Джасинда Уайлдер

На веки вечные

Глава 1

Где-то вдалеке

Кейден

Именно руки всегда все мне портят. У меня почему-то никак не получается с пальцами. Все дело в расстоянии между костяшками и тем, как должны сгибаться пальцы, когда рука расслаблена. У меня есть целый альбом с неудачными эскизами.

Даже сейчас, сидя на пассажирском сиденье отцовского форда F-350, я пробовал нарисовать еще раз. К этому моменту — десятый, а ведь мы еще даже не доехали до Грейлинга. Пока что этот рисунок был лучшим, но средние костяшки двух последних пальцев выглядели как-то нескладно, как будто они были сломаны.

Это навело меня на мысль. Я взглянул на отца, который вел машину левой рукой, а правую положил на бедро, постукивая пальцами в такт песне Монтгомери Джентри,[1] звучащей по радио.

— Папа?

Взгляд, брошенный искоса, и поднятая бровь — единственные знаки внимания, которых я удостоился.

— Ты когда-нибудь ломал себе пальцы?

— Ага, по правде говоря, я сломал левую руку.

Папа взялся за руль правой рукой и показал мне левую. Костяшки на ней были узловатые, пальцы искривлены.

— Кости срослись неправильно, так что они всегда были такими раздолбанными.

— Как ты их сломал?

В ответ он пальцами почесал выбритую голову.

— Мы с твоим дядей Джерри были на дальнем участке, ехали вдоль забора, искали дыры. Мой конь испугался змеи. Он сбросил меня, только рука запуталась в вожжах. Я вывихнул почти все пальцы. Потом, когда я упал на землю, копыто приземлилось на ту же руку, переломав два средних пальца. Твой Грэмпс — мужик суровый, и я знал, что мне здорово достанется, если я вернусь домой, не доделав работу. Так что я вправил вывихнутые пальцы так, как смог. Один столбик забора был сломан, там, в дальнем углу, и призовая лошадь отца, Чистокровка, все время сбегала оттуда. Мы с Джерри зафиксировали перелом и поехали домой. Я никогда не рассказывал отцу о пальцах, просто попросил маму, чтобы она их загипсовала. Они так и не срослись правильно, и даже сейчас, в отвратную погоду, у меня рука болит.

Я слышал рассказы о папином детстве. Он вырос на ранчо в Вайоминге, которое несколько поколений принадлежало семейству Монро. Всю жизнь я каждое лето проводил на этом ранчо, ездил на лошадях, бросал лассо, ставил клеймо, помогал при родах, объезжал их. Грэмпс не принимал никаких отговорок и не дозволял проявлять слабость или совершать ошибки, и я едва мог представить себе, каково было расти с таким отцом, как Коннор Монро.

Грэмпс был высоким, с седыми волосами и железным характером. Он служил и в Корее, и во Вьетнаме до того, как вернулся и начал работать на ранчо. Даже не смотря на то, что я был его внуком, от меня ожидалось, что я буду работать или поеду домой. Это означало вставать до рассвета, ложиться после заката, весь день проводить на ногах в полях или в конюшнях, почти не присаживаясь, чтобы поесть. В четырнадцать лет я был загорелым, мускулистым и закаленным, так что я выглядел старше своих лет.

Папа был первым сыном семейства Монро, который решил избрать для себя карьеру, не связанную с ранчо, что вызвало между ним и Грэмпсом вражду, длящуюся десятилетия, и из-за чего дядя Джерри стал управлять ранчо, когда Грэмпс состарился. Отец уехал из Вайоминга после школы, сам переехал в Детройт, чтобы стать инженером. Он начинал в цеху завода «Форд», собирал корпуса грузовиков и ходил в вечернюю школу, пока не получил свою степень, и в конце концов его перевели в инженерный отдел, где он и работал последние двадцать лет. Несмотря на десятилетия, которые он был инженером, папа так и не растерял грубой, необузданной энергии из детства.

— А почему ты спрашиваешь о моих пальцах? — спросил он.

Я пожал плечами, подвинул рисунок так, чтобы ему было видно.

— Никак не могу нарисовать эти чертовы пальцы. Последние два получились криво, и я не могу их исправить. Так что я подумал, что нарочно сделаю их сломанными.

Папа взглянул на рисунок и кивнул.

— Хороший план. У тебя хромает отношение между углами и кривыми, вот в чем твоя проблема. Я больше чертежник, не художник, но свои два цента внесу.

Я снова внимательно изучил сломанные костяшки отца, поправил костяшки нарисованной карандашом руки, сделав так, чтобы они выглядели бесформенными, узловатыми, потом поработал над кончиками двух последних пальцев, загнув их немного влево, и заштриховал безымянный палец так, как у папы. Когда я закончил, я поднял рисунок, чтобы показать ему.

Несколько раз папа переводил глаза с рисунка на дорогу, оценивая его.

— Хорошо. Пока что лучше всего. Указательный палец выглядит немного по-дурацки, но в целом неплохо.

Он включил радио, пропустил рекламу в эфире и остановился на рок-станции. Он сделал погромче, когда заиграл «Кашмир» Лед Зеппелин.

— Думаю, этот летний художественный лагерь пойдет тебе на пользу. Интерлокен — одна из лучших художественных школ в стране.

Я пожал плечами, покачивая головой в такт музыке и подпевая песне.

— Странно, что я не еду на ранчо.

— Этим летом Грэмпсу будет не хватать твоей помощи, это точно.

— Он будет в бешенстве от того, что я не поехал?

Папа пожал плечами.

— Это же Грэмпс. Он всегда в бешенстве из-за чего-то или кого-то. Он и по утрам встает потому, что ему есть из-за чего заводиться. Я думаю, он это переживет.

— Он не пережил то, что ты переехал в Детройт, — сказал я, вертя карандаш между пальцев.

— Правильно. Но это другое. Каждый мальчик семейства Монро после гражданской войны жил и умирал на ранчо. Я нарушил семейную традицию, которая началась сто пятьдесят лет назад.

