Роалд Даль

МАТОЧНОЕ МОЛОЧКО

— Альберт, меня это страшно тревожит, — сказала миссис Тейлор.

Она не отрывала взгляда от младенца, совершенно неподвижно лежащего на её согнутой левой руке.

— Я просто чувствую, здесь что-то не так.

Кожа на личике ребёнка полупросвечивалась, как перламутровая, туго обтянув кости.

— Попробуй ещё раз, — сказал Альберт Тэйлор.

— Всё это бесполезно.

— Надо всё же попытаться, Мейбл, — сказал он.

Из кастрюли с горячей водой она вынула бутылочку с молоком и вытряхнула несколько капель на тыльную сторону своего запястья, проверяя температуру.

— Ну, давай, — прошептала она, — давай, малыш. Просыпайся, надо немножко покушать.

Рядом на столе стояла лампа, и свет создавал вокруг женщины мягкий жёлтый ореол.

— Пожалуйста, — сказала она. — Ну хоть капельку ещё.

Муж наблюдал за ней поверх своего журнала. Он видел, что жена полужива от усталости, а её бледное овальное лицо, обычно серьёзное и спокойное, сейчас искажало отчаяние. Но даже несмотря на это, очерк её головы, когда она смотрела на ребёнка, был удивительно хорош.

— Ну вот, видишь, — пробормотала она. — Всё бестолку. Не хочет она есть.

ПЧЁЛЫ В МАЕ

МЕДОВАЯ КУЛИНАРИЯ

ПЧЕЛИНЫЙ ФЕРМЕР И ПЧЕЛИНАЯ ФАРМАКОЛОГИЯ

ИЗ ОПЫТА БОРЬБЫ С НОЗЕМАТОЗОМ

ПОСЛЕДНИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МАТОЧНОГО МОЛОЧКА

НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ НА ПАСЕКЕ 27

ЦЕЛЕБНАЯ СИЛА ПРОПОЛИСА

ОТРЫГИВАНИЕ

ЕЖЕГОДНАЯ ВСТРЕЧА БРИТАНСКИХ ПЧЕЛОВОДОВ

ВЕСТИ АССОЦИАЦИИ

Всю свею жизнь Альберт Тейлор увлекался пчёлами и всем, что с ними связано. Ещё мальчишкой он часто ловил их голыми руками и прибегал домой, чтобы показать матери; иногда он даже сажал их себе на лицо и позволял насекомым ползать по щекам и шее. И поразительная вещь — они никогда не кусали его. Напротив, создавалось впечатление, что пчёлам нравится находиться при нём. Они никогда не пытались улететь, и для того чтобы избавиться от них, ему приходилось бережно соскрёбывать их пальцами. Но даже и тогда они частенько возвращались и снова усаживались ему на локти, ладони или колени — куда угодно, где была оголена кожа.

Его отец, работавший каменщиком, как-то сказал, что мальчик, должно быть, испускает какую-то заклятую вонь, что через поры его кожи выходит какой-то ядовитый запах и что ничего хорошего из всей этой гипнотизирующей игры с насекомыми не выйдет. Мать же уверяла, что это дар Божий, и доходила даже до сравнения со святым Франциском и его «сестрицами птичками».

С возрастом увлечение Альберта Тэйлора пчёлами переросло в страсть, наваждение, и уже в двенадцать лет он построил свой первый улей. На следующее лето он отловил свой первый рой. Двумя годами позже, в четырнадцать, у него было уже пять ульев, стоявших рядком вдоль изгороди на заднем дворике отцовского дома, и уже тогда — наряду с обычной процедурой получения мёда-он занимался весьма тонким и сложным делом, связанным с выведением собственных пчеломаток, пересадкой личинок в искусственные ячейки и прочими вещами того же рода.

Он никогда не применял дым, когда находилась работа внутри улья, не надевал перчаток и не покрывал голову специальной сеткой. Было ясно, что между мальчиком и пчёлами существовала какая-то странная симпатия, и скоро по всему посёлку, в магазинах и пивных о нём стали говорить с определённым уважением, и люди приходили в дом Тейлоров, чтобы купить именно мёд Альберта.

В восемнадцать лет он взял в аренду один акр довольно ухабистого пастбища в долине, примерно в миле от их посёлка; участок подбирался к вишнёвому саду, там-то он и наладил собственное дело. Сейчас, одиннадцать лет спустя, он оставался на том же самом месте, разве что теперь у него было уже шесть акров земли, двести сорок хорошо оборудованных ульев и небольшой дом, который он построил в основном своими собственными руками. Женился он в двадцать, и брак этот, даже несмотря на то, что им пришлось девять лет ждать появления первого ребёнка, тоже оказался удачным. И в самом деле, всё у Альберта было в полном порядке, пока не родилась эта странная маленькая девчушка и не стала попросту сводить их с ума своим отказом как следует питаться и ежедневными потерями в весе.

Он оторвал взгляд от журнала и задумался о дочери.

Так, в этот вечер, например, когда она перед началом кормления открыла глаза, он заглянул в них и увидел нечто такое, что до смерти напугало его, это был затуманенный, какой-то пустой взгляд, словно глаза ребёнка никак не были связаны с мозгом и просто лежали в глазницах подобно двум маленьким серым кусочкам мрамора.

И понимали ли сами доктора, о чём они вели речь?

Он потянулся к пепельнице и стал кончиком спички неторопливо выковыривать остатки пепла из своей трубки.

Можно было, конечно, отвезти её в другую больницу, в Оксфорд, например. Надо будет предложить Мэйбл этот вариант, когда он поднимется к ней.

Он всё ещё слышал у себя над головой её шаги по спальне, но сейчас она, верно, сменила туфли на шлёпанцы, потому что звук шагов был едва различим.

Он снова переключил внимание на журнал и продолжил чтение. Покончив со статьёй, озаглавленной «Из опыта борьбы с нозематозом», он перевернул страницу и приступил к следующей, которая называлась «Последние исследования маточного молочка». При этом он весьма сомневался в том, что сможет обнаружить в ней нечто новое для себя.

Что представляет собой это чудесное вещество, которое называется маточным молочком?

