у нас будешь прозываться Грозный Морис, Пожиратель Акул!

Морис хмыкнул: мол, не больно надо! Но приосанился, плечики узкие расправил.

— Но главное все-таки — мозги, — уточнил Аквамарин. — Акула-дура хапает все, что видит, даже наживку на крюке. Я одной такой брюхо вспорол, так она свои кишки глотать принялась. А человек соображает, когда с акулой можно связываться, а когда и удрать не стыдно. Я сегодня с проклятой мерзавкой в догонялки играл. В море от акулы проще схорониться в камнях. Или на дне замереть: она хватает то, что движется. Слабые места у нее — глаза и рыло. Если чем-то ее отпихиваешь, как раз в рыло тычь. А сумеешь сильно и точно ударить между глаз, так с одного удара убьешь. Ну, про брюхо я уже говорил… Различать надо, голодная она или из любопытства к тебе лезет… Да, чуть не забыл: не давайте акулам себя башкой бодать. Они иногда не кусают, а бьют головой так, что ребра поломать могут. А уж если ранен — надобно сразу к берегу. Эти твари на кровь издали приплывут. Да на суше и лечиться сподручнее.

Уна просунула сквозь решетку руку и почтительно потрогала стальной прут.

— А теперь, — завершил беседу Аквамарин, — я лягу спать, потому что устал. Догрызайте яблоки, только тихо. А кто будет шуметь и визжать, тому Аша всыплет.

Парень растянулся на камнях у решетки и опустил веки на глаза.

Аша предостерегающе зашипела на детвору и села рядом — оберегать его сон.

3

Там колдун совершает привычное чудо,

Тут, покорна напеву, танцует змея…

Н. Гумилев

Илв медленно раскачивался вниз головой, зацепившись ногами за толстую ветку, и монотонно рычал. В этих звуках не было угрозы, они походили на громкое мурлыканье огромной кошки или на мотив странной песни.

Змеи обвили илва, оплели его руки, ноги, туловище. Змей было не сосчитать, так они сплелись, перепутались, толстые, как канаты, и тонкие, вроде удавки палача, серые, черные, зеленые. Они шевелились, шипели, ползали по ветви и по телу илва, а тот продолжал так же мерно раскачиваться, и его дыхание не сбивалось с ритма.

— Прелюбопытное зрелище, — сказал Алмаз, постукивая пальцами по подлокотникам кресла. — Я наблюдаю его в третий раз, и оно мне не наскучило.

Аквамарину зрелище казалось попросту отвратительным. Но он промолчал. Если Алмаз в хорошем настроении, этим надо воспользоваться.

Сейчас парень был в земном облике: крепкий, загорелый иллиец с длинными черными волосами и темными глазами. Он стоял возле кресла, в котором восседал Алмаз. Оба смотрели на опушку волшебного леса, где илв Изумруд, устроившись в немыслимой позе на ветке, обнимался со змеями.

— Обычно я не могу смотреть, как он… вниз головой… — Голос Алмаза дрогнул. — Но сейчас это магический обряд. А истинный маг проявляет глубокий интерес к приемам своих собратьев по искусству.

Аквамарин со злорадным удовольствием представил себе Алмаза, висящего вниз головой и оплетенного змеями так плотно, что не разглядеть безупречно белого одеяния.

«Может, хоть это согнало бы с тебя проклятую невозмутимость, мясник?»

— У каждого свои способы отпустить душу в полет, чтобы она искала ответы на вопросы, заботящие тебя, — задумчиво размышлял Алмаз. — Наша Агат приносит жертвы идолу и тем подготавливает себя к прорицанию. Изумруд с его акробатическими упражнениями узнаёт, что происходит сейчас в иных местах… Интересно, что его так заботит? Он решился на Змеиную Пляску, хотя говорил, что обряд забирает много силы, часто его проводить нельзя.

Аквамарин стиснул зубы, вспомнив свою попытку побега. Тогда Изумруд вот этаким подлым образом вызнал, где его искать.

— Но ведь ты сюда пришел не для того, чтобы любоваться змеями? — проницательно спросил Алмаз. — О чем ты хотел поговорить со мной?

Аквамарин судорожно вздохнул — и решился:

— Я уже просил тебя продать мне Мориса, Ашу и девочек… подожди, не отказывай мне снова! Ты просто не знаешь, сколько я могу дать! Янтарь из северных вод, жемчуг из южных… А сколько ценностей лежит возле затонувших кораблей! Я буду срывать перстни с пальцев утопленников, которых обглодали рыбы, я…

— С проклятых пальцев, — спокойно и холодно перебил его Алмаз.

— Что?..

— Ты ни разу не произнес свое любимое словцо. Другие от волнения заикаются, а ты начинаешь говорить гладко и поэтично. Как я уже замечал, это свойственно многим иллийцам… Впрочем, это мелкое наблюдение не имеет отношения к моей обиде.

— К обиде?

— Конечно. Превыше всего в мире — наука, превыше всех наук — магия. Я служу ей всей жизнью, у меня высокая цель. И ты мог хоть на миг подумать, что я за какой-то жемчуг расстанусь с лучшими результатами своих трудов? Да и зачем мне побрякушки, снятые с утопленников? Я скромен в личных расходах, а если потребуются средства для научных изысканий, ты их и так добудешь. Забыл клятву, которую давал всем нам? Ожерелье заботится о каждом из магов. Любой, кому нужна помощь — не для причуды, заметь, а для дела! — получит ее от остальных.

— А я…

— А у тебя причуда. Занимайся исследованием морских глубин и не посягай на чужие труды… О, гляди-ка, Змеиная Пляска закончилась!

Змеи падали в траву и исчезали в кустах, открывая взорам людей бессильно свисающего с ветки илва.

— Он уже не рычит, — сказал Алмаз со спокойным удовлетворением, словно учитель, которому ученик хорошо ответил урок.

Илв, разом обретя ловкость и гибкость, спрыгнул с ветки и направился к гостям.

— Вождь! — резко обратился он к Алмазу. — Я требую то, что причитается мне по праву! Помнишь, как посылали корабль за идолом для Агат? Я хочу, чтобы Ожерелье помогло и мне!

— И этот чего-то требует! — развеселился Алмаз. — Надеюсь, тебе нужно что-то, чтобы получать новые знания?

— Да. У себя на родине я был учеником шамана и успел узнать многое. Но пришли моряки из-за океана, взяли меня в плен, а шаман погиб. Он не успел рассказать мне, как создавать тень-убийцу.

— Тень-убийцу? — заинтересовался Алмаз.

Изумруд поправил черную повязку на глазах и продолжил переливчатым голосом:

— Иногда племя приговаривает илва к смерти. Тяга к выживанию у нашего народа сильна, не все соглашаются принять смерть добровольно…

— Да что ты говоришь… — хмыкнул Аквамарин. Разговор его не касался, но из любопытства он не ушел.

— Если приговоренный бежит, шаманы создают тень-убийцу и отправляют в погоню…

— Ты перешел к самому интересному, — подался вперед Алмаз. — Подробнее, прошу тебя!

— Я ничего не знаю! — В тонком голосе Изумруда звучало отчаяние. — Учитель не успел мне ничего поведать! Я не знаю, что это: живое существо или магическая сила, которая обрела форму. Она незрима. Если приглядеться, увидишь рябь в воздухе. Тень не сбивается со следа. Не нападает ни на кого, кроме избранной жертвы. От нее нельзя защититься или спрятаться. Против нее бессильно любое оружие. Она находит добычу, убивает ее — и исчезает сама.

— Изумительно! — воскликнул Алмаз. — Ты прав, это интереснейшая загадка…

— Загадка?! — сорвался Изумруд на писк. — Это для меня — загадка, а для любого шамана — простая работа, как дерево вырастить… Я недоучка!

— Ты хочешь, чтобы мы для тебя похитили из Форенуара шамана-илва? И заставили его стать твоим учителем? Это трудно, но мы…

— Это не трудно. Это невозможно.

— Почему? Да, в лес Форенуар нет дороги человеку, но я уже вижу три решения этой задачи. Первое решение: Двуцвет примет облик илва и…

— Остановись, вождь. Шамана-илва нельзя взять в плен, как не смогли спандийские моряки взять в плен моего учителя. Шаман всегда может легко и безболезненно умереть, унося свои тайны в Бескрайнюю Крону…

— Вот как?.. Но о чем же тогда ты просишь Ожерелье?

— В последней партии рабов, доставленных в замок, были двое илвов. Я поговорил с ними, прежде чем отдать их Дереву Смирения. Один из них рассказал, что в лесу Форенуар четыре года назад был приговорен к смерти илв…

— За что приговорен? — не удержался Аквамарин, хотя и не собирался вмешиваться.

— За окрас.

— Как это — за окрас?

— Илвам положено иметь шерсть бурого, черного, серого, белого или желтого цвета. У детенышей окрас одинаков: зеленовато-коричневый, чтоб в листве их не видели хищники. А потом детеныши становятся взрослыми, сбрасывают детскую шерсть и отращивают постоянную. Илв, о котором мне рассказали, был детенышем не хуже прочих, но взрослая шерсть его оказалась полосатой!

Изумруд сделал драматическую паузу.

Его слушатели переглянулись, и Аквамарин спросил:

— Ну и что?

— Как — что? — опешил илв. — Полосы ведь! Черные! На серой шкуре!

— А кому это мешает?

— Всему племени! Этот полосатый может размножиться! И его детеныши тоже могут стать полосатыми!

— Вы так высоко цените чистую наследственность своего народа? — понимающе откликнулся Алмаз. — Полосы неприемлемы?

— И пятна! Пятна тоже мерзость!

— Хорошо, но что было дальше?

— Полосатому предложили умереть, но жалкий урод отказался и бежал из Форенуара. Разумеется, за ним послали тень-убийцу. Она и сейчас преследует урода.

— Подожди, — сдвинул брови Алмаз, — ты говорил, что это было четыре года назад?

— Вождь, это невероятно! Полосатый почему-то жив!

— Четыре года? Она что, едет верхом на черепахе, ваша тень-убийца? — В голосе Алмаза звучало разочарование.

— Да, — неохотно признал илв, — она движется неспешно. Зато она точно повторяет путь жертвы. Ее не собьют с пути ни огонь, ни вода, ни ураган, ни пропасть.

— Ну и что? — опять вмешался Аквамарин. — Беглецу надо просто шустрее путешествовать. Если бы за мною ползла смерть, я бы обзавелся выносливой лошадкой и шлялся по Антарэйди вдоль и поперек. И на каждом придорожном столбе-указателе выцарапывал бы для убийцы послание: сдохни, верная моя, от дурной болезни!

— Тень не умеет читать, — серьезно ответил Изумруд.

— За четыре-то года и тюлень научится!

— В самом деле, — вернул Алмаз беседу в нужное русло, — что мешает беглецу просто бродяжить с нужной скоростью?

— Человеку не мешает ничего. А для илва каждый день будет пыткой. Илв не выдержит долго без и-ллиу. Он просто остановится и подождет убийцу.

— И-ллиу?

— Это не переведешь одним словом. Это когда ты живешь на одном и том же месте, видишь одни и те же лица, слышишь одни и те же голоса. Если у илва это отнять, он не захочет жить. И-ллиу можно сменить, понемногу привыкнуть к новому. Но как это сделаешь, если за тобой идет смерть?

— И все же полосатый жив… кстати, откуда это известно?

— Раб, с которым я беседовал, был учеником шамана. Время от времени его учитель проверял, жив ли полосатый. Каждый раз змеи отвечали: жив. На четвертый год шаман отправил ученика узнать, что происходит, и заговорил посланца от тоски по и-ллиу на три полные луны. Но ученик оказался незадачливым странником и попал в рабство. Впрочем, он уже не тоскует по лесу Форенуар: Дерево Смирения забрало его память.

— Хорошо, но чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы Ожерелье помогло мне поймать полосатого урода. Я поселю его в моем лесу и буду ждать, когда придет тень-убийца. Я буду колдовским зрением наблюдать, как она его убьет. Так я смогу приблизиться к тайне.

— Как имя беглеца?

Илв издал несколько свистящих звуков.

Алмаз и Аквамарин постарались скрыть улыбки.

— Полагаю, — сказал Алмаз, — среди людей его называют иначе… Обряд открыл тебе, где надо его искать?

— Не понимаю! — провизжал Изумруд. — Я слышал голоса, они перебивали друг друга. Одни говорили, что полосатый провел четыре года в странствиях. Но это невозможно, этого не один илв не выдержит! Другие голоса уверяли, что полосатый обрел и-ллиу. И это невозможно, за четыре года тень-убийца нашла бы его даже в Таумеклане!

— Ты говорил, что во время обряда не слышишь лжи?

— Конечно!

— Но хоть что-то полезное ты узнал у этих голосов?

— Я молил указать мне тропу для поиска. Тогда голоса начали слаженно повторять одно слово. Я раньше его не слышал и не знаю, что оно означает. Такое странное, короткое…

— Да что за слово-то? — не выдержал Алмаз.

Илв недоуменно чирикнул в ответ:

— Бенц…

III. Обретение пути

1

Надежно оградит вас от карающей длани

Только ваша неявка на поле брани.

О. Нэш

Экипаж шхуны «Миранда» не закатил даже попойку в честь обретения крылатого сокровища. Успеется. Мало что-то украсть — надо унести украденное до появления законного владельца.

Все понимали, что если не сумеют улететь до возвращения эдона Манвела — им не придется хвалиться своей добычливостью. Может, портовые певцы и сложат о них балладу, но им этой баллады уже не услыхать.

А потому команда срочно готовилась к отлету.

Распрощавшись с обжитым сараем, все перебрались на борт шхуны. Команда устроилась в кормовом отсеке, где были приколочены к переборкам восемь коек: четыре сверху, четыре снизу. Филин сколотил перегородку, отделил закуток для Мары и Литы.

Корабельный плотник ни минуты не сидел на месте. Он изучил шхуну сверху донизу, проверил набор корпуса, осмотрел каждый бимс и шпангоут, до последней дощечки оглядел палубный настил, простукал переборки.

Илв отбросил замкнутость и мрачность, лихо карабкался на реи, весело скатывался в грузовой трюм — не спускался по ступенькам, а именно скатывался, сжавшись в тугой ком, и не ушибался.

На борту он скинул плащ и рубаху. (Отец, посмеиваясь, рассказал Бенцу, что на «Облачном коне» капитан Джанстен особым приказом запретил Филину бегать без штанов.) Покрытая шерстью спина, серая с черными полосами, делала илва похожим на дворового кота. Только неизменная черная повязка портила впечатление.

Бенц случайно услышал разговор илва с Марой:

— Если б мы не добыли шхуну, я бы умер.

— Ой, уж прямо и умер бы!

— Да. Я же тебе рассказывал про и-ллиу. Ну, помнишь: это когда живешь на одном месте, а вокруг знакомые лица и голоса. Нам очень плохо без этого. Когда я покинул лес, я мучился, как от голода. Уже не мог этого выносить, хотел дождаться убийцы… А когда меня взяли в команду «Облачного коня», я сказал себе: здесь мое и-ллиу. Оно летает? И пусть летает! Вокруг все неизменно: палуба, мачты, трюмы. Я засыпаю и просыпаюсь на одной и той же койке, со мной моя команда… Пусть сгниет заживо тот, кто лишил меня «Облачного коня»! Но теперь надежда вернулась ко мне: у меня есть «Миранда».

Бенц сделал в памяти зарубку: расспросить Филина про загадочного убийцу. Но сейчас не до того. Надо обживать шхуну… И-ллиу, да? Ну, пусть будет и-ллиу!..

Бенц с удовольствием вселился в капитанскую каюту — одну из двух кают на носу. Вторая традиционно именовалась пассажирской, но пассажиров не предвиделось, и каюту — опять-таки по традиции — занял погонщик, второй человек на корабле.

Казалось, Отец — единственный, кто не принимает участие в подготовке к побегу. Сидит себе на нагретой солнцем палубе, подстелив на доски куртку, глаза закрыл, словно размышляет о чем-то или попросту задремал. Но все знали: погонщик занят сложной, тонкой работой — «прощупывает» лескатов, дает им привыкнуть к своим мыслям. И когда на следующее утро Отец поднял корабль и перенес его на воду, экипаж заорал от радости: бывают ведь случаи, когда лескаты не желают признать погонщика.

Работы хватало всем. Юнга и Лита отправились, по совету знакомых леташей, за город, к заливу под названием Подкова, и притащили четыре ведра улиток — отборных, крупных, без трещин на раковинах. Мара тут же отправила улиток в «мокрый трюм» — пусть едят слизь с латунных стенок.

Юнга натаскал бочку чистого песка, чтобы посыпать в рейсе палубу, скользкую от водоотталкивающей мастики. А затем стал провеивать от берегового мусора кучи сухих водорослей, скопившиеся за чертой прибоя. Мара добавляла эти водоросли в корм для лескатов.

Будь у капитана свободнее с деньгами, он купил бы готовый корм у проверенного поставщика. В бочонках с залитым воском днищами были бы и водоросли, и сушеная рыбешка, и мелко порезанное вяленое мясо. Пастушке оставалось бы только размочить порцию корма в корыте, залив смесь морской водой.

Но сейчас, когда на счету была каждая полушка, Бенц со вздохом сказал Маре:

— Тварюшек кормить — святое дело. Пастушке виднее, чего и сколько они съедят. Только поскромнее, хорошо? У нас с деньгами совсем скверно.

Спандийская Змеюка не смолчала:

— Ой, какая досада! А я-то собиралась золотой черпак купить, чтоб лескаты с железа не кушали…

И теперь она бегала по рыбачьим дворам, ведрами покупала рыбьи потроха и вялила на берегу. Ходила по бойням, торговалась с мясниками за требуху, обрезки бросового мяса, кровь (чего ж не подлить ее в корм, если есть свежая?).

А потом ведрами таскала корм в общий загон для лескатов: как только шхуна приводнилась в гавани, лескатов пришлось убрать из трюма, порядок есть порядок. Теперь они находились под охраной, и капитан не смог бы забрать свое имущество, не предъявив разрешение на взлет, подписанное комендантом порта.

Загон был огромен. Он тянулся по мелководью левее гавани. Сети с грузилами разделяли загон на садки, чтобы никто не мог взять чужого леската.

Мара шла с ведрами по дощатым мосткам, пружинящим под ногами, и мысленно окликала свою «скотинку». А в ответ летели такие волны радости, веселья и нетерпения, что женщина чувствовала себя вознагражденной за все труды.

— У, прожоры! — бормотала Мара любовно, забрасывая черпаком корм в тянущиеся к ней темные, со светлой каймой, отверстия на шкурах, похожие на клювы птенцов. — Утробы ненасытные… да лопайте, лишь бы на здоровьичко! Лишь бы корабль тянули! Нам бы денег побольше, я б вас не так угостила!

А с деньгами было и впрямь скверно. Подготовка к отлету сожрала содержимое кошелька, конфискованного у поджигателя Сончеса, а занять денег не удалось даже под залог шхуны. Надо полагать, у ростовщиков было опасение, что владелец «Миранды» не вернется в вольный город Порт-о-Ранго.

Погонщик даже осмелился спросить капитана, как идут дела в игорных домах. Дик, разом став похожим на обиженного мальчишку, отозвался хмуро:

— У Джакомо Ньето мне намекнули, чтоб больше у них не появлялся.

— Больно намекнули-то? — посочувствовал догадливый погонщик.

— Да ничего… промахнулись…

Это было серьезной неприятностью. Отказали у Ньето — не примут ни в одном солидном игорном доме. А торчать в задних комнатах трактиров, где идет игра на медь, — пустая трата времени.

— Я в последний раз у Ньето много взял, — мстительно ухмыльнулся капитан. — Купил приборы, которые не входят в корабельный комплект. И «шкурки» для леташей. Поношенные, правда.

Отец довольно кивнул. Наверху холодно, а зачастую мокро. В полете не обойтись без «шкурок» — рубахи и штанов из тюленьей кожи, что надевались поверх одежды.

Ох, сколько же еще всего надо покупать…

* * *

Бенц знал, что подготовка к полету — лишь отсрочка близкой катастрофы. Да, они могли уйти от гнева «короля без короны», махнув в другой город (куда именно, Дик еще не решил). Но дальше что? Шхуна должна возить грузы или пассажиров. Нищая команда не может позволить себе перегон с пустыми трюмами. В чужих краях, без медяка в кошельке, они не смогут собраться еще в один рейс. И что тогда? Продавать шхуну?

Команда понимала это — все понимали, даже юнга Олух. Но никто не заговаривал о безнадежном будущем. Они были на борту, они были вместе — и боялись спугнуть удачу.

Потому-то вскинулся и просиял Дик Бенц, когда к нему в каюту, постучавшись, вошел Райсул и с порога сказал:

— Есть груз, капитан!

На морском корабле моряк не посмел бы заявиться в капитанскую каюту: все сообщения — только через боцмана! Но в небоходном флоте (кроме королевских кораблей) было больше свободы в обращении, что не мешало поддерживать дисциплину.

Впрочем, сейчас Бенц меньше всего думал о дисциплине.

— Груз? Какой, куда?.. Да говори же!

— Приятель мой, Рико Полукровка, свел меня с нужными людьми. У них груз аргианских ковров. Надо срочно доставить на Альбинский Мыс, в Андерхилл.

Дику Бенцу не надо было разворачивать купленную утром карту. Географию он знал хорошо. Альбинский Мыс — полуостров, далеко выступающий в Лазурное море. С суши граничит с Франусией, так что, хоть и принадлежит Альбину, но является его осколком, отдельной губернией. Главный город — Андерхилл, губернаторская резиденция. Все хорошо и даже чудесно, почему бы туда не полететь… но…

— Райсул, ты хочешь сказать, что кто-то доверит нам ценный груз? Нам, бродягам с только что добытым кораблем?

— Нет, капитан, — отвел глаза Райсул, — они хотят залог. В Андерхилле те, кто ждет груз, выдадут нам и залог, и плату за доставку.

— Залог…

Гнев перехватил горло капитана. Какого дьявола Райсул над ним издевается?! Они что, такие богачи, чтобы поручиться золотом за партию аргианских ковров?

Райсул вклинился в короткое молчание:

— Двенадцать коронетов.

— Что?

— Двенадцать коронетов залога. В Андерхилле мы возьмем шестьдесят.

Бенц растерялся:

— Что ж там за партия? Три балконных коврика?

— Партия как партия, — буркнул Райсул. — Но увозить надо быстро. И тихо.

И добавил то, что и так уже было ясно:

— Ковры без печатей.

Это меняло дело.

Дику Бенцу предложили заняться контрабандой.

Дик Бенц не оскорбился.

Да, придется избегать удобных стоянок, которые контролируются таможенниками. Да, за обнаруженный в трюме груз без печатей могут конфисковать шхуну…

Но это если он позволит кому-то сунуться в трюм своей «Миранды»!

Контрабанда? Да он хоть в пираты готов, лишь бы сохранить для себя эту крылатую красавицу!

Но тут решать не только ему. Если капитан нарушает закон, команда имеет право не подчиниться. И суд не сочтет это бунтом.

— Экипаж согласится? — не удержался он, забыв, что для капитана несолидно советоваться с простым леташом.

Райсул, просияв, заверил, что сам поговорит с каждым, но уже сейчас уверен, что все обрадуются.

Бенц отправил Райсула потолковать с командой, а сам позвал в каюту погонщика — свою правую руку. И вдвоем они принялись решать судьбу «Миранды».

— Что ж, — задумчиво сказал Отец, — она добыта мошенничеством… пожалуй, на ее летучем роду написано стать контрабандистской шхуной…

— Так почему бы и не взять ежа за жабры? — щегольнул Дик любимой присказкой своего отчаянного дядюшки.

— Да, но где мы найдем двенадцать коронетов?

Дик Бенц нахохлился, как воробей под дождем. Двенадцать коронетов! Такая мелкая сумма для торговой сделки — и такое недостижимое богатство для безденежного экипажа «Миранды»!

— Я добуду эти деньги, — твердо сказал Бенц. — Где — не знаю, но добуду, даже если придется заняться уличным грабежом!

— Нельзя упустить такой случай, — кивнул Отец. — Это спасло бы нас… А только вы, сударь, не думайте, что заполучить груз — значит сделать дело. Придется красться обходными воздушными тропами, прятаться в укромных бухточках, которые сверху не видать. Вы их знаете, такие бухточки? Или места, где можно укрыть корабль на суше? Все это обозначено на грошовой карте, которую вы утром купили? Тут нужна лоция, капитан, лучше рукописная, настоящая! А ведь даже печатные лоции, от которых пользы немного, — даже они стоят столько, что и не выговорить! А подробную лоцию еще и не найдешь: кто с такой расстанется? Семейное достояние!

Дик хохотнул. Нагнулся, вытащил из-под койки черный дорожный сундучок.

— Это единственное, что я принес из Иллии.

Из сундучка Бенц бережно извлек очень толстую книгу — вернее, кипу листов бумаги, переплетенную в кожу. Потрепанная книга выглядела довольно старой.

Положив ее на маленький столик, в полосу света, падавшего из распахнутого окна, Бенц кивнул погонщику:

— Погляди-ка!

С первого взгляда погонщик понял, что перед ним истинное сокровище.

Четким, разборчивым почерком — описания бухт, рек, озер, пригодных или непригодных для стоянок. Промеры глубин, указания возможных опасностей, памятные вехи, от которых указано расстояние до ближайшего города. Даже предупреждения о ядовитых растениях возле стоянок в диких местах!

А меж строк этого бесценного труда кто-то скупо и тонко вносил поправки. Например, там, где говорилось о приметном дубе на скале, добавлено было: «Разбит молнией». А на странице, где описывалась стоянка в устье реки Тильды, сделанная другим почерком приписка предупреждала: «Не садиться! Течение нанесло песок. Зыбучка!»

Тот, кто писал вторым, ни разу ничего не вычеркнул. Добавлял, уточнял — но не вычеркивал. Должно быть, уважал труд того, кто создал лоцию.

— Отец и сын, да? — спросил погонщик задумчиво.

— Видимо, так, — кивнул Бенц. — На задней крышке переплета два имени: Ригардо Тоцци и Лодовико Тоцци.

— А ведь они занимались контрабандой, — подметил старик. — Вот, например, про Варлендское ущелье: «Если натянуть на деревья спасательные сети и набросать сверху веток, то корабля с неба не видать».

— Там еще… не помню, где-то в Хэддане, — ухмыльнулся Бенц, — расписано, как корабль затащить в пещеру, а потом вытащить оттуда. По настилу из веток, покрытых слоем папоротника. Я еще подумал: не столько летают, сколько в прятки играют.

Оба небохода развернули карту и нашли в лоции страницы, описывающие Альбинский Мыс и франусийское побережье на подлете к нему.

— Последний привал хорошо бы устроить возле Бонмари, — прикинул капитан. — Так славно этот городок расписан в лоции, что я даже подумываю там на зимовку осесть.

— А разве мы не в Иллии будем зимовать? — поинтересовался погонщик. — Воды теплые, портовый сбор невысокий…

Капитан, который вел по карте линию маршрута, на миг прервал свое занятие.

— Нет. Зимовать в Иллии мы не будем. Устроимся во франусийском порту. Или в южной Джермии. А может, подберем порт какого-нибудь маленького королевства.

— А чем Иллия-то нам не угодила?

Бенц чуть поколебался, но решил, что команда все равно узнает.

— Не нам, а мне. Я в Иллии объявлен государственным преступником.

— Ого! За самозванство-то?

— Нет, там дело серьезнее… Со мною в академии учился принц Джиакомо. По традиции старший принц объявляется наследником трона, второй обучается морскому делу, а третий — небоходному… Вот этот третий принц у нас на учебном судне обтрясал облака. А только ему не до наук было, в высочайшей башке другая брага бродила. Завел себе двух любовников и бурно выяснял отношения то с одним, то с другим — вся академия посмеивалась… ну, вслух-то никто хохотать не смел. А ближе к концу обучения его высочество соизволил положить глаз на меня. Я не счел себя достойным столь высокого внимания и старался держаться от принца подальше. Но в день, когда нам вручали дипломы, в академии был праздник. Принц напился, как беспородная свинья, подкараулил меня на балконе и пошел на абордаж. Мне частенько доводилось чуять задницей неприятности, но не хотелось бы чуять их ею так… отчетливо. Не сдержался, двинул в высочайшую харю так, что принц спиной вперед улетел через перила, шмякнулся в кусты роз и затих. Я перепугался: а вдруг я убил принца крови? И сбежал. В праздничном наряде, с дипломом — больше при мне ничего не было. И правильно сделал, потому что меня объявили государственным преступником. В городе говорили: на принца Джиакомо совершено покушение, его высочество чудом остался в живых…

— Ну и зря, — рассудил Отец. — Уж не серчайте, сударь, а вам бы сказать принцу, что вы подцепили дурную болезнь в веселом доме, он бы и отвязался… Ладно, садимся в Бонмари, а потом как пойдем — вдоль побережья или напрямик, над сушей?..

Наконец тонкая линия была прочерчена по карте, и оба небохода разом подумали: доведется ли «Миранде» пройти этим маршрутом?

— Лоция — настоящий клад, — сказал Отец, бережно закрывая кожаный переплет. — Надо сказать Филину, чтобы сделал для нее футляр. Где вы добыли такое, сударь?

— Случайно забрел в лавку книготорговца. Ну, а тому лоция досталась от вдовы умершего капитана.

— Но она же стоит немалых денег!

— Мне обошлась довольно дешево.

— Повезло… Что ж, капитан, с вашего позволения, пойду потолкую с командой…

Дик рассеянно кивнул, отпуская погонщика. Подошел к столу, тронул кончиками пальцев темно-бурую кожу переплета.

— Довольно дешево, — повторил он с жестким смешком.

2

Только книги в восемь рядов,

Молчаливые, грузные томы,

Сторожат вековые истомы,

Словно зубы в восемь рядов.

Мне продавший их букинист,

Помню, был и горбатым, и нищим……

Торговал за проклятым кладбищем

Мне продавший их букинист.

Н. Гумилев

Белле-Флори. Вечерняя пустая улица Морской Звезды. Топот патруля за спиной.

И беглец, не теряющий надежды оторваться от погони.

Не впервые гоняет его городская стража! Сколько раз с подвыпившими друзьями учиняли по ночам что-нибудь веселое, а потом с хохотом врассыпную уносили ноги.

Но тогда речь шла не о жизни и смерти.

Тогда Дик был учащимся небоходной академии. Стражники относились к таким, как он, снисходительно. Ну, потешились молодые господа, на чей-то балкон козла затащили. Стоит ли из-за этого бить подметки о мостовую?

Но государственный преступник — дело другое. По улицам мечется большая награда и повышение по службе. К тому же у этой награды нет при себе даже шпаги.

Впереди — топот и звон стали! В клещи берут! Бегом налево, в проулок, больше некуда!..

Эх, демонская сила! Это не проулок, а тупик!

Придется поиграть в «кота на крыше». Вот только шляпу бы не обронить…

Дик Бенц еще не настолько превратился в затравленную дичь, чтобы рискнуть великолепной черной шляпой с серебряной пряжкой и орлиным пером. Он поспешно скинул ее, взял в зубы и полез по стене.

«Да благословит Вортум Умелый того, кто придумал украшать стены лепниной! Как удобно разинул пасть вон тот лев — прямо ступенька… Я сломал клык? Извини, приятель… А теперь мне дружески протягивает крыло не-пойми-что-летучее. Уцепиться, подтянуться — и я на балкончике…»

Не балкончик даже — площадка для цветов под окном. Но никаких цветочных горшков, изразцовые плитки покрыты густым слоем птичьего помета… Ну и славно, Дику сейчас не до красот фасада, было бы куда ногу поставить.

Хуже другое: над балкончиком голая стена. И до того гладкая, что не уцепишься.

Убежище или ловушка?

Черный камзол вряд ли заметен на фоне темной стены. Сумерки сгустились. Что, стражники такие уж глазастые?..

А внизу — злые голоса:

— Здесь он! Некуда ему деваться!

— Обходи дом, парни!

— Может, на крышу влез?

— На соседний дом не перелезет, там крыша не впритык!..

«Спасибо за предупреждение, господа…»

Рука беглеца скользнула за голенище…

Удирать пришлось прямо с пирушки. Кроме нарядного камзола, надетого по случаю праздника, у него при себе лишь две вещи: капитанский диплом, полученный только сегодня, и нож за голенищем, в специально вшитых ножнах.

Стараясь не делать резких движений, чтобы не сбить проржавевшие перильца на головы суетящихся внизу стражников, Дик просунул лезвие ножа в щель между ставнями и осторожно повел им снизу вверх.

Лезвие на миг задержалось у крюка с той стороны ставней — и подняло его.

Ставни открылись почти беззвучно. Зато нож, который Дик ухитрился обронить, стукнул возле ног довольно отчетливо.

Голоса притихли, а потом один из стражников сказал неуверенно:

— Ты слыхал? Вроде что-то наверху…

Выругавшись про себя, беглец скользнул в окно. Возиться на узеньком балкончике, поднимая нож, было некогда, да и опасно.

Дик Бенц оказался на темной галерейке, надел шляпу и поспешно закрыл за собой окно. Так, теперь можно осмотреться…

Галерейка и впрямь темная, но холл внизу слабо освещен парой маленьких светильников. Значит, хозяева не легли. Или слуги бодрствуют. Надо держать ухо востро.

На галерейке хоть и темно, но любой, кто по ней пройдет, наткнется на незваного гостя. Не спрячешься… Может, спуститься и поискать укромный уголок?

Ступени лестницы поскрипывали тревожно и зло.

Двух светильников было мало, чтобы разогнать тьму, а в большом камине была лишь зола. Только сейчас Бенц заметил, как холодно в доме. Словно зима спряталась в этой мрачной каменной хоромине от ранней весны, победно атакующей столицу Иллии.

Наверное, здешний хозяин — изрядный скупердяй.

Дик огляделся.

Холл был почти пуст. Два кресла у камина — очень старые, с выточенными из желтой кости подлокотниками и потертой обивкой. Коврик перед камином — в полумраке не разобрать рисунка на нем. Невысокий шкафчик, на котором лежит толстая книга в кожаном переплете. Возле одного из кресел, прямо под светильником, — старомодный пюпитр для чтения, на нем тоже книга — бумажная, печатная, раскрытая на середине.

Хоть Дик и находился в отчаянном положении, он не удержался, запустил взгляд в книгу.

«Как ни молила о пощаде злосчастная сеора Люциэлла, жестокосердый супруг не желал внимать ее оправданиям и уверениям в невиновности. Привязав жену за косы к столбу, он…»

Губы Дика тронула счастливая, детская, неуместная здесь улыбка.

«Череда ужасных злодеяний», рассказы о знаменитых преступлениях прошлого века. Когда-то дед запретил мальчику читать эту книгу: рано забивать голову неприятными и тяжелыми вещами. Разумеется, Дик проглотил книгу при первом удобном случае. И потом, с оравой ребятишек забившись в темный сарай, страшным голосом пересказывал историю за историей. В результате его друзья признали, что чтение не такое уж занудное дело и что даже от грамоты бывает прок…

Отогнав воспоминания, Дик двинулся вдоль стен, ища место, чтобы спрятаться. Такого места он не нашел, зато невольно восхитился обилием книг. Полки в несколько рядов опоясывали холл, прогибаясь от тяжести томов, переплетенных в кожу или помещенных в деревянные резные футляры.

Когда Бенц дошел до коридора, ведущего из холла к входной двери, вдруг громко зазвонил колокольчик. Дик вздрогнул, кинулся обратно в холл — и увидел, как в противоположной стене открывается дверь. До лестницы на галерейку он уже не успел бы добежать незамеченным.

Беглец юркнул за черную портьеру, закрывающую одну из стен коридорчика. За портьерой обнаружился чулан, почти пустой — там висел только суконный плащ.

Бенц замер, вслушиваясь в приближающиеся шаги.

В щель меж портьерой и стеной скользнул свет: у слуги, который подошел к двери на звук колокольчика, была в руках свеча.

Снова зазвенел колокольчик, чтоб ему треснуть и расколоться!

Свет немного отдалился: должно быть, свечу поставили в какую-нибудь нишу. Слуга стукнул засовом, даже не спрашивая, кто заявился в поздний час. Дверь скрипнула.

— Сеор Дэмиано, — спросил кто-то сипло и весьма почтительно, — уж не серчайте, что побеспокоили на ночь глядя…

— Ничего, я еще не ложился, — ответил твердый, уверенный голос. — Что случилось?

— Тут меж домов шныряет государственный преступник, опасный негодяй. Не могло так быть, ваша милость, чтобы он к вам в дом залез?

— Исключено, — раздалось в ответ. — У меня тонкий слух. Есть такое понятие — чуткость.

Короткое, напряженное молчание… А затем сеор Дэмиано предложил мягко, но со странными интонациями, словно предупреждал о чем-то недобром:

— Впрочем, есть такое понятие: лояльность. Из уважения к городским властям я позволю кому-нибудь из вас войти и осмотреть дом. Не всей ватаге, разумеется. Одному.

И снова молчание, да такое, что тронь — порвется. Дик застыл не дыша.

Наконец стражник сипло откликнулся из-за порога:

— Мы, ваша милость… это… без дозволения командира не можем. Вот ежели бы тут был десятник…

Вот чтоб Бенцу сдохнуть в этом самом чуланчике, если в голосе стражника не дрожал страх, самый настоящий страх!

Куда же угодил бедняга Дик?

— Нет так нет, — не стал настаивать на своем предложении сеор Дэмиано. — Значит, я могу отправляться спать?

Стражники нестройным хором пожелали господину доброй ночи. Захлопнулась дверь, стукнул засов. Качнулся свет в щели: сеор Дэмиано снова взял в руки свечу.

Дик расслабился… но рано!

Раздался голос — спокойный, доброжелательный, с еле заметной насмешкой:

— Я рад гостям и не держу их в чуланах. Выходите без опаски: стражники ушли.

Дик не отзывался, напряженно выжидая.

— Нет-нет, — успокоил его голос. — Я не чародей и не умею видеть сквозь портьеру. Есть такое понятие — наблюдательность. Вы, не в обиду будь сказано, наследили на полу.

Коротко вздохнув, Дик отдернул портьеру.

Перед ним стоял высокий, крепкий человек, выглядящий моложаво, несмотря на лысину. С продолговатого лица на гостя без страха и без угрозы глядели светло-серые спокойные глаза.

— Прошу, — сказал сеор Дэмиано, — почтить мой дом своим присутствием.

«Уже почтил, — настороженно подумал Бенц. — Без просьб».

Хозяин сделал было широкий приглашающий жест, но прервал его на середине, потому что в руке он держал медный подсвечник и свеча от резкого движения чуть не погасла.

— Вы всех государственных преступников так приветливо встречаете? — поинтересовался Дик. Он хотел сказать это с небрежной иронией, но от волнения охрип, вопрос прозвучал попросту сварливо.

— До сих пор ни один государственный преступник не навещал меня в моем уединении, — отозвался хозяин. — Но вы уже в доме, а значит, я никому не дам причинить вам вред. Есть такое понятие — гостеприимство.

— Весьма вам признателен, — покривил душой Бенц, который никакой признательности не чувствовал и сеору Дэмиано до конца не поверил.

Юноша угрюмо глянул вниз, на каменный пол. В самом деле, он наследил так, что трудно не заметить. Проклятый голубиный помет с балкончика! Хорошо, что стражникам с крыльца не видно было следов. Или они не опускали глаз. Смотрели в лицо здешнему хозяину, учтивому и предупредительному человеку. Смотрели — и прятали страх…

А сеор Дэмиано уже неспешно шел по холлу. Бенц, возведенный в ранг гостя, последовал за ним.

Свет метался по рядам книг, тени шарахались в углы и колыхались там, словно корчась от ужаса.

Чтобы скрыть тревогу, Дик сказал:

— У вас впечатляющее собрание книг, ваша милость…

— В самом деле? — польщенно откликнулся хозяин. — Вам нравится моя скромная библиотека, капитан?

Дик отступил на шаг:

— Капитан, говорите? Разве мы знакомы?

Хозяин гулко расхохотался — и эхо заметалось, задергалось под сводами холла.

— Дорогой гость, если для вас так важно сохранить инкогнито, снимите капитанский шнур! Есть такое понятие — неосторожность!

Дик про себя выругался. Конечно же! Витой многоцветный шнур, сегодня утром врученный ему в городской ратуше!

— У меня сложилось впечатление, — продолжал сеор Дэмиано, — что вы к нему не успели привыкнуть. А если учесть вашу молодость… и то, что сегодня в ратуше вручали дипломы выпускникам небоходной академии… Есть такое понятие — сообразительность.

— Есть такое понятие, — не стал спорить Дик.

— Я вас буду именовать просто «ваша милость». Если не желаете — не представляйтесь. А мое имя вы уже слышали. Я книготорговец.

— А-а, тогда понятно…

— Что вам понятно? — Сеор Дэмиано был явно уязвлен. — Это не лавка. Торговлю я веду в пристройке, вход с другой стороны. И больше покупаю, чем продаю. Средства позволяют мне вести торговлю для развлечения, себе в убыток.

— Да я не имел в виду… — начал было Дик.

Но хозяин перебил его так твердо, словно не слышал оправданий:

— Там, в лавке, я продаю в основном слезливые стишки для барышень. И дребедень вроде романов Неведомого Странника. Ну, вы наверняка слышали: всякие выдумки, приключения лихих героев…

Дик не только слышал про эти романы, но и с удовольствием их читал, однако не стал перебивать раздраженного хозяина.

— А эти книги… ни одна из них не покинет своей полки, пока я жив. Это собрание для души. Кстати, в лавке книг значительно меньше.

Сеор Дэмиано очень медленно двинулся вдоль стен, неся свечу так, чтобы освещать полку на уровне своих глаз. Дик так же медленно шел за ним, не в силах оторвать взгляда от книг, возникающих из полумрака и уплывающих в полумрак. Названия на корешках и футлярах вспыхивали золотом и серебром, словно книги представлялись гостю. Дик читал и чувствовал, что у него пересыхает горло.

«Кровавая распря меж наследниками графа Эордамского».

«Претрагичное сказание об осаде замка Вейроль».

Гарам Арфосский «Жизнь как путь к смерти».

«Жизнеописание Гуго из Вессалии, душегуба, колесование принявшего».

«Пятьдесят способов добывания правды пыткой, изложенные эрлом Джагелом Уэсти».

«Повесть о Хагене Тяжком Молоте, короле-воителе».

Ролан Эдувиль «Странствия по реке Гинди. Храмы зверобогов, обряды и тайны».

«Великая битва у Черной скалы. Записи очевидцев».

«Процесс Матильды Гюйе, детоубийцы».

Среди темных томов, повествующих об убийствах, предательстве, войнах, пытках, смерти, вдруг мелькнул светло-синий переплет. На корешке вытеснены были золотая веточка и два слова: «Веллиэн. Сонеты».

Дик вскинулся, словно заметил в толпе жутких головорезов милое личико знакомой барышни.

— Этой книжке страшновато здесь.

Хозяин, не удивившись, откликнулся:

— Этой книжке уже ничего не страшно. Уже девяносто четыре года ее ничем не испугаешь — с того дня, как на страницу с «Сонетом о мотыльке» пролилась кровь сеореты Флоры диль Веччо, зарезанной из ревности собственным братом. Страницы слиплись от крови, книга не раскрывается.

— У вас тут все книги такие… веселенькие?

— О да. Кто-то подбирает книги по астрологии, кто-то коллекционирует поэзию, а меня интересует темная сторона человеческой души. Кроме того, среди собрания есть книги, попавшие сюда за свою необычную историю, вроде этого томика сонетов. Или, например, «Слово богов» — с этой книгой в руках поднялся на эшафот Гектор Лишенный Дворянства, убийца короля Ригардо Непреклонного. Священная книга вместе с пожитками казненного досталась палачу, у которого впоследствии ее выкупил некий библиофил. Или вот, взгляните, вам как небоходу будет интересно… на шкафчике лежит, я вам посвечу. Экземпляр попал ко мне недавно, я еще не придумал, куда его поместить.

Чтобы не обидеть учтивого хозяина, Бенц раскрыл лежащий в круге света на низком шкафчике темно-бурый переплет. Внутри обнаружилась кипа листов, исписанных густо и четко. Дик скользнул глазами по верхнему, заинтересовался, перевернул две-три страницы — и мир вокруг перестал существовать для молодого капитана.

— Эта лоция, — рассказывал тем временем сеор Дэмиано, — приобретена мною у вдовы некоего Лодовико Тоцци, повешенного за контрабанду. Подозревали в контрабанде еще его отца, но старый лис был достаточно изворотлив, его так и не смогли прихватить на горячем. А молодой лисенок оказался простоват и неосторожен. К тому же есть такое понятие — самонадеянность, и Лодовико Тоцци… Ваша милость, вы меня не слушаете!

— Нет-нет, — отозвался Дик, продолжая листать лоцию. — Слушаю… вы про охоту на лис… свечу, пожалуйста, держите ниже…

Ответом было молчание.

Дик оторвал взгляд от записи про устье реки Тильды, вспомнил, где он находится, и неохотно закрыл переплет.

— Великолепная лоция! Ваша милость, неужели вы запрете ее среди этих… жизнеутверждающих книжек?

— Полагаю, капитан, вас сейчас должна занимать не судьба этой лоции, а ваша собственная. Вы помните, что сказал стражник? Он не посмел войти в мой дом без дозволения командира. Но утром здесь будет его десятник, он попросит разрешения осмотреть дом, и я не вижу причин, чтобы отказать ему.

— Я помню, ваша милость. Что ж, вы мне уже помогли. Я сейчас же покину ваш гостеприимный дом и к утру буду далеко отсюда.

— К утру, юноша, вы будете в городской тюрьме. Я уверен, что стражники не только приглядывают за входной дверью, но и догадались оставить кого-нибудь в Голубином проулке, так что прыгать из окна тоже не советую.

— А что советуете?

Сеор Дэмиано повыше поднял свечу. Тени шарахнулись прочь, словно пойманные за подслушиванием.

— Этот дом строился во времена императора Беневелио. Кровавые времена! Полубезумный император был игрушкой в руках интриганов. Две партии сменяли друг друга у власти. И каждая, встав возле трона, тут же принималась казнить и отправлять в ссылку своих противников. Потом Риэли Насмешница давала пинка главе партии-победительницы, власть переходила в руки их врагов, те немедленно начинали сводить счеты со своими гонителями. Раза четыре так менялось правление…

— Пять, — не удержался Дик.

Сеор Дэмиано свел брови, припоминая, а затем кивнул:

— Да, пять, если считать и тот раз, когда император неожиданно назначил первым министром дворцового истопника. Тот прожил всего три дня, но тоже успел кого-то казнить… Приятно видеть интерес к истории в столь молодом человеке. Я полагал, ваши сверстники интересуются только попойками да любовными похождениями. Ну, значит, ни к чему углубляться в подробности. Мой предок был горячим сторонником герцога диль Ганерры, а потому строил дом с расчетом на грядущие неприятности. Есть такое понятие: предусмотрительность. Вот, взгляните…

Сеор Дэмиано сунул руку за одну из полок и что-то без усилия потянул.

Одна из стенных панелей отошла в сторону, открыв дверь с прорезанным в ней окошечком, которое закрывала маленькая ставня.

— Этот тайник скрывал в своих стенах не одного из приверженцев партии диль Ганерры. — Хозяин распахнул дверь, открыв взору гостя помещение размером с чулан. К одной из стен приткнулся деревянный топчан.

— Конечно, в то время здесь были и подушки, и перина, и одеяло. Но даже тогда это местечко нельзя было назвать уютным. Вот, видите, в углу дыра? Это, прошу прощения, для отправления естественных надобностей.

— Жуткое место, — передернулся Дик. — Дверь изнутри открывается?

— Нет.

— Весело! Значит, если хозяина дома арестовывали, спрятанный беглец здесь сидел, пока не умирал от голода? Или пока его не съедали крысы…

— Крыс в доме нет, — серьезно ответил сеор Дэмиано. — Ни одной. А что касается остального, то отсюда идет ход в подвал соседнего дома.

Дик выразительно показал глазами на дыру в углу.

Сеор Дэмиано расхохотался.

— Нет, конечно же, нет!.. Видите, над топчаном выступает из кладки камень? Если его вынуть, за ним окажется ниша, а в ней — рычаг, открывающий вторую дверь. В соседнем доме жил когда-то тайный союзник моего предка. Сейчас дом принадлежит пекарю, который не подозревает о тайнах своего жилища. Он был бы весьма удивлен, обнаружив в своем подвале незваного гостя… Впрочем, я не знаю, действует ли механизм. Не могу даже сказать, когда в последний раз его пускали в ход.

Хозяин поднял свечу повыше, обозревая камень, заметно торчащий из кладки.

— Надо проверить, работает ли эта штука. До утра еще уйма времени. Может, мы ее хоть смазать попробуем? Капитан, вас не затруднит вынуть камень? А я вам посвечу.

Дик не без опаски встал на топчан (не рассыпались бы в труху старые деревяшки!) и обеими руками потянул на себя камень. Тот держался как влитой.

Внезапно за его спиной хлопнула дверь, все объяла темнота.

— Эй, — заорал Дик, — что за шутки?

Он спрыгнул на пол, всем телом ударил в дверь… только плечо ушиб!

Приоткрылось окошечко, пропустив тонкую полоску света.

— Прошу меня простить, — раздался все такой же учтивый голос сеора Дэмиано. — Вам, капитан, придется задержаться здесь.

Дик понял, что одна крыса в доме все-таки была. Двуногая.

— А сразу меня сдать стражникам нельзя было? Спектакль дурацкий понадобился? — Отчаяние перехватило горло юноши.

— Никаких стражников. Я намерен сделать вам, капитан, деловое предложение. Оно для вас крайне невыгодно, вы наверняка откажетесь. Предвидя это, я решил подержать вас в тайнике без еды и воды до тех пор, пока не станете сговорчивее.

Оконце захлопнулось, но тут же снова приоткрылось.

— Да, забыл сказать… Если вам, ваша милость, захочется кричать во весь голос — вы кричите, не стесняйтесь. Уверяю вас, вы никого не побеспокоите, здесь толстые каменные стены.

Темнота. Щелчок засова на оконце.

— «Есть такое понятие — гостеприимство», — зло передразнил Бенц сеора Дэмиано. — Есть такое понятие — дерьмо!

* * *

Это было ужасно — чувствовать себя мышью, которую на каменном полу накрыли железным ведром.

Дик на ощупь изучил каждый уголок темницы, каждый камень стены. Нашел щели, через которые в тайник попадал воздух, и пробовал в них орать, надеясь, что услышат на улице. Он и стражников уже не боялся. Но даже стражники не пришли на выручку.

Когда сеор Дэмиано в первый раз пришел навестить гостя, Дик облаял его со всем пылом и эрудицией девятнадцати лет. Хозяин в ответ не сказал худого слова, пожелал гостю скорее образумиться и закрыл окошко. А Дик обозвал себя дураком.

В очередной раз обшарив стены тайника, Бенц понял, что он не дурак даже, а идиот. Если из плена можно вырваться только с помощью этой учтивой сволочи, то надо со сволочью хотя бы поговорить.

Сколько времени прошло со второго визита сеора Дэмиано, Бенц не знал. Годы. Века. Даже в щели не проникал свет, а по степени жажды ничего нельзя было определить. Жажда появилась в тот самый миг, когда коварный хозяин произнес: «Без еды и воды…» И больше уже не исчезала.

Поэтому второй раз сеор Дэмиано был встречен не бранью, а хмурым вопросом:

— Ну, что там за предложение?

Сеор Дэмиано не позволил себе злорадствовать и сразу изложил суть дела.

Оказывается, он возжелал бессмертия. Разумеется, полностью бессмертен только Эн Изначальный, даже созданных им богов когда-нибудь ждет смерть. Поэтому сеор Дэмиано, скромный в своих желаниях, намерен всего-навсего продлить свою жизнь, здоровую и бодрую, до предельно возможного срока. На сколько он выглядит?.. Ах, на сорок? Так вот, ему семьдесят три. Скоро придется перебраться в другой город, а то соседи косятся: с чего это книготорговец не стареет?

А добился он этого тем, что пошел на сделку с демоном. Не тайна, что каждый демон страстно мечтает вселиться в человеческое тело. Но для этого человек должен дать согласие, а угрожать ему или иначе его принуждать демон не может. И он, сеор Дэмиано, заключил письменный договор с демоном. Раз в пять лет он обязуется доставить демону добровольца. Ему-то, сеору Дэмиано, никакие глупые правила не запрещают… э-э… принуждать и угрожать. А за то ему причитаются очередные пять лет здоровья.

Дик воздержался от брани и выдохнул пересохшим ртом одно слово:

— Нет.

Сеор Дэмиано не удивился и не рассердился:

— Зря. Право слово, зря. Смерть от голода и жажды — это так страшно! Мне тяжело думать о муках, которые вас ждут. А согласие даст вам еще несколько лет жизни. Вы ведь не умрете! Вы по-прежнему будете видеть, слышать, ощущать все вокруг. Правда, управлять своим телом вы уже не сможете, но такая ли это высокая плата за жизнь? Соглашайтесь, ваша милость, соглашайтесь!

В ответ из темноты донеслось беспомощное, несчастное:

— Я… можно мне подумать?

— Конечно, можно. Только не тяните, зачем вам зря мучиться!

Окошечко закрылось.

Дик растянулся на топчане, закинул руки за голову и жестко улыбнулся в темноту. Он не собирался сдаваться, но обдумать и впрямь нужно было многое.

Предложение принять придется, не подыхать же в мышеловке! Пусть его выпустят, а там он возьмет назад любые обещания и клятвы. И совесть Бенца не упрекнет.

Но сначала надо вспомнить все, что он читал о демонах.

Кто они такие — об этом авторы спорят до хрипоты, причем каждый несет свое. Хорошо, допустим, демоны — это разумные сгустки магической силы, как уверяет тот джермиец… ну, как его?.. а, ладно! Сейчас важнее привычки демонов.

Каждый демон мечтает заполучить человеческое тело, тут споров нет. Все ученые согласны, что для демонов возможность видеть глазами человека, слышать его ушами, жить его ощущениями — высшее наслаждение. Как для голодного еда, а для пьяницы вино.

Тот, в кого вселился демон, живет недолго, года три. Потом умирает, а его «постоялец» отправляется искать нового дурака, который даст согласие.

Причем мерзавец Дэмиано правильно сказал: согласие силой демоны не вырывают. Какой-то кодекс у них… или устав, или закон, или пес знает что…

Вспомнить, вспомнить все, до последней крошки… Демоны могучи, но разрушение дается им легче, чем созидание. В человеческом теле теряют большую часть силы, но все же остаются чародеями… Да, очень важно: они не лгут! Могут утаивать правду или высказываться двусмысленно, но прямой лжи не произносят.

Не любят серебра. Оно причиняет им мучения, но не убивает. У Дика на шляпе серебряная пряжка. Попробовать, что ли, запустить в демона шляпой?..

Обряд вселения демона в тело человека происходит так: демон, называя человека по имени, спрашивает, впустит ли тот его. Человек отвечает: «Да…» Простенько этак, без заклинаний на древних языках, без кровавых жертвоприношений… Ах да, бедняге человеку еще полагается исполнение желания — простого, разумного и скромного. Интересно, что демон считает разумным и скромным желанием?.. Впрочем, до этого вряд ли дойдет, Дик постарается удрать.

Что еще?

Все ученые согласны с тем, что демоны не читают человеческие мысли и не улавливают чувства. Что ж, и на том спасибо!

Демоны отличают правду от лжи, но не так уж искусно. Их можно обмануть.

А вот это и вовсе славно!

Что ж, поглядим, кто кого… И скорее бы возвращался этот бессмертный, а то сухой язык обдирает рот, как напильник.

* * *

После полной темноты свет мучил глаза. Дик остановился, опираясь плечом на стену, и жадно глотал воздух. Только сейчас он понял, какая неимоверная духота стояла в тайнике.

— Пойдемте, ваша милость, нас ждут в моем кабинете. — Сеор Дэмиано старался скрыть раздражение, но это ему плохо удавалось.

— У меня голова кружится! — отозвался Дик тоном барышни, перегревшейся на солнце.

Еще в темнице он решил, что будет изображать бессилие и упадок духа. Но он не ожидал, что голова действительно закружится, а пол предательски закачается под ногами.

— Тут пройти-то — коротенький коридор! — укорил его сеор Дэмиано.

Дик ни на минуту не забывал, что у старого негодяя пистолет. На таком расстоянии не промахнулась бы даже пятилетняя девчонка.

Но торчать в коридоре до старости Бенцу никто бы не позволил, а потому он пополз вдоль стены, не отводя от нее руки и всячески показывая свою слабость. Коридор и впрямь оказался коротким и закончился пыльной темно-зеленой портьерой, занавешивавшей вход в кабинет.

Вот тут Дику стало страшно — насквозь, до потрохов, до позвоночника. Даже в темнице он испытывал скорее гнев, чем отчаяние. Но здесь…

Вот сейчас портьера откинется — и что-то темное, чудовищное поглотит его…

Дик остановился. Отдернуть портьеру было свыше его сил.

— Ну, в чем дело?! — не удержался сеор Дэмиано и сделал несколько шагов вперед.

Что он хотел сделать? Поддержать пленника или втолкнуть его в кабинет? Этого Дик не узнал.

Лысый мерзавец подошел слишком близко? Ну, так сам и дурак!

Вцепившись в толстую пыльную ткань, Дик со всех сил рванул ее.

Упавшая портьера хлестнула сэра Дэмиано по лицу, накрыла его с головой, а сорвавшийся вместе с нею карниз добавил хозяину по макушке.

Хозяин забарахтался, выпутываясь из ткани. Пистолет он уронил.

А Дик рванулся прочь…

Именно рванулся, но не побежал.

Ноги на миг налились свинцовой тяжестью и словно приросли к полу. Но это ощущение почти сразу прошло, и Дик зашагал в дверной проем, который только что прикрывала штора.

Это было жутко и нелепо: собственные ноги, не повинуясь юноше, несли его куда-то. Перед глазами поплыл туман, накатила тошнота.

«Я сплю, — вяло подумал Дик, — мне это снится…»

Он почувствовал, что опускается на какое-то сиденье… и тут все разом изменилось. Желудок перестал завязываться в узел, голова прекратила кружиться, а главное — зрение прояснилось, словно не было тех жутких дней во мраке.

Теперь юноша до мельчайших подробностей видел скромно обставленный кабинет: дубовый стол, два стула (на одном из которых он сидел) и полки с книгами вдоль стен.

А прямо перед Диком зависло полупрозрачное облачко, в котором посверкивали золотистые искры.

Дик попытался пошевелить ногами. Не получилось: ноги были словно парализованы. Дик поднял руку, потер лоб. Рука подчинилась привычно и легко.

Вошел сеор Дэмиано, злобно зыркнул глазами на пленника, но ничего не сказал. Подошел к столу, швырнул на него пистолет. Достал из-за книг два мешочка, развязал их. Дику было видно, что один из мешочков с пулями, в другой — с порохом.

Хозяин дома угрюмо принялся заряжать пистолет (из которого, наверное, высыпался порох, когда негодяй его уронил).

Через мгновение Дику стало не до лысой сволочи с его пистолетом.

Раздался голос — странный, словно обволакивающий пленника со всех сторон. Голос был негромким, задумчивым, без тени враждебности:

— Вы так молоды… Право, мне даже вас жаль. Но я не могу отказаться от того, что начал. Поверьте, это свыше моих сил.

«Ну да, — гневно подумал Дик, — такой хорошенький теленочек, так жаль его забивать на мясо, но жрать-то хочется…»

Некоторое время царило напряженное молчание. А потом правая рука Дика сама собой поднялась, сняла с головы шляпу и отшвырнула в дальний угол.

Серебряная пряжка, последнее оружие…

— Вот так лучше. — В голосе не было злорадства. — А теперь…

Руки Дика поднялись перед грудью, сомкнулись — и в них оказался стеклянный кувшин с водой. С чудесной, желанной водой, прохладу которой ладони ощущали сквозь стекло.

Пленник замер, борясь с желанием припасть к кувшину.

— Не надо бояться, — приветливо успокоил голос. — Это вода, просто вода.

«Демоны не лгут», — напомнил себе Дики поднес кувшин к губам, не сразу заметив, что снова владеет руками.

И руки, вернувшись под хозяйскую волю, не просто тряслись — ходили ходуном. Дик облил водой грудь, а потом уронил кувшин. Тот упал на светлый мягкий ковер.

«Жаль, — подумал Бенц, — славно было бы запустить им в лысую башку этого предателя!»

Но подумал вяло, без ненависти. Острое наслаждение от воды, утолившей жажду, ненадолго отодвинуло прочь ужас того, что с ним собирались сделать.

— Ну что, приступим? — мягко спросил демон.

— Еще чего! — возмутился Дик, опомнившись.

Это были первые слова, которые пленник произнес в кабинете. Они прозвучали хрипло и грубо.

— Молодой человек, — строго обратился к нему хозяин дома, — вы же не станете позорить меня перед гостем своим недостойным поведением? Вы же знаете, что у меня есть способы заставить вас сдержать обещание.

— А нечего из меня барана делать! — отрезал Дик, чувствуя, как возвращаются самообладание и прежний голос. — Мне положено последнее желание, разве нет? Разумное и скромное!

Демон помолчал несколько мгновений — и вдруг разразился громким смехом:

— Вы очень смелый молодой человек! Вы меня не боитесь!

— Счастлив, что могу вернуть вам комплимент, — нахально отозвался Бенц. — Вы тоже очень смелое… существо. Вы меня не боитесь!

Ответом была новая волна смеха.

— Что ж, — успокаиваясь, сказал демон, — будем соблюдать правила. Чего же вы хотите?

— Серьезный вопрос, — изобразил Дик раздумье. — Последнее желание… не прогадать бы! А что просили мои предшественники, если не секрет?

— Ну, какие у нас теперь друг от друга секреты? Почти все просили денег для кого-то из близких людей. Один потребовал вылечить его дочь. Кстати, приняв его облик, я заботился о девочке. Это было так занятно — чувствовать себя отцом! А другой, — голос демона повеселел, — высказал желание дать сеору Дэмиано в морду. Это не мои слова, а его.

— Светлая мысль, — признал Дик. — И на чем вы договорились?

— Я признал это желание скромным и разумным, — твердо ответил демон.

Лицо сеора Дэмиано исказилось гримасой досады.

«А союзнички-то друг друга не любят», — отметил Дик и тут же этим открытием воспользовался:

— А наш учтивый хозяин предупредил вас, что подсовывает гнилой товар?

— То есть?

— Я объявлен государственным преступником, меня ловят по всей столице. Вам будет не скучно.

Сеор Дэмиано выдохнул сквозь сжатые зубы короткое ругательство. Дик с удовлетворением увидел, что лысина предателя покрылась крупными каплями пота.

— Нет, — после короткого молчания ответил демон. — Не предупредил. Но вы правы, юноша: мне будет не скучно. Здешние власти еще не знают, что это такое — ловить чародея… Так назовите свое желание.

Дик поколебался (идея насчет мордобоя была заманчивой), но все же сказал то, что придумал заранее:

— Хочу мою шпагу.

— Шпагу? — не понял демон. — Зачем?

— А чтоб была. Это фамильная вещь, она очень дорога мне. Шпага осталась в доме, где я снимал комнату. Если она окажется под рукой, мне проще будет… принять решение.

— Украшена ли шпага серебром?

— Нет, это простое оружие. Оно ценно только своим боевым прошлым.

— Ну, хорошо… Где вы жили?

— В переулке Хромого Коня, в доме под зеленой крышей, в мансарде у перчаточника Гаспара Винди.

— Подождите, я сейчас…

Дик затеял этот балаган в надежде обрести свободу, когда демон отлучится. Увы! Облачко слегка потемнело — и тут же к ногам пленника на ковер упала шпага. Та самая, дядина. Бенц дернулся ее поднять, но не смог нагнуться.

— Приступим же! — нетерпеливо воскликнул демон. — Как ваше имя?

— Эжен Флавуа, — быстро ответил Дик.

— Ложь! — возмутился хозяин дома. — Это не дворянское имя! У него капитанский шнур, а в небоходную академию не принимают простолюдинов.

— Правильно ли я понял, — осведомился демон, — что вы, сеор Дэмиано, даже не озаботились узнать, как зовут претендента?

Дик положил руку на пояс, прикрывая бархатный мешочек. Сделал он это намеренно неловко — и тут же убедился, что жест замечен.

— Что там у него? — резко спросил демон.

— Мне взглянуть? — опасливо покосился на пленника хозяин дома.

— Конечно. Если молодой человек поведет себя неразумно, я его придержу.

Дик с самым несчастным видом позволил снять мешочек с пояса. Сеор Дэмиано поднял перед собой обнаруженный в мешочке диплом с сургучной печатью на золотом шнуре и торжественно зачитал его вслух.

— Печать не сомните! — вырвалось у Дика.

— Да-да, с печатью поаккуратнее, — деловито откликнулся демон. — Диплом мне еще пригодится.

— Собираетесь капитанствовать? — удивился Дик. — А как насчет знаний?

— Воспользуюсь вашими, — коротко объяснил демон, и Дик заткнулся.

«Риэли, небесная циркачка, — взмолился он про себя, — не дай пропасть, Шутница, ведь не смешно же!»

Облако поднялось выше, золотые искры завертелись в бешеной пляске. Потянуло холодом.

Дик понял, что разговоры закончились.

— Донатус, позволишь ли ты мне войти? — спросил мягкий, но властный голос.

Сеор Дэмиано подвинул руку по столу — ближе к рукояти пистолета.

— Да, — выдохнул пленник. Рот снова пересох, словно Дик и не пил воду.

Облако обволокло его, обдало холодом. Дику показалось, что он растворяется в мерцающем морозном тумане.

«Я три года был Донатусом, — в ужасе подумал юноша. — Я привык отзываться на это имя… и сейчас отзовусь, откроюсь… но я же Дик, Дик, Дик! Это имя дал мне дед… самое короткое…»

Облако шарахнулось прочь.

— Не понимаю… — В голосе демона звучало смятение. — Я не могу… он не пускает…

— Что за фокусы, молодой человек? — злобно каркнул сеор Дэмиано. Похоже, горло у него тоже пересохло.

Дик сумел скрыть ликование и предложил коварно:

— Может, попробовать полным именем?

— Донатус деу Вильмготериан, — вопросил демон, — дозволишь ли ты мне войти?

Дик и сам не знал, что он сейчас испытывает — страх или азарт. Но он понял, каким оружием надо отбивать атаку.

— Да, — произнес он побелевшими губами.

Мороз навалился так, словно Дика с головой сунули в сугроб. И этот сугроб шевелился, мягко, но настойчиво толкаясь в сознание Дика.

А юноша мысленно отстранял от себя все, что было связано с самозванством.

«Мало ли кто как меня называл! Дядя звал демоненком… нет, это сейчас не надо, это я зря вспомнил. Я Дик Бенц, сын Миранды Бенц, и не родня я никаким баронам!»

Облако отпрянуло от Дика, словно отнесенное прочь порывом ветра.

— Убью… — негромко посулил сеор Дэмиано.