После этого разговор увял, и я стал смотреть на дорогу, на кукурузные поля и на голубое небо, усеянное белыми пушистыми облаками, и слушать, как Джимми Хендрикс поет «Purple Haze»,[2] разрывая струны так, что их звук был похож на рев банши. Через какое-то время мы съехали с магистрали I-75 на M-72, и я слегка задремал. Чуть позже я резко проснулся, а слева блестел Гранд-Траверс-Бей,[3] и вдалеке сверкало около дюжины парусов.

— А я думал, мы едем в Интерлокен? — спросил я, потирая глаза. Залив находился дальше на север.

— Спешить некуда. Думал, мы пообедаем до того, как я тебя отвезу. Ведь я тебя долго не увижу.

Мы поели в «Закусочной Дона», маленьком, битком набитом заведении с пластиковой мебелью, обтянутой в красную кожу и черно-белой плиткой на стене в стиле ретро, где подавали бургеры с картошкой фри и молочные коктейли. Мы мало разговаривали, но мы вообще немного говорим. Папа был сдержанным человеком, и я во многом пошел в него. Я довольствовался тем, что ел бургер, попивал коктейль и втайне беспокоился о том, что проведу целое лето в компании детей с выпендрежами, которых я не знал. Я вырос среди молчаливых и суровых ковбоев, людей, которые жевали табак, ругались, и могли, а часто так и было, буркнуть всего пару слов. Я знал, что был талантливым художником, и рисовать ручкой и карандашом у меня получалось так же хорошо, как красками. То, что у меня не получалось — общаться с людьми.

— Не нервничай, сын, — сказал папа, явно прочитав мои мысли, — люди есть люди, и они либо поладят с тобой, либо нет. Мама мне посоветовала быть собой, когда я уезжал в Детройт. Не пытайся никого впечатлить. Пусть твоя работа сама за тебя говорит.

— Это не так, как в школе, — сказал я, обмакивая картошку в кетчуп. — Я знаю, где мое место там: в одиночестве, в уголке, вместе с блокнотом. Я знаю, где мое место на ранчо Грэмпса. Я знаю, где мое место дома. Я не знаю, где мое место в художественной школе.

— Твое место там, где ты есть. Ты из Монро, Кейден. Может, для других это ни черта и не значит, но это должно что-то значить для тебя.

— Так и есть.

— Ну, вот и ладно, — папа вытер пальцы салфеткой и откинулся на стуле. — Слушай, я понял. Я вырос среди тысяч акров открытого пространства, среди холмов и лошадей и не видел почти никого, кроме мамы, папы, Джерри и других работников. Даже в школе я видел тех же детей от первого до последнего класса. Я знал всех в моем мире, а они знали меня. Когда я переехал в Детройт, это было чертовски страшно. Внезапно я был окружен всеми этими зданиями и тысячами людей, которые не знали меня, и которым было наплевать, справлюсь я или нет.

— Люди смущают меня.

— Это потому, что в людях нет ни капельки здравого смысла. Особенно в женщинах. Вся штука с женщинами в том, чтобы не пытаться понять их. Не поймешь. Просто прими их такими, какие они есть, и постарайся плыть по течению. Кстати, хороший совет вообще по жизни.

— А ты понимаешь маму?

Папа издал смешок, что бывало нечасто, но я заметил, как сузились уголки его глаз. В последнее время обстановка в доме была какой-то странной, неспокойной, но ни мама, ни папа не были теми людьми, которые говорили, что их беспокоило.

— Я знал твою мать двадцать пять лет, — сказал он, — и двадцать два года был женат на ней. И нет, я все еще не понимаю ее. Я знаю ее, я к ней привык, но я не всегда понимаю то, как работает ее мозг, как у нее появляются идеи, как она приходит к выводам или почему она, черт возьми, так часто передумывает. У меня от этого голова идет кругом, но таковы уж женщины, и такова она, и за это я люблю ее.

И вот отец уже расплачивался по счету, захлопнулись дверцы пикапа, и мы ехали по магистрали US-31 к Интерлокену. Поездка была короткой, и вскоре папа уже припарковался, вытащил мой туристический рюкзак из багажника и отдал его мне. Мы стояли лицом к лицу, никто из нас не двигался и ничего не говорил.

Папа указал на ряд маленьких деревянных домиков.

— Это — ваши домики. Ты знаешь, который твой?

— Ага, двадцатый.

— Ну, тогда ладно. Думаю, я пойду. Без тебя, дремлющего на пассажирском сиденье, поездка будет долгой.

— Ты просто разворачиваешься и уезжаешь домой? — спросил я, тут же разозлившись из-за того, что это было похоже на детское хныканье.

Папа поднял бровь с упреком.

— Ты здесь будешь три недели, Кейд. Что же, мне целый месяц сидеть на пляже, скрестив пальцы? Я нужен дома твоей маме, и у меня на работе есть проекты, которые надо закончить.

Я почувствовал, как внутри меня бурлит и поднимается вопрос, и я не мог не задать его:

— Все в порядке? У тебя с мамой?

Папа на секунду закрыл глаза, быстро вдохнул и выдохнул, потом встретился со мной взглядом.

— Мы поговорим об этом, когда ты вернешься. Сейчас тебе не о чем беспокоиться.

Это было до странности похоже на отговорку, что было совершенно не характерно для моего грубоватого, прямого отца.

— Я просто чувствую, что...

— Все в порядке, Кейден. Просто настройся на то, чтобы получать удовольствие, знакомиться с новыми людьми и учиться. Не забывай, что это всего лишь три недели твоей жизни, и что тебе даже не придется встречаться больше с этими людьми.

Папа засунул левую руку в карман джинсов, а правой неуклюже обнял меня за плечи.

— Я люблю тебя, сын. Веселись. Не забудь позвонить хотя бы раз, или твоя мама будет заходиться в истерике.

Я в ответ тоже обнял его одной рукой.

— И я тебя люблю. Езжай осторожнее.

Папа кивнул и повернулся к пикапу, потом остановился и засунул руку в задний карман. Он вытащил сложенную двадцатидолларовую купюру и вручил ее мне.

— На всякий случай.

— Я копил свои карманные деньги, — сказал я. Папа всегда ожидал, что я буду зарабатывать деньги, а не буду получать их просто так.

— Это... просто возьми.

Я засунул деньги в передний карман, переминаясь с ноги на ногу.