Не отрываясь от чтения, он протянул руку к банке с табаком и стал набивать трубку.

Маточное молочко представляет собой секрет, выделяемый железами пчёл-кормилиц и предназначенный для кормления личинок сразу после вылупливания из яиц. Процесс выработки данного вещества глоточными железами пчёл во многом схож с функционированием молочных желёз позвоночных. Сам по себе данный факт вызывает значительный биологический интерес, поскольку подобный процесс не отмечен ни у одного другого насекомого на земле.

«Всё старьё», — сказал он про себя, однако за неимением более подходящего занятия продолжал чтение.

Маточное молочко в концентрированном виде скармливается всем личинкам на протяжении первых трёх дней после появления из яйца; по истечении данного срока все те из них, кому суждено стать трутнями или рабочими пчёлами, начинают получать этот изысканный продукт сильно разбавленным мёдом и цветочной пыльцой. С другой стороны, те личинки, которым суждено стать пчеломатками, на протяжении всей стадии личиночного развития продолжают получать концентрат маточного молочка в чистом виде. Отсюда и происходит его название.

Шорох шагов в спальне у него над головой стих окончательно. Дом погрузился в тишину. Он чиркнул спичкой и поднёс её к своей трубке.

Маточное молочко представляет собой вещество, обладающее поразительными питательными свойствами, поскольку на одной лишь этой диете личинка медоносной пчелы всего за пять дней прибавляет в весе в полторы тысячи раз.

Возможно, так оно и есть, подумал он, хотя раньше ему по какой-то причине не приходилось оценивать рост личинок в единицах веса.

Таким образом, младенец весом в семь с половиной фунтов за это же время стал бы весить семь тонн.

Альберт Тейлор остановился и снова перечитал это предложение.

Потом ещё, уже в третий раз.

Таким образом, младенец весом в семь с половиной фунтов…

— Мейбл! — воскликнул он, вскакивая из кресла. Мейбл! Иди сюда!

Он прошёл в холл и, остановившись у нижней ступеньки лестницы, снова позвал жену.

Ответа не последовало.

Он поднялся наверх и зажёг свет на лестничной площадке. Дверь в спальню была закрыта. Он открыл дверь и остановился, вглядываясь в темноту комнаты.

«А, Мейбл, пожалуйста, спустись ненадолго. У меня возникла одна идея. Это насчёт нашего ребёнка».

Лампа на лестничной площадке бросала слабый отблеск на кровать, и он не без труда разглядел, что жена лежит на животе, закинув над головой руки и уткнувшись лицом в подушку. Она снова плакала.

— Мейбл, — сказал он, подходя к ней и касаясь её плеча. — Пожалуйста, спустись ненадолго. Это может оказаться важным.

— Уходи, — сказала она. — Оставь меня одну.

— И ты не хочешь знать, что я придумал?

— О, Альберт, я так устала, — всхлипнула женщина. — Я так устала, что даже толком уже не понимаю, что делаю. По-моему, я больше не выдержу. Я, наверное, не вынесу всего этого.

Повисла пауза. Альберт Тейлор отвернулся от жены и, приблизившись к колыбельке, в которой лежал младенец, стал внимательно всматриваться в него. Было слишком темно, чтобы разглядеть лицо девочки, но, наклонившись, он смог различить звук её дыхания — очень слабый и торопливый.

— Когда время очередного кормления? — спросил он.

— Кажется, в два часа.

— А потом?

— В шесть утра.

— Я покормлю её оба раза. А ты пойди поспи.

Она не ответила.

— Мейбл, укладывайся-ка в постель и постарайся сразу заснуть, ты меня поняла? И прекрати беспокоиться. На следующие двенадцать часов я всё беру на себя. В противном случае при таком режиме у тебя произойдёт нервный срыв.

— Да, — ответила женщина, — я знаю.

— Я вместе со своим пенсне, а заодно и с будильником немедленно отправляюсь в свободную комнату, так что ложись, расслабься и постарайся вообще забыть о нас. Договорились? — Он уже начал выкатывать колыбель из комнаты.

— О, Альберт! — снова всхлипнула жена.

— Ни о чём не беспокойся. Оставь всё мне.

— Альберт.

— Да?

— Я люблю тебя, Альберт.

— Я тоже люблю тебя, Мейбл. А сейчас ложись спать.

В следующий раз Альберт Тейлор увидел жену лишь на другой день в одиннадцать часов утра.

— Боже правый! — воскликнула она, бросаясь вниз по лестнице прямо в ночной рубашке и шлёпанцах. — Альберт! Да ты посмотри, сколько сейчас времени! Я же проспала не меньше двенадцати часов! Всё в порядке? Что случилось?

Он спокойно сидел в своём кресле, курил трубку и читал утреннюю газету. Ребёнок лежал в некоем подобии переносной люльки, стоявшей у его ног, и спал.

— Привет, дорогая, — с улыбкой проговорил он.

Она подбежала к люльке и заглянула внутрь.

— Альберт, она что-нибудь поела? Сколько раз ты её кормил? Очередное кормление должно было быть в десять часов, ты знал об этом?

Альберт Тейлор неторопливо сложил газету вчетверо и отложил её на столик сбоку от себя.

— Я кормил её в два часа ночи и она съела не больше половины унции. Потом покормил ещё раз в шесть, и на этот раз она поела уже лучше, уже две унции…

— Две унции! О, Альберт, но это же чудесно!

— А последнюю процедуру мы закончили всего десять минут назад. Бутылочка там, на камине. Осталась всего дна унция. А она скушала три. Ну как? — Он гордо улыбался, явно довольный своим достижением.

Женщина быстро опустилась на колени и уставилась на младенца.

— Ты не находишь, что она похорошела? — неторопливо спросил он. — И личико округлилось, правда ведь?

— Это может показаться глупым, — ответила жена, — но мне кажется, так оно и есть. О, Альберт, ты просто чудо! Как тебе это удалось?

— Кризис проходит, — ответил он. — Вот и всё. Как и предсказывал доктор, кризис проходит.

— Молю Бога, Альберт, чтоб ты оказался прав.

— Ну конечно же, я прав. А теперь твоя смена.