— Как он сопротивляется!.. — потрясенно бормотал демон. — Как же он сопротивляется! Я словно бьюсь о крепостную стену. Попытаюсь еще раз.

Лютая стужа сковала Дика, пронизала до костей.

— Барон Донатус деу Вильмготериан, позволит ли ваша милость мне войти?

— Да! — выдохнул Бенц.

«Вот барона и спрашивай! — с веселой яростью добавил он про себя. — Я — сын актрисы, и фамилия у меня материнская. Вы к барону? Он тут не проживает, не топчитесь зря…»

Вокруг бился ураган золотых искр. Откуда-то донесся слабый рокот, словно вдали шумело море. Холод держал Дика в незримых кандалах. Воля таяла, решимость гасла.

«Чувствует ли сейчас что-нибудь настоящий барон?» — отстраненно подумал юноша.

И тут свирепый холод разом исчез.

Дик захлопал глазами.

Нет, он не чувствовал себя человеком, который вошел с мороза в теплую комнату. Не покалывало иголочками онемевшую кожу, не горели щеки. Просто пропало ощущение, будто Бенц заживо вмерз в льдину.

Облако отплыло в сторону, опустилось к самому полу — и осело, растеклось по ковру, словно весенний подтаявший сугроб.

Но в гневном, жестком голосе демона не было даже тени слабости:

— Дэмиано, это и называется исполнением договора? Ты поклялся приводить добычу, которую я смогу получить. А иначе я имею право вселиться в тебя!

Бледный, страшнее покойника, сеор Дэмиано не ответил. Он взял мешочки с пулями и порохом и, повернувшись к полке, начал пристраивать их на месте, за книгами.

— Ты меня слышишь?! — голос демона звучал по-человечески сварливо. — Ты собираешься исполнять свое обещание? Я…

Демон не закончил фразу.

Сверху что-то рухнуло. Облаком взвилась побелка. Дик закашлялся.

И тут же по слуху, по душе, по нервам ударил вой, полный боли и отчаяния.

На ковре билась жесткая сеть, вся в побелке. Она тряслась, она вздымалась пузырем, из-под нее несся вой.

«Серебро! — потрясенно понял Дик. — Серебряная сеть!»

Сеор Дэмиано пал на четвереньки и пополз вокруг упавшей с потолка сети. Он подтыкал ее края под бьющегося демона, как заботливая мать подтыкает одеяльце под ребенка.

— Я знал… — бормотал он бессвязно, — я готовился… я…

Он вскочил на ноги, метнулся к столу, схватил большую бутыль чернил и вновь пополз по ковру вокруг пленника. Зубами выдернул пробку, плеснул чернил на руку и пальцами принялся выводить на светлой шерсти ковра причудливые знаки.

— Я готовился!.. — визгливо выкрикивал он. — Я ждал!.. Рано или поздно… во всех комнатах, под слоем побелки… и шнур! Будешь тут сидеть… пока…

Дик поднялся со стула — и даже не заметил, что ноги его послушались. Он не сделал попытки бежать, завороженно глядя, как под измазанными руками сеора Дэмиано возникал круг чародейных письмен.

— Думал, сможешь меня взять? — вопил хозяин. — Я нашел в книгах… я узнал…

Круг замкнулся. Но сеор Дэмиано продолжал стоять на четвереньках. Полупустая бутыль чернил завершала ряд темных каракулей, как точка завершает фразу.

Демон бился и выл. А его враг, успокаиваясь, старался восстановить дыхание.

— Попался, тварь колдовская? — выговорил он наконец с тяжелой злобой. — Долго я об этом мечтал. Буду держать тебя в круге, пока не согласишься переписать договор…

Сеор Дэмиано закашлялся: наглотался побелки. Но даже сквозь кашель закончил:

— Будешь… служить мне… как раб…

Демон на мгновение затих, а потом разразился таким ревом, что содрогнулись стены.

— Не будешь, да? — издевательски процедил сеор Дэмиано. — Так трепыхайся, мучайся. Растворишь эту сетку — я другую принесу.

Бенц сверху вниз глянул на сеора Дэмиано. Тот, стоя на четвереньках, похож был на жуткого паука. Лысина блестела, испачканные в чернилах пальцы нервно елозили по засыпанному побелкой ковру. Черные знаки казались решеткой, и книготорговец глядел сквозь эту решетку, словно видел за нею зверя.

Дик вспомнил, как был пленником этого мерзавца. А если бы стены его темницы были раскаленными и мучили его каждое мгновение?..

Тут крики демона оборвались. И в невыносимой тишине раздался стон. Тихий, полный муки и такой человеческий, что Дик не выдержал.

Со всего маху он двинул ногой по мерзкому существу — там, внизу. Угодил в бок, да так крепко, что хозяин взвыл и опрокинулся на бок.

А Дик, даже не подумав, опасно ли совать руку в колдовской круг, нагнулся и схватил край сети. Он ожидал, что серебро будет раскаленным, но металл оледенил пальцы. Дик выдернул сеть из круга и отшвырнул прочь.

— Что ты делаешь?! — в гневе и ужасе возопил сеор Дэмиано.

Он поднялся на ноги и кинулся мимо Дика к столу.

Пистолет!

Бенц, разгибаясь, повернулся, чтобы перехватить врага, — и ненароком задел ногой бутыль с чернилами. Та опрокинулась.

Остатки черной жидкости выплеснулись на ковер, залив два извилистых знака.

— Не-ет! — закричал в панике сеор Дэмиано. — Что ты натворил, идиот!

Он схватил со стола пистолет, направил его на Дика…

И застыл.

Над чернильной кляксой поползла струйка грязно-серого тумана. Она скользнула меж Диком и хозяином дома. Те глядели, словно завороженные, как растет в воздухе тяжелый, плотный, пульсирующий ком — точно дым из трубы.

Демону тяжело дался короткий плен. Искры были уже не золотистыми, а красными, они дергались в такт содроганиям облака.

Зазвучал голос, беспощадный, как время:

— Дэмиано диль Рокреди, позволишь ли ты мне войти?

— Нет! — завопил хозяин. — Нельзя, нет!

— Дэмиано диль Рокреди, ты скрепил свое согласие письменным договором, и в силу этого договора я — вхожу!

И разом исчезло дымное, грязное облако в воздухе.

Сеор Дэмиано озадаченно посмотрел на пистолет в своих руках. Небрежно бросил его на стол. Закинул руки за голову и молодо, ликующе рассмеялся.

«Ходу отсюда, ходу…» — подумал Бенц.

Он нагнулся за шпагой — и этим движением привлек внимание демона.

— На кого мы оба сейчас похожи… — счастливым голосом сказал тот.

— На двух сумасшедших, которые вырядились снеговиками, — хмуро отозвался Дик, глядя на свой камзол, некогда бывший черным, а теперь густо покрытый побелкой.

Внезапно демон посерьезнел.

— Юноша, — спросил он негромко, — зачем вы это сделали? Почему выпустили меня?

Бенц хотел честно признаться, что чернила он разлил случайно. Но у него хватило осторожности промолчать и лишь сделать рукой неопределенный жест.

— Вы даже не подумали, — так же тихо продолжил демон, — что мне ни к чему свидетели моего превращения…

Дик так устал от нервотрепки, что не стал отвечать. Просто тряхнул шпагой так, что ножны отлетели в сторону, и без предисловий сделал выпад, целясь демону в грудь.

Тот увернулся с молодым проворством и легко перемахнул через стол, опершись рукой о столешницу.

— Ну-ну, юноша! — воскликнул он, повеселев. — Не заставляйте меня прибегнуть к волшебству… или швырнуть в вас вот этим канделябром!

— Еще попробуйте попасть… — негромко буркнул Дик. Но шпагу все же опустил.

— У демонов с благодарностью слабовато, — признал его собеседник. — А вот со справедливостью все в порядке. Убить вас сейчас мне было бы полезно, но неприятно. Предпочитаю оплачивать свои долги.

Из сказанного Дик понял главное: драки не будет. Он подобрал ножны и, возвращая в них шпагу, спросил:

— Что ж слуги-то на шум не сбежались?

Демон, который не раз бывал тут раньше, ответил:

— Слуг в доме нет с того самого года, как в Иллии отменили рабство. Никто не нанимается сюда. Боятся. Раз в неделю приходят две пожилые женщины, делают уборку.

— Вот они в свой следующий приход обрадуются! — Дик широким жестом обвел разгромленный кабинет.

— Совру им что-нибудь… Жаль, что нам никто не поможет привести себя в порядок. Сейчас спрошу у Дэмиано, где у него лежит одежная щетка.

— Значит, он не умер? — вскинулся Дик.

— Живехонек. Нас слышит, только в беседу вступить не может. Если хотите ему что-то сказать — пожалуйста.

Сказать Бенцу хотелось многое. Злые, мстительные фразы так и кипели в горле. Дик открыл рот… и сразу его закрыл. Сейчас выяснять отношения с бывшим книготорговцем — все равно что избивать параличного.

— Я ему желаю терпения, — угрюмо бросил Дик. — Так что насчет одежной щетки?

— Юноша, — удивился демон, — вам даже не интересно, чем я собираюсь отблагодарить вас?

— Да ничего мне не надо… — Бенц подобрал свою шляпу и принялся поправлять покосившееся орлиное перо.

Дик не скромничал. Он действительно не хотел никаких подарков от нового знакомого. Кто их знает, этих демонов…

Тот, кто стал сеором Дэмиано, поднял руку, пошевелил пальцами — и по кабинету рассыпался звон колокольчиков.

— Что еще за представление? — насторожился Дик.

— Я дарю вам, юноша, три сна. Это особые сны, они не похожи на те, что приходят каждую ночь. Вы узнаете их, когда увидите, ошибиться будет нельзя…

— Эй, не надо мне никаких снов! — встревожился Бенц. — Уж если хотите меня отблагодарить, лучше позвольте взять на память кое-что из книжного собрания.

— В этом хламе есть что-то ценное? — изумился демон. — Да берите, пожалуйста! Но сны уже подарены, я их забрать назад не смогу.

И добавил, не удержавшись, с мальчишеской интонацией:

— Но как же, как вы могли противостоять мне?!

— С детства упражнял силу воли! — соврал Бенц.

* * *

Дик нежно погладил кончиками пальцев темно-бурый переплет.

Правильно он тогда поступил. Слова демона про какие-то сны оказались болтовней. А лоция — вот она…

— Я же сказал, что ты будешь летать! — шепнул он нежно.

Лоция не ответила.

Бенц вздохнул. Еще неизвестно, будет ли она летать… и сам Дик, и его команда…

Эх, где достать двенадцать коронетов?

Заботы и тревоги разом обрушились на молодого капитана, сдавили горло, навалились на плечи.

Как же он устал!

А ведь есть в Порт-о-Ранго дом, где Бенц может забыть всю круговерть. Дом, где его поприветствует добрый, нежный голосок. Где маленькая ручка, скользнув по лицу Дика, смахнет все горести и подарит надежду…

Скорее туда, скорее!..

Убирая лоцию в сундучок, Дик улыбался…

3

Сиди да шей, смотри в окошко,

Людей повсюду гонит труд,

А те, кому трудней немножко,

Те песни длинные поют.

А. Блок

Окажись в этой скромной, но чистенькой комнате художник, он бы пришел в восторг от очаровательного сюжета: три хорошенькие девичьи головки — русая, рыжая и черноволосая — озабоченно склонились над стоящей на подоконнике клеткой, в которой сидел нахохлившийся чижик.

— Может, съел что-то не то?

— Что «не то»? Как сказал продавец: овес и конопляное семя.

— А если он другое что нашел?

— Ой, ну, ты дуреха! Он что, слетал в «Развеселую пляску» и там наклюкался? Что он в клетке мог найти?

— Девочки, какой он грустный… как его жалко…

И тут в разговор ворвалось бодрое замечание:

— Да облопался он конопляным семенем, ваш орел!

Все три хозяйки «орла» разом обернулись к двери, где на пороге, ухмыляясь, стоял Дик Бенц.

Русоволосая Кэти всплеснула руками, зарделась. Но подруги, с которыми молоденькая швея делила этот крошечный домик, отнюдь не пришли в восторг от появления Бенца, которого считали легкомысленным бродягой. Сам и медяка не стоит — а вскружил голову бедняжке Кэти!

— Сударь, — недовольно сказала джермийка Марта, поправляя рыжую корону-косу, — вас в детстве учили, что надо стучаться, прежде чем войти?

Дик сорвал с головы шляпу и торжественно раскланялся перед Мартой, как перед королевой, махнув шляпой у подола ее платья по чистому дощатому полу:

— Сударыня, если вы не простите мою невоспитанность, мне придется в отчаянии удалиться в Хэдданские горы, жить в медвежьей берлоге и питаться сосновой корой.

— Эти вечные дурацкие шуточки… — начала было Марта, отнюдь не растроганная. Но Росита, смуглая востроглазая спандийка, перебила подругу:

— Ой, Марта, ну, что ты всегда… Он же про чижика что-то говорил! Сударь, вы раньше держали чижиков? Вы знаете, отчего они болеют?

Чижиков Дик не держал. Но друг его детства Жанно Свистун, сын метельщика, промышлял ловлей птиц, обучением их разным мелодиям и продажей барышням и дамам. От Жанно Дик наслушался всякой всячины о повадках птиц, а потому ответил уверенно:

— Для чижей конопляное семя — еда полезная, но уж больно сытная. Держать чижа на конопляном семени — все равно что вас, барышни, кормить только жирным мясом.

— Фу! — дружно, в один голос отозвались девушки.

Дик скрыл усмешку.

Наверняка любая из этих милых швей с удовольствием смолотила бы миску каши с жирной мясной подливкой или бутерброд с ароматной джермийской колбасой. Но признаться в этом в присутствии мужчины было немыслимо. Перед мужским взором девицы всех сословий (ну, кроме крестьянок) стремились предстать воздушными созданиями, которые разве что яблочко рассеянно пожуют или конфетку скушают.

— Сколько в день корму ему даете? — строго спросил Дик.

— Сколько он захочет! — гордо ответила Росита. — Мы следим, чтобы кормушка была доверху полна.

— Поздравляю. Обкормили птицу. Ему в день надо еды — маленькую ложку. И дали б вы ему морковки…

— Что? — хором изумились три швеи.

— Морковки. Натрите на терке и смешайте с сухарной крошкой. Вареное яйцо еще…

— Это можно… — задумчиво сдвинула Марта широкие рыжеватые брови.

— А почему он не пьет? — спросила Росита строго, словно это Бенц подучил чижика привередничать.

— Как — не пьет?

— А так. Мы ему старую солонку с водой поставили, так он ее опрокидывает!

— А! — осенило Дика. — Это он купаться хочет! Поставьте блюдце с водой — увидите, как он развеселится.

Три владелицы чижа принялись негромко совещаться. Росита припомнила, как воробьи весной купаются в лужах. Кэти горячо заявила, что их замечательный чижик не должен жить хуже какого-то бездомного воробья.

— Блюдце? Это прямо сейчас можно устроить! — загорелась Марта.

— Потом, — с нажимом сказала ей Росита. Схватила со стула пеструю мантилью, набросила на голову и плечи, быстро глянула в зеркало. — Надо за морковкой сбегать. Пошли, вместе купим.

Марта покосилась на Бенца.

— Вместе? Ну, пошли, тебе же одной целую морковку не донести.

Вышла в соседнюю комнату, сразу же вернулась с платком. Набросила его на плечи, по-джермийски завязала узлом на груди.

Дик склонился над клеткой, чтобы скрыть усмешку. Да, подруги могут не одобрять выбор Кэти, но у них есть правило: если к одной из них приходит приятель — две другие тут же выметаются…

И обе исчезли, оставив Дика и Кэти вдвоем.

Бенц положил шляпу на стол, сел на табурет и с удовольствием огляделся. Ему нравилась чистенькая, уютная комнатка с занавесками в цветочек, со столом, покрытым синей скатертью, с длинной портьерой, закрывающей вход в соседнюю комнату, где, как было известно Бенцу, стояли кровати трех швеек, вместе снимавших домик.

А какой переполох поднялся в этом гнездышке, свитом тремя птичками, когда Кэти привела сюда бродягу — голодного, измученного, собравшего на камзол и сапоги пыль и грязь с дорог двух стран… Марта, помнится, грозила выгнать его кочергой. Но тихая скромница Кэти, обычно во всем уступавшая решительной подруге, встала стеной на защиту Бенца, выдержала все упреки и добилась-таки для Дика разрешения пару дней пожить на чердаке.

Юноша усмехнулся, вспомнив, как сидел наверху, на старом соломенном матрасе, завернувшись в простыню, пока Кэти на заднем дворике стирала его многострадальную одежду…

Какая же она все-таки прелесть, его Кэти! Не принялась разводить упреки: мол, несколько дней не заглядывал, забыл совсем… Улыбнулась и спросила:

— Есть хочешь? Вон как с лица спал, одни глаза остались. Доведут тебя эти игорные дома…

Дик торжественно заверил девушку, что в игорные дома он уже дней десять как ни ногой. А вот поесть сегодня он и впрямь забыл, замотался.

Кэти сбегала на кухню, принесла кувшин с молоком, кружку и лепешку и, сев напротив Дика, с нежностью глядела, как он расправляется с угощением.

— Ждала меня? — ласково спросил Дик, оторвавшись от еды.

— Конечно, — улыбнулась она. — Когда мы садились работать, я всегда устраивалась так, чтобы видно было улицу и калитку. Шью-шью, да и взгляну…

Бенц нечаянно задел под столом ногой одну из корзин с материей и кружевами, ожидающих своих работящих хозяюшек, и вспомнил картину, врезавшуюся ему в сердце: три девушки, собравшись за столом, шьют и хором негромко напевают печальную старинную балладу…

Дик допил молоко, дожевал последний кусок лепешки и с напускной небрежностью сказал то, о чем ему хотелось прокричать на всю улицу:

— А я шхуну купил. Будет называться «Миранда».

Как просияла Кэти! Как вскочила на ноги, забила в ладоши! Как закачались вьющиеся русые локоны у висков!

«Ах ты, чижик…» — умилился Бенц. Он чувствовал себя вознагражденным за все хлопоты, переживания и опасности.

А Кэти, от души порадовавшись, вдруг разом загрустила:

— Теперь ты улетишь? Скоро? Надолго?

— Это если еще улечу… — вырвалось у Дика.

Он не хотел расстраивать Кэти своими невзгодами: все равно ведь помочь не сможет, так зачем ей печалиться? Но было поздно: серые глаза распахнулись удивленно и испуганно — и Дик поневоле выложил все…

Ну, почти все. Про эдона Манвела и мошенничество при покупке шхуны все-таки язык не повернулся поведать. А вот про свою нищету, срочный груз и залог — рассказал.

Кэти посерьезнела. Подперла кулачком круглый подбородок:

— А в долг взять?

— Солнышко, да я бы на каждый коронет по четыре делера на возврат добавил. Но кто же мне их даст?

— У меня есть пятнадцать делеров, — сказала Кэти задумчиво.

— Милая, не выручат меня пятнадцать делеров.

Кэти строго взглянула на него — мол, не мешай! — и продолжила:

— У Марты — двадцать два, у Роситы — восемь, она плохо копить умеет, тратит на ленточки-платочки. Здесь все девушки на что-то копят… ну, почти все — на приданое…

Тут Кэти сбросила задумчивость и загорелась:

— Пойдем! Пойдем скорее!.. Ох, да что ж это я — чуть без платка на улицу не выскочила!

— И куда это мы пойдем? — раздосадовано спросил Дик, который рассчитывал на нежное свидание.

— Ты — куда хочешь, — твердо ответила Кэти, повязывая платок. — А я — по соседкам. Посмотрю, сколько получится у них занять.

Кэти редко бывала в решительном настроении, но в такие минуты с нею не спорила даже Марта. И Дик сдался. Пошел следом, постоял, глядя, как она быстрыми, сердитыми движениями вешает на дверь замок и поворачивает в нем ключ.

Объяснять бедняжке всю безнадежность ее затеи у Бенца не хватило духа.

Кэти быстро попрощалась с ним и побежала по улочке. Дик глядел вслед, пока невысокая, ладная фигурка в синем платье не скрылась за одной из калиток.

Юноша огорченно вздохнул и пошел прочь.

За поворотом путь ему заступил человек в плаще с капюшоном… то есть в первый миг Бенцу показалось, что это человек.

— Ты, Филин? — с неудовольствием спросил капитан. — Как ты меня нашел?

Никому в городе Дик не рассказывал ни про домик трех швей, ни про Кэти.

— По следу нашел, — не стал вдаваться в подробности илв. — Плохие новости, капитан. Вернулся эдон Манвел ду Венчуэрра.

4

— …А Бенц спит на вашей койке в вашей каюте и говорит, что вы не капитан, а собака.

— …Как — собака! — повторил он, высовываясь из окна к струсившим матросам. — Если я собака, то кто Бенц? А? Кто, спрашиваю я вас? А? Швабра он, последняя шваб-р-ра!

А. Грин

— Что значит — не купил шхуну? Что значит — пропал? Какой еще, ко всем демонам, Бенц? Откуда он взялся?

Крючконосая физиономия эдона Манвела стала багровой. Темные глаза казались двумя колодцами, полными злобы.

Хорхе Риас, принесший хозяину дурную весть, застыл, в ужасе ожидая, что гнев «короля без короны» обрушится на того, кто поближе.

— Я же говорил, что Хозе Сончес — дурак! — донеслось от окна. — Разве стоило ему поручать серьезное дело?

Ференандо-Без-Промаха, один из ближних подручных эдона Манвела, сидел на подоконнике, обняв колени руками, и не без удовольствия слушал о провале дела с покупкой шхуны. Той самой шхуны, которая должна была достаться ему — но хитрый Сончес перехватил хозяйскую милость.

Видно, плохо он скрыл злорадство в голосе. Эдон Манвел, свирепо выругавшись, схватил со стола початую бутылку вина и запустил в своего подручного.

Ференандо привычно пригнулся, бутылка вылетела в открытое окно.

Подручный «короля без короны» проследил ее полет взглядом и учтиво спросил:

— Ваша милость, неужели здесь принято поливать грядки хорошим эфросским? И что здесь тогда вырастет?

Мягкий голос и спокойные, почтительные шутки Ференандо обычно удерживали его хозяина от срыва в безумие. Вот и сейчас он бросил, успокаиваясь:

— Если не заткнешься, тебя закопают на той же грядке. Вместо удобрения. Вот тогда и посмотрим, что вырастет. — И обернулся к Риасу: — Что известно про этого мерзавца… как его, Дик Бенц?..

Ду Венчуэрра осекся и сдвинул брови.

Сочетание слов «Дик Бенц» и «мерзавец» затронуло его память. Зашумело в ушах море, закричали чайки, накатились волны на крупные прибрежные камни…

Но мелькнувшее воспоминание исчезло, растаяло.

— Говори! — бросил эдон Манвел.

— Приезжий, — с готовностью отозвался Риас. — Шнур у него капитанский. Игрок. Похоже, деньги водятся: нанял бывший экипаж «Облачного коня»… — Тут Риас запнулся. — Хотя… были б деньги — не жили бы они все в сарае.

— В сарае?

— Ну да, сняли у хозяина «Рыжей кошки» и всем экипажем там поселились. Теперь-то на борт перебрались.

— Откуда его принесло? Кто таков?

— В точности не знаем. Имя альбинское, выговор малость отдает франусийским, а сам говорит, что недавно из Иллии. Если не врет.

— Ладно, ищите. И сразу ко мне эту тварь. Когда я закончу разбираться с этим Бенцем… — Эдон Манвел мечтательно сощурился. — Тем, что от него останется, нельзя будет даже печную трубу прочистить!

Он снова посуровел, грозно глянул на Хорхе Риаса:

— Главное — не дайте негодяю сбежать. Если упустите…

Его прервал легкий стук в дверь.

— Ваша милость, — подал из-за двери голос слуга, — войти дозволите?

— Входи. Чего тебе?

Слуга с опаской перешагнул порог. Как и все в этом доме, он знал, когда хозяин в скверном настроении. И знал, насколько это опасно.

— У ворот какой-то молодой господин. Прикажете пустить его до вашей милости? Говорит, зовут его Дик Бенц.

* * *

— Сам ушел? В лапы к этой зверюге? — гневалась Мара. — И вы его отпустили? Эх… мужчины!

— Он же капитан… — тихо напомнила Лита.

— Слышь, Отец, — спросил боцман, — вот вы с ним поминали какого-то древнего болтуна… Ну, про крупинку безумия…

— «Ум без крупицы безумия — что каша без соли», — процитировал погонщик.

— Во-во… Не кажется ли вам, леташи, что у нашего капитана каша в башке уж очень круто пересолена?

5

Порой от страха сердце холодело.

(Ничто не страшно только дураку!)

Г. Гейне

Изображать страх Бенцу было не нужно. Загорелое лицо и без того стало серым, а голос непроизвольно подрагивал. Помнил, помнил Бенц все страшные слухи, что ходили о «короле без короны».

Но дара речи Дика не лишился.

— Ваша милость, я пришел потому, что лишь вы можете спасти меня от передряги, смертельной для меня и опасной для вас.

Заготовленную заранее фразу Дик произнес негромко и ровно, глядя перед собой. Он не шнырял глазами по комнате, обставленной массивной мебелью из дорогого таумекланского дерева. Не таращился на сидящего на подоконнике красавчика и на застывшего в двух шагах от себя верзилу, который присматривал за непрошеным гостем.

И, конечно же, Дик не поднимал взгляда на хозяина дома, который до сих пор не произнес ни слова.

Всех троих Бенц разглядел с первого взгляда, едва вошел в комнату. И сразу потупился. Пусть думают, что это от страха или из чувства вины. Совсем Дику ни к чему, чтобы крючконосый убийца признал в нем мальчишку, в которого когда-то швырнул камнем на морском берегу. Впрочем, с девятилетнего возраста Дик порядком изменился.

«Король без короны» молчал. И молчание это было тяжелым, как могильная плита.

— Боюсь, ваша милость, что меня используют в крупной игре против вас. В ходе этой игры мы оба должны погибнуть. Сначала я, потом вы.

— Объясни толком! — соизволил разомкнуть уста эдон Манвел.

— Ваша милость, несколько дней назад некто Хозе Сончес сделал мне предложение, на которое я, дурак, согласился. Капитаном на его шхуну…

Бенц говорил монотонно и негромко, но связно, не сбиваясь. У него был вид человека, которого жизнь довела до черной черты, до пропасти.

— Сончес сказал мне, что покупает шхуну. Причем я буду капитаном и владельцем — по бумагам. Сончес не стал объяснять, зачем ему это нужно. А я не посмел спрашивать. Где бы мне еще подвернулся такой случай? Ни опыта, ни рекомендаций. Только диплом небоходной академии. И я не задавал вопросов… пока не подслушал ужасный разговор. Это было в «Буром кролике», в день, когда я подписал бумагу на покупку шхуны…

«Бурого кролика» Бенц помянул неспроста. Сончеса наверняка ищут. Если уже побывали в «Буром кролике», хозяин мог рассказать, что Хозе Сончес туда заходил. Да и Дика там видеть могли. А если до сих пор в «Буром кролике» никто не был — после рассказа Бенца зайдут. И получат хоть крохотное подтверждение его «правдивости».

— Я в тот день подписал не только бумаги на покупку шхуны. Я составил завещание на имя Хозе Сончеса. Это было его условие: мол, небоходное дело опасное, а он не хочет потерять свое имущество, если я погибну. Вот я и понес завещание в гостиницу. Кто-то из слуг сказал, что Сончес должен быть в комнате, которую слуга некоей молодой спандийки снял для своей госпожи. Я поднялся по лестнице на верхнюю галерею, под крышу. Дверь почему-то не была заперта, но в комнате никого не оказалось. Я хотел спуститься и подождать внизу, но услышал скрип ступеней. Я глянул через перила и увидел, что по лестнице поднимаются Сончес и женщина, по виду спандийка… ну, волосы черные… Я…

Дик запнулся, мгновение помолчал — и продолжил виновато:

— Ваша милость, я понимаю, что поступил нелепо. Но я принял женщину за танцовщицу, с которой незадолго до этого переспал. Подумал: она заговорит со мной, Сончес приревнует, а он мой хозяин. Я… я испугался. На галерейке спрятаться было негде. Я зашел в комнату и встал за длинную, до самую пола, портьеру. За ней была ниша для плащей и прочего барахла… глупо, да?

— Глупо, — согласился с подоконника незнакомый красавчик.

«Конечно, глупо», — вздохнул про себя Бенц. Рискуя своей шкурой, он изображал из себя трактирного сказителя с одной целью: выиграть время.

Надо было удирать. Немедленно. Но лескаты отдыхали в общем загоне. Чтобы забрать тварюшек, нужно было предъявить разрешение начальника порта на взлет. А получить разрешение Дик не успевал. Люди Эдона Манвела этого бы ему не позволили…

— Женщина заговорила еще на пороге, входя в комнату. И я сразу понял, что ошибся: это не моя танцовщица, у этой джермийский выговор. И она произнесла фразу, которая сразу захватила мое внимание: «А если ду Венчуэрра не убьет этого твоего Бенца? Если эдон Манвел умнее, чем ты о нем думаешь?»

Дик первый раз взглянул в глаза собеседнику:

— Ваша милость, они надеются уничтожить вас. Сончес хочет стать «королем без короны», а я… я должен буду умереть ради его выгоды. И чьей-то еще…

Эдон Манвел раздраженно дернул углом большого рта, тонущего в бороде:

— Говори по делу. Что ты слышал?

— Сончес ответил: мол, если Бенца не убьют, на этот случай другой план есть. И тут заговорил третий человек. Я его с лестницы не заметил: он, видимо, шел за Сончесом. Выговор тоже джермийский, голос властный. Говорит: лучше бы, дескать, Бенца убили, потому что на письмо надежды меньше. Я не удержался и глянул в щель между портьерой и стеной. Этот человек… ну, третий… стоял ко мне спиной. Старик, одет как слуга. Но говорил твердо, по-хозяйски, все время употреблял слово «мы». «Мы решили… мы не потерпим…» О, вот что он сказал: «Ты займешь место эдона Манвела, но бойся хоть в чем-то пойти нам наперекор. Ты и не подозреваешь, какие силы стоят за нами!»

«О Старшие боги, — про себя взвыл Дик, — что за бред я несу!»

Но быстрый взгляд на лицо собеседника показал ему, что «король без короны» не считает сказанное бредом. Видимо, всегда ждет удара в спину от любого из подручных.

— Джермийский выговор? — резко переспросил ду Венчуэрра.

— И заметный! — с готовностью подтвердил Дик. — Я больше скажу: Сончес, обращаясь к женщине, называл ее «геерета». Как барышню-джермийку.

Кажется, это он соврал удачно, лег на верный курс. А ведь рассуждал просто: у города в соседях — Спандия и Джермия. Конечно, в Порт-о-Ранго полно народу всех наций, но раз ду Венчуэрра — спандиец, то в угрозу со стороны Джермии поверит быстрее.

— Когда джермийцы ушли и Сончес остался один, я вышел из-за портьеры и потребовал объяснений. Сончес сначала опешил, а потом… потом избил меня…

— Это он может, — не сдержался верзила, стоящий рядом с Диком. Но тут же заткнулся под взглядом господина.

— Но я еще нужен этому подонку, — горько продолжал Бенц. — Когда он отвел душу, он принялся меня уговаривать. Сказал, что я все не так понял. Что никто не собирается меня убивать. Что мне всего-навсего придется скрыться на некоторое время, а ду Венчуэрру обвинят в моей смерти и покарают…

— Покарают? — зло хохотнул эдон Манвел, и его подручные тоже рассмеялись. — Судейские-то шавки?

— Вот и я в этом усомнился, — серьезно ответил Бенц. — Но Сончес ответил: «Какие, ко всем демонам, судьи? Мы напомним этому бешеному псу про Симона Веллье!» Простите за грубость, сударь, я его слова повторяю…

Верзила шумно вздохнул и переступил с ноги на ногу. Красавчик спрыгнул с подоконника.

Эдон Манвел озадаченно перевел взгляд с одного подручного на другого:

— Я чего-то не знаю? Какой еще Симон Веллье, крабы его сожри?

— Это старая история, — объяснил Дик. — Я у Сончеса спрашивать не рискнул, но на следующий день узнал от портового сказителя, что в давние времена жил в Порт-о-Ранго богатый франусиец Симон Веллье. Судьи и стража перед ним на цыпочках плясали. Но как-то он велел своим людям сжечь стоящий на рейде корабль соперника. Вот тут Порт-о-Ранго не выдержал. Ночью к особняку Веллье подступила толпа с факелами. Охранникам велели выйти — тогда, мол, живы останутся. Двое, говорят, вышли, этих и впрямь отпустили. А остальные вместе с хозяином сгорели в доме. Кто пытался выбраться из огня, тех убивали на месте.

— Да, про это и я слышал, — хмуро подтвердил красавчик. — Куда смотрела городская стража, хотел бы я знать…

Дик подавил нервный смешок (кому бы вспоминать про стражу!) и объяснил:

— Рассказывают, что стражники сами в толпе стояли. А судьи потом признали, что дом загорелся от неосторожности с огнем кого-то из домашних. А толпа, мол, сбежалась на пожар. Видно, и судьям от Веллье тошно было… Сказитель еще добавил: «Мертвый волк никому не страшен, а обгоревший волк не годится даже на шкуру…»

— Мало ли чего сказители врут… — неуверенно хмыкнул эдон Манвел.

— Не врут, — вмешался в беседу верзила. — Ваша милость изволит знать коптильню Йоргена Штайса? Вот это когда-то и был дом Веллье. Он выгорел изнутри, одна каменная коробка осталась. Дед Штайса ее купил и перестроил в коптильню.

— Да? — озадаченно почесал бровь его хозяин. — Плохо этот Веллье держал в руках штурвал. Вот я… — Он оборвал фразу.

— Я же так и сказал! — кинулся в атаку Бенц. — Я Сончесу так и сказал: весь город говорит, что ду Венчуэрра велел спалить «Облачного коня»… простите, ваша милость, что сплетни пересказываю… так из-за этого ни одна бродячая собака лапой за ухом не почесала! А из-за того, что исчезнет неведомо куда чужак, у которого в городе ни родни, ни друзей…

— Ну… — согласно кивнул эдон Манвел, несколько опешив оттого, что мальчишка успевает первым произнести вслух его, эдона Манвела, доводы.

— А Сончес сказал: мол, дело с «Облачным конем» он тоже собирается использовать. Но эта история уже малость остыла — нужна новая, горяченькая…

Ду Венчуэрра хотел что-то сказать, но Дик опять успел первым:

— Еще он заявил, что уже заплачено тем, кто будет подбивать горожан на расправу с вами, ваша милость. И заржал, как конь: мол, в заварушке с Веллье тоже наверняка не обошлось без наемных крикунов. А кому не заплачено, кто хочет действовать по совести, тем письмо покажут.

— Письмо?

— Ну да. Он мне его дал почитать. Бумага по краю обгорела, но прочесть можно. Сончес еще сказал: «Этот злобный идиот поверил, что письмо сгорело…» Еще раз прошу прощения у вашей милости.

И Дик постарался как можно точнее пересказать текст письма, услышанный от опоенного зельем Сончеса.

А когда закончил — понял, что ему поверили.

— Одного не пойму, — задумчиво сказал красавчик, — как Сончес сумел все продумать? У него же в башке солома шуршит.

— Джермийцы ему лоцию расписали, — отозвался ду Венчуэрра. И жестко глянул на Дика: — Где сейчас Сончес?

— Да чтоб я знал! — вскинул перед собой ладони Бенц. — С чего это он мне докладываться станет?

— Это верно… Ты, парень, правильно сделал, что ко мне пришел. Этак сумеешь остаться в живых. А может, и на службу к себе возьму.

— Спасибо, ваша милость! А как быть с разрешением на взлет?

— С каким еще разрешением?

— Сончес велел мне готовить шхуну для полета. Я спросил: «Куда лететь?» Он ответил: «Никуда, но готовься так, чтобы все это видели». И он мне по дням расписал, что я должен делать. Сегодня надо получить у коменданта порта разрешение на взлет, а завтра — забрать лескатов из загона. Сончес еще сказал, что сам ко мне больше не придет. Но если я хоть в чем-то отступлю от его приказов, он узнает — и я об этом очень пожалею.

Эдон Манвел, размышляя, сдвинул свои широкие, густые брови.

— Ваша милость, — тихо подсказал красавчик, — если капитан Бенц не выполнит приказ, это может спугнуть джермийских союзников Сончеса.

— Верно, — кивнул «король». — Сончеса мы найдем, но оборвать джермийскую ниточку не хочу. Так что ступай, парень, к коменданту порта.

— Как прикажете, ваша милость, — учтиво кивнул Бенц. Шагнул к дверям, но, взявшись уже за бронзовую ручку в виде головы ягуара, обернулся: — И вот еще… такое дело… я крепко проигрался в «два грифона»… не найдется ли у вашей милости для меня в долг двенадцати коронетов?

От такой бесстыдной наглости эдон Манвел потерял дар речи и начал густо багроветь.

Дик примирительно вскинул ладони:

— Понял! Все понял, прошу прощения! Ну, нет — значит, нет!.. Уже ухожу!

И выскользнул за дверь, оставив «короля без короны» в шоке — то ли от нахальной просьбы, то ли от еще более нахального предположения, что у самого грозного человека в городе нет паршивых двенадцати коронетов.

Поэтому приказ проследить за Диком Бенцем вместо ошарашенного хозяина отдал Ференандо-Без-Промаха.

6

Собственная уцелевшая голова — дивный трофей победы!

С. Е. Лец

Только за калиткой Дик окончательно поверил в то, что его не убьют. Хотелось оглянуться на массивную серую ограду и крышу особняка над ней. Но остановило нелепое опасение: вот обернешься — и калитка откроется, на улицу выбегут охранники ду Венчуэрры, затащат наглого гостя обратно в дом…

Оборачиваться Дик не стал. Он расправил плечи и с независимым видом зашагал по улочке. Даже пытался насвистывать, но мелодия вышла такой фальшивой, что Бенц это дело бросил.

Слежку за собой он обнаружил на подходе к длинному коричневому зданию, в котором располагалась канцелярия коменданта порта. Это здание комендант делил с командиром портовой стражи, а значит, место было не самое подходящее для прогулок всякого сомнительного сброда. Но эти двое не отстали от Дика. Один — мелкий, неприметный, за что Дик про себя назвал его Мышью. Второй, толстый и какой-то потертый, словно старое сукно, уже встречался Бенцу во время странствий по закоулкам Порт-о-Ранго. Помнится, прозывался он Кадушкой.

Оба преследователя не были мастаками в искусстве слежки. Да, похоже, и не старались. Тащились за Диком в кильватере: мол, «король без короны» помнит о тебе, нахальное дитя…

В здание канцелярии свита, разумеется, не последовала за Диком. У парня мелькнула мысль: не улетучиться ли через черный ход? Но он напомнил себе, что незачем будить подозрительность эдона Манвела.

В канцелярии пришлось ждать дольше, чем хотелось. Канцелярские пауки ни одно дело не делали быстро — из важности и вредности. Позвенеть бы монетами, задвигались бы проворнее. Но у Бенца последние деньги ушли на взлетную пошлину. Пришлось терпеть, стиснув зубы, и поглядывать в окно на небо, наливавшееся сумеречной свинцовой тяжестью.

Выйдя из канцелярии, Бенц уверенно прошествовал мимо торчащих на углу соглядатаев, удержавшись от соблазна помахать перед их рожами разрешением на взлет и приказать: «А ну, бегом к ду Венчуэрре — и доложить, что все сделано, как он велел…»

— Эй, красавец! Да, ты, с капитанским шнуром! Почему такой мрачный? Не хочешь разогнать печаль?

Дик застыл на месте. Предложение-то не удивительное для темнеющей улицы… но произнесено было голосом Мары!

Да, это Мара! Лицо прикрыто дешевым веером, но платье то же самое, что взяли в долг у Сибиллы Крэй — и замотались, не успели еще отдать.

Если пастушка тут выкаблучивается, изображая уличную девку, значит, что-то случилось.

— А чего бы и не повеселиться? — сказал он достаточно громко, чтобы услышали Мышь и Кадушка — те обнаглели уже настолько, что едва не дышали в затылок.

И добавил тихо:

— За мной свита.

— Пойдем, красавец, пойдем! — защебетала Мара. — У меня комнатка в «Виктийском приюте», уж так там славно, уж так там хорошо…

И зацокала каблучками по булыжнику, не оборачиваясь. Дик следовал за ней, прикидывая: что же случилось? Спектакль, который разыграла Мара, был удачно придуман: так можно будет поговорить без пыхтящей сзади свиты. Уж в комнату за Бенцем и девицей эти двое не потащатся! Но что же произошло?..

«Виктийский приют» оправдывал свое название: он был похож на те бревенчатые, приземистые, проконопаченные мхом строения, что далеко на севере противостояли ударам ледяного ветра с океана.

И внутри все напоминало Виктию: длинные дубовые скамьи вдоль стен, такие же длинные и массивные столы, маленькие светильники, едва разгоняющие мрак. У Дика даже мелькнула мысль: не тюленьим ли жиром они заправлены? Желтый свет вырывал из мрака висящие на окнах медвежьи, волчьи и рысьи шкуры и прилаженные в скобах боевые топоры. Дик заметил, что скобы заклепаны наглухо, чтобы подвыпившие гости не сняли «украшения» со стен и не пошли сносить друг другу головы.

Единственной деталью, отличавшей трактир от виктийского жилища, была лестница, уходящая на галерейку. Должно быть, комнаты там были с низкими потолками: снаружи «Виктийский приют» не выглядел высоким.

Дик поднялся по дубовым прочным ступеням. Мара шла позади, тихо говоря:

— Райсул сообразил, что если вы вырветесь от негодяев, то пойдете в канцелярию. И свиту вашу он приметил, и сбегал за мной: женщине проще вас окликнуть.

Хлопнула дверь. Оглянувшись, Дик заметил, что его свита вошла в трактир и уселась за стол у входа.

На темную галерейку выходили четыре двери. Мара, не стуча, толкнула левую, и они с Бенцем вошли…

Нет, не вошли, а втиснулись. Потому что в комнатушку с низким потолком (Дик угадал верно) набился весь экипаж «Миранды», кроме илва и юнги. Это Дик заметил с порога и сердито спросил:

— А шхуну бросили на Филина? Как он один усмотрит, если кто вздумает влезть на борт? Много ему пользы будет от мальчишки?

— Олух не слепой, — вступился боцман за юнгу. — И еще там Паучок, она глазастая. Втроем укараулят.

Взгляд Бенца метнулся к девушке, сидящей в уголке. В тесноте и полумраке Дик принял ее за Литу, но теперь и сам видел, что ошибся.

Кэти! Во имя всех богов, Кэти!

— Что ты здесь делаешь? Что случилось? — От тревоги голос Дика стал хриплым.

— Ничего не случилось, — ответила девушка. — Я принесла деньги. Двенадцать коронетов.

И протянула Дику матерчатый кошелек, стянутый зеленой тесьмой.

— Я собрала швей и объяснила, как это выгодно: четыре делера на коронет. Они мне поверили… ну, пришлось их уговаривать, но все-таки… восемнадцать девушек, и я — девятнадцатая. Вот…

Кошелек упал в подставленную ладонь Дика.

— А вот бумага, здесь записано, кто сколько денег внес и кто сколько должен получить. Писала Марта, она хорошо умеет считать.

Дик пришел в себя.

— Я… расписку должен написать. Есть в этом кабаке бумага и чернила?

— В кабаке нет, — откликнулся Отец, — а у меня есть. Как только эта девушка со мной заговорила…

— Я искала шхуну «Миранда», — застенчиво поведала Кэти. — Встречные леташи были такие страшные, я боялась с ними заговорить. А у господина Тамиша хорошее, доброе лицо. Когда он сказал, что служит на «Миранде», я обрадовалась и рассказала про деньги… — И закончила смущенно, виновато: — Это ведь… ничего, да?

— Ничего?! — ахнул Дик. — Да ты спасла меня! И всех нас! Где бумага? Я расписку напишу…

— Я позволил себе написать расписку, капитан, — вмешался Отец. — Чтобы сберечь время. Прямо с процентами, на четырнадцать коронетов и восемь делеров, на имя девицы Катрин Верже. Мы с Хаансом подписались как свидетели, теперь только вам черкнуть осталось.

Протянув капитану лист бумаги, старик принялся откручивать крышку походной металлической чернильницы.

Потянувшись ближе к единственному светильнику, Дик пробежал глазами расписку.

— Дай перо… Эх, а на чем писать-то?

В комнатушке не было даже маленького столика, только кровать.

Боцман, пригнувшись, подставил свою широкую спину.

— Ага, спасибо! — Дик положил ему на плечо бумагу и расписался под обязательством возвратить деньги девице Верже.

Отец закрыл чернильницу. Кэти взяла расписку за уголок, чтобы чернила просохли.

— Так! — сказал Дик, преисполнившись бодрости. — Сейчас, Райсул, ты меня проводишь к твоим… нужным людям. Плевать, что дело к ночи. Надо будет — из постели их вытащу. Пусть говорят, где принимать товар. Не в порту же они собирались грузить на «Миранду» свои коврики!

— Не в порту, — солидно кивнул Райсул.

— Погоди, капитан, — с насмешкой пропела Мара. — Ты про свиту не забыл? Вот эти двое удивятся, что ты в комнату вошел со спандийской девицей, а выходишь с леташом-халфатийцем? Что они подумают про твое большое сердце?

Дик озадаченно примолк. Про свиту он действительно забыл.

— Двое их там? — нехорошо прищурился Хаанс. — Всего-то? Ну, так пустите меня вперед. Снизу не видать, из какой комнаты я вышел. Займу и развлеку эту парочку, а вы пройдете за моей спиной.

— Только без поломанной мебели! — встревожился Отец. — Стражи нам не хватало!

— Как Хаанс, так сразу стража? — обиделся боцман. — А если подгулявший леташ в хорошем настроении желает малость угостить двоих симпатичных наземных пауков?

— Умница, боцман! — одобрила Мара. — Они сидят у дверей. Один мелкий, другой толстый… Эй, ты куда? Обожди малость! Они ж думают, что я сюда капитана привела для… — Мара покосилась на Кэти и закончила мягко: — Для веселого дела. Они ж удивятся, что мы так быстро закончили.

— Резонно, — кивнул Дик. — Ладно, пока договоримся обо всем. Первым пойдет боцман и потолкует с любознательными пауками. Следом идет Отец. Если увидит, что у Хаанса что-то не получилось, вернется и предупредит нас.

— Что это у меня не получится? — удивился боцман.

— Не хвались раньше времени… За Отцом выходим мы с Марой, последними — Райсул и Кэти… Через пару домов отсюда — поворот в переулок Рыбьего Глаза, там жертвенник Вортума Умелого. Заметный такой, с каменной статуей. Возле него встретимся — и сразу разбежимся. Мы с Райсулом пойдем вносить залог. Ты, Мара, проводишь Кэти. До самого дома, обещаешь?

— Да, капитан! — четко, словно получила приказ на борту, откликнулась Мара.

— А ты, Отец, — продолжал капитан, — бери вот это разрешение — и бегом за лескатами. Если сторожа уже все заперли и задрыхли — разбуди и заставь шевелиться.

— Да, капитан! — кивнул погонщик.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы перегнать лескатов к «Миранде»?

— Еще и светать не будет, как явимся, — прикинул Отец.

— Поезжай на спине Простака, он послушнее, — посоветовала пастушка. — Лапушка может всякие выкрутасы учинять…

— Мара, как проводишь Кэти — сразу на корабль. Ты, боцман, как кончишь беседу с этими… — Дик, как и Мара, покосился на Кэти, — с этими чудаками… тоже давай на борт. Отопрешь бортовые щели, встретишь лескатов, примешь их в трюм. Как только вернемся мы с Райсулом, дам команду на взлет…

Экипаж выждал еще немного, а потом боцман покинул комнату. Почти следом за ним отправился старый погонщик.

— Вроде тихо, — прислушался Дик. — Выходим мы с Марой. Кэти, сокровище мое, я тебя толком и не поблагодарил…

Голос его дрогнул. Сказать хотелось многое, но ведь не при экипаже!

— Я обязательно вернусь, ты жди. А тем девушкам скажи, что их деньги возвратятся с прибылью.

— Это я им уже сказала, — грустно улыбнулась Кэти. — Ты себя береги. Да хранят тебя Эссея и Вильди!

Дик ободряюще кивнул ей и вышел. Мара поспешила следом…

Еще сверху увидели они презабавное зрелище. Здоровяк боцман, отодвинув массивный стол, склонился над сидящими на скамье Кадушкой и Мышью. Положив им на плечи тяжелые лапищи, он внушительно гудел:

— А бабы у виктийцев ходят в мехах. Они все здоровенные да крепкие… как молодые деревца, во, точно! А в постели они не ахти… спандийки — те погорячее будут.

Кадушка заметил на лестнице Бенца и Мару, дернулся… вернее, попытался дергаться. Просмоленная ладонь боцмана вдавила его в стену.

— Куда?! А ну, сидеть! Ежели тебе, пауку наземному, леташ честь оказывает, выпить с тобой желает… про баб виктийских потолковать… И про моржей, во! Про моржей! Ты хоть раз видал живого моржа, а?

— Вы, парни, не спорьте, — добродушно подал голос из полумрака трактирщик. — Выпейте с леташом, от вас не убудет. Глядишь, без драки обойдется.

Мара задержалась возле стола и принялась, отвернувшись от перепуганной и растерянной свиты, поправлять волосы.

«Умница, — подумал Дик. — Пусть видит, что мы не убегаем».

И весело спросил:

— Чайка моя, может, тут и поужинаем? Зачем куда-то тащиться?

— Хочу яичницу с крабами! — капризно ответила «чайка». — И эфросского хочу. Розового.

— Ладно, будет тебе яичница с крабами. И эфросское…

Последние слова капитан произнес уже на пороге.

Кадушка проводил тоскливым взглядом исчезнувшую за дверью пару и безнадежно попросил:

— Ладно, почтенный, давай вино и рассказывай про моржа с бабой… только, умоляю, быстрее!

7

Вот он, вот он, ветер воли!

Здравствуй! в уши мне свисти!

Вижу бездну: море, поле –

С окрыленного пути.

В. Брюсов

Боцман Хаанс стоял у штирборта «Миранды» и с терпением кота возле мышиной норы вглядывался в лунную дорожку, что стелилась по черноте мелких, почти незаметных волн.

За спиной у Рябого Медведя, за палубой шхуны, за чернотой воды, за пристанью притаился Порт-о-Ранго — прильнул, прижался к берегу, как выжидающий добычу зверь. Город притворился спящим, пригасил огни, но не мог обмануть чуткого леташа: скользя над водой, до «Миранды» долетел обрывок пьяной песни.

Хаанс невольно усмехнулся, чуть позавидовав подгулявшей компании, этим веселым леташам или морякам, которых не ждут никакие неприятности крупнее, чем завтрашнее похмелье или просаженное в кости жалованье.

Тут же боцман вновь посерьезнел, привычным ухом ловя еле слышный скрежет якорной цепи по краю клюза, всхлипывание мелких волн, разбивающихся об опущенные крылья шхуны, тихий скрип гафеля, короткий вскрик потревоженной кем-то чайки…

Кто ее потревожил? Не лодка ли вывернулась из-за невидимого во мраке скалистого мыса? Не затаился ли на ее борту лучник? Не лежат ли рядом с ним на банке зажигательные стрелы?

Нет. Хаанс не пропустил бы плеск воды у весла или скрип уключин. Просто крылатой дуре что-то приснилось. Да и эдон Манвел вряд ли прикажет сжечь шхуну, которую считает своей. И все же…

— Не спать. Караулить, — уронил Рябой Медведь во мрак.

Тут же с гакаборта откликнулся бодрый, совсем не сонный голос Литы:

— Да, боцман!

— Да, боцман! — пискнул с бака илв.

Так подает голос мелкая пичуга в лесу или мышь в погребе. И не догадаешься на слух, что этот леташ в драке опасен, как таумекланский ягуар.

Мару боцман отправил спать, как только она вернулась с берега: пастушке предстояло много работы, пусть перехватит хоть крупицу отдыха. Небось прикорнула, не раздеваясь, в своем закутке и сразу нырнула в сон. Уж такой народ леташи: бессонницей не маются.

А вот илву сна нужно меньше, чем человеку, да ночью они и чувствуют себя куда увереннее, чем днем, черную повязку с глаз снимают. Потому боцман ставил Филина на ночные вахты чаще, чем остальных леташей…

Эх, вспомнишь про илва — а он уже тут!

— Боцман, — чирикнул над плечом переливчатый голос, — лескаты возвращаются.

Море по-прежнему тихо ворочалось внизу, у крыльев корабля. Да и как услыхать издали беззвучные движения перепончатых лапок в воде? Но боцман не усомнился в зверином слухе илва.

— Лита остается на палубной вахте, вы с Марой и Олухом — в «мокрый трюм». Отдраить щель по штирборту.

Вместо того чтобы привычно откликнуться: «Да, боцман!» — илв тихо попросил:

— А можно Мару не будить? Мы с Олухом вдвоем управимся.

Хаанс обернулся и устремил на забывшегося леташа особый боцманский взгляд, увесистый и неотразимый, как выстрел копьемета в упор. Илв даже отшатнулся.

Но боцман не подкрепил взгляд ударом кулака. Лишь сказал веско:

— Нельзя. Принять лескатов — забота пастушки. Исполнять!

— Да, боцман, — поспешно исправился оплошавший леташ.

— Ступай, — кивнул боцман, строго глядя в очерченное лунным светом лицо илва.

Когда-то Хаанс с трудом привыкал к взятому на борт новому леташу. Нет, правда, ведь морда страшенная: вытянутая по-волчьи, с клыками, только что без шерсти. Но теперь эта физиономия уже стала свойской, приятельской. И если какой-нибудь чужак кличет илва «бритой собакой», боцманский кулак самому шутнику наводит на роже красоту неописуемую…

Тут боцман прервал праздные размышления: лунную дорожку пересекла массивная тень — и снова скрылась во мраке.

Вот уж леската с лодкой боцман не спутает даже во хмелю!

Тварюшки плывут медленно. Это они только взлетают шустро, а гребут лениво, как ни понукай. Пока доберутся — как раз команда отдраит щель.

За спиной послышались поспешные шаги. Боцман оглянулся и увидел Мару и Олуха в прозрачном неярком сиянии магического светильника: Филин поднял тяжелую крышку люка. И он же первым успел скользнуть в струящийся из люка свет.

Боцман ухмыльнулся: Филин бережет Мару от тяжелой работы! Будь илв человеком, можно было бы спорить на делер против полушки, что эти двое — полюбовники. Уж очень друг за дружку стоят. Мара не хуже няньки печется, чтоб ее друга кто не обидел или не обманул: илв все-таки людские порядки нетвердо знает. А Филин норовит за Мару работу сделать.

Но илвы не люди, у них самок нет. Как они плодятся — о том боцман не спрашивал. Но понятно, что уж человечья-то баба илву и вовсе ни к чему. Стало быть, никакие они не полюбовники, а что сдружились, так это уж их дело…

Внизу стукнула, откидываясь наружу, крышка щели. И сразу, словно дождавшись этого звука, от воды взлетело негромкое:

— Эй, на «Миранде»!

— Поднимайся, Отец! — отозвался Хаанс.

— Да, боцман!

От темной воды оторвался, закрыв край лунной дорожки, гигантский пузырь, всплыл в воздух, завис у борта. Теперь Хаанс видел, что на темной шкуре леската плашмя лежит погонщик.

— Эй, в трюме, все от щели! — распорядился Отец. — Простак, хороший мой, пусти меня вперед, а то придавишь!

Погонщик перекатился на откинутую крышку щели и исчез в трюме.

Лескат помедлил, а затем сбросил лишний водород через клапан на спине, стал плоским и медленно, неуклюже протиснулся в щель.

Боцман перевел дыхание — но тут же снова напрягся: Лапушка принялась выкидывать штуки. Она поднималась к самой щели, разом сбрасывала водород и плюхалась в море с таким плеском, что и на берегу, небось, слыхать было, а волна от падения чуть заметно качала «Миранду».

Боцман давил в горле брань, суеверно боясь сказанным вслух словцом помешать погонщику, который молча зовет эту мокрую паршивку…

Наконец Лапушке надоело озорничать, и она скользнула в бортовую щель куда изящнее, чем это проделал Простак. Боцман про себя вознес хвалу Вильди за его милость: бывало иногда, что разгулявшийся лескат ненароком проламывал борт.

— Ох, Отец, намаемся мы с нею! — донесся снизу голос Мары.

— А ты не загадывай наперед, дочка, не загадывай… Филин, Олух, задрайте щель и ступайте наверх. Все пойдемте отсюда, пусть тварюшки полежат в тишине, вспомнят трюм. А мне в сухое надо переодеться, вымок я…

Боцман представил себе, как все четверо гуськом шлепают по мокрому бортику, как поднимаются наверх… а, вот они как раз на палубу поднялись…

Но, конечно, в воображении боцмана не мелькнула картина того, как юнга Олух, проходя по люку грузового трюма, споткнулся о защелку, запрыгал на одной ноге и, прихрамывая, поспешил за остальными, чтоб его ненароком не закрыли внизу. И не заметил неосторожный мальчишка, что сбил в сторону вертушку-защелку.

И конечно же, не представил себе боцман, что позже, когда палубный люк будет заперт, крышка грузового люка тихо приподнимется…

* * *

Солнце вставало над Порт-о-Ранго, заливая рассветным прибоем гребень старой крепостной стены.

В его лучах, скользнувших на задворки окраинного кабака «Чарочка», одноглазый моряк тряс за плечо своего приятеля, застывшего с выпученными глазами:

— Эй, Сим, ты чего?.. Сим, очнись, тумба ты причальная! Вылупился… как будто тебе Гергена улыбнулась!

Сим судорожно глотнул воздух и попытался заговорить, но это у него не получилось. Даже сквозь загар видно было, как он побледнел.

— Да что с тобой стряслось? — встревожился и разозлился одноглазый. — Последняя кружка лишней была? Расклеился, как, прости меня боги, паршивый леташ!

Оскорбление заставило моряка опомниться.

— Х-холодное! — сумел он выдавить из себя.

— Чего? — опешил его дружок.

— Холодное, — тупо повторил Сим. — Воздух зарябил, как над костром… и оно сквозь меня прошло… — Моряк передернулся. — Оно мою душу обнюхало… как крыса…

Одноглазый понял: друга надо спасать. Он сделал единственное, что умел: с размаху влепил Симу затрещину.

— Спятил, кривой? Гергена тебя забери!.. — возопил исцеленный Сим и закатил заботливому другу в лоб.

Моряки схлестнулись в потасовке. К ним с заднего двора спешили еще несколько приятелей, чтобы разобраться, что происходит, и, пожалуй, поучаствовать.

Никто не обратил внимания на едва заметную рябь в воздухе, которая медленно удалялась от места драки.

Да, медленно. Но чуть быстрее, чем за стеной. Добыча была все ближе, и это понемногу ускоряло движение незримого существа.

А когда жертва будет в пределах досягаемости, тень-убийца обретет стремительность.

* * *

Дик Бенц и Райсул вернулись утром, кликнули лодочника, который за пару медяков повез их к «Миранде». Оба были слегка под хмельком, веселы, довольны. У капитана в руках был большой букет садовых цветов.

— Хорошо, что я вспомнил про цветы, — ухмыльнулся Бенц. — Надо же вернуть Сибилле ее платье, а простым «спасибо», как говорится, похлебку не посолишь. Хоть цветочки ей подарить… тем более что тратиться на букет не пришлось.

— Да, капитан, — ядовито отозвался леташ, — в чужом-то саду цветочки недороги…

Лодка коснулась носом крыла, выкрашенного в красно-бурый цвет. Сверху донеслось:

— Эй, кто на лодке?

— Капитан! — отозвался Бенц. — Спустить штормтрап!

Капитана ждали: сверху тут же упала, разматываясь на лету, веревочная лестница с деревянными балясинами.

Бенц привычно подергал лестницу, заткнул букет за пояс и принялся сноровисто подниматься на борт. Райсул последовал за ним.

На борту капитана встретил весь экипаж. Физиономии у всех были похоронные.

— Что случилось? — встревожился Бенц.

— Беда, капитан, — отозвался погонщик. — Хозе Сончес сбежал.

— Как — сбежал?! Рассказывай!

И погонщик поведал, что пленник, которого держали в пустом грузовом трюме «Миранды», ухитрился открыть люк, перебрался в «мокрый трюм», отдраил бортовую щель и прыгнул в море. Боцман услышал всплеск, но было поздно…

— Я на вахте стоял с арбалетом, — мрачно прогудел Хаанс. — Выстрелил на звук, да разве ж в темноте попадешь?

Дик потерянно молчал. Да и что тут скажешь? Удирать надо.

Он представил себя со стороны: глупый мальчишка с дурацким букетом за поясом.

— К полету готовься! — хрипло приказал он. — Якорь поднять, сетки натянуть…

— Да, капитан! — отозвался Хаанс.

На сердце у Дика было прескверно. Он подвел мамину подругу, хорошую женщину, которая выручила его в трудную минуту. Сибилла Крэй осталась без своего лучшего платья — и, надо ожидать, потеряет роль… Если бы речь шла только о Дике, о его собственной безопасности, он бы и раздумывать не стал. Отправился бы в город, а там — будь что будет, не оставила бы только своей божественной милостью Риэли Насмешница!

Но в экипаже, кроме Дика, семь человек. И капитан за них отвечает…

— Мара, в трюм! Прослушай тварюшек: готовы ли к полету?

— Да, капитан!

— Боцман, как поднимете якорь — крылья распахнуть…

— Да, капитан.

И тут произошло чудо. Его свершили любимые слова «крылья распахнуть». Не просто команда — заклинание! Разом исчезло и без того непривычное чувство своей глупости, слабости и никчемности. Не ощущая больше себя смешным, Дик расправил плечи. Юноше казалось, что крылья — легкие, незримые — плещутся за его спиной.

— Отец, пойдем ко мне в каюту, глянем по карте, где нам свидание назначено…

Два главных человека на корабле удалились в каюту, а боцман выбил стопорный клин на брашпиле и первым навалился грудью на одну из вымбовок.

— Райсул, на брашпиль! Якорь-цепь выхаживай!.. Филин и Олух — сетки готовь!

На свободную вымбовку без приказа навалилась Лита. Боцман покосился на девчонку, но ничего не сказал. Конечно, ей скоро погоду предсказывать, надо бы силы поберечь. Но если не удастся вовремя унести крылья, то и предсказание будет уже ни к чему. Покойникам она вроде как неинтересна, погода-то…

Когда погонщик и капитан вышли из каюты, правое крыло уже было распахнуто и закреплено массивными стальными крючьями. Боцман, Райсул и Лита начали выхаживать трос, чтобы распахнуть левое крыло.

На носу трудился Филин: натягивал между ватер-бакштагами спасательную сеть, проходящую под бушпритом. Олух раскатывал другую сеть — одну из тех, что протянутся вдоль бортов и будут закреплены в скобах на крыльях.

— К штурвалу встану сам, — бросил Бенц и взбежал по ступенькам на бак.

Он чувствовал азарт и нетерпение лескатов, которых Мара уже раздразнила, подготовила к полету. И Дику, охваченному таким же отчаянным азартом, казалось, что он сам вот-вот взлетит — и небо распахнется, принимая его в ладони облаков…

— Слева по борту!.. — раздался истошный мальчишеский крик.

Из-за мыса вывернулся баркас и помчал к «Миранде» так, что весла едва не ломались. И не надо было Бенцу подзорной трубы, чтобы узнать среди бандитских морд, набившихся в баркас, эдона Манвела ду Венчуэрру, а рядом с ним — Хозе Сончеса. И еще увидел он, что двое верзил держат наготове веревки с абордажными крючьями.

«Король без короны» рассчитывал на наглость и внезапность. Пока с берега поймут, что происходит, пока осмелятся вмешаться…

И тут Дик Бенц скомкал самую желанную минуту своей жизни.

Вместо гордой команды «на взлет!» он заорал:

— Драпаем!..

Погонщик не стал переспрашивать.

Простак и Лапушка, почуяв общий страх, рванули вверх, как вспугнутые голуби.

Земля шарахнулась вниз, крепко качнулась, море вздыбилось — и снова рухнуло ниц. Абордажный крюк, хлестнувший по опущенному левому крылу, скатился, чудом не зацепившись за одну из скоб.

— Хаанс, якорь тебе в пасть! — заорал Отец. — Левое крыло распахивать будешь? Или нам с лескатами весь полет крен выравнивать?

Спохватившись, леташи навалились на вымбовки. Брашпиль завертелся.

«Миранда» зависла невысоко над волнами, без спасательных сеток вдоль бортов, с бессильно опущенным левым крылом.

«Спасибо Риэли, что мы в воздушный поток не угодили! — охнул про себя Дик. — Так бы и закувыркались в волны… а сейчас есть надежда…»

Он с благодарностью коснулся куртки на груди — там, где с изнанки пришит был кожаный лоскут с изображением капризной богини-циркачки.

Левое крыло толчками пошло вверх. Дик восхитился искусством погонщика: «Миранда» пошатывалась, но удерживала равновесие.

Внизу, в баркасе, тоже понимали, как опасно распахивать крыло в воздухе. Поспешно отгребли в сторону, ожидая падения шхуны.

Не дождались. Крыло со стуком распахнулось до предела. Филин, уже спустившийся с бака, кинулся крепить крыло крюками.

Дик до крови прокусил губу — и не заметил этого. Его захлестнула благодарность к погонщику: какой мастер, как повезло команде…

Мара выбралась из трюма, подбежала к борту, глянула на баркас. Лицо ее горело, губы расплывались в восторженной улыбке: воздух, насыщенный кислородом, опьянял пастушку.

— Капитан! — крикнула Мара. — Скажи этой кильке дешевой что-нибудь на прощание!

— Скажи, капитан! — поддержал пастушку боцман, застопорив брашпиль.

— Скажи, сынок! — Погонщик впервые обратился так к Бенцу.

Команда разом забылась, перешла «на ты», и Бенц понял их азарт, их веселую злость на того, кто заставил их бежать — но не поймал ведь, не поймал! Но они не давали оскорбительным словам вырваться наружу. Даже сейчас они помнили, что душой и господином корабля был стоящий у штурвала юнец.

Бенц сорвал с крючка рупор на цепочке, поднес ко рту… и почувствовал, что запас дерзостей из него словно ветром выдуло. Дик, всегда скорый на язык, не знал, что сказать.

И тут лицо внизу — запрокинутое, побагровевшее, обрамленное короткой темной бородой — напомнило давнюю встречу. Дик, вновь почувствовав себя мальчишкой, радостно заорал в рупор:

— Ты, пугало в бархате, еще придешь наниматься ко мне в команду! И я тебя не возьму!

Эдон Мигель вскинул руку. Грохнул выстрел.

Дик не успел не удивиться, ни испугаться, ни шарахнуться от пули, чуть разминувшейся с его виском.