— Спасибо.

— Пока.

— Пока.

Я помахал рукой и посмотрел, как папа уезжает.

Я проводил целые месяцы без родителей, жил на ранчо Грэмпса месяцами напролет. В прощании не было ничего нового. Так почему же из-за этого прощания я так нервничал?

Глава 2

Эвер

Моя сестра-близняшка сидела в машине рядом со мной и слушала музыку так громко, что я могла различить слова, которые дребезжали, звучали из плеера. Папа вел машину и болтал по телефону, говоря о чем-то, что могло интересовать только топ-менеджера компании «Крайслер» в субботу, в десять утра. Что-то явно более важное, чем его дочери.

Не то, чтобы я хотела поговорить с ним. Это не совсем так: я бы хотела поговорить с ним, но я бы не знала, что ему сказать, если бы он решил на десять секунд оторваться от трубки. Папа всегда был трудоголиком, всегда у него был при себе телефон или ноутбук, в офисе, дома или в штаб-квартире «Крайслера». Но до прошлого года он проводил с нами выходные: ходил с нами в кафе или в торговый центр. Раз в месяц, в воскресенье вечером, мы смотрели кино на большом экране в домашнем кинотеатре в подвале.

А теперь?

«Это было объяснимо», — убеждала я себя. Он тоже ее потерял. Никто из нас не был к этому готов – нельзя подготовиться к чертовой автокатастрофе. Но после того, как мы похоронили маму, папа погрузился в работу больше, чем когда-либо.

Что значило, что мы с Иден должны были заботиться о себе сами. Конечно, он выполнил свою родительскую обязанность и записал нас троих на индивидуальные встречи с психологом дважды в месяц, но через несколько недель я бросила их. Смысла не было. Мамы больше нет, и никакие разговоры о стадиях горя не вернули бы ее обратно.

Я нашла собственный способ справиться с потерей — искусство. Фотография, рисование карандашом и красками, любое рукоделие, которое позволяло мне отключить мысли и просто делать что-нибудь. Сейчас я увлекалась маслом на холсте, густой массой ярких красок на матовой белой поверхности, нанесенных кистью со щетиной или просто руками. Это было как катарсис. Красные краски были размазаны, как кровь, желтые были похожи на солнечный свет в окне, зеленые были нежными и похрустывали, как липкие от смолы сосновые иголки, синие были, как безоблачное небо и самый глубокий океан, а оранжевые, как закаты и апельсины. Цвет и создание чего-то столь прекрасного, в отличие от пустоты.

Когда я ударялась в философствование, я думала, что, может быть, рисование привлекает меня потому, что оно олицетворяет надежду. Я была, как чистый холст, без мыслей, без чувств, без потребностей или желаний, просто, как белый квадрат, который плыл сквозь громкий, безумный мир. А жизнь рисовала на мне густыми красками, наносила их, размазывала, раскрашивала меня.

Однако я обнаружила, что мне требуется больше тактильных ощущений. Как раз перед тем, как я упаковала вещи для этого трехнедельного курса в Интерлокене, я расстилала газеты на полу моей студии над гаражом, клала на них огромный холст двадцать на двадцать и наносила на него громадные пятна краски. Руками я наносила на него дуги, спирали, полоски, потом добавляла еще один цвет и еще один, смешивала и размазывала, ладонями перемешивая большие пятна, кончиками пальцев рисуя тонкие линии, а ладонями — яростные солнечные лучи.

Я не знала, хороши ли мои рисунки с объективной стороны, и мне было все равно. Дело было не в искусстве, не в самовыражении, ничего такого. В лучшем случае, это было избегание, если верить словам доктора Аллертона. Видимо, сотрудники Интерлокена считали, что я была чем-то особенным, потому что были очень рады моему участию в их летней программе.

Пока у меня было достаточно времени, чтобы рисовать, меня не заботило, чего они хотят от меня или для меня.

Затерявшись в своих мыслях, я отключилась от беспрестанной болтовни папы и от угрюмого молчания Иден, требующей внимания. Думала, удастся ли мне заняться керамикой или скульптурой в Интерлокене. Художественная программа моей средней школы была в лучшем случае жалкой. Мне, может, и было только четырнадцать — со вчерашнего дня пятнадцать, но я знала, что мне нравилось. И куча старых потрескавшихся акварельных красок, и безнадежно смешанных масляных было совсем не тем. У них даже не было глины, не говоря уже о печи. Я даже не могла научиться тому, как натягивать собственные холсты.

Я размышляла о том, что, если ты старше своего возраста — это отстой. Люди либо переоценивали тебя и не давали возможности побыть ребенком, либо не обращали внимания, на что ты была способна, и обращались с тобой, как с маленькой. Я умоляла, чтобы в старших классах мне разрешили ходить в частную художественную академию, но до этого момента папа запрещал это, настаивая, чтобы мы с Иден ходили в одну и ту же школу. А Иден была настроена ходить в местную старшую школу, потому что у них была лучшая программа игры на струнных в штате. Иден была виртуозом игры на виолончели. Да какая разница.

Тогда я потребовала, чтобы мне давали частные уроки. Или репетитора. Пока что, Интерлокен сойдет.

Когда бесконечная поездка подошла к концу, папа аккуратно припарковал свой Мерседес-внедорожник перед рядами деревянных домиков, наконец, закончив разговаривать по телефону и выключив его ухом.

Иден бросила взгляд из окна и хихикнула.

— Значит, здесь ты будешь жить три недели?

Я посмотрела туда же, куда и сестра, на домики. Они были крошечными... просто деревянные хижины в лесу. У них хотя бы был водопровод? Электричество? Я содрогнулась, а потом спрятала свои чувства, придав лицу бесстрастное выражение.

— Видимо, так и есть. Могло быть хуже, — сказала я. — Я могла бы просидеть дома все лето и ничем не заниматься.

— Я чем-то занимаюсь, Эвер, — огрызнулась Иден, — беру частные уроки у мистера Ву и занимаюсь фитнесом с Майклом.