Женщина с любовью смотрела на ребёнка.

— Да и ты, Мейбл, тоже выглядишь гораздо лучше.

— Я себя чувствую просто великолепно. Извини за вчерашнее.

— Давай вот как договоримся, — сказал он. — я буду кормить её по ночам, а ты — в дневное время.

Она посмотрела на него поверх колыбельки и нахмурилась.

— Нет, — сказала Мейбл, — я не могу позволить тебе это.

— Но Мейбл, я не хочу, чтобы ты довела себя до нервного срыва.

— Теперь, когда я выспалась, его уже не будет.

— Но ведь гораздо легче, когда мы делим сутки.

— Нет, Альберт. Это моя обязанность и я намерена сама справляться с ней. Прошлый вечер больше не повторится.

Возникла пауза. Альберт Тейлор вынул трубку изо рта и исследовал содержимое чубука.

— Хорошо, — сказал он. — В таком случае я освобожу тебя от черновой работы и возьму на себя стерилизацию и подготовку смеси, ну, в общем, чтобы всё было готово. Ведь так тебе будет легче, правда?

Она внимательно посмотрела на него, гадая, что это так неожиданно нашло на её супруга.

— Видишь ли Мейб, я всё думал… Думал о том, что вплоть до этого самого вечера даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь тебе с ребёнком.

— Но это же не так. Именно так. И поэтому я решил, с этого момента непременно буду выполнять свою часть забот о малышке. Я стану готовить смеси и стерилизовать бутылочки. Договорились?

— Очень мило с твоей стороны, дорогой, но я и правда считаю, в этом нет особой необходимости…

— Да ты что! — воскликнул он. — Не спугни удачу! Я проделал всё это три последних раза, и посмотри, как всё вышло! Когда следующее кормление? В два часа, так?

— Да.

— Смесь готова, — сказал он, — Всё смешано и готово. Тебе остаётся лишь, когда подойдёт время, сходить в кладовку, взять бутылочку с полки и разогреть её. Хоть какая-то польза от меня, ты не находишь?

Женщина поднялась с колен, подошла к мужу и поцеловала его в щёку.

— Ты у меня такой славный, — сказала она. — С каждым днём узнавая тебя, я люблю тебя больше и больше.

Позже, уже в середине дня, когда Альберт работал на солнцепёке с ульями, он услышал, как жена из дома зовёт его.

— Альберт! — прокричала она. — Альберт, иди сюда! — Она бежала к нему по полю лютиков.

Он бросился ей навстречу, недоумевая, что же могло случиться.

— О, Альберт! Ты ни за что не догадаешься!

— Что такое?

— Я только что закончила двухчасовое кормление, и она съела всё!

— Не может быть!

— До последней капли! О, Альберт, я так счастлива! Она обязательно поправится! Как ты и сказал, кризис проходит! — Она бросилась к нему, обхватила руками за шею и обняла, а он похлопал её по спине, засмеялся и сказал, какая она чудная маленькая мамаша.

— Хочешь в следующий раз сам сходить и посмотреть, как она управится с очередной порцией?

Он сказал, что ни за что не упустит такого случая, и она снова обняла его, потом повернулась и побежала к дому, припрыгивая и что-то напевая.

Вполне естественно, что ко времени шестичасового кормления в воздухе как бы зависла тень некоторого беспокойства. Уже в половине шестого оба родителя сидели в гостиной в ожидании долгожданного момента.

Бутылочка с молочной смесью стояла на камине, в кастрюльке с тёплой водой. Дитя мирно спало в переносной люльке, поставленной на диване.

В без двадцати шесть девочка проснулась и огласила комнату своим криком.

— Ну вот! — воскликнула миссис Тейлор. — Она просит свою бутылочку. Альберт, быстренько подними малышку и дай мне. Но сначала дай бутылку.

Он дал ей бутылочку, после чего положил младенца на колени матери. Очень осторожно она прикоснулась концом соски к губам ребёнка. Тот мгновенно ухватил дёснами резиновый сосок и принялся жадно, с силою, сосать.

— О, Альберт, посмотри, как чудесно, правда ведь? — со смехом проговорила женщина.

— Это восхитительно, Мейбл.

За семь или восемь минут всё содержимое бутылки исчезло в горле младенца.

— Умница, — проговорила миссис Тейлор, — Снова четыре унции.

Альберт Тейлор, сидя в кресле, наклонился вперёд и стал внимательно всматриваться в лицо ребёнка.

— Ты знаешь, — сказал он, — мне даже кажется, что она и в весе прибавила. Что ты думаешь по этому поводу?

Мать посмотрела на дитя.

— Мейбл, тебе не кажется, что по сравнению со вчерашним днём она покрупнела и даже потолстела?

— Может и так, Альберт. Я, правда, не уверена. Хотя едва ли за столь короткий срок могут быть реальные изменения. Главное, она снова стала нормально есть.

— Она миновала кризис, — сказал Альберт. — Думаю, тебе можно уже не беспокоиться на её счёт.

— Это уж точно.

— Альберт Тейлор! Как ты мог?

— Не надо так волноваться, — сказал он. — Я всё тебе расскажу, если ты действительно этого хочешь, только ради всего святого держи себя в руках.

— Пиво! — воскликнула она. — Я знаю, это было пиво!

— Мейбл, пожалуйста, не говори глупости.

— Что же тогда?

Альберт аккуратно положил трубку на столик рядом с собой и откинулся на спинку кресла.

— Скажи, — проговорил он, — тебе никогда по какой-нибудь случайности не приходилось слышать от меня ничего относительно того, что называется маточное молочко?

— Нет.

— Это волшебство, — сказал он. — Чистое волшебство. И вчера вечером мне неожиданно пришла в голову мысль о том, что если я подмешаю небольшое его количество к молоку ребёнка…

— Да как ты посмел!

— Но послушай, Мейбл, ты даже не знаешь, что это такое.

— Меня не интересует, что это такое, — ответила женщина. — Ты не можешь подмешивать посторонние продукты в молоко такого крохотного младенца. Да ты с ума сошёл.

— Оно абсолютно безвредно, Мейбл, иначе я никогда бы не пошёл на это. Его производят пчёлы.