— Отец, подними шхуну! — приказал он, не отрывая глаз от эдона Манвела, который, опустив руку с бесполезным пистолетом, хрипло орал на подручных. Орава головорезов ощетинилась пистолетными стволами, какой-то идиот устанавливал на носу баркаса аркебузу… поздно, поздно, «Миранда» уходит… нет, уже ушла, а если и вонзятся в корпус кусочки свинца, так зашпаклюем, закрасим…

Бранился уже весь экипаж — весело, яростно и куда более солоно, чем капитан. Молчал лишь погонщик, с улыбкой направляя лескатов ввысь.

Под яростную, но бесполезную пальбу шхуна вошла в воздушный поток — и зазевавшийся капитан от толчка едва не растянулся у штурвала. Но удержался на ногах, властно положил ладони на рукояти и повернул руль так, чтобы ветер не бил шхуну в борт, а обтекал, мягко и плавно неся «Миранду» над Порт-о-Ранго.

«Что он делает?» — охнул про себя погонщик. Да и остальные удивились. Полеты над городом были чреваты неприятностями.

Но никто не посмел ничего вякнуть вслух. И не потому что «Миранда» вряд ли вернется в здешние края — а значит, им нет дела до гнева коменданта порта.

Просто начался полет. Востроносый юнец получил безраздельную власть над шхуной и командой. Он мог повести «Миранду» хоть за Последнюю Грань, в мрачные владения Гергены Гостеприимной. Долг и честь требовали от леташей повиноваться его приказам без страха в глазах, без дрожи в руках и без сомнений в сердце.

8

Приятно быть актрисой,

Клянусь Святою Девой!

Вчера была маркизой –

Сегодня королевой.

А завтра целый вечер

Венерой буду я:

Пройдусь в одной рубашке –

И публика моя!

Ю. Ким

Здание, снятое под театр, было и не узнать. Маляры разрисовали одну его стену под буйный таумекланский лес. С другой стены взгляд тешили щедро намалеванные голубые колонны, перевитые виноградными лозами, на которых восседали золоченые птицы. На прочие стены тратить краску не стали: одна граничила с забором, другая смотрела на глухой тупик. Зато этот великолепный угол, так удачно выходящий на перекресток, привлекал внимание прохожих, как пышный торт в витрине кондитера привлекает голодных мальчишек.

Хотя было еще утро, но собралась уже небольшая толпа зевак. Задрав головы, слушали они паяца в цветастом наряде, который во все горло орал с балкона:

— Сегодня последний день идет «Прекрасная таумекланка»! Последний раз вы, горожане славного Порт-о-Ранго, можете увидеть потрясающее, трогательное, увлекательное действо о любви отважного спандийского капитана и дочери свирепого вождя! Не пропустите восхитительное зрелище, добрые горожане! Тайны далекого материка Фламмарэйди! Буря на побережье! Шаманские обряды! Пляски юных дикарок! Схватка двух леопардов — я, как впервые увидел, чуть со страху не помер! Заходите, заходите, завтра вы этого уже не увидите!

Краем глаза актер углядел, что на крыльцо вышел Джош Борха, а следом — его племянничек Генн, доносчик и гад ползучий. А потому паяц перебросил ногу через перила балкончика (зеваки заспорили: прыгнет или нет?) и заголосил еще пронзительнее:

— А завтра вас ждет пьеса трогательная, утонченная, умилительная! Нежные дамы прослезятся, а мужчины посочувствуют судьбе принца Алонзо, полюбившего цветочницу по имени Чаровница Мариэтта!..

Тем временем Джош Борха, выпятив круглый животик, обтянутый фиолетовым камзолом, и поигрывая золотой цепочкой для кошелька, сказал племяннику:

— Хороший город. И арендная плата не такая уж высокая. Здесь можно всю зиму давать представления. Публика стадом прет. И глотает, что ни дай.

— Мы же на отделку дома потратились, — поддакнул дядюшке Генн Борха, смазливый брюнет с холеными усиками. — Пусть краски да доски окупятся.

— Принца Алонзо играет Генн Сердцеед! — кричал с балкона паяц. — Первый красавец труппы, чей томный голос пробирает женщин до глубины души, а глаза сияют, как бриллианты! А Чаровницу Мариэтту играет несравненная Сибилла Лебедушка, любимица четырех королевских дворов!

— Этой «любимице дворов» давно пора метлу в руки — и дворы мести, — прожурчал из-за приоткрытой двери нежный голосок. — Здесь театр, а не храмовый приют для старух.

Пышная девица с длинными желтыми кудрями высунула за дверь свой хорошенький носик. Розабелла не собиралась выходить на улицу без прически и должного наряда, но разве утерпишь в коридоре, когда рядом нахваливают твою соперницу?

Джош Борха степенно пригладил короткую острую бородку и задумчиво кивнул:

— Ты права, красивая змейка. Сибилла уже не та, что прежде.

Розабелла не обиделась: змеями хозяин называл всех актрис.

— Генн, — спросил неспешно Борха-старший, — сколько осталось до конца контракта несравненной Лебедушки?

— Шесть дней, — не задумываясь ответил дядюшкин наследник, будущий хозяин театра.

— Вот и славно, вот и не будем возобновлять. Отыграет в «Фиалке и кинжале» — и до свидания. Вон рядом, в Порт-о-Бонито, гастролируют «Неслыханные зрелища», пусть туда порхает.

— А может, ее комической старухой оставить? — исполненным милосердия голосом предложила Златокудрая Розабелла, которая не прочь была поиздеваться над поверженной соперницей.

Джош Борха засунул ладони за пояс (сразу стал похожим на преуспевающего лавочника) и немного подумал.

— Нет, — сказал он наконец. — Играла Чаровницу Мариэтту — а потом сразу выйдет в морщинах и с горбом? Публика не поймет.

Сверху упала тень. Хозяин театра недовольно поежился, подумав, что будет дождь. Но тут паяц на балконе замолчал, а зрители загалдели, указывая в небо.

Борха глянул вверх — и обомлел.

Над улицей, почти над театром, завис корабль. Он парил так низко, что можно было разглядеть скобы на нижней поверхности крыльев.

— Охамели небоходы! — возмутился Генн. — Скоро на крыши начнут садиться!

Зрители тоже хором возмущались — до тех пор, пока с неба не загремел усиленный рупором голос:

— Сибилла Лебедушка! Краса театра, гордость сцены! Выйди на балкон!

Толпа притихла, предвкушая что-то восхитительно интересное. Что-то такое, о чем будет судачить весь город — а они увидят своими глазами.

— Волшебница! — незримым дождем падало с небес. — Сибилла, белая лебедь! Выйди на балкон, яви высокую милость!

Сибилла Крэй услышала призыв — да и кто бы не услышал?

Она вылетела на балкон — и, моментально поняв, что происходит, эффектным жестом простерла красивые белые руки к кораблю. В стареньком платье, с наброшенной на плечи шалью, Сибилла была в этот миг прекрасна, как одна из Младших богинь.

Паяц тут же умелся с балкона: он никогда не портил сцены товарищам по труппе.

С корабля полетела длинная веревочная лестница. По ней ловко принялся спускаться молодой человек в черном с серебром камзоле. Небоход был без шляпы, ветер трепал его черные волосы.

Рядом с небоходом на тонкой веревочке спускался большой сверток, к которому был привязан букет цветов.

Зеваки одобрительно загалдели, наслаждаясь бесплатным представлением. Толпа заметно выросла. Из окон соседних домов гроздьями торчали головы. Жильцы перекликались, пытаясь узнать друг у друга, что происходит.

Джош Борха шумно вздохнул.

— Ах, проказница! — растроганно произнес он. — Да об этом слух уйдет в Спандию и Джермию! Мы бы с тобой, Генн, до такого не додумались. Да и шхуну нанять — дорогое удовольствие. Как же она все это обстряпала, а? Вот что значит матерая театральная змея!

Племянник, никогда не споривший с хозяином театра, поспешил восхититься:

— Опыт есть опыт, дядя. Нашим свистушкам у нее еще учиться.

— Продлишь ей контракт, — распорядился Джош.

В коридоре пискнула Златокудрая Розабелла. Мужчины не обратили на нее внимания.

Капитан поравнялся с балконом, с небрежной грацией циркача спрыгнул на перила, а оттуда — на балкон. Он завел конец веревочной лестницы за перила и опустился перед актрисой на одно колено. Та царственным жестом протянула ему руку для поцелуя.

Толпа восхищенно завопила.

— Контракт подпишешь сегодня, — деловито уточнил хозяин. — За шесть дней весть об этом балагане дойдет до «Неслыханных зрелищ». Не увели бы у нас золотую змейку… Если начнет трепыхаться, разрешаю увеличить жалованье. Не перестарайся… так, прибавь немножко…

На балконе молодой небоход поднялся на ноги, по-кошачьи точным движением поймал спущенный на веревке сверток с привязанным букетом, оборвал веревку и с изящным поклоном положил подарок перед красавицей. Та милостиво кивнула, принимая подношение.

— Из этого небесного галчонка вышел бы неплохой актер, — усмехнулся Борха-старший.

А племянник оценивающе глянул на расшумевшуюся толпу, прикинул, как каждый из этих людей понесет по городу новость, и хмыкнул:

— Сегодня Порт-о-Ранго будет аплодировать не прекрасной дочери вождя, а ее сопернице-шаманке.

Небоход на балконе уже взялся за веревочную лестницу… и вдруг выпустил ее, обернулся к Сибилле, заключил красавицу актрису в объятия и крепко поцеловал.

Рев толпы достиг высшего накала. Люди размахивали руками, орали что-то одобрительное; многие, не сдержавшись, целовали стоящих рядом женщин, а те не визжали и не вырывались. Всех накрыли своим крылом чары яркой романтической сцены.

Джош Борха покрутил головой, глянул на толстяка в окне напротив, который стиснул в объятиях свою грудастую супругу, и твердо заявил:

— В «Любимце богов» королеву будет играть Сибилла. Как кивнула-то… всем змеям змея!

За дверью послышался жалобный вскрик и звук падения. Джош Борха глянул за порог и буднично сказал:

— Обморок тебе надо отработать. Плохо теряешь сознание, невыразительно.

А небоход уже поднимался по лестнице на борт, ловкий, легкий, красивый, и все женщины, даже старухи, тихо и жадно стонали, провожая его взглядами.

Чуть кренясь на правое крыло, шхуна неспешно заскользила в воздушном потоке на юг, оставляя позади вольный город Порт-о-Ранго. Впереди и внизу лежал горизонт, иззубленный Хэдданскими горами.

Ожерелье-III. Паутина

1

В дворцах и самые шпалеры

Подчас владеют даром речи.

Ты знаешь, почему на них

Изображаются фигуры?

Чтобы напомнить: кто-то хмурый,

Быть может, за ковром притих.

Лопе де Вега

Холлис Айланн, офицер дворцовой гвардии его величества Аргента Второго, нервно поглядывал то вдоль пустой и мрачной Гобеленовой галереи, то на огромную вышивку в двух шагах от себя. Красивое лицо с рыжеватыми усиками было бледно, а на лбу, под форменным гвардейским беретом, выступили крупные капли пота.

Гобелен, на который эрл Холлис бросал полные страха и отвращения взгляды, отнюдь не заслуживал таких чувств. Пышнотелая дева с бронзовой кожей, наряженная лишь в передник из перьев заморских птиц, жеманно протягивала в сторону раздраженного Айланна букет цветов. Гобелен назывался «Покорение Альбином Таумеклана», и покоренная дева всем своим видом показывала, что ничего не имеет против завоевателей — и, надо полагать, особенно против красавчика-гвардейца.

Но голос, идущий от гобелена, был не страстным, не томным, не покорным… и, что самое неприятное, голос этот был мужским.

— Сколько дней ее высочество пребудет в Андерхилле?

— Либо три, либо четыре.

— Разве время принцессы не расписано по часам? Почему «либо три, либо четыре»? — строго поинтересовалась таумекланка.

Айланн заколебался.

То, что он делал до сих пор, было… ну, некрасиво. Выдавать тайны, доверенные ему царственнородной любовницей… да еще ради денег… а человек, который беседует с ним сквозь гобелен, вряд ли желает добра ее высочеству…

Нехорошо, ах, как нехорошо…

Но поймать на этом благородного гвардейского офицера вряд ли сумеют. Конечно, о поездке принцессы известно узкому кругу придворных, но в этот круг кто только не входит! И высокопоставленные лица, организовавшие сговор принцессы Эннии с принцем Джиакомо, и командир охраны, и лейб-медик, сопровождающий принцессу в поездке, и статс-дама, и парочка фрейлин. А фрейлины могли проболтаться своим дружкам, так что служба графа Данкерна будет иметь богатый выбор подозреваемых.

А вот то, что принцесса шепнула любовнику ночью, знают только он, она и подушка…

Человек за гобеленом правильно истолковал сомнения молодого офицера.

— Вы, конечно, можете отказаться сотрудничать с нами, — произнес он сухо. — Но тогда мы не гарантируем конфиденциальности. Графу Данкерну будет весьма любопытно узнать о вашей былой разговорчивости.

— Я… нет… я…

— И тогда вексель с поддельным поручительством, который сейчас у меня в руках, станет лишь каплей в море ваших неприятностей.

На молодого гвардейца накатило безрассудное, словно со стороны нахлынувшее желание: выхватить шпагу и с криком «Крысы!» пронзить гобелен.

Вместо этого он горячо воскликнул:

— Я не отказываюсь!

Тут же эрл Холлис спохватился и закончил негромко:

— Ее высочество намеревается, сославшись на нездоровье, задержаться в Андерхилле и тайно от свиты посетить Стрекозиные пруды.

— Что-о?.. — Голос человека за гобеленом впервые прозвучал растерянно. — Стрекозиные пруды? Дочь государя?..

— Дочь государя хочет воспользоваться случаем, который вряд ли когда-нибудь повторится. Не каждый день альбинская принцесса путешествует инкогнито.

— Но… Стрекозиные пруды… ужасное место… Если о выходке ее высочества станет известно, ее помолвка с принцем Джиакомо не состоится.

— И вас это сильно огорчит? — не удержался Айланн.

Ответа не было.

Холлис Айланн замер, не решаясь окликнуть человека, которого боялся и ненавидел.

Молчание затягивалось.

В душе молодого альбинца опаска уступила место обиде. В конце концов, он, Холлис Айланн, — не прислуга и не раб, чтобы обходиться с ним столь неучтиво! Гвардеец уже хотел резко поинтересоваться, окончен ли разговор…

Но тут в щели под гобеленом показался уголок серого бумажного листа. С легким шорохом бумага скользнула по гранитному полу к ногам офицера.

Эрл Холлис выждал несколько мгновений. Затем нагнулся, поднял грязный, с прилипшими нитями паутины лист и перевернул его.

Сердце заколотилось, как после долгого бега. Молодой дворянин держал в руках свой вексель на семьдесят два золотых, выданный им старому стервятнику, маркизу Джинглесси, после безумного дня за карточным столом. Вексель, на котором Айланн собственноручно изобразил поручительскую надпись от имени своего командира.

Пальцы эрла Холлиса дрожали, когда он рвал в мелкие клочки проклятую бумагу.

* * *

Двуцвет боком протискивался меж узкими кирпичными стенами. Кирпичи от времени выщербились, частично растрескались в пыль, но невероятной прочности раствор жесткими швами выступал из стены, царапал руки, цеплялся за одежду.

Идти приходилось в темноте. Изредка впереди мрак редел, словно свет сочился сквозь частое сито, а Двуцвет радовался передышке: ниши, затянутые гобеленами, были довольно просторными. И дышалось там немного легче.

Возле каждой из ниш Двуцвет вызывал в памяти план, за который пришлось щедро заплатить, и облегченно вздыхал: он шел правильно.

Про переходы в толще стен знали во дворце все. Даже поварята на кухне пугали друг друга рассказами о призраках и чудовищах, что населяют «дворцовую изнанку». Мол, в толще стен развелись огромные пауки, которые охотятся на крыс, а ночами порой выбираются в залы, утаскивают кошек и комнатных собачек. А еще в стене обитает дух короля Гордреда Мрачного, в правление которого строился дворец.

Ну, про пауков — это глупые выдумки. А вот дух Гордреда… где ему обитать, как не в этих проходах, проложенных по его приказу? Если уж не пустила его в свои владения Гергена Гостеприимная, то здесь он и бродит. Подглядывает сквозь отверстия в гобеленах за придворными, как подглядывал при жизни. Или, задержавшись до рассвета в дворцовых залах и заслышав шаги гвардейцев, делающих утренний обход, крысой ныряет в одну из ниш — как при жизни собирался удирать от заговорщиков…

В живот уперся острый осколок камня. Зашипев от боли, Двуцвет втянул пузо. Как жаль, что нельзя поменять облик! Приходится ползать в тесноте этаким толстячком. Но ничего не поделаешь. Основных обликов у него четыре, но все неизвестны во дворце. А незнакомец в королевских чертогах… нет, допрос с пытками совсем ни к чему. А вот добродушный, румяный, простоватого вида дворцовый служитель знаком охране. Даже если его обнаружат выходящим из потайного хода, есть шанс отболтаться. Мол, случайно обнаружил лаз, сунулся туда из любопытства — а там темно и страшно. Только перемазался, дурень, с ног до головы…

Но что это стукнуло там, впереди?

Двуцвет затаил дыхание.

Голоса!

Нет, не померещилось. И не призрак Гордреда.

Угораздило нарваться на «темный обход»!

Тот, кто продал Двуцвету карту, предупредил: время от времени граф Данкерн посылает самых неболтливых гвардейцев с магическими светильниками проверить, не обрушились ли ненадежные стены в переходах и нет ли других неожиданностей.

Вот они и получат неожиданность…

Двуцвет проверил свои запасы магической силы — и словно очутился в кольце догорающих костров: не в полной он силе, но и опасности нет, можно творить чары.

Да только какие чары? Двуцвет умеет лишь менять обличья…

Вернуться в ближайшую нишу, прорезать кинжалом гобелен?.. Но в дворцовых залах скрыться не проще, у охранников есть псы, обученные брать след. К тому же Двуцвет поставит под угрозу срыва свою игру, с таким трудом подготовленную.

Крепкая, тренированная память развернула перед внутренним взором Двуцвета план переходов.

Назад нельзя: загонят в тупик. Спасительная развилка впереди, но опасность идет навстречу. Вряд ли Двуцвет достигнет развилки раньше, чем там окажутся гвардейцы.

Но он же миновал только что еще одну развилку?

Да, но это не спасение. Коротенький коридор ведет резко вниз, к потайным казематам в природных скальных кавернах, где Гордред замучил не одного своего врага.

Ну и что? Двуцвет не собирается там жить! Ему надо лишь переждать опасность. Когда гвардейцы уйдут…

А если не уйдут? Если незадачливый интриган сам себя загоняет в ловушку?

Что ж, у него есть последнее средство.

Другие, опасаясь пыток и мучительной смерти, покупают яд и носят при себе быструю кончину. А чародей носил при себе спасение…

Двуцвет осторожно отступал по коридору. Но как он ни старался быть бесшумным, все же вывернул из старой кладки обломок раскрошившегося кирпича.

Услышали! Замолчали!

Ну, теперь один выбор: вниз…

Узкий «крысиный отнорок» принял беглеца с неохотой. Стены так негостеприимно сжали Двуцвета, что он вынужден был, отчаянно выдохнув воздух, с силой протискиваться вперед.

Внезапно каменная хватка разжалась, из-под ног исчезла опора, и Двуцвет куда-то провалился…

Испугаться беглец не успел: сразу шмякнулся на камни. Неглубокий «скальный пузырь» подвернулся, да? Вот и славно. И даже почти не ушибся, только запястье в кровь оцарапал. Хорошее место, чтобы пересидеть опасность. Когда патруль уйдет, можно будет выбраться.

А если стены окажутся отвесными, если не выручит ловкость (да и какая ловкость с таким брюхом?), тогда придется раздавить стеклянный шарик, зашитый в пояс.

Ах, как не хочется! Ценная вещь, подарок Алмаза! Всего один раз высвободит шарик свою силу — и спасет хозяина!..

Но в чем это запутались ноги? Словно связка веревок брошена на каменный пол…

Двуцвет с отвращением пнул невидимую во мраке гадость. Гадость оказалась упругой и, похоже, прилипла к башмаку.

Встревоженный маг присел на корточки и, преодолевая брезгливость, протянул руки к полу.

Да, веревки, грубые, толстые… почему-то липкие…

Двуцвет яростно дернул ногой — и ощутил сопротивление. Веревки не желали его выпускать.

Неожиданным кошмаром ударило в мозг слово: «Паутина!»

Дождавшись своего злого часа, зашуршали в памяти страшные рассказы о хищных подземных пауках.

Запястье ободрано… почуют кровь… придут…

Двуцвет, запаниковав, выхватил из ножен на поясе кинжал и принялся полосовать чудовищную паутину.

И тут сверху упала на голову и плечи вторая сеть — тяжелая, липкая. Двуцвет рванулся, задергался — но понял, что сам себя заматывает в кокон, и замер. Только сейчас он сообразил, что в короткие мгновения, когда от ужаса тело было неподвластно разуму, он ухитрился выронить кинжал.

Двуцвет грязно выругался, уже не боясь, что его услышит «темный обход». Но тут же замолчал, поняв: рядом кое-кто поопаснее гвардейцев.

Сзади на левое плечо осторожно легло что-то жесткое. Двуцвет скосил глаза, во мраке почти ничего не разобрал, но заледенел от ужаса, представив себе жуткую лапу с когтями-крючьями.

Неведомое существо не спешило рвать добычу. Прикосновение было легким, проверяющим: долго ли жертва будет трепыхаться, скоро ли станет пригодной для еды?

Не-ет! Хватит! Шарик… где шарик?!

И тут Двуцвет понял, что веревочный кокон мешает ему дотянуться до конца пояса, где зашит спасительный амулет.

Паника перешла в запредельный ужас. Беззвучные истерические выклики подступили к горлу, но не вырвались наружу, встали в глотке комом, сотрясая все тело горячечной, туманящей сознание дрожью. Чародей забился в коконе, пытаясь его порвать. Невидимый во мраке хищник убрал лапу, не мешая жертве дергаться и терять силы.

Пленник сильно ударился левым плечом обо что-то твердое. Боль отрезвила, позволила пробиться сквозь вихрь смятенных мыслей одной, вполне разумной:

«Стена? Так близко? Слева?»

А ведь он сдвинул концы пояса на левое бедро, чтобы случайно не разбить шарик, протискиваясь по узким переходам… шел-то он правым боком вперед…

«Помогите, Младшие боги!»

Двуцвет изо всех сил качнулся к стене, стараясь удариться левым бедром.

И получилось, с первой попытки получилось!

Хрупкий шарик раздавился между камнем и бедром.

Послышался хлопок — словно упала деревянная крышка сундука.

Паутина дернулась — и успокоилась. Ее больше не натягивала тяжесть добычи.

Длинная хитиновая лапа недоуменно ворошила во мраке груду одежды. Паук не мог понять, куда исчезла горячая, живая тварь, так аппетитно пахнущая кровью и страхом.

* * *

Хмурое северное небо показалось ослепительно ярким человеку, очнувшемуся на берегу моря.

Он лежал, нагой и беспомощный, на холодных камнях и глядел на чайку, летящую в вышине. И на двоих верзил в меховых куртках и штанах, держащих наготове тяжелые копья. Широкие наконечники целили в грудь распластавшемуся на камнях человеку.

Все это Двуцвет принял за обморочный морок. Но чайка улетела, а верзилы остались — и поневоле пришлось признать их явью.

Но загадкой при этом они не стали. Достаточно посмотреть на их рожи. Не просто тупость, а полное отсутствие мысли. Как мертвецы… впрочем, мертвецы и есть. Колдовское дерево Изумруда выпило из них жизнь, оставило самую малость — чтобы могли выполнять господские приказы.

А значит, чары перебросили его к Семибашенному замку.

— Копья уберите! — рявкнул чародей. — Хозяин вернулся! Я Двуцвет, болваны!

Ничто не дрогнуло в лицах охранников. И копья не пошевелились… Да, верно, его же здесь еще не видели в этом облике!

И что теперь? Мерзнуть здесь, пока к полудохлым уродам не придет смена?

Но вовремя вспомнились слова Изумруда:

«Если эти твари не будут подчиняться — иногда на них такое находит, — скажи вот так…»

И прочирикал на своем языке переливчатое словцо.

К счастью, память у Двуцвета твердая, а слух — впору музыканту. Нужную трель он прощебетал верно.

— Уберите копья, дурачье!.. Вот так. А теперь помогите мне встать!

2

Зубами щелкая и ощетиня шерсть,

Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть…

И. Крылов

Какой же чудодейственной силой обладают горячая ванна, чистая одежда и бокал вина! И не надо никаких чар. Ванна изгнала недавний страх смерти, чистая одежда вернула самоуважение, а бокал вина заставил поверить в свой героизм, в свое хладнокровие перед лицом опасности.

И теперь Двуцвет, прогуливаясь по замковой галерее и невнимательно обозревая закат над морем, со вкусом рассказывал Алмазу о своих приключениях в «изнанке» замковых стен.

Алмаза заинтересовали монстры, плетущие паутину небывалой толщины и прочности. Он принялся было вслух прикидывать, не пригодится ли подобное умение людям усовершенствованной породы. А может быть, выпустить таких пауков в подземелья замка — чтобы встречали и привечали нежданных визитеров?

Разговор о подземельях навел Двуцвета на воспоминание: кольцо замшелых камней, древние руны на них и черная вода колодца.

— Наш учитель все еще… гостит в замке?

— Еще бы! — тонко усмехнулся Алмаз. — Иначе замок был бы уже разрушен. Недавно я навестил его, прихватив в подарок серебряную цепочку. А ты не хочешь его проведать? Наверняка он будет рад!

— Обязательно, — солгал Двуцвет.

Он не собирался спускаться в подземелье.

Все-таки пугал Двуцвета демон, некогда заключивший договор с троими магами и ставший их учителем. И пусть его надежно удерживают знаки древних колдовских письмен… нет, Двуцвет не пойдет к потаенному колодцу, не хочется, вот и всё!

Чародей вернулся было к рассказу о пауке, но ему помешало появление на галерее женщины.

Высокая, статная, голубоглазая, с двумя толстыми светлыми косами, переброшенными на грудь, она была похожа на супругу богатого джермийского купца, когда та в праздничный день чинно и важно шествует в храм. Впрочем, если бы кто-нибудь высказал надменной особе это сравнение, она бы удивилась и оскорбилась. Чародейка Сапфир имела о себе мнение весьма высокое и в мыслях равняла себя разве что с Младшими богинями.

Впрочем, Алмазу кивнула как равному, отбросив высокомерие. А на его спутника сначала взглянула недоуменно и хмуро, но почти сразу заулыбалась:

— Ой, Двуцвет! Какой ты смешной в этом облике!

— А как ты меня узнала?

— Ну, от тебя веет магией. А разве Алмаз впустил бы в Семибашенный замок чужого мага! Откуда ты таким красавцем?

— Из Альбина. Разбираюсь там с дочкой короля Аргента. Никак нельзя допустить эту гадину к престолу.

Сапфир наморщила лоб (что ей совсем не шло):

— Но ведь наследник — принц Элрик?

— Да, но следующая на очереди — Энния, а Элрик слаб здоровьем. Если он умрет, наследницей объявят принцессу. Конечно, если к этому мгновению она успеет обзавестись принцем-консортом. Незамужняя дева на трон не взойдет. И даже официальной наследницей ей не быть.

— Ну и в чем дело? Она же не замужем, так? Я не очень разбираюсь в человеческой политике…

Двуцвет ухмыльнулся при слове «человеческой», произнесенном с таким презрением. Себя Сапфир к людям не причисляла, хотя и родилась — Двуцвет узнавал — в заурядной семье джермийского мясника. Чародейка считала магов особой, высшей расой, а все прочее население всех материков и островов числила недостойными тварями, которые когда-нибудь будут магами порабощены. Для нее равно низкими были и нищий, и король. А вот товарищей по Ожерелью она считала равными себе (то есть стоящими на высшей ступени незримой лестницы, на которой Сапфир мысленно размещала все живое). Двуцвета это устраивало.

— Принцесса Энния готовится тайно выйти замуж за младшего иллийского принца, чтобы упрочить свои права на престол.

— А почему тайно?

— Потому что ее младший братец Джордан тоже рвется на престол. Он куда опаснее недотепы-наследника. Сестру терпит лишь до тех пор, пока та не вздумает обзавестись мужем. За ним сильная придворная партия.

— Агат прозревала будущее, — напомнил Алмаз. — Я тебе писал… Она уверяет, что все тропки судьбы ведут к победе Эннии. И еще поминала какого-то не то Бонца, не то Бенца… Изумруд, кстати, тоже про него говорил. Это что за птица?

— Не знаю, мне такой не встречался. И слышать не доводилось. А что касается тропинок судьбы, так ведь они не в граните на века прорублены, а нарисованы на песке. Перечерчу их по-своему, не впервой. Я ставлю на принца Джордана!

— А почему не на Эннию? — из вежливости поинтересовалась Сапфир.

— Потому что принцесса намерена резко ограничить деятельность магов. Оставить лишь ремесленников, которые делают магические светильники, амулеты для лескатов, кубки, нейтрализующие яд, и прочие полезные вещи. Причем под жестким контролем. Нам, с нашими исследованиями, придется туго при королеве Эннии Первой. Ты не забыл, что замок стоит на Спорных Землях? Что Альбин предъявляет на них права?

— Разве такое забудешь? Мы же платим налоги и Альбину, и Виктии — чтобы не было неприятностей.

— А сочтешь ли ты неприятностью, если в замке поселится королевский наблюдатель, которому ты должен будешь объяснять смысл и необходимость каждой проведенной тобою операции?

Алмаз резко побледнел.

— Вот сука! — взвилась Сапфир, разом теряя свой милостиво-царственный вид. — Чтоб человечья девка совалась в дела магов!..

— Но принц Элрик женат, — припомнил Алмаз. — Разве его дети…

— Дети? — язвительно переспросил Двуцвет. — Такого подарка Альбину принц не поднесет… если верить придворному лекарю.

Сапфир снова потеряла интерес к теме беседы. Ей хотелось рассказать о своих магических успехах, о том, как подчиняются ей огромные массы воздуха. Но из учтивости все же поддержала разговор:

— Убьешь паршивку?

— Хотел просто скомпрометировать ее и сорвать свадьбу, — задумчиво отозвался Двуцвет. — Но, видимо, придется убить. Вне дворца она уязвима…

Заметил недоуменные взгляды собеседников и пояснил:

— Эта гадина уже пустилась в странствие по пяти святыням. Инкогнито, разумеется.

— О, — понимающе откликнулся Алмаз, — все так серьезно?

А Сапфир обиделась:

— Я, между прочим, не обязана знать все обычаи жалких людишек!

— Перед тем как отпрыск альбинского правящего дома вступит в брак, — объяснил ей Двуцвет, — он совершает паломничество по пяти храмам или храмовым обителям, дабы почтить Эна Изначального и четверку Старших богов. Принц Элрик перед свадьбой посетил три храма и две обители в пяти странах… Алмаз, мне надо быстро попасть в Андерхилл. Поможешь?

Маг в белом одеянии, прикинув что-то в уме, кивнул:

— Постараюсь. Но почему именно в Андерхилл?

Двуцвет начал рассказывать про самый древний в Альбине храм Вильди Изменчивого в Андерхилле, но оборвал себя на середине фразы, заметив, что собеседники разом потеряли интерес к разговору. Алмаз бросил взгляд на свою белую руку с большим перстнем. Сапфир непроизвольно вскинула пальцы к прозрачному голубому камню, украшающему обруч на лбу чародейки.

— Зеркало зовет, — объяснила женщина Двуцвету то, о чем он и сам уже догадался.

Двуцвет вздохнул. Сам-то он не мог услышать зов зеркала. В скальной каверне, среди вороха одежды, остался на потеху паукам его собственный талисман: пряжка пояса, в которую был вставлен редкий камень двуцвет, меняющий цвет при разном освещении.

— Кто зовет-то? — спросил Двуцвет, выходя вслед за собратьями-магами в коридор.

— Рубин, — не оборачиваясь, ответила чародейка.

Двуцвет скривил губы: Рубина он недолюбливал. Злобный глупец, хорошо умеющий только одно: возвращать себе и другим молодость. Дар, бесспорно, полезный. Сам Двуцвет, имея на руках такую карту, заставил бы весь мир играть по своим правилам. А Рубин уже третью жизнь, от молодости до молодости, тратит на то, чтобы стать крупной фигурой где-нибудь в захолустье. Чтобы все дрожали и крепко уважали. Двуцвет этого решительно не понимал: какой интерес быть акулой в бассейне с мелкой рыбешкой?

Впрочем, раздражение исчезло, едва чародей вслед за своими спутниками вошел в просторный зал, где напротив камина, меж двух старинных картин висело небольшое зеркало в посеребренной раме.

Одно из сокровищ Семибашенного замка. Дорогая сердцу вещь. Первый волшебный предмет, созданный в годы ученичества вместе, втроем…

— Это ты придумала, про раму… — растроганно шепнул Двуцвет чародейке.

Та недоуменно приподняла подкрашенные тонкие брови. Но тут же поняла, о чем речь, и умиленно улыбнулась воспоминанию. Да, это действительно она предложила покрыть раму серебром, которое учитель, как и все демоны, люто ненавидел. А потом все трое, напустив на себя смиренный и сокрушенный вид, с тайным злорадством наслаждались раскатами бессильного учительского гнева…

Тем временем третий маг коснулся зеркала огромным алмазом своего перстня.

Зеркало сверкнуло, потом стало тусклым. В нем исчезло отражение мага и огненных языков в камине за его плечом. А в следующее мгновение в посеребренной раме возникло лицо Рубина.

Все невольно вздрогнули: такое звериное бешенство полыхало на этом багровом лице. Зубы по-волчьи оскалились, растрепанная борода дергалась в такт сбивчивым, тяжелым от ненависти словам:

— Алмаз, ты?.. Алмаз, срочно разыщи Свена Двужильного. Меня облапошил, одурачил негодяй, надо расправиться!.. Знаю я, знаю, что Свен магов не любит. Уж исхитрись, от чужого имени дай заказ. Возьмет шхуну — пусть, морда пиратская, ею владеет, пусть! Лишь бы кишки проклятого мошенника вокруг мачты обмотал! Дам пятьдесят золотых за смерть, а сто — если живым доставят, чтоб я сам потешился! Только расстарайся, чтоб заказ был без шума… чтоб позорище — не на весь свет. Потому и к пиратам стучусь… если шхуну возьмут, со мной это никто не свяжет! Не рассказывай Свену, что меня обдурили! Своим-то людишкам я рты заткну, далеко мой позор не пойдет! Ничего, ничего… он с меня снял рубаху, а я с него сниму шкуру…

Гнев перехватил горло Рубина, и Алмаз воспользовался паузой:

— Да кто он-то, за кого ты даешь такие деньги?

— А я не сказал? — откликнулся Рубин немного тише. — Порви меня демоны в клочья! Мне-то казалось, что про этого гаденыша уже весь мир слышал… Шхуна, которая должна была стать моей, называется «Миранда». А наглого щенка, который должен сдохнуть, кличут Дик Бенц!.. Ты меня хорошо слышишь? Бенц!

IV. Обретение подсвечника

1

Безмолвствует черный обхват переплета,

Страницы тесней обнялись в корешке,

И книга недвижна. Но книге охота

Прильнуть к человеческой теплой руке.

М. Светлов

Какая же это была радость — после долгой и нудной отсидки в скалах избавиться от опасного груза без печатей и открыто заявиться в порт!

Команда успела подчистую подъесть свои скромные запасы, поэтому первое, что намеревался сделать молодой капитан, — это заново оснастить шхуну для дальнего перехода. Хмурый, неразговорчивый главарь контрабандистов, забирая товар, посулил через несколько дней груз до Виктии. Что за груз и какова плата за доставку — о том разговор пока не шел, но за ковры расчет был выдан честный, а значит, можно и провизию запасти, и корм для лескатов, а главное — выдать жалованье леташам.

Команда дружно ринулась тратить деньги. На борту остались Филин и юнга. Оба сами вызвались нести вахту: илв недолюбливал человечьи города, а мальчишка почему-то наотрез отказался сходить на берег. Ну, не хочет — и не надо…

То, что леташи «высадили десант» в Андерхилле, было вполне понятно. Гораздо удивительнее для капитана, чуть позже тоже сошедшего на берег и отправившегося побродить по городу, было встретить их перед книжной лавкой.

Леташи не заметили капитана, о чем-то увлеченно переговариваясь. Наконец они дружно вытащили кошельки.

«Собрались что-то покупать в складчину? — удивился капитан. — В книжной-то лавке?»

Лита скользнула за порог, не прикрыв дверь, а остальные трое глядели через широкую щель в лавку и явно волновались.

Капитан подошел, глянул через плечо Отца на Литу, тихо беседующую с продавцом.

Продавец учтиво поклонился и, шагнув в сторону, исчез из глаз. Тут же вернулся, держа в руках толстую книгу в коричневом переплете.

— Есть! — тихо и азартно выдохнул Хаанс, словно рыбак, подсекающий рыбину.

Погонщик, почувствовав за плечом человека, обернулся, почтительно наклонил голову в ответ на улыбку капитана и сказал:

— Это нас всех Лита приохотила. Она любит романы Неведомого Странника. Как-то Мара ее спросила: про что ты читаешь все время, когда не вяжешь? Лита прочла пару страничек вслух — и всё, экипаж погиб.

— А если там такой Бертран!.. — огрызнулась, словно защищаясь, Мара.

Это Бенц понял без объяснений. Сам, было дело, зачитывался романами, на обложке которых вместо имени писателя стояли два слова: «Неведомый Странник». И даже в солидном возрасте пятнадцати лет дрался с приятелями — кому в игре быть отчаянным Бертраном по прозвищу Острая Шпага.

— Демоны его знают, этого Бертрана, — смущенно пробасил боцман. — Уж до того занятно написано, как он красоток спасает да пиратов дырявит…

— В городе, понятное дело, экипажу будет не до книг, — снисходительно усмехнулся Отец. — А на стоянке, вечерком, у костра, самое чудесное дело — послушать… Наш юнга, бывало, так уши развесит, что хоть пожар начнись — не заметит…

— Когда мы в скалах сидели, — напомнила Мара, — тогда бы нам такую книжищу!

— На стоянке и я послушал бы, — кивнул Дик.

Из лавки вышла Лита. Учтиво кивнула капитану и подняла покупку на ладони:

— Вот! «Тайна Рокового ущелья»! Я выторговала четверть делера.

— Молодец, — кивнула Мара. — Очень уж они дорогие, эти книги.

— Они стоят своей цены, — уверенно ответила Лита.

Наугад открыла она книгу, скользнула глазами по странице и выразительно прочла:

— «Пальцы разжались, и Бертран спрыгнул с ветви дуба на крышу бешено летящей кареты. Кучер, привстав на козлах, обернулся. От резкого движения шляпа с широкими полями, дотоле закрывавшая его лицо, полетела под колеса, и Бертран увидел, что каретой, увозящей прелестную эрлету Диану, правит его давний недруг эдон Алонзо. Злодей изрыгнул проклятие и выхватил пистолет, но Бертран с криком: «За короля и мою любовь!» — ударом ноги вышиб оружие…»

Лита лукаво глянула на загоревшиеся, жадные глаза леташей — и захлопнула книгу.

— Ишь ты! — уважительно сказал Хаанс. — Вот это я понимаю. Где ни откроешь — везде Бертран вытворяет что-нибудь этакое…

* * *

Оставив команду обсуждать новое приобретение, капитан отправился на поиски лавок, где можно было бы закупить провизию для команды и корм для Лапушки и Простака. Погонщик вызвался составить ему компанию: еще во время службы на «Облачном коне» он ходил по здешним лавкам с капитаном Джанстеном и помнил, где можно взять товар подешевле.

По пути разговорились о городских достопримечательностях.

— Я-то знаю, куда вечером подамся, — по-мальчишески блестел глазами Дик. — Мне еще в Академии рассказали парни — мол, за Южными воротами Андерхилла огорожен парк. Называется — Стрекозиные пруды. Там можно здорово повеселиться! Там два театра, и маленькие уютные харчевни, и павильоны для танцев, и уединенные беседки, и пруды с маленькими лодочками… и музыка, везде музыка… А женщины — в масках, все-все, и нельзя угадать, кто это — шлюха на промысле или жена губернатора забежала развлечься… Нет уж, я до утра не вернусь на шхуну!

2

Вчера еще — в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, –

Жизнь выпала — копейкой ржавою!

М. Цветаева

Музыка наполняла парк, плыла над ним, возникая ниоткуда и растворяясь в темных кронах вязов, струясь меж стройных берез, омывая заплетенные зеленью беседки, откуда слышался смех, взвизгивание, громкие, но неразборчивые голоса. Музыка изменялась, становясь то задумчивой, то страстной, то веселой, плясовой.

Высокая стройная женщина в жемчужно-сером платье и такой же полумаске терпеть не могла ничего загадочного, непонятного, поэтому, идя по аллее, искала глазами музыкантов.

Вон там, под навесом из опущенных до земли ветвей ивы, — трое. За беседкой — двое, тень на траве их выдает. В развилке ветвей дуба, на крохотном «насесте» — одинокий флейтист. И все понятно, и никакой «музыки ниоткуда»…

Сказка расползалась, как старое кружево, и это устраивало женщину в сером, которая не любила сказок.

Двое мужчин, идущих справа и слева от женщины, были без масок. Их глаза настороженно, цепко обшаривали аллею и беседки вокруг нее. Мужчины были при шпагах: вход в парк с оружием не воспрещался. Более того: Стрекозиные пруды считались удобным местом для дуэлей, и в укромных уголках, вдали от главной аллеи, часто слышался звон стали.

— Энния, деточка, — сказал старший из мужчин, — к театру Безанса ведет вон та тропинка, налево…

Улыбка тронула тонкие губы женщины.

— Откуда ты знаешь, старый барсук? Так часто здесь бывал?

— Нет, — серьезно ответил «старый барсук». — Но когда я понял, что ты не шутишь насчет этой безумной прогулки, я отправился сюда и прошел весь путь от ворот до театра.

— Ты предусмотрителен, Роберт, хвалю!

— Не хвали. Был бы я предусмотрителен — запер бы тебя в твоей комнате, маленькая паршивка, и дверь бы шкафом загородил!

Девушка хихикнула при слове «маленькая», пропустив мимо ушей «паршивку». Только два человека во всем мире могли говорить в таком тоне с альбинской принцессой: король Аргент Второй — и старый телохранитель, который растил Эннию. Когда-то принц Аргент тягался за престол с братом-близнецом, а своих детей, спасая от убийц, скрытно разослал по семьям верных людей. Маленькая Энния долго считала Роберта своим дядей. Но и позже, когда Аргент воссел на трон и вернул детей в столицу, воспитатель и защитник Эннии был призван ко двору и возглавил личную охрану принцессы.

— До представления есть время, — вкрадчиво сказал второй спутник принцессы, смазливый молодой человек в темно-зеленом камзоле, и пригладил свои рыжеватые усики. — Может, погуляем?

Роберту не по нраву пришлось это предложение, но он лишь спросил:

— А как мы узнаем, когда они начнут? Ты же говорил, что Безанс не назначает точного времени начала представления.

— Не назначает. А какой смысл? У многих ли посетителей парка при себе часы? За полчаса до начала актеры поднимают цветные фонари на тот шест — видите, эрл Роберт, верхушка торчит над деревьями?..

— А днем? — заинтересовалась Энния. — Днем — тоже фонари?

— Нет, днем — разноцветные флаги…

Роберт украдкой поглядывал на принцессу. Не похоже было, что она радуется украденной прогулке. Пошла на серьезный риск, поставила на кон будущий брак, свои права на трон… а вышагивает с таким скучающим видом, словно отбывает неприятную повинность…

Энния словно угадала мысли телохранителя — а может, и впрямь угадала. Лукаво улыбнулась:

— Перехвалили эти Стрекозиные пруды, верно?

«Пожалуй, и впрямь перехвалили, — подумала она. — Все эти театрики-харчевенки, беседочки-прудочки… Ну, хоть буду знать, как развлекаются те, у кого есть выбор…»

Выбор — это и было ключевое слово, расшифровывающее смысл опасной затеи.

Принцесса имела серьезные виды на будущее — вплоть до альбинского престола. На ее стороне была придворная партия, которую возглавлял сам граф Данкерн — а с таким сторонником взошло бы на трон даже чучело медведя из Охотничьих покоев дворца.

И эта партия уверенно вела Эннию туда, куда считала нужным, словно фигурку по игровой доске.

Это был правильный путь, Энния одобряла его и шла без спора. Но все же горько было ощущать себя фигуркой, которую переставляют с клетки на клетку чьи-то умелые пальцы!

А хуже всего было то, что и впереди не было надежды на волю. Королева Энния Первая останется такой же игрушкой в чужих руках.

Затея с посещением Стрекозиных прудов была безрассудной лишь на посторонний взгляд. Энния знала: это проверка своей готовности действовать самостоятельно. Да, опасная… но такой и должна быть настоящая проверка.

Энния казалась себе птенцом, который впервые покинул гнездо и на неокрепших крыльях бросился вниз.

В затее участвовали не просто самые преданные люди — преданных было больше. Участвовали те, кто не мог отказаться. Те, кто служил ей не по воле графа Данкерна.

Беатриса, вернейшая из фрейлин, любимая подруга… однако дружба дружбой, но Беатриса помнит, как любовник втравил ее в заговор. Заговор был раскрыт людьми графа Данкерна, а Беатрису от пыточных подвалов спасла Энния. Без Эннии Беатриса пропадет. Потому и надежна, потому и помогает сейчас скрыть исчезновение принцессы.

Роберт, «дядюшка», старый воспитатель. Этот пошел с Эннией потому, что знал ее упрямство. Все равно убежит, так лучше быть рядом, чтобы девочка была под присмотром.

Холлис, влюбленный, страстный Холлис, первый и единственный мужчина Эннии. Холлис, которому нужна не принцесса, а женщина. Холлис, который целовал ножки Эннии и клялся, что каждая капля его крови принадлежит ненаглядной госпоже, волшебнице, богине…

— Посмотри, Энния, — вплыл в размышления принцессы мягкий голос любовника. — Вот вход в «цветочный лабиринт».

«Мальчишка!» — снисходительно улыбнулась Энния.

Но, мальчишка или нет, на Холлиса у принцессы были далеко идущие планы. По ее воле шестой сын мелкопоместного дворянина попал в королевскую гвардию, по ее воле он стал офицером. Впереди его ждал еще более высокий взлет. Гвардией должен командовать поистине надежный человек…

Пожалуй, стоит устроить любовнику незабываемый вечер. Такой, чтобы «Стрекозиные пруды» стали их личными секретными словами, их паролем, их примирением при каждой размолвке.

Принцесса остановилась перед аркой, увитой зеленью. Глянула благосклонно:

— «Цветочный лабиринт», милый? Чем он знаменит?

— Просто забавен. Он устроен так, что в центр пройти трудно: крутишься почти на одном месте, а потом оказываешься возле одного из выходов. А если все-таки пройдешь в центр — там тебя встретит старушка-волшебница… ну, актриса. Она вручит тебе бумажный цветок. Если его предъявить в любой здешней харчевне, получишь ужин за счет города.

Забава показалась Эннии детской, но она сказала покладисто:

— Как мило! Впрочем, любой лабиринт можно пройти вдоль и поперек. Слышал о «правиле левой руки»?

— Здесь, наверное, уйма любителей бесплатной кормежки, — хмыкнул Роберт. — Не так уж трудно походить по лабиринту, запомнить правильную дорогу и каждый день приходить за цветочком.

— Не получится, — ответил Холлис с такой гордостью, словно лично устроил лабиринт. — Здесь не все стены — из подстриженных кустов. Некоторые — фанерные решетки, замаскированные ветками и вьющимися растениями. Их время от времени переставляют. Идешь знакомой дорогой — и попадаешь в тупик. Между прочим, план лабиринта придумал сам Джарвис Уэтчер, великий математик, и вычертил не один десяток хитроумных сплетений дорожек.

— Вот как? — процедила принцесса, глянув на арку с неожиданной неприязнью.

Энния изучала арифметику и геометрию по книгам Джарвиса Уэтчера. И хотя учителя в один голос восхваляли математический талант принцессы, предмет этот Энния не любила и теплых чувств к Уэтчеру не испытывала.

Кажется, сейчас ей представилась возможность сквитаться с автором опостылевших учебников.

— Пойдем! — весело скомандовала принцесса. — Поглядим, насколько запутанны эти дорожки.

Роберт заплатил старику-служителю у входа грош с полушкой за троих, и «цветочный лабиринт» принял новых гостей.

По неширокой, посыпанной серым песком тропинке меж живых изгородей идти можно было только по одному. Впереди шел Холлис Айланн, Энния — следом за ним, а замыкал цепочку Роберт.

Тропинка, вильнув влево, вывела к развилке. В левом зеленом рукаве целовались мужчина в коричневом камзоле и дама в черном платье.

Заметив проходящих, мужчина прервал поцелуй и раздраженно сказал:

— Здесь тупик.

А дама ойкнула и отвернулась, хоть и была в маске.

Холлис Айланн приложил руку к груди в жесте извинения и свернул на правую тропу.

Энния последовала за ним… но остановилась, услышав за спиной страшный звук: то ли хрип, то ли стон.

Принцесса оглянулась — и с ужасом увидела, как по серому камзолу Роберта расплывается темное пятно. Из груди его, прорвав материю, торчало лезвие: длинный кинжал, войдя под правую лопатку, пробил тело насквозь.

А верный ее защитник развернулся к убийцам.

В руках у женщины уже был кинжал. Мужчина, оружие которого осталось в теле Роберта, вскинул руку на эфес, но вытащить шпагу не успел: умирающий Роберт гневным медведем навалился на него, вцепился правой рукой, а левой ухватил его сообщницу за широкий рукав. С такой раной старый воин не мог драться, но, теряя последние силы, не замечая новых ударов, он мертвой хваткой сковал, задержал врагов.

— Айланн, уводи ее!

В меркнущем сознании Роберта эти слова показались криком, на самом же деле это был слабый хрип, вырвавшийся изо рта вместе с кровавой пеной.

Но принцесса и сама поняла, что ей надо делать. Она ринулась по узкой тропинке… но ее поймала за локоть мужская рука.

— Бежим, Холлис! — закричала девушка.

Но руки, до сих пор бывшие с нею такими ласковыми, грубо рванули Эннию назад.

Она упала, но тут же, зачерпнув ладонью песок, швырнула его в глаза наклонившемуся над нею любовнику.

Холлис с криком вскинул ладони к лицу, а принцесса, вскочив, бросилась бежать.

Путь назад ей был отрезан. Энния поневоле углубилась в сплетение дорожек. Она не думала о «правиле левой руки» и надеялась, что бег наугад выведет ее к одному из выходов. Но то ли Холлис и в этом солгал, то ли коварный математик Уэтчер измыслил какой-то особо подлый план… Девушке казалось, что она бежит по кругу.

Свернув на очередной развилке, Энния влетела в тупик, развернулась, чтобы помчаться обратно… но остановилась, услышав за зеленой стеной голос Айланна:

— Она где-то рядом! Платье мелькнуло…

Энния сообразила: если покинет тупик — окажется на глазах у преследователей. Она сделала единственное, что могла: упала наземь, вытянулась вдоль живой изгороди, вжалась в дорожку. Уже стемнело, они не заметят ее… платье серое, как песок на дорожке…

За ветвями зазвучал женский голос — негромкий, злой, с легким виктийским акцентом:

— Этот старик… ну, сила! И мертвый в меня вцепился, я еле выдрала рукав!

Энния вздрогнула. На миг кольнула жалость к Роберту, «старому барсуку». Но тут же в душе остался только страх за себя и ненависть к предателю Айланну.

«Ну, дай мне выбраться отсюда — и ты у меня легкой смертью не отделаешься!»

Щека коснулась чего-то твердого и гладкого.

Рейка! Обструганная рейка!

Энния вспомнила: часть стен — деревянные решетки, замаскированные вьющимися растениями. Их можно передвигать!

Решетчатый щит оказался двойным, меж переплетенных реек на деревянное дно насыпана земля для растений. Поэтому решетка оказалась тяжелее, чем ожидала Энния. Сдвинуть щит вбок не удалось, но вверх он пошел легче.

Возня со щитом не была бесшумной и не осталась незамеченной преследователями.

— Здесь она! — завизжал Холлис. — Хватайте!

Принцесса перекатилась под приподнятую решетку, очутилась на соседней тропинке… да где же хоть кто-нибудь, почему лабиринт пуст?!

Над живой изгородью Энния увидела верхушку далекого шеста. Вернее, сам шест она не разглядела в глубоких сумерках, но на конце его, на крестовине, раскачивались разноцветные круглые фонари.

Скоро начнется представление у Безанса. Все гуляки отправились туда. А с нею, с Эннией, злодеи что хотят, то и сделают. Без помехи.

Что же теперь — бегать, не разбирая пути, вроде курицы с отрубленной головой? Убийцы бегают быстрее.

За спиной затрещал реечный щит. Злодеи попросту его ломали.

Надо удирать… Что за черное пятно выделяется на темном фоне живой стены, у корней?

Отверстие! Водосток! Чтобы дождевая вода уходила с дорожек…

Альбинская принцесса, метящая на королевский престол, легла на живот и змеей вползла в отверстие, обдирая руки и лицо о корни.

Песок сменился глиной, и принцесса головой вперед заскользила вниз по косогору.

— Руби ветви! — послышался позади голос третьего убийцы.

Энния с трудом поднялась. Она очутилась в глухом уголке парка. Ни дорожек, ни домиков, ни людей. Хотя… вон там, за кустами, видна крыша беседки.

Из последних сил принцесса побежала к надежде на спасение.

3

Шпаги звон, как звон бокала,

С детства мне ласкает слух.

Шпага многим показала,

Что такое прах и пух!

Ю. Энтин

Как же это досадно и обидно — свалять дурака! Ладно бы еще Дик был деревенщиной, впервые оказавшимся в большом городе! Но изучить все закоулки Белле-Флори и Порт-о-Ранго — и угодить в такую простенькую, такую нехитрую ловушку!

Она была очаровательна, эта смешливая блондиночка в малиновом платье и такого же цвета маске! Так и льнула к Дику, висела у него на локте, взахлеб щебетала про утехи и забавы Стрекозиных прудов. Предложила осмотреть тихую, уединенную часть парка за «цветочным лабиринтом», где такой милый пруд, такая славная беседка и совсем не бывает докучных гуляк…

Что ж, девица не солгала. Вот он, милый пруд. Вот она, славная беседка. И никаких докучных гуляк. Вообще никого нет. И девицы тоже. Исчезла, как призрак, прихватив на память кошелек Дика. Остались лишь концы срезанных завязок на поясе…

Ну и ладно. Дик не повесится из-за горстки мелочи. Не такой уж он дурень, чтобы тащить в Стрекозиные пруды серебро. А медь… ну, пусть достанется веселой блондиночке в награду за пьесу, которую та для него разыграла!

Лягушки в пруду насмешливо распелись: «Ква-ква-ква, Дик про-стак! Ква-ква-ква, Дик про-стак!..»

Парень бросил с глинистого откоса в пруд комок земли. Нахалки притихли… вот так-то, знай наших, мы опасные и грозные, мы всяким квакушкам не позволяем себя оскорблять!

Дик с сожалением взглянул на беседку над откосом (как славно им было бы тут с блондиночкой!) и собрался уходить.

Тут-то вечер и перестал быть скучным.

Из кустов напролом к беседке вывалился человек. Слабый лунный свет обрисовал женскую фигуру в сером платье.

— За мною гонятся убийцы! Помогите!

И женщина в сером юркнула в разросшиеся у пруда кусты сирени, затихла там, затаилась.

Дик сразу понял, что это не глупый розыгрыш. Поверил, хотя в задыхающемся голосе не было мольбы — был приказ, повеление.

Бенц отступил к стволу липы, в черную тень. И вовремя: преследователь с шумом и треском ветвей появился в пятне лунного света.

Первое, что увидел Дик, — темная фигура и отблеск луны на клинке длинного кинжала.

Второе, что он понял, возникая рядом и подставляя убийце ногу, — то, что перед ним вновь женщина. Открытие не помешало Дику сделать свирепой даме подножку и подтолкнуть в спину, когда она споткнулась. Не галантно? А плевать! Раз бегаешь тут с кинжалом — пожалуй, голубушка, в пруд!

И полетела злобная незнакомка кувырком по глинистому откосу, и плеснулась тина, и шарахнулись лягушки от крепкой виктийской брани.

Дик это слышал, но не видел, потому что со шпагой наготове встретил второго противника. Выпад… и мимо! А незнакомец круговым движением ударил провалившегося в выпаде Бенца по ногам — пришлось прыгать и отвечать в прыжке. Реплика вышла не блестящей: Дик сбил с негодяя шляпу, всего-навсего.

Ага, у мерзавца тяжелая шпага, может и колоть, и рубить. А на помощь ему уже спешит сообщник. Совсем занятно… А ну, побегаем!

Дик отступил в беседку, оба врага бросились следом.

В беседке Дик не задержался: перемахнул через перила, шагнул в сторону, затих.

Тот, без шляпы, оказался неосторожен: прыгнул через перила — и получил удар в бок.

Дик не стал проверять, жив враг или нет: на перилах возник второй и замер там, вглядываясь в темноту. Осторожный!

— Эй, сударь! — подал голос Дик. — Развлечемся? С меня музыка, с вас танцы!

Спрыгнув с перил, незнакомец наступил на тело сообщника и глухо выругался, помянув Гергену.

— Верно, без нее не обойдется, — учтиво согласился Дик. — Она уже поджидает одного из нас.

Клинки коротко залязгали.

— Ты — человек Данкерна? — спросил незнакомец меж двумя ударами стали о сталь.

— Я — человек «Миранды».

— Что-о?

Тучи разошлись шире, жиденький поток света стал ярче, яснее.

Враг попался неглупый, навязал Дику бой на кончиках шпаг.

— На кого работаешь? — продолжал он проявлять любознательность. — Если наемник — мы заплатим больше.

— А эта забава только для наемников? — огорчился Дик. — Случайному прохожему развлечься не дозволено?

— Иди ты ко всем демонам… случайный! — хохотнул противник. — В дворцовых играх случайных людей не бывает!

Шпага его продолжала прощупывать оборону Дика, выискивая слабые места.

Да пожалуйста! Дик учтиво показал ему парочку своих слабых мест. Но, видно, плохо сумел скрыть учтивость: умный противник не стал бить ни в бедро, ни в бок, как Дик ни подставлялся.

Снизу слышались виктийские проклятия: сообщница злодея безуспешно пыталась выбраться из пруда.

— Ваша дама слегка раздражена? — поинтересовался Бенц. — Вам бы сводить ее к Безансу на представление, а не по кустам таскать.

— Да провались она!.. — злобно бросил убийца.

«Она и провалилась, — подумал Дик. — Не составишь ли ей компанию, приятель?»

И усилил напор, оттесняя противника к откосу.

Убийца отступал шаг за шагом, время от времени пытаясь перейти в атаку, но получая резкий отпор.

Наконец он, решив швырнуть все на кон, устремил таранный удар в грудь Бенца.

Дик отбил удар с простым прямым рипостом и ухитрился зацепить противника. Рана оказалась неглубокой, но едва не решила исход поединка: отшатнувшись, убийца оступился на краю откоса, извернулся всем телом и упал — но не вниз по глинистому склону, а на траву в двух шагах от Дика. Сейчас бы шагнуть вперед и добить врага… но все в душе молодого капитана восстало против этого.

— Поднимайтесь, сударь, — сказал Бенц учтиво.

Он еще не договорил — а противник уже стоял на ногах, и шпага его была наготове. Луна высвечивала его растрепанные волосы, черную бороду, широкие плечи. Кровь не видна была на темном камзоле. Убийца напомнил Дику эдона Манвела. Даже хриплый голос был похож на голос ду Венчуэрры, когда бретер выплюнул с ненавистью:

— А ты и впрямь не из людей Данкерна. Граф не держит слюнтяев. Не добиваешь раненых, глупец?

— Обычно нет, — сознался Бенц. — Но если настаиваете, для вас сделаю исключение.

Враг сообразил, что рана, пусть легкая, не даст выдержать затяжной бой, и сразу атаковал, целя Бенцу в голову.

Дик ожидал атаки и не стал останавливать удар. Уклонился, скользнул вперед и насквозь пронзил врага, провалившегося в выпаде.

Бородач умер еще до того, как упал на землю.

Дик коснулся его шеи. Жилка не билась. Бенц настороженно огляделся. Ночь утихомирилась и не спешила выпускать на него очередного бретера.

Тогда Дик сорвал пучок травы, отер клинок и шагнул к откосу, где по глинистому склону, отчаянно бранясь, пыталась выбраться сообщница убийц. Кинжал она утопила, маску тоже, и теперь, стоя по пояс в черной взбаламученной жиже, нашаривала корешки, скупо торчащие из глины. Корешки обрывались, стоило незнакомке за них потянуть.

Женщина — а теперь Дик видел, что она молода и хороша собой — походила на тигрицу в клетке.

— Сударыня! — окликнул грозную виктийку Дик, — мои соболезнования! Вы собрали на свое красивое платье всю прудовую грязь, а ваши спутники вовсю изменяют вам с Гергеной Гостеприимной. Дайте руку, я помогу вам выбраться наверх. Мы вместе полюбуемся лунной ночью, послушаем вдохновенный хор лягушек…

— Лягушку тебе в пасть и кинжал в задницу! — прорычала незнакомка. Растрепанная, с искаженным бешенством лицом, она, как ни странно, не выглядела безобразной. Ее не уродовали ни ярость, ни грязь. Огненно-рыжие мокрые волосы обрамляли яркое, приметное лицо, а хищный, красиво выгнутый нос и острый волевой подбородок наводили на мысль о сказочной гьере — деве-птице.

— Да ладно вам, простудитесь же! — укоризненно отозвался Дик. — Вылезайте!

И пригнулся, чтобы помочь девушке выбраться на берег.

Это движение спасло ему жизнь, потому что в этот миг виктийка резко выбросила руку в сторону Бенца — и парень почувствовал, как что-то скользнуло по его волосам.

Лихая девица издала такой вопль разочарования, что Дик поверил: теперь ее арсенал исчерпан.

— Ее надо убить, — прозвучал негромкий голос рядом.

Дик резко обернулся.

Спасенная девушка уже покинула убежище в кустах сирени и подошла к откосу.

Глянув на нее, виктийка помянула всех морских и подводных демонов и зашлепала по донному илу вдоль берега, ища пологое местечко, чтобы выбраться из пруда.

— Почему вы отпустили ее? — холодно поинтересовалась спасенная незнакомка.

— Я, сударыня, в убийцы не нанимался… — начал было Дик, оборачиваясь к ней. И оборвал фразу, не в силах отвести глаз от строгого лица, залитого лунным светом.

4

Как нелегко любить принцесс!

Какой мучительный процесс!

М. Светлов

Как шло незнакомке лунное сияние, плащом колыхавшееся за спиной!

Как шла ей черная тень, лежащая у ног, точно загадочный колдовской страж!

Как шел ей темный парк, недобро шелестящий ветвями, таивший неведомую опасность, — а она стояла спокойная, без тени робости, всецело доверившись Дику!

Как шло ей боевое возбуждение самого Дика, горячащее юноше кровь, как шла ей его собственная радость победы… всё ради нее, конечно же, ради нее!

И как же правильно, что она не бросается Бенцу на шею, не лепечет слова благодарности! Приняла свое спасение как должное.

Дику захотелось упасть перед красавицей на колени и положить свою шпагу к ее ногам. Вместо этого он брякнул нечто глупое и неуместное:

— У вас щека испачкана… — Дик помялся и добавил неловко: — Левая, сударыня…

У нее не только щека была испачкана. У нее и листья в светлых волосах запутались, и серое платье было перемазано в глине. Но это ничуть не вредило ни ее красоте, ни спокойно-царственному виду.

Вот и сейчас — поднесла было руку к щеке, чтобы стереть грязь, но задержала пальцы у самой кожи, услышав слово «сударыня».

— Называйте меня — эрлета Клара, — сказала она любезно, но с легким нажимом на слово «эрлета».

— Прошу прощения, ваша милость, — тут же исправился Дик.

— А мой спаситель — назовет он себя или предпочтет остаться неизвестным? — Барышня впервые улыбнулась. Улыбка была легкой, изящной, чуточку снисходительной.

— Дик Бенц, капитан шхуны «Миранда». К услугам вашей милости.

— А! — Вторая улыбка была более дружеской и простой. — Вот почему вы назвали себя человеком «Миранды»! Вы моряк или небоход, эрл Дик?

— Небоход, ваша милость. Но я не эрл, не дворянин.

Дик сказал это без досады. Он понимал, что сейчас в глазах очаровательной эрлеты лихая драка против двоих головорезов вполне стоит родословной.

— Не дворянин, вот как? — чуть свела красавица свои прямые брови. — Ничего, это поправимо… Вы кому-нибудь служите, капитан?

— Только вам, моя эрлета!

Банальная любезность прозвучала с неожиданным пылом и искренностью.

— Хорошее начало, капитан, — серьезно кивнула девушка. — Продолжайте в том же духе — и вы не пожалеете… Вы проводите меня к выходу из парка?

— Хоть за Коралловый Пояс, ваша милость!

— Так далеко не понадобится. Вы дойдете со мною до места, которое я укажу, после чего удалитесь и не будете выслеживать меня. Я же, если вам угодно, обещаю, что наша встреча не будет последней. Устраивают вас такие условия?

— Конечно, моя прекрасная госпожа, — восхищенно и покорно отозвался Дик.

До выхода из парка оба шли молча, но молчание их не разобщало. Время от времени Дик ловил на себе короткие взгляды спутницы — и это переполняло его радостной гордостью.

Охранник у входа хотел было отпустить шуточку насчет испачканного платья девушки, отвернувшей от него лицо. Но Дик бросил на него такой грозный взгляд и так выразительно положил руку на эфес, что у охранника пропала охота острить.

* * *

Девушка шла по темным улочкам быстро и уверенно.

Когда за очередным поворотом возникла статуя Таргана Непреклонного, Дик сообразил, что изваяние божества, покровительствующего законной власти, высится неподалеку от губернаторского дворца. Здесь наверняка шляются стражники в крайне нежелательном количестве.

Бенц хотел предупредить об этом спутницу, но та и сама остановилась, огляделась и шагнула в темноту между постаментом и стеной, сделав Дику знак следовать за нею.

Там, во мраке и тесноте, стоя так близко к Дику, что тот ощущал ее ароматное дыхание, девушка строго сказала:

— Здесь мы простимся. Надеюсь, капитан, вы сдержите свое слово так же, как я собираюсь сдержать свое.

— Конечно, эрлета, — скрыл разочарование Дик, который все же надеялся на более романтическое завершение приключения.

И тут ему на грудь легли ладони.

— Я вам нравлюсь? — требовательно спросила эрлета Клара.