— Как я и сказала, застряла бы дома. — Я старалась придерживаться высокомерного тона, даже если совершенно не хотела этого. Я буду скучать по сестре, и я знала, что через несколько дней буду скучать по дому. Но я не могла ничего этого сказать. Элиоты не привыкли говорить о своих чувствах, как до смерти мамы, так, уж конечно, и после.

— По крайней мере, у меня будет электричество и сотовая связь.

— И никакой жизни...

— Эвер. Хватит, — папин раздраженный голос заставил нас замолчать. Он нажал кнопку, чтобы открыть люк.

Во взгляде Иден отражался ее внутренний конфликт. Она хотела продолжать спорить, потому что было легче кусать и огрызаться, чем признать, как она была напугана. Я видела это в ней и ощущала в себе. Наши одинаковые зеленые глаза встретились, и понимание было достигнуто. Ничего не было сказано вслух, но через секунду я обняла сестру, и мы обе всхлипнули. Раньше мы никогда не расставались, не больше, чем на час или два за всю жизнь.

— Лучше не позволяй Майклу делать тебя стройнее меня.

— Как будто это случится, — она застонала. — Он захочет убить меня, так что разницы нет.

Иден была немного тяжелее меня, всего лишь на несколько фунтов, но достаточно, чтобы ее формы были более округлыми, и она переживала из-за этого. То, что весь восьмой класс ее безжалостно дразнили, не особенно помогло, так что этим летом она серьезно настроилась похудеть и в девятом классе показать всем, что она изменилась. Я с ней спорила, говорила, что другие девочки просто завидовали, потому что у Иден были сиськи и задница, а у них не было, но она пропускала все мимо ушей. Она уговорила отца нанять ей на лето личного тренера. Ну и что, что ей было только четырнадцать, и она была слишком молода, чтобы беспокоиться о такой чепухе, как похудение, но ни папа, ни я не могли заставить ее передумать.

Я понимала, что это — часть горя Иден. Я рисовала, фотографировала, Иден играла на виолончели. Но у нее дело было не только в этом. Мы были почти точной копией матери: темные волосы, зеленые глаза, белая кожа, тонкие черты лица, та же красота. Я, стройная, как ива, была больше похожа на мать, тогда как Иден досталось часть генов отца — он был невысоким, приземистым, от природы мускулистым. Иден хотела напоминать маму, быть больше похожей на нее. Она даже обесцветила волосы, как мама.

— Мы будем скучать по тебе, Эв, — сказал папа, повернувшись ко мне и посмотрев на меня. — Дома без тебя будет тихо.

« Как будто ты заметишь», — хотела сказать я, но не сказала.

— Я тоже буду скучать по тебе. Папа.

— Не будь хулиганкой, — сказала — И ты тоже. И серьезно, не сходи с ума по этому типу, Майклу. Ты не...

Иден заткнула уши пальцами.

— ЛА-ЛА-ЛА... Я не слушаю! — напела она. Потом, вынув пальцы из ушей, сказала:

— Серьезно. Не начинай.

Я вздохнула.

— Ладно. Я люблю тебя, тупица.

— И я тебя, идиотка.

Папа нахмурился.

— Серьезно? Вы девочки-подростки или мальчики-подростки?

Мы обе закатили глаза и потом обнялись еще раз. Я наклонилась и через сиденье обняла папу, почувствовав, что от него пахнет кофе. Потом вышла из машины, открыла багажник и, закрывая его, попыталась удержать сумочку и чемодан. Последний раз помахав рукой, Папа и Иден уехали, и я осталась одна, совершенно одна в первый раз в жизни.

В нескольких футах от меня, в поднятой машиной пыли, стоял мальчик. У него был большой черный туристический рюкзак, перекинутый через плечо, и спина у него была такая прямая, как сосны, что возвышались вокруг. Одна рука была засунута в передний карман, а другой он играл с лямкой рюкзака. Ногой, обутой в ботинок, он шаркал по земле, вглядываясь в ряд домиков.

Я не могла не взглянуть на него украдкой второй раз. Он не был похож ни на одного мальчика, которого я видела раньше. Похоже, ему было примерно столько же, сколько и мне, четырнадцать или пятнадцать лет, но он был высокий, уже почти шесть футов,[4] и мускулистый, больше как взрослый, чем как подросток. У него были растрепанные черные волосы, которые не мешало бы подстричь, и пушок на шее, как у подростка, который надеется отрастить бороду.

До этого момента я ни в кого не влюблялась. Иден все время говорила о мальчиках, и наши друзья все время болтали об этом мальчике или том мальчике, захлебываясь, говорили о первых поцелуях или первых свиданиях, но меня все это никогда особо не интересовало. Конечно, я замечала в школе крутых парней, потому что я не была мертва или слепа. Но рисование занимало все мое время. Или, точнее, мое время занимало то, что каждый день я просыпалась и не скучала по маме, и рисование помогало. У меня в мозгу не было много места, чтобы думать о мальчиках.

Но этот мальчик, который стоял в шести футах от меня и выглядел так же нервно и неуместно, как я, чем-то отличался.

До того, как я поняла, что происходит, мои ноги-предатели понесли меня прямо к нему, и мой голос-предатель сказал:

— Привет... Я — Эвер Элиот.

Он повернул ко мне глаза, и я едва не ахнула. Его глаза были чисто янтарного цвета, глубокие, непростые, пронизывающие.

— Эм... Привет. Я — Кейден Монро.

Голос у него был глубоким, хотя и ломался на последнем слоге.

— Эвер?[5] Так тебя зовут?

— Ага.

Раньше я никогда не стеснялась своего имени, но я хотела, чтобы Кейдену понравилось мое имя так же, как оно нравится мне.

— Крутое имя. Я раньше никого с таким не встречал.

— Ага, наверное, оно уникальное. Кейден — тоже крутое.

— Оно ирландское. Моего папу зовут Эйден, а деда — Коннор, а прадеда — Пэдди Патрик. Ирландские имена восходят к моему пра-я-даже-не-помню-какому деду, Дэниелу.

— А он был вроде как иммигрант? — я поежилась от того, что бессознательно сказала «вроде как», чтобы заполнить пробел. Многовато, чтобы звучать выпендрежно.