— Я так и поняла, — Кроме того, они настолько дорогое, что практически никто не может позволить себе им воспользоваться. Но даже если и могут, то только по капле.

— Могу я спросить, сколько же ты дал нашему младенцу?

— Так вот, — проговорил он, — в этом-то как раз весь вопрос. Именно здесь основное различие. Я полагаю, что за последние четыре кормления наш ребёнок проглотил маточного молочка примерно в пятьдесят раз больше, чем любой из когда-либо живших на земле людей. Ну, как тебе это?

— Альберт, может ты прекратишь разыгрывать меня?

— Я клянусь в этом, — с гордостью произнёс он.

Она сидела и смотрела на него, её бровь надломилась, рот слегка приоткрылся.

— Мейбл, тебе известно, сколько стоит это вещество, если бы ты вздумала купить его? Одно предприятие в Америке прямо сейчас предлагает купить у него это молочко по цене пятьсот долларов за однофунтовую банку! Пятьсот долларов! Это же дороже золота, понимаешь ты это?

Она не имела ни малейшего представления, о чём он говорит.

— Я докажу это, — сказал он выскакивая из кресла и бросаясь к книжным полкам, где хранилась его литература о пчёлах. На самой верхней полке были аккуратно сложены номера «Американского журнала о пчёлах», рядом лежали экземпляры «Британского журнала о пчёлах и пчеловодстве», а также другие наименования. Он взял последний номер американского журнала и нашёл страницу с маленьким рекламным объявлением.

— Вот, — сказал он. — Как я тебе и говорил. «Мы продаём маточное молочко — оптовая цена 480 долларов за однофунтовую банку».

Он протянул жене журнал, чтобы та сама прочла объявление.

— Сейчас-то ты веришь мне? Такой магазин действительно существует в Нью-Йорке, Мейбл. Об этом так и говорится.

— Но здесь ничего не говорится о том, что ты можешь добавлять его в молоко практически новорождённого младенца. Я не понимаю, Альберт, что такое нашло на тебя, просто не понимаю.

— Но ведь оно помогло ей, не так ли?

— Сейчас я уже в этом не уверена.

— Мейбл, только не веди себя так глупо. Всё-то ты прекрасно знаешь.

— Почему же другие люди не дают его своим младенцам?

— Ещё раз повторяю, — сказал он. — Оно слишком дорого. Практически никто на свете не может позволить себе покупать маточное молочко для еды разве что один-два мультимиллионера. Его покупают лишь крупные компании, производящие косметические кремы для лица и тому подобное. Они используют его как приманку. Добавляют малую капельку молочка к большой банке крема и потом продают по баснословным ценам. Говорят, это разгоняет морщины.

— В самом деле?

— Ну откуда, Мейбл, я могу это знать? В любом случае, — проговорил он, возвращаясь к креслу, — речь идёт не об этом. Речь о другом. Буквально за несколько последних часов оно принесло нашему ребёнку такую пользу, что, по-моему, мы и впредь должны давать ему его. Мейбл, пожалуйста, не перебивай, дай мне закончить. Сейчас у меня двести сорок ульев, и если я хотя бы сто из них пущу на производство маточного молочка, то тем самым наверняка удовлетворим потребности нашей дочки.

— Альберт Тейлор, — проговорила женщина, устремляя на мужа взгляд широко раскрытых глаз — Ты что, с ума сошёл?

— Но ты только послушай меня, прошу, послушай.

— Я запрещаю тебе это, — сказала жена, — раз и навсегда. Ты больше не даёшь моему ребёнку ни единой капли этого мерзкого молочка, ты меня понял?

— Но Мейбл… Трутни — это мужские особи. Нас они сейчас не интересуют. Рабочие же пчёлы — особи женские; матка, естественно, также принадлежит к их числу. Однако рабочие пчёлы являются, если так можно выразиться, бесполыми женскими особями. Их половые органы совершенно неразвиты, тогда как матка, напротив, неимоверно плодовита. За один-единственный день она может отложить столько яиц, сколько весит её тело.

Он чуть замешкался, собираясь с мыслями.

— Итак, происходит следующее. Матка ползает по сотам и откладывает яйца в то, что мы называем ячеёй. Ну, ты видела эти маленькие отверстия в сотах? Так вот, гнездовые соты — это почти то же самое, с той лишь разницей, что мёда в них нет — одни яйца. Матка откладывает по одному яйцу в каждую ячею, и за три дня каждое яйцо превращается в крохотную личинку. Мы называем её черва. Теперь, как только появляется эта самая черва или личинка, пчёлы-кормилицы — это молодые рабочие пчёлы — собираются кругом и как сумасшедшие начинают её кормить. И ты знаешь, чем они её кормят?

— Маточным молочком, — терпеливо сказала Мейбл.

— Правильно! — воскликнул он. — Именно им-то они её и кормят. Вещество это вырабатывается специальной железой, расположенной у них в голове, и именно его они закачивают в ячейки в качестве продукта питания личинок. А что происходит потом?

Он сделал драматическую паузу, глядя на неё своими помаргивающими, маленькими, серовато-водянистыми глазками. Затем он неторопливо повернулся в кресле и достал журнал, тот самый, что читал накануне вечером.

— Хочешь знать, что происходит потом? — спросил он, облизывая губы.

— Жду не дождусь.

— «Маточное молочко, — прочитал он вслух, — является веществом с необыкновенно питательными свойствами, ибо на одной лишь подобной диете личинка рабочей пчелы всего лишь за пять дней увеличивается в весе до полутора тысяч раз!»

— Сколько?

— Полторы тысячи раз, Мейбл. Представляешь себе, что это значит применительно к человеку? Так вот, — он понизил голос и подался вперёд, вперив в неё взгляд своих маленьких бледных глаз, — это означает, что за пять дней ребёнок с начальным весом в семь с половиной фунтов достигает веса в пять тонн!

Миссис Тейлор во второй раз прекратила своё вязание.

— Но, Мейбл, не надо воспринимать всё это так буквально.

— Это почему же?

— Ну, просто так принято выражаться в научных кругах.

— Очень хорошо, Альберт, продолжай.