— Богиня не может нравиться или не нравиться. Богиню можно только боготворить, — так же твердо ответил Дик… и почувствовал, как к его губам прильнули теплые губы.

Поцелуй потряс, ошеломил молодого небохода так, словно был первым в его жизни. Но едва Дик опомнился и попытался сгрести девушку в объятия, как она высвободилась, мягко, но настойчиво.

— Я помню свое обещание, — вновь сказала она. — И вот вам залог, капитан. Носите это на память обо мне.

Девушка положила что-то на ладонь Дика, согнула его пальцы так, чтобы подарок оказался в кулаке. Еще раз напомнила:

— Не преследуйте меня.

И убежала, оставив Бенца под презрительным присмотром Таргана Непреклонного.

Дик стоял, остро осознавая свое одиночество. Ему нестерпимо хотелось кинуться следом за таинственной эрлетой. Но слово есть слово, и молодой небоход честно выждал время, достаточное для того, чтобы девушка в сером могла уйти далеко.

* * *

Поздно ночью, у себя в каюте, при свете магического светильника Дик разглядел подарок эрлеты Клары — и немало ему подивился.

Кольцо было большого размера, оно не удержалось бы ни на одном из пальчиков альбинки. Это был мужской перстень — так зачем же Клара носила его при себе?

И почему знатная барышня с прекрасными манерами подарила ему такую грубую, до вульгарности явную подделку — перстень со стекляшкой?

Бенц, разумеется, не ювелир, в драгоценностях разбираться не обучен. Но не может же такой огромный камень быть настоящим алмазом, верно?

5

Ваше благородие госпожа удача,

Для кого ты добрая, а кому иначе.

Б. Окуджава

Утро завертело невыспавшегося капитана «Миранды» в череде неотложных дел.

На «Миранду» наступала зима — еще далекая, но неотвратимая и очень нежеланная.

Люди, живущие от даров земных, благодарили Антару Кормилицу за теплую осень, собирали урожай, играли свадьбы и шумно, весело торговались на ярмарках. А небоходы предвкушали безденежную пору: к зиме летучие корабли вслед за гусиными стаями откочевывают на юг и стоят до весны в уютных гаванях на потеху старым недругам — морякам. Те торжествуют: да, у них и ход медленнее, и над сушей они ходить не могут, зато Эссея Легкокрылая шлет им ветер в паруса и летом, и зимой.

А лескаты не любят мороза, плохо тянут корабль по холоду, болеют. Значит, до весны небоходам ставить корабль на якорь, отпустить зверушек в загон — но при этом продолжать кормить их. И команде надо платить половинное жалованье, если хочешь сохранить ее. Одни расходы, а доходов никаких.

По осени любой капитан торопится заполучить лишнюю монетку, как гусь старается перед осенним перелетом обзавестись жирком. Ох, растрясется этот жирок за зиму!

Поэтому Бенц и носился по Андерхиллу, разговаривая с людьми, которые по цепочке посылали его друг к другу — а началась эта цепочка с контрабандиста, который принял у Бенца ковры.

Нужен был команде новый заказ, ой как нужен!

С утра Бенц запретил выход в город всем до единого, что команда встретила с пониманием. Никто и не хотел гулять и веселиться в Андерхилле до самых холодов.

Боцман, потирая гудящую с похмелья башку, гонял Райсула и Филина по всему кораблю: проверял каждую снасть, чтобы в пути не подвела.

Мара и Отец, натянув высокие сапоги, ходили по колено в мутной жиже, скребками счищали слизь с латунных стенок «мокрого трюма», готовясь к возвращению Простака и Лапушки. На ступеньках трапа стояло ведерко с улитками, которых заботливо обирал со стенок трюма юнга.

Лита сидела в своем закутке и усердно вязала, стараясь не думать о том, что скоро придется мучительно и тяжко вызнавать погоду.

Далеко за полдень вернулся капитан, помахивая разрешением на взлет. Он вручил эту бумагу Отцу и отправил их с Марой за лескатами — немедленно, сразу!

— Меня обещали отвести к здешнему королю контрабандистов. Он даст заказ. Что именно — еще не знаю. Намекнули, что он платит щедро. Но он должен быть уверен, что сведения, которые он даст, не пойдут его врагам… я в здешних делишках толком не разобрался, кто-то там его подсиживает. Так что загонишь лескатов в трюм, потом я сойду на берег. Там ко мне подойдут люди «его величества», отведут на аудиенцию, а после дойдут со мною до порта и убедятся, что я взлетел, не брякнув никому лишнего словечка.

— Осторожный тут народец, — одобрил погонщик.

* * *

Двое скучающих таможенников бегло осмотрели пустой трюм и капитанскую каюту, равнодушно подтвердили, что у таможни нет претензий к покидающему порт кораблю, и отбыли на своем ялике.

Немного позже Простак и Лапушка заплескались в трюме под нежным присмотром Мары, а Бенц хотел уже распорядиться спустить маленькую корабельную шлюпку, как боцман тревожно воскликнул:

— Капитан, с берега сигналят: «Задержать взлет!» И к нам гости…

К борту «Миранды» направлялся двадцативесельный баркас. На корме сидел офицер портовой охраны. Когда баркас приблизился к шхуне, офицер поднялся на ноги. Он стоял прочно, уверенно, широко расставив ноги, — коренастый, краснолицый, с щетинистыми светлыми усами. Рука лежала на эфесе — похоже, портовик и сам не замечал своего воинственного жеста. Дик истолковал это как выражение властности: я, мол, тут самый главный, и не смейте мне перечить!

Портовику был сброшен трап, по которому тот поднялся привычно и ловко.

— Майор Джош Карвайс из Карвайс-стоуна, — на альбинский лад представился он.

Дик учтиво назвался в ответ, мысленно призывая на голову майора Карвайса дюжину демонов. Прилюдный, заметный с берега визит портовой стражи вполне мог сорвать договор с осторожным королем контрабандистов.

— Капитан Бенц, — заявил портовик, — вам вместе с командой надлежит сойти на берег и проследовать в резиденцию его милости губернатора.

Зычный хрипловатый голос определенно был создан не для чтения стихов или бесед о живописи. Так мог бы говорить сторожевой пес, обрети он дар человеческой речи.

Дик встревожился, но сохранил учтивость:

— Прошу прощения, эрл Джош, но у меня разрешение на взлет, подписанное у коменданта порта. Лескаты уже в трюме, я собирался давать команду распахнуть крылья…

— И какой груз у вас в трюме?

— Никакого, — охотно и не без злорадства ответил Дик и тут же пояснил: — Я потому и спешу улететь, что здесь планы на перевозку сорвались, а до зимы надо успеть подзаработать.

— Придется отложить, — приказал майор, и Дик понял, что портовик получает удовольствие от ситуации.

— Это арест?

— Если будете сопротивляться, то арест. Должен предупредить, что береговые пушки нацелены на «Миранду».

У Дика похолодело в груди. Это не Порт-о-Ранго, где удалось уйти от кучки головорезов. Здесь будут бить на взлете, и крылья не дадут расправить.

— Эрл Джош, в чем меня обвиняют?

— Разве я говорил о каких-то обвинениях? — развлекался портовик. — Я говорил, что вся команда «Миранды» сейчас сойдет на берег. И отправится на аудиенцию к его милости Фредрику Слоутри, губернатору Альбинского Мыса!

Портовик уже упоминал о губернаторе, но тогда Дик принял это за образное выражение. Вроде как армейский вербовщик говорит деревенскому недотепе: «Ты нужен королю!» Но, похоже, губернатор и в самом деле зачем-то хочет видеть капитана «Миранды»…

Дик решил не трепыхаться. Ничего запретного на борту нет, а от бездоказательных обвинений есть шанс отвертеться.

Но, значит, и с майором церемониться не обязательно. Раз он должен всего лишь доставить Дика к губернатору, значит, от него, тумбы портовой, ничего не зависит.

— Сейчас, — процедил Бенц сквозь зубы, — только отдам распоряжения вахтенному.

— Никаких вахтенных, — сообщил майор с деликатностью горного камнепада. — Я сказал — всю команду на берег!

Дику показалось, что он ослышался.

— Как это — без вахтенных?

— А так, — торжествующе ответил эрл Джош. — На борту будут оставлены мои люди. Или вы не доверяете портовой страже?

И махнул платком через борт, давая знак стражникам подниматься по трапу.

Да, Дик не доверял портовикам! Ни на медяк не доверял он этой жадной, вороватой саранче! И давней, застарелой вражды между небоходами и портовой стражей Бенц не мог скрыть, хоть ты в него стреляй!

— Прошу внимания, майор, — сухо сказал он, распахивая дверь своей каюты. — Взгляните на светильник. Дорогой, магический, вделан в потолок. Второй такой же — в потолке «мокрого трюма». Поверите на слово или желаете спуститься туда?

— Нет… но… — опешил Карвайс.

— Вот здесь, под койкой, — сундучок с инструментами. Взгляните, майор: вот это секстан, вот это компас, вот это…

— Я знаю, что такое компас, — вознегодовал майор. — К чему вы мне все это показываете?

— А вот я сейчас все это хозяйство у вас на глазах в сундуке на ключик запру и задвину под койку. И если, когда я вернусь, сундук и светильники окажутся на месте, — значит, показывал я вам их просто так, а не для скандала до небес.

От подобных речей майор онемел. В наступившей тишине громче, чем надо, прозвучали недобрые, с намеком слова боцмана Хаанса:

— Кому надо, тот любой замок откроет, а потом закроет и скажет, что так и было.

Боцман не позволил бы себе вмешаться в разговор вышестоящих, поэтому бросил реплику в сторону, словно беседуя сам с собою.

— И верно! — вскинулся Бенц и озадаченно огляделся.

Вся команда, побросав дела, собралась вокруг.

— О! Лита! Иди сюда, Паучок! Есть у тебя нитка редкого цвета, чтоб не в каждой лавке такие продавались?

— Есть, капитан! — отозвалась Лита, метнула злой взгляд на портового офицера и с готовностью вытащила из прицепленного к поясу мешочка клубок. — Фиолетовая, с зеленым отливом. Не в этом городе куплена.

— То, что надо!

Бенц обвязал длинной ниткой сундук вдоль и поперек и закрепил концы тугим, намертво затянутым узлом. Теперь, чтобы открыть сундук, нитку пришлось бы порвать.

— Что вы себе позволяете, капитан? — прорезался голос у Карвайса. — Ваши подозрения оскорбляют портовую стражу!

— Подозрения? — изумился Дик. — Помилуйте, майор! Если вы и ваши люди кристально честны, то что вам за дело до того, как я укладываю мои собственные вещи?.. Что тебе, Филин?

— Капитан, — трагически пропел илв, — а как же мой сундук с инструментами?

— Это что еще за тварь из зверинца? — рявкнул вконец замороченный майор.

— Это не тварь из зверинца, — ледяным голосом отчеканил Бенц, — а плотник из экипажа шхуны «Миранда». И он проявляет заботу о корабельном имуществе. Бегом, Филин, тащи сюда свой сундук, мы его здесь поставим, ниткой обвяжем и запрем каюту на ключ!

* * *

Высокий потолок, стрельчатые окна, гобелены серебристо-коричневых оттенков, мягкие диваны с обивкой в тон гобеленам, столик с письменными принадлежностями у окна, прелестные безделушки на полках, — эта комната совсем не подходила для допросов.

Команда «Миранды» заметно оробела, оказавшись среди непривычной роскоши. Больше всех трусил юнга. Он пристроился возле боцмана и старался держаться так, чтобы из-за массивной фигуры Хаанса его не видно было майору Карвайсу, который бдительно присматривал, чтобы леташи не сперли что-нибудь из дорогих вещичек.

А капитан, хотя у него в душе не соловьи распевали, старательно делал вид, что не происходит ничего неприятного, и с напускным интересом разглядывал украшавшую одну из стен мраморную доску, с которой, из выточенных овальных «гнезд», смотрели на него портреты королевской фамилии. Миниатюры были написаны довольно давно. Дик определил это не по тому, что король Аргент Второй выглядел свежо и молодо (придворные художники не изображают царственных заказчиков дряхлыми), а потому, что принцы были на миниатюрах еще подростками. А русокудрая девочка, их сестра, умилила Дика, и он подумал, что принцесса, должно быть, сейчас уже настоящая красавица.

Он скользнул взглядом в сторону — и забыл о королевском семействе. Даже о собственном опасном положении на мгновение забыл, так поразил его взор изящный серебряный подсвечник в виде дельфина, взметнувшегося на гребень волны.

Волна была покрыта веселыми барашками пены, а у дельфина, грациозно изогнувшего тело, был такой беззаботный и озорной вид, что Дик поневоле улыбнулся.

— Правда, он очарователен? — послышался за его спиной веселый голос.

Бенц поспешно обернулся.

Он вошел неслышно, этот невысокий круглолицый толстячок в светло-синем камзоле с пышными кружевными манжетами. Пряди ухоженных светлых волос были, по последней моде, немного подвиты, а джермийской работы изящные сапожки явно предназначались для ходьбы только по паркету.

Да, Фредрик Слоутри, губернатор Альбинского Мыса, был щеголем!

— Я уверен, что это работа самого Джекко Челли! — произнес он любезно. — Увы, доказать не могу: вещь куплена у случайного человека, не знающего ее происхождения. Вот эрл Джош как раз и нашел ее для меня…

И он грациозным жестом указал на майора.

А у Карвайса был странный вид: словно он пытался что-то припомнить. Так упорно, что не сразу услышал обращение к себе. Но тут же встрепенулся и с подчеркнутым служебным рвением отчеканил:

— Ваша милость, арестованные доставлены!

Губернатор изумился, приподнял светлые брови.

— Арестованные? Майор, разве я отдал приказ об аресте? Я приказал пригласить в мою резиденцию Дика Бенца, капитана шхуны «Миранда».

Если губернатор был изумлен, то майора его слова словно пришибли. Его начальственный вид разом испарился.

— Ваша милость… я так понял, что вы изволили пошутить…

— Пошутить, эрл Джош? — Из голоса губернатора исчезли нотки любезности. — Вы считаете меня таким завзятым шутником? Таким весельчаком? Таким остряком?

Майор молчал, вытянувшись по стойке «смирно». Но глаза… это не были глаза провинившегося подчиненного! В них были не робость и огорчение, а злоба. Похоже, Джош Карвайс из Карвайс-стоуна крепко не любит губернатора и может однажды сорваться на ответную резкость.

И еще Бенцу показалось, что губернатор эту злобу прекрасно видит.

Команда «Миранды» ухмылялась, глядя на унижение высокомерного портовика. (Только юнга продолжал прятаться за спиной боцмана.)

Дик немного расслабился. Похоже, это действительно не арест. А если губернатору угодно держать на поводке волка вместо пса, то это его, губернатора, дело.

— Но вы сами изволили сказать, что вам угодно было бы взглянуть на команду этой самой «Миранды»! — не выдержав, возмутился «волк».

— Я не требовал, чтобы вы доставили команду сюда, эрл Джош. Я высказал мысль, что неплохо бы узнать, что за человек капитан «Миранды» и кто у него в экипаже. Собственно, я собирался посетить эту прелюбопытнейшую шхуну.

Бенц снова напрягся. С каких это пор у губернаторов появляется желание посещать мелкие шхуны и интересоваться составом экипажа? И чем это «Миранда» прелюбопытнейшая?

А губернатор продолжил приветливо:

— Я счастлив знакомству с вами, эрл Дик.

— Прошу прощения, ваша милость, но я не эрл.

— Не дворянин, вот как? — негромко, словно для себя, переспросил губернатор. — Ничего, это поправимо…

Этот обмен репликами внезапно показался Дику знакомым. Мелькнуло какое-то воспоминание… Но губернатор уже продолжал сердечно:

— Я рад познакомиться с отважным человеком, который оказал неоценимую услугу альбинской короне и сорвал опасный заговор.

У майора отвисла челюсть. Но Дик не порадовался этому зрелищу: он сам не меньше был поражен услышанным.

Команда переглядывалась, ничего не понимая.

— Я?.. — наконец откликнулся Бенц. — Помилуйте, эрл Фредрик, ваши люди меня ни с кем не перепутали?

— Вы скромны, молодой человек, — одобрительно кивнул Слоутри. — Ценю умение молчать о делах государственной важности. Но я, представляющий королевскую власть на Альбинском Мысе, могу заверить: ваша благородная отвага не останется без вознаграждения!

Лицо губернатора просияло от предвкушения: ах, как он сейчас ошеломит юного небохода!

— Мне было выражено соизволение, — торжественно поднял он палец, — предложить Дику Бенцу, владельцу шхуны «Миранда», принять присягу альбинской короне. Шхуна со всей командой займет место в «золотом крыле».

Да, губернатор не ошибся. Дик онемел от потрясения.

За спиной капитана боцман Хаанс тихо выдохнул джермийское ругательство — и хлопнул по губам пятерней в ужасе, что может спугнуть волшебное мгновение.

«Золотое крыло», корабли, находящиеся в личном распоряжении членов королевской фамилии! Сказочное жалованье, почет, уйма привилегий…

«Эрлета Клара — особа не из мелких!» — думал в тихом восторге Бенц.

— Мне было сказано, — продолжал губернатор, лучась благоволением, — что капитан Дик Бенц — молодой человек несомненных достоинств, которого ждет блистательная карьера. Поскольку для подобной карьеры, да и просто для службы в «золотом крыле», необходимо дворянство, я полагаю, что вы будете в него возведены в ближайшее время.

Дик уже пришел в себя настолько, что смог оглядеться.

Команда застыла в счастливом изумлении. Ясно было, что их мысли парили под серебряными облаками и сапфировым небом — в счастливых высотах, где им придется катать принцев и принцесс. Чем же еще заниматься «золотому крылу» в мирное время?

Спокойные, легкие перелеты. Набитые золотом и серебром кошельки. Собственные дома, семьи (почему бы и нет?). Соседи, почтительно снимающие шапки при встрече. А в довершение удачно прожитой жизни — мирная, сытая старость на пенсионе от казны…

Экипаж таял в предвкушении счастья. Только юнга так и не высовывался из-за могучего боцманского плеча.

«Мы сорвали куш, нам досталось все, что на кону!» — победно думал Дик.

А губернатор продолжал медово:

— Рискну предположить, что в прошлом у вас могли быть… э-э… некоторые трения с законом… Нет-нет, я не спрашиваю ни о чем! Просто примите к сведению, что это ничего не меняет.

Внезапно майор задышал так громко, что Дик бросил на него удивленный взгляд. Карвайс побагровел, взгляд его остекленел, и Бенц испугался, что портовика хватит удар.

«Да что с ним такое? Неужели так взъярился оттого, что нам подарили весь мир на золотом блюде?»

— Когда вы принесете присягу, — журчал губернатор, — станете подданными альбинской короны. Былые грехи будут забыты — да-да, я имею полномочия обещать вам это!

«Ого! — хмыкнул про себя Дик. — Эрлета Клара — весьма предусмотрительная барышня!»

— Разумеется, после того, как вы принесете присягу, — с отеческою строгостью уточнил Слоутри, — вы должны будете свято чтить законы Альбина и не нарушать их ни на волосок. Не так ли, господа небоходы?

В ответ раздался почтительный шелест: команда тихо, но истово заверяла его милость губернатора, что, конечно… они ни в жизнь ничего худого… ни на шаг поперек закона… вот демон их сожри, если врут…

— Вот и славно, — кивнул губернатор.

И тут послышался злорадный голос Карвайса. После негромких заверений леташей он прозвучал пронзительно и резко:

— Вот, кстати, господам небоходам и случай начать жизнь по альбинским законам. Пусть они вернут мне мое имущество.

Рука в перчатке поднялась, указательный палец нацелился за плечо Бенца:

— Вот этот гаденыш — мой беглый раб!

Дик резко обернулся.

Все взгляды сошлись на юнге. А тот, побелев, шагнул назад, наткнулся лопатками на стену, дернулся и закрыл глаза.

— Эрл Джош! — возмутился губернатор. — Что вы себе… вы можете это доказать?

— Доказать? — торжествующе осклабился портовик. — Могу, но надо ли? Вы только посмотрите на него!

Увы, майор был прав. Какие уж доказательства… хватит и одного взгляда на Олуха!

В душе Бенца смешались тревога за мальчишку и злость на этого сопляка, из-за которого команда может упустить немыслимую удачу.

Дик обернулся к губернатору — и успел заметить взгляд, который тот бросил в дальний угол, где не было никого… лишь стоял на полке белоснежный фарфоровый лебедь с бронзовым колокольчиком в клюве.

Но тут же эрл Фредрик отвел глаза и сказал огорченно:

— Ах, как это досадно и как не вовремя… Но, к сожалению, закон действительно требует…

— Закон требует также наказать укрывателей, — подсказал Карвайс жестко.

— Ах, какой вздор! — замахал руками губернатор. — Я убежден, что капитан ничего не знал!

— Вы же сказали, ваша милость, — напомнил Бенц, — что, когда мы примем присягу, будут забыты наши прошлые грехи. Этот мальчик…

— Присягу могут принимать только люди, — пожал плечами эрл Фредрик. — А раб — не человек. Конечно, он должен будет возвращен владельцу… как мне ни жаль огорчать вас, мой юный друг.

«Только люди? А как же илв?» — мелькнула мысль у капитана. Но сейчас в опасности был не Филин, а Рейни. За него Дик и пытался сражаться:

— Шхуна приписана к порту вольного города Порт-о-Ранго, а там нет рабства.

— Ах, мой юный друг, вы недостаточно знакомы с альбинскими законами, — почти простонал губернатор. — И я обязан прямо сейчас…

— Мы готовы заплатить за мальчишку, — поспешно перебил его Бенц. — Во сколько майор Карвайс его оценит?

— Да! — воспрянул губернатор. — Конечно! Этот неприятный вопрос можно решить деньгами! Я уверен, что эрл Джош будет так любезен…

— Эрл Джош не будет так любезен, — с наслаждением заверил его майор. — Эрл Джош помнит, что побег раба — оскорбление для владельца. Так считали мои предки, так считаю и я!

— Да при чем тут ваши предки? — вспылил Слоутри. — Я, губернатор Альбинского Мыса… ваш, напоминаю, начальник… прошу вас, майор, помочь мне уладить это неприятное дело.

Злобная улыбка перечеркнула лицо Карвайса.

— Уверен, ваша милость, что такой незаурядный человек, как вы, сумеет и без моей помощи справиться с подобным пустяком, не лишая скромного офицера портовой службы его законного имущества. Наверняка у моего отца это получилось бы гораздо хуже.

— Вы… вы… — задохнулся губернатор. — Так это подлая месть, да? За то, что губернатором назначили меня, а не вашего отца? Ну, знаете ли…

Дон-н-н…

Нежный, чистый звон поплыл по комнате. Все разом обернулись к фарфоровому лебедю, в клюве которого еще слегка раскачивался колокольчик. Только Олух не открыл глаз, он стоял у стены ни жив ни мертв.

Губернатор заговорил быстро, сбивчиво:

— Что ж, если соблюдать закон… возможно, нам удастся уговорить майора Карвайса…

Майор коротко хохотнул и нагло, без приглашения уселся на диван. Он чувствовал себя хозяином положения.

— А если не удастся… господа небоходы, вы же понимаете, что такие предложения дважды на делаются. В конце концов, что за беда, если в экипаже сменится юнга? Неужели из-за ничтожного мальчишки вы упустите свою удачу?

Дон-н-н…

Колокольчик сам собой закачался в фарфоровом клюве.

Губернатор побледнел.

— Я… господа, я вынужден ненадолго вас оставить. Попрошу майора Карвайса побыть за хозяина… то есть… я не это имел в виду. А вы, господа, подумайте о том, что семь — это больше, чем один. И что семеро не должны отказываться от счастья лишь потому, что один им мешает…

Он вышел и затворил за собой дверь.

И такова уж человеческая натура, что в этот миг каждый в комнате подумал: да, семь — это больше, чем один… да, такие предложения дважды не делаются… и правильно ли будет, если семеро потеряют из-за одного свой чудесный, неповторимый шанс?

Только Олух ни о чем не размышлял. Он стоял неподвижно, отупевший, оглушенный ужасом, и в голове его вихрем крутились обрывки ужасных воспоминаний.

6

Другу на помощь, Вызволить друга

Из кабалы, из тюрьмы, –

Шпагой клянемся,

Шпагой клянемся,

Шпагой клянемся

Мы!

М. Светлов

Дику Бенцу после ухода губернатора понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы принять решение. Окончательное. Бесповоротное.

Но почему-то сейчас ему не показалось верным отдать команде приказ, на который он, капитан, имел право.

Усмехнувшись, Дик сказал:

— Отец, ты — наша совесть. Скажи команде мудрое слово.

Погонщик заговорил мягко, ласково, словно уговаривал ребенка принять горькое лекарство:

— О чем тут думать? Нам такое жалованье сулят, что кошельки от тяжести полопаются. А что в нашей жизни значат деньги, вы и сами знаете.

Команда опешила. Не таких речей ожидали леташи от Отца.

А тот продолжал увещевательно:

— А завтра мы тебя, Хаанс, выдадим джермийцам. Ты же с джермийской каторги удрал, верно? Невелика награда за беглого, а все же деньги, их грех упустить… А послезавтра свяжемся с женихом Литы… помню я, помню, что он слабоумный, да и родня у него ненамного умнее, но чтобы кошелек развязать, у них мозгов хватит. Вот Мару никто не ищет, и это, конечно, жаль. Зато она у нас красивая, Мара, ее любой бордель охотно купит.

Он вскинул на Бенца острый, жесткий взор, противоречащий приветливому говорку:

— А потом, капитан, можно будет поинтересоваться, сколько Иллия платит за государственных преступников.

Бенц промолчал.

Погонщик обвел взглядом потупившихся небоходов:

— Так-то, деточки… Думаете, не сможем? Сможем. Это ведь только первый раз тяжело — продавать своих. Главное — начать, а там оно легче пойдет.

— Отец прав, — тихо, но твердо сказала Лита. — Пока мы держимся друг за друга, мы — экипаж. А без этого — сброд.

Филин молча склонил голову, покрытую темным капюшоном. Он не все понял, но был согласен с Литой. Своя стая важнее всего на свете!

Хаанс хохотнул и хлопнул юнгу по плечу:

— Не трясись, Олух, не выдадим!

— И демон с ним, с тем «золотым крылом»! — махнула рукой Мара.

— Нам двух сосновых крыльев хватит, — широко улыбнулся Райсул.

— Этого курса и держимся, леташи! — с облегчением подытожил капитан.

И тут в беседу вмешался Джош Карвайс.

До этого момента майор сидел на диване, выпучив глаза и топорща усы, и в полнейшем обалдении слушал немыслимый разговор. Но когда эрл Джош понял, что капитан не собирается осадить свою распоясавшуюся команду, терпение его лопнуло.

— Что за бред вы несете?! Положим, вы можете свалять дурака, отказаться от чести и выгоды, остаться жалкими бродягами. Но что значит «не выдадим»? Что сейчас от вас зависит? Вы на альбинской территории, в резиденции губернатора, и не вам распоряжаться моим имуществом!

7

Не будь так безмятежно груб и важен,

Забудь замашки прежние свои,

Не то тебе мы сказочку расскажем,

Как муравьеда съели муравьи.

Л. Ошанин

Взгляды небоходов прицельно сошлись на портовике.

Во взглядах ясно читалось: команда нашла виновника своих неприятностей. И с наслаждением с него за все спросит. Здесь и сейчас. И плевать, что они в резиденции губернатора.

— Райсул, дверь! — скомандовал капитан.

Халфатиец огляделся, шагнул к камину, взял лопатку для угля и аккуратно задвинул ее длинный черенок в скобы дверных ручек.

— Боцман, портовая крыса — твоя, — продолжал распоряжаться капитан.

— Что вы себе позволяете?! — рявкнул, багровея, эрл Джош.

Но договорить не сумел: боцман в два шага оказался рядом. Крепкая лапища, просоленная и просмоленная, взяла майора за горло — и выпустила лишь тогда, когда багровый цвет сменился черным.

Команда холодно наблюдала, как Джош Карвайс глотает воздух и судорожно кашляет.

В глазах юнги смешались недоверие и восторг. Шла расправа над кошмаром всей его жизни, над безжалостным хозяином!

— Вон там, у окна, — учтиво сказал Дик, — столик с письменными принадлежностями. Сейчас вы нам кое-что напишете.

Майор бросил руку на эфес шпаги, но бдительный боцман перехватил его запястье.

— Руку не сломай, ему еще писать… — встревожился Бенц.

— Я ему что-нибудь другое сломаю, — понимающе отозвался боцман. Он давно мечтал подержать за шиворот кого-нибудь из портовой службы.

— Да я скорее поцелую Гергену, чем… — начал было майор. Но ладонь джермийца снова легла ему на горло — легко, без нажима. Карвайс вовремя оборвал фразу.

— Гергена уже прихорашивается, ожидая вашу милость, — улыбнулась Мара.

— Да напишет он, капитан, все напишет, что велите, — заступился Райсул за портовика. — Кому ж понравится, если ему нос отрежут?

— Не спорьте, ваша милость, — сказал Отец мудрое слово. — Хаанса в рудниках надсмотрщики боялись.

Майор издал шипение, но выразить свой протест членораздельно не рискнул.

Тем временем Бенц распахнул окно, сел на подоконник, глянул вниз.

— Внизу сад — и никого. Жаль, высоко…

Райсул тоже глянул вниз:

— Высоко? Это для леташей — высоко? Тут хоть прыгай, хоть иди по карнизу до водосточной трубы и по ней съезжай.

— Да нам-то что… а Лита с Марой?

— И их спустим, капитан!

Тем временем Карвайс, поддавшись на убедительные доводы боцмана, уже сидел за столиком и отвинчивал крышечку серебряной чернильницы.

Не вставая с подоконника, Бенц надиктовал короткие распоряжения: для портовой стражи — не чинить препятствий отлету «Миранды», для оставленного на борту караула — покинуть корабль.

Эрл Джош расписался и был со всей учтивостью связан шнуром от портьеры. Рот ему заткнули манжетами, оборванными с его собственного камзола.

Когда в дверь постучали — еще негромко, удивленно, — команда уже покидала комнату.

Погонщик и юнга прошли по карнизу до водосточной трубы и легко спустились по ней. Райсул и Филин попросту спрыгнули, ловко перекатились по клумбе, сминая цветы.

Еще стоя на подоконнике, илв предупредил женщин:

— Если упадете с карниза — подхвачу. Я не уроню, я не человек.

Мара уверенно дошла до трубы, а Лита оступилась и рухнула вниз. Она и взвизгнуть не успела, как оказалась в крепких объятиях. Филин сказал правду: человек не устоял бы под обрушившейся на него живой тяжестью, а у илва лишь слегка подогнулись колени и согнулась спина.

Дик и боцман спрыгнули последними. Хаанс, поднимаясь на ноги, хмуро сказал:

— Дверь долго не выдержит.

Все разом вспомнили хрупкую, с расписными филенками дверь — и заторопились, на ходу отряхивая одежду и молча взывая к своим божественным покровителям.

То ли все покровители услыхали молитвы, то ли Риэли, божественная циркачка, одарила команду удачей, удержала в воздухе шарики их судеб, не дала им разбиться…

Караул на выходе из губернаторской резиденции успел смениться. Стоящие у ворот стражники не видели, как перед этим вводили «арестованных» леташей. Дик небрежно помахал перед стражниками сложенным листком бумаги с чернильным оттиском перстня-печатки эрла Джоша и буркнул:

— Срочный приказ майора Карвайса!

Хотя эрл Карвайс был портовиком, а не офицером охраны губернаторской резиденции, во дворце его явно знали. На внутренних воротах бумажки с его печатью оказалось достаточно. На внешних воротах попался бдительный стражник, потребовал бумагу для ознакомления. Ознакомился. Смысла толком не понял, но и противозаконного ничего не узрел, а потому выпустил небоходов.

Дворец губернатора возвышался на холме. От него вела длинная, обнесенная ажурной изгородью дорожка на искусственной насыпи, чтобы путь был пологим.

Едва с глаз скрылись ворота с настырным стражником, экипаж «Миранды» перемахнул ограду (дружно перетащив Литу, которая зацепилась подолом за чугунные прутья). И — напрямик, по крутому склону, с валуна на валун, — к морскому берегу.

Илв скинул мешавший ему плащ и легко несся на четвереньках, как огромный кот. Черная повязка на глазах придавала ему безумный вид. Филин мог бы оставить прочих леташей далеко позади, но он держался рядом с Литой, готовясь в любой миг ей помочь. За Мару Филин беспокоился меньше, он знал ловкость подруги.

Но как удирал юнга Олух! Во имя всех богов, как он удирал! Он словно одолжил ноги у горного козла и несся впереди всех, ни разу не оступившись!

* * *

В порту обошлось без неприятностей. Бенц готов был приказать швырнуть за борт караульных портовиков, если те заартачатся. Но стражникам вполне хватило бумаги, подписанной майором. Они без пререканий спустились в шлюпку, которую экипаж перед этим нанял на берегу, и отправились восвояси.

Мара в трюме, смирив собственное волнение, уговаривала тварюшек успокоиться, перестать плескаться.

Погонщик, привычно сидя у люка, слушал Простака и Лапушку, готовясь дать им команду на взлет.

Якорь был поднят с изумительной скоростью. Крылья распахнулись словно сами собой.

Усерднее всех работал юнга. Он наваливался вместе со взрослыми леташами на вымбовки брашпиля, раскатывал спасательные сети, тянул снасти сквозь скобы на крыльях, закрепляя сеть. Если бы усердие могло подбросить корабль в небеса, «Миранда» уже парила бы под облаками.

Даже хмурый боцман подобрел при виде такого рвения и буркнул примирительно:

— Давай-давай, старайся… сокровище этакое…

Больше никто не попрекнул парнишку тем, что его обменяли на место в «золотом крыле». А капитан, проходя на бак мимо трудившегося юнги, бросил:

— Молодчина, Рейни, что перед тем гадом на колени не бухнулся.

Парнишка поднял на капитана исполненные преданности глаза и ответил:

— Мне нельзя на колени, я небоход…

Бенц поднялся на бак и встал у штурвала. Он недоверчиво глядел на мирный порт: ни суеты на берегу, ни предупредительной пальбы из форта, ни даже сигнальщиков, тревожно размахивающих цветными флажками на шестах.

В губернаторской резиденции тоже есть сигнальщики. Стоит им подать знак с крыши дворца…

Но форт молчал. И когда «Миранда» оторвала темное плоское днище от воды, за нею вслед не ринулся всегда готовый к взлету, стоящий с распахнутыми крыльями бриг портовой стражи.

«Да, — влюбленно подумал Дик, — нас наверняка оградила от беды тонкая девичья ручка!»

8

И, ласкаясь, говорила:

«Сохрани мой талисман:

В нем таинственная сила!

Он тебе любовью дан…»

А. Пушкин

Тонкая девичья ручка, затянутая в жемчужно-серую перчатку, коротко размахнулась и влепила основательную пощечину Фредрику Слоутри, губернатору Альбинского Мыса.

— Если вы не в состоянии выполнить столь простое поручение, эрл Фредрик, — ледяным голосом произнесла принцесса Энния, — то как впоследствии я могу поручить вам более серьезные дела? Я склоняюсь к мысли, что назначение вас на пост губернатора было ошибкой.

— Ваше высочество! — горестно возопил губернатор (который всегда помнил, что своим постом он обязан партии принцессы). — Это происки Джоша Карвайса… сына Хенри Карвайса, ставленника вашего брата!

— Ваш подчиненный вертит вами как хочет, эрл Фредрик?

— Но, ваше высочество… этот капитан… тот ли это человек, который нужен в «золотом крыле»?

Вторая пощечина заставила его замолчать.

— Вы будете решать за свою будущую королеву?

— Нет, ваше высочество! — истово выдохнул Слоутри. Его уже тайком предупредили друзья из партии принцессы: будущая правительница Альбина — это «таумекланская крокодилица в скромном платье и с отменными манерами». Хотя какие уж тут манеры… дерется, как пират…

— Вы ничего не знаете о моих планах, поэтому извольте просто исполнять приказы. Мне безразлично, как вы уладите дело с майором… можете его хоть пристрелить, но чтоб никаких официальных жалоб, никаких последствий для капитана Бенца! Он не должен быть объявлен в розыск, ему не должны предъявляться никакие требования со стороны закона. Ваше счастье, что догадались не отдавать приказ о его задержании в порту, иначе вам бы не усидеть в кресле губернатора!

И добавила, чуть смягчившись:

— Можете намекнуть Карвайсу-младшему, что в этой истории он выглядел на редкость глупо — и станет посмешищем, если эти события получат огласку.

— Слушаюсь, ваше высочество.

По губам Эннии скользнула легкая улыбка: принцесса вспомнила разговор, который состоялся в Серебристой комнате после ухода губернатора. Она расслышала каждое слово через слуховую трубу.

Да, она не ошиблась в молодом небоходе. Бенц не склоняется перед судьбой, не боится принимать рискованные решения и не столько даже подчиняет себе людей, сколько умеет сплотить их вокруг себя. Правда, он излишне чувствителен и не научился еще жертвовать тем, что ему мешает. Ничего, Энния охотно займется приручением орленка.

— Может быть, губернатор, вам прибавит рвения мысль о том, что сегодня вы впервые встретились с будущим верховным адмиралом альбинского королевского небоходного флота.

* * *

— Я верю в благосклонность богов ко мне, Беатриса! — Энния говорила ровно и негромко, но пальцы, играющие веером, выдавали волнение. — Я точно знаю: этот незаурядный молодой человек возник на моем пути не случайно. Он спас мне жизнь — разве это не знак, который подает мой небесный покровитель Тарган?

Энния на миг замолчала — вспомнила, как целовалась с юным небоходом именно под сенью статуи Таргана Непреклонного. И продолжила еще увереннее:

— Мы рождены друг для друга. Я вознесу его к высотам власти — а он станет опорой моего престола.

— Но он же всего-навсего капитан шхуны, — позволила себе фрейлина усомниться в словах принцессы. — И мы обе слышали, как его назвали иллийским государственным преступником.

Небрежным движением веера принцесса отмела вздор, сказанный подругой.

— Я, конечно, прикажу узнать, что он натворил в Иллии, — сказала она снисходительно. — Кстати, в столь юном возрасте угодить в государственные преступники — это не всякому дано. Да, предстоит непростая работа над его характером, но я не боюсь трудностей. По сути своей он великий человек. Ты же знаешь, я разбираюсь в людях.

Беатриса могла бы сказать кое-что об умении своей высокородной подруги разбираться в людях. Напомнила бы, например, о покойном Холлисе Айланне, которому Энния тоже прочила великое будущее у ступеней ее трона.

Разумеется, фрейлина ни о чем подобном не заговорила с госпожой. Лишь низко склонила голову, пряча в глазах искорки злорадства, и сказала с мягким сожалением:

— Какой теперь смысл гадать, что могло случиться? Небоход сбежал. Вряд ли судьба когда-нибудь вновь приведет его к вашему высочеству.

— Никуда он не денется, — усмехнулась принцесса. — Помнишь кольцо с алмазом, которое я всегда носила на шнурке?

Фрейлина кивнула с жадным любопытством. Она уже заметила исчезновение кольца.

— Это сильнейший приворотный талисман. Мне подарил его на совершеннолетие эрл Джаспер, придворный маг. Вчера я отдала его капитану Бенцу. Чем дольше он будет его носить, тем прочнее мой образ завладеет его мыслями. Он потеряет сон и покой, забудет про еду, ему станут постылыми прочие женщины. Он отправится в путь, поняв, что не может жить без меня, и кольцо укажет ему дорогу.

— Отдать такое сокровище какому-то небоходу! — всплеснула руками Беатриса.

— Будущему верховному адмиралу, — уточнила Энния. — Но сперва пусть он приползет к моим ногам!

* * *

— Теперь для нас закрыты не только Иллия и Порт-о-Ранго, но и Альбин, — подытожил Отец.

— Это мы еще посмотрим, — отозвался капитан. — если останавливаться в небольших городках, да с фальшивыми документами… Впрочем, это — хлопоты будущего года. Пока у нас впереди зимовка. В каком-нибудь тихом франусийском или джермийском порту.

Команда, пользуясь тихим, ровным ветром, который нес шхуну невысоко над морем, собралась у капитанской галереи. Леташи, не скрываясь, слушали разговор двух первых людей на корабле: то, о чем шла беседа, касалось всех.

— Для зимовки нужны деньги, — напомнил Отец.

— И долги вернуть… — посмела Лита подать голос. — Девятнадцать девушек из Порт-о-Ранго… они же отдали последние сбережения!

Капитан не одернул дерзкую девицу, и леташи приняли это как разрешение сделать беседу общей.

— Про Порт-о-Ранго даже не поминай, — сурово сказал боцман Лите. — Как «Миранде» туда сунуться? Тотчас прозвенят эдону Манвелу.

— «Миранде» в порт соваться нельзя, — согласился Бенц. — Найдем укромную бухточку в окрестностях. Я один схожу в город и отдам долг.

Глянул сверху на ошарашенные физиономии леташей — и с удовольствием продолжил:

— А потом будем устраиваться на зимовку. Портовые сборы, ваше половинное жалованье, корм для тварюшек…

— Капитан, — восхищенно и недоверчиво ахнул Отец, — ты успел ограбить губернаторскую казну?

— Как обо мне плохо думают… — ухмыльнулся Бенц. — Нет, я спас от головорезов богатую и невероятно красивую эрлету. Она подарила мне на память перстень. А когда я мотался по дружкам короля контрабандистов, я познакомился с темным скупщиком и показал ему перстенек. У бедняги глаза на лоб полезли. Там, оказывается, та-акой алмаз… Темнарь честно предупредил, что не даст и половины стоимости, потому что эту вещь не продашь кому попало. Но и того, что он успел для меня срочно собрать, хватит, чтобы…

Дружный восторженный вопль прервал слова капитана.

Когда команда угомонилась, Мара весело поддела Бенца:

— Прекрасная эрлета перстеньком одарила на память, а капитан этот перстенек темнарю загнал? Бертран Острая Шпага так бы не сделал!

Дик ответил с неожиданно серьезностью:

— Эрлету я и без перстня не забуду. Но помню и другое: в Андерхилле — одна девушка, в Порт-о-Ранго — девятнадцать. И они меня выручили в черный день.

— Правильно сделал, капитан, что продал кольцо, — одобрил Отец. — А все-таки обидно, детушки, что мы из Андерхилла ушли без урожая. Кольцо — подарок капитану от женщины, его дело молодое. А вот мы и полушки не заработали. Это плохая примета!

— Ну, малость-то урожаю мы взяли, — смущенно пробасил боцман. — Пустяк, чтоб примету замазать. Я сказать не успел, уж больно спешно уходили…

Он распахнул куртку и вытащил из-за пояса небольшой серебряный подсвечник.

Веселый дельфин застыл над металлической волной, и солнце играло на его лукавой морде. Казалось, он счастлив видеть настоящее море, солнце, живых дельфинов, мелькающих внизу.

Под дружный хохот леташей боцман поднял добычу повыше.

— Ах ты, ворюга, — умилился Бенц. — И когда успел… ах да, мы же уходили последними!

— Только чтоб примете поперек!.. — истово заверил его боцман.

— Хоть и не одобряю краж, но на этот раз худого слова не скажу, — махнул рукой погонщик.

— Это хорошо, Отец, что ты не бранишься, — ухмыльнулся боцман. — А то пришлось бы мне вплавь шлепать в Андерхилл. С подсвечником в зубах. Чтоб губернатору вернуть.

Тут Хаанс посерьезнел:

— Раз я ее не на улице у зеваки спер, а вроде как с бою взял, хоть и при отступлении… стало быть, это общий трофей.

— И то верно, — кивнул капитан. — Отнеси ко мне в каюту, оставим на память. Подсвечник на «Миранде» — вещь нужнейшая!

Все вновь расхохотались при мысли о дураке, который рискнул бы зажечь свечу на борту летучего корабля.

А серебряный дельфин, лукаво усмехаясь, плясал над застывшей вспененной волной, и плясали внизу, над зеленой волной, живые черноспинные дельфины, и расправлял паруса ровный, в меру сильный ветер, и шхуна всеми снастями пела монотонную, до самого краешка души знакомую леташам песню. Песню их бродяжьей удачи.

Ожерелье-IV. Заказ

1

На золотом песке они сидят,

Кинжалы точат, мечут банк, едят

И смотрят, взяв оружие свое,

На тусклое от крови лезвие.

Д. Г. Байрон

— Кто вернулся? Шарах вернулся? Да иди ты со своей брехней к акуле в пасть!

— Да, вернулся! Да, Шарах! Да, на шлюпке приплыл! На Демонской Челюсти шлюпку разбил, до берега вплавь добрался!

— А я тебе говорю: Шараху по пузу клинком перепало, когда мы с альбинцами толковали. Я тогда на «Медвежьей лапе» летал. Вот эти мои глаза видели, как у Шараха из брюха кишки поползли.

— Вот эти твои глаза видали? Так отнеси свои глаза за крайний барак, где ребята с «Барракуды» живут. Пусть твои глаза посмотрят, как Шарах голышом на валунах сидит, одежку сушит.

— Ишь ты… А шрам у него на пузе имеется?

— Надо было мне к его пузу приглядываться…

Не то чтобы пиратов так волновала судьба пропавшего и вернувшегося леташа по кличке Шарах — отличного арбалетчика и отменного кулачного бойца. Но парням порядком надоело торчать в укрытии под названием Тьма-Гавань. И теперь, вместо того чтобы резаться в карты, слушать байки говорливого сказителя, лениво метать ножи в цель или попросту спать на солнышке — а какие еще забавы в укрытии, где ни выпивки, ни шлюх? — пираты понемногу стягивались к крайнему бараку.

За стеной барака, на плоских, нагретых не по-осеннему жарким солнцем валунах по-королевски важно устроился коренастый, голый, заросший бурым волосом детина лет сорока.

Да, шрам у него на пузе имелся — багровый, косой. И пираты, знающие толк в ударах отточенным железом, кривили рты, представляя себе, какова была рана. Видать, у парня хороший заступник среди Младших богов: вытащил леташа прямо из владений Гергены.

— Шарах, где тебя носило?

— Шарах, как ты кишки не растерял?

— Шарах, а ты Гергену обманул, да? На пороге у нее постоял — и обратно?

Коренастый леташ отмалчивался, морщил низкий лоб, лишь изредка огрызался:

— Разгалделись… это… как на чаячьем базаре. Ну, пёсьи ласты… вернулся и вернулся…

— Это сколько ж тебя не было? С прошлого лета?

— Около того, песьи ласты… А ты денечки считал?

Конец содержательной беседе положил примчавшийся за барак мальчишка-юнга.

— Эй, утопленник, влезай в штаны и шлепай к Свену. Адмирал желает взглянуть на твою воскресшую рожу.

— За шуточки, песьи ласты, уши оборву! — без особой злости ответствовал Шарах и принялся натягивать просохшие штаны.

2

У них есть вождь. Добычу делит он.

Никто из них не будет обделен.

Но кто же этот вождь? Известно им,

Что он прославлен и неустрашим.

Повелевает он, и сух приказ,

Но безошибочны рука и глаз.

Д. Г. Байрон

Тьма-Гавань — не случайная бухточка, попавшаяся пиратам на пути. Нет, это серьезное убежище, способное выдержать осаду. Скалы прикрывают бухту с неба, да и с моря тоже — от тех, кто не знает, как туда заходить. По берегу стоят бараки для команды и пленных, в небольшой пещере хранится запас копченой рыбы и мяса, по камням журчит ручей. К скалам прижался маленький форт из бревен и камня. Парни поговаривают, что оттуда можно тайными ходами отступить сквозь скалы. Но если и впрямь есть такие ходы, то знает о них лишь пиратский адмирал Свен Двужильный. А соваться к адмиралу за разъяснениями — таких дурней не водится ни на «Барракуде», ни на «Облачной ведьме», ни на «Медвежьей лапе», ни на «Красном когте».

Свен Двужильный, легенда поднебесья — он засиделся до утра с офицерами двух стоящих в бухте кораблей. Пили не какие-нибудь южные вина, которые Свен не жаловал, а забористую джермийскую горлодерку да виктийское пиво, темное, густое, бьющее по ногам и в лоб, словно веслом.

А по Свену и не скажешь, что всю ночь беседовал с бочонком! Разве что чуть покраснели глаза — золотистые, ястребиные, острые, опушенные короткими белесыми ресницами. А длинное лицо не выглядит измученным похмельем. Рот сбит в жесткую усмешку, нос — что клюв хищной птицы, острый подбородок торчит вперед вызывающе и зло. А мочки прижатых к черепу ушей оттягивают крупные серьги из неведомого камня, привезенного из Эссейди. Яркий камень, оранжевый, словно солнцем насквозь пропитан, а сами серьги — в форме рыб. Знают эти серьги все моряки и небоходы Антарэйди (понаслышке, конечно же, понаслышке!) и называют — «Свеновы акулы».

Сидит этот сухощавый, гибкий зверь на дощатой лавке, стоит перед ним тарелка с копченой сельдью и глиняная кружка с пивом — поправиться-то надо! Свен с ленивым интересом прислушивается к голосам за маленьким оконцем, прорубленным в мощной бревенчатой стене.

Про воскресшего леташа ему, конечно, уже доложили.

И уж если пиратский адмирал пожелал видеть нежданно вернувшегося Шараха, то Шараху лучше поторопиться.

* * *

— Здравствуй, Свен, сын Вильдигара, внук Станхельма, — торжественно, полным именем повеличал леташ своего адмирала.

— И тебе здравствовать, Шарах с «Медвежьей лапы», — небрежно ответил Свен. — Садись, рассказывай, где тебя носило?

Шарах послушно уселся на скамью напротив адмирала и начал объяснения:

— Так… это… мне, песьи ласты, в драке за «Золотого гуся» по брюху перепало…

— Знаю. Да, вот что… хоть там дело и не выгорело, но в общей суматохе ваш боцман подцепил два мешка таумекланского перца. Раз ты выжил, тебе причитается доля. «Медвежья лапа» в рейде, но я вместо капитана посчитаю и выдам тебе деньги. Мелочь, а пригодится.

Шарах довольно кивнул, но благодарить не стал. Адмирал сроду не обсчитал никого из пиратов ни на полушку. Да летучие головорезы и не позволили бы себя обирать.

— Так как же ты выжил?

— Я… это… меня парни за мертвого сочли, оставили.

Свен задумчиво кивнул. Он не участвовал в битве за «Золотого гуся» в Хмурой бухте, но ему доложили, что купеческий корабль оказался ловушкой, приманкой. Команде захвата пришлось отступить, «Медвежья лапа» чудом унесла крылья от двух королевских фрегатов. Да, парням было не до того, чтобы собирать тела павших товарищей.

— Меня… это… мужичье из-за холмов наползло, песьи ласты… мертвых обобрать…

— Слушай, Шарах, — не удержался адмирал, — ты не слишком ли быстро говоришь? А то я за полетом твоей мысли как-то не успеваю…

Леташ понял иронию Свена. Речь стала чуть более гладкой и быстрой, загадочные «песьи ласты» вкраплялись в нее реже. И поведал Шарах адмиралу, как береговые жители, обшаривая трупы, нашли его и хотели добить, но ведьма-провидица, властная старуха, запретила им это, заявив, что леташ еще богам надобен. Она же и кишки пирату вправила, и живот зашила, и выходила Шараха у себя в землянке за холмами. Мастерица баба, ничего не скажешь! Шарах, понятное дело, наврал про себя, что он альбинец с «Золотого гуся». Не говорить же, что пират! Местные удавят, и бабка не отстоит…

Адмирал понимающе кивнул. Да, он старался ладить с прибрежным народом, но в Виктии, а не на Спорных Землях.

А Шарах продолжил рассказ о том, как в Хмурой бухте остановился на ночлег барк «Милость Эссеи». Деревенский староста не поленился пробежаться до бухты и спросил: не подбросят ли господа альбинцы соотечественника до родимых земель? Эссея и Вильди за доброе дело капитану милость окажут.

Капитан оказался человеком великодушным, взял «соотечественника» до Ривертауна. Там Шарах, ослабевший и нищий, думал не о том, как вернуться к братьям-пиратам, а о том, как выжить. Удалось пристроиться городским метельщиком. А как малость окреп, так осень подкатила. Разве мог Шарах мечтать добраться до Горячих Ключей — самого теплого края Виктии, где зимуют летучие корабли? Кое-как перезимовал в Ривертауне, бабенку-вдовушку себе завел, у нее грелся. По весне бы и в путь, да незадача вышла. Застал Шарах у своей бабенки чужого хмыря и измордовал от души… кто ж знал, что хмырь окажется стражником, да еще и десятником…

— Ну, ясно, — развеселился Свен. — Это уж альбинская народная примета: битый стражник — к тюремной отсидке!

— Угу, — кивнул Шарах. — Я… того… весну и лето проторчал в узилище.

Свен перестал улыбаться, бросил жестко:

— Дальше рассказывай.

А рассказ подходил к концу: выйдя из тюрьмы, Шарах нанялся на один рейс на «Легкий ветер», что летел в Виктию с грузом овощей. В портовом городке Китовая Пристань распрощался с «Легким ветром», купил у местных рыбаков «акулу» — крошечное одномачтовое суденышко. Загрузился водой и едой, двинулся вдоль берега — скрытно, таясь и от летящих кораблей, и от береговых промысловиков. Шел к Тьме-Гавани. Надеялся, что, пусть и осень на носу, хоть одно судно там стоит…

— Что ж, — протянул Свен, — повезло тебе. А могло еще больше повезти. Только вчера отчалила «Облачная ведьма», а там рулевым — побратим твой, Тирас Козел. Появись ты на день раньше — свиделись бы.

Круглая физиономия Шараха расплылась в улыбке.

— Живой, стало быть… побратим-то… Ничего, свидимся в Горячих Ключах. А мне, песьи ласты, еще надо рассказать… Это… поручение у меня.

Адмирал заинтересованно вскинул голову.

Леташ поведал ему, как, выйдя из тюрьмы без медяка в кармане, сладился с хозяином харчевни — наколол дров за миску похлебки. Сидел, лопал… и вдруг подсаживается к нему незнакомый человек, по виду дворянин. Говорит: «Меня мучает вопрос: не согласитесь ли вы, уважаемый, принять вот эту монету?» И кладет золотой возле миски с похлебкой. Полновесный золотой, с персоной Аргента Второго. У Шараха глаза на лоб полезли. Спрашивает он: за что, мол, плата? И слышит в ответ: за разговор.

Разговор вышел странный и опасный. Оказывается, один из слуг господина встречался прежде с Шарахом и теперь хозяину донес: мол, этот бродяга — пират, человек Свена Двужильного. Господин предполагает, что Шарах вскоре отправится на поиски своих. И на этот случай для него есть поручение: передать пиратскому адмиралу кое-что…

Когда Шарах дошел в своем рассказе до этого места, за его спиной тихо приоткрылась дверь в соседнюю комнату. Кто-то встал на пороге. Свену видно было из-за дверного косяка лишь плечо в матросской рубахе и рассыпавшиеся по этому плечу рыжие волосы, слишком длинные для мужчины.

Свен не удивился и не стал пялиться на дверь. Опустил глаза на блюдо с копчеными рыбинами, ухватил одну, принялся сдирать с сельди шкурку.

Шарах тем временем излагал поручение: неизвестный дворянин готов щедро заплатить Свену Двужильному, если тот захватит шхуну «Миранда» и возьмет в плен двоих членов команды. Человека и илва.

Светлые брови адмирала дрогнули:

— В плен? Я? Что за ерунда? Я беру судно ночью, груз днем, но экипаж — никогда. И не пробовал.

Леташ солидно кивнул, соглашаясь со своим командиром.

Разумеется, пираты захватывают корабли ночью, тихо подобравшись на шлюпках и устроив резню во мраке. На воздушный абордаж Свен свою команду не бросает.

А если Свен хотел взять не корабль, а груз, он настигал жертву в воздухе среди бела дня, крушил из копьеметов, истреблял команду шквалом стрел. И когда изувеченный, потерявший управление корабль падал и разбивался, пираты опускались рядом и брали груз среди обломков и трупов. Конечно, не всякий груз выдерживал такое неделикатное обращение, поэтому пираты шли в дневной бой, твердо зная, что именно они получат.

Но как захватить пленного — не кого попало, а определенного человека? В ночном сражении, когда пираты узнавали своих только по белым налобным повязкам? Или в дневном, когда команда погибает вместе с судном?

— Я ему это растолковывать не стал, песьи ласты. Я долбил, что сроду в пиратах не бывал, что господин изволит ошибаться. А тот выслушал и говорит: «Ну да, конечно, конечно. А только передай, что за каждого заказчик платит по сто золотых. И за человека, и за илва. Ну, человека и убить можно, но тогда только пятьдесят, а илва — живьем.

Свен покрутил головой: сумма произвела на него впечатление.

— А с чего он ко мне с заказом сунулся? Не мог нанять удалых молодцов, чтоб выкрали для него эту парочку? Оно бы и дешевле обошлось.

Шарах и мгновения не замедлил с ответом:

— Тихо выкрасть не получится. И человек, и илв могут за себя крепко постоять. Да и команда там лихая, а илв почти безотлучно на корабле сидит. А если будет шум — люди припомнят, с кем у похищенных была вражда. Заказчик не хочет, чтоб на него даже тень упала. А пираты хоть шуму и наделают, так кого это удивит? К тому же в заказ входит захват шхуны. Живыми заказчику нужны только эти двое, а на остальных он попросту зол. Кому и захватывать шхуну, как не пиратам?

— Это верно, — кивнул адмирал. Поднялся на ноги, сцепил руки за головой, потянулся всем телом. «Свеновы акулы» легко качнулись над плечами. — Эх, засиделся я…

Шарах двинулся было встать.

— Сиди-сиди, — благодушно удержал его адмирал. — Вон сельдь ешь, пиво пей… Кого этот человек заказал-то?

— Капитана. И плотника. Это который илв.

— Как думает расплачиваться?

— В Ривертауне есть таверна «Грот-мачта». Когда добыча окажется у нас в руках, я должен буду появиться в той таверне. Меня признает слуга господина… ну, песьи ласты, который меня хозяину выдал. Через меня и пойдет продажа товара.

— А, ну, понятно… — Свен мирно прохаживался вдоль стены. — Ты горло-то промочи, не привык небось к длинным беседам! И селедкой закусывай, не стесняйся.

Шарах взялся за кружку.

Адмирал сделал еще два шага, оказался за спиной леташа и бесшумно выхватил из-за голенища тяжелый, тусклой стали нож с костяной резной рукоятью. Удар под левую лопатку — и…

Но удара не последовало. От дверного косяка шагнула рыжеволосая женщина в мужской одежде и перехватила руку пирата.

Яростные золотистые глаза Свена встретились с таким же золотым неукротимым взором. Адмирал вырвал руку, но удара не нанес — ни леташу, ни дерзкой женщине.

То ли что-то услышав, то ли почуяв, Шарах обернулся.

Свен успел опустить руку так, чтобы чудом спасшийся леташ не увидел ножа.

Завидев рыжеволосую женщину, Шарах с неуклюжей поспешностью поднялся на ноги.

— Здравствуй, Гьера, дочь Вильдигара, внучка Станхельма, — учтиво сказал леташ.

3

Под парусами солнца рыжего

Она красуется у трапа.

Кто улыбнется ей и выживет –

Я перед тем снимаю шляпу.

Л. Бочарова

Молодая женщина поприветствовала кивком пирата, которому только что спасла жизнь. И даже взглядом не намекнула на опасность, которая ему только что угрожала.

— Потолковать бы надо, Свен, — сказала она спокойно. — Но это не к спеху. Как закончишь беседу…

— Уже закончили, — перебил Свен сестру. — Ступай, Шарах. Когда подсчитаю твою долю в последнем рейде — пришлю за тобой.

Шарах поклонился и без единого слова вышел.

Гьера, подойдя к оконцу, похожему на бойницу, взглядом проследила путь пирата от дома. Обернулась к брату, молча кивнула: мол, ушел, не подслушивает.

Свен серьезно, тяжело сказал:

— Это не Шарах.

— Уверен?

— Он говорит, что сидел в узилище. Откуда слово такое знает?

— Ну, мог где-то подцепить.

— Мог. Но когда увлекся беседой, речь стала глаже. И «песьи ласты» вставлять позабыл. Но я его еще проверил. Сказал, что здесь недавно был его побратим — Тирас Козел с «Облачной ведьмы». И этот гад начал сожалеть, что не увиделся с побратимом.

— Значит, даже не из Виктии, — задумчиво протянула Гьера. — Не знает, что ни один виктиец не позволит называть себя козлом.

— К тому же на «Облачной ведьме» нет никого по имени Тирас, а у Шараха вроде бы не было побратима. А раз он в обличье Шараха, значит, это маг…

Губы пиратского адмирала твердо сжались.

Гьера отвела взгляд, пряча насмешку, которую Свен не простил бы даже сестре.

Она знала, как ее брат относится к магам. С колдовством не совладают ни честный клинок, ни верная пуля, ни тяжелый кулак. Нечто непостижимое, а потому ненавистное и пугающее. Страх перед чарами пират прячет от всего света, а ненависть — нет.

— Почему ты удержала меня? Руки бы тебе переломать за это!

Гьера проигнорировала угрозу.

— Меня заинтересовал его заказ. Ведь наверняка он и есть настоящий заказчик.

— Ну, пожалуй, да.

— И тайна так важна для него, что не прислужника послал, а сам явился. Хотя наверняка знает, как нежно ты любишь чародеев.

— Должен бы знать, раз сунулся ко мне под чужой личиной.

— Вот-вот… Пошел на риск, сулит большие деньги… почему, за что?

— За твоего Франта король обещал всего сорок монет, — поддел Свен сестру.

Та ответила зло:

— Дохлый волк только на шкуру и годится. Пустил чужую сталь себе в грудь — значит, есть боец получше. Жаль, я не потолковала по-доброму с его убийцей. Может, тот молодец был бы мне под стать?

Свен нахмурился, хотя его задел не пренебрежительный отзыв сестры о покойном Франте. Закололи его — и ладно. Все равно он не годился в зятья пиратскому адмиралу.

Гьера познакомилась с этим красавчиком прошлой зимой, когда эскадра стояла в Горячих Ключах, а Свен с сестрой под чужими именами путешествовали по Альбину — так, несколько деловых встреч, знакомство с новыми скупщиками добычи… но главным было желание поиграть с судьбой: в Альбине «поморник» Свен Двужильный был объявлен вне закона.

Там-то Гьера и встретила Франта, наемного убийцу высокого полета. И закружил он девке голову рассказами о придворных интригах, о тайнах мировой политики, о блеске клинков в дворцовых переходах, о золоте, к которому кровь не пристает… впрочем, про золото и кровь она и так все знала, не раз в ночной рейд ходила, небоходов резала.

Гьера отказалась возвращаться в Виктию. А когда Свен на эту дуру прикрикнул — оскалилась на брата: «Я искала хищника себе под стать — и нашла!»

Тут бы Свену пришибить альбинского головореза и увезти сестру домой. Так нет же, гордость заела. Плюнул: «Ну и милуйся со своим сокровищем!» И вернулся к эскадре.

А позавчера сестренка вернулась. Ухитрилась угнать армейскую летучую шлюпку — легкую, скоростную, на одного леската, на таких гонцы доставляют важные вести. Летела домой, как стрела из лука, ветер всю дорогу ей верно служил, и лескат, хоть чужой, враз ее воле подчинился. И рассказала брату, что Франт пообещал ей показать, как меняется судьба королевства. Взял ее с собою, чтобы увидела смерть принцессы Эннии. А вместо этого сдох сам, нарвался на фехтовальщика сильнее себя.

Ну, вернулась сестра — и славно, она толково командует головорезами, да и вообще хорошо, когда семья в сборе… но почему у Свена скребет на сердце? Замуж бы ее за кого-нибудь из верных подручных! Но Гьера не из тех, кого можно взять за руку и отвести в храм, где уже дожидается жених.

Отогнав неуместные размышления, Свен спросил зло:

— Почему ты сунулась мне под руку? Нечего колдовской сволочи шляться в моих владениях!

— Убить его всегда успеешь.

— Вздор! Мерзавец, в которого вовремя не всадишь клинок, успеет натворить непоправимых дел!

— Свен, подари его мне. И его, и заказ. Впереди скучная зима, вот я и развлекусь.

— И как ты собираешься провернуть это дело?

— Расспрошу твоих лазутчиков в портовых городах — голубиной почтой. Узнаю, где зимует «Миранда». Возьму надежных парней — и туда, верхом.

— Но заказчик хочет, чтоб дело было свалено на пиратов. Вроде как налет…

— Заказчик — трус и дурак. Все можно сделать красиво. Никакая тень, как он выражается, на него не упадет. И совсем не нужно устраивать тарарам всем экипажем «Кровавого когтя»… Ну, Свен, подаришь?

— И не мечтай! Чтоб из-за твоего каприза я позволил поганому колдуну гулять по Тьме-Гавани?

Он ожидал бурной вспышки: кровь матери-иллийки отразилась на характере сестры куда заметнее, чем на его собственном.

Но Гьера улыбнулась с непривычной нежностью и сказала кротко:

— Брат, прошу тебя! Ради чрева, что нас выносило, и груди, что нас вскормила!

Свен потянулся за кружкой пива и сделал большой глоток, чтобы скрыть замешательство.

Ого! Такими словами не швыряются! По древнему виктийскому обычаю, для братьев и сестер на такую просьбу отказа быть не может. Гьера произнесла эту фразу до сегодняшнего дня лишь один раз: когда впервые просилась с братом в боевой рейд. И там доказала всем, что умеет сражаться не хуже любого «поморника».

— Крепко же тебя зацепило! — хохотнул Свен. — Ну, давай, развлекайся. Но когда получишь деньги — прикинь, не удастся ли порешить заодно этого мага.

* * *

Пираты провожали взглядами сестру адмирала, задумчиво бредущую меж бараками.

Не часто порождала Виктия женщин настолько отважных, сильных и безжалостных, чтобы они уходили вместе с отцами и братьями в море, а позже, когда взмыли над берегами Северного моря летучие корабли, — и в небо. О каждой из таких воительниц сложена песня после смерти — виктийцы не воспевают героев, пока те живы.

И сейчас мимо леташей, глядя сквозь них, шла будущая песня.

Статная. Высокая. В мужских штанах и рубахе, в просторной куртке. Рыжие волосы схвачены лентой. Лицо диковатое, с резкими чертами — по виктийским меркам, не такая уж и красавица. В мать пошла, в иллийку. Нос ястребиный, патлы огненные, глаза дерзкие — вот муж с такою намается… Но тянет к ней мужиков, тянет, словно канатом!

Когда прошлой зимой Гьера нашла себе паука наземного и подалась в Альбин, парни с «Кровавого когтя» сперва той вести не поверили, а потом всем экипажем в запой ударились. И лихую пиратку упустить обидно, и подначки других команд слушать невмоготу: мол, что ж вы, тюлени, за девицей не уследили, дали альбинцу ее уволочь!