— Ну, все наши семьи в какой-то момент были иммигрантами, верно? Если только ты не индианка. В смысле, коренная американка. — Он потер себя по шее сзади, и его щеки покраснели. Что было до ужаса мило. — Но да, Дэниел Монро был первым Монро, прибывшим в Америку. Он приплыл в тысяча восемьсот сорок первом году.

Я напряженно пыталась вспомнить значение этой даты. В прошлом году я это проходила на уроке истории.

— В тысяча восемьсот сороковых годах не было ничего значительного? Из-за чего ирландцы плыли в Америку?

Кейден поставил рюкзак на землю.

— Думаю, что-то, связанное с картофелем. Голод или что-то вроде того.

— Ага.

Между нами воцарилась неловкая тишина.

Кейден первый ее нарушил.

— Итак, Эвер. Что ты... делаешь?

— Делаю?

Он пожал плечами, потом махнул в сторону домиков и в целом лагеря.

— Я хочу сказать, в смысле искусства. Ты музыкант или...

— А. Нет. Я художник. Наверное, они это называют артист в сфере визуального творчества. Рисую, в основном. По крайней мере, сейчас. Мне все нравится. Я хочу заняться скульптурой. А ты?

— То же самое, хотя больше всего я рисую карандашом.

— А что ты рисуешь? Комиксы? — я пожалела о последней фразе, как только она вылетела у меня изо рта. Она звучала осуждающе, а он не казался тем человеком, который рисует комиксы.

— Я хотела сказать, животных? — это было еще хуже. Я почувствовала, что краснею и пожалела, что не могу начать разговор сначала.

Кейден просто выглядел смущенно.

— Что? Нет, я не рисую ничего конкретного. В смысле, рисую, просто...то, над чем я работаю. Прямо сейчас я учусь рисовать руки. До этого были глаза, но их я уже научился рисовать.

— Прости, я не хотела — иногда я веду себя как идиотка. Я просто...

Я только делала все хуже. Я схватила чемодан за ручку и развернула его, отвернувшись от Кейдена.

— Мне нужно идти. Найти свой домик.

Загорелая рука забрала у меня чемодан и легко подняла его, что было нелепо, потому что он весил по меньшей мере пятьдесят фунтов, и я едва могла сдвинуть его. Он закинул рюкзак на одно плечо, а в другой руке держал чемодан.

— У тебя какой номер?

Я залезла в сумочку и развернула регистрационную карточку, хотя я уже знала номер наизусть. Я не хотела казаться чересчур нетерпеливой.

— Номер десять.

Кейден взглянул на номера ближайших домиков.

— Тогда нам сюда, — сказал он. — Я в двадцатом, а это — четыре, пять и шесть.

В конце слишком короткой прогулки мы подошли к домику номер десять. Я не могла придумать, как задержать его без того, чтобы казаться навязчивой или безрассудной, так что позволила ему поставить чемодан рядом со скрипящей входной дверью, а потом он закинул рюкзак на плечо, помахал и ушел, потирая шею так, что был заметен его бицепс.

Я смотрела, как он идет, и потом заметила, что несколько девчонок столпились возле сетчатой двери, пожирая его глазами.

— А он крут! — сказала одна из них. Они спросили меня, кто он.

Мне стало интересно, не является ли странное чувство обладания у меня в животе ревностью, и что я должна с ним делать.

— Его зовут Кейден.

Впервые за долгое время мой ум был занят чем-то еще, помимо рисования.

В тот день было знакомство, что было довольно глупо, а потом обед и немного свободного времени, которое пролетело очень быстро. В тот день я больше не видела Кейдена и, ложась спать в маленькую тесную кровать, под тонкое одеяло, я задумалась, не думает ли он обо мне, как и я о нем.

Где-то там обо мне мог думать мальчик. Я не была уверена, что это могла значить, но представлять это было приятно.

Глава 3

Кейден

Первая неделя пролетела быстро. Мне казалось полным идиотизмом совмещать с занятиями искусством обязательную активность в лагере.

В понедельник, после полудня, у всех в лагере было свободное время, так что почти все куда-то ушли: в центр Траверс Сити, к дюнам Спящего медведя, плавали на каноэ на одном из двух озер, купались на пляже Петерсон. В лагере осталось всего несколько студентов, и большинство делали то же, что и я, нашли уединенное местечко, чтобы поиграть на музыкальном инструменте, порисовать или потанцевать. Я нашел отличное место с видом на Грин Лейк. Сидел, прислонившись спиной к сосне, с альбомом на коленях и пытался зарисовать то, как выгибались крылья уток, когда они готовились к посадке, скользя над рябью воды.

Я сидел тут уже почти час, кора царапала меня сквозь футболку, я был в наушниках, играл мой любимый альбом «Surfing With The Alien» Джо Сатриани. Я рисовал одну и ту же картину шесть раз, каждая – быстрая, неровная зарисовка силуэта, линий, углов тела птицы и мягкого изгиба ее шеи. Ни одна их них, однако, не была точной. Так же, как и с руками, какая-то деталь все время ускользала от меня. На этот раз это был узор перьев, когда утка взмахивала крыльями, то, как каждое перо ложилось на другое, как перья ложились слоем, но не сливались вместе, как утка взмахивала зеленой головой с желтым клювом, а крылья ложились шапочкой на тело. Каждый неудавшийся эскиз я прижимал ботинком к земле, используя последний, чтобы рисовать следующий. Мой карандаш замер, когда еще одна утка приблизилась к воде. Ее крылья изогнулись, чтобы замедлить полет, она вытянула вперед оранжевые лапы, и в последний момент отклонилась назад и захлопала крыльями, затормозив и приводнившись практически без звука и без всплеска. Я смотрел внимательно, запоминая момент, когда она махала крыльями, смотрел на кончики ее крыльев, потом глянул вниз и стал быстро стирать, перерисовывать, карандаш двигался решительно, линия заходила за линию, поправляя изгибы и углы.

— Ты и правда хорош, — раздался позади голос.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это.

— Спасибо, Эвер. — Я и правда запомнил ее голос, поговорив с ней всего один раз?

Я пожалел, что внезапно почувствовал себя так смущенно. Может, она подумает, что я дурак, потому что рисую уток? Смотреть, как они садятся на воду, было увлекательно, пока я был один, и последние два часа я был занят тем, что рисовал их, но теперь, когда рядом со мной была хорошенькая девушка… я был совершенно уверен, что это самое тупое занятие в мире.