— Но это лишь половина моего рассказа, — сказал он. — Самое интересное впереди. Я ещё не рассказал тебе про поистине поразительное свойство маточного молочка. Сейчас я тебе объясню, каким образом оно может превратить бесцветную и некрасивую маленькую рабочую пчелу, практически лишённую половых органов, в прекрасную, большую и способную к размножению пчеломатку.

— Ты хочешь сказать, что наш ребёнок бесцветен и некрасив? — резко спросила она.

— Мейбл, пожалуйста, не надо говорить за меня. Ты только послушай. Известно ли тебе, что и пчеломатка, и рабочая пчела, несмотря на их абсолютную непохожесть во взрослом возрасте, вылупляются из одного и того же вида яиц?

— Я не могу в это поверить, — сказала жена.

— Мейбл, это так же. верно, как и то, что я сейчас сижу перед тобой, честное слово. И всякий раз, когда пчёлам надо, чтобы из яйца вылупилась пчеломатка, они вполне могут это сделать.

— Каким образом?

— О, — проговорил он, покачивая пальцем в её направлении, — Именно к этому я и веду. В этом-то весь секрет. Итак, Мейбл, как ты считаешь, благодаря чему становится возможным подобное чудо?

— Благодаря маточному молочку, — ответила женщина. — Ты мне уже говорил.

— Вот именно, маточному молочку! — воскликнул он, хлопая в ладоши и подпрыгивая в кресле. Сейчас его большое круглое лицо сияло от возбуждения, а на верхней части щёк проступили ярко-красные пятна.

— Вот как всё это происходит. Я постараюсь изложить всё это тебе с максимальной простотой. Пчёлам требуется новая матка. Тогда они строят особенно большую ячею, мы её называем маточной ячеёй, и делают так, чтобы старая матка отложила туда одно из своих яиц. Остальные тысячу девятьсот девяносто девять яиц она откладывает в обычные рабочие ячеи. Далее. Как только из этих яиц вылупляются личинки, пчёлы-кормилицы начинают суетиться и подносить туда маточное молочко. Его получают все — как рабочие пчёлы, так и матка. Но здесь, Мейбл, есть одно крайне важное обстоятельство, поэтому слушай внимательно. В этом и заключается вся разница. Червы рабочих пчёл получают это особое чудесное питание лишь в течение первых трёх дней своей жизни в стадии личинки. Затем их диета, полностью меняется. Их, в сущности, отлучают от этой пищи, хотя этот процесс весьма специфичен, поскольку происходит резко, внезапно. По истечении трёх дней их сажают на более или менее регулярную пчелиную диету — смесь мёда и цветочной пыльцы — и примерно две недели спустя они покидают улей уже как взрослые рабочие пчёлы. Совершенно иначе обстоят дела с маточной ячеёй! В неё маточное молочко поступает на протяжении всей стадии личиночного развития. Пчёлы-кормилицы попросту закачивают его в ячею, в результате чего маленькая черва буквально плавает в нём. И именно благодаря этому она превращается в пчеломатку!

— Ты не можешь этого доказать, — сказала жена.

— Мейбл, пожалуйста, не говори глупости. Тысяча людей многократно уже доказали это, известные учёные едва ли не всех стран мира подтвердили данный факт. Всё, что требуется проделать, — это извлечь черву из рабочей ячеи и поместить её в маточную ячею — мы называем это прививкой — и, если пчёлы-кормилицы в достаточной степени снабжают её маточным молочком, мы получаем — гоп-ля! — её превращение в пчеломатку! Но всё это выглядит ещё более поразительным потому, что между взрослыми рабочими пчёлами и пчеломаткой существуют громадные, невероятные различия. У них совершенно разная конфигурация брюшка, разное жало, разные ноги, разн…

— А что с ногами? — спросила она, явно проверяя его.

— С ногами? Ну, у рабочих пчёл на ножках имеются маленькие «корзиночки», в которых они переносят пыльцу. У матки таких «корзиночек» нет. Но это не всё. У пчеломатки имеются вполне развитые половые органы, которые отсутствуют у рабочих пчёл. Но самое поразительное из всего этого, Мейбл, это то, что пчеломатка в среднем живёт от четырёх до шести лет, а жизнь рабочей пчелы не насчитывает даже такого числа месяцев. И все эти различия имеют место лишь потому, что кто-то получал маточное молочко, а кто-то нет!

— Трудновато поверить, — заметила женщина, — что всё это происходит исключительно из-за разницы в питании.

— Ну конечно же — трудно в это поверить. Это ещё одно из чудес улья. По сути дела, это самое значительное и яркое из этих чудес. Масштабы этого чуда столь грандиозны, что оно на многие сотни лет сбивало с толку величайшие научные умы. Подожди минутку, побудь здесь, никуда не уходи.

Он снова вскочил с кресла и бросился к книжным полкам, где начал копаться среди лежащих на них книг и журналов.

— Я хочу показать тебе несколько подобных статей. Вот, нашёл. Это одна из них. Послушай, — он начал читать вслух статью из «Американского журнала о пчёлах»: «Проживая в Торонто и возглавляя прекрасную исследовательскую лабораторию, предоставленную ему канадским народом в знак признания его поистине грандиозных заслуг перед человечеством благодаря открытию инсулина, доктор Фредерик Бантинг заинтересовался проблемой маточного молочка. Он поручил своим сотрудникам провести всесторонний фракционный анализ.» Он сделал паузу.

— Ну, всё это читать незачем, однако что из этого вышло? Доктор Бантинг и его сотрудники взяли пробу маточного молочка и из маточных ячей, в которых находились двухдневные личинки, и подвергли его анализу. И как ты считаешь, что они обнаружили?

— Они обнаружили, — продолжал он, — что маточное молочко содержит фенолы, стеролы, глицерины, декстрозу и — вот это место — и от восьмидесяти до восьмидесяти пяти процентов неидентифицированных кислот!

Он стоял с журналом в руках рядом с книжной полкой, на его губах гуляла забавная полуулыбка торжества; жена с изумлением смотрела на него.