Но теперь все в порядке. Вернулась Гьера. Ну, развлеклась малость, ее дело молодое. В Виктии мужья держат жен в строгости, а с незамужних девиц спрос невелик. Почему девке не повеселиться, пока над нею нет хозяина?

И только Хакен, сын Кутберта, по прозвищу Серая Рубаха, глянул на девушку зло, насмешливо. Был Хакен молод, имел за плечами лишь один боевой рейд. Гьеру он в деле не видел, а потому не верил, что она и впрямь лихая воительница. Почему командует мужчинами? Потому что сестра адмирала! Свен — такой лихой «поморник», что мог бы и свою бабку взять на борт, все признали бы старуху полноправным леташом.

Хакен только что просадил в кости пояс, расшитый красной нитью, подарок невесты, а потому злился на весь женский пол. Нелогично? А Серая Рубаха и не ведал о таком слове — логика…

И тут, понимаете ли, баба! В мужских штанах. По Хакену взглядом скользнула — не заметила, будто перед ней не лихой «поморник», а мешок с песком, чтоб палубу посыпать.

— Баба, — громко заявил Хакен всему белому свету, — годится для ночных боев, только не на палубе, а в постели. Чтоб на резню ходить, надо и в голове, и промеж ног кое-что иметь. Без этого — никак!

И тут все замолчали, как нарочно. И мудрые слова Хакена прозвучали с должной ясностью и четкостью.

И Гьера их услыхала. Остановилась, оглянулась. А пираты оборвали болтовню, на них таращатся.

Под общими взорами Хакен приосанился, повеселел. Вот он каков! Одернул сестру Свена Двужильного, на место поставил!

Гьера подошла, глянула в лицо «поморнику». В глазах насмешка, в голосе сочувствие:

— Ох, бедняга! Тебе тяжко ходить на резню без мужского хозяйства? Ну, поговори с капитаном — может, на камбуз тебя отправит…

Пираты заржали.

Хакен не пришел в ярость. Наоборот, пуще развеселился:

— У меня-то в штанах все имеется, что от отца досталось. Померяемся, а? Сперва я с тебя штаны спущу, а потом попробуй ты с меня.

Гьера не испугалась. Расцвела в улыбке:

— Тебя женщины уже били? Или я первой буду?

Слова «я первой буду» произнесла с глубоким придыханием, словно приглашая к любовной игре. А затем резко выбросила кулак, целясь ему в нос.

Хакен ждал удара. Со смехом он отклонил назад голову и плечи — кулак девицы не дотянулся до лица.

И тут же оказалось, что он, как мальчишка, купился на обманный финт. Гьера ударила его ногой в пах — сильно, жестоко.

Хакен взвыл, согнулся вдвое, ухватился за ушибленное место.

— А ведь он не врал, — сообщила Гьера хохочущим пиратам. — Что-то у него в штанах и впрямь имеется.

Повернулась и пошла прочь, не обернувшись даже на скулящего недоумка. Гьера не боялась, что побитый «поморник», справившись с болью, догонит ее и нападет сзади. У пиратов были жесткие правила драки меж своими, бить в спину запрещалось.

«Молокосос, — подумала она равнодушно. — Тюлень-белек!»

И тут же выбросила недотепу из головы, вернулась мыслями к разговору с братом.

«Развлекайся!» — сказал Свен.

Нет, для Гьеры новая затея не была развлечением. Но вздумай она рассказать брату всю правду, пиратскому адмиралу это бы очень не понравилось.

* * *

Шараха (вернее, того, кто называл себя Шарахом) Гьера нашла в кладовой, где хранились свернутые запасные паруса. Ушел от расспросов, от приятельской болтовни. Спал, не обращая внимания на прогорклый запах, царящий в кладовой: парусина была пропитана смесью на китовом жире, чтобы не гнила от влаги.

Сон у мага был чутким. Легко скрипнула дверь — и он тут же приподнялся на локте, по-совиному заморгал глазами на свет.

— Гьера?.. Ну… это… песьи ласты, вот уж не ждал…

— Не старайся, — холодно бросила девушка. — Лисе волком не прикинуться. Свен разгадал твою хитрость. Нет на «Облачной ведьме» никакого Тираса Козла.

Незнакомец на стал объясняться, что-то доказывать. Только дурацкая добродушная улыбка исчезла с губ. Молча, напряженно слушал он девушку.

А та прислонилась к дверному косяку, скрестила руки на груди:

— Нет, на кой ты сам заявился, своего человека не послал? Свен магов любит, как рыбаки — акул! Он бы тебе нож в спину загнал, если б я не помешала!

— Я хотел завести деловые связи напрямую, без посредников. — Прежний хриплый голос звучал теперь ровно, свободно и спокойно. — Для этого я всегда стараюсь сам взглянуть на нужного мне человека и составить о нем суждение. К тому же я ни разу не надевал личину виктийца. Должен признать, первая попытка оказалась неудачной… Почему же ты не дала брату убить меня?

— Меня заинтересовал твой заказ. Так как тебя теперь называть?

— Как раньше называла, так и теперь зови. Зачем нам путаница с лишними именами?.. Заинтересовал заказ, да? Отлично! Хорошие деньги, не так ли?

— Хорошие. Но я и без того не нищенка. Я… мне стало любопытно.

Мужчина сел ровнее, спустил ноги с кипы парусов.

— А! Любопытно! Замечательное слово! Уважаю людей, в душе которых горит огонь любознательности. Так тебя интересуют не только нападения на корабли? Отлично, Гьера! За тобой и твоим братом стоит серьезная сила, которую вы используете лишь в малой степени. Я мог бы научить тебя вершить судьбы стран, разбираться в хитросплетениях явных и тайных замыслов королей…

Гьера вспыхнула, ответила раздраженно:

— Заткнись! Учил меня уже один… вершитель судеб. Тоже красно говорил про всякие интриги. Я поверила, пошла его курсом… а он дал себя убить. Один удар — и нет вершителя!

Маг вздохнул. Может, он и недостаточно знал виктийцев, но ему было известно: в их языке выражение «идти одним курсом» имело второе значение — «жить одной семьей».

— Сочувствую твоему горю, Гьера…

— Горю?! Ха! Стану я горевать из-за дохлой медузы! Дал себя убить — ну, выходит, того и стоил.

Маг коротко, жестко бросил короткий взгляд в лицо девушки.

«Боится показать слабость, прячет горе под маской равнодушия?.. Нет. Похоже, что думает, то и говорит…»

Чародей был прав.

Когда-то девочка, рано осиротевшая, каждый вечер слушала нянины сказки. В одних сказках красавицы надевали кольчугу и шлем и уходили в море на ратные подвиги, в других — сидели у окна, вышивали золотом по шелку и пели так, что странники, заслышав дивный голос, забывали, куда лежал их путь.

Но почти в каждой сказке дева — хоть воинственная, хоть тихая — объявляла, что ее получит в жены тот, кто одолеет в поединке всех соперников. И стекались к ее замку герои, и гремела сталь, и раздавались предсмертные крики. А потом дева радостно падала в объятия победителя и клялась, что родит ему великого героя.

И нет такой сказки, где бы красавица хоть слезинку пролила над трупами тех — слабых, недостойных, ничтожных…

— Не надо мне сочувствовать. Лучше заключим сделку — да не на тех условиях, что ты предлагаешь. Сто золотых — высокая цена, но мне нужна еще и услуга с твоей стороны.

— Какая услуга?

— Ты маг, да еще и разглагольствуешь про дворцовые тайны. Думаю, у тебя орава осведомителей. А может, и какие-нибудь колдовские способы узнать про любого человека все, что тебе понадобится. Как в сказках: налил колдун в миску воды, плюнул в нее — и увидал на поверхности лицо своего врага…

— Сказки врут, Гьера. Но у меня действительно есть кое-какие способы… Что ты хочешь узнать?

— На окраине Андерхилла есть Стрекозиные пруды. Увеселительное место. Не знаю, каким ветром занесло туда альбинскую принцессу Эннию, но там ее ждали убийцы.

Чародей не выдал потрясения. Но про себя он ахнул. Он сам готовил покушение на Эннию, но откуда об этом знать виктийской пиратке?

— Принцессу спас какой-то человек, — продолжила Гьера. — В одиночку разделался с убийцами. Я хочу знать имя этого человека.

«И я хочу знать имя этого человека», — невесело усмехнулся маг.

Он уже поднял на ноги своих лучших людей, бросил их на поиски загадочного фехтовальщика, который прикончил Франта и Холлиса. Скорее всего, он работает на Данкерна. Но один ли там был головорез? Стражник на выходе запомнил девушку в испачканном сером платье, которую сопровождал молодой человек со шпагой. Но, возможно, с убийцами он сражался не в одиночку?

Разумеется, маг не стал докладывать Гьере, что незнакомца уже ищут.

— Кое-какие способы у меня есть, — мягко повторил он.

— Хорошо! Вернемся к заказу. Почему за этого капитана ты просишь сто золотых?

— И за илва.

Гьера сердито взмахнула рукой, словно что-то отбросила. Илв ее не интересовал.

— Я и сам толком не знаю, зачем заказчику капитан «Миранды». Да и тебе это не нужно знать. Вполне достаточно его имени.

Гьера шагнула от дверного косяка — почти вплотную к чародею. Лицо к лицу, глаза в глаза — и какой же свирепый золотистый огонь обжег мага!

— Ты, медуза колдовская! Думаешь, ты у себя в Альбине? Думаешь, свистнул чистильщику обуви — он примчался, сапоги тебе наваксил?.. Запомни, чужак: Свен делает то, что считает нужным. И не тебе приказывать адмиралу «поморников». Если не хочешь, чтобы тебя удавили твоими же кишками, засунь свое нахальство себе под хвост! Для начала расскажешь мне все, что знаешь о капитане «Миранды».

Чародей разбирался в людях и понимал, когда надо уступить.

— Я, конечно, расскажу, — отозвался он покладисто. — Правда, и сам знаю не так уж много. Итак, зовут его Дик Бенц…

V. Обретение нового члена экипажа

1

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк…

В. Высоцкий

— «Полная луна озаряла таинственным светом опушку леса и скромную хижину углежога, одиноко стоящую у ручья. Бертран огляделся — и проклятье сорвалось с его уст.

Увы! Контрабандист, принесший ему недобрую весть, не солгал. У коновязи стояла эдона Леонора. Ее прекрасные белые руки были заведены назад и прикручены к столбу. Водопад волнистых золотых волос, падая в беспорядке, почти закрыл лицо.

Бертран Острая Шпага поспешил к пленной красавице. Обнаружив, что рот ее завязан платком, он первым делом избавил изнемогающую женщину от кляпа.

Едва эдона вновь обрела дар речи, она воскликнула:

«Во имя богов, Бертран, спасайтесь! Это ловушка!..»»

* * *

— Ну, что я говорил?! — хлопнул себя по колену боцман. — Небось опять эдон Алонзо пакостит!

— Или Черный Ксавьер, — уточнил Райсул. — Эх, попались бы мне оба, я бы им кишки выпустил!

— Ха! — величественно возразила Мара. — Если сам Бертран их до сих пор не пришиб, то не вам, бродягам, с ними справиться!

Бенц перевернул страницу.

Обычно вслух читала Лита. Но сегодня она была приглашена на день рождения к лавочнице, которой сбывала связанные шали. Зная, как радуются ее друзья леташи очередной порции приключений неустрашимого Бертрана, Паучок сказала: «Не ждите меня, я вас завтра догоню, я быстро читаю. Пусть меня сменит Отец».

Но у старого погонщика першило в горле, и в чтецы вызвался капитан.

Экипаж собрался в кормовом отсеке, расселся на матросских койках. В отсеке не было темно: сейчас, когда Простак и Лапушка отдыхали в прибрежном загоне, капитан дал позволение пользоваться огнем. Такую роскошь летучие корабли знали только зимой: не только толстая свеча, принимающая книгу в мягкий круг света, но и железная переносная печурка с багровыми углями.

— «Не успел Бертран выхватить шпагу из ножен, как дверь хижины распахнулась. На пороге стояла загадочная фигура в черном плаще. На глаза незнакомца надвинута была широкополая шляпа. Но маскировка не ввела в заблуждение Бертрана, ибо не впервые сводила его судьба с этим злодеем и не раз скрещивали они клинки…»

Юнга слушал завороженно, с приоткрытым ртом.

Старый погонщик, пристроившись поближе к свече, чинил куртку. Но что-то медленно ходила его игла — в теперь и вовсе застыла, уткнувшись железным носом в толстое сукно: заслушался Отец.

— ««Эдон Алонзо, — насмешливо спросил Бертран, — ваши благородные предки не ворочаются в фамильном склепе, когда их недостойный потомок, позоря свой род, похищает беспомощных женщин? Выходите — и пусть честная сталь раз и навсегда разрешит наш спор!»

Но коварный спандиец молча указал вверх.

Бертран перевел взгляд на крышу.

Что-то темное отделилось от ветвей, коими крыта была хижина. Теперь видно было, что на кровле, как ворона, сидит подручный эдона Алонзо — и его арбалет хищно нацелен на франусийца.

«Вы не способны на честный поединок, подлец!» — презрительно воскликнул Бертран.

«Не губите себя! — взмолилась эдона Леонора. — Скажите этому псу, где спрятано завещание моего покойного мужа!»

«Что вы, сударыня! Разве я допущу, чтобы негодяй оставил нищими вас и вашего маленького брата?! Я не боюсь приспешников злодея: боги всегда на стороне правого!»

Едва прозвучали эти слова, как воздух со свистом рассекла тяжелая стрела…»

Юнга охнул.

Мара вскинула ладонь ко рту. При свете свечи видно было, как она побледнела.

* * *

— «Наемник, даже не взмахнув руками и не вскрикнув, растянулся на крыше. Он был мертв: стрела пробила ему голову.

Все обратили взоры на опушку леса, где стояла стройная молодая женщина с луком в руках.

Глаза Бертрана сверкнули восхищением.

«Отлично, Джанет! — воскликнул он. — Выстрел, достойный твоего прославленного деда!»

Внучка атамана Рейнарда Худи приветственно взмахнула рукой и удалилась под сень дубов.

«Проклятая разбойница!» — злобно выдохнул эдон Алонзо и, поняв, что остался лицом к лицу с гневным мстителем, кинулся наутек в чащу.

Бертран Острая Шпага хотел было преследовать его, но вовремя вспомнил, что беспомощная женщина останется здесь на поживу алчным лесным зверям. А потому он предоставил негодяя его собственной судьбе и шпагой рассек узел веревки, коей связана была эдона Леонора…»

* * *

Капитан захлопнул толстый том:

— Конец главы. И хватит на сегодня.

Райсул разочарованно охнул.

У юнги был такой вид, словно он пробудился от восхитительного сна.

Мара мечтательно сказала:

— Эх, и бродит же где-то по свету такой мужчина…

— Полагаю, — снисходительно сказал Отец, возвращаясь к шитью, — что Неведомый Странник все выдумал.

Мара метнула на погонщика убийственный взгляд.

— Может, не все придумал? — тихо спросил юнга. — Может, хоть что-то…

— А хоть бы и придумал! — добродушно возразил боцман. — Вон сказители в тавернах врут — а слушать любопытно. Помнишь, Отец, ты плел про капитана Гайджа и его «Портовую девчонку». Был капитан Гайдж на самом деле? Или ты его выдумал?

— Капитан Гайдж жил на самом деле, — спокойно отозвался погонщик. — Я у него пастухом начинал, на «Портовой девчонке». Он весьма занятно рассказывал о своих приключениях. Ну, кое-что я присочинил от себя, не отрицаю.

— Вот! — сказал юнга так пылко, словно Отец уверил его в существовании Бертрана Острой Шпаги.

Райсул, задумчиво глядя на остывающие, подернутые золой угли, сказал негромко:

— А вдруг и о нас когда-нибудь сложат сказание? Или даже книгу напишут?

Короткая пауза — и общий смех.

Гоготал боцман, звонко смеялась Мара, хихикал юнга, ухмылялся погонщик. Только Филин серьезно и сосредоточенно вслушивался в знакомые, но по-прежнему непонятные ему звуки, пытаясь разобраться, куда тянутся корни и ветви сложных человеческих отношений.

— А что, — веселилась Мара, — наш капитан тоже спасает красавиц! И они ему дарят драгоценные перстни на память!

Погонщик взял книгу, раскрыл ее и, сделав вид, будто читает, произнес с выражением:

— Путь в Порт-о-Ранго закрыт был приспешниками и клевретами злокозненного эдона Манвела, но неустрашимый капитан дерзновенно воскликнул: «Я проникну в сей опасный град, дабы вернуть долг девятнадцати прекрасным девам. Да хранят меня милость Риэли Насмешницы и мой верный клинок!» И едва над заливом сгустилась мгла…

— Ага! — зловредно-торжествующим голосом перебил его капитан. — Вот ты себя и выдал! Теперь мы знаем, кто сочиняет все эти книги и подписывается Неведомым Странником!

— Ух ты! — восхитился Хаанс. — Отец, ты уж тогда познакомь Мару с Бертраном, а то она совсем ошалела, так в него влюбилась.

С лица пастушки исчезла улыбка, но Мара тут же взяла себя в руки и дала сдачи:

— Ну, если нет настоящих мужиков, так хоть в такого, в бумажного, влюбиться!..

Началась веселая перепалка, но капитан почти не слушал ее. Слова погонщика напомнили о тайном визите в Порт-о-Ранго. Долг он вернул, но важнее была встреча с Кэти. Им пришлось тогда удирать он заметивших Дика людей эдона Манвела. Потом он катал свою умницу на маленьком ялике… ах, какая чудесная была ночь! А наутро Дик покинул город нагло, открыто, на глазах у прислужников своего врага. Он рисковал, зато теперь никто не станет искать его у Кэти, девушка в безопасности…

Бенц отогнал воспоминания и обнаружил, что взгляд его устремлен на железную печурку, на почти потухшие угли.

— Осторожнее с огнем, леташи. Гасите свечу — и спать, кроме вахтенного. Чья вахта?

— Моя, — лениво откликнулся боцман.

Легко нести вахту в зимнем порту. Опасность? Во имя Младших богов, ну, какая опасность грозит судну в гавани городишки Фейхштада? Джермийский городок, закрытый от северных бурь Хэдданскими горами, из года в год предоставляет место в гавани зимующим летучим кораблям. За хорошие деньги предоставляет, между прочим. А потому дорожит Фейхштад своей репутацией, следит за порядком на улицах, надежно охраняет Зимнюю гавань, гордится усердием и неподкупностью стражников. Еще бы им не быть неподкупными! Польстишься на взятку — потеряешь хорошее, хлебное место…

Но все же боцман знает, что вахтенному нельзя хлопать ушами. Эдон Манвел злопамятен, а его люди могли уже узнать, где зимует «Миранда». Конечно, здесь, в Джермии, руки у него коротки, но все же, все же…

— А где Лита? — встревожился капитан. — Темно уже, а она еще не вернулась…

— И не вернется, — успокоила его Мара. — Паучок предупредила: если праздник затянется, она там же и заночует, у лавочницы…

2

Стучат далекие копыта,

Ночные небеса мертвы,

Седого мрамора, сердито

Застыли у подъезда львы.

Луны отвесное сиянье

Играет в окнах тяжело,

И на фронтоне изваянья

Белеют груди, меч, крыло…

Г. Иванов

Предлагала ведь Грета заночевать у нее! На темное окно показывала: мол, куда тебе, Лита, идти, ночь на дворе! И надо было остаться. Да только видела Лита, какими взглядами осыпал хозяюшку-именинницу ее сосед, бочар Михель. На гостей косо посматривал: мол, уберетесь наконец? А когда гости разошлись, а Грета принялась уговаривать Литу остаться, — огорчился, сник. Лита поняла, что мешает вдовушке уладить судьбу. Вот уйдет бочар, обидится — ждать потом Грете другого случая. И так за столом посмеивались: мол, Михель вокруг соседкиного дома бродит, а в калитку никак не войдет.

А потому Лита отказалась остаться. И ушла, провожаемая благодарными взглядами Греты и Михеля.

Но сейчас она жалела о своем добром поступке.

Уходила — не боялась. Хоть и пришлось идти через уснувший городок, но велик ли Фейхштад? С улицы на улицу перекликается ночная стража. Чего опасаться припозднившейся девушке?

А вот страшно! Луна завесила зыбкими покрывалами дома, сделала улицы незнакомыми. Окна закрыты ставнями, словно и смотреть на Литу не хотят. Двери заперты до утра. А сердце чувствует недоброе и стучит-стучит-стучит… Девушка не из робких, но сейчас ее охватило ожидание беды.

И Лита не удивилась, когда навстречу ей в поток лунного света шагнули двое мужчин. Один незнакомый, но второй…

Сеорета диль Фьорро всегда и везде узнает волчьи черты Зиберто диль Каракелли!

Молча бросилась девушка в соседний переулок. Она была легкой на ногу, в первые минуты оторвалась от преследователей.

Но где же стража? Не слышны протяжные крики: «Все споко-о-ойно…»

Лита бежит. Тянутся палисадники, заборчики… Но вот дверь, которая выходит прямо на улицу, без всяких цветников за оградой.

Бросилась девушка на крыльцо, забарабанила в дверь:

— Откройте, за мной гонятся! Во имя всех богов, спасите, добрые люди!

Замерла, прислушалась. Мелькнул ли огонь в щелях меж ставнями? Стукнуло ли что-то по ту сторону двери?

Лита догадалась: хозяева не спят, слышат ее мольбы.

И еще поняла: не откроют. Боятся.

А погоня уже тут как тут. Сеор Зиберто ухмыляется во всю волчью пасть. Без слов схватил девушку за руку: попалась, пташка?

Да только Лита уже не была той тихой барышней, что прогуливалась когда-то с сеором Зиберто по саду в Белле-Флори. Не учтивая сеорета — леташ по прозвищу Паучок! И видала драки, и самой приходилось драться. Научили кое-чему побратимы-леташи!

Хоть она и ростом ниже сеора Зиберто, но стоит на крыльце, как раз вровень с врагом. Зашипела дикой кошкой — и ударила ему головой в лицо, в переносицу!

Вскрикнул проклятый Каракелли, выпустил добычу, вскинул руки к залитому кровью лицу. А Лита — прыг с крыльца! Увернулась от рук второго врага — и бежать, подобрав юбку!

Но где же ночная стража?

Знала Лита: не добежит до гавани. Не сможет всю дорогу мчаться так же проворно, как сейчас.

А по обе стороны улицы, как нарочно, протянулись высокие, глухие заборы…

Высокие-то высокие, да прочными не выглядят!

Лита остановилась. Просунула пальцы в щель меж досками, рванула изо всех сил…

Хрустнуло, подалось ветхое дерево.

Лита протиснулась в щель, оставив на обломках оборку юбки.

Беглянка очутилась в саду — запущенном, заросшем, ветви деревьев согнулись под тяжестью снежных шапок. Из сада, как остров из моря, вырастал угол старинного особняка — с колоннами, со статуями у парадного входа.

Ставни были закрыты, дом молчал. И показался он Лите не спящим, а мертвым, нежилым.

Разглядывать особняк было некогда. Лита бросилась к нему сквозь засыпанные снегом кусты — не к парадному крыльцу, а к той стене, что ближе. Девушка не на черный ход надеялась, а на какие-нибудь сарайчики-курятники, где можно спрятаться. (Лита в панике не подумала про след, который она оставляет на снегу.)

Позади Каракелли и его подручный с проклятьями ломали забор.

Заброшенный сад принял, укрыл беглянку и вывел к задней стене дома. Но ни сарайчика, ни другой постройки Лита не увидела.

Позади трещали сучья. А в доме никто не встревожился, не вышли слуги с фонарями, не выглянул сам хозяин — поглядеть, кто разбойничает в его владениях. Глухо, безответно молчал дом… Лита кинулась к двери черного хода, прижалась к ней в отчаянной, нелепой надежде: вдруг темный полушубок не заметят на фоне темной двери?

А дверь под лопатками подалась, тихо скрипнула… Не заперто?!

Как рыбка в струю, скользнула Лита в черноту коридора, притворила дверь.

Темно, ох, как темно!.. Девушка осторожно двинулась вперед, ведя рукой по стене. Споткнулась обо что-то, едва сдержала крик боли, слыша, как позади, за незапертой дверью, переговариваются Каракелли и его подручный. Мысленно выругала себя: надо было задержаться, пошарить по двери — может, нащупала бы засов?

Беглянка вслепую кинулась вперед, вытянув перед собой руки, ударилась ладонями о деревянную планку — и вторая дверь распахнулась перед нею. Лита вбежала в просторный зал, охваченный узкой галереей по второму ярусу, на которую вела лестница.

А разглядела девушка все это потому, что возле лестницы горел светильник!

Да-да, большой медный светильник в виде лебедя! Значит, дом не пуст?

Беглянка поспешила захлопнуть за собой дверь. Увы, на ней не было засова.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — Лита хотела выкрикнуть эту фразу, но голос ей изменил, прозвучал еле слышно. Следующие слова удались громче: — Простите, что тревожу вас… Помогите, меня хотят схватить!

Дверь за ее спиной распахнулась, в зал ворвались сеор Зиберто и его подручный — коренастый, сурового вида иллиец с пистолетом в руке.

Оба застыли на месте — их тоже смутил вид горящего светильника. Напряженные, встревоженные, озирались они, как два волка. Каждое мгновение дом мог ожить, наполниться топотом ног, хлопаньем дверей, голосами разбуженных людей… Но никто не откликнулся на вторжение — и Зиберто диль Каракелли обернулся к подручному:

— Хватай девчонку, Массимо! Уходим!

— Не смейте! — Лита отпрыгнула в сторону. — Сеор Зиберто, я все равно не выйду за вашего племянника! Просто не смогу!

— Да? — издевательски отозвался Каракелли. — Это почему же, прелестная сеорета?

— Я… я уже замужем!

Лита диль Фьорро не знала, как эти слова сорвались с ее языка. Сказала — и сама опешила.

Опешил и сеор Зиберто, оглянулся на своего подручного, словно ища совета. Тот пожал плечами.

Наконец Каракелли сказал себе: «Девчонка врет». Злобно усмехнулся:

— В самом деле, сеорета? И за кого же?

Тут бы Лите смело брякнуть любое имя — боцмана Куртца, капитана Бенца… да хоть Манвела ду Венчуэрры! Пусть проверяет, идиот!

Но растерялась, примолкла, слова застряли в горле.

А Каракелли злорадно повторил:

— Так за кого же вы изволили выйти замуж, сеорета Лита?

И тут сверху грянуло:

— За меня!

Все трое вскинули глаза.

На галерее стоял средних лет мужчина в длинном, широком домашнем халате. За его спиной чернела распахнутая дверь.

— Она вышла замуж за меня, — повторил мужчина чуть насмешливо. — Что-то ты поздно вернулась домой, дорогая. Ну, ничего. Поднимайся наверх.

— Стоять! — прохрипел Каракелли, обращаясь к Лите. — Это… это ложь, да?

Особняк безмолвствовал. Не отозвались на голос слуги, не зажигались огни.

«Неужели этот человек — один во всем доме?» — с ужасом подумала Лита.

Та же мысль пришла в голову Каракелли.

— Неужели в доме не найдется слуг, чтобы встретить госпожу? — язвительно поинтересовался он.

— Зато найдется кому проводить гостей, — тут же ответил хозяин дома.

Коренастый Массимо вскинул пистолет, целясь в стоящего на галерее мужчину. Тот и бровью не повел: разглядывал чужака сверху вниз, чуть склонив голову набок.

— Мы уходим, — окончательно обнаглел сеор Зиберто. — И уводим эту девицу. Кто посмеет помешать нам, тому не жить.

— Да? — весело спросил хозяин. — И в кого же собирается стрелять ваш дрессированный медведь? В меня или в моих охранников?

И звонко цокнул языком.

Сразу же по обе стороны от хозяина на галерее возникли два мощных пса, глянули на пришельцев сквозь тонкую решетку. Два красавца хорторской породы — мускулистые, широкогрудые, рыжие с черными полосами. Брыластые морды вроде бы и добродушны, но ясно, что добродушие это — до хозяйской команды: «Взять!»

Вот тут Каракелли прикусил язык. Если даже Массимо уложит первой пулей одного из псов, то второй хортор не даст ему перезарядить пистолет. Эти зверюги — сущие демоны в драке. Да и сам хозяин, видимо, не будет стоять в стороне…

Массимо с перепугу сделал явную глупость: навел пистолет на девушку и крикнул:

— Убери собак, не то я ее…

Хозяин псов не поддался на дешевую угрозу. Ответил бесшабашно:

— Я стану вдовцом, а ты — собачьим кормом. Тебя это устраивает?

— Убери пистолет, — приказал сеор Зиберто подручному и бросил на Литу взгляд, не сулящий ничего хорошего. — Мы уходим.

— Будьте так любезны, прикройте снаружи дверь, — отозвался сверху хозяин, — а то снегу в коридор наметет.

Каракелли хлопнул дверью так, что по всему особняку гул пошел.

И тут силы оставили бедняжку Литу. Она побледнела и прислонилась к стене, чтобы преодолеть головокружение.

— Вам плохо, барышня? — встревоженно переспросил хозяин дома и всем телом качнулся в сторону лестницы.

Только тут Лита увидела то, чего не разглядели раньше ни она, ни Каракелли с его сообщником. То, что скрыл от них полумрак зала и широкие складки халата.

Хозяин дома стоял на костылях.

Торопясь прийти на помощь гостье, он привычным движением выбросил костыли вперед, подтянулся на них, очутился у лестницы.

А дальше мужчина повел себя так лихо и странно, что Лита в изумлении распахнула глаза. У нее даже голова перестала кружиться.

Он скинул костыли с галереи вниз, на пол. Затем уселся на перила лестницы и ловко, как мальчишка, съехал на пол. Внизу подобрал костыли и, не успела Лита хлопнуть ресницами, как он очутился рядом с нею. Движения его были привычными, проворными.

— Вы испуганы, милая барышня? Ну, успокойтесь, прошу вас! Все дурное позади. Эти негодяи ушли, а если вздумают вернуться, с ними побеседуют Гром и Туман.

Оба хортора спустились с галереи вслед за хозяином и глядели на Литу с любопытством. Услышав свои имена, застучали по полу длинными крепкими хвостами.

— Вы не боитесь моих псов?.. Нет? Вот и славно! Давайте знакомиться. Если вам не хочется называть себя — я не обижусь. А я — Анри деу Родьер.

3

Каждый пишет, что он слышит.

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить.

Так природа захотела.

Почему — не наше дело.

Для чего — не нам судить.

Б. Окуджава

Теперь, когда хозяин дома стоял не наверху, в полумраке, а рядом с Литой, он казался моложе: ему не было и тридцати. Веселые, приветливые серые глаза, немного оттопыренные уши и курносый нос делали его похожим на мальчишку, но резко очерченные скулы и твердый подбородок придавали облику взрослую, мужскую завершенность.

«Деу Родьер? Франусиец, вот как? — подумала Лита. — И к нему не сумеет приклеиться противное слово «калека». Оно соскользнет с него, шмякнется на пол и уползет в темный угол…»

— Меня зовут Лита диль Фьорро. — Девушка даже не заметила, что впервые за три года вернула своей фамилии дворянскую частицу «диль». — Этот человек хотел похитить меня, чтобы выдать за своего слабоумного племянника.

— Ну, если этот племянник хочет жениться на вас, барышня, то не такой уж он слабоумный, — галантно возразил франусиец.

Лита улыбнулась в ответ.

— Но все-таки, милая барышня, вам лучше не выходить сейчас на улицу. Я охотно дал бы вам в сопровождение кого-нибудь из слуг, но, увы, по ночам дом пуст. Утром придут кухарка и этот бездельник, ее муж. Он нанят как садовник, но ни разу и сорняка не выдернул. Единственная от него польза — что носит воду из колодца. А сегодня он еще и забыл запереть черный ход, верно?

Лита кивнула.

— Хоть он и оказал вам услугу, все-таки завтра я ему задам… Ну, еще раз в неделю приходят женщины для уборки. А сейчас при мне только Гром и Туман, и все, что мы можем сделать втроем, — это не выпустить вас на ночную улицу… Ох, не пугайтесь! Это не угроза, это предложение гостеприимства! Неуклюжее, но искреннее!

Лита и не испугалась. Страшило ее другое: воспоминание о лунных полотнищах, колышущихся на стенах домов. И о запертых дверях, безответных, равнодушных: не откроются, как в них ни стучи…

— Наверху, — тоном заговорщика сообщил хозяин, — есть вазочка с миндальным печеньем и початая бутылка венсуарского вина. Если барышня окажет мне честь…

Тут Лита сообразила, что не поблагодарила своего спасителя. На ее лепет, полный признательности, хозяин махнул рукой и бодро устремился к лестнице. Там взял оба костыля в правую руку, левой ухватился за перила и бойко запрыгал по ступенькам. Лита последовала было за ним, но псы учтиво оттеснили ее теплыми боками: дескать, место сразу за господином — наше! И пришлось гостье замыкать процессию.

Комната оказалась такой уютной, что Лита едва не захлопала в ладоши. Полки с книгами, восковые свечи, кружевная скатерть на столе, мягкий диван с расшитыми подушками, среди которых девушка немедленно устроилась, — это было как раз именно то, чего хотела сейчас ее испуганная душа. Покой, безопасность…

— Снимите полушубок и повесьте вон туда, на спинку кресла, — приветливо сказал деу Родьер.

Лита охотно повиновалась, сбросила полушубок и вернулась на диван. Псы смирно легли рядом с гостьей, на всякий случай продолжая за нею присматривать.

— Я помешала вашей милости работать? — Лита кивнула на стол, где стоял перламутровый чернильный прибор и стопкой были сложены листы исписанной бумаги.

— Работа не спешная, — отозвался франусиец, левой рукой опираясь о костыль, а правой снимая с полки голубую стеклянную вазочку. — Да я бы и спешную отложил ради такого приключения. Это же как в романе: прекрасная сеорета, два злодея, навязанный жених… Кстати, что делает иллийка в джермийском захолустье?

— От жениха убегаю. А что делает в Джермии франусиец?

— От невест убегаю, — театральным шепотом сообщил хозяин.

— Ой… Даже не от одной, ваша милость? От двух?

— Если бы… Нет, от четырех! И давайте попросту, без «ваших милостей», а? Зовите меня по имени!

— Хорошо, тогда и вы меня — Литой, — легко согласилась девушка. — Но четыре невесты — это мощно! Вы собираете коллекцию?

— Нужна мне эта коллекция, как зайцу — шпага… У нас в имении — два моих старших брата, оба женаты. И две тетушки-вдовушки. Четыре бабы, и каждая считала, что меня срочно надо женить. Чтобы, как они говорили, было кому мне стакан воды подать. Спасало меня до поры до времени то, что каждая из моих дорогих родственниц выбрала одну из окрестных барышень и стояла горой за свою избранницу. Они закатывали бурные споры: которая из невест будет лучшей нянькой и сиделкой? А я представлял себе шеренгу девиц, каждая со стаканом воды в руках, и становилось мне стра-а-ашно!

Лита не удержалась, хихикнула.

— Деться было некуда. Я — сын от второго брака, мама-джермийка ничего не оставила в наследство. Но спасение пришло именно с джермийской стороны. Умер мамин родственник и в завещании отписал мне особняк в Фейхштаде. Родня постановила: особняк продать, а деньги потратить на мою свадьбу и семейное обустройство. Но я взбунтовался и с боем проложил себе путь на волю. Теперь живу один, вполне этим доволен, а понадобится стакан воды — сам возьму!

Лита кивнула. Такой взгляд на жизнь она понимала и одобряла.

Тем временем Анри концом костыля вытолкнул из-под стола второй столик — низенький, на колесиках. Франусийцы называли такие столики «дамскими» — за ними обычно угощались сластями и сплетничали подружки-соседки. Подкатив его к дивану, где сидела Лита, Анри переставил на столик вазочку с печеньем. Лите хотелось ему помочь: неудобно же человеку на одном костыле!.. Но девушка помнила его рассказ про стакан воды и потому помалкивала.

— Ох, кубок у меня только один, а на кухню идти не хочется. Можно, я барышне налью вина в кубок, а сам допью из бутылки?

— Конечно.

— А где барышня скрывается от назойливого жениха?

— В небесах! — гордо ответила сеорета. — Я — леташ!

— Кто-о?!

— Повар на летучем корабле!

— Это… это потрясающе! Лита, я умоляю вас об этом рассказать!

Анри поставил кубок возле вазочки и уселся в кресло напротив дивана, положив рядом костыль. Но тут его взгляд стал растерянным:

— Вот болван, я же вино не принес!

Лита проследила его взгляд. На подоконнике, за тонкой занавеской, виднелась узкогорлая бутылка.

Девушка не выдержала.

— Мне ближе! — быстро сказала она, вскочила и кинулась к окну, чтобы Анри не пришлось вставать.

Она так спешила, что нечаянно задела локтем стопку бумаги на краю стола. Исписанные листы разлетелись по полу.

— Ой! — огорчилась Лита. — Простите, Анри, я нечаянно! Я сейчас соберу, сейчас…

Франусиец не успел ответить — Лита уже опустилась на колени, быстро собирая рассыпавшиеся листы.

И тут ее взор выхватил из строчек знакомое имя.

Лита пораженно вскинула глаза на хозяина — и снова перевела их на лист.

Ну, знала, знала она, что читать чужие записи неучтиво! Но как удержишься, если по плотной желтоватой бумаге бегут четкие, разборчивые строки:

«Бертран Острая Шпага быстро огляделся. Рядом не было никакого укрытия, а грифон мерно взмахивал крыльями, давая своему грозному всаднику возможность держать чужака на прицеле. Халфатиец натянул короткий лук, стрела готова была сорваться с тетивы. Бертран простер перед собою обе руки ладонями вверх: я безоружен, я не таю злых помыслов! Жест, понятный почти для каждого жителя Антарэйди… но поймет ли его страж границ Халфата?..»

Лита оторвалась от рукописи, вновь перевела взгляд на посерьезневшего хозяина:

— Не может быть… Это вы… вы — Неведомый Странник?

Анри деу Родьер мрачно кивнул:

— Ну, я… Как я понимаю, вы читали что-то из моей писанины?

Тихая, воспитанная барышня преобразилась. Ее глаза сверкнули, она издала нечто вроде клекота разъяренной орлицы:

— Не смейте так называть эти романы!

Анри усмехнулся:

— Прошу вас, Лита, с уважением отнестись к моей тайне. Издатели считают, что книги будут лучше распродаваться, если автор останется загадкой.

— Я никому, я никогда!.. — истово заверила его Лита. А про себя простонала: «Как жаль, что нельзя рассказать Маре! Вот бы она ахнула!»

Губы франусийца горько скривились. Он взъерошил свои светло-русые волосы.

— Я этот псевдоним придумал в насмешку над собой. Не правда ли, это нелепо звучит — Неведомый Странник? Особенно в сочетании с… — Он указал взглядом на лежащие на ковре костыли.

Девушка поспешно встала, прижимая к груди собранные листы, и устремила гневный взгляд на Анри:

— Нелепо?! Да что вы говорите? Вы просто не знаете, как вас уважает команда «Миранды», как любит ваши романы! Матерые леташи слушают, когда я читаю… ну, как дети! У них глаза сияют! Для них Бертран — живой человек! Они жалеют, что не могут выпустить потроха Черному Ксавьеру и эдону Алонзо! А вы — нелепо…

Франусиец покачал головой. Он знал, что его романы неплохо раскупаются, но не ожидал услышать такую пылкую речь в их защиту. Смутившись, Анри поспешил перевести разговор на другую тему:

— Ладно, боги с ним, с Бертраном. Лита, вы обещали рассказать, как попали на борт летучего корабля. Тайна за тайну!

Лита все еще мысленно перелистывала страницы томов с одинаковым тиснением на кожаных обложках: «Неведомый Странник». Поэтому в ответ хозяину девушка лишь кивнула. Она не собиралась скрывать свою историю от доброго человека, который и так знал уже главную ее часть.

Аккуратно сложив листы на столе, сеорета вернулась на диван, облокотилась на подушку с вышитым на ней морским змеем и начала рассказ.

Принести бутылку Лита забыла. Но ни она, ни ее слушатель даже не вспомнили про вино.

Лита пряла нить рассказа: детство, магический дар, мечты о небе, сватовство Каракелли… Она скомкала лишь часть истории: то, как команда сгоревшего «Облачного коня» раздобыла для себя шхуну. Тщательно подбирая слова, девушка сказала:

— Мы перехватили шхуну у эдона Манвела ду Венчуэрра, короля воров Порт-о-Ранго, и тем нанесли ему серьезный ущерб и глубокую обиду. Эдон Манвел — злопамятный человек, а потому, боюсь, мы еще не раз почувствуем его злобу.

Слово «контрабанда» девушка заменила на «рискованные торговые операции», да и вообще в подробности последних приключений не углублялась. Когда она закончила, глаза Неведомого Странника светились восхищением.

— Вы понимаете, сеорета, что прожили целый приключенческий роман? Вы так потрясающе, великолепно отважны!

— Отважна? Я? — искренне удивилась Лита.

— Вы куда смелее Бертрана. Бертран — бумажная плоть и чернильная душа, дитя моего вымысла. Он не рискует ничем: в самый опасный момент я его вытащу из любой передряги… Впрочем, вот в этом романе, «Тень Хребта Пророка», — Анри кивнул на стопку исписанных листов, — я, пожалуй, все-таки убью Бертрана. Издатели будут в ярости, но, по-моему, он надоел читателям.

— Кто надоел читателям? — взвилась Лита. — Бертран надоел?

— Ну, может, я неточно выразился…

— Простите, — смутилась Лита. — Я веду себя непозволительно. Но, знаете, хорошо, что вы это сказали мне, а не нашей пастушке Маре. Она бы здесь что-нибудь разбила… за Бертрана.

Анри весело хмыкнул:

— Мне приятно это слышать. Но все-таки Бертран отжил свое. И не в том дело, что он мне порядком опостылел. Просто пошла волна подражателей. Это, например, эрл Стевен Кэмрон с его Бенджаменом Внезапным. Или виктиец Беодульг, что сочиняет про Потомка Драконов… О Эраэнна, покровительница пишущих! Неужели хоть один виктиец прочел хотя бы один его роман? Или этот… как его… ну, у которого герой видит ночью так же хорошо, как днем… не припомните?

— Не читала, — отрезала Лита, выпрямляясь и поджав губы, словно чопорная старая дева, которую обвинили в непристойном поведении.

— Словом, книжные лавки скоро будут завалены Бертранами. И мне, чтобы не затеряться в толпе, приходится придумать что-то новое.

— И вы… придумали?

— Да. Героиню-женщину. Такого еще не было ни в одном приключенческом романе. Женщина, которая попадает в опасные переделки, встает на пути у злодеев, спасает себя и других. Не беспомощная жертва, а боец в душе, умная, бесстрашная… но не Бертран в юбке, нет! Бертран сам ищет приключений. А ей судьба посылает испытание за испытанием — и она встречает их с гордо поднятой головой.

Лите не очень пришелся по душе этот замысел: она была верной поклонницей Острой Шпаги. Но из учтивости девушка спросила:

— И как же вы думаете назвать эту бесстрашную даму?

— До сих пор я этого и сам не знал. Перебирал яркие имена: Дельфира, Арианелла, Эсферальда. Но теперь я прошу у вас позволения назвать ее Литой.

Девушка растерялась, смутилась:

— Я… ох, ну, что вы… Но если вам угодно, то, конечно, пожалуйста… Не кажется ли вам, что я засиделась? Вы позволите приоткрыть ставни?

Не дожидаясь разрешения, она скользнула к окну (от волнения едва не опрокинув бутылку с подоконника), стукнула крючком, толкнула ставню, выглянула в щель.

— Да, уже светает, заговорились мы. Я бы хотела уйти до прихода ваших слуг. Сами понимаете… сплетни…

— Я понимаю, но как же эти Каракелли? Что, если они подкараулят вас на улице?

— Днем? Не настолько они сошли с ума, чтобы гоняться за мной на глазах у прохожих!

Анри вздохнул:

— Кажется, закончилось мое единственное в жизни приключение…

— И я никогда его не забуду! — искренне и горячо отозвалась Лита.

* * *

И правда, чего утром-то бояться на улице тихого джермийского городка? Редкие прохожие хоть заспанны, но дружелюбны, учтиво улыбаются встречной девушке. Старик-метельщик поклонился ей, она радостно закивала в ответ: как же, знакомый повстречался! Несколько дней назад объяснял ей, как пройти к мастерской башмачника!

Лита простила Фейхштаду ночное равнодушие, наглухо запертые двери. В это утро ей нравилось все — и город, и прохожие, и даже хмурое небо с тяжелыми тучами, угрожающее снегопадом. (Лита, маг-погодник, знала, что снегопада не будет.) Сейчас ее занимала девушка со страниц ненаписанного романа. Какой она будет? Красавицей, разумеется. И никто-никто не узнает, что эта великолепная героиня названа в честь повара со шхуны «Миранда»…

— Простите, сударыня, можно вас на минутку?

Какая славная девушка остановила Литу! По виду — чья-то служанка. Под наброшенным на плечи тулупчиком — аккуратное платьице, белый фартук.

— Моя сестра Минна родила. И меня послали за ворота — заговорить с первой встречной женщиной. Ну, вы же знаете… обычай…

Да, Лита знала этот обычай. Если рождалась девочка — останавливали первую женщину, проходящую мимо дома, если мальчик — мужчину. Спрашивали имя — и называли этим именем младенца. «Второй раз за такой короткий срок у меня просят мое имя!» — усмехнулась про себя сеорета, а вслух сказала:

— Счастья и богатства новорожденной Лите!

— Прошу, скажите это сами над колыбелькой! — взмолилась девушка. — Это рядом, зайдите на минуту! Вам это ничего не стоит, а девочке принесет удачу!

— Ну, хорошо, — сдалась Лита. — Но только на минуту: меня ждут на шхуне…

* * *

На шхуне Литу не дождались.

4

Ужель не поможешь сегодня ты мне?

Ужель не поскачешь на быстром коне

Вдогонку за наглым злодеем?

В. Брюсов

— Это вы называете безупречно порядочным городом? Этим гордитесь? За это берете деньги с тех, кого должны охранять? — Голос Бенца был негромок, но страшен.

Бургомистр Фейхштада с трудом пытался противостоять его напору:

— Но позвольте, капитан…

— Не позволю! Когда я ставил шхуну на зимовку в гавани, вы похвалялись, что во всей Джермии нет более спокойного города. Вы говорили, что улицы патрулируются бдительными и неподкупными стражниками… я правильно повторяю ваши слова, геер Вестерхост? Как же могло случиться, что в вашем благополучном городе бесследно исчезла девушка?

— Может быть, она сама… с кем-нибудь… — вякнул геер Вестерхост. Но оборвал фразу, взглянув в бешеные глаза небохода. Бургомистр понял: еще одно неосторожное слово — и его начнут бить, да так, что никакая стража не выручит.

— Прежде чем порочить доброе имя девушки, — сжал и разжал кулаки Бенц, — примите к сведению, что говорите о сеорете из старинного иллийского рода, имеющего вес при дворе короля Анзельмо!

Круглое лицо бургомистра стало бледным, как ломоть сыра. Он даже не подумал спросить, что делала сеорета на борту шхуны. В панике он воспользовался средством, которое всегда выручало его в трудные моменты: обернулся, ища глазами секретаря.

И Петер Зельц, как всегда, не подвел хозяина. Неприметный, тощенький человечек, не поднимая взора, вклинился в разговор бургомистра с капитаном:

— Установлено, что улицы между лавкой галантерейщицы Маргеты Штуур и Зимней гаванью в эту ночь должны были патрулировать стражники Ян Шугман, Михель Добермейер и халфатиец Ахмар. В начале дежурства они зашли выпить по кружке пива в трактир «Копченая селедка». Некий незнакомец заявил, что почтет за честь угостить стражников. То ли угощение было обильным, то ли, как утверждают стражники, незнакомец что-то подсыпал в пиво… Так или иначе, все трое уснули прямо в «Копченой селедке» и проспали дежурство.

— Уволить мерзавцев! — взревел бургомистр.

— Уже уволены, геер Вестерхост.

— Вот! — победно глянул бургомистр на капитана.

— Мне плевать, что вы сделаете с вашими лоботрясами-стражниками, — огрызнулся Бенц, — уволите или медаль дадите. Я хочу знать, что произошло с сеоретой диль Фьорро.

— Следствие ведется, — поспешно сказал секретарь.

— Вот, — с облегчением повторил бургомистр. — Следствие ведется!

* * *

— Следствие ведется, — мрачно сообщил Бенц своей взволнованной команде.

Шхуна стояла у причала, с борта была сброшена широкая сходня. В бухте, огражденной волноломами от капризов зимнего моря, было тихо и спокойно. «Миранда» не толкалась в причал бортом, на котором на всякий случай подвешены были мешки с песком, чтобы смягчить удары.

Мара сидела на сходнях. Лицо пастушки было бледным и злым. Ее мучило желание искать подругу. Но вахтенному нельзя отлучаться с корабля.

Остальные члены экипажа тут же, у сходней, сгрудились вокруг капитана, слушая рассказ о его визите к бургомистру.

— Следствие ведется, — угрюмо подтвердил Отец, — и ведем его мы с боцманом. Подкараулили этих уволенных стражников, когда их из допросной выпустили. Тоже задали парочку вопросов — Хаансу попробуй не ответь! Стражники описали щедрого незнакомца — ну, который в «Копченой селедке» им пиво ставил. У того типа оказались две приметы: иллийский выговор и вмятина на лбу, словно от давнего удара конским копытом… А позапрошлым летом, когда «Облачный конь» стоял в Порт-о-Бонито, Лита мне жаловалась, что на рынке за нею шел один из слуг Зиберто диль Каракелли, она тогда еле убежала. Девочка запомнила его по вмятине на лбу.

— Каракелли! — выдохнул Дик с яростью. Он ни разу не встречался с сеором Зиберто, но уже ненавидел его всем сердцем.

— Ну, иди же! Иди, кому говорю! Не то по шее дам!

Все обернулись на голос юнги, звучавший с непривычной решительностью.

Отсутствие парнишки прошло незамеченным: не до него было. И теперь команда с удивлением глядела, как Олух тащит к сходням мальчишку примерно своего возраста. Еще и грозится отлупить… да, изменился юнга, определенно изменился!

— Вот! — воскликнул Рейни, толкая подростка к капитану. — Это Курт! Он знает!

— Что знает? — встрепенулся капитан.

— Про Литу знает!

И юнга взволнованно высыпал на товарищей по команде ворох бессвязных фраз. Леташи поняли главное: Курт — мальчик на побегушках из припортовой лавки. Олух с ним сдружился за время стоянки. Сегодня утром Курт похвастался перед приятелем новеньким блестящим делером и заявил, что монету ему подарила старшая сестра. Такая, мол, добычливая да ловкая: помогла каким-то иллийцам заманить одну девчонку туда, куда этим иллийцам было надобно.

Курт, крепыш с короткими волосами цвета соломы, уставился на кончики своих башмаков и не отвечал на вопросы взволнованных леташей.

Боцман предложил тряхнуть упрямого щенка, чтобы все секреты из него высыпались, как труха. Но Отец велел боцману заткнуться и посулил мальчику делер, если тот расскажет что-нибудь о судьбе девушки, попавшей в лапы иллийцев.

— Угу, делер, — хмуро просипел Курт. — А сеструху мою — в допросную, да?.. Ничего я вашему юнге не говорил, врет он все.

— Да не нужна мне твоя сеструха! — горячо воскликнул Бенц. — Нам нужно отыскать Литу! Мы не будем жаловаться властям, сами с иллийцами разберемся!

Курт поднял глаза, уставился на трехцветный шнур, обвивающий талию Бенца:

— Капитан?

— Капитан.

— Вот и дайте ваша милость, твердое капитанское слово. И скажите: «Пускай подохнут мои лескаты, если я причиню какой вред Паулине Шмид».

Бенц дал твердое капитанское слово и поклялся жизнью своих лескатов, что не станет доносить на сестру Курта.

Успокоившись, мальчишка рассказал про иллийцев, которым его отец на несколько дней сдал комнату. Сегодня они покинули город. С ними была девушка — та, которую Паулина на рассвете заманила в дом. Девушке дали какое-то снадобье, она была как во сне: ходила, глядела перед собою открытыми глазами, но ни с кем не разговаривала, а взгляд был такой пустой, что даже страшно. Один из подручных сказал главарю иллийцев: мол, зелья мало осталось. А тот ответил: главное, за ворота выехать, а там они и без зелья с барышней управятся.

— Они не говорили, куда собираются идти? — вмешался Отец.

— Делер, — твердо сказал осмелевший Курт.

Монета тут же была вручена юному вымогателю. И мальчишка сообщил, что подслушал разговор постояльцев. Те собирались в Шварцвельд, к герцогу Конраду, — «на весь срок помолвки», как они говорили.

Больше мальчишка ничего припомнить не смог и был отпущен с миром.

— Со сроком помолвки все ясно, — задумчиво сказал Отец. Заметив недоуменное лицо Райсула, пояснил: — Знатные господа не могут этак просто пожениться в первом же храме. Сначала заключают помолвку. Для этого не нужен даже жених, достаточно его представителя. Обычно это кто-то из родни.

— Сеор Зиберто, — кивнул Бенц.

— Ну да. Свадьба должна произойти не раньше чем через полгода. Куда им на это время барышню спрятать? К себе в поместье? Или в Белле-Флори, к дядюшке? Там мы в первую очередь будем искать. А Шварцвельд — глухомань.

— Это Джермия? — наморщил лоб Райсул.

— Нет. Это вольное княжество в Хэдданских горах. Думаю, Каракелли подкупили князя, чтобы тот позволил спрятать пленницу на своих землях.

— Немедленно отправляемся в погоню! — в запале решил капитан.

— А куда? — хмыкнул Отец. — А если они повезут Литу не в княжеский замок, а в какую-нибудь лесную деревушку?

— В лесу? — звонко чирикнул илв. — Я найду!

Все оглянулись на Филина.

— Я не умею искать в городе. Дома каменные, мертвые, молчат… улицы покрыты битым камнем, землю ни о чем не спросишь. А в лесу каждая травинка даст ответ. А до леса я пойду по запаху, если узнаю, через какие ворота увезли Литу.

— Это так, — солидно подтвердил боцман Хаанс. — У нашего илва такое чутье, что собака от зависти сбесится.

— А если мы их быстро не настигнем? — спросил капитан. — Если придется гнать гадов до Хэддана? Как же ты — без и-ллиу?

Бенц уже знал тайну илва.

— Вы — моя стая, а стая — это часть и-ллиу, — ответил Филин.

Боцман хохотнул, услышав про стаю, но ничего не сказал.

— Дорога может оказаться дальней, — прикинул капитан. — Надо быстро закупить припасы и покинуть город до того, как закроют ворота. Так, кто со мною пойдет?

Вопрос был чисто риторическим, заданным самому себе. Но тут же капитан понял, что сделал ошибку, высказав его вслух.

Идти хотели все. Поднялся такой галдеж, что проходящий по пристани стражник покосился на шумных леташей.

— А ну, уймитесь! — перекричал капитан свою команду. — Цыц, я сказал! Никакой дисциплины, хоть разгоняй эту гусиную стаю!.. Райсул, там же придется — на лыжах! Тебе лыжи хоть видеть доводилось?

— Мара тоже не умеет на лыжах, — наябедничал Отец. — А вот я на лыжах вас, молодых, обставлю!

Капитан кивнул:

— Хорошо, втроем и пойдем: ты, я и Филин…

— Втроем?! — ахнул боцман. — А я? Да я на лыжах… Да я этих Каракелли…

— А ты откуда с каторги бежал? — напомнил Отец. — Надо тебе в Хэддан возвращаться?

— Да я не из тех краев сорвался, клянусь Эном Изначальным, я из Угольного Крыла! Да ежели драка начнется, разве ж мои кулаки лишними будут?..

Капитан покосился на поросшие волосом кулачищи боцмана.

— Лишними точно не будут… Ладно, рискнем.

— А я? — пискнул юнга.

— А ты останешься охранять «Миранду». Вас будет всего трое, Райсул — за старшего… И помните про эдона Манвела!

5

Ну, разве покажет убогая книга

Такой полновесный удар кулаком?

М. Светлов

В непроглядной вечерней воде не видно было плоских туш лескатов. Но Мара знала, что они у мостков, рядом со сваями. Зависли над самым дном, наслаждаются сытостью и спокойствием. Мара, встав на колени на мостках, впитывала их сонное блаженство. На ее душу, измученную тревогой, впервые за день снизошел покой.

Только что она смеялась, наблюдая за веселой возней Простака и Лапушки. Девушка широким черпаком забрасывала в их ротовые отверстия смесь вяленой требухи и сушеных водорослей, а проказники норовили отпихнуть друг друга от черпака.

Пастушка охотно побыла бы еще со своими любимцами. Но уже вечерело. Не ночевать же тут, в загоне!

Поднявшись на ноги и подхватив деревянное ведро, Мара пошла прочь от берега — вдоль забора, к будке сторожа. Как и многие пастухи, она оставляла в сторожке черпак — зачем таскать туда-сюда тяжелую длинную штуковину?

— Припозднилась ты, красавица, — сказал сторож, принимая черпак. — Не боишься в сумерках по улицам идти? Впрочем, городок у нас тихий, беды с тобою не случится.

«Лита тоже так думала», — мелькнул в голове у Мары желчный ответ. Но она промолчала, чувствуя, как возвращаются напряжение и тревога.

Простившись со сторожем, она вышла за ворота, но не пошла по улице, а свернула в проход меж двумя заборами, чтобы не делать круг по городу, а выйти к побережью и вдоль моря добраться до Зимней гавани. Пустое, но тяжелое ведро било по ногам. Но ведро в сторожке не оставишь: завтра снова нести в загон корм.

Сегодня Мара и впрямь припозднилась с кормежкой: собирала в путь леташей, которые отправлялись спасать Литу. Сейчас они уже за городскими воротами.

В любой другой вечер Мару проводил бы до загонов и обратно Филин, он заботливый. Он вообще лучше всех на свете. Был бы человеком, мужчиной — Мара бы в него влюбилась. Вот видит ее сердце Лаина Ласковая, не даст соврать — влюбилась бы!

Вот и сейчас… В погоню за Каракелли ушли трое, им грозит опасность. И Паучок, бедняжка, в лапах у мерзавцев. За всех Мара переживает, всем желает удачи, но больнее всего щемит сердце за илва.

Может, это потому, что когда-то Мара сама привела Филина на палубу «Облачного коня». Пожалела илва, попавшего в чужой человеческий город… где это было? Уже и не вспомнишь, где-то во Франусии. За Филином бежали уличные мальчишки, кричали всякие гадости, швырялись камнями. Мара изловила двоих паршивцев, надрала уши. Остальные разбежались. Спасенный бедолага поблагодарил Мару, а та удивилась: надо же, илв по-нашему разговаривает! Мало тогда она знала про лесной народ.

А та случайная встреча оказалась началом долгой дороги вместе. Капитан Джанстен сначала и слышать не хотел о том, чтобы «собачью морду» взять в экипаж, но передумал, когда увидел, что когтистые лапы плотника-илва умеют делать с деревом…

Тут воспоминания оставили Мару, потому что она больно споткнулась о лежащую поперек дороги палку…

Да это не палка! Это деревянная лопата! Старая, выщербленная, наполовину расколотая — а все же вещь! Кто ее здесь оставил?

Оглядевшись, Мара хмыкнула: на прибрежных камнях почти не было снега. Ну, ближе к морю — это понятно, там сугробы не залеживаются, их ветром сдувает. Но вот здесь, у длинного забора, что окружает лесосклад, ей пришлось бы топать в снегу. А кто-то аккуратно этот снежок расчистил!

А не ворье ли это поработало? Может, беднота нашла в заборе доску, что плохо держится, и лазает на склад за дровами. А чтоб следов не оставлять и не выдавать лаз, который их кормит, убрали снег вдоль всего забора. Ну и спасибо им, Маре легче пройти!

Усмехаясь, пастушка взяла лопату, положила ее в сторонке на камнях и пошла себе вперед. Но прошла лишь несколько шагов: забор лесосклада кончился, а из-за угла вывалились трое явно подвыпивших мужчин. Один из них хрипло окликнул Мару.

* * *

Ян Шугман, Михель Добермейер и халфатиец Ахмар заливали горе кислым джермийским вином.

Утром их, заспанных, ничего не понимающих, растолкали в трактире «Копченая селедка», приволокли в ратушу и принялись допрашивать: почему они пропьянствовали свое дежурство и допустили, что была похищена барышня?

Трепали их до полудня, а потом, убедившись, что ничего полезного незадачливые стражники больше не скажут, вышвырнули за порог, сообщив, что место свое они потеряли. А поскольку все трое — наемники, чужаки, не имеющие в городе дома и прочей собственности, то должны они не позже завтрашнего дня покинуть Фейхштад. В мирном, спокойном и тихом городке, откуда и нищих-то гонят взашей, бургомистр не потерпит троих бродяг без работы и жилья. И шпаги, мол, не забудьте сдать, они казенные…

Всю вторую половину дня бывшие стражники прощались с городскими кабаками. Потом, всласть напрощавшись, побрели наугад, рассуждая о том, как глупо поступил бургомистр, из-за ерунды уволивший троих бравых наемников. Кто остался в страже? Избалованные маменькины сынки из местных. Сопляки, которым лень заниматься отцовским ремеслом, сапожным да портняжным. Долго ли теперь продержится их хваленый городской порядок?

Ян Шугман, невысокий и щуплый, сверкая выкаченными, широко поставленными глазами, предсказывал друзьям небывалый взлет преступности в Фейхштаде. Михель Добермейер, пухлый увалень, отнюдь не похожий на матерого наемника (и действительно бывший новичком в своем ремесле) вставлял в речь приятеля соленую брань в адрес бургомистра и его верного пса Петера Зельца. Коренастый угрюмый Ахмар время от времени высказывал свое мнение одним коротким словом: «Так!» (Халфатиец не очень хорошо знал чужой язык и чаще всего изъяснялся двумя выражениями: «так» и «не так».)

Забор, вдоль которого брели наемники, внезапно кончился. Перед парнями открылось побережье. По плоским валунам неторопливо шла красивая девушка с деревянным ведром.

— Вот! — негромко и веско сказал Шугман. — Идет себе девица, любой может к ней прицепиться. Потому что мы уже не стражники.

— Или компания, — уточнил Добермейер, поправляя веревочный пояс на штанах.

— Чего?..

— Или компания может прицепиться.

— А… да. Или компания.

— Так! — выразил согласие Ахмар.

Шугман прибавил шагу, встал на пути у девушки.

— Слышь, красотка… Брось ты это ведро, пошли с нами. Мы щедрые и веселые.

* * *

Мара не испугалась. Не видала она пьяных, что ли? А что рассердилась — того не показала. Ответила добродушно:

— Вы-то веселые, да я-то по уши занята. Дайте пройти, добрые господа, а то спешу.

— К чему спешить такой красавице? — удивился тощий пучеглазый нахал.

— Отдохни, побудь в славной компании, — подхватил пухлый пьяница и поддернул веревочный пояс на штанах.

— Так! — пробасил хмурый халфатиец, пожирая девушку горящим взглядом.

Мара пожалела, что не взяла с собой черпак. Ведро — штука тяжелая, но для драки неудобная. Не размахнешься толком, дужка в руках вертится. Вот черпаком бы она эту «славную компанию» отделала!

— Парни, — холодно сказала она, — лучше вам идти, куда шли.

— А мы уже пришли, — глупо хихикнул толстяк и поддернул веревочный пояс на штанах.

— Так, — согласился халфатиец.

— Не так, — раздался вдруг звучный, выразительный голос. — Девушка не хочет с вами разговаривать. Ступайте своей дорогой, да хранит вас в пути Виарита.

«Славная компания» разом обернулась. Мара вскинула глаза — и застыла, потрясенная.

Как он сумел так неслышно возникнуть из-за угла, этот незнакомец, самый красивый мужчина из всех, кого Маре доводилось встречать?

Спандиец. Определенно спандиец. И выговор спандийский, и кожа золотистая, и черные волосы схвачены кожаным шнурком. Высокие скулы, ямочка на волевом подбородке. А какие невероятные, неповторимые темные глаза! Глаза, в которых можно заблудиться…

Небрежно так подошел от забора — и каждый его легкий шаг отзывался трепетом в сердце пастушки.

Одет хорошо, кожаная куртка не стесняет движений, шляпа с павлиньим пером сидит чуть набекрень, шпага на поясе явно не для красоты висит… Вот смотрела бы Мара да смотрела, любовалась бы да любовалась!

— Что за господин сыскался? — хмыкнул тощий наглец. — Указывать нам будешь?

— Да кто ж вам укажет, как не я? — повел широкими плечами незнакомец. — Неужели позволю у меня на глазах обидеть девушку, тем более такую красавицу?

«Бертран Острая Шпага!» — ахнула про себя Мара.

Нет, она понимала, что любимый герой не шагнет к ней с книжных страниц. И все же стоящий на прибрежных камнях красавец с этого мгновения стал для нее Бертраном.

Троица наглецов не разделяла восхищения девушки. Злобно бранясь, они взялись за оружие. Шпаг при них не было (а незнакомец не замедлил выхватить из ножен свою). Но три длинных ножа были опасны для человека со шпагой — храброго, но одного!

Эта мысль обожгла Мару. Девушка вскинула ведро и с маху надела его на голову тощему нахалу. Тот взвыл, схватился за ведро. А Мара метнулась назад — туда, где оставила на камнях лопату.

Подхватила «оружие», азартно обернулась — и увидела, как негодяи, словно два пса, с двух сторон кинулись на красавца. А тот, небрежно уйдя от двойной атаки, взмахнул шпагой. Клинок чиркнул по животу пухлого противника. Девушке показалось, что из разрубленного брюха сейчас вывалятся кишки. Вместо этого штаны мерзавца упали наземь, стреножив хозяина.

«Пояс разрубил!» — восхитилась Мара.

Пухлый наглец суетливо натягивал штаны и для драки не годился. Поэтому Мара набросилась на коренастого халфатийца и принялась охаживать его лопатой. Халфатиец, не ожидавший от красотки такой прыти, шарахнулся прочь, вопя:

— Не так! Не так!

Тем временем тощий пучеглазый наглец сдернул с головы ведро и теперь держал его в левой руке, донцем к противнику, как щит. В правой руке у него был длинный нож. В таком героическом виде он двинулся на спандийца, надеясь поймать кончик его шпаги на деревянное донце ведра, а потом расправиться с обезоруженным врагом.

Но ведро — не щит, и наглец в этом быстро убедился.

Из нижнего выпада ловкий спандиец уколол противника в ногу (в опасной близости к паху). Взвизгнув, тощий опустил ведро, закрывая пах, — и тут же клинок противника тронул его горло.

Спандиец забавлялся, как кошка, прижавшая лапой мышь.

Пучеглазый наглец это понял, в отчаянии швырнул в противника ведро, промахнулся и бросился наутек. К нему присоединился халфатиец. Их третий приятель, который все еще старался завязать пояс узлом, удрать не успел — и понял, что придется отдуваться за троих.