Я закрыл альбом и положил его на кипу выброшенных эскизов, встал и стряхнул сор со штанов. Когда я, наконец, повернулся к Эвер, мне пришлось моргнуть несколько раз. Я не видел ее с тех пор, как мы приехали, хотя и искал ее на уроках рисования и на обедах. Тогда она была хорошенькая, одетая просто в джинсы и футболку. Но теперь… она была так красива, что у меня в животе все сжалось.

Одета она была в шорты цвета хаки, которые едва доставали до середины бедра, и обтягивающую зеленую майку, которая идеально сочеталась с ее зелеными глазами. Густые пряди волос свободно спадали по плечам; у нее был увесистый мольберт, в руке она держала холст, а в другой руке — деревянную коробку с красками. На лбу у нее было красное пятно, пятно такого же цвета — на левом запястье, а на правой щеке и мочке уха была размазана зеленая краска.

Я почувствовал странное желание стереть краску большим пальцем. Вместо этого я взял у нее мольберт.

— Ты хочешь здесь устроиться? Или просто идешь обратно? — спросил я.

Она пожала плечами, и с ее плеча соскользнула лямка ее зеленой майки, показав белую бретельку.

— Ни то, ни другое. Я просто… гуляла. Искала, чего бы порисовать.

— А-а. Я просто рисовал. Уток. Ну, это очевидно. — Я почувствовал, что краснею, пока бормочу это, отводя взгляд от белой и зеленой полоски и намека на белую кожу, пока она поправляла лямку. — На самом деле мне утки не нравятся. Я просто думал, что они вроде как круто выглядят, когда садятся на воду, и хочешь, я понесу твой мольберт?

Я почувствовал себя тупицей, потому что так быстро менял темы и говорил невпопад.

Эвер снова пожала плечами, и чертова лямка снова соскользнула. Хотел бы я, чтобы она не пожимала плечами так часто, потому что она не давала мне никакой возможности не смотреть на нее. Дело было не только в лямке, дело было в груди, в том, как она поднималась и опускалась. Я почувствовал, что у меня горят щеки, и подумал, не заметны ли мои мысли, как будто у меня была отметина на лбу, которая объявляла, что я смотрю на ее сиськи.

— Конечно, — сказала Эвер, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, о чем мы говорили. — Он довольно тяжелый.

— Ах да. Мольберт. Точно. — Я наклонился и подобрал альбом и эскизы, потом поудобнее взял мольберт подмышку.

— Куда идем?

Теперь я уже понимал схему, и мне удалось отвернуться до того, как она пожала плечами.

— Не знаю. Я думала, куда-нибудь туда, — она указала на не далекий участок берега Грин Лейк.

Мы брели по лесу вдоль берега, болтали о занятиях, делились замечаниями и жалобами. Иногда Эвер шла впереди меня, и то, как ее шорты обтягивали ее нижнюю часть, так отвлекало меня, что несколько раз я едва не выронил мольберт.

Для меня это была новая территория. Девочки были просто девочками. Не было ни одной, которая бы так сильно привлекла мое внимание, и я не знал, как с этим справиться. Конечно, в школе были крутые девчонки, и да, я смотрел на них, я же парень. Но тут было по-другому. Я видел, что мы можем подружиться с Эвер, а друга, на которого ты не можешь перестать пялиться, как выживший из ума идиот, иметь непросто. Я чувствовал, что она способна сделать из меня безмозглого пещерного человека.

— Ух-ух. Я — Кейден. Ты — женщина.

Я припустился вперед, чтобы догнать ее, что едва ли облегчало задачу. Проблема заключалась в том, что, куда бы я ни посмотрел, там было что-то, на что мне не следовало пялиться.

Наконец, она остановилась на небольшом холме, который окружали деревья и с которого открывался потрясающий вид на озеро.

— Здесь хорошо, — сказала она, — я могу это нарисовать.

Я поставил мольберт и разложил его, потом отошел и стал смотреть, как она натягивает холст, открывает коробку с красками и выбирает карандаш.

— Тебе не стоит подсматривать через плечо. Это странно и жутковато, и я не смогу думать, — она жестом показала в сторону. — Найди себе место, и мы оценим работу друг друга, когда закончим.

— Так что мы будем рисовать один и тот же пейзаж? — спросил я.

Она кивнула.

— Я буду рисовать красками, а ты – карандашом.

Я нашел местечко слева от Эвер, где озеро виднелось между двух больших сосен. Положил планшет на колени и начал рисовать, и очень скоро растворился в процессе. Я не совсем забыл про Эвер, потому что она была привлекательной, даже когда рисовала. По правде говоря, особенно прекрасной. Она вся перемазалась. Она рисовала пальцами так же часто, как и кистями, и, когда поправляла упавшие пряди волос, оставляла краску на лбу, щеках, носу. Даже когда я пытался сконцентрироваться на эскизе в альбоме, она одной рукой почесала запястье, размазав по нему оранжевое пятно, а потом этим же запястьем коснулась подбородка.

Я, наверное, слишком громко рассмеялся, потому что она взглянула на меня.

— Что? — спросила она.

— Просто... у тебя краска по всему лицу.

— Правда? — она вытерла щеку одной рукой и, конечно, размазала краску еще больше.

Я отложил планшет с карандашами и подошел к ней.

— Да, она... повсюду.

Я поколебался, потом осторожно провел большим пальцем по ее лбу и показал ей краску на пальце.

Она нахмурилась и потом подняла подол майки, чтобы вытереть лицо. Увидев ее живот и краешек белого бюстгальтера, я отвернулся.

— Так лучше? — спросила она.

Я повернулся к ней. Вся ее майка была в краске, но лицо стало чистым.

— Да, ты стерла ее с лица. Только... — я взял локон ее волос большим и указательным пальцем, и он оказался зеленым. — У тебя краска и в волосах.

— Наверное, я неаккуратный художник. Мне нравится рисовать руками. Дома я даже не использую кисти. Но тут учителя хотят, чтобы я попробовала расширить свой «художественный словарь» или еще какую-то ерунду. – Она поставила вокруг этой фразы кавычки, передразнивая их. — Мама была такой же.