Он не был высоким мужчиной; его толстое, пухлое, мясистое тело крепилось невысоко над землёй на коротких и к тому же кривоватых ножках. Голова была громадной и круглой, покрытой жёсткими, коротко остриженными волосами, а значительную часть лица — он совсем перестал бриться — покрывал коричневато-жёлтый пушок примерно в дюйм толщиной. Едва ли можно было отрицать тот факт, что вид у него, с какой стороны ни посмотреть, был довольно нелепый.

— От восьмидесяти до восьмидесяти пяти процентов, — повторил он, неидентифицированных кислот, фантастика! — Он повернулся к полкам и стал снова копаться в стопках журналов.

— Что это значит — неидентифицированные кислоты?

— В этом-то всё и дело! Этого никто не знает! Даже Бантингу не удалось это выяснить. Ты слышала о Бантинге?

— Нет.

— Пожалуй, сейчас он является самым известным из живущих на свете докторов, вот и всё.

Глядя сейчас на него, снующего перед книжными полками, на его жёсткие волосы, волосатое лицо и толстое, пухлое тело, она не могла избавиться от мысли, что каким-то странным образом этот человек напоминает ей пчелу. Ей часто приходилось видеть женщин, походивших на лошадей, на которых они ездили, и она замечала, что люди, разводившие птиц, бультерьеров или болонок нередко имели в своей внешности пусть небольшое, но разительное сходство со своими питомцами. Однако до настоящего момента ей как-то не приходила в голову мысль о том, что её муж может походить на пчелу. Это даже немного потрясло её.

— А Бантинг не пытался принимать внутрь это вещество? Ну, маточное молочко? — спросила женщина.

— Знаешь что? — проговорила она, продолжая смотреть на него с лёгкой улыбкой. — Ты и сам чуточку похож на пчелу, ты этого не замечал?

Он повернулся и посмотрел на жену.

— Наверное, это в основном из-за бороды, — сказала жена. — Мне бы хотелось, чтобы ты её сбрил. У неё даже цвет какой-то пчелиный, ты не находишь?

— Что за чёртову ерунду ты несёшь, Мейбл?

— Альберт, следи за своей речью.

— Ты будешь слушать дальше или нет?

— Да, дорогой, извини меня. Я просто пошутила.

Продолжай.

Он снова повернулся, вытянул с полки ещё один журнал и принялся листать страницы.

— А теперь, Мейбл, послушай вот это. «В 1939 году Хейл проводил эксперименты с трёхнедельными крысами, вводя им различные количества маточного молочка. В итоге, ему удалось обнаружить преждевременное фолликулярное развитие яичников, степень выраженности которого находилась в прямой зависимости от количества введённого вещества».

— Вот! — воскликнула женщина. — Я знала это!

— Что ты знала?

— Знала, что произойдёт нечто ужасное.

— Ерунда. В этом нет ничего необычного. А вот, Мейбл, ещё: «Стилл и Бердетт обнаружили, что мужские особи крыс, которые до этого оказывались неспособными к размножению, после ежедневных мельчайших инъекций маточного молочка в дальнейшем неоднократно давали потомство».

— Альберт, — воскликнула женщина, — но это слишком сильное вещество, чтобы давать его младенцу! Не нравится мне всё это.

— Чепуха, Мейбл.

— Но тогда скажи мне, почему они опробовали его только на крысах? Почему никто из этих выдающихся учёных сам не попробовал принять его внутрь? Просто они слишком умные, вот и всё. Ты что, действительно думаешь, что доктор Бантинг стал бы рисковать своими драгоценными половыми органами? Только не он.

— Но они давали его людям, Мейбл. Вот статья, целиком посвящённая этому. Послушай. — Он перевернул страницу журнала. — «В 1953 году в Мехико группа известных физиологов стала использовать мельчайшие дозы маточного молочка при лечении таких болезней, как церебральный неврит, артрит, диабет, табачная интоксикация, импотенция, астма, круп и подагра. Имеется масса официальных свидетельств. Известный биржевой маклер из Мехико заболел крайне трудноизлечимой формой псориаза. Это пагубно отразилось на его внешности, клиентура перестала иметь с ним дело, он терпел убытки в своём бизнесе. В отчаянии он обратился к маточному молочку — по одной капельке к каждому приёму пищи — и, о чудо! — уже через две недели он полностью выздоровел. Официант из кафе „Йена“ из того же Мехико сообщил, что его отец, принимавший это чудесное вещество в минимальных дозах в капсулах, в девяностолетнем возрасте зачал вполне здорового ребёнка. Импресарио бычьих боёв из Акапулько, обнаруживший, что ему достался довольно-таки вялый, сонного вида бык, ввёл ему один грамм маточного молочка (избыточно большая доза) перед самым выходом на арену. В результате этого животное стало вести себя столь энергично и агрессивно, что быстро расправилось с двумя пикадорами, тремя лошадьми, матадором, а под конец…»

— Послушай! — сказала миссис Тейлор, прерывая мужа. — Кажется, наше дитя плачет.

Альберт оторвал взгляд от журнала. Да, несомненно, из спальни наверху доносились громкие крики.

— Проголодалась, наверное, — предположил он.

— Жена посмотрела на часы.

— Боже праведный! — воскликнула она, вскакивая на ноги. — Чуть не прозевали очередное кормление! Альберт, быстренько приготовь смесь, а я пока пойду принесу её! Только поспеши! Не хочу, чтобы она ждала.

Уже через полминуты миссис Тейлор вернулась обратно, неся на руках кричащего младенца. Сейчас она снова волновалась, поскольку не успела ещё привыкнуть к этому ужасному, непрекращающемуся крику, который издаёт проголодавшееся дитя.

— Альберт, быстрее! — позвала она, усаживаясь в кресло и укладывая младенца себе на колени. — Пожалуйста, быстрее!

Из кухни появился Альберт и протянул ей бутылочку с тёплым молоком.

— Всё в порядке, — сказал он, — можешь не проверять температуру.

Она чуть приподняла голову ребёнка, после чего поднесла резиновую соску бутылочки к широко распахнутому, горланящему рту. Ребёнок ухватил соску и принялся сосать. Вопли прекратились. Миссис Тейлор чуть расслабилась.