— Будем извиняться перед девушкой? — приветливо спросил его спандиец.

Протрезвевший наглец пробубнил извинения.

— Отпускаем? — обернулся спаситель к Маре.

Та царственно кивнула.

— Пошел вон, — беззлобно бросил тот, кого Мара про себя называла Бертраном.

Укрощенный нахал не заставил себя упрашивать. Подхватив обеими руками штаны, он улепетнул вдоль забора.

А победитель изящно поклонился Маре.

— Позволю себе представиться: Ференандо ду Вега-Тьерра. А как мне называть прекрасную воительницу, которая управилась бы с этими тварями и без меня?

Девушка подумала, что от волнения не сумеет вытолкнуть ни слова из горла. Но речь полилась с неожиданной гладкостью, спандийка словно со стороны услышала:

— Меня зовут Мара Монтанилья. Я пастушка со шхуны «Миранда». И я благодарна вам, эдон Ференандо, за спасение.

«И все равно Бертран Острая Шпага!» — упрямо подумала она.

— Пастушка?! — ослепительно заулыбался «все-равно-Бертран». — Рад встретить родную душу. Я, знаете ли, погонщик лескатов.

«Так он еще и свой!» — мысленно возликовала Мара.

— Я без работы. Деньги пока имеются, но к весне буду искать палубу. Потому и приехал в Фейхштад. Хочу разузнать на зимующих кораблях, где нужен погонщик.

— Нам, кажется, нужен, — ответила Мара, вспомнив, как Отец жаловался капитану: мол, трудно весь рейс без подмены работать с Простаком и Лапушкой. — Но «Миранда» — всего-навсего маленькая шхуна. Вряд ли у нас на борту можно хорошо заработать.

— И все же интересно потолковать с вашим капитаном.

— Он сейчас не в городе, но как вернется — я вас познакомлю.

— Отлично. А сейчас позвольте проводить вас до гавани.

В одурманенное сознание Мары пробился тонкий лучик здравого смысла.

— Только до «Копченой селедки», — поспешно сказала она.

У пристани пастушку должна ждать шлюпка. Если встречает юнга, это ничего. Но если Райсул… Вредный халфатиец, увидев Мару с провожатым, изведет ее насмешками.

— Как прикажете, — покладисто отозвался эдон Ференандо (который, видимо, все понял правильно). Он нагнулся, чтобы поднять ведро.

Одновременно наклонилась и Мара. Их пальцы встретились на дужке ведра — и девушке показалось, что она родилась и жила ради этой минуты.

6

Только топчется, топчется зверь у дверей –

Рыжеватый, усатый, простуженный зверь.

Он охрип, как подпорченный влагой кларнет.

Он сипит — вместо «мяу» выходит дуэт

Двух безродных шипящих, и тех-то не сразу услышишь…

Я уже у дверей: мистер зверь, не угодно ль под крышу?

А. Щербина

«Миранда» уже стояла не у причала: по приказу капитана Райсул нанял гребной буксир, тот оттащил шхуну от берега. Теперь она была в относительной безопасности, хотя Райсул, оставленный в маленьком экипаже за старшего, был начеку и ожидал опасности в любой миг и с любой стороны…

Шлюпка ждала Мару у пристани. На причальной тумбе стоял фонарь со стеклянными стенками. В свете фонаря Олух и ночной сторож играли в кости. Они так увлеклись, что заметили Мару лишь тогда, когда она поставила рядом с тумбой ведро.

— Припозднилась ты, красавица, — мягко сказал сторож, поднимаясь с корточек.

— Припозднилась, добрый человек, — учтиво отозвалась Мара — и вдруг резким движением вырвала у сторожа стаканчик с костями. Тот дернулся было отнять свое имущество, но был встречен таким железным взглядом, что отступил.

Мара высыпала кости себе в руку, покатала их по ладони.

— Гляди, — сказала она юнге. — Кость на ребро встает — и падает шестеркой вверх. А вот — снова шестеркой. Свинец в этих костях.

— Какой еще свинец? — возмутился сторож. — А ну, отдай кости, дура-девка!

— Она не дура-девка, а леташ! — оскорбился юнга за «старшую сестру», — Ее прозвали Спандийской Змеюкой, вот! Будешь хамить — прибьет!

Мара не поддалась на лесть.

— Сколько проиграл? — строго спросила она парнишку.

— Полделера, — виновато выдохнул тот.

— Верни ребенку полделера, крохобор позорный! — обернулась Мара к сторожу. — Нашел на ком мастерство отрабатывать!.. А ну, верни, я сказала! Еще раз тебя возле нашего юнги увижу — заставлю кости сожрать и стаканом закусить!

Сторож сердито швырнул горсть меди под ноги мальчишке, взял с тумбы фонарь и зашагал прочь, бормоча сквозь зубы ругательства. Выбраниться вслух он не рискнул.

— Ну, какой из тебя Рейни? — укоризненно сказала пастушка пареньку, который в полутьме подбирал монеты. — Олух ты, Олух и есть! Тебе кости в руки брать…

Она не закончила фразу.

Стремительно приближаясь, над пристанью загремел собачий лай.

Свора бродячих псов неслась вдоль берега — сторож едва успел шарахнуться в сторону. Опережая преследователей на скачок, перед сворой летел крупный кот.

Заслышав лай, с другого конца пристани ответно бухнул басом пес сторожа.

Кот, сообразив, что бежит навстречу новой опасности, заметался, увернулся от клыков и кинулся с пристани — как показалось Маре, прямо в волны. Но тут же девушка поняла, что он спрыгнул в шлюпку.

Юнга подхватил одно из лежащих на причале весел. Мара свирепо взмахнула ведром. Свора шарахнулась в сторону, но не разбежалась.

— В шлюпку! — мрачно приказала пастушка.

Юнга кинул в шлюпку оба весла, перебрался туда и вставил весла в уключины.

Не сводя взгляда с собак, Мара бросила в шлюпку ведро и спрыгнула туда сама.

Свора, сгрудившись на краю причала, вновь залилась лаем.

— Джермийские собаки, — усмехнулась Мара. — Уважают городской порядок. В нашем спандийском порту свору бы ведром не остановить.

Кот забился под банку и притих. Виден был серо-полосатый бок, напомнивший Маре о Филине. На миг по сердцу резанула тоска: как там илв? И Лита? И остальные?..

— Нельзя кота — на причал! — взмолился юнга. — Разорвут!

— Не будем ждать, пока эти псины соизволят разойтись! — хмуро ответила Мара. — Греби к «Миранде»!

Юнга просиял и навалился на весла.

* * *

Пока Мара и юнга поднимались по веревочному трапу, пока Райсул и Рейни на талях поднимали шлюпку на борт, кот сидел тихо, как контрабандист в укрытии. Но когда днище шлюпки легло на кильблок и трое леташей принялись закреплять ее найтовами, кот сиганул через борт, заметался по палубе, словно шаровая молния, и юркнул в приоткрытую дверь кормового отсека.

— Это что за явление? — вопросил Райсул.

Мара и Олух принялись наперебой рассказывать про собачью свору.

Не дослушав, Райсул направился к кормовому отсеку. Юнга поспешил за ним — если надо, спасать кота. Мара замешкалась.

В отсеке Райсул взял с жестяного широкого подсвечника толстую сальную свечу и повел ею по сторонам. В круг света попадали переборки, койки леташей, сундучки с их немудрящим добром. Что угодно, кроме кота.

— Еще хорошо, что можно на борту свечу жечь, — сказал Райсул. — Каково было бы эту тварь в темноте из-под койки вытаскивать? Да и со светом вытаскивать — мало радости. Руки исполосует!

— А мы его по-другому вытащим, — раздался позади веселый голос Мары.

Пока Райсул со свечой искал кота, она успела сбегать на камбуз. И теперь в руках у нее были два ломтя окорока.

— Киса-киса-киса, — заворковала девушка и бросила один из кусков на пол.

Леташи притихли в ожидании.

Через несколько мгновений из-под койки высунулась когтистая лапа, сцапала мясо и утащила в темноту.

Юнга бросил быстрый взгляд на Райсула. Увидел, что небоход улыбается, и облегченно вздохнул. Успокоился за судьбу кота.

Выждав немного, пастушка бросила второй кусок — и он тут же отправился вслед за первым. Из-под койки не доносилось никаких звуков: кот лопал тихо.

— И сколько жратвы придется извести на его милость? — поинтересовался Райсул.

Ответить Мара не успела. Из-под койки показался гость. Безошибочный инстинкт всего кошачьего племени подсказал бродяге: здесь его не обидят.

Кот был огромен. Правое ухо было когда-то разорвано, бока запали: видно, пришлось голодать. Сейчас он уже не напоминал мастью илва: при свете шерсть цветом отдавала больше в рыжину. Держался кот не как побирушка, ожидающий, что его вышвырнут, а как солидная персона. Издав сиплое мяуканье, он уверенно подошел к Райсулу и принялся тереться о ногу леташа.

— Ишь ты, — дипломатично восхитилась Мара, — до чего умная тварь! Чует, кто здесь главный.

Райсул озадаченно цокнул языком:

— Надо же… И что делать с этим одноухим льстецом?

— Может, оставим? — стараясь казаться равнодушной, предложила Мара. — Погуляет по грузовому трюму, подумает насчет крыс…

Кот снова мяукнул.

— Он согласен, — умилился халфатиец. — Что ж, оставим до возвращения капитана, а там — как он решит. Корабельный кот — это член команды.

Условно принятый член команды тут же запрыгнул на ближайшую от двери койку.

— Эй, юнга, он у тебя в ногах спать собирается, — ухмыльнулась пастушка. — А как мы этого приблудыша назовем?

— Бертран Острый Коготь, — с неожиданной твердостью ответил Рейни.

Улыбка исчезла с лица Мары.

* * *

Утром Райсул обнаружил на палубе задушенную крысу.

— Глянь-ка, — окликнул он Мару, насыпающую из бочонка в ведро корм для лескатов. — Новичок-то и впрямь взялся за работу!

Мара подошла, подняла крысу за хвост:

— Положу в корм, тварюшки слопают.

— Может, тебе не ходить к загону одной? — озабоченно спросил халфатиец, которому очень не понравилась рассказанная вчера Марой история о трех наглецах.

А девушка уже жалела, что вчера распустила язык.

— Не ходить одной? Ну, пусть мне из столицы пришлют роту гвардейцев. Для сопровождения.

Райсул недовольно повел плечами, но спорить со Спандийской Змеюкой не стал.

— Не будем спускать шлюпку, — решил он. — Вон сколько сегодня перевозчиков!

Действительно, у причала покачивались лодки. Их хозяева сидели рядышком на пристани и болтали — старые рыбаки, уже не годные для тяжелого труда в море, но еще способные принести медяк-другой в семью.

Райсул взял из подставки сигнальный флаг на тонком древке и умело завертел им в воздухе. Старики на берегу прекратили беседу, затем один встал и спустился в лодку.

Мара усмехнулась. В спандийских портах тоже лодочники высматривают, кого перевезти, но там по первому знаку с борта все бросаются по лодкам и гребут азартно, едва не ломая весла в стремлении обойти соперников. А чинные джермийцы установили очередь и строго ее соблюдают…

Сойдя на берег, Мара расплатилась с учтивым седовласым гребцом и двинулась было по причалу. Но тут произошло что-то странное и страшноватое.

Словно невидимое облако окружило девушку — Мара почувствовала его ледяной укус не на коже, а на сердце. Ноги онемели, руки едва не выронили ведро с кормом. Дыхание остановилось в горле. Маре показалось, что ее обнюхивают… словно неведомый зверь подкрался, ловит запах и решает: годишься ты в добычу или нет?

И разом все исчезло. Холод отпустил девушку. Мара готова была поклясться, что в последний миг почувствовала чужое разочарование и злость: не та дичь!

Пастушка сделала несколько шагов на негнущихся ногах. Да что же это такое, а? Заболела она, что ли? Всякая чушь мерещится…

Тут странное происшествие вылетело у девушки из головы, потому что идущий навстречу сторож сказал неприязненно (видно, злился за отобранные вчера кости):

— Как тебя… Спандийская Змеюка, да? Ты с «Миранды»? Ступай за ворота. Там господин спрашивает кого-нибудь из ваших…

Мара не то что пошла — полетела! Господин? Ну, кто еще это может быть, как не эдон Ференандо!

Едва оказавшись на улице, девушка поняла, что ошиблась.

У ворот стояла коляска, запряженная ухоженной гнедой кобылкой. В коляске, держа вожжи, сидел прилично одетый молодой человек — светловолосый, худощавый. В другое время он показался бы Маре довольно симпатичным, но сейчас девушка была горько разочарована.

Впрочем, внимание в первую очередь привлекал не сам молодой человек, а его спутники: два мощных пса хорторской породы, тигрового окраса, желтоглазые, сдержанно-грозные. Один пес восседал рядом с хозяином, второй лежал в ногах и спокойно разглядывал прохожих, благо дверца коляски была распахнута.

— Ваша милость спрашивали кого-нибудь из экипажа «Миранды»? — поклонилась Мара учтиво.

— Да, милая девушка! — просиял незнакомый господин.

— Я — пастушка лескатов. Что вашей милости угодно?

Незнакомец смутился:

— Я… я хотел узнать, все ли в порядке с сеоретой диль Фьорро. Мы недавно познакомились — и я беспокоюсь, благополучно ли она вернулась на шхуну. Понимаю, что похож на квочку, которая зря кудахчет… но, знаете, как-то тревожно на душе…

Мара не сразу ответила. Снова, как только что, на пристани, у нее заледенело сердце и онемели губы. Но теперь — от отчаяния и горя.

Ожерелье-V. Продолжение знакомства

1

Моя любовь не знает жалости.

Господь, где милость к проигравшим?

Где ангел мщения и ярости,

Что обнадеживает павших?

Л. Бочарова

— Джуд, глянь-ка: баба! Да одна, совсем одна! Никого с нею, побери меня Гергена!

— Где?

— Да вон, на камне сидит!

Джуд натянул вожжи, останавливая лошадь и вглядываясь туда, куда указал его приятель.

Гнедая Эрлета покорно остановилась. На ее морде было написано презрение к дурням-хозяевам, которые сами не знают, чего хотят. Так славно было перебирать копытами по твердой, промерзшей дороге — особенно теперь, когда тяжелые мешки с репой уже сгружены у задней двери таверны «Кот на крыше», а впереди — путь налегке к родимой конюшне.

Но Джуду и Харри, крестьянам-альбинцам, не было дела до чувств лошади. Они глядели с холма вперед и вниз — туда, где на придорожном валуне виднелась фигурка женщины в дорожной мужской одежде. Путница сидела неподвижно, лишь ветер трепал длинные рыжие пряди, выбившиеся из-под шапочки.

— Надо же, — хмыкнул Джуд, — одна! Это в наших-то краях!

— А может, у нее дружок в кустах хоронится? Ждет, когда остановится повозка, чтоб бабенку подвезти.

— Может, и так, — почесал в затылке Джуд. — А может, и впрямь в одиночку по дорогам шляется. На Спорных-то землях!

— Ежели так, то дура. Тут виктийцы промышляют.

— Да и наши не сваляют дурака, ежели одинокую бабу поймают. Коли в рабство продать, хорошо можно заработать. Мешок ей на голову — и никто ничего не докажет. Главное — чтоб продать подальше, чтоб не вернулась в эти края.

При словах «мешок на голову» оба альбинца невольно поглядели на дно тележки, на аккуратно сложенные мешки из-под репы. Репа осталась в сарае у старины Дорса, владельца «Кота на крыше». Дорс хотел и мешки себе оставить, но не на таковских нарвался! Мало ли для чего может пригодиться порядочному крестьянину хороший, крепкий мешок! Да вот хоть…

— Слышь, Харри, а твой дядя… ну, смотритель маяка… правду про него говорят, что он путается с контрабандистами?

Харри хотел было возмутиться, но Джуд закончил свою мысль:

— Если бы, скажем, мы захотели продать товар в чужие края — он бы свел нас с нужными людьми?

Харри проявил необычную для себя сообразительность:

— Он-то… дядя… ну, да… А думаешь, оно получится?

— А чему тут не получиться? Мешок ей на башку — и на маяк. Место спокойное.

— А не грешно этак-то делать?

— Дурак! Не повяжем ее мы — повяжут окаянные виктийцы. Вот это уж грех так грех — виктийцам такие деньжищи отдавать. Они ж нам лишними не будут! Я с Колченогим Томасом в долю войду, лавку откроем. А ты вроде жениться собирался?

— Ну да…

— И тебе на свадьбу деньги не нужны?

— Да нужны…

— Вот и прикинь: прибыльная затея!

— А ежели она в кусты — да в лес? Лови ее тогда…

— Поймаем. Но ты прав: лучше без беготни…

Джуд нагнулся, взял мешок.

— Ты знаешь, как я по лесу хожу. Птицу с ветки не спугну!

Харри закивал: всей деревне было известно, что Джуда кормило не столько поле, сколько лес.

— Ты выжди малость — и поезжай по дороге. Как с камнем поравняешься, девица на тебя глядеть будет. Может, окликнет тебя. Тут я сзади ей на голову наброшу мешок, а ты поможешь связать ей ноги.

Харри хотел спросить: «А если там разбойники?» Но Джуд уже исчез в придорожных кустах. Тихо так исчез, без хруста, только голые ветви бересклета заплясали, стряхнув на дорогу снег.

Харри только головой покрутил при виде такой ловкости приятеля.

— Слышь, Эрлета, — сказал он кобыле, — а дело-то может и выгореть. Как думаешь, хватит моей доли в выручке, чтоб посвататься к Нэнси Веснушке?

Кобыла презрительно дернула ухом. Она явно не считала эту партию удачной для Нэнси Веснушки, даже если хозяину и удастся разжиться деньгами.

Выждав, чтобы дать Джуду время добраться до добычи, Харри тронул вожжи, и Эрлета неспешно пустилась вниз с холма.

Когда телега приблизилась к валуну, путница и впрямь обернула к Харри молодое лицо и, наверное, окликнула бы возницу. Но тут за ее спиною беззвучно, как лесной дух, возник Джуд и набросил девице на голову мешок.

Харри спрыгнул с телеги и кинулся на помощь к приятелю. Но не успел он сделать и трех шагов, как дело пошло наперекос. Не так, как ожидали дружки-альбинцы.

Девица не стала визжать и звать на помощь. Зато взвыл Джуд, потому что девица вслепую, но точно и сильно двинула ему локтем в живот. Альбинец от боли сложился пополам, а девица ловко скинула с головы мешок — и ошеломленный Харри споткнулся на бегу, потому что в лоб ему взглянуло дуло пистолета.

Как и откуда эта особа успела достать оружие — альбинец не успел рассмотреть, да и не думал об этом. Как завороженный, глядел он на пистолет.

— Как славно, добрые люди, что вы с тележкой, — четко и властно проговорила путница. — Может, нам еще и по пути до «Кота на крыше»? Не подвезете ли?

— Что?.. А?.. — выдавил из себя Харри, не сводя глаз с пистолета.

Путница поморщилась и бросила быстрый взгляд на багрового Джуда, который пытался отдышаться. (Пистолет при этом не дрогнул и так же был направлен на Харри.)

— Я говорю: не по пути ли нам до «Кота на крыше»? — с нажимом повторила она.

— По пути, — прохрипел, кривясь от боли, смекалистый Джуд. — Сделай милость, госпожа… садись…

Его приятель, сбросив оцепенение, встрепенулся, кинулся к тележке. Мелькнула мысль: прыгнуть в тележку, хлестнуть Эрлету вожжами…

Нет. Пуля догонит. А эта путница…

Харри не глядел в лицо девице, видел, казалось бы, только пистолет. А теперь вот оказалось: разглядел, запомнил. Некрасивое лицо, горбоносое, с острым подбородком. И глаза — золотые, страшные, беспощадные.

Крестьянин с тоской понял: если эта особа захочет, они с Джудом лягут в придорожных сугробах на радость волкам. А гадюка сядет в их тележку, хлестнет Эрлету и поедет своим путем. И если они живы, так это потому, что ей с ними возиться скучно… Харри подвел кобылу ближе, девица уселась. Пистолет она убрала за пояс, но осталось ощущение опасности. Джуд, повинуясь жесту незнакомки, тоже сел в тележку. Всю неблизкую обратную дорогу до таверны невольные спутники молчали. Когда девица завидела издали высокую крышу с резной фигуркой кота, задравшего хвост, она спрыгнула с повозки, учтиво сказала:

— Спасибо, добрые люди, что подвезли.

И зашагала, не оборачиваясь, в сторону обнесенного частоколом здания.

— Надо будет остановиться у того валуна, — глядя ей в спину, тихо сказал Джуд. — Я мешок не подобрал, в снегу так и валяется.

И тут Харри с размаху врезал дружку по зубам — за его «прибыльную затею»!

* * *

— Ваша жареная рыба, сударь…

Жена трактирщика Дорса поставила перед Двуцветом оловянное блюдо.

Маг степенно кивнул и принялся за еду, время от времени поглядывая на дверь.

Сколько дней придется ему проторчать в этой таверне, ожидая прибытия отчаянной пиратки?

Конечно, место встречи Гьера выбрала с умом. В Альбине за ее голову назначена награда, у каждого начальника стражи — описание ее примет. В Виктию сам Двуцвет не сунется, раз уж Свен его раскусил. А здесь, на Спорных Землях, и пиратов не любят, и к магам относятся с недоверием. Они с Гьерой в равном положении. Лишь бы наглая пиратская принцесса на заставила мага ждать! Так много дел в разных странах! Это Алмаз да Сапфир предаются в замке неспешным ученым изысканиям. У Двуцвета другие забавы. Города и королевства, как дрессированные собачки, пляшут под щелканье его пальцев…

Стукнула дверь. Маг радостно вскинул голову. Он не ожидал, что условная встреча произойдет так быстро — в день его прибытия в «Кот на крыше».

Гьера, высоко подняв голову и расправив плечи, прошла в угол, где скромно трапезничал маг. Пара забулдыг прервала беседу и проводила девицу заинтересованными взглядами. Но ни один из них не вздумал хлопнуть красотку по заднице, сохранили их Младшие Боги от беды…

— Приветствую прекрасную госпожу… Прости, но у тебя лоб чем-то испачкан.

Гьера подняла руку ко лбу, стерла грязную полосу, усмехнулась:

— Мелкое дорожное приключение… А сейчас?

— Теперь все в порядке.

Подошла хозяйка, выслушала небрежный заказ: «То же, что и этому господину» — и удалилась на кухню.

Двуцвет начал было задавать девушке все положенные вопросы о здоровье ее родных, но Гьера с первого слова отмела все учтивости:

— Приступим сразу к делу. Я через своих людей узнала, в каком именно порту зимует шхуна «Миранда». Твой заказчик все еще хочет, чтобы гибель судна и исчезновение капитана и плотника были списаны на пиратов?

— Да.

— Тогда ему придется подождать до весны. Как только шхуна покинет порт, мы ею займемся. А что с твоей частью договора, колдун? Ты выяснил, кто спас принцессу?

— Да, — скромно кивнул Двуцвет.

О да, он выяснил, кто был тем негодяем, разрушившим его план! Ниточка пошла разматываться от охранника Стрекозиных прудов, стоявшего в тот вечер у ворот и запомнившего девушку в измазанном сером платье и ее спутника.

Но куда вывела эта ниточка… это было для Двуцвета истинным сюрпризом.

«Всюду Дик Бенц! За что ни возьмись — везде Дик Бенц, будь он неладен!»

— Ты будешь смеяться, моя красавица, но принцессу спас тот самый капитан Бенц, за которого тебе обещаны такие неплохие деньги!..

Смеяться? О нет, Гьера не стала смеяться! Глаза ее, словно расплавленное золото, обожгли чародея. Нож, возникнув ниоткуда, сверкнул в руке девушки.

Забулдыги за соседним столом бросили быстрые взгляды на свирепую девицу — и громче заговорили о деревенских делах. Их не касалась назревающая поножовщина.

— Морочить меня вздумал? — тихим страшным шепотом спросила Гьера. — Решил продать мне тухлятину? Не узнал ничего, так бы и говорил…

Двуцвет даже не поднял руки, чтобы защититься. Он прямо и твердо глядел в бешеные очи пиратки. Так укротитель смотрит в глаза тигра.

— Я не обманываю тебя. В Стрекозиных прудах принцессу Эннию спас капитан шхуны «Миранда».

Тут в памяти Гьеры мелькнули несколько слов, которые когда-то скользнули мимо ее внимания. В тот безумный вечер многое пришлось пережить, и потерялись эти слова, как теряется искра над костром. А теперь эта искра сверкнула перед девушкой вновь.

— Вот оно что… — резко побледнев, шепнула Гьера и опустила руку с ножом. — Вот почему он тогда сказал про себя: я — человек «Миранды»…

Двуцвет никак не отреагировал на эти неосторожные слова, выдавшие девушку с головой. Он опустил взгляд на тарелку и стал доедать жареную рыбу.

Он догадывался, почему сестра пиратского адмирала так интересуется покушением на альбинскую принцессу. Но одно дело — догадываться, а другое — знать точно.

Маг вспомнил разговор с наемным убийцей по Кастетом, приятелем покойного Франта. Кастет, язык которому развязала золотая монета, возмущенно рассказывал, что Франт взял с собой на последнюю «работенку» некую девицу. Еще Франт говорил, что девица эта будет ему и любовницей, и помощницей, ибо стоит любого мастера клинка.

Вот, стало быть, о какой девице речь?

Ну, теперь все кусочки головоломки встали на свои места…

Подошла хозяйка таверны, поставила перед Гьерой тарелку с рыбой. Это помогло девушке взять себя в руки. Она кивком поблагодарила хозяйку, проводила ее взглядом до двери на кухню и только после этого заговорила почти спокойно:

— Сообразил, стало быть, почему меня интересует спаситель принцессы?

Двуцвет положил вилку на край блюда, тепло взглянул в лицо собеседнице и сказал с подчеркнутым дружелюбием:

— Конечно. Поверь, я очень понимаю твое желание отомстить убийце твоего друга.

Гьера не сразу ответила: так захлестнуло ее яркое воспоминание.

«Он стоял на берегу, я смотрела на него снизу вверх. Уже почти стемнело, я видела черный силуэт и блестящую шпагу. Шпагу, которой он только что убил двоих. На нем самом не было ни царапины, он смеялся, дразнил меня…»

Гьера опустила глаза, спрятав жадный, горячий взгляд от идиота-колдуна, который ничего не понял.

— Отомстить, — промурлыкала она отяжелевшим голосом. — Да. Конечно. Зачем бы мне еще был нужен этот Бенц…

VI. Обретение груды неприятностей

1

Там кисть широкая намалевала

Оранжевую сельдь на блюде синем,

Малиновую колбасу и чашки,

Зеленые с разводом золотым.

И надпись неуклюжая гласит:

«Заезжий двор — спокойствие сердец».

Э. Багрицкий

Постоялый двор хмуро отгородился от леса мощным сосновым частоколом. Лес шел в наступление, тянул к ограде голые темные сучья, топил частокол в сугробах, но заостренные мертвые бревна прочно держали оборону.

Дик Бенц поежился и поднес к глазам подзорную трубу.

Вблизи мощное сооружение не выглядело мрачным. Перед глазами Дика возникла вывеска с заманчивым изображением огромной рыбины на блюде и кувшина рядом. А вокруг блюда и кувшина полукругом шла надпись: «Заходи и отдохни!»

— Как в такой глуши может быть постоялый двор? — недоверчиво протянул Бенц. — Где они постояльцев-то берут?

— Раньше тут была дорога, — объяснил всезнающий Отец. — Напрямую до Беличьего перевала. После того как Верховный Жрец Амросиус проклял эти леса за маловерие жителей, путники забросили дорогу. Теперь делают крюк по старому руслу Альтефлуссы.

— Здешние края прокляты? — встревожился Дик.

— Уже нет, — ухмыльнулся старик. — Следующий Верховный Жрец, Томмасус Осмотрительный, внял мольбам хэдданских жрецов. Мол, на все предгорье — ни храма, ни жреца, ни жертвенника, так каково народу приходится? Ни свадьбу сыграть, ни ребенку имя дать, ни умирающего достойно проводить во владения Гергены. Ну, Томмасус и снял проклятье. А худая слава осталась.

— Но разве не в этом смысл проклятья? — удивился Дик. — Ну, если Верховный Жрец проклинает за какую-нибудь провинность город, в нем закрываются храмы, убираются жертвенники. Жители видят, что им плохо становится жить, каются в той провинности и уже не отступают от законов веры.

Отец хитро прищурился:

— В том-то и дело, что здешний народ не кинулся ни в чем каяться. Продолжил себе жить, как жили его предки до того, как Франусия принесла на эту землю слово Эна Изначального. Пострадала только церковь, потому как потеряла доходы. Вот Томмасус и решил отечески простить заблудших хэдданцев, не отдавать в когти Черной Медведицы…

— А ну, тихо! — вдруг цыкнул боцман Хаанс. — Нашел, старый дурень, кого в лесу поминать!

Никогда еще Хаанс, прирожденный джермиец, не грубил пожилым людям. И никогда еще он, боцман, не приказывал погонщику, второму человеку в экипаже.

— Молчу-молчу, — быстро и тихо ответил Отец.

А Хаанс, явно желая поменять неприятную тему, объяснил:

— Постоялый двор, небось, не один век тут стоит. Не ломать же его из-за того, что путников поубавилось? Хозяева тем же пробавляются, чем и прочие хэдданцы: охотой, рыбной ловлей… на клочках земли растят овощи, а где побольше участок выжгут, там и хлеб сеют. А если заходит путник, так это им хороший приработок.

— Но Каракелли точно сюда свернули? — усомнился капитан. — Зачем бы им уходить с главного тракта, если они к князю Вальдеру в замок едут?

— А почему мы вбили себе в голову, что они едут к князю Вальдеру? — негромко, задумчиво откликнулся Отец. — Только потому, что дорога до сих пор туда вела?

Над головами у них качнулась ветвь дуба. Качнулась так изящно и легко, что не стряхнула с себя снега. С ветки вниз головой свесился илв.

— Они свернули туда, к воротам, — сообщил Филин. — Вчера.

— Да, они нас обгоняют на сутки, — хмуро кивнул погонщик.

— А вдруг они там задержались? — загорелся Дик. — Пойдемте скорее!

— Я буду спать в лесу! — предупредил илв.

Небоходы не удивились. Не первый раз их когтистый друг отказывался ночевать в пропахшем дымом человеческом жилье.

— И не холодно тебе, — хмыкнул Отец. — Здесь же не таумекланские теплые леса!

— Я родился в лесу Форенуар, там тоже зимой снег. А на ужин наловлю белок.

— Ладно, тогда увидимся утром, — кивнул капитан. И трое небоходов заскользили на коротких широких лыжах к темной громаде постоялого двора, к тонкой струйке печного дыма, что тянулась к вечернему небу.

2

Под потолком, где сырость разрослась

Пятном широким, на крюках повисли

Огромные окорока, и жир

С них каплет мерно на столы и стулья.

У стен, покрытых краскою сырой,

Большие бочки сбиты обручами,

И медленно за досками гудит,

Шипит и бродит хмель пивной…

Э. Багрицкий

— Добро пожаловать, путники! Семья старой Эрментруды рада вашему приходу.

Круглолицая, крепенькая женщина, стоя на пороге, улыбалась и кланялась гостям.

Под собачий лай путники сняли лыжи, на крыльце стряхнули с себя снег и чинно вошли в полутемные сени, пахнущие старым тряпьем и какой-то овощной гнилью. Сбросили полушубки на руки приветливой хозяйке и тощему долговязому подростку, распахнули дверь в трапезную.

Первым, конечно, вошел Отец. Небоходы в пути усвоили, что в Хэддане старость уважают больше, чем знатность и богатство.

Дик вслед за погонщиком шагнул в просторное помещение, освещенное огнем большого очага и парой медных светильников в дальних углах.

Молодой капитан заулыбался: после морозного воздуха, напитанного хвойным ароматом, душноватое тепло человеческого жилья показалось ему родным. Ну, не любил городской юноша эти бескрайние лесные просторы! Они, конечно, красиво смотрятся под крылом корабля, да и идти по ним в первый день занятно, но потом…

Несколько мужчин и женщин, сидящих за длинным столом, встретили вошедших внимательными взглядами. Дик и Хаанс, как положено, промолчали, а погонщик вопросил по обычаю здешних мест:

— Здравствуйте, люди добрые! Покажите мне вашего старшего, чтобы я ему поклонился!

Из-за стола поднялся крепкий мужчина со шрамом через весь лоб и ответил:

— Нашу семью хранит Эрментруда.

И взглядом указал в угол, где под полкой с выставленными напоказ красивыми медными блюдами сидела сухонькая старушка, чистенько одетая, опрятная. Желтое личико казалось еще меньше под огромным многослойным чепцом, похожим на кочан капусты. Дик усмехнулся: символ власти, вроде короны…

Эрментруда сидела неподвижно, шевелились только кисти рук: очень медленно сматывала она в клубок две шерстяные нитки. Красный и черный клубки лежали в туеске, что стоял на лавке рядом со старухой, и две нитки, свиваясь, скользили меж тонких сухих пальцев.

Погонщик отдал поклон старой женщине:

— Здоровья тебе, госпожа Эрментруда! Много лет тебе еще хранить семью своей мудростью! Мое имя — Маркус Тамиш, да эти двое со мной. Уж позволь странникам провести ночь под твоим кровом!

Дик и Хаанс молча поклонились. Они не представились: одного имени на всю компанию было достаточно, можно было и вовсе не называть себя, но Отец решил уважить старые порядки.

Старуха дернула подбородком на незнакомый голос — словно черепаха высунула голову из панциря. Только сейчас Дик заметил, что женщина слепа.

Черно-красный клубок выскользнул из дрогнувших пальцев Эрментруды, мягко упал на дубовые половицы, покатился к столу.

— Гризель! — раздраженно воскликнула одна из женщин. — Куда смотришь, лентяйка? Бабушка клубок уронила!

Откуда-то из-за спин вывернулась тощая конопатая девчонка. Подхватила клубок, смотала на него черно-красную нить, вложила клубок в старческую руку. Желтые, с пергаментными пятнами пальцы продолжили работу, а девочка, достав из туеска с шерстью кусочек чистого полотна, заботливо промокнула Эрментруде уголки губ.

Традиции были соблюдены, и мужчина со шрамом, назвавшись Гейнцем, пригласил гостей к столу. Женщины споро расставляли миски с кашей. Над мисками поднимался пар, пахло мясной подливой.

— А девочка, похоже, специально приставлена ухаживать за госпожой Эрментрудой? — оглянулся Дик через плечо.

— Девочка? — не сразу понял Гейнц. — А, Гризель… Придурковатая она. Пусть хоть за бабушкой приглядит, всё польза…

Дик, усмехнувшись, подумал, что старую Эрментруду все здесь, наверное, называют бабушкой, чтобы не путаться в «пра» и «прапра«…Но тут же Бенц выбросил из головы беспомощную госпожу постоялого двора, потому что разговор завязался интересный. Гейнц принялся рассказывать о проезжей компании, что остановилась здесь прошлой ночью. Вот, мол, то подолгу гостей не видно, то…

— А наутро в путь отправились, — охотно рассказывал Гейнц. — Иллийцы… ну, не все, но за главного у них иллиец. И барышня — иллийка. А остальные — наемники, сброд разной масти.

— Барышня, говорите? — переспросил Отец учтиво-равнодушным тоном.

— Ну да, двоюродная сестрица главного… запамятовал, как его звали. Такая жалость! Совсем молодая, жить да жить еще, а вот — больная. Совсем боги разума лишили. Не понимает, где находится, родню признавать не хочет.

— Ох ты, беда какая! — сочувственно поцокал языком Отец.

— Вот потому они ее в храмовую обитель и везут.

— Да разве ж здесь есть обитель? — удивился погонщик.

Дик и боцман в разговор не встревали, наворачивали кашу и внимательно слушали.

— А как же! — всплеснула руками круглолицая хозяйка. — Обитель Антары Лесной! Наш постоялый двор потому тут и выстроен, что когда-то здесь лежала дорога в обитель. Паломники шли, чтобы взглянуть на бронзовый кувшин, из которого богиня рассыпала по здешним горам семена — ну, когда наши леса растила. Когда Верховный Жрец Амросиус проклял нашу землю, насельники обители заперли ворота и заявили, что не пустят в свои стены не то что безбожных хэдданцев, но даже паломников: они, мол, брели по проклятым дорогам — и осквернились!.. А когда проклятье сняли, люди про обитель вроде как забыли, она в упадок пришла, а постоялый двор…

— Берта, — не выдержал Гейнц, — ты бы лучше терновой настойки на стол поставила, чем в беседу влезать да чепуху нести. То дела давние, они гостям не интересны.

— А все же люди в обитель ездят? — вернулся погонщик к прежнему разговору.

— Ездят порой, но со стороны Сухого тракта, там дорога лучше. Совсем-то не остается обитель без паломников. Туда бесплодных жен возят. И невест перед свадьбой. Говорят, надо руку на тот бронзовый кувшин положить да попросить Антару: как из семян лес произрастал, так чтоб из мужниного семени в моем чреве дети росли.

— Переврал ты слова, — не выдержала Берта.

— А мне зачем их знать? — хохотнул Гейнц. — Я мужик! Да и тебе они вроде ни к чему. Или мало ты мне детишек нарожала?

Берта закраснелась от мужней похвалы и хотел ответить, но тут в сенях хлопнула дверь.

— Псы не лаяли, — быстро сказал Гейнц. — Вилда с охоты вернулась.

3

И снова женщина встает.

Знакомы ей туман и лед,

В горах случайные дороги,

Косуля, тетерев и лис,

Игла сосны и дуба лист,

Разбойничий трехпалый свист,

Непроходимые берлоги…

Э. Багрицкий

Радостные голоса приветствовали шагнувшую через порог женщину. Высокая, статная, она притягивала к себе взгляды. В темных волосах таяли снежинки, на смуглых щеках горел румянец от пробежки на лыжах, золотисто-зеленые глаза глядели прямо и весело.

— Вот! — со смехом сказала она, подняв двух связанных за ноги увесистых глухарей.

«Ух ты! — восхищенно подумал Дик. — Прямо рысь!»

Берта приняла у молодой охотницы добычу и унесла со словами:

— Утром похлебка из них будет.

— А у нас гости, Вилда! — радостно сообщил долговязый рыжий юнец. — И вчера были, и сегодня!

— Надо же, какая удача! — Вилда смахнула с волос растаявший снег. — Вовремя вы, господа: снегопад начинается! Но не печальтесь, он вас не задержит, к утру уляжется.

Она шагнула к столу, чтобы получше разглядеть чужаков. Обежала взглядом Отца, Дика, Хаанса…

И разом перестала улыбаться. Спросила спокойно, ровно:

— Куда путь держите, господа?

— В обитель Антары Лесной, — ответил за всех старик-погонщик.

— Вы же про нее только сейчас от нас узнали! — удивился рыжий юнец с глазами навыкате.

— А теперь крюк сделаем, — спокойно объяснил Отец. — Очутиться рядом с такой обителью — и не взглянуть на кувшин Антары!..

— Вилли, не цепляйся к гостям, — одернул пучеглазого парнишку Гейнц. — Куда хотят, туда идут, не наша забота!

— И то верно, — хмыкнул молчавший до сих пор костлявый подросток с глуповатой рожей. — Нам-то что гадать про ихний завтрашний день, правда?

Берта, шедшая к двери, остановилась возле подростка и влепила ему крепкую затрещину:

— Клаус, закрой пасть!

— Мам, ты чего? — вознегодовал Клаус.

Дик и Отец быстро переглянулись, удивленные и ехидством, прозвучавшим в голосе парнишки, и внезапной злобой его мамаши.

Маркус Тамиш успел приметить и то, как разом, оборвав ленивую беседу, обернулись к парню все, кто сидел за столом. С лиц исчезли добродушные ухмылки, взгляды стали тяжелыми.

«Они разом подумали о чем-то своем, — смекнул погонщик, — и с нами этой мыслью не поделятся… Ой, не нравится мне это!»

— Ты куда шла-то? — спросила Вилда хозяйку. — Давай я сбегаю.

— Ну, сбегай, у меня и на кухне дел хватает. Принеси початый лосиный окорок.

Вилда вышла.

Старый погонщик новым, острым взглядом обвел жующую компанию.

Мужчин пятеро. Все дюжие, крепкие — даже юнцы эти, Вилли и Клаус. А вон тот длиннорукий, что ест да ухмыляется, не встревая в разговор… с таким в драке лучше не сходиться, видал Маркус Тамиш этаких! А широкоплечий горбун, что быстро покончил с едой, вовсе не беспомощный калека. Такой небось себе на горб мешок зерна забросит и понесет, как пуховую подушку!

И еще заметил Маркус Тамиш одну странность.

— Что это у ваших мужиков на шее болтается? — негромко спросил погонщик Берту, собиравшую со стола пустые миски. — Дощечки на веревочке… и сухая трава. Обереги, да?

Берта сделала невольное движение рукой к груди, но сдержалась и продолжила собирать миски. На ней было простое платье без выреза, но Отец с уверенностью подумал, что под темно-коричневой тканью висит такой же странный предмет.

Гейнц, который услышал слова гостя, вмешался:

— Ну да, обереги, деревенская ведьма делает. Такие обереги еще мои мать с отцом носили. Небось, и нам от них худого не будет.

— Худого, думаю, не будет, — стараясь казаться равнодушным, откликнулся Отец. — А травку эту я знаю. Когда мальчишкой был, мы ее в костер бросали, от нее дух такой приятный… У нас ее называют «медвежьим глазом».

— И у нас так называют, — буркнул пучеглазый Вилли.

— Только я слыхал, будто от нее бессонница бывает, — припомнил погонщик.

Гейнц остро глянул на гостя.

— Так мы ж охотники! В засаде уснешь — зверя упустишь. Вот такие обереги нам ведьма и делает, чтоб в засаде не спать.

Отец замолчал, прикидывая: а почему здешние мужчины носят охотничьи обереги в доме?

Тут вошла Вилда — улыбающаяся, румяная, снова со снежинками в волосах. Передала Берте окорок, заговорила бойко:

— Ух, там и снежок, на дворе-то! А дверь сарая не закрыть, перекосило дверь да приморозило. Мне не по силам. Там нужно или двое таких заморышей, как вы, — Вилда обвела мужчин дерзким рысьим взглядом, — или один такой богатырь, как наш гость.

И с веселым вызовом глянула на Хаанса.

Боцман не оплошал. Поднялся на ноги, улыбнулся:

— Ну, показывай, красавица, где там ваш сарай…

И, накинув меховую куртку, вышел вслед за женщиной.

Берта возмущенно поджала губы, наклонилась к сидящему супругу, что-то ему зашептала. Гейнц хохотнул и ответил негромко, но внятно:

— Ее дело вдовье, свободное. Пусть малость позабавится.

— Ты глянь, — шепнул Дик Отцу, — какая красивая рысь закогтила нашего боцмана!

— Рысь, да? — задумчиво ответил погонщик. — И верно, что-то в ней хищное…

* * *

Дверь сарая не примерзла и отворилась легко. Хаанса это не удивило. Он понимающе хохотнул, глядя на то, какой лукаво-смущенный вид напустила на себя Вилда — а затем скользнула в сарай.

Боцман без раздумий последовал за женщиной, но встревоженно остановился, услышав, как она во мраке защелкала кресалом.

— Эй, ты чего?

— Свечу зажгу, — отозвалась Вилда и принялась раздувать упавшие на трут искры.

— Эй, а надо ли — свечу?.. Не спалишь ли сеновал?

— Не спалю, — отозвалась Вилда, разжигая свечу. — И не сеновал это. Здесь телега стоит, борона лежит, плуг. От снега бережем.

— Да зачем нам свет? Или ты вышивать собралась?

— Тебя видеть хочу. — В ответе не было и тени смущения.

Вилда капнула расплавленным свечным салом на тележную оглоблю, приклеила свечу. В мягком свете лицо женщины стало таким прекрасным, что у Хаанса на миг перехватило дух.

— Ну, здравствуй, Вилда-Пичуга, — заговорил он наконец. — Повзрослела, похорошела…

Глаза женщины потрясенно распахнулись. Она отшатнулась — и тут же качнулась к Хаансу, протянула к нему обе руки в радостном порыве:

— Ты узнал меня?! Вспоминал, да?

— Еще бы забыть, — сказал Хаанс спокойно, почти добродушно. — Как на каторге уголь обухом долбил, так почитай что каждый день вспоминал девицу, что меня стражникам спалила. Очень, знаешь ли, хотелось с доносчицей словцом перемолвиться.

* * *

— Со здешними хозяевами лучше держаться настороже, — шепнул Отец Бенцу. И добавил погромче, словно об этом речь и шла: — Жаль только, что не сможем сделать хорошее подношение в обители. Антара Лесная и сама щедра, и любит щедрых.

— Это так, — подхватил понятливый Дик, — да только где ж мы в дороге найдем денег на достойное подношение? Вознесем молитву. Богиня не прогневается. Как говорят в Хэддане, Антара от тебя кусок не откусит.

Дик подцепил это выражение от случайных спутников, которые утром свернули западнее, к перевалу. И теперь с удовольствием блеснул знанием здешних поговорок.

Тут горбун, до сих пор пялившийся на огонь, обернулся и сказал глухо:

— Сразу видно, сударь, что вы в Хэддане человек проезжий. Не то знали бы, как эта пословица целиком говорится.

— А как? — заинтересовался Дик.

— Антара от тебя кусок не откусит, она тебя целиком проглотит.

Бенц опешил.

— Надо полагать, — сообразил Отец, — что это про могилу. Мол, рано или поздно земля человека заберет. А «откусит»… должно быть, имеются в виду погребальные обряды давних времен. Тогда покойников оставляли на растерзание хищникам.

Ложка, выпав из пальцев Дика, глухо стукнула о столешницу.

— Как — на растерзание?! — потрясенно вопросил Дик.

Он вспомнил похороны деда, скромные, но достойные. Вспомнил слова жреца о том, что Бенетусу Бенцу, человеку доброму и хорошему, недолго придется томиться во владениях Гергены Гостеприимной, искупая земные грехи. Вспомнил лицо деда, лежавшего в гробу, — умиротворенное, спокойное лицо, словно старик смирился с грядущими загробными мучениями и предвкушает новое рождение…

— Да как можно скормить родного человека лесному зверью? — разгневался Дик.

— Не простому зверью, — звонко возмутилась конопатая Гризель из-за спин взрослых, — а Черной Медведице!

Над столом нависло молчание — тревожное, смятенное.

Вдруг в это молчание вплыл тихий говорок — и каждое слово было разборчивым, ни одно не прошелестело мимо слуха:

— Олень ест траву, человек ест оленя, Черная Хозяйка ест человека… всё придет к Черной Госпоже, всё на ней закончится, все жизни, все смерти…

Гейнц насупился. Дик весело подумал: а ведь хозяин сейчас жалеет, что старой Эрментруде нельзя дать затрещину, как Клаусу или Гризель. Ишь, как бабуля распустила язык при гостях! Впрочем, они с Отцом не жрецы. Им дела нет до того, что старая женщина держится веры своих предков.

Чтобы прервать напряженную паузу, Гейнц спросил с подчеркнутым дружелюбием:

— А дальше вы, господа, собираетесь выйти на Старый тракт? Из обители-то?..

Погонщик начал обстоятельно отвечать. Но тут что-то изменилось в комнате — словно воздух вздрогнул и поплыл.

Дик Бенц встревожено вскинул голову.

Речь старухи осталась такой же негромкой и неспешной, но теперь Эрментруда говорила на темном, резком языке своих предков. Том, что звучал в Хэддане, пока единая вера не насадила почти по всей Антарэйди единый — франусийский — язык.

Ну и что? Вытесненные наречия живут почти везде, особенно в глухих деревнях.

Так почему заныло сердце от этих недобрых звуков? Почему разом стал неинтересен разговор за столом? Да он и прекратился, разговор-то…

Эрментруда выпрямилась, уронила в лукошко клубок. Высохшая старческая рука вскинулась вверх, пальцы проворно зашевелились в воздухе, словно женщина пряла незримую нить.

И продолжали чередой сыпаться сухие слова.

Дик заставил себя оторвать глаза от старухи и с трудом оглядел сотрапезников.

Лицо Гейнца заострилось, стало хищным. На физиономии Клауса застыло трусливое и радостное предвкушение чего-то скверного. Длиннорукий джермиец прекратил жевать. Горбун твердо положил перед собой руки на стол. Юный Вилли ухмылялся. Веснушчатая Гризель забилась под стол, высунув наружу лисью мордочку. Берта отступила в полумрак, разглядеть ее было уже нельзя.

А Эрментруда всё плела древние слова и пряла воздух сухой птичьей лапой.

* * *

— Я не могла иначе, Хаанс! Я сходила с ума! Да, я была мелкой тощей зверушкой, ты всегда глядел мимо меня. Девчонка, пигалица, чем я могла понравиться самому видному в шайке парню… нет, не в шайке — на всем белом свете!

Вилда вскинула к груди руки, сжатые в кулаки. Даже в скудном пламени свечи видно было, как она бледна.

— Не то я сделала, ох, не то! — со стоном выдохнула она. — Мне не тебя надо было страже спалить. Мне надо было отравить Маргету!

— Маргету? — удивился Хаанс. — А это кто такая?

— Ты забыл?.. Та курносая толстуха, что льнула к тебе, как горчица к сосиске. Когда ты шлепал ее по заднице, у нее телеса ходуном ходили!

— А! — с удовольствием припомнил Хаанс. — Точно. Маргета. Была такая… И зачем ее травить?

— А чтоб к тебе не липла! Тебе стоило плечом повести — и у меня сердце словно с обрыва падало. Шептались, что тебя боится сам Секач! Помнишь, как ты свалился в оспе? Тебя выхаживала старая Головешка. Не пускала меня к тебе, гоняла клюкой. А я молила Черную Медведицу, чтоб позволила мне ухаживать за тобой, и тоже заразиться оспой, и умереть на полу возле твоей кровати…

— Угу. И раз не получилось красиво помереть у моей кровати, ты меня спалила. Вот дура, а?! Да если бы наши про то узнали… забыла, что в Хэддане с доносчиками делают?

— Помню. И пусть бы!.. Заслужила… А как ты узнал?..

— Стражники, что везли меня в Угольное Крыло, сказали в насмешку.

— Что ж, вот судьба нас и свела. Твое право карать. Хочешь — избей, хочешь — убей.

Вилда опустила руки, покорно склонила голову. Темные волосы хлынули вниз, скрыли лицо.

— Убить? — хмыкнул боцман. — А на кой? Если баб за дурость убивать, так их и на свете-то мало останется, детей рожать будет некому.

— И ты… ты не гневаешься на меня? — шепотом спросила Вилда из-за темной завесы волос.

— Подвернись ты мне тогда под руку — пришиб бы, — добродушно признался Хаанс. — А сейчас… дело-то прошлое! Ну, отлуплю тебя — и что изменится?

Вилда резким жестом отшвырнула волосы за плечо. В полумраке сверкнули рысьи глаза:

— Я погубила тебя!

— Погубила? Ты? — хохотнул боцман. — Много о себе воображаешь! Не такой паршивке сломать судьбу Рябого Медведя!

Посерьезнев, он добавил со спокойной гордостью:

— Когда я сумел, я взял свободу. А потом я взял небо. Теперь у меня есть все, что я хочу.

И глянул куда-то мимо Вилды.

Женщина сжала кулаки так, что ногти до крови впились в кожу.

Он сейчас видит облака! Да, он видит свои облака!

Проклятый Рябой Медведь!

В Хэддане просто так, за одну силищу, не назовут мужчину Медведем. Раз прозвали, значит, есть в нем что-то особое, дар Черной Матери.

И Вилда сейчас остро ощущала это «особое».

Медведь захотел — Медведь взял.

А ее, Вилду, не взял. Не захотел…

— Лучше бы ты убил меня! — страстно выдохнула женщина. — Лучше бы ты забил меня до смерти! Я предала тебя, Хаанс, я на тебя донесла!

В глазах боцмана таяли видения облаков.

— Да хватит верещать! — прикрикнул он на Вилду. — А то и впрямь наподдам! Я же сказал: кончай ворошить давние дела! Лучше расскажи про шайку. Я только про Секача слыхал, что повесили его.

Вилда взяла себя в руки и ответила очень ровно:

— Да, повесили. И шайка рассыпалась, разбежалась. Твоя Маргета махнула юбкой и подалась на побережье — надо думать, в бордель. Старая Головешка умерла. А я перебралась в здешние края, вышла замуж за местного парня, прошлым летом овдовела.

— Головешку жаль. Хорошая была старуха. Я ее часто вспоминал.

— А меня?

— Да как-то не очень.

— Хаанс… у тебя есть женщина?

— Угу. В каждом порту.

Глаза Вилды вновь сверкнули недобрым звериным блеском.

— Ладно, раз тебе угодно оставить прошлое в прошлом, будь по-твоему. Но сейчас не зря твоя тропа свернулась в кольцо, Хаанс Куртц. Ты вернулся домой! Семейство старой Эрментруды с радостью примет такого лихого молодца. Не под небесами твоя судьба, а здесь! Хэддан тебя вынянчил и вырастил. Эти горы, этот лес… ты любимый сын Черной Медведицы! Ты будешь самым грозным разбойником на здешних тропах. Оставайся! Твое имя станет проклятьем, гневом, ужасом. А я… я буду идти за тобой след в след, буду твоим щитом в самых жарких передрягах. Буду твоей усладой, твоей рабыней, твоей верной сторожевой собакой. Убью любого, кто умыслит зло на тебя…

Ее страстные речи были прерваны злым хохотком Хаанса:

— Ой, уморила! Это ты небоходу предлагаешь — застрять в лесной дыре и грабить прохожих? Грабил уже, знакомое дело. А теперь я — леташ! Ты никогда не узнаешь, дуреха, что это такое — земля под крылом…

Вилда замолчала, оскалившись и подавшись вперед. Вот-вот бросится к Хаансу! То ли на шею кинется, то ли в горло вцепится…

А боцман с запозданием выловил из отзвучавших страстных слов фразу, которая заинтересовала его больше других:

— Говоришь, меня здешнее семейство охотно примет? Стало быть, Гейнц разбоем промышляет?

— Так, по мелочи, одиночек теребит, — усмехнулась Вилда. — Им бы такого атамана, как ты!

— Угу… — Хаанс уже думал о своем. — Стало быть, те иллийцы, что вчера везли сеорету в обитель Антары…

— Их не тронули. Еще чего! Связываться с отрядом наемников!

— Понял. Ну, нам тоже бояться нечего. Мы ребята крепкие, при оружии. И нас трое.

В глазах Вилды загорелись злорадные, мстительные огоньки.

— Неверно говоришь, любовь моя. Думаешь, я зря зазвала тебя в сарай? Не «нас трое» а «их двое». Да уже, пожалуй, ты и один.

— Что? — не сразу сообразил боцман. А когда понял — рванулся к двери.

Но Вилда быстро погасила свечу. Во мраке что-то громыхнуло, ударило боцмана по ногам. Он выругался и, сбитый с толку, завертел головой: где выход? Снаружи тоже темно, свет в щели не падает…

— Хаанс, не ходи! — взвыла во мраке Вилда. — Их много, а Эрментруда — колдунья!

Хаанс не отвечал. Гнев и ярость ударили в голову, мешая соображать. Он дернулся в сторону, налетел на оглоблю… И тут почувствовал холодное дуновение. Погасив безумие, в мозгу зазвучали слова: «Дверь! Щели!»

Хаанс ринулся в ту сторону, откуда тянуло сквозняком. Налетел на что-то жесткое, отшвырнул с пути — и очутился у двери. Зашарил по ней, ища засов. Не нашел. Грянул в дверь плечом, сорвал ее с петель. В пылающее лицо ударила снежная круговерть.

Рядом возникла Вилда. Упала на колени, обняла его ноги:

— Не ходи туда, любимый!

— Пошла вон, дура! — рявкнул боцман. — Не нужна ты мне!

И тут Вилда изо всех сил рванула его под колени. Хаанс упал — головой на борону, чуть притрушенную соломой.

4

Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит ни живой, ни воскресший.

Н. Гоголь

Свет, струящийся от маленьких масляных ламп, стал вязким, очертания человеческих фигур расплылись.

Маркус Тамиш обеими руками вцепился в край столешницы.

В ушах заскрипели ритмичные тяжелые звуки… это за окном, да? Снег хрустит под тяжелыми лапами гигантского зверя?

Кто ходит вокруг дома, ожидая добычи?

Шаги навевали сон… нет, шаги вбивали Маркуса в сон, вгоняли тупо и ритмично, а меж ними, как паутина, плелись негромкие, певучие слова старой Эрментруды…

Возле локтя погонщика возникло личико Гризель: девчушка вылезла из-под стола, вылупила любопытные глазищи. Еще один глаз закачался у нее на груди — нарисованное на деревяшке око…

Что-то пробилось сквозь пелену сна, окутавшую разум Отца. Он протянул непослушную руку, вцепился в талисман, резко сдернул его с шеи девчонки.

Гризель удивленно всхлипнула, сползла под стол, свернулась калачиком и заснула.

А погонщик очнулся резко, разом. И увидел Клауса и горбуна, подступивших почти вплотную. В руках у Клауса была веревка.

А капитан спал, положив голову на сложенные руки.

Погонщик подхватил со стола тяжелую глиняную кружку с пивом и грохнул ею Клаусу в лицо. Тот выронил веревку, взвыл, закрыл руками окровавленную переносицу. А Отец, бросив кружку, сорвал с шеи Клауса оберег, сунул его Бенцу за шиворот и заорал:

— Капитан, тревога!

Горбун, не ожидавший отпора, на миг растерялся, но тут же кинулся на погонщика. Тот увернулся от тянущихся к нему лап, вцепился в угол столешницы и опрокинул стол.

Горбун шарахнулся в сторону, налетел на ошалевшего от боли Клауса. На несколько мгновений оба помешали своим сообщникам броситься на постояльцев.

Бенц уже стоял на ногах. Ему не требовались объяснения. Он кинул руку на эфес, но сообразил, что в тесноте от шпаги будет мало проку, и выхватил из-за голенища нож.

И тут же в Дика вцепился длиннорукий хэдданец, рванул к себе через опрокинутый стол. Одной рукой перехватил запястье капитана, мешая пустить в ход нож, а вторую кинул к горлу гостя. Дик левой рукой пытался оторвать от горла пятерню. В глазах потемнело. Небоход напряг все силы, оттолкнул руку убийцы и перемахнув через стол, оказался перед хэдданцем. Удар коленом в пах заставил негодяя согнуться и разжать пальцы. Нож Дика метнулся к груди разбойника — и тот осел к ногам Бенца, последним движением зажимая рану на груди.

Дик ринулся вправо — туда, где сцепились Отец и горбун…

Бенца подвела самонадеянность. Да, видел он краем глаза, что слева стоит бледная от ужаса Берта. Да, оставил ее за спиной — даже мысли не мелькнуло, что перепуганная баба может стать противником.

И не понял, что это, такое тяжелое, врезалось ему в затылок.

Ноги подкосились, всё поплыло перед глазами. Чьи-то лапы вцепились в локти, потянули Дика вниз, на пол.

Словно издалека донесся голос Берты:

— Живьем их вяжите! Черная Мать любит живую кровь!

Ярость и отчаяние придали сил, обострили зрение. Бенц, лежа на полу, пытался извернуться так, чтобы ударить врага ногой. Получил по ребрам, не выдержал — взвыл.

Рядом с ним швырнули связанного погонщика.

Голос Клауса:

— Мама, старый хорек зарезал дядю!

И горестный женский вопль.

Бенц шепнул:

— Одна надежда — на боцмана.

Ответом — горький торопливый шепот:

— Думаешь, та сука его и впрямь для ласки увела? Ножом пырнуть и баба сумеет. Наверняка нет в живых нашего Хаанса.

И словно ответом на эти слова грохнула дверь. Все застыли.

Распахнулась вторая дверь, из сеней. На пороге встал Хаанс.

Боцман был страшен. Светлые волосы слиплись от крови. Темные струйки стекали по шее за ворот рубахи, пошедшей уже кровавыми пятнами.

— Эй, небоходы! Живы? — гаркнул он.

— Берегись! — крикнул в ответ Отец.

На боцмана с двух сторон навалились Гейнц и Вилли, повисли на локтях, сковывая движения. На помощь родичам сунулся Клаус. Размазанная по роже кровь сделала юнца похожим на злобное чудище.

Боцман оторвал противников от пола и сильно взмахнул руками. Вилли отлетел в сторону и сшиб с ног Клауса. Но Гейнц не дал себя отшвырнуть. Одной рукой удерживая руку Хаанса, повиснув на ней всем весом, он второй рукой замахнулся ножом. Но боцман не дал ему ударить. Он хватил трактирщиком о дверной косяк, а потом притянул Гейнца к себе. Раздался хруст — и Хаанс отшвырнул прочь труп со свернутой шеей.

Вилли и женщины в ужасе распластались по стенам. Клаус лежал на полу: потерял сознание.

Боцман нашарил взглядом связанных леташей и укоризненно рыкнул:

— Вот и оставь вас без присмотра…

Но тут горестно, пронзительно завопила Берта:

— Мать, защити нас! Старшая, поднимай мертвецов!

Эрментруда не вздрогнула, не изменилась в лице. Пальцы продолжали выпрядать из воздуха незримую нить. Напев стал еще тише, еще неразборчивее, но мотив его сломался, исказился.

Не обращая на старуху внимания, боцман подошел к связанным небоходам и нагнулся над капитаном:

— Эк узел-то закрутили, без ножа не возьмешь…

Огляделся, заметил горбуна с ножом в сердце. Нагнулся над ним, взялся за рукоять.

Остановившиеся глаза горбуна глядели вверх, зрачок не дрогнул. Но рука его вскинулась четко и точно — и пальцы сомкнулись на запястье Хаанса с нечеловеческой силой.

* * *

Илв несся по широким еловым лапам, пружинящим под его прыжками. Снег разлетался веером, но Филин не заботился об оставленном следе.

Тревога гнала его к людскому логову, где он оставил друзей.

Деревья прервали зимний сон. Тетерев проснулся в сугробе. Белка заметалась в дупле. В ежевичнике завозился кабан. Неподалеку завыли волки. Это была не охотничья песня, не торжествующее взлаивание вокруг загнанного лося. Илв так же четко, как человеческую речь, разобрал: вожак собирает стаю. Рядом непонятная опасность!

Лес был в смятении. И лишь одно существо в лесу знало имя беды.

Илв Филин на бегу свиристел на родном языке:

— Шаманство!

Кто-то очень сильный принялся шаманить. А это жутко, это всегда не к добру, от этого надо держаться подальше. У илвов шаман и его ученики живут отдельно от стаи. А когда они пускают в ход свое умение, даже матерые, отважные охотники разбегаются прочь, на ходу забрасывая себе на плечи детишек, не разбирая — свой ли, чужой ли. А детишки от страха пищат, словно попав в петли удава.

Почему же Филин мчался к бревенчатой берлоге? Ведь оттуда веяло шаманством!

Там были его друзья. Часть его и-ллиу.

Это не они творили чары. В его и-ллиу шаманила только Лита. Когда она гадала на погоду, Филин забивался в грузовой трюм и сидел там, как крот в норе.

Сейчас шаманил кто-то из здешней стаи. И еще что-то незримое, могучее бродило вокруг берлоги. Не зверь… или не совсем зверь…

Филину хотелось повернуть и пуститься наутек. Чтобы не дать собственным лапам унести его в сторону, илв лгал самому себе:

«Там Мара! Кто-то обижает Мару!»

Ложь помогала. За Мару Филин порвал бы глотки всем шаманам Антарэйди и Фламмарэйди.

* * *

Жизнь стояла против нежити. Стояла из последних сил.

Мертвецы навалились на Рябого Медведя, прижали к стене, тянули руки к горлу. Твари не помогали друг другу — тупо лезли душить Хаанса. Тот молча бился за каждый свой вздох. Перед глазами плыла багровая пелена, и хрустел, хрустел за окном снег под тяжелыми лапами…

* * *

Филин, не замедляя бега, перемахнул высоченный бревенчатый частокол. Пролетел через двор, прыгнул к окну.

Человек долго возился бы с прочными ставнями, запертыми изнутри. Но для илва дерево было податливым и почти прозрачным. Он ласкающим движением пробежался по ставне, почувствовал слабое место меж древесными волокнами, вонзил туда когти. Рывок — и ставня вылетела наружу. Филин, стряхнув ее с когтей, метнулся в дыру.

Кубарем прокатился по полу, вскочил на ноги — оскаленный, с выпущенными когтями.

Капитана и Отца илв не заметил, а боцмана зажали в углу и пытались задушить трое — по виду люди, но мертвые же, мертвые! Уж мертвечину-то илв узнает издали! Тварям удалось повалить боцмана, и теперь страшный клубок тел ворочался на полу. Хаанс кряхтел от натуги, его противники молчали.

В комнате были еще люди, они в ужасе прижались к стене. Только одна женщина рискнула подойти ближе. С ножом в руках склонилась над борющимися. Но появление илва привело ее в ужас. Женщина взвизгнула, выронила нож, шарахнулась в сторону.

Илв, словно гигантский кот, прыгнул в гущу свалки, вцепился когтями в плечи одного из мертвецов.

Мертвец, оставив боцмана, легко поднялся во весь рост, словно у него на загривке и не сидел илв. Закинул назад длинные руки. Сорвал с себя илва, словно кошку, и отшвырнул прочь.

Илв ударился о стену, извернулся, вцепился в полку с посудой, повис на ней. Под тяжестью Филина вылетели из стены ржавые гвозди. Полка, посуда, илв — все обрушилось на голову дряхлой старушонке, что сидела на лавке и тянула заунывный мотив.

Мотив оборвался. Старуха скатилась на пол, как тряпичная кукла.

Филин заскулил от облегчения: иссяк поток страшной магии!

За окнами стихал, удаляясь, звук тяжелых шагов.

Боцман сбросил с себя двух мертвецов, словно мешки с песком, и, пошатываясь, поднялся на ноги. Твари, которые только что тянулись к его горлу, лежали неподвижно.

5

О скорбный час! О скорбный час!

Туманит горе нам глаза!

В. Скотт

Хаанс окинул трапезную бешеным взглядом, как затравленный волк. Понял, что бой окончен. Обернулся к Филину, истово выдохнул:

— Как же ты вовремя, собачья твоя морда… ох, до чего же вовремя!

Затем нагнулся над горбуном и вновь взялся за рукоять ножа, торчавшего в груди покойника. На этот раз мертвая рука не двинулась, чтобы перехватить его запястье, и боцман, вытащив из раны нож, принялся резать веревки, опутывающие пленников.

Филин бдительно следил, чтобы никто из женщин не сунулся помешать Хаансу.

Первым боцман освободил Отца. Погонщик поднялся — и сразу сел на скамью: ноги не держали. Старика трясло. Пережитый ужас выходил из души говорливостью:

— И что за порядки в этом Хэддане? Я так понимаю, что если уж ты покойник, то лежи себе тихонько, в драку не лезь. Вот теперь какие приличные трупы, аккуратно так лежат, не дергаются… Ох, да это вроде как и не труп… Да чтоб я сдох! Это живой гаденыш мертвецом притворяется!