Когда она упомянула мать, что-то в ее глазах и голосе, а также то, что она использовала прошедшее время, заставило меня насторожиться. — Она тоже неаккуратный художник? — я не хотел спрашивать или предполагать что-либо.

— Была, — Эвер отвернулась от меня и сосредоточилась на холсте, окунула кисть в зеленое пятно на палитре, сгущая зеленый цвет иголок.

— Почему была?

— Потому что она умерла. — Она сказала это спокойно, сухо. — Автокатастрофа. Не больше полутора лет назад.

— Прости, — сказал я. — В смысле... да. Я сожалею.

Эту фразу я слышал раньше, но теперь, когда я ее произнес, она звучала нелепо. Фальшиво и пусто.

Эвер взглянула на меня.

— Спасибо, — она сморщила нос. — Нам не нужно говорить об этом. Это случилось, вот и все. Нет смысла распускать сопли.

Я почувствовал, что она делает вид, что все в порядке, но не знал, как сказать ей, что не нужно этого делать. Если она хотела сделать вид, что все хорошо, почему я должен лезть не в свое дело и говорить ей, что она не должна? Я несколько раз глубоко вздохнул и сменил тему. — Мне нравится твой рисунок. Он не совсем реалистичен, но и не совсем абстрактен.

Рисунок был интересный. Деревья были как сочные, нечеткие, нанесенные толстым слоем изображения, но озеро за ними и между ними было необычайно реалистично, каждая волна, нарисованная до малейшей детали, сверкала на солнце.

— Спасибо, — сказала она. — Когда я начала, я не была уверена, что получится, но теперь мне и самой нравится.

Она отошла назад, потерла кончик носа средним пальцем, размазав по нему коричневую краску, потом поняла, что делает и вздохнула.

— Дай взглянуть на твой.

Мне до ужаса не нравилось показывать людям свои рисунки. Я рисовал, потому что любил рисовать. Я рисовал, потому что это просто шло из меня, хотел я того или нет. Я изрисовал все учебники и тетради в школе, настенный календарь дома, даже иногда рисовал на джинсах. Я рисовал не для того, чтобы впечатлить людей. Я чувствовал, что показать кому-то мою работу значило показать кому-то часть себя. Иногда я показывал свои рисунки отцу, потому что он был инженером, умел чертить и знал, о чем он говорит. И он был моим отцом и не стал бы сильно придираться или критиковать.

А что, если Эвер подумает, что я отвратительно рисую? Мне она нравилась, и я хотел, чтобы она думала, что я крутой и талантливый.

До того, как я смог передумать, я передал ей свой альбом. Чтобы скрыть, как я нервничаю, я подобрал с земли толстую палку и стал сдирать с нее кору. Эвер долго смотрела на мой рисунок, переводя взгляд с него на озеро, и потом перешла на то место, где я сидел и рисовал его. Спустя тысячу лет, как мне показалось, она вернула его.

— В рисовании ты меня обставил. Это и правда потрясающе, Кейден. Выглядит почти как фотография.

Я пожал плечами, ковыряя палку ногтем большого пальца.

— Спасибо. На самом деле, это не так фотореалистично, но... для быстрой зарисовки неплохо.

Она просто кивнула, и никто из нас не знал, что сказать. Я хотел быть спокойным, крутым, уверенным в себе, поддерживать непринужденный разговор и удивлять ее своим остроумием. Но это было не в моем стиле.

Я был тем человеком, который ковыряет кору и пинает землю, а слова застревали у меня в груди и смешивались там.

— Нам стоит нарисовать друг друга, карандашом на бумаге, — сказала Эвер, нарушив неловкое молчание.

— Конечно, — все, что я смог сказать. Я пролистал страницы альбома, пока не нашел чистую, потом понял, что она принесла только холст, осторожно вырвал страницу и дал ее ей.

— У тебя же есть карандаш?

В ответ Эвер подняла карандаш и села на землю, скрестив ноги. Я сел напротив нее и попытался притвориться, что мой взгляд не прикован к ее голым бедрам, которые, казалось, были намного мягче, чем я мог представить. Я нагнул голову и устроился поудобнее, затем заставил себя посмотреть на ее лицо. Начал действовать, сначала нарисовав основные линии. Когда я закончил рисовать очертания ее лица и плеч, у меня появилась мысль. Я хотел изобразить ее собственный стиль, смешать реализм с абстракцией. Как только я понял концепцию, все пошло легко. Затем между нами воцарилось приятное молчание, мы лишь иногда бросали взгляд друг на друга, сосредоточившись на работе.

Я не знал, как долго мы сидели и рисовали друг друга, и мне было все равно. На душе у меня был совершенный покой и глубокое удовлетворение. Наши колени едва соприкасались, и этого было достаточно, чтобы почувствовать эйфорию. Потом Эвер пошевелилась, и мое правое колено прижалось к ее левой голени, из-за чего сердце у меня стало пропускать столько ударов, что это было явно вредно для здоровья.

Наконец, я понял, что рисунок закончен. Я критически осмотрел его, поправил немного линий и углов, и потом кивнул. Я был доволен. Я нарисовал ее лицо так реалистично, как только мог, длинные пряди волос спадали с одной стороны, голова была наклонена, глаза опущены. Чем дальше вниз, тем более расплывчатым и абстрактным становился рисунок, так что ее ноги и колени были просто пятнами на бумаге.

Я встал, оставив рисунок на покрытой сосновыми иголками земле, и размялся, восстанавливая кровообращение в затекших ногах и нижней части спины. Когда я снова сел напротив Эвер, она держала мой альбом и смотрела на него со странно взволнованным лицом.

— Ты видишь меня такой? — спросила она, не глядя на меня.

— Я вроде как... В смысле, это просто рисунок. Знаешь, я пытался повторить то, как ты нарисовала тот пейзаж. — Я потянулся к альбому, но она не давала его. — Ты не злишься на меня, ничего в таком роде?

Она покачала головой и рассмеялась.