— О, Альберт, ты только посмотри, какая она прелестная, правда ведь?

— Она восхитительна, Мейбл, — и всё благодаря маточному молочку.

— Послушай, дорогой, мне бы не хотелось ни слова больше слышать об этом отвратительном веществе. Оно меня до смерти пугает.

— Ты совершаешь большую ошибку, — сказал он.

— Ну, посмотрим ещё.

Младенец продолжал сосать.

— Альберт, мне кажется, что она опять выпьет целую бутылку.

— Уверен, что так оно и будет.

Спустя несколько минут от молока ничего не осталось.

— Ну какая же ты чудесная девочка! — воскликнула миссис Тейлор, начиная осторожно извлекать соску изо рта ребёнка. Тот почувствовал, что она собирается делать, и засосал ещё стремительнее, стремясь удержать соску. Женщина сделала небольшой короткий рывок, и — хлоп — соска выскочила.

— Уааа! Уааа! Уааа! — снова раздались вопли младенца.

— Вот ведь чертёнок какой, — проговорила миссис Тейлор, чуть подкидывая ребёнка себе на плечо и несильно шлёпая его по попке.

Тот дважды быстро отрыгнул.

— Ну вот, моя хорошая, теперь всё будет в порядке.

На несколько секунд крики смолкли, — но потом начались снова.

— Пусть ещё срыгнёт, — сказал Альберт. — Она слишком много попила.

Жена снова подняла девочку на плечо, потёрла ей спинку, затем уложила ребёнка на живот к себе на колени, наконец усадила. Однако девочка больше не срыгивала, тогда как вопли её становились с каждой минутой всё громче и настойчивее.

— Хорошо для её лёгких, — проговорил Альберт с улыбкой. — Именно так они упражняют свои лёгкие, Мейбл, ты знала об этом?

— Ну, ну, ну, — приговаривала женщина, покрывая поцелуями лицо девочки. — Ну, ну, ну.

Они прождали ещё минуть пять, однако крики ни на миг не прекратились.

— Смени ей подгузник, — сказал Альберт. — Мокрый, наверное, вот и всё. Он принёс с кухни свежие пелёнки, и миссис Тейлор сменила прежние.

Это не произвело на младенца никакого впечатления.

Уааа! Уааа! Уааа! — орало дитя.

— Мейбл, может, ей булавкой где-нибудь колет? Ты проверила?

— Ну конечно же, проверила, — ответила жена, для верности ощупывая пелёнку пальцами.

Родители с нервозными улыбками на лицах сидели в креслах друг против друга и глядели на лежащего на коленях матери младенца, дожидаясь, когда же он наконец утомится кричать.

— А знаешь что? — наконец спросил Альберт.

— Что?

— Готов поспорить, что она хочет есть. Клянусь, ей хочется ещё раз приложиться к этой бутылочке. Может, сходить и принести ещё?

— Альберт, я думаю, не надо этого делать.

— Но это же поможет, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Пойду подогрею вторую порцию.

Он прошёл на кухню и отсутствовал несколько минут. Когда он вернулся, в руках у него была наполненная до краёв бутылочка с молоком.

— Я приготовил двойную дозу, — объявил он. — Восемь унций — так, на всякий случай.

— Альберт! Ты с ума сошёл! Тебе что, неизвестно, что перекормить младенца так же плохо, как и недокормить?

— Мейбл, но тебе же не обязательно давать ей всё это. Можешь остановиться, когда захочешь. Ну, давай, — сказал он, становясь рядом. — Дай ей попить.

Миссис Тейлор стала пощекотывать соском верхнюю губку младенца. Крохотный ротик мгновенно, как ловушка, захлопнулся вокруг резинового соска, и в комнате воцарилась тишина. Всё тело ребёнка расслабилось, едва он начал сосать, и по его лицу разлилось выражение безмерного блаженства.

— Ну вот видишь, Мейбл! Что я тебе говорил?

Женщина ничего не ответила.

— Она просто изголодалась, вот и всё. Посмотри только, как она сосёт.

Миссис Тейлор поглядывала на уровень молока в бутылочке. Он быстро понижался, и совсем скоро три или четыре унции из восьми бесследно исчезли.

— Ну вот, — сказала она. — Хватит.

— Но Мейбл, ты не можешь сейчас отнять её.

— Да, дорогой, я должна.

— Да брось ты. Пусть выпьет всё до конца, а ты не волнуйся.

— Но Альберт…

— Она вся изголодалась, ты разве не видишь? Ну, давай, моя красавица. Прикончи эту бутылочку.

— Не нравится мне всё это, Альберт, — промолвила жена, но бутылочку всё же отнимать не стала.

— Мейбл, она просто навёрстывает упущенное в прошлые разы, вот и всё.

Пять минут спустя бутылочка опустела полностью.

Миссис Тейлор медленно извлекла соску, и на сей раз ребёнок не выказал никакого протеста, не издал ни звука. Он мирно возлежал на коленях матери, глазёнки блестели от удовлетворения, рот был полуоткрыт, губы перепачкались молоком.

— Двенадцать полных унций, Мейбл! — сказал Альберт Тейлор. — В три раза больше нормы! Это просто поразительно!

Женщина внимательно смотрела на дитя. Прежнее встревоженное выражение стало постепенно возвращаться на её лицо.

— Что это с тобой? — спросил Альберт. — Всё это встревожило тебя, да? Но нельзя же рассчитывать на то, что она войдёт в норму на каких-то паршивых четырёх унциях. Не смеши меня.

— Альберт, подойди-ка сюда.

— Что?

— Я сказала, подойди сюда.

Он подошёл и встал рядом с ней.

— Посмотри повнимательнее и скажи, ты не замечаешь никакой разницы?

Он присмотрелся к ребёнку.

— Мне кажется, Мейбл, она покрупнела, если ты это имеешь в виду. Покрупнела и потолстела.

— Возьми её, — приказала жена. — Иди, подними её.

Он протянул руки и поднял ребёнка с материнских коленей.

— Боже мой! — воскликнул он. — Да она весит целую тонну.

— Вот именно.