И действительно, юный Вилли, пытаясь спастись, лежал на полу, усердно изображая покойника.

— Живой, да? — откликнулся боцман. — Ничего, это ненадолго. Вот разрежу веревку на капитане — и прекращу это безобразие.

Женщины плакали, тихо причитали, жались к стене, словно искали защиты у бревен родного дома.

Только Берта метнулась к Вилли, упала рядом на колени, заслонила сына собой.

— Меня! — крикнула она. — Меня убивайте, не его!

— Вообще-то надо бы… — мрачно отозвался Бенц, поднимаясь на ноги. — Кто мне сзади по голове съездил, а?

— Я! Я ударила! С меня и спрос, а его пощадите… дитя малое, глупое…

— Дитя… — хмыкнул погонщик. — Сколько уже проезжих сгубило это дитя?

— Он не своей волей на разбой пошел! Ему отец велел! А отца вы убили — так не хватит ли с вас?

Бенц озадаченно приумолк. И правда, что делать с этим разбойным бабьем и с недобитым юнцом? Они тут все душегубы, спору нет, и смерти достойны. Но одно дело убить врага в драке, а другое — чинить расправу над причитающим стадом.

Сдать на суд властям?.. Какие власти в лесу, где их отыщешь?

Спалить ко всем демонам подворье — и пусть погорельцы бредут по лесу к ближайшей деревне, ищут там приюта? Это, пожалуй, самое верное… вот только детишек жаль. Разбойничье отродье, а все-таки…

Чтобы оттянуть решение, капитан спросил боцмана:

— А где та змеюка, что тебя в сарай выманила?

— Прячется где-то, — повел боцман широким плечом. — Я искать не стал.

— Не вертись! — строго сказал Отец, перевязывая боцману голову обрывком рубахи.

Женщины и дети притихли, понимая, что решается их участь. Вилли неподвижно лежал на полу, хоть его хитрость и была разгадана. Мать, стоя на коленях, все так же закрывала его собой.

Догадавшись, о чем размышляет капитан, Отец сказал тихонько:

— Герверт Альбинский как-то изрек: «Загнанная в угол крыса дерется с бесстрашием льва».

Дик прикусил губу. Погонщик прав! Это сейчас бабы верещат и бьют на жалость. И в драку они не лезли… это славно, что не лезли, не то бой мог бы кончиться иначе. Но если им придется спасать свои шкуры…

Бенц криво усмехнулся. Да, они втроем управятся с озверевшими женщинами. Но кто из небоходов поплатится жизнью за ненужную эту победу?

А старик так же тихо подбросил капитану еще одну мысль:

— Слыхал, сынок, как за окнами скрипел снег?

Дик поежился при воспоминании о тяжелых шагах за стеной.

— Мы в Хэддане, — задумчиво сказал Отец. — Конечно, и над этими землями власть Старших и Младших богов… а все-таки не хочется злить ту, что была здесь госпожой.

Боцман что-то одобрительно буркнул.

Бенц вздохнул, коснулся пальцами куртки в том месте, где на подкладке, у сердца, пришит был кожаный лоскут с изображением Риэли Насмешницы. Мысленно попросил прощения у божественной защитницы. И впрямь, незачем дразнить свергнутую богиню.

— До утра запрем всю свору вместе с их мертвецами и ляжем спать, — принял он решение. — Караулим по очереди, я первый. Утром уйдем. — И добавил без уверенности: — Если встретим какую-никакую стражу — расскажем про этот постоялый двор.

* * *

Нежеланные гости ушли на рассвете. Берта, выйдя за ворота, трижды плюнула на след их лыж и прошептала проклятие.

Слабое утешение. Хозяйка постоялого двора знала, что колдовская сила ушла со смертью старой Эрментруды…

Берта вернулась в дом, где другие женщины выли в голос, оплакивая покойников.

До сих пор они молчали. Сидели в темной комнатушке, прижавшись друг к другу, и сдерживали слезы, боясь разбудить недругов, что дрыхли за стеной. Молча терпел боль очнувшийся среди мертвецов Клаус — его притащили сюда вместе с трупами, и он всю ночь просидел в углу, закрыв ладонями разбитое лицо.

Молчали и утром, когда пришельцы шарили по сундукам в поисках одежды вместо своих разорванных рубах и набивали в кладовой сумы съестными припасами.

И лишь теперь, когда враги ушли, постоялый двор содрогнулся от воплей.

Берта, по лицу которой катились крупные слезы, накинулась на сыновей, обвиняя их в том, что они уцелели:

— Мужчины погибли — а вы, сосунки, живы! Берегли себя в драке, да? Ну, сберегли! На ком теперь семья держаться будет? На вас? Тоже мне опора! Гейнц на медведя хаживал! Курт ножом мог рысь прикончить! Мой брат, когда его дом горел, на столе стоял да потолочную балку держал, чтоб не рухнула на домочадцев, которые добро на двор вытаскивали! А вы, битые сопляки? Да вы вдвоем не стоите одного своего отца!

Парни хмуро отмалчивались.

Вошла угрюмая, бледная Вилда. Берта тут же перенесла свою ярость на нее:

— А ты, потаскуха, чем в сарае занималась? Разнежилась, да? Не смогла тому здоровяку по горлу ножом полоснуть?

— Ему полоснешь!.. — с непонятной гордостью ответила Вилда. — Ему, проклятому, полоснешь, как же!..

— Если б ты не сплоховала, были бы наши мужики живы!

— Не о том горюешь, — жестко сказала Вилда. — Мужики вот хоть из этих щенят вырастут. Их не сбережем — других нарожаем. Нам, бабам, не привыкать. Вот Эрментруда — это утрата.

Вроде и негромко произнесла это Вилда. Вроде и должны были эти слова потеряться в общих причитаниях.

Не потерялись.

Одна за другой женщины смолкали, оборачивали к Берте растерянные лица. Да, они еще вечером видели, что Эрментруда умерла. Но, оглушенные страхом и горем, не поняли, что это значит для них.

Эрментруда! Хранительница тайных чар, дарованных предкам Черной Госпожой! Держательница залога, данного богиней! Чего стоит семья, не сохранившая древнее сокровище? Как жить ей без покровительства Лесной Матери?

Причитания взметнулись с новой силой. Уже не умерших родичей — себя оплакивали женщины. Вилли и Клаус, до этой минуты сдерживавшие горе, размазывали по щекам злые слезы. Берта, суровая, сильная Берта, которая теперь осталась старшей в семье, стонала, раскачивалась, вцепившись пальцами в волосы.

Старшая в семье? А долго ли сохранится семья? Горсткой пепла разлетится семья по миру, превратится в одиночек, в жалкий сброд…

На плечо Берты легла рука.

— Глянь-ка, — странным голосом сказала Вилда.

Берта обернулась — и в своем отчаянии не сразу поняла, на что ей указывают. А когда поняла — обомлела.

Вслед за нею и другие женщины оборачивались, обрывали плач, во все глаза глядели на Гризель. На веснушчатую, лопоухую Гризель. На Гризель, от которой в доме почти не было проку. На Гризель-дурочку.

Девочка сидела на полу, закрыв глаза. Правая рука ее была поднята — теребила воздух, пряла незримую нить. Губы беззвучно что-то шептали.

Все разом подумали об одном: Гризель про себя повторяла древние, заплесневелые, неразборчивые слова, которые еще недавно вслух пела Эрментруда.

— Она… училась? Запоминала? — задохнулась от волнения Берта.

Вопли прекратились. Все с надеждой глядели на девочку, внезапно ставшую сердцем, смыслом их жизни.

Гризель, прекратив прясть нить из воздуха, произнесла негромко, но твердо:

— Черная Мать недовольна нами. Десять лет она не возьмет из наших рук кровавой жертвы. На десять лет кладет запрет на убийство человека.

Родичи растерянно зашушукались.

Гризель не поднимала ресниц, чтобы не выдать себя веселым блеском глаз.

Девочка не любила, когда убивали людей. Предсмертные крики гостей, которых приносили в жертву богине, приходили в сны.

Десять лет Гризель будет спать спокойно. А потом придумает что-нибудь еще.

Ожерелье-VI. Вечерняя гавань

1

О мол дробятся волны неустанно,

И корабли качаются в порту,

Сплетая снасти в хаосе тумана,

И слепо тянут мачты в темноту.

Рамон дель Валье-Иклан

Здесь, у берегов южной Джермии, море не хотело признавать зиму. Не вспоминало о суровых штормах, не думало о ветре, с ревом летящим над волнами, и уж совсем не желало бить в берег свирепыми валами. Единственной уступкой зиме был густой туман, затянувший порт, укрывший прибрежные дома и загоны для лескатов.

Аквамарин не плыл — скользил, наслаждаясь покоем. Серебристая чешуя облегала тело, жаберные крышки выпустили наружу жабры, руки с перепонками меж пальцев устремлены были вперед. Маг не думал о движении, как птица не думает о полете, а путник — о ходьбе. Мысли были устремлены к подземелью под Семибашенным замком.

В последнюю встречу с друзьями Аквамарин рассказывал о чудесах южных морей. О сказочных коралловых садах, о разноцветных, словно осколки радуги, рыбках, о таинственных подводных гротах. О том, каким вихрем может закружиться потревоженный косяк рыбы. О том, как ползет по дну, перебирая щупальцами, осьминог — и меняет цвет, становится почти неразличимым на песке. Как парит в воде огромная черепаха, мягко взмахивая ластами. Как суетливо, бочком-бочком бегают меж камней и раковин маленькие крабы… А как хороши песчаные берега, ровные и пологие, где славно лежать в полосе теплого ленивого прибоя. Там спокойно, туда еще не добрались люди…

И слушали ведь! Слушали! Не скулили про родную землю, которую у них отобрали! Морис даже забыл нацепить на мордашку презрительную гримасу.

Изумруд уже не беспокоился за мальчика: тот неплохо ловит рыбу в часы кормежки. Этому помогают насмешки Уны и Гедды. Морис самолюбив, а виктийки прозвали его тюленем.

Ничего, Аквамарин покажет девчонкам, какие они ловкие в воде, тюлени-то…

Душа мага запела от радости, когда он вспомнил свою победу над Алмазом. Крошечную, но победу. Проклятый мясник согласился время от времени отпускать детей вместе с Аквамарином в открытое море. По одному и ненадолго.

И первой клетку покинула Аша.

* * *

Как ждал Джанни этой подводной прогулки! Представлял себе: вот они скользят, словно два дельфина, среди темных скал, обросших гривами водорослей… Как он будет горд, как станет делиться богатствами подводного мира с этой славной девушкой…

Размечтался, дурень!

Мог бы, между прочим, смекнуть: если Аша научилась ловко хватать рыбу в бассейне — это еще не значит, что она сразу освоится на глубине.

Хорошо еще, что Джанни для первого раза выбрал мелководье. Солнечные лучи, хоть и с трудом, стекали почти до дна — а каково было бы Аше в темноте?

Впрочем, она все равно запаниковала. Не держала нужную глубину, проваливалась до самого дна, поднимала вокруг себя такую муть, что только береги жабры! И в этом облаке пугалась еще больше.

Аквамарин не злился. Это ведь он, Джанни-рыбак, с малолетства умел нырять и плавать под водой. А девочке-то каково!

Он не мог ободрить ее даже словом. Зато плыл рядом, не обгоняя. Учил, показывал: руками не гребешь, вытягиваешь их вперед или сцепляешь за спиной. А нога работает от бедра — не надо трепыхаться, сгибая и разгибая колени. Скользи, милая, лети!

Поняла, умница! Не сразу, но все у нее начало получаться.

Джанни хотел, чтобы Аша почувствовала: хотя проклятый Алмаз отнял у нее землю — то, что ей досталось, тоже стоит любви…

Вернувшись в подземелье, Аквамарин расхвалил счастливую, гордую Ашу перед отчаянно завидующей мелюзгой. И предложил придумать язык жестов, чтобы понимать друг друга под водой. Он имел в виду важные сигналы, например «опасность» или «к берегу». Но озорницы Уна и Гедда принялись дурачиться, пытаясь жестами рассказать целую историю. Это выходило так забавно, что даже угрюмый Морис развеселился…

* * *

«Надо купить ребятишкам оружие, — подумал Джанни, огибая загон с лескатами. — В клетку пусть не тащат, лучше оставлять в пещере у выхода. Незачем проклятому Алмазу знать, что дети учатся обращаться с клинками. Вот окажусь где-нибудь поближе к проклятому замку — найду город, закажу оружейнику…»

И тут же поймал себя на ошибке. Почему — поближе к замку? Чтобы не плыть, таща на себе груду металла? Но ему же это не грозит!

Ну, не привык еще Аквамарин к своему новому магическому умению…

Да! Раз уж из рыбака сделали мага, не спросив, хочет ли он этого… что ж, он постарается преуспеть в новом ремесле. Теперь он тратит больше колдовской силы — зато возвращается в человеческий облик точь-в-точь в том виде, в каком был до превращения в морское чудовище. Что было надето, что было к поясу прицеплено — все при нем.

Аквамарин представил себя обвешанным оружием — стальными заточенными прутьями на легкой рукоятке и удобными ножами, да на всех рукоятях петли на длинной рыбачьей лесе, чтоб к поясу цеплять. Выронишь нож — не надо за ним нырять…

Ох, Морис-то как обрадуется! Да и девчушки зазнаются, вообразят себя отважными сказочными героинями!

Может, в этом городке и вынырнуть? Джермия славится своими оружейниками. Кто знает, вдруг в этом городишке живет хороший мастер?

И вдруг парню остро, до боли в сердце захотелось пройтись по твердой земле.

От загона с потревоженными лескатами хлынули потоки чувств: удивление, тревога, опаска, любопытство… да сколько же тут тварюшек! Значит, наверху не рыбачья дыра, а солидный портовый город. Здесь зимует несколько летучих кораблей. Это хорошо. Вряд ли здесь будут пялиться на незнакомца и гадать: откуда взялся, зачем пришел?..

Главное — найти на берегу тихое местечко для превращения…

2

Я ждал под окнами в тени,

Готовый гибнуть и смеяться.

Они ушли туда — одни –

Любить, мечтать и целоваться.

А. Блок

Трактир тонул в волнах тумана. Из белесого марева всплывали крыша и горящий над входом фонарь в виде сказочной рыбины с пламенем в разинутой пасти. Но даже не будь этой рыбины, трактир можно было бы узнать издали по разудалой песне, которую не могли удержать закрытые ставни.

Там, за бревенчатыми стенами, были свет, уют и веселье. Там лилось в глиняные кружки пиво, там пахло жареным мясом, там подавальщицы с подносами сновали меж столами, лукаво уворачиваясь от рук, тянущихся ущипнуть или шлепнуть их.

Существо, осторожно выбравшееся на старую пристань, жадно вслушивалось в крики забулдыг — и остро, всем сердцем завидовало.

Как же не хватало бывшему рыбаку Джанни вот такого простого счастья: вокруг тепло, весело, никакой сырости… и вместо соленой воды — вино! Отогреть душу, потолковать со случайными собутыльниками, послушать сплетни о людях, которых он не встречал и вряд ли когда-нибудь встретит… Побыть человеком среди людей.

Сейчас Аквамарин поменяет облик. Чешуйчатое чудовище вновь станет человеком в добротной одежде и с кожаным кошелем на поясе.

Но сначала — проверить, не иссякла ли магическая сила.

Укрывшись за причальной тумбой, маг опустил веки на глаза и вслушался в себя.

Ему показалось, что он внутри гигантской черной медузы, полупрозрачное тело которой вздрагивает, пульсирует… великолепно! С таким-то колдовским богатством знай твори чудеса!

Но превращение в человека — дело не быстрое. И в это время ты не видишь и не слышишь ничего вокруг. А если какой-нибудь выпивоха, вышвырнутый из трактира, углядит за тумбой безмолвное, неподвижное, беспомощное страшилище?

Надо найти безопасное местечко.

С этой благоразумной мыслью Аквамарин открыл глаза, осторожно выглянул из-за тумбы…

И обомлел.

Откуда здесь, в скучной заснеженной Джермии, явилась такая роза?

Ведь иллийка, наверняка иллийка! Здешним девицам неоткуда взять такие иссиня-черные волосы, такую смуглую кожу, такой жаркий румянец! Джанни захотелось глянуть ей в глаза — наверняка черные или карие, с веселой искоркой.

Вот о такой подруге и мечтал иллийский рыбак, поневоле ставший магом, когда задумывался о побеге из Семибашенного замка. С такой женой он бы не тужил до смерти!

(Вообще-то парню лгало его собственное сердце. Думая о глухой деревушке, где он укроется от Ожерелья, и о женщине, которая разделит с ним судьбу, Джанни загадывал: пусть будет работящая и здоровая. И молчаливая, чтоб не сплетничала о жабрах на шее мужа. Но сейчас он был уверен: вот именно такая красавица приходила к нему во сне!)

Аквамарин и о превращении забыл, любуясь девушкой, что стояла на краю причала — там, где ветер с моря разметал туман.

Тулупчик запахнут и подпоясан, на руках варежки. Южанка! Джермийки в такую мягкую зиму ходят нараспашку.

Не шлюха. Это Джанни понял сразу. А веселая какая! Приплясывает, притоптывает сапожками в такт песне, что слышна из кабака. Стоит среди промозглой сырости, среди холода — и сияет улыбкой, прямо светится.

Ждет кого-то!

Эта мысль больно ужалила парня.

Подойти бы, заговорить, познакомиться…

Только сейчас Аквамарин вспомнил про свой нечеловеческий облик. Мага охватило смятение.

Надо скорее становиться человеком… нет, «скорее» не получится, колдовству не прикажешь поторопиться. Будет чародей глухим, слепым и недвижным, как мешок с песком. А красавица тем временем уйдет…

Ничего. Джанни найдет ее. Это не Иллия, здесь такие смуглянки наперечет…

Но парень все не мог отвести глаз от веселой плясуньи.

А лучше бы отвел, лучше бы упустил момент, когда из тумана вынырнул черноволосый красавец в кожаной куртке и в шляпе с павлиньим пером. Не видел бы Джанни, себе на беду, как всплеснула девушка руками, как радостно потянулась навстречу своему дружку…

* * *

— А я жду-жду! — воскликнула Мара, протягивая обе руки эдону Ференандо.

А ведь прежде не она дожидалась на свиданиях — парни поджидали ее, изводились, гадая — придет, не придет? А сейчас примчалась первой, чтобы не упустить ни одного драгоценного мгновения встречи.

Наградой ей стала белозубая ласковая улыбка.

— Замерзла, милая? Что ж в трактир не зашла?

Я б тебя и там нашел, я тебя где угодно сыщу!

— Ой, да ну, не хочу без тебя! Начнут всякие… знакомиться, придется их отшивать. А с тобой никто не сунется.

— Это да… — Эдон Ференандо легко коснулся эфеса шпаги. — Обидно бы тратить наше с тобою времечко на всяких придурков. Ты ведь так редко можешь выбраться… Всё еще втроем несете вахту за всю команду? Не вернулся капитан?

— А то ты не знаешь, что не вернулся! — лукаво откликнулась Мара.

Ей было известно, что любимый не сводит глаз со шхуны. Недавно у юнги разболелось ухо. Идти к лекарю глупый мальчишка боялся. Тогда Райсул оставил Мару на вахте, спустил шлюпку и сам поволок хнычущего Олуха в город — искать лекаря. И не успели они высадиться на причале, как Мару окликнул с воды, из лодки, знакомый голос. Ференандо, сумасшедший, влюбленный Ференандо понял, что Мара осталась на борту одна, и поспешил к ней. Мара скинула ему веревочный трап… Ах, как сладко, как волшебно об этом вспоминать!

Следит за шхуной, да. Ждет возвращения капитана. Опасается, что кто-то перехватит место второго погонщика. Хочет летать вместе с Марой.

— Пойдем в трактир, — нежно сказала девушка. — Выпьем горячего вина. Нечего тебе туманом дышать, простудишься.

Внезапно лицо эдона Ференандо потемнело.

— Я все спросить хочу… Этот ваш капитан… как его… Дик Бенц, да? У тебя с ним ничего нет?

— У меня? — расхохоталась Мара. — У меня с ним шхуна, у меня с ним экипаж, у меня с ним лескаты.

— Смотри! Что мне по сердцу — ни с кем не делю! Кто тебя у меня вздумает отнять — отведает стали!

— Ой-ой, какой ты ревнивый…

Мара не закончила фразу. Ференандо подхватил ее на руки и понес, хохочущую и шутливо отбивающуюся, в туман, на свет жестяной рыбины, к веселым голосам гуляк.

* * *

Аквамарин тоскливо глядел вслед парочке.

В тумане возник желтый прямоугольник света. Громче зазвучали хмельные голоса.

Хлопнула дверь — и свет исчез, застольная песня вновь стала тише.

«Вот и все, — угрюмо подумал Аквамарин. — Вот и все…»

А что все-то? Вот превратится он в человека, зайдет в трактир, познакомится с красавицей. Даже если для этого придется надрать холку ее смазливому дружку. Джанни когда-то не плошал в кабацких драках…

Нет. Не получится. Рано или поздно придется рассказать девушке про жаберные крышки, что прячутся под длинными волосами. Про два своих обличья. Про Семибашенный замок, который как сделал его, Джанни, рабом, так до сих пор и не отпускает.

Из горла морской твари, не приспособленного для смеха, вырвался хриплый горький клекот.

Перед глазами стояло жарко-смуглое лицо, озаренное улыбкой.

Она не иллийка. Джанни ошибался лишь до того мгновения, как девушка заговорила. Гортанный, с придыханием, выговор никак не походил на певучую иллийскую речь. Конечно, спандийка. И дружок ее — спандиец.

— Вот пусть и поют друг другу «Парня с навахой», — с неожиданной злобой сказал Аквамарин вслух.

Ему расхотелось менять облик, ходить по городу, искать оружейника. Потянуло в воду, где неуклюжее, покрытое чешуей тело обретет гибкость и подвижность.

Морское чудище, высоко поднимая ноги-ласты, зашлепало к краю причала.

Аквамарин собрался соскользнуть в море — но замер, обожженный воспоминанием.

Как же он сразу-то не заметил… загляделся на красотку — и пропустил мимо ушей слова спандийца:

«Твой капитан… как его… Дик Бенц…»

Бенц!

Разве не это имя звучало в пророчестве черной стервы Агат? Разве не это слово с рычанием вырывалось из глотки Рубина? Разве не из-за него встревожился проклятый Алмаз?

А он, Аквамарин, похоже, разузнал, что это за Бенц такой…

И что теперь делать?

Рассказать все Алмазу? Может, тот на радостях дозволит чаще брать детишек в море?

Эх, если бы за этого самого Бенца можно было выменять хоть одного из друзей Аквамарина! Навсегда забрать из клетки Мориса, Уну, Гедду или Ашу! Тут уж и раздумывать бы нечего!

Но проклятый мясник не согласится. Он слишком гордится своей кровавой работой. Слишком дорожит теми, кто выжил под его скальпелем.

А раз так — надо подумать, выдавать ли магам капитана. Ведь гнев Ожерелья хлестнет по всей команде судна, заденет и прекрасную спандийку.

Так что, может, пусть он живет до следующего неладного случая, этот самый Бенц?

VII. Обретение чуда

1

Обители забытые, пустые –

Моя душа жила когда-то в них.

Люблю, люблю вас, келии простые,

Дворы в стенах тяжелых и нагих,

Валы и рвы, от плесени седые,

Под башнями кустарники густые

И глыбы скользких пепельных камней.

И. Бунин

Жрец Клодиус Добронравный со сторожевой башни обозревал свои владения — и душа его радовалась.

Казалось, для обители вернулись прежние времена, когда на Хэдданское предгорье еще не было наложено проклятье. Времена потока паломников в дубовые могучие врата, времена щедрых даров святилищу, времена многодневных празднеств в честь Антары Кормилицы.

Тогда обитель населяли одиннадцать семейств. Люди Антары свершали ритуалы да поддерживали порядок в обители. А в поле и на огородах работали постоянно сменяющиеся паломники. Чем еще и восславить богов, как не трудами рук своих! Антаре, как известно, особенно угоден мирный труд на полях. Это вам не Черная Медведица, проклятая людоедка…

Жрец вскинул голову, бросил острый взгляд на заснеженные верхушки елей — там, за храмовым полем.

Богиня-вражина, лютая зверюга, никуда не делась. Затаилась там, где издревле правила: в глухой чащобе. Когда Клодиус был младшим жрецом и не получил еще второе имя Добронравный, он ходил в поле вместе с пахарями — охранять людей Антары от нападения. С тех пор кое-что изменилось, конечно. Ночи больше не вспыхивают светом факелов, не взрываются воплями нападающих. Истинная вера одержала победу даже в захолустном Шварцвельде. Дикари закаялись воевать открыто. Но еще норовят напасть исподтишка.

И по-прежнему необходим мощный частокол. Необходимы сторожевые башни…

При мысли о башнях Клодиус вспомнил, зачем он сюда пришел.

— Ты прав, — сказал он младшему жрецу Аугустусу, который почтительно стоял в стороне, не смея прервать размышления главы обители. — Перила прогнили, а ступени… по ним просто опасно подниматься!

— Тебе не стоило самому восходить на башню, мудрый…

— Я должен знать, серьезны ли повреждения и подождет ли починка до отбытия знатной гостьи. Старый Фомас в состоянии работать?

— Нет, мудрый. Спину разломило, не встает с постели.

Глава обители недовольно хмыкнул. Под его рукой осталось всего шесть семей. А ведь именно сейчас нельзя уронить добрую славу обители.

Взор Клодиуса скользнул на гостевой двор, который сверху был похож на развороченный муравейник.

Младший жрец Аугустус проследил взгляд главы обители.

— Может быть, среди приезжих есть плотник… — Еще не закончив фразу, юноша понял, что брякнул глупость.

— Да, плотник, — мягко и ядовито отозвался Клодиус. — А также кузнец, шорник и бондарь. Им самое место в свите эрлеты.

Младший жрец виновато потупился.

А мысли Клодиуса уже устремились к знатной гостье.

То, что она скромно назвалась эрлетой Кларой… ну, это ее право. Паломники не обязаны называть жрецам свои настоящие имена, богиня и так знает всех.

Но эту паломницу знает не только богиня…

Кто первым шепнул ее имя, пустив его тихо порхать по обители?

Ему, Клодиусу, открыл тайну Хуберт, второй возжигатель храмового огня. В юности Хуберт был художником, причем не из последних. Ему даже хотели доверить создание портрета двенадцатилетней принцессы Эннии. Но почетный и выгодный заказ перехватил другой художник. Это был один из ударов судьбы, что посыпались на Хуберта и в итоге привели его в обитель.

А теперь наметанный глаз художника признал гостью. Хуберт уверяет, что она мало изменилась с двенадцати лет. В то время она обещала стать красавицей, а сейчас это обещание выполнила.

Зачем приехала — догадаться можно. Если альбинскую принцессу везут по храмам и обителям, стало быть, дело к свадьбе. А раз для паломничества избрана уважаемая, но почти забытая паломниками обитель в далеком глухом Шварцвельде — значит, про свадьбу не собираются трубить на каждом углу. Не надо быть тонким знатоком альбинских государственных дел, чтобы решить эту простенькую задачку. Принцесса Энния готовится объявить себя законной наследницей престола, но не хочет, чтобы братья узнали об этом раньше времени.

Впрочем, что за дело Шварцвельду до Альбина? А богиня Антара и вовсе выше человеческих помыслов и затей. Его, Клодиуса, дело — разместить гостью со свитой поудобнее.

Ее приезд — большая радость. Сейчас паломничество хранится в тайне, но со временем оно прогремит на весь мир. Может быть, оно послужит возрождению обители Антары Лесной…

— Проследи, чтобы барышню устроили в лучшей комнате гостевого дома. В той, где недавно сложили камин. Высели оттуда Альбертиса Книжника.

— Он уже перебрался в домик возле кузницы. Со всеми своими рукописями.

Оба жреца усмехнулись.

Когда обитель полна паломников, всем едва хватает крыши над головой. Но если гостей нет — почему бы не занять в каменном гостевом доме самые уютные комнаты? А если появляются знатные гости, хозяевам вновь приходится устраиваться поскромнее.

— Не забудь, что сумасшедшая девочка должна жить подальше от знатной гостьи, — напомнил Клодиус. — Незачем тревожить приезжих, да и бедняжке спокойнее будет.

Младший жрец молча поклонился.

Клодиус почувствовал: что-то больно царапнуло душу.

Правильно ли он поступил, когда поверил… согласился поверить тому иллийцу?

Конечно, рассказ о девушке, потерявшей рассудок, прозвучал убедительно. И деньги ее родич предложил немалые — за то, чтобы несчастное дитя пожило полгода в обители под присмотром пожилой родственницы.

Но смущало что-то волчье в глазах иллийца. И приводил в смятение пронзительный голос девушки, молящей о защите. Конечно, она несла какой-то вздор о побеге из дома и летучих кораблях…

Нет, все же Клодиус избрал верное решение. Полгода жизни в обители, несомненно, пойдут девочке на пользу. А на деньги, полученные от иллийца, можно прикупить зерна. Запасов в обители маловато…

Аугустус, догадываясь о нелегких раздумьях главы обители, сказал:

— Завтра моление четырем стихиям. Будет ли дозволено безумной девушке войти в храм? Или прислать жрицу, чтобы помолилась вместе с бедняжкой в ее комнате?

— Нет. Девушка приехала сюда, чтобы Антара ее излечила. А мы не допустим ее в храм?

— Но там же будет знатная паломница! А если больная в ее присутствии поднимет шум?

Клодиус на миг задумался.

— Передай иллийцам, чтобы они стояли ближе к выходу. Все вместе. Если их подопечная поведет себя недостойно — пусть сразу ее уведут… А теперь о трудах в честь богини. Со слугами понятно, а вот дамы… Сколько с госпожой служанок?

— Только одна. И служанка уже сказала, что они с госпожой вышьют для храма небольшое покрывало на верхнюю ступень алтаря. Все необходимое у них с собой.

— Это хорошо, но нужна и прилюдная работа. Перед вечерним служением дашь дамам по венику, пусть крыльцо перед храмом обметут. А вельможи с ночным караулом походят.

Аугустус вновь поклонился. На этот раз он прятал довольный взгляд.

Конечно, он всегда был приветлив к паломникам, как и предписывал устав обители. И все же ему, крестьянскому сыну, доставляло удовольствие посылать на работу богатых и знатных господ.

— Да, — вспомнил он, — там пришла еще небольшая компания…

— Пусть ими займется Йуханна.

* * *

Обычно люди Антары с интересом встречали каждого паломника и с удовольствием сплетничали о нем. Но суета, вскипевшая вокруг альбинской госпожи и ее свиты, заняла все силы и время служителей.

А потому четверо путников, три человека и илв, вошедшие в главные ворота, не привлекли особого внимания. Многие даже приняли их за спутников эрлеты.

Но не старая Йуханна, которой пришлось беседовать с новыми гостями.

* * *

— Плотник? — радостно охнула женщина. — Ну, богиня привела! На южной сторожевой башне подгнили ступени. И перила наверху, на смотровой площадке. Вот только не знаю, может ли илв служить Антаре.

— А у вас никогда не было паломников-илвов? — поинтересовался Бенц.

— Приходили иногда со своими хозяевами. Но не помню, чтобы кто-то из них служил богине трудами… Пусть отдохнет с дороги, а завтра вместе с этим здоровяком, — кивнула Йуханна на боцмана, — займется сторожевой башней. И другая работа плотнику найдется. Мой-то Фомас давно мается, работать не может. Ломота у него в спине.

В голосе женщины прозвучали мягкие, нежные нотки.

Маркус Тамиш, до сих пор стоявший молча, вмешался в разговор:

— Добрая женщина, дозволь спросить, не сочти за обиду… Ты здесь родилась или со стороны замуж взята?

Йуханна растерялась. До сих пор ни один паломник не интересовался ее скромной персоной.

— Я… нет, я сюда паломницей пришла. — Старуха справилась с замешательством и продолжила спокойно: — Я и в молодости красавицей не была, вот и пришла просить Антару о женихе. Богиня меня услышала. Фомас меня приметил и замуж позвал.

— Это тебе от богини отличье вышло, — с уважением кивнул Отец. — Не каждую девицу Антара почитай что за руку к мужу ведет.

— Выходит, так… — Йуханна спохватилась, что забыла о деле. — А ты, добрый человек, каким ремеслам обучен?

Бенц, с интересом слушавший эту беседу, вскинул бровь, когда Маркус Тамиш, мастер на все руки, сказал смиренно:

— Да какое мое ремесло? Только лескатам приказы отдавать. Сил уже нет, уменья сроду не было. Уж не обидь старика, добрая женщина, пристрой куда потеплее, где работа полегче. Антаре всякий труд угоден.

Йуханна с сочувствием взглянула на учтивого, приветливого паломника.

— Это верно, богине всякий труд по сердцу. Пойдешь, добрый человек, подручным к повару. На кухне тепло, найдут тебе работу по силам, да и кусок повкуснее перепадет.

Погонщик низко поклонился:

— Это меня сейчас сама Антара пожалела!

Йуханна обернулась к Бенцу:

— А ты, господин, что умеешь, кроме своего небоходного дела?

— Красиво и грамотно пишу.

— Умение немалое, — кивнула Йуханна. — Но сейчас оно ни к чему. С писаниной справляется Альбертис Книжник, о подручном он не просил. Высоты боишься?

— Я-а? — возмущенно просипел Бенц, у которого от такого вопроса даже голос пропал.

— Тогда лопату в руки — и с крыш снег сбрасывать!

* * *

— Удачно пристроились, — подвел итог Отец.

— Ты-то удачно, — съязвил Дик. — В тепле и при сытном куске.

Погонщик не поддержал его шутку.

— На кухню все сплетни сходятся. Конечно, говорить будут больше про ораву, что нагрянула одновременно с нами. Но, думаю, и про нашу девочку что-нибудь расскажут… А ты, капитан, тоже ее ищи. Тебе с лопатой по всей обители расхаживать можно. Повезло.

— Нам с Филином повезло меньше, — ухмыльнулся боцман. — Знай таскай бревна да пили доски.

— А вы присматривайтесь, каким путем из обители удрать можно. Хорошо бы, конечно, уйти через главные ворота и не озираться, есть ли за нами погоня. Но вряд ли так получится.

— Через главные ворота? — прищурился Дик. — Стало быть, Отец, ты, как и я, подумывал открыто, перед главой обители, обвинить Каракелли в том, что они украли Литу?

— Это было бы самым правильным. Но неверным.

— Как это — «правильным, но неверным»?

— Закон на нашей стороне. Но закон здесь представляет глава обители. Ему дано право суда. Если Каракелли собираются продержать пленницу здесь полгода… ну, наверняка ведь потрясли кошельком! А Лита, конечно, кричит о беззаконии…

— На постоялом дворе кричала, — напомнил боцман. — А эти гады сказали хозяевам, что Лита чокнутая.

— Должно быть, и здесь так наврали, — печально кивнул Отец. — И глава обители то ли вправду им поверил, то ли делает вид, что верит. Так что на закон нам, небоходы, надеяться нечего… А сейчас пойдем в трапезную, поужинаем — да на вечернее моление. И глядите в оба: нет ли в храме нашей Литы?

— Не закричала бы, если нас увидит, — озабоченно промолвил Хаанс. — Не выдала бы нас ненароком…

2

А если мы встретимся в церкви — смотри:

С подругой моей, не со мной говори.

Украдкой мне ласковый взгляд подари,

А больше — смотри! — на меня не смотри,

А больше совсем на меня не смотри!

Р. Бернс

— На молении встанешь рядом со мной. Держись скромно, гляди только на жреца, а лучше — в пол. И упаси тебя твоя богиня-хранительница вымолвить хоть словечко! Если кто-нибудь задаст тебе вопрос, на него отвечу я. Поняла?

— Да, сеора Модеста, — покорно отозвалась Лита.

— Не называй меня сеорой, ведь мы почти родственницы, — сказала Модеста диль Каракелли и улыбнулась. Должно быть, ей самой эта улыбка казалась добродушной.

Лита промолчала.

Нет, она не считала «почти родственницей» эту невысокую, широкоплечую особу с характером сторожевой собаки.

Тюремщица! Надсмотрщица!

Вроде и не сказала за всю поездку грубого слова — а в глазах стынет жестокая непреклонность.

В первые дни после пленения, когда прошло действие дурманящего снадобья, Лита пыталась умолить, разжалобить сеору Модесту. С таким же успехом она могла бы лить слезы перед железным капканом.

Но сейчас Лита приняла условия, которые диктовала ей эта ужасная баба. Для нее слишком важно было попасть в храм на молебен.

Антара — мать всего живого. Пусть услышит молитву Литы, пусть заступится!

А люди Антары и паломники пусть увидят в храме тихую, скромную девушку, которая не выкрикивает неистовых речей, не совершает безумных поступков и вообще ничем не походит на сумасшедшую.

* * *

— …И первым вспомним мы того, кто сотворил небо и землю, воду и огонь, кто дал жизнь Старшим богам. Эн Изначальный, создатель всего сущего, научил Старших богов чуду творения — и отстранился, передал им землю со всей ее красой. Старшие боги продолжили труд создателя: покрыли землю зеленью, заселили моря рыбой, сушу — животными, небо — птицами. Высшим актом их великой работы было создание человека — этот труд взяла на себя Антара. Сам же Эн Изначальный не вмешивается более в дела земные, лишь наблюдает за ними неотрывно и пристально…

Клодиус не старался говорить громко. Он знал, что каждое его слово дойдет до ушей тех, кто собрался в храме. Мудрые строители позаботились о том, чтобы жрец, стоящий на возвышении в глубине просторного полукруглого помещения, был виден и слышен каждому, кто ему внимает.

— Каждый злой, несправедливый поступок опасен не только для души того, кто его совершил. Он опасен для всех нас. Если когда-нибудь на земле зло превзойдет добро, если жестокости, подлости и лжи станет больше, чем доброты, милосердия и правды, — Эн Изначальный разочаруется в своем творении и уничтожит его. Весь мир, со всеми живыми тварями, сомнет он в ком, как сминает гончар неудавшийся кувшин. Возможно, потом он вылепит нечто иное — но нам об этом уже не узнать…

Лита стояла, опустив глаза в пол.

В детстве, услышав о грядущем гневе Эна Творца, малышка перепугалась так, что уснула в слезах. Ведь это ужасно! Кто-то потехи ради швырнет камнем в собаку — и это окажется той крупицей, что заставит зло перевесить добро в глазах Эна Изначального!

Как же могут Каракелли стоять и слушать слова жреца? Почему так спокойно сопит у нее над ухом сеора Модеста? Почему не бросится в ужасе вон из храма? Похитить человека… везти девушку к злобному уроду… Как же они не боятся гибели мира?!

Тем временем жрец продолжал:

— Возблагодарив творца, мы вспомним о высших его творениях, о бессмертных продолжателях его дела — о Старших богах. В этом храме хозяйка — Антара Кормилица. Поэтому сначала мы скажем не о ней: гостям — честь и место. Помянем в молитве Фламмара Жаркого, владыку огня. Грозен бывает Фламмар, когда обрушивается молнией с небес или встает стеной пожара. Но он же бывает ласков и заботлив, когда в зимний холод согревает дом и позволяет приготовить пищу на очаге…

Лита впервые с той минуты, как вошла в храм, позволила себе поднять глаза. Сеора Модеста не заметила мелкого непослушания.

Будь Лита здесь гостьей, а не пленницей, она бы с удовольствием рассмотрела и колонны в виде туго связанных снопов, и светильники — медные гроздья винограда, и настенную роспись, где Антара изображена в образе крестьянки могучего сложения — на уборке зерна, на покосе, на сборе фруктов…

Но сейчас девушка видела только людей, внимающих словам жреца.

Лита знала, что в обитель приехала знатная дама со свитой. Сеора Модеста и Зиберто диль Каракелли совещались: не нарушит ли это их планы?

— Нельзя не вознести хвалу и Вильди Изменчивому, — вел свою речь жрец. — Он поит землю и все живое на ней, он несет в ладонях корабли. Так пусть же не гневается на нас, не карает наводнениями, не разбивает о скалы суда…

А Лита осторожно искала взглядом знатную гостью. Вдруг та сможет вмешаться, помочь, защитить?

Вертеть головой было опасно. Но все же Лите удалось разглядеть двух женщин, стоящих перед самым возвышением, на глазах у жреца.

Обе, насколько видно в полумраке, молоды и красивы. На одной платье серо-стального цвета, светло-русые волосы уложены в высокую прическу. Золотистые волосы второй рассыпаны по красному платью, украшенному богатой вышивкой. Пожалуй, она есть госпожа. Вот как нарядно одета!

Тут русоволосая достала из рукава платочек и промокнула лицо под глазами — то ли прослезилась от слов жреца, то ли ей попросту было жарко. Стала убирать платок в рукав — и уронила его на пол. Женщина в красном платье тут же присела, подняла платок, подала его русоволосой…

Жрец продолжал:

— Эссея Легкокрылая, властительница воздуха — да не обрушит она на нас ураганы! Пусть подвластные ей ветры вертят крылья мельниц и подгоняют летучие корабли!

От слов «летучие корабли» у Литы заныло сердце.

Может, прямо сейчас кинуться в ноги госпоже и попросить о помощи? Другого случая может не представиться…

Нет. Нельзя. Литу выдают за сумасшедшую. И если она устроит в храме переполох и сорвет молебен, ей не удастся убедить ни даму, ни жреца в том, что она здорова.

— Восхвалив гостей, поведем речь о хозяйке храма. Антара Кормилица, Антара Надежная, наша общая праматерь. Именно Антара некогда сотворила первых людей…

— Не верти головой, — раздраженно шепнула Лите сеора Модеста, и девушка вновь опустила глаза в каменный пол.

Жрец говорил о щедрости богини, о ее материнской доброте — и о том, как страшен бывает гнев Антары, когда грехи человеческие все же превышают меру ее терпения. Ужасны землетрясения, ужасны неурожайные годы, когда земля перестает кормить своих непокорных, злых детей.

Лита приподняла лицо. Пусть потом сеора Модеста говорит и делает что хочет! Лита обязана осмотреть тех, кто собрался в храме. Может быть, другого случая не будет. Кто из этих людей согласится помочь незнакомой девушке? Кто поверит ее странной истории? Кому послать весточку?

— Четверка Старших богов сотворила себе помощников — Младших богов. Людям не дано знать поименно их всех, но есть имена, что открыты для нас. Поэтому каждая человеческая душа не одинока в этом мире. У каждого из нас есть собственный покровитель. Когда ребенок сочтет, что он вырос, он избирает себе бога-защитника. Этот выбор никто не может сделать за него — ни родители, ни старшие братья и сестры. Несчастен тот, кто, прожив много лет под сенью избранного им Младшего бога, вдруг резко меняет свою судьбу и избирает другую стезю, на которой прежний защитник помогает уже не так, как прежде. Несчастен — но не обречен. Боги добры, и человек может, отблагодарив прежнего покровителя достойной жертвой в храме, призвать к себе другого Младшего бога. Это тяжкое решение, ибо душа сроднилась с прежним богом…

Лита старалась, не поворачивая головы, разглядеть спутников знатной дамы. Неужели при ней лишь одна служанка? Женщину проще попросить о помощи. Но рядом с госпожой только эта золотоволосая, а у нее злое лицо.

— Мою жизнь с тринадцати лет осеняет имя Ордина, следящего за порядком во всех делах человеческих. — Голос жреца стал глубоким, нежным. — Ордин Управитель взял мою жизнь в строгие, но бережные ладони и провел меня честным, достойным путем от младшего жреца до главы обители. Уверен, что и каждому из вас есть за что вспомнить добром своего хранителя. Давайте же закроем глаза и вспомним своих богов. Не будем сейчас ничего у них просить. Просто поблагодарим их, как я благодарю Ордина.

Лита закрыла глаза.

«Виарита, плетельщица дорог! Ты была добра к несмышленой девчонке, впервые покинувшей дом. Ты привела меня на борт летучего корабля. Ты подарила мне жизнь-дорогу. Не отбирай же свой подарок, Виарита… Нет-нет, я не прошу, ничего не прошу, я благодарю тебя за все, что ты для меня сделала…»

Над самым ухом сопела сеора Модеста. Конечно, благодарила Лаину Ласковую. Лита видела: на подкладке ее меховой куртки вышито имя богини домашнего очага.

Лите стало противно. Она повернула голову как можно дальше, чтобы уберечь его от тяжелого дыхания Модесты, и открыла глаза.

Мгновение, не больше, она глядела в сторону входа. А затем поспешно опустила взгляд, склонила голосу, замерла. Даже затаила дыхание.

Нет, ей не померещилось! Ничего ей не померещилось! Там, почти у двери, возвышался над молящимися боцман Хаанс, замечательный джермийский великан. Он не смотрел на Литу, он не сводил глаз с жреца, но ошибки быть не могло. Это был он, он, Рябой Медведь!

Остро, невыносимо хотелось поднять глаза. Но Лита сдерживалась. Раз команда ее нашла, раз леташи готовы прийти на помощь своей невезучей сестренке… не хватало только их выдать ненароком!

Кровь шумела в ушах. Голос жреца, до этого ясный и выразительный, превратился в неразборчивое бормотание. Долго ли продолжался молебен — девушка не знала. Наконец сеора Модеста тронула ее локоть:

— Бледная ты какая… душно, да? Ничего, сейчас вернемся в дом — полежишь, отдохнешь… Не заболей!

«Я вам здоровая нужна, да? — подумала Лита. — Чтобы вашему Фрэнцио детишек рожать? Не дождетесь!»

— Пойдем, пойдем, пора делать пожертвования, — потащила ее за собой сеора Модеста. Лита подчинилась, не ощущая под ногами каменных плит.

Паломники чинным ручейком шли к большой каменной чаше, бросали в нее монетки и направлялись к выходу. Первой жертвовала знатная дама, следом — ее свита.

— Вот, возьми, положи в чашу, — громко шепнула сеора Модеста, протягивая Лите монетку.

Пленница представила себе, как это выглядит со стороны: заботливая родственница опекает сумасшедшую девчонку, следит, чтобы та свершила обряд как полагается.

Из-за этой мысли девушка на миг замешкалась, и ее опередил невысокий старик в кожаной куртке. Бросил медяк, обернулся, учтиво кивнул: мол, проходите, дамы.

Лита не вздрогнула, не изменилась в лице. Раз Отец делает вид, что они не знакомы, — значит, так надо.

— Да бери же! — раздраженно зашипела Модеста, все еще держа монетку на короткопалой ладони.

Лита, не отвечая, вскинула руки к ушам.

Золотые серьги. Единственное украшение. Память о маме. Дорогая, памятная вещь, с которой Лита не рассталась даже в трудные дни.

Сейчас она вынула серьги из ушей быстрым, легким движением. И бросила их в каменную чашу.

Сеора Модеста ахнула.

Пусть ахает.

И пусть все вокруг сочтут поступок Литы безумным. Чем же еще, как не самой дорогой вещью, отблагодарить Антару за свершившееся чудо?

* * *

— Это была она! — взволнованно повторял Дик. — Та самая эрлета! Я ее сразу узнал!

— И таращился на нее, как кот на сметану, — негромко добавил Отец.

Хаанс хмыкнул. Погонщик, да еще пожилой, мог позволить себе так разговаривать с капитаном, если оба не в рейсе. А вот боцману такие беседы были не по чину. Иначе он нашел бы что сказать этому мальчишке.

— Стоит такая… в жемчужном платье… — страдал Дик. — А меня не заметила, даже головку не повернула!

— Лита тоже виду не подала, а ведь заметила, — строго сказал Отец.

— Что?.. А, Лита, да…

— Э-эй, капитан, ты хоть помнишь, зачем мы сюда притащились?

— Зачем?.. Это… Литу выручать.

— Ну, хвала богам! Я уже думал, что придется напомнить… Так, сейчас время позднее, идем спать. Очень удачно, что нас поселили в один домик. С утра расходимся на работу. Филин с боцманом идут плотничать, а заодно смотрят, в какую сторону безопаснее удирать. Та добрая женщина, Йуханна, говорила про сторожевую башню? Вот и славно. Поглядите, сколько выходов есть за частокол, можно ли перелезть через ограду… ну, на месте разберетесь. Я на кухне слушаю сплетни и прикидываю, где спереть снаряжение.

— Снаряжение? — не понял боцман.

— Ну, мы же Литу ночью красть будем, почитай что с постели, в одном платьице. Понадобятся валенки, лыжи и тулуп. А капитан, ежели его милости угодно, когда пойдет сметать с крыш снег, разведает, где Литу держат.

— Да, конечно, — закивал Дик. — Разведаю… Нет, но как мы с эрлетой здесь встретились! Судьба свела!

* * *

— Надо же, как вас судьба свела! — изумленно ахнула Беатриса.

— Не судьба, — строго поправила ее принцесса. — Мой перстень с алмазом. Я же говорила, что талисман приведет его ко мне… Ах, как он смотрел на меня в храме! Глаз не сводил! Жреца не слышал!

Беатриса про себя подивилась: когда Энния успела все это разглядеть? Сама-то стояла скромницей, чинно слушала жреца. Кому это знать, как не фрейлине? Ей-то приходилось краем глаза следить за госпожой: вдруг той что-то понадобится?

Но вслух Беатриса восхитилась:

— Какая могущественная магия!

— Этот человек — моя судьба, — медленно произнесла Энния. — Он станет опорой моему трону. Если бы не дурак губернатор, Бенц уже ступил бы на сверкающую лестницу славы.

И добавила просто, словно приказала подать к ужину стакан молока:

— Этой ночью ты приведешь его сюда, Беатриса.

— Но, госпожа моя…

— Ты не расслышала приказ? — вздернула бровку принцесса.

— Как будет угодно моей госпоже, — тут же поклонилась фрейлина, которая знала, как надо обращаться с королевской дочерью. — Я приведу сюда капитана, хотя именно сегодня это опасно: свита еще не устроилась, все разбирают вещи, не зная толком, кого куда разместят и кто будет стоять у дверей опочивальни.

Дурой Энния не была. Умела пересматривать свои решения.

— Приведешь капитана завтра вечером. А сейчас принеси горячей воды и помоги мне умыться.

3

На волоске судьба твоя,

Враги полны отваги,

Но, слава богу, есть друзья,

Но, слава богу, есть друзья,

И, слава богу, у друзей есть шпаги.

Ю. Ряшенцев

Какой великолепный, солнечный, сверкающий выдался день!

Дик, насвистывая, сбрасывал снег с храмовой крыши. Внизу вокруг храма суетилась мелкая ребятня. Малыши звонко и весело предупреждали идущих мимо взрослых, чтоб те не угодили под летящие с крыши снежные комья.

Дик умиленно поглядывал вниз: неплохое детство у ребятишек! В храмовой общине царят добрые нравы: мужья не бьют жен, старшие не обижают малышей, никто не отлынивает от работы. Община — не деревня, здесь кто угодно не поселится. Дик знал из рассказов деда: в храмовых обителях каждый человек на виду. Если кто-то сварлив, вздорен, распускает сплетни или изменяет супруге, рано или поздно ему скажут: «Ты не угоден божеству, ступай прочь…»

Взгляд Бенца скользнул к горизонту — туда, где чернел частокол вековых елей. Молодой капитан нахмурился, вспомнив жуткое приключение на постоялом дворе.

Да, храмовые обители — места покоя и мирного труда. Но именно эта обитель живет, словно в осаде, защищаясь от недобитых остатков войска Черной Медведицы.

Бенц досадливо тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Нашел о чем вспоминать в святых стенах! В кои веки выпал случай послужить своим трудом Антаре Надежной! Небоходы вверяют свою жизнь Эссее и Вильди, но возвращаются-то на землю!

И Дик аккуратно чистил крышу — не забывая, впрочем, внимательно изучать территорию обители. Сверху все было чудесно видно.

Мысленно Бенц разделил территорию на две части: «каменную» и «деревянную».

«Каменная» была старше: храм, два гостевых дома и хозяйственные постройки. Когда-то их защищала стена из камня. И сейчас кое-где видны ее остатки, но в поздние, более спокойные времена стену разобрали для строительных нужд.

Обитель разрасталась. От храма, словно древесные годовые кольца, расходились бревенчатые дома — прочные, на каменных фундаментах (сюда, наверное, и пошел камень из бывшей стены). А защищал теперь обитель высокий частокол со сторожевыми башнями. Частокол был отсюда далеко — ограда укрывала от врага не только дома, но и порядочное пространство засыпанной снегом земли. Должно быть, огороды. Поля-то снаружи, за частоколом, а эти земли, что внутри, — на случай, если придется надолго сесть в осаду. Или если слуги Черной Медведицы уничтожат урожай на полях.

А вон тот дом — бревенчатый, двухэтажный — и есть клетка, где держат птичку с «Миранды». И он, Дик, туда непременно наведается. Там тоже надо крышу почистить.

* * *

— Эй, добрые люди! Мне на крышу влезть надо, снег сбросить. Я к стене лестницу приставлю, так вы уж не пугайтесь!

Дик не опасался, что Зиберто диль Каракелли его узнает. Легкий потрепанный тулуп, валенки, войлочная шляпа с отвислыми полями… Всю эту рухлядь Бенцу одолжила старая Йуханна — «чтоб справную одежку зря не трепать». И если сеор Зиберто, подбираясь к Лите, видел в лицо капитана «Миранды», вряд ли сейчас он об этом вспомнит при виде парня, без спросу вошедшего в дом и остановленного охранниками.

Но на всякий случай Дик перешел на простонародный говорок:

— А за руки меня нечего хватать, девок своих хватайте! Здесь, между прочим, не ваши дворцы-раздворцы. Здесь владения Антары, а она свар не любит.

Сеор Зиберто подал знак. Двое наемников неохотно выпустили Дика из лапищ и отступили в сторону.

— Ты, добрый человек, не шуми…

Обычное в обители обращение в устах Каракелли прозвучало как издевательство.

— Ты и так напугал наших дам, — продолжал иллиец. — Вломился, шуметь начал…

— Так ради Антары Кормилицы стараюсь!

— Лестницу мог бы и с другой стороны дома поставить. Там, где нет окон.

— Там земля неровная. А хоть бы и поставить лестницу без спроса да по крыше начать топать… я бы ваших дам еще хуже напугал!

Наверху визгливо скрипнула дверь. Дик обернулся на звук.

Дверь на лестницу была открыта. Опираясь на перила, вниз глядела коренастая плосколицая женщина. Должно быть, выглянула на шум. А за ее плечом…

Дик поспешно перевел взгляд на сеора Зиберто. Незачем пялиться на невысокую фигурку, что встала в дверном проеме.

— Ступай прочь, — приказал Каракелли. — Снег с крыши сбросят мои люди.

— Вот еще! — громко возмутился Дик. — Я тружусь по обету! Мне, может, завтра отсюда уходить, так надо успеть работу справить, какая велена! А вы будете исполнять, что жрецы прикажут, и нечего перехватывать у других труды во благо Антары!

Наверху снова завизжала дверь. Дик не обернулся. Конечно, та баба спохватилась и загоняет пленницу в комнату.

Но ведь Лита слышала эти слова! Слышала, да?..

А сеор Зиберто махнул рукой и приказал охранникам:

— Пусть этот… этот добрый человек сбросит снег с крыши. А вы за ним приглядите.

* * *

Двигаясь покорно, словно марионетка в руках кукольника, Лита дала сеоре Модесте увести себя в комнату. Пленнице все труднее было сохранять на лице маску тупого, безнадежного отчаяния.

Капитан сказал: «Мне, может, завтра отсюда уходить…» Значит, этой ночью или завтра утром братья-небоходы выручат из плена свою сестренку!

А уж она будет ждать этой минуты. И если понадобится шарахнуть сеору Модесту по голове — она, Лита, шарахнет! Вот этим кувшином с водой!

4

Но в оба гляди, пробираясь ко мне.

Найди ты лазейку в садовой стене,

Найди три ступеньки в саду при луне.

Иди, но как будто идешь не ко мне,

Иди, будто вовсе идешь не ко мне.

Р. Бернс

Просторная трапезная была почти пуста: небоходы собрались на обед, когда большинство паломников уже расходились по своим послеобеденным делам.

— Многие здесь не едят, — объяснил Отец, поставив перед друзьями миски с кашей и положив резную доску с ломтями ржаного хлеба. — Из свиты эрлеты только слуги лопали в трапезной, а для дам и вельмож еду доставляли прямо в покои. И Зиберто диль Каракелли прислал одного из подручных, тот забрал хлеб и кашу для своих. А я-то надеялся, что Лита сюда придет. Хоть бы предупредил ее насчет сегодняшней ночи.

— Я предупредил, — гордо сообщил Дик. Кратко рассказал о своем визите к Зиберто диль Каракелли и навалился на кашу.

— Уже лучше, — кивнул погонщик. — А я приглядел, где можно взять для девочки лыжи, валенки и тулуп. Только не забыть на место всего этого добра положить деньги.

— Положим, — кивнул капитан. — Не хватало нам красть у богини!

Бенц огляделся, словно ожидая, что Антара сейчас явится дерзким «паломникам».

Трапезная, кстати, выглядела не хуже иного храма. Каменная, просторная, с высоким потолком на крепких балках. Стены были покрыты росписью: груды яблок, горы орехов, лукошки с грибами, снопы пшеницы и прочие дары земные. Дик подумал, что обитель наверняка не платила художникам, те радовали Антару своими трудами.

Бенц с удовольствием вспомнил свою утреннюю работу.

«Надо вечером напроситься дрова пилить. Пусть не гневается богиня на нас, бродяг».

— А я поболтал с парнями, которые бродят по ночам караулом, — вступил в беседу боцман. — Ходят по двое, по трое. До полуночи будут делать обход приезжие дворяне — ну, им же надо послужить богине! Их будут ставить в паре с местными, которые знают каждый закоулок. А после полуночного колокола паломники уйдут дрыхнуть, караул будут нести только люди Антары.

— И что это нам даст? — призадумался Отец.

— Много даст! — ухмыльнулся боцман. — Выцепил я одного, самого болтливого. И принялся подначивать. Мол, на башнях стоят часовые — это понятно. А вот за каким-растаким демоном по обители ходят караулы? Каких душегубов опасаются, зачем зады морозят? Ой, не думаю, что богине угодна такая дурость! Ежели кто трусит, тот пускай вышагивает по холоду, а я бы не стал. Я бы пересидел ночь в тепле, а наутро жрецам доложил: мол, все тихо, Антара милостива… Этот дурень обиделся, что я его трусом почитаю. Возьми да ляпни: они, мол, так и делают! При паломниках, конечно, придется караул нести честь честью. А после сигнального колокола, как последний паломник спать уйдет, они заберутся в пустой дом, подальше от покоев главного жреца. Затопить печь нельзя, дым могут углядеть со сторожевых башен даже ночью. Но лучше сидеть в нетопленом доме, чем слоняться на ледяном ветру. Он так уже не раз делали — и ничего, обошлось.

— И он тебе это выболтал? — удивился Отец.

— Вот такой дурень, — развел руками боцман. — Я, конечно, восхитился его отвагой и смекалкой.

— Отлично, — заулыбался погонщик. — Уже проще.

— Значит, уходим после полуночного колокола, — решил капитан. — Меньше опасность поднять переполох.

— Ну, хорошо, — прикинул Хаанс. — Вытащим мы Литу из дома… Кстати, как вытащим-то, чтоб не шуметь?

— Это я беру на себя, — рассмеялся Отец. — Я побывал у здешнего целителя, пожаловался на бессонницу. Он мне отсыпал травок, чтоб заварить сонное зелье. А я запомнил, что за травки и где он их хранит. Словом, расстараюсь, чтоб после ужина и Каракелли, и его люди спали очень крепко.

— А потом? Когда мы Литу вытащим?

— Будем уходить к Толстухе… Хаанс, правильно я ту сторожевую башню назвал? — повернулся Бенц к боцману.

— Верно. Это та башня, которую мы с Филином чиним. Она к лесу выходит.

Тут впервые заговорил илв. До этого он сосредоточенно жевал хлеб и грыз орехи, которыми его побаловал Отец. Но при этих словах боцмана он поднял голову и сердито чирикнул:

— Чиним… Какая же это починка? Издевательство над деревом!

— Почему? — удивился боцман. — Ты же такие ладные ступеньки сделал!

— Это не починка! — упорствовал Филин. — У двух опорных столбов в середине гниль! Долго не простоят! Уже сейчас башню можно свалить с одного удара. Если точно знать, куда бить. Там не сплошь гниль, а вроде как жила идет.

— Погоди-ка, — заинтересовался Отец. — Говоришь, башню можно свалить одним ударом?

— Да. Если ударить в точное место. Столб обрушится, башня просядет и тоже упадет.

— Вот оно как… Слушай, Филин, пометь для меня это место, куда надо ударить, чтобы свалить башню.

— Я сделаю затес когтями, — согласился илв. Он не спросил погонщика, зачем это нужно. Людские дела так сложны и запутанны!

Тут заговорщикам пришлось прервать беседу, потому что в трапезную заявились несколько человек из свиты знатной гостьи. Они расселись за соседним столом и принялись весело обсуждать комнаты в гостевом доме и работу, которую каждому из них велено выполнять. Не села за стол лишь златовласая фрейлина (она была одета не так нарядно, как в храме: скромное коричневое платье). Девушка махнула рукой, подзывая подростка, на одежде которого был вышит знак Антары. Тот поспешил подойти к ней.

— Мы с госпожой обедаем в своей комнате.

— Я знаю, добрая девушка, — улыбнулся подросток. — Для вас обеих уже собирают корзинку с едой. Раз уж ты пришла, то не скажешь ли, что вы обе предпочтете: козье молоко или взвар из сушеных яблок и груш?

— Взвар. Если можно, добавьте туда немного меда.

— Конечно, можно. Не беспокойся, добрая девушка, мы все соберем и принесем.

Подросток взял из рук фрейлины корзинку и скрылся за кухонной дверью.

Девушка направилась к выходу. Проходя мимо стола, за которым обедали небоходы, она чуть задержалась, глазами показала Бенцу на дверь — и ушла.

Дик положил на край стола недоеденный ломоть хлеба и вышел за фрейлиной.

* * *

— Помните ли вы, сударь, Стрекозиные пруды?

— Да как же я могу их забыть? — жарко выдохнул Дик.

Фрейлина (Дик только что узнал, что ее зовут Беатриса) усмехнулась.

— Вас тоже не забыли. Спасенная эрлета хочет вас… увидеть.

Легкая пауза перед словом «увидеть» так взволновала молодого человека, что он мог только кивнуть.

— Это можно сделать только сегодня вечером, — продолжила девушка и огляделась.

Но ничто вокруг не могло встревожить фрейлину. Храмовая обитель жила своей спокойной жизнью. Мимо промчалась стайка малышей. Неспешно прошли две женщины с бадейками на коромыслах — должно быть, несли воду на кухню. Занятые беседой, они даже не бросили взгляда на двоих паломников, стоящих у входа в трапезную.

— Вечером, — повторила Беатриса. — Те из свиты, кому госпожа не доверяет, получат приказ нести патрульную службу. Я узнала — будут обходить обитель вдоль стен. Мы сможем проскочить к дому. У спальни стоит верный часовой. Я дам вам свой розовый плащ с капюшоном. Если кто-то из прислуги случайно увидит вас, то примет за меня.

Дик подумал про сапожищи, торчащие из-под розового дамского плащика. Но промолчал. И правда, кто в полутьме будет разглядывать…

— У меня есть часы, — продолжила девушка. — Я сверила их ход с часами на башенке над храмом, которые тут отбивают время. За полчаса до полуночи я прерву свидание и выведу вас из дома, пока не вернулись с обхода эти… доблестные стражи.

Не дожидаясь ответа, фрейлина повернулась и быстро пошла прочь.

А влюбленный Дик только сейчас вспомнил, что они с друзьями собираются похитить Литу.

* * *

— Ничего не скажешь, вовремя в госпоже любовь взыграла! — тяжело бухнул Хаанс.

Конечно, капитан рассказал небоходам о назначенном свидании. И теперь сидел несчастный, унылый.

Если говорить честно, Дик успел подзабыть приключение на Стрекозиных прудах — лязг шпаг и поцелуй за статуей Таргана Непреклонного. Но сейчас ему казалось, что он каждую минуту разлуки помнил гордую красавицу в сером платье.

На боцмана он хотел огрызнуться, но этому помешал подошедший к столу старик в добротной одежде со знаком Антары на груди. Старик сказал учтиво, но властно:

— Добрые люди, у нас не принято засиживаться за трапезой. Поели? Вот и ступайте, вас ждет служба богине. Она, богиня-то, не любит пустых разговоров. Она труд любит.

Гости спорить не стали. Поднялись, поблагодарили за еду, вышли из трапезной и остановились у двери — там же, где только что стояли Дик и фрейлина.

— А ведь на свидание-то идти придется, — вздохнул Отец.

Бенц и Хаанс изумленно на него уставились. Только илв с интересом следил за прыгающей по двору вороной. Он полагал, что люди сами разберутся в своих делах.

— Кто знает, что может натворить гордая женщина, если мужчина не придет к ней на свидание? — пояснил Отец свою мысль. — Хорошо еще, если только пошлет служанку разыскать нерадивого любовника. А нас может погубить малейший шум… Сейчас рано темнеет. Служанка обещала, что до полуночи она гостя выпроводит. Вот тогда ты, капитан, к нам и присоединишься.

Бенц кивнул. Его слегка задело, что погонщик распоряжается, будто он тут главный. Но они были не на борту «Миранды». Старик говорил дельные вещи, а главное — Дик обрадовался возможности и выручить Литу, и пойти на свидание к прекрасной эрлете.

— С Каракелли надо разобраться без шума, — продолжал Отец.

— Без шума? — разочарованно повторил за ним боцман. Поднес к лицу огромные ладони, сжал и разжал кулаки. — Это что же, и морды гадам не отполировать?

— Мы в обители Антары, — напомнил Отец. — Богиня не любит шума и буянства. — Постараемся убраться тихо. Тут перед обедом от Каракелли приходил парень за едой. Они в трапезную не ходят, едят у себя в доме, так мне и поручили собрать им две корзины. Главный повар предупредил: вина им не давать…

— А разве богине это не угодно? — удивился боцман. — Виноград — дар Антары!

— Да, но у охранников такие морды, что не принялись бы спьяну буянить! Так я им положил хлеб, кусок окорока, большой горшок горячей каши и второй горшок — с грушевым взваром. Вечером придут за ужином, собирать буду тоже я. Так я им вместо взвара дам горшок козьего молока.

— И что? — не понял Бенц.

А илв недоумевающее чирикнул:

— Лита не пьет козьего молока!

— Вот-вот, — кивнул Отец. — Девочка его на дух не переносит. Говорит — запах от него мерзкий. Можно и не гадать — она его и в рот не возьмет.

— А нам что с того? — не понял боцман.