— Но разве не чудесно это! — воскликнул он, просияв. — Готов биться о заклад, сейчас она уже пришла в полную норму!

— Это-то и пугает меня, Альберт. Слишком всё это быстро.

— Глупости, женщина.

— А всё это из-за твоего мерзкого молочка, — проговорила миссис Тейлор. — ненавижу его.

— В маточном молочке нет ничего мерзкого, — с оттенком возмущения ответил муж.

— Альберт, не будь дураком! Ты что, считаешь, что это нормально, когда ребёнок с такой скоростью набирает вес?

— На тебя никогда не угодишь! — воскликнул он. Ты цепенеешь от страха, когда она худеет, а сейчас, когда девочка стала набирать вес, тебя охватил ужас! Что с тобой, Мейбл?

Женщина с ребёнком на руках встала с кресла и направилась в сторону двери.

— Единственное, что я могу сказать, — промолвила она, — это то, что мне повезло, что я нахожусь здесь и могу проследить, чтобы ты больше не давал ей лого, вот и всё. — Она вышла, и через открытую дверь Альберту было видно, как она пересекла холл, подошла к нижней ступеньке лестницы и стала подниматься. На третьей или четвёртой ступеньке она внезапно остановилась и так простояла несколько секунд, словно что-то припоминая. Затем она повернулась, довольно быстро спустилась и снова вошла в комнату.

— Альберт, — сказала она.

— Да?

— Я полагаю, в той последней бутылочке, что мы дали ей только что, не было ни капли твоего маточного молочка?

— Не понимаю, с чего бы тебе так полагать, Мейбл.

— Альберт!

— Что случилось? — спросил он мягким, невинным тоном.

— Как ты посмел! — прокричала женщина.

На крупном бородатом лице Альберта Тейлора появилось страдальческое и озадаченное выражение.

— Я полагаю, тебе бы надо радоваться, что она получила новую большую дозу этого вещества. Лично я радуюсь этому. А это действительно большая доза, Мейбл, поверь мне.

Женщина стояла в дверном проёме, сжимая в руках спящего младенца и уставившись на мужа громадными глазами. Она стояла очень прямо, тело буквально застыло от гнева, лицо побледнело, а губы сжались плотнее, чем обычно.

— Попомни мои слова, — продолжал Альберт, — я готов побиться о заклад, что скоро мы получим первый приз на любом конкурсе младенцев, младенцев всей страны. Эй, а почему бы тебе не взвесить её прямо сейчас и не посмотреть, какой будет результат? Хочешь, Мейбл, я схожу за весами и мы определим, насколько она тянет?

Женщина прошла прямо к большому столу в центре комнаты, положила на него ребёнка и стала быстро распелёнывать его.

— Да! — резко проговорила она. — Принеси весы!

Она продолжала скидывать с ребёнка нижнюю одежду.

Наконец она отколола скреплявшую подгузник булавку и оставила младенца совершенно голым.

— Но, Мейбл! — воскликнул Альберт. — Это же какое-то чудо! Она толстенькая, как пончик!

И в самом деле, по сравнению с недавним временем количество веса, который девочка набрала, казалось поразительным. Маленькая впалая грудка с выступавшими со всех сторон рёбрами была сейчас плотной, округлой, наподобие бочонка, а живот гордо выпячивался ввысь. Как ни странно, ручки и ножки, казалось, отстали в своём развитии: такие же короткие и худенькие, они походили на маленькие палочки, выступавшие из жирного мяча.

— Посмотри! — воскликнул Альберт. — У неё на животике уже начал прорастать пушок — это чтобы ей теплее было! — Он протянул руку и хотел было уже пощекотать этот нежный, шелковистый, желтовато-коричневый пух, неожиданно появившийся на животе младенца.

Возникла небольшая пауза. Он сцепил руки перед собой на уровне груди и потирал ладони одну о другую, издавая при этом мягкий скребущий звук.

— Ты помнишь ту цитату, которую я прочитал тебе из журнала? Насчёт крыс? Позволь мне объяснить, как всё было дальше? «Стилл и Бардетт обнаружили, что мужская особь крысы, которая прежде была неспособна к размножению…» — Он заколебался, затем улыбка его расползлась шире, обнажая зубы.

— Ты ухватила мою мысль, Мейбл?

Она стояла неподвижно и смотрела на него.

— В тот самый первый раз, когда я прочитал эту фразу, Мейбл, я подпрыгнул в кресле и сказал себе, что если это действует на какую-то вонючую крысу, то не существует на свете таких причин, почему оно не подействовало бы также на Альберта Тейлора.

Он снова сделал паузу, наклоняя голову вперёд и чуть поворачиваясь одним ухом в направлении жены, явно ожидая, что та что-нибудь скажет. Она, однако, ничего не сказала.

— И другое ещё, — продолжал он. — Я почувствовал себя настолько восхитительно, Мейбл, настолько отлично от того, что я чувствовал прежде, что продолжал принимать его даже после того, как услышал от тебя эту радостную новость. За последний год, я, должно быть, проглотил вёдра этого молочка.

Большие, тяжёлые, встревоженные женские глаза напряжённо всматривались в лицо стоящего мужчины, в его шею. Нигде на этой шее, даже по краям, за ушами, не было видно ни одного участка обнажённой кожи.

Всё это пространство вплоть до того места, где она уходила под воротник, было покрыто теми самыми коротенькими, шелковистыми, желтовато-чёрными волосками.

— Кстати, — сказал он, отворачиваясь от неё и бросая на младенца взгляд, полный любви, — на таких крохотных детей оно оказывает даже более сильное воздействие, чем на взрослых, вроде меня. Да ты только посмотри на неё, разве не так?

Глаза женщины медленно сместились вниз и остановились на ребёнке. Младенец голым лежал на столе — жирный, белый, словно впавший в коматозное состояние, — чем-то напоминая собой гигантскую черву, завершавшую период своего личиночного развития и готовившуюся к тому, чтобы вскоре предстать миру с крыльями и жалом.

— Почему ты не укроешь её, Мейбл? — спросил он. — Мы же не хотим, чтобы наша маленькая маточка простудилась.

Content

Роалд Даль
МАТОЧНОЕ МОЛОЧКО