— А я успел добежать до здешнего целителя. Пожаловался: мол, на старости лет бессонницей маюсь. Он мне отлил настойки болотняка. А как отвернулся — я горшочек с настойкой стянул. Авось до завтра не хватится.

— Снотворное? — догадался капитан. — Ты его хочешь — в молоко?

— Ну да. Его будут пить все, кроме Литы.

— А если — не все?

— Ну, тут уж как повезет…

* * *

Лита сидела на скамье, неотрывно глядя на стену напротив, то есть вела себя так же, как вчера и позавчера. Она оставила попытки смягчить сердце своей надзирательницы или передать весточку кому-нибудь, кто смог бы помочь. Например, главному жрецу.

Увы, сеора Модеста ради безумных планов рода Каракелли готова на что угодно, ее не тронут мольбы и слезы. А глава обители, которому Лита, улучив минутку, скороговоркой поведала о своей беде, назвал ее бедной девочкой и пообещал молиться Антаре, чтобы та внесла покой в юную душу, истерзанную безумием.

Отчаяние сковало Литу, словно льдом… до вчерашнего вечера. После молебна, после встречи с друзьями жизнь и надежда вернулись к девушке. И сейчас трудно было прятать в глазах торжество и веселую злость.

Подошла сеора Модеста с подносом, на котором была глиняная чашка с молоком и блюдо с ломтями хлеба. (Завтракали в обители сытно, но ужинали скромно.)

Лита покорно протянула руку к подносу, взяла чашку, поднесла к губам… И вдруг побледнела, передернулась, вернула чашку на поднос.

— Я не могу, оно же козье!

— Ну и что?

— Не могу, оно же пахнет! Меня от этого запаха мутит.

— Запах как запах. — Модеста диль Каракелли с подозрением взглянула на пленницу. — Ты не взялась опять за свои штучки? Вроде прекратила от еды отказываться!

Лита действительно пыталась голодать, но сообразила, что если подвернется случай для побега, ей понадобятся силы.

— Нет, конечно же, нет! — Лита схватила кусок хлеба. — Я так поужинаю, с водичкой! Я козье молоко с детства пить не могу!

Сеора Модеста немного подумала и приняла решение.

— Да, моя милая, тебе придется сегодня поужинать хлебом с водой. Не идти же на кухню на ночь глядя! Не тревожить же людей Антары из-за твоего каприза! Завтра с утра я поговорю с поварами, чтобы тебе дали, скажем, отвар из шиповника.

И добавила с ухмылкой, которую она сама считала дружелюбной:

— А я как раз люблю козье молоко. Выпью и твою порцию, не пропадать же добру!

5

Исполнен отвагой,

Окутан плащом,

С гитарой и шпагой

Я здесь под окном.

А. С. Пушкин

— Вот, сударь, извольте надеть мой плащ, — шепнула Беатриса. — Если кто-нибудь увидит, примет вас за меня.

В свете укрепленного на стене масляного светильника Бенц с сомнением оглядел розовый плащ с капюшоном. Капюшон был густо усеян бантиками и розочками.

— Ну, надену… и что?

— Наверх, по лестнице.

Дик взглянул вдоль полутемного коридора — туда, где чернел поворот на лестницу.

Этот гостевой дом был самым старым. Он был построен одновременно с храмом и сложен не из бревен, а из камня. Просторный, он вместил немалую свиту эрлеты Клары.

Бенц набросил плащ, отгоняя мысль о том, в каком нелепом виде он предстанет перед прекрасной возлюбленной.

Беатриса заботливо расправила капюшон, чтобы тот получше прикрыл лицо… и Дик, неожиданно для самого себя, притянул красотку к себе и крепко поцеловал.

Та жарко ответила на поцелуй, вырвалась и шепнула:

— Времени мало! Спешите наверх. Только у одной двери горит факел и стоит охранник, не ошибетесь. Охранник ничего не увидит, он отвернется… ой!

И девушка метнулась в неглубокую каменную нишу, где на полу были сложены какие-то тряпки. Прижалась к стене, замерла.

А в другом конце коридора возник некий тип в одной рубашке и штанах до колен. Похоже, собирался ложиться спать, но услышал что-то — и выглянул из своей комнаты. Очень вовремя, ничего не скажешь…

— Беатриса! — обрадовался этот субъект и неровной походкой направился к Бенцу.

«Пьян, — сообразил Дик, делая несколько шагов навстречу, чтобы тип не заметил девушку в нише. — Пьян, потому и в ночной дозор с остальными не пошел».

А нализавшийся дурак уже рядом.

— Беатриса, радость моя! Пошли ко мне в комнату! Пока эти идиоты бродят по морозу, устроишь мне что-нибудь небызав… небызыв… — И он попытался облапить Бенца.

— Незабываемое? — жарким шепотом отозвался Дик из-под капюшона. — С этим, сударь, вы попали как раз по адресу!

И врезал пьяному коленом между ног. Тот от боли сложился пополам, и Дик сверху вниз добавил ему локтем по голове.

Пьяный рухнул на пол — к сапогам Дика, торчащим из-под розового плаща.

Беатриса выскочила из ниши, встала на колени рядом с альбинцем, потрогала жилку на шее.

— Живой, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Спасибо, сударь. Этот наглец не дает мне прохода. Когда очнется… ну, если все забудет, то и ладно. А не забудет — скажу, что это я его стукнула. Он меня зауважает! Но спешите же, сударь!

Стычка с пьяным дурнем слегка встряхнула Бенца, но теперь он снова услышал гул крови в ушах и почувствовал себя подростком, идущим на первое в жизни свидание. Он не ответил Беатрисе, только коротко кивнул — и поспешил подняться по лестнице.

В коридоре второго яруса возле одной из дверей пылал факел в железной подставке. Молодой нарядный охранник, прислонившийся к стене возле двери, увидел Дика и поспешно отвернулся.

Дик не обратил на него внимания. Протянул руку к дверной ручке — и замер.

Накатила уверенность: там, за дверью — Стрекозиные пруды. Там летний вечер, там поет хор лягушек, там луна расстилает блестящую дорожку по воде и обливает серебряным потоком девушку в сером платье…

Дик решительно толкнул дверь, шагнул через порог и оказался в большой, жарко натопленной комнате. Шкуры на полу, кровать с балдахином, сундуки грудой, друг на друге… Все это парень увидел вскользь, боковым зрением. Его внимание приковала к себе молодая женщина в просторном домашнем платье, отделанном по вороту кружевом.

На одно ужасное мгновение показалось, что это не спасенная красавица из вечернего парка. Чужим показалось ее лицо с цепким, властным взглядом. Но тут же взгляд этот смягчился, по лицу скользнула очаровательная улыбка.

— Клара, любовь моя! — воскликнул Дик и, спохватившись, захлопнул дверь.

— Нет, — приветливо поправила его женщина. — Не зови меня так. Я — Энния.

И на молодого небохода обрушилось понимание: не просто Энния. Та самая. Альбинская принцесса.

Но эта невероятная новость не испугала молодого капитана. Наоборот, он почувствовал радостное возбуждение — как тогда, после поединка с убийцами. Дерзко улыбнувшись, он шагнул вперед, подхватил принцессу на руки и прильнул губами к ее губам.

6

Расчесть хотя бы азы карьеры

Монарх обязан уметь вслепую.

М. Щербаков

Двое лежали рядом на медвежьей шкуре, под балдахином. Энния (теперь уже навсегда Энния, не Клара!), взяв в тонкие белые ручки руку любовника, перебирала его загорелые смуглые пальцы.

— А где перстень, который я тебе подарила?

Дику не хотелось рассказывать о продаже перстня. Он ответил уклончиво:

— Ты ведь тоже в храмовой обители не обвешалась драгоценностями, верно?

— Это так, — согласилась Энния. — Но когда выйдешь из обители — носи перстень.

Дику не нравилась тема разговора, и он сменил ее простым способом — начал целовать возлюбленную. Только что все между ними произошло слишком быстро, Энния ласкала его поспешно, торопливо, и теперь крепкое тело Дика снова хотело любви.

Но принцесса решительно отстранилась от его ласк и села на кровати.

— Подожди. Это не последняя наша ночь, будет время и для наслаждений. А сейчас, пока не пришла Беатриса, надо поговорить.

Поговорить? О боги, о чем? Дик сейчас видел только стройные ноги Эннии, белеющие на медвежьей шкуре.

Но если у возлюбленной появилась такая прихоть…

Дик выпустил женщину из объятий и повернулся на бок.

— О чем ты хотела поговорить, дорогая?

— О нашем будущем. Ты именно тот человек, который мне нужен. Любовник, надежный человек, опора в моей опасной жизни. Разумеется, ты получишь дворянство и войдешь в «золотое крыло» — это для начала. В будущем я вижу тебя верховным адмиралом. Будешь командовать небоходным флотом Альбина.

Бенц заулыбался. Нарисованная принцессой картина ему определенно нравилась. Правда, гораздо меньше нравился голос Эннии. Он стал холодным, сухим. Словно не эта женщина только что возле шеи, возле ключицы Дика лепетала что-то нежное, бессвязное.

— Разумеется, придворные попытаются тебя сожрать. Я помню, как они съели двух отцовских фавориток.

— Подавятся, — небрежно бросил Дик. Любовное возбуждение еще не отхлынуло, парень смутно представлял, о чем говорит любовница, но хотелось в ее глазах выглядеть лихим удальцом.

— Хорошо бы, — кивнула Энния. — Мой старший брат Элрик нам не опасен. Так, кукла у подножия престола. Хилый, болезненный… Я буду молиться за его здоровье. Если он умрет слишком рано, наследником престола объявят Джордана — вот у этого волчьи зубы! Если дашь ему вцепиться хоть в краешек власти, потом не отберешь. А я еще не готова к открытой борьбе за трон. Не успела выйти замуж.

Дика словно ледяной водой окатили. Он рывком сел на кровати.

— Замуж?!

— Ну да. Я же совершаю предсвадебное путешествие по пяти святыням.

— И какая-то сволочь ляжет в твою кровать?

Энния приподняла брови, глянула на любовника с веселым недоумением, как на малыша, который ляпнул глупость.

— Тебе придется многому учиться, милый. И со многим мириться. Но в этом случае я могу тебя успокоить. Когда мы с графом Данкерном обсуждали список кандидатов в принцы-консорты, я остановилась на Джиакомо, третьем сыне короля Анзельмо. Потому что граф Данкерн сообщил: принц любит не женщин, а мужчин. Значит, не будет докучать мне в постели. А о наследнике я и без него позабочусь. Поможешь, милый?

И принцесса лукаво взглянула на Дика.

Но с того окончательно слетел любовный азарт.

— Принц Джиакомо? — возопил Бенц. — Я же из-за него угодил в государственные преступники!

— Как это? — заинтересовалась Энния.

Дик рассказал о вручении дипломов небоходной академии, празднике, приставании принца, ударе в царственную челюсть и полете его высочества с балкона в розарий.

Принцесса усмехнулась, но тут же посерьезнела:

— Диплом, да… он у тебя на чужое имя, так? Конечно, я справлюсь и не с такими препятствиями, но… Дорогой, ты действительно уязвим для придворной своры. Тебе нужна сильная родня, тебя надо женить, вот только на ком бы?..

— Женить?!

— Ну да… О! Знаю! Беатриса! Та девушка, что привела тебя сюда! Она предана мне и знатна. А главное, у нее много родственников при дворе. Если через Беатрису они породнятся с фаворитом — всегда будут готовы встать на его защиту!

Принцесса взглянула на ошарашенного любовника и покачала головой:

— Вижу, милый, тебе еще предстоит привыкнуть к мысли, что твое будущее — в моих надежных руках… Ладно, еще наговоримся, а сейчас ложись и отдохни. Беатриса разбудит тебя, когда придет время уходить.

— Какой уж тут сон… — вздохнул Бенц, послушно ложась и пристраивая на жесткую подушку гудящую от беспорядочных мыслей голову.

Но едва он лег, мысли взвились вихрем, перепутались, унеслись куда-то. Веки отяжелели, сомкнулись, и грузный, неодолимый сон укрыл Дика с головой, словно одеяло.

7

Увы, по решенью коварных небес

Отмечен я жребием черным:

Я, вольный бродяга Диего Вальдес,

Зовусь адмиралом верховным.

Р. Киплинг

Тяжелый, тягучий звон колокола разбудил адмирала.

Эрл Дик сел на кровати, спустил босые ноги на волчью шкуру. Но глаз не открывал, пытаясь удержать отрывки восхитительного сновидения.

Там, во сне, он был молод. Кажется, еще не был эрлом. И у него были друзья… да-да, из его первого экипажа, с «Миранды»… о боги, сколько лет прошло! Что они во сне делали? Что-то отчаянное и благородное… спасали какую-то девушку…

Сон все-таки расплылся и исчез, оставляя чувство потери. Ощущение иной жизни, которую он мог бы прожить — да вот не сложилось.

Эрл Дик встал, просыпаясь окончательно. Хвала богам, ломота в спине сегодня его не беспокоила.

Хорошо, что теперь у них с женой разные спальни. Беатриса спит чутко. Сейчас бы, не открывая глаз, начала жаловаться на соплячек-фрейлин, которые норовят при каждом удобном случае опорочить ее, первую статс-даму, в глазах королевы.

А виноват оказался бы он, Дик, который плохо защищает при дворе законную супругу. И закончился бы монолог выклянчиванием денег на перестройку дома в загородном поместье.

Да пошла она ко всем демонам, кошка похотливая! Разумеется, все придворные дамы имеют любовников, но устраиваются как-то… изящно. А эта идиотка…Четверых родила, а от него, Дика, только одна дочь, да и там сомнения имеются. Впрочем, и девчонка-то в мамашу уродилась. Глаза бы не глядели!

Как был, нагой, эрл Дик шагнул к высокому посеребренному зеркалу, критически обозрел изрядно обрюзгшее тело. Зря он себя распустил. Всего-то сорок лет, а выглядит на все пятьдесят. Снова позаниматься фехтованием, что ли? Эх, времени не хватает!

Меж пыльных портьер пробился лучик света, зайчиком прыгнул на ковер. Дик невольно заулыбался. Ах, какой это был лучик! И портьеру не надо откидывать, чтобы понять: за окном — чудесная летная погода.

Летная…

Когда же он летал-то в последний раз?

Сердце стиснула невыносимая тоска по небу, по облакам, проходящим под днищем корабля, по земле далеко внизу, в прорывах между облаками.

А может, прямо сейчас объявить внезапную проверку по флоту? Он верховный адмирал или дворцовый истопник? Он небоходными силами командует или булки продает? Велеть трубить учебную тревогу… самому подняться на борт «Ястреба»… нет, лучше взять «Гордость Альбина»…

Эрл Дик дал себе помечтать минутку. А потом тяжело вздохнул.

Нельзя.

Сегодня Большой Совет Старых Идиотов. Могут урезать финансирование, а ведь Дик приказал заложить два небесных корабля. Да, Энния на его стороне. Но после смерти бедного мальчика, их с Эннией сына, наследником престола снова стал принц Джордан. И сколотил могучий союз, собрал под свою руку и морской флот, и сухопутные войска. Торговцы и банкиры вроде на стороне королевы, но что-то темнят, змеи продажные.

На кого еще опереться им с Эннией? На принца-консорта, что ли? На Джиакомо, безмозглую иллийскую куклу?

Нет, финансирование небоходного флота надо отстоять. А значит, сегодня — никаких полетов…

Да, еще не забыть: вечером они с Эннией отправляются в Замок-Гнездышко. Фонтанами любоваться, чтоб их… Самое смешное, что ни ему, ни Эннии это не нужно. Королева, мороженая скумбрия, и в юности не увлекалась любовными играми. Если ложилась с кем-то в постель — норовила от этого человека получить какую-то пользу. А он, Дик, все больше по молоденьким служанкам. И не потому, что Эннии уже под сорок. За собой-то она следит, в молоке купается, какими-то халфатийскими бальзамами умащается. Тело, как у юной девушки. Но бесит ее манера сразу, как только разжимаются объятия, говорить о политике и об интригах.

Но поди откажись от поездки в Замок-Гнездышко! Тут же по дворцу прокатится новость: связь королевы с верховным адмиралом разорвана! А это поставит с ног на голову всю внутреннюю политику! Так что хочешь не хочешь, эрл Дик, любуйся фонтанами. Иначе нельзя. Ты для Эннии — последняя опора, она для тебя — тоже. Вы на борту одного летучего корабля. Если он рухнет — смерть вам обоим.

Ох, зря Дик Бенц подумал о летучем корабле! Вновь накатила тоска по небу, вспомнился недавний сон, душу затопила неизбывная горечь.

«О боги, Старшие и Младшие! Зачем мне такая жизнь? Нелюбимая женщина, постылая власть, бесполезное богатство… А ведь я был молод и счастлив, да, я радовался каждому дню, я видел паруса над облаками. Куда все это сгинуло? Как я стал мерзким интриганом, скучающим ничтожеством, пауком из дворцового угла? Будь оно все проклято! Не хочу, не хочу, не хочу!..»

8

А если не предрешено?

Тогда и я могу проснуться –

(О, только разбуди меня!),

Широко распахнуть окно

И благодарно улыбнуться

Сиянью завтрашнего дня.

Г. Иванов

Бенц непонимающе смотрел на женские лица, склонившиеся над ним. Королева и жена. Почему они его тормошат, что им нужно?

— Поднимайтесь, сударь, — нетерпеливо сказала Беатриса. — Скоро полночь. Свита вернется.

Время покатилось вспять. Таяли интриги, политические победы, смерть сына, коронация Эннии, свадьба Дика и Беатрисы…

Еще толком не придя в себя, юноша начал одеваться.

— Я останусь здесь еще на три дня, — сказала Энния, — не дольше. За это время найду повод, чтобы ввести тебя в свиту. Когда покину обитель, ты отправишься со мной.

«Давай, командуй, — подумал Дик. — Ты всю жизнь командовать будешь. Впрочем, королеве иначе нельзя».

Он уже не помнил во всех подробностях свой удивительный сон. Но осталось холодное раздражение, которое пришло на смену влюбленности.

— Ты был хорош, — сказала Энния снисходительно. — Я тонула в неге и счастье. Никогда не забуду эту ночь.

«Врешь, — подумал Дик. — Не нравятся тебе постельные забавы. Ты их терпишь, когда хочешь взять мужчину на короткий поводок».

Нагая Энния сидела на краю постели. Когда Дик глядел на нее, кровь уже не вспыхивала в жилах. Вспоминалось, как торопила она его, как вела любовную игру к быстрой развязке.

«Хотела оставить время для главного. Для разговора о троне… У, скумбрия мороженая!»

Слово пришло из сна, пришло из будущего — из того будущего, которое Дик отвергал всеми силами души.

— А перстень все-таки носи, — сказала принцесса в спину уходящему любовнику.

Тот на мгновение задержался на пороге — но не признался, что перстень продан…

За порогом стоял тот же охранник. Едва скрипнула дверь, он старательно отвернулся.

Дик и Беатриса прошли к лестнице. И тут внизу послышались голоса. Беатриса поспешно толкнула Дика за стоящую в конце коридора статую Антары и сама втиснулась следом. Молча прислушивались они к разговору молодых дворян — те, замерзшие, усталые и сонные, расходились по своим комнатам.

Наконец голоса стихли. Можно было покинуть убежище. Но Беатриса, запрокинув голову, лукаво глянула на Дика снизу вверх. Парень понял, что она ждет поцелуя.

Дик положил руки ей на плечи… и вдруг понял, что не может ее поцеловать. Снова накатило то чувство из сна: Дик знал эту женщину, знал каждый изгиб ее тела. И она ему давно опостылела до отвращения.

Беатриса истолковала его замешательство по-своему.

— Я бы не сказала принцессе, — заговорщически шепнула она и посторонилась, давая Бенцу выйти из-за статуи. — Ладно, пойдемте. Нет никого, унесли их демоны.

Дик последовал за нею, ничем не выдав того вихря чувств, что взметнулся в его душе при ее последнем слове.

Демоны!

Последний кусочек головоломки встал на место.

Дик вспомнил Белле-Флори, дом торговца книгами, спасенного демона.

Словно наяву, зазвучали слова:

«Я дарю вам, юноша, три сна. Это особые сны, они не похожи на те, что приходят каждую ночь. Вы узнаете их, когда увидите, ошибиться будет нельзя…»

И верно, ни с чем не спутаешь.

Значит, сегодня он видел первый из подаренных снов? Что ж, очень вовремя…

Надо забирать Литу и удирать отсюда. И больше никогда не попадаться на глаза принцессе Эннии. Пусть ищет для своего трона другую подпорку. И другого командующего для альбинского небоходного флота. Дику Бенцу достаточно «Миранды».

9

Ты, светлая ночь, полнолунная высь!

Подайся, засов, — распахнись,

Тяжелая дверь, на морозный простор,

На белый сияющий двор!

И. Бунин

Уснул Зиберто диль Каракелли, уснули охранники. Лишь одноглазый халфатиец нес караул, отчаянно борясь со сном. Наемнику хотелось выйти на воздух, дать холодному ветру растрепать волосы на тяжелой голове. Но вдруг его заметит караул, что бродит меж домами. Как он будет объясняться со слугами чужой богини? Он и языка-то почти не знает!

Все улеглись рано, и халфатиец со скуки весь вечер глядел в широкую щель меж ставней: как темнело на улице, как прошел мимо караул, как раскачивается на ветви старой яблони медная доска с привязанной к ней железной палкой. Наемник знал, что такие доски развешаны по всей обители — с десяток, не меньше. Как стемнело, к доске подошел мальчишка, несколько раз в нее ударил — и со всех сторон отозвались такие же удары.

Когда халфатиец впервые увидел этот обряд, он не удержался, спросил господина: что это означает? Господин был в духе, не разгневался и объяснил: звон напоминает всем в обители, что перед сном надо отогнать дурные помыслы и обратиться мыслями к Антаре.

Смешные люди! А в полночь еще и колокол бухает!..

Халфатиец долго боролся со сном. Пробовал снова глядеть в щель, откуда несло холодом. Но уже стемнело, и только ствол яблони чернел на фоне сугроба. Из конюшни по соседству донеслось ржание проснувшихся лошадей, и наемник принялся гадать, кто потревожил их — может, хорек или ласка? Но мысли путались. Тогда халфатиец допил из глиняной кружки остатки козьего молока, достал трубку, набил табаком и раскурил. Завтра господин учует запах дыма и начнет браниться. Пусть. Как без табака пережить эту тягостную, тоскливую ночь?

Наемник сел на пол, на ворох соломы, и прислушался.

Вокруг было тихо, даже мыши перестали скрестись.

Вспомнилось, как ночевали на постоялом дворе. Тогда за стеной всю ночь плакала пленница, умоляла сестру господина помочь ей бежать.

Дура. Не понимает, что ее судьбу уже решили смелые мужчины. Так и надо. Вот у них в Халфате… в Халфате…

И поплыли перед глазами извилистые переулки с глинобитными заборами, и окликнула наемника с плоской крыши мать, что развешивала на шестах белье для просушки, и загалдели в крошечном дворике младшие братья…

За окнами ударил полуночный колокол, но халфатиец его уже не слышал. Рука упала на солому, трубка покатилась, роняя искорки на сухие стебли.

* * *

— А мою шпагу не забыли?

— Вот она, капитан!

Дик Бенц с облегчением принял из рук боцмана свое главное сокровище.

Здесь, в обители, его сочли за дворянина. Капитан не стал разубеждать людей Антары, потому что дворянам разрешалось оставлять при себе шпаги (пришлось, правда, поклясться именем богини, что в обители клинок не будет обнажен). Прочее оружие было сдано на хранение в кладовые. И придется махнуть рукой на потерю, что уж теперь…

Небоходы стояли под окном Литы, стараясь держаться в тени бревенчатой стены: луна высвечивала и сверкающий снег, и серный силуэт дерева с привязанным к ветви гонгом, и угол конюшни.

— Вроде тихо, — сдвинул брови Дик. — Должны бы уже уснуть. Филин, пошел. Только без шума.

Илв азартно оскалился. Сейчас на глазах у него не было черной повязки, лунный свет был для него любимым и родным. Он выпустил когти и полез по стене легко, без усилий, словно шел по утоптанной тропке.

* * *

Лита встрепенулась.

Она услышала приближение Филина только потому, что хотела услышать. Девушка была одета. Да, еще недавно под сонным, но строгим взглядом Модесты диль Каракелли пленница разделась и натянула холщовую ночную сорочку. Но едва с кровати надзирательницы донеслось размеренное сопение, как девушка выскользнула из-под одеяла и в темноте оделась.

Лита не вздрогнула, когда ставни распахнулись, в комнату хлынул лунный свет и гибко перетекло тело, похожее на звериное. Какой там зверь! Уж друга с «Миранды» она всегда узнает!

Илв метнулся к кровати, на которой спала сеора Каракелли, постоял над спящей женщиной, вслушиваясь в дыхание. Потом обернулся к Лите:

— Прыгай. Я поймаю.

И канул в лунный оконный проем.

Лита не колебалась ни секунды. Она бросилась навстречу свету луны, навстречу холодному чистому воздуху, навстречу свободе. Даже не подумала о том, что босая (ее обувь сеора Модеста заперла в сундук).

Прыгнуть? Да пожалуйста! Илв уже однажды ловил ее на лету!

Поймал и сейчас. Не успел он выпустить свою добычу из рук, как Отец ловко натянул ей на босые ножки валенки. Боцман стоял рядом, держа наготове тулуп.

— Хорошо вышло, тихо, — сказал капитан. — Сейчас уйдем, до утра не хватятся, шуму не будет.

— Шум будет, — спокойно сказал Филин. — Дом горит.

— То есть как? — не понял Бенц.

— Изнутри горит, — уточнил илв. — Запах и треск.

Небоходы тревожно переглянулись. Лита замерла с одной рукой в рукаве тулупа.

— Кто-нибудь свечу опрокинул… — негромко начал Хаанс.

— …с сонных глаз, — горько закончил Отец. — Сгорят во сне, а грех на мне будет.

— Ну-ка, боцман, высади дверь, — приказал Дик.

Боцман приложился плечом к двери. Но дома в обители строили на редкость крепко.

— Уходим? — неуверенно спросил Хаанс.

Лита рывком надела тулуп на плечи.

Сейчас они уйдут. А Каракелли сгорят заживо.

Эти нелепые люди, мечтавшие, что их потомство будет править миром.

Да, они втянули Литу в беду. Но такая ужасная смерть…

Сеорета диль Фьорро метнулась к дереву, схватила колотушку и принялась отчаянно бить в гонг.

* * *

Что-что, а подниматься по тревоге обитель умела!

Вроде бы только что вокруг была безлюдная и безмолвная ночь — а вот уже кишит человеческий муравейник, да все бодрые, словно не спали только что. Разве что тулупы наспех наброшены да подпоясаны кое-как…

— Ставни ломайте! Вытаскивайте людей!

— Ветер на конюшню! Перекинет искры на крышу!

— Лошадей выводите!

Составилась цепочка с ведрами.

На доме уже загорелась крыша, но смельчаки, забравшись в окна, вытащили сонных наемников и их командира. Илв Филин, вскарабкавшись по стене, выволок наружу Модесту диль Каракелли и бросил на растянутое внизу одеяло.

По сугробам плясали багровые отсветы огня. Ржали испуганные кони, которых вывели из конюшни.

— Пора уходить, — негромко сказал капитан Бенц. — Тут и без нас управятся.

И тут над толпой пронесся крик:

— Это сумасшедшая подожгла!

— А сама где?

— Сгорела!

— Какое там сгорела! Вот же она! Держи ее, люди добрые!

Люди Антары привыкли действовать слаженно. Услышали что-то вроде приказа — и окружили испуганную Литу.

Но и команда «Миранды» — не стая воробьев. Первый, кто положил девушке руку на плечо, полетел кубарем по снегу от тяжелого боцманского кулака.

И началась лихая потасовка!

Охранники похватались за длинные ножи — и нарвались на Бенца. Да, он клялся не обнажать шпагу в обители, но она и в ножнах — неплохое оружие. Капитан лупил по рукам, сжимающим ножи, обезоруживал, держал на расстоянии.

Бородатый здоровяк, подобравшись сзади, поймал Дика в захват, зажал локтем горло.

Лита в отчаянии дернула колотушку от гонга, сорвала ее с веревки и врезала бородачу по голове. Крепко врезала! Не будь на мужчине меховой шапки, тут бы и лег, в сугробе. А так — лишь ослабил хватку. И капитан вырвался.

А бородач, словно забыв о своем противнике, обернулся и двинулся на растерявшуюся девушку.

Но тут между ним и Литой возникла щуплая фигурка Отца. Старик взмахнул рукой — и бородач с воем закрыл лицо ладонями.

— Чем ты его? — крикнула Лита.

— Табак в глаза… Бежим, девочка!

Дик прикрывал их отступление по сугробам. Боцман замешкался: возле конюшни стояла телега, Хаанс принялся выламывать из нее оглоблю. Руки требовали оружия.

Боцман рисковал: оглобля не поддалась сразу, а его «труды» были замечены. Кто-то закричал, указывая на него пальцем. Еще мгновение, и вся толпа кинулась бы вязать руки леташу.

Но тут илв завыл по-волчьи, пал на четвереньки и помчался мимо выпущенных из конюшни лошадей. Испуганные лошади бросились на толпу, смяли и разогнали ее.

Боцман без помехи выдернул оглоблю, вскинул на плечо и побежал следом за отступающими друзьями.

10

Люди, узревшие чудо,

Смотрели тревожно во тьму.

Г. У. Лонгфелло

Их настигли у частокола и прижали к сторожевой башне.

Хмурый боцман с оглоблей в руках не подпускал к небоходам никого из людей Антары и сбежавшейся к ним на помощь охраны эрлеты. Дик со шпагой, которую он так и не вынул из ножен, следил, чтоб никто не попытался, отвлекая Хаанса, проскочить мимо оглобли. Илв шипел, как разъяренный кот, и грозил толпе лапами с выпущенными когтями. Лита спряталась за спиной старого погонщика, а тот покачивал на руке суковатое полено, на бегу выхваченное из поленницы у кухни.

Люди Антары не спешили нападать. Окружили беглецов, не давали скрыться, но сами в атаку не шли.

Сеор Зиберто, с пеленой недавнего сна в покрасневших глазах, потребовал, чтобы ему вернули пистолеты — он сам расправится с негодяями, похитившими его больную родственницу.

На это седой, со шрамом через все лицо, командир храмовых охранников возразил:

— Ты на земле богини, добрый человек. Здесь кровь зря не льют. Будь это налет слуг Черной Вражины, — вскинул он руки жестом, отвращающим беду, — мы бы и постреляли, и в клинки врага взяли. А раз тут не налет, а что-то непонятное, то без всякого смертоубийства подождем мудрого Клодиуса, ему и решать, как быть.

Глава обители не заставил себя ждать. Он уже успел с молодым проворством побывать на пожарище, выяснить, что жертв нет, а пострадавшими занимается лекарь. И теперь явился чинить суд над смутьянами, взбаламутившими мирную обитель.

— Вы еще с оружием? — вопросил он мрачных, но явно не перепуганных людей. — Может, осмелитесь поднять его на мирного жреца?

Ответил молодой человек с осанкой и манерами дворянина (Клодиус вспомнил: Дик Бенц, капитан-небоход):

— К мирным жрецам мы со всем почтением. Заберем девушку, которую у нас похитили, поклонимся жрецам и прочь пойдем.

— Похищенную девушку? — переспросил Клодиус, понимая, что события вырвались из-под присмотра.

— Я же вам говорила! — пискнула Лита из-за плеча старика. — Я же рассказывала, что Зиберто диль Каракелли украл меня!

— Но, дитя мое, — в тревоге ответил глава обители, — ты говорила совершенно безумные вещи, к тому же противоречивые! То заверяла, что родом из знатной иллийской семьи, то утверждала, что служишь на какой-то небоходной шхуне…

— Не на какой-то, — вмешался Бенц, — а на шхуне «Миранда», капитаном и владельцем которой являюсь я. Сеорета диль Фьорро, — Дик голосом выделил дворянскую частицу «диль», — служит у нас поваром. Экипаж не бросает своих в беде.

Клодиус Добронравный глубоко вздохнул. Он понимал, что этот разговор для обители — опаснее набега иноверцев. Почти все люди Антары сгрудились здесь, под луной, на вытоптанном снегу. Даже дети… даже Фомас притащился, с его-то больной спиной! Все шесть семей, маленькое королевство Клодиуса. И еще паломники, но эти как приехали, так и уедут. А ему, главе обители, жить со своими людьми. Его власть во многом держится на их уважении.

— Если вы, капитан, утверждаете, что знатная барышня была похищена, почему вы со своими людьми ведете себя как воры? — сухо спросил жрец. — Почему вы не сообщили об этом властям?

— Похищение было совершено в джермийском городе Фейхштаде, — тут же ответил капитан. — Бургомистр города, геер Вестерхост, тут же получил нашу жалобу и ведет расследование. Но мы не могли ждать, пока власти доберутся до злодеев, похитивших юную сеорету…

— Злодеев? — шагнул вперед Зиберто диль Каракелли. — А вы-то сами кто? Из родственников у барышни — только дядя. Может, скажете, что это он вас прислал?

Дик хотел запальчиво ответить… но осекся. Вспомнил рассказ Литы о слезах, что текли по лицу Антанио диль Фьорро в последний вечер, когда дядя и племянница были вместе.

«Я поняла, что моя участь решена. Дядя Антанио мне не защитник. Не знаю, как эти негодяи взяли над ним власть…»

Если мерзавцы сделают своим союзником дядю Литы — это будет катастрофа!

Глава обители тем временем мучился от невозможности перенести этот разговор в свой дом, в четыре стены, подальше от лишних ушей. Увы, нельзя! То, что началось на глазах у всех, должно при всех и закончиться.

— Хоть мне и дано право суда, полагаю, с этим делом должны разобраться власти, — неохотно сказал Клодиус. — Если я призову в обитель судью, согласитесь ли вы, капитан, вместе со своими людьми свидетельствовать под присягой?

— Конечно! — ответил Бенц с жаром.

— Под присягой? — усмехнулся Зиберто диль Каракелли. — Да пожалуйста! Вас тут четверо вместе с девчонкой — клыкастый зверь в счет не идет. А я тоже присягну, да моя почтенная родственница, сеора Модеста, клятву даст, да мои люди в стороне стоять не будут. Считайте тогда, на чьей стороне окажется правда.

Клодиус задумчиво кивнул. Он знал, что порой суд превращается в перетягивание каната — какая сторона сумеет выставить больше свидетелей?

Понял это и капитан Бенц. Даже в лунном свете видно было, как он побледнел, как поднял шпагу в ножнах, словно готовясь отразить нападение всего отряда сеора Зиберто.

И тут впервые заговорил небоход, за спиной которого пряталась девушка.

— В Хэддане есть хороший обычай — уважение к старости. Я в нашем экипаже самый старший. А потому, да простит меня капитан, сейчас я, погонщик Маркус Тамиш, буду говорить за всех нас.

— Говори, Отец, — кивнул капитан.

— Думаю я, что надобно нам призвать свидетельницу, слово которой стоит куда дороже всех наших клятв.

— Это кто ж такая? — издевательски спросил сеор Зиберто.

— Вы ее знаете, ваша милость. И, что важнее, она знает вас.

Старик шагнул в сторону и оказался около опорного столба сторожевой башни. В лунном сиянии на бревне был виден каждый сучок, каждая царапина. Погонщик устремил задумчивый взгляд на столб и замолчал, словно потеряв интерес к беседе.

Все притихли, никто не торопил его: уважение к старости и впрямь было в крови у хэдданцев. Лишь сеор Зиберто хмурился раздраженно и нетерпеливо.

Наконец Маркус Тамиш заговорил снова — и все вздрогнули: такая страсть и такой гнев звенели в его голосе.

— Вы не поняли, о ком я? А ведь мудрый Клодиус напомнил, что мы во владениях богини! Антара Лесная, к тебе взываю! Не дай свершиться несправедливости! Покажи, кто здесь прав, а кто виноват!

— И как, ты полагаешь, богиня выразит свою волю? — строго спросил глава обители.

— Тем языком, которым говорят боги! — отозвался погонщик. — Антара, первое творение Эна Изначального! Покажи свою власть, яви чудо! Если мы правы, а Зиберто диль Каракелли лжет — даруй на миг мне, старому, мощь десяти богатырей! Если ты на моей стороне — помоги одним ударом обрушить эту башню!

И со всей силы старик пнул опорный столб.

Послышался треск, хруст. Башня осела, сокрушив своим весом столб, скособочилась вниз углом — и с грохотом развалилась, рухнула грудой обломков. Старик-погонщик еле успел отбежать в сторону.

Грохот сменился мертвой тишиной. Потрясенные люди замерли не дыша.

И в этой тишине возник тоненький, чистый голос. Лита выводила слова «Гимна малых» — всем известной детской песенки о доброте Антары. На второй строке песню подхватила какая-то женщина — и почти сразу хор голосов нескладно, но истово повел напев, и сам Клодиус Добронравный вторил припеву: «О мать, ты сотворила нас, ты нам не дашь погибнуть…»

Когда отзвучал гимн, глава обители, уже пришедший в себя, провозгласил:

— Богиня выразила свою волю и свершила чудо, о котором наши внуки будут рассказывать своим внукам. Но одних речей мало. Альбертис Книжник, ты здесь?

— Я здесь, мудрый Клодиус, — откликнулся голос из толпы.

— Запиши все, что видел. А еще расспроси старца, осененного милостью богини, и добавь в запись то из его рассказа, что сочтешь нужным.

— Исполню, мудрый Клодиус.

— Не тяни с расспросами. Богиня желает, чтобы девушку отдали ее друзьям и проводили их из обители. Завтра молебен в честь чуда. А послезавтра дорогие гости отправятся в путь.

Волчий взгляд Зиберто диль Каракелли был в упор устремлен на Бенца. Во взгляде этом читалось: «Ну, так и я не задержусь в обители. И мы еще встретимся на лесной дороге — ваша кучка чудотворцев и мой отряд головорезов!»

Но глава обители еще не закончил.

— А ты, добрый человек, — обернулся он к сеору Зиберто, — должен особо благодарить Антару Лесную. Она ведь чудо явила не только ради девушки. Она спасла тебя от клятвопреступления. Не хочу и не стану выяснять, что у вас вышло с барышней. Но из-за твоей лжи богиня разрушила сторожевую башню. Ты ее восстановишь.

Осмотрительный Каракелли проглотил вертевшиеся на языке слова: «Но не я же сломал вашу башню!» Ответил смиренно:

— Да, мудрый Клодиус, я готов заплатить…

Глава обители вспомнил о первом взносе за проживание девушки в обители. Эти деньги мудрый Клодиус не собирался возвращать сеору Зиберто.

— Да, добрый человек, заплатишь. И не только деньгами. Антаре угоден труд, а у нашего плотника, старого Фомаса, больная спина. Но распоряжаться на стройке он сможет. А ты, добрый человек, вместе со своими слугами, будешь бревна носить. И для родственницы твоей работа сыщется. Заодно и сгоревший дом отстроите. Вот тогда богиня вас простит, тогда не придется мне на вас жаловаться властям.

* * *

— А мне на прощанье сеор Зиберто пару слов сказал, — сообщил капитан небоходам, когда они гуськом уходили на лыжах прочь от обители.

Погонщик, шедший впереди, повернул голову и бросил на Бенца предостерегающий взгляд: мол, Литу незачем пугать!

Девушка, шедшая за капитаном, заметила этот взгляд и засмеялась:

— Я не боюсь. Что он сказал, этот упрямый дурак? Угрожал?

— Пообещал, что мы еще встретимся.

— Хорошо бы встретиться… — мечтательно пробасил боцман, замыкавший цепочку. — Я же с ним не потолковал, не подвернулся он мне под оглоблю.

— Молодчина, дочка, что не боишься, — одобрил погонщик слова Литы. — Чего тебе бояться, если ради тебя Антара сотворила чудо?

— Я не понял про чудо, — послышалось сверху.

Илв Филин бежал по веткам рядом с лыжниками. И не упустил ни слова из беседы.

— Что ты не понял? — поинтересовался Отец.

— Чудо — это вроде колдовства. Только делает не шаман, а бог. Так?

— Ну… примерно так.

— Столб прогнил изнутри. Я поставил на столбе затес когтями. На месте, куда надо ударить. Отец ударил. Башня упала. Значит, я — шаман, а Отец — бог. Так?

Ответом были протестующие крики из четырех глоток.

Филин переждал возмущение друзей и упрямо спросил:

— Почему не так?

— Чудо сотворил не я, — объяснил Отец. — Чудо сотворила богиня. Если бы Антара не пожелала, башня бы не упала.

Несколько мгновений илв не сводил глаз с погонщика. А затем сказал:

— Поймаю белку. И съем.

И исчез среди еловых лап.

Вот так! Лучше сделать что-то полезное, чем пытаться понять этих нелепых, странно мыслящих, но таких дорогих для него людей.

Ожерелье-VII. Змея в гнезде голубки

1

Ну, старая, гадай!

Тоска мне сердце гложет,

Веселой болтовней меня развесели,

Авось твой разговор убить часы поможет,

И скучный день пройдет, как многие прошли!

А. Апухтин

— А виктийская дама? К чему она тут?

Эдона Хозефа откинула широкий рукав узорчатого домашнего платья, протянула над столом полную белую руку и коснулась лежащей на скатерти карты.

— К коварству, прекрасная эдона, к недобрым умыслам, — негромко ответила старуха в черном плазе с капюшоном. Тонкими пальцами в черной нитяной перчатке она поправила карту, которую сдвинула с места хозяйка дома.

Эдона Хозефа поморщилась:

— А когда мне гадала кривая Леонсия с Рыбной улицы, она говорила, что виктийская дама — к богатству.

— В самом деле, госпожа моя? — холодно ответила старуха. — Тогда напрасно я пришла сюда. Кривая Леонсия наверняка сумеет показать все тропы, что разложила у твоих ног судьба. А я уж побреду прочь.

— Сиди-сиди! — всполошилась эдона.

Она не хотела прогонять старуху, про которую с недавних пор ходят странные слухи по всему Порт-о-Ранго.

Имени ее не знал никто, называли просто Вьеха («старуха» на старом спандийском языке). Лицо мало кто видел, гадалка и в комнате не снимала капюшона. Эдона Хозефа может ее понять. Любопытная эдона заглянула под капюшон — и отшатнулась от уродства. Кривой горбатый нос, торчащий из массы морщин… Да, такую физиономию лучше прятать! Интересно, Вьеха и в молодости была безобразной? Или ее так изменило время?

Эдона вздрогнула. Что за мерзкие мысли — про старость, которая понемногу затягивает женщин, словно трясина? Что ей, красавице Хозефе, до старости? Она бережет кожу от лучей солнца, она мажет лицо сливками и медом! А первые морщины у глаз… они же совсем не заметны!

Госпожа заставила себя выбросить из головы неприятные размышления и с новым вниманием уставилась на сложную фигуру из карт, которую успела выложить гадалка.

Все-таки хорошо, что Вьеха постучалась в ее дверь. Старуха приходит сама, ее не приглашают. Никто даже не знает, где она живет. Во всяком случае, так уверяют служанки.

И хорошо, что развлечение затеялось именно сегодня. После отъезда эдона Доминго в Горелую Падь дни стали такими скучными, такими пустыми, такими бесконечными! Да, Хозефа частенько ругалась с мужем, но теперь ей не хватало даже этих семейных сцен!

— Ну, говори! — снисходительно дозволила госпожа. — Что там за недобрые умыслы?

— Любовные, — спокойно ответила старуха. — Соперницу твою вижу.

Эдона Хозефа приподняла аккуратно подведенные бровки.

— Соперницу? Да ну?

Слова гадалки не встревожили ее. Старый, пузатый, ленивый Доминго не был дамским угодником. К тому же он не любил перемен. Даже на поездку в поместье решился с большой неохотой, а ведь давно пора было проверить управляющего!

— Соперницу, — твердо повторила старуха. — Молодую.

Последнее слово недобрым эхом отозвалось в груди эдоны.

— Вот это — сердце эдона Доминго, — указала старуха на одну из карт, разложенных в сложную паутину. — Видишь, в него целит франусийский лучник! Это означает любовный удар. А справа от этой карты — место законной жены. Сейчас поглядим…

Вьеха подцепила длинными пальцами карту, лежащую рубашкой вверх, и перевернула ее.

— Чаша, — заинтересованно протянула Хозефа.

— Перевернутая чаша, — сурово уточнила гадалка. — Это значит — ничего. Пустое место. Рядом с господином нет супруги.

— А я слышала, что перевернутая чаша — к денежным потерям.

— От кривой Леонсии с Рыбной улицы? Что ж, госпожа, призови эту мудрую провидицу! Призови, пусть она расскажет тебе, как избежать опасности!

— А что видишь ты? — начала волноваться эдона.

Гостья вынула из расклада карту с рисунком меча — эта карта при гадании означала знатного мужчину.

— Дай свой браслет, госпожа. Или любую вещь, которая знает тепло твоего тела. Но браслет — лучше. Он чувствует биение крови в запястье.

Хозяйка поспешно сорвала с руки серебряный браслет, протянула гадалке.

Вьеха не спеша положила карту на стол, рубашкой вверх. Прижала ее браслетом. Сверху положила свою ладонь.

— Что я вижу?

Голос гадалки утратил хрипоту, стал глубоким, загадочным.

— Я вижу очаг, в котором лежит потухшая головня. Остывшая, ни искорки… Я вижу рядом с нею полено, горящее яростным золотым огнем. Пламя перекидывается на холодную головню, та тоже загорается. Их слитный пламень вырывается из очага — и вот уже дом охвачен пожаром…

Гадалка вздрогнула, словно придя в себя. Сдвинула браслет с карты, перевернула ее.

Эдона Хозефа вскрикнула.

Она же сама видела, как Вьеха положила на стол карту с рисунком меча! Но теперь в пальцах, затянутых в нитяную перчатку, пламенело изображение розы. Карта, при любом раскладе означавшая страстную любовь. Это госпожа знала без кривой Леонсии с Рыбной улицы.

— Молоденькая, да? — просипела эдона (даже голос предал ее). — Ну, пусть он только вернется домой… он у меня…

— Он не вернется, — отстраненно, словно думая о чем-то своем, откликнулась старуха.

— Как — не вернется?!

Лица Вьехи не видно было под капюшоном, но Хозефа кожей, сердцем, душой почувствовала ее ухмылку.

— Не вернется, госпожа. Молодая лань уведет за собой старого оленя. И тебя рядом не будет, чтобы остановить.

— Не будет?! — взвилась эдона. — Еще как буду! Сегодня же еду! Я этой лани копыта обломаю!

— Госпожа, как можно?.. Такая опасная дорога…

— А у меня денег на охрану не найдется, да?

— Наемники? Но это же самые грабители и есть! Заведут в глухомань…

— Да, верно… Что ж, возьму с собой всех слуг, даже привратника. Оставлю старую Альдонсу, от нее в пути никакого толка. И эту дуру Марису. Пусть дом караулят… Полено, да? Горящее? Я ее, дрянь такую, на щепки пущу!

— Я преклоняюсь перед твоим мужеством и душевным благородством, госпожа! — торжественно произнесла Вьеха.

2

Настоящий враг никогда тебя не покинет.

С. Е. Лец

— К вашей милости старая Вьеха, — поклонился слуга.

— Зови! — Манвел ду Венчуэрра оторвался от размышлений, милостиво кивнул вошедшей женщине и жестом отпустил слугу.

Гостья, опираясь на палку, склонила голову перед королем воров и прокаркала:

— Сто лет жизни тебе, благородный эдон! Дозволь старухе погадать!

Эдон Манвел отозвался приветливо, но с легким раздражением в голосе:

— Полно, Росита! Уж передо мной не разводи свое актерство!

В ответ послышался молодой, звонкий смех. Темный плащ полетел на пол. Ловкая ручка сорвала с лица маску с горбатым носом. В девушке-спандийке, стоявшей перед эдоном Манвелом, от облика гадалки Вьехи остались только дешевые нитяные перчатки.

— С чем сегодня пожаловала?

— С новостью, ваша милость, с новостью. Эдона Хозефа ду Вестакроче, что живет на Цветочной улице, скоро покинет дом. Муж ее уехал в поместье, а я раздразнила в госпоже ревность. Так, показала карточный фокус… Теперь она собирается следом за мужем. Всех слуг берет с собой. Дом остается на глухую ключницу да на вертихвостку горничную, которая без хозяев дома сидеть не станет. А в доме есть что взять! Серебряные канделябры такие, что мне не поднять. И других ценных вещей много.

— Ты сослужила хорошую службу, — кивнул эдон Манвел. — И получишь достойную плату. Думаю, и госпожа тебе за гадание заплатила больше, чем ты выручаешь за шитье.

— Ой, правда! — воскликнула Росита с хорошо рассчитанным простодушием. — Я в этом плаще да в маске столько получаю, что хоть совсем бросай швейное ремесло.

— Я тебе брошу! — с неожиданной яростью рявкнул эдон Манвел. — Я тебе, паршивка, брошу! Что я велел? Не спускать глаз с Катрин Верже! Рядом жить, рядом работать, каждое дыхание ее ловить! Лучшей подругой ей быть, чтоб у сердца она тебя держала!

И добавил, успокаиваясь:

— Ладно, играешь ты в эту Вьеху… с пользой играешь, не спорю. Но не вздумай загубить дело, что тебе поручено! Если Дик Бенц вздумает связаться со своей подружкой — я об этом должен узнать в тот же миг!

Росита испуганно поклонилась:

— Узнаешь раньше самой Кэти, благородный эдон!

Но обида взяла верх над страхом, и спандийка добавила:

— А только разве такое было, чтоб я дело загубила? Когда этот летучий мерзавец пробрался в город и стал долги возвращать — разве не я вам о том весточку принесла? А ваши люди его упустили!

— Они за это поплатились. И ты поплатишься, если не усмотришь за соседкой.

— Я слежу. Но Бенц не шлет вестей.

— А Кэти?

— Вздыхает, шьет и ждет. Дура. У него таких подружек — в каждом порту…

«Ты бы ждать не стала», — подумал эдон Мигель.

Ему нравилась бойкая, хитрая спандийка. Пожалуй, он даже приблизил бы ее к себе, сделал постоянной любовницей. Но слухи об этом разошлись бы по городу, дошли бы до Катрин Верже. Много тогда Росита сумеет нашпионить? Месть всегда была для эдона Манвела важнее тяги к женщине.

— Да, вот что… Ты вроде бы крутишь шуры-муры с Ференандо-Без-Промаха?

— Я? Ничего я не кручу! — подчеркнуто возмутилась Росита, которая имела виды на воровского короля. — Нужен мне тот Ференандо!..

— Жаль. Он куда-то исчез, давно уже. Оставил письмо: мол, срочные дела, вернется — объяснит. Просил не гневаться.

— Вот оно что… — озадаченно протянула Росита. — Когда я его видела последний раз, он сказал, что собирается уехать. И поминал какой-то сюрприз для вашей милости.

— Сюрприз? — прорычал эдон Мигель.

Росита попятилась — таким темным огнем полыхнули глаза «короля без короны».

Девушка не могла, конечно, знать, что перед нею не только повелитель городских воров, но и маг Рубин. Войдя, она пожелала ему сто лет жизни — и не ведала, что он доживает уже вторую сотню. Долгая жизнь научила его кое-чему. Например, опасаться сюрпризов.

Он сорвал бы гнев на ни в чем не повинной швейке. Но та поспешно произнесла фразу, которая ее спасла:

— Ваша милость, а если это он — про Бенца? Если он узнал, где прячется леташ, и хочет вам подарок сделать?

Гнев погас в глазах спандийца.

— Бенц? — задумчиво сказал Рубин. — Да, хорошо бы, чтоб этим сюрпризом действительно оказался Бенц.

VIII. Обретение и-ллиу

1

Лживое лицо скроет все, что задумало коварное сердце.

В. Шекспир

На борту «Миранды» утих радостный шум, утихли веселые разговоры. Уставшие с дороги спасители Литы выложили Райсулу, Маре и юнге историю своих странствий и разбрелись по койкам — спать, спать… На вахте остались Мара и Олух.

Капитан, уходя в свою каюту, даже не заметил, как следом за ним шмыгнул серый кот, которого Бенц незадолго до этого успел произвести в члены команды.

Мара устроилась на корме у якорь-клюза и с удовольствием вспоминала внезапное возвращение Филина, Литы и остальных. Жаль, не удалось как следует послушать про спасение подруги. Лескатов-то кормить надо!

Зато двойная радость: по дороге к загону встретила Ференандо. Поделилась новостью. Тот заулыбался, пожелал Лите счастья и сказал, что вскоре подойдет побеседовать с капитаном Бенцем — не нужен ли ему второй погонщик?

Хоть бы сладилось! Хоть бы довелось полетать вместе! Мара уже и жизни себе не представляла без этих сияющих глаз, без этой белозубой улыбки, без этих крепких рук.

Как он навещал ее тайком здесь, на борту! Как кричал чайкой, подавая знак! И плевать, что по ночам чайки не кричат…

И только Мара об этом вспомнила, как от воды послышался крик чайки!

Девушка встрепенулась. Огляделась в поисках Олуха — нет его, хвала богам, он на носу, он не слышит!

Как же тихо подошла лодочка!

А якорная цепь легко звякнула в клюзе…

Он поднимается по цепи, этот безумец!

— Уходи, — негромко сказала Мара. — Завтра приду к тебе сама.

— Завтра? — послышался снизу тихий, но страшный голос. — До завтра кто-то из нас не доживет. Я понял, когда ты ушла… ты так радовалась, что вернулся твой капитан… ждала его, да?

— А мне надо было рыдать? — так же тихо и страшно отозвалась Мара. — Сгинь, сумасшедший! Завтра поговорим. — Голос женщины смягчился. — Ну, люблю тебя, дурака, люблю!

— А если любишь — один поцелуй. Сейчас. Я почувствую, лжешь ли ты.

— И тогда исчезнешь?

— Исчезну легче тени!

На мгновение Мара заколебалась.

Но это же Бертран Острая Шпага, хоть и зовут иначе… Он не может, как другие… как обычные люди…

— Только быстро и тихо, — вздохнула она.

Ференандо не заставил себя ждать. С якорной цепи — на скобу сложенного крыла, через фальшборт… и вот он уже в потоке лунного света стоит перед Марой. Весь в черном, босой, улыбается.

— Один поцелуй, сердце мое!

А Мара уже забыла обо всем. Даже о том, что она на вахте. Всем телом качнулась к любимому.

Он так же пылко принял ее в объятия.

Притянул к себе. Закрыл рот поцелуем.

И сильными пальцами прижал жилку на шее.

Женщина тяжело осела к его ногам.

Ференандо огляделся.

Он был на борту не первый раз. Где каюта капитана — знал.

Второго вахтенного не было видно. Может, даже не понадобится его убивать.

Мужчина бросил взгляд на Мару, лежавшую у его босых ног. Губы Ференандо беззвучно произнесли:

— Дура.

2

Лес. Охотник взводит курок.

Лис пробурчал: «Понятен намек».

С. Е. Лец

Лезвие ножа, точно войдя в щель, аккуратно приподняло щеколду. Убийца придержал дверь, чтобы не резко открылась, не скрипнула.

В открывшуюся щель убийца увидел лишь темноту: магический светильник, о котором рассказывала Мара, был потушен, а иллюминатор закрыт створками.

Чуткое ухо убийцы уловило во тьме сонное дыхание.

Ференандо замешкался на пороге, рискуя быть замеченным вторым вахтенным. Он колебался меж здравым смыслом и тщеславием.

Если он сейчас перережет горло спящему Бенцу и тихо вернется к лодке… что ж, эдон Манвел будет доволен и щедро наградит догадливого слугу.

Но если ему удастся добыть Бенца живьем и представить пред очи «короля без короны»… о-о, какое блистательное будущее развернется перед удальцом Ференандо!

А такая возможность есть! Одно ловкое движение, два-три слова — и мерзавец Бенц не только сам явится в Порт-о-Ранго, но еще и шхуну пригонит!

Это опаснее, чем просто ударить ножом. Но когда Ференандо ду Вега-Тьерра боялся рискованных дел?

Тщеславие напало на здравый смысл и загрызло его насмерть.

Бесшумный шаг за порог… каюта маленькая, до койки три шага…

Второй шаг…

И нога наступила на что-то мягкое, живое.

Раздался гневный вопль — и в босую ногу вцепились когти.

Спандиец мог бы смолчать, получив рану. Но нападение из мрака было таким неожиданным, что Ференандо взвыл.

И слились вместе два голоса. Полный страха и боли крик убийцы — и боевой клич свирепого кота, продолжавшего драть чужака когтями и не дававшего вражеским рукам оторвать себя от добычи.

Этот двойной ор не только разбудил капитана, не только заставил сорваться с коек всю команду — он встряхнул даже трюмных крыс, еще не добитых котом по прозванию Бертран Острый Коготь.

* * *

Эдон Ференандо ду Вега-Тьерра угрюмо стоял на палубе. Бежать он не пытался. Столпившийся вокруг экипаж «Миранды» не дал бы ему даже дернуться.

Кот-победитель сидел на бухте каната и старательно вылизывался. Ни команду, ни изловленного злодея Бертран не удостаивал даже взглядом. Хотя на пленника вполне стоило посмотреть. У Ференандо был такой вид, словно его основательно пытали. Правая нога и обе руки изодраны в кровь, даже на физиономии следы когтей — хотя даже сам кот вряд ли смог бы понять, как он до лица-то дотянулся. По сравнению с этими боевыми ранениями не казалась такой уже страшной скула, подбитая в драке с леташами.

Боцман и Райсул, в отличие от кота, не сводили глаз с несостоявшегося убийцы. В их взглядах читалась судьба пленника, весьма простая и незавидная.

У юнги Олуха вид был такой, словно это его изловили на месте преступления. Боцман успел емко и веско высказать ему свое мнение о вахтенных, под носом у которых по кораблю шастают убийцы.

Боцман понимал, что бранить надо бы Мару. Но язык не поворачивался. На нее и смотреть-то было горько.

Женщина сидела на палубе, глядя перед собой пустыми, мертвыми глазами. Она молчала с тех самых минут, когда ее привели в чувство, рассказали о поимке убийцы — а она взахлеб, громко покаялась в невольном предательстве. Выкричалась — и теперь молчала.

Рядом с Марой, словно охраняя ее, застыли Лита и Филин.

Илв запутался в происходящем, но с уверенностью понял: Маре сейчас плохо. И Филин готов был драться за подругу хоть с целым светом… лучше, конечно, вон с тем расцарапанным чужаком.

— Капитан, ты глянь, что я нашел-то! — подошел к Бенцу погонщик. — Он эту штуку обронил, когда наш Бертран его взял в обработку.

На лопате, которой юнга обычно разбрасывал по палубе песок, Отец осторожно держал гладкую золотистую веревку, завязанную петлей и по концам украшенную черными шариками.

Капитан присвистнул:

— Если это то, о чем я думаю… ну, тогда эта тварь и каторгой не отделается!

— А докажите, что мое! — дерзко откликнулся пленный. — Мало ли какая дрянь у вас на шхуне валяется!

— Что такое, а? — шепотом спросил Райсул боцмана.

Тот негромко объяснил:

— Я так понимаю, какое-то незаконное колдовство. У нас чародеи получают разрешение от властей: кто светильники делает, кто талисманы для лескатов, кто еще что… А вредные для людей штуковины делать запрещено.

Отец услышал и добавил мрачно:

— Я про такое читал. И даже видел один раз. Эту петельку на человека накинуть, заклинанье сказать — и человек будет в твоей власти. Что велишь, то и сделает.

— Вот так, да? — оскалился Райсул. — Может, накинуть ее на шею этому… кошачьему корму? И велеть убить эдона Манвела?

Капитан заинтересованно обернулся на голос — но тут же махнул рукой:

— Не выйдет. Мы заклинание не знаем. А он вряд ли скажет… вот ты бы сказал?

— Ну, у меня бы, может, и сказал, — бросил Хаанс. Увидел на поцарапанной физиономии пленника презрительную ухмылку — и мрачно закончил: — А нет, так хоть потешусь.

— Да, верно, — кивнул Отец. — С этим что делать будем? Властям сдадим или сами пришибем? Что скажешь, капитан?

Бенц на миг замешкался, принимая решение. Но этот миг все изменил. Потому что при словах «с этим что делать» очнулась Мара.

Подняла голову. Глянула по сторонам, словно ища спасенья. И заговорила быстро, отчаянно, страстно:

— Что бы вы для него ни решили — все гаду мало! Но я прошу… я умоляю, заклинаю всеми нашими полетами… что для него присудите, то пусть и для меня будет! Ему нож — и мне нож, ему виселицу — и меня туда, я же его на борт пустила! Если он сдохнет, а я в живых останусь — мне потом руки на себя накладывать, а это грех! Вижу, что он за тварь такая… ненавижу… но забрал он мое сердце, вырвал… не переживу его!

Пленник сплюнул, бросил презрительно:

— Дура.

И тут же покатился по палубе, сбитый боцманским кулаком.

Мара вскрикнула и закрыла лицо руками, словно это ударили ее.

Взволнованный илв спросил Литу:

— Мару обидел чужак? Я порву его в клочья.

— Чужака рвать нельзя, — вздохнула Лита. — Да, он обидел Мару. Но если она умрет — она тоже умрет. Вот такие мы, люди.

Не только Лита сразу поверила подруге. Весь экипаж понял: не лжет, не пытается спасти дружка. Ей и впрямь не жить, если они разделаются с поганцем так, как он того заслуживает.

Дик задохнулся от бессилия.

Только сейчас он понял, как дорога ему дуреха, втравившая всех в беду. Мара стала для него не просто пастушкой, которую можно уволить и заменить кем-то другим. Она… ох, побери Дика демоны — сестрой, что ли, она стала?

Капитан принял решение — безрассудное, несправедливое, единственно возможное. Он подошел к Маре, наклонился:

— Посмотри мне в глаза… Я тебе обещаю, что убивать эту мразь мы не будем. Слышишь? Потолкуем, но не убьем.

И стал свидетелем чуда: увидел, как в мертвые глаза возвращается жизнь. Робко, с недоверием…

— Лита, помоги ей встать и уведи отсюда. И… это… штраф на месячное жалованье. За посторонних на палубе во время вахты. Рейни, это и к тебе относится!

Слова про штраф заставили Мару поверить капитану. И только теперь хлынули слезы — спасительные, целительные.

— Вставай, вставай, — засуетилась Лита. — Филин, помоги ей подняться, ее ноги не держат. Пойдем, я тебя уложу, мяту с мелиссой заварю, попьешь горячего… как тебя трясет…

— И сама не возвращайся, — предупредил капитан. — Сейчас пойдут мужские разговоры… Филин, а ты куда? Ты здесь понадобишься… Боцман, на чем дорогой гость сюда прибыл?

— Лодка у кормы, у якорной цепи.

— Райсул, Рейни — поднять лодку на борт!

На миг в глазах пленника мелькнула надежда: леташей рядом стало меньше. Вдруг удастся их разбросать? Но эта мысль исчезла при одном взгляде на боцмана. У джермийца на лице было жадное ожидание: ну, только дернись, парень, только дай мне повод тобой заняться… А рядом слева застыл илв — когти выпустил, мышцы напряг, вот-вот бросится. Ну нет, Ференандо уже драли когтями, хватит с него позорища!

Вернулись Райсул и Рейни:

— Капитан, лодка на палубе!

— Вот мы и с прибылью, — ответил капитан. — Гость доберется до берега своим ходом.

Ференандо прикусил губу. Сдержался, ничего не ответил.

Погонщик посоветовал:

— Вы, деточки, прежде чем за борт его кидать, пошарьте, нет ли у него при себе чего-нибудь ценного и лишнего.

— А лишнее — всё, — понимающе кивнул боцман.

— Незачем шарить, — жестко возразил капитан. — Он сейчас разденется догола и всю одежду тут оставит.

— Зима же! — возмутился пленник.

— Ничего-ничего, здесь не Виктия, зима мягкая. И нам плевать, сколько ты будешь сверкать голым задом на берегу и с кого ты снимешь штаны.

— Слышал, что сказал капитан? — рявкнул боцман. — Или хочешь, чтоб я тебе вместо горничной прислужил?

С грязными ругательствами эдон Ференандо ду Вега-Тьерра принялся сбрасывать на палубу одежду.

Уже оставшись нагим и готовясь перемахнуть через борт, он не выдержал и прошипел:

— Я еще вернусь!

— Да возвращайся, — щедро разрешил капитан. — Вот наш кот обрадуется! Он у нас мастер по крысам.

* * *

Спать Дику уже не хотелось, и он встал на вахту — в паре с Филином.

Глядя на поднимающееся из-за мыса солнце, капитан думал о своем решении.

Куда разумнее было бы пришибить эту тварь — опасную и наверняка злопамятную. А если учесть, что за поганцем стоит эдон Манвел, не менее злопамятный и куда более опасный…

— Пожалуй, я зря оставил в живых негодяя? — негромко спросил себя Дик.

Острый слух илва уловил эти слова. Филин принял вопрос на свой счет.

— Не зря, — прочирикал он в ответ. — Мара могла умереть. Это нельзя. Мара — часть стаи.

— Стаи? — насмешливо обернулся к нему капитан.

— Да. Шхуна — и-ллиу, а мы — стая.

— И я?

— Да. Вожак.

Дик развеселился. Живое воображение нарисовало ему густую крону таумекланского леса. И там, в этом разбушевавшемся воображении, по веткам наперегонки скакали голые, обросшие шерстью члены экипажа «Миранды» во главе с ним самим.

Улыбнулся забавной картинке — и вдруг его осенило понимание: а ведь Филин прав. «Миранда» стала для него большим, чем просто шхуна, а команда — большим, чем просто экипаж.

Дом? Семья?

И-ллиу…

Что ж, пусть будет и-ллиу. У многих в жизни этого нет, а ему, Дику Бенцу, досталось… И он будет крепко стоять за свою шхуну и за своих людей, а эдон Манвел и его прихвостни пусть издохнут от злости. Если понадобится, Бенц поможет им издохнуть.

Уже близка весна. Дик заберет лескатов из загона — и в путь! За зиму он обзавелся кое-какими связями, без груза не останется.

Эх, скорее бы крылья распахнуть!

Content

Ольга Голотвина
Крылья распахнуть!

Пролог

I. Обретение команды

1

2

3

4

5

Ожерелье-I. Пророчество

1

2

II. Обретение шхуны

1

2

3

4

5

6

7

Ожерелье-II. Тень-убийца

1

2

3

III. Обретение пути

1

2

3

4

5

6

7

8

Ожерелье-III. Паутина

1

2

IV. Обретение подсвечника

1

2

3

4

5

6

7

8

Ожерелье-IV. Заказ

1

2

3

V. Обретение нового члена экипажа

1

2

3

4

5

6

Ожерелье-V. Продолжение знакомства

1

VI. Обретение груды неприятностей

1

2

3

4

5

Ожерелье-VI. Вечерняя гавань

1

2

VII. Обретение чуда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Ожерелье-VII. Змея в гнезде голубки

1

2

VIII. Обретение и-ллиу

1

2