— Нет. Совсем нет. Я просто ожидала, что это будет профиль, что-то вроде того, знаешь? А это совсем не то. Не знаю, Кейден. Ты сделал меня — не знаю... красивее, чем я есть.

— Нет, ммм... Я вроде думаю, что рисунок не отдает тебе должного. Что он недостаточно хорош. Ты...ты красивее, чем он.

— Думаешь, я красивая?

Я покраснел, как свекла. Я это чувствовал. И снова мне захотелось сказать что-то галантное, как то, что мог сказать Джеймс Бонд в старых фильмах с Шоном Коннери, которые папа смотрел каждые выходные.

— Ага.

Ну, да. Еще мог бы что-то хрюкнуть, как неандерталец.

Эвер покраснела и наклонила голову, поправляя волосы у плеча одной рукой.

— Спасибо. — Она посмотрела на меня, и наши взгляды встретились. Я хотел отвернуться, но не мог. Ее зеленые глаза были восхитительными, они почти что светились.

— Мне уже не хочется показывать тебе свои каракули.

Я потянулся за рисунком, но Эвер не давала его мне. Наши пальцы коснулись друг друга, и я клянусь, что в этом месте пробежали настоящие искорки. Никто из нас не убрал руку.

Через какое-то время — это могла быть и вечность и один вздох — она позволила мне взять листок бумаги, и прикосновение стало потерей.

Мой портрет был удивителен, необычайно реалистичен. Я сидел, скрестив ноги, с планшетом на коленях. Лицо было почти не видно, только верхнюю часть – сосредоточенно нахмуренные брови.

— Это невероятно, Эвер, — сказал я. — Правда, потрясающе.

Меня разрывало восхищение и зависть. Она была по-настоящему хороша.

— Спасибо.

Она держала мой рисунок, а я держал ее. Где-то слышался звон цикады, громкое гудение, обычное для лета.

— Вечером у меня урок композиции, — сказал я. — Мне, наверное, нужно идти.

— Да, мне тоже. — Она встала, стряхивая соринки с мягкого места, на что я старался не смотреть, потом отдала мне мой блокнот.

— Сегодня я хорошо провела время. Может, мы порисуем еще. В другой раз.

Я вырвал из альбома ее портрет и дал его ей.

— Да, хорошо бы.

— Ладно.

— Ладно.

Она неуклюже помахала мне рукой, потом посмотрела на свою руку, как будто спрашивая, почему та сделала такую странную вещь. Потом, до того, как я мог что-то сказать, собрала вещи и ушла.

Я смотрел, как она идет, и думал, что это между нами было. Дружба? Что-то еще? Мы встречались только дважды, но было такое чувство, что больше. Как будто мы друг друга знали.

Я пошел на урок, а потом в мой домик, где я спрятал ее рисунок.

Глава 4

Больше я не видел Эвер практически до конца курса, хотя из кожи вон лез, чтобы найти ее. Каждый раз, когда я проходил мимо ее домика, ее не было, и я ни разу не видел ее на занятиях, семинарах или на обеде. Однажды я заметил, как она купается вместе со своими соседями по домику, она вся промокла, смеялась, веселилась, но я был вместе со своими соседями, и мы шли покидать мяч в кольцо в спортзале.

Это случилось за три дня до окончания курсов, поздно вечером. Я должен был быть в постели, но я не мог заснуть. В животе у меня было неприятное чувство, необъяснимое, неподдающееся определению «беспокойство»; некое волнение, с которым я не мог справиться. Я выскользнул из домика и пошел к одной из пристаней.

Ночь была ясной, безлунной и темной, свет шел только от неба, усыпанного звездами. Воздух был немного прохладным, ветерок обдувал мою кожу. Я даже не надел рубашку, и, когда я осторожно взошел на скрипящую пристань, на мне были только спортивные шорты и спортивные сандалии.

Я был так поглощен своими мыслями, что даже не видел и не слышал ее, пока едва не наткнулся на Эвер.

Она сидела на краю пристани, свесив ноги. Я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но потом увидел, что ее плечи трясутся. Она плакала.

Я не знал, что делать, что сказать. Она пришла сюда, чтобы побыть одной — в смысле, это же было очевидно, верно? И казалось, что спрашивать ее, все ли в порядке, глупо. Я заколебался, повернулся, чтобы уйти. Я даже не знал, как начать успокаивать ее, но хотел попытаться. Так что я сел рядом с ней и свесил ноги над черной рябью воды.

Она не рыдала, просто тихо плакала. Я положил руку на ее плечо и осторожно сжал его, давая ей понять, что я здесь. Секундное колебание — и она повернулась ко мне, и я обнял ее одной рукой, прижимая к себе. Я почувствовал влагу на плече, ее слезы на моей коже. Я держал ее, давая ей поплакать, и думал, все ли я делаю правильно, не должен ли я сказать что-то, что бы все исправило.

— Я скучаю по ней, Кейден, — ее голос был тихим, едва слышимым. Я скучаю по маме. Я я скучаю по дому. Я очень хочу домой. Но больше всего я хочу вернуться и снова увидеть маму. Папа не говорит о ней. Иден не говорит о ней. Я не говорю о ней. Как будто она умерла, и теперь мы притворяемся, что ее и не было вовсе.

— Можешь поговорить со мной, — я надеялся, что эта фраза не звучит как клише.

— Я не знаю, что сказать. Ее нет уже полтора года, и все, что я могу сказать... я скучаю по ней. Я скучаю по тому, что она делала из нашей семьи... семью.

Она всхлипнула и отодвинулась от моего плеча, хотя наши тела все еще крепко прижимались друг к другу, бедро к бедру. Я обнял ее за плечи, и она, похоже, не возражала.

— Теперь мы просто сами по себе. Иден и я... мы близняшки, я тебе не говорила? Мы даже по-настоящему не говорим о ней, о том, что скучаем, ничего такого. А мы близняшки, у нас почти что один мозг на двоих. Строго говоря, как будто мы иногда можем читать мысли друг друга.

— Ничего такого раньше в моей семье не случалось. Я не знаю, как бы мы с этим справились, если бы это произошло. Я знаю, что папа не стал бы об этом говорить. Мама — может быть. Думаю, я, как отец, и мне сложно разговаривать о всяких вещах. Мне уже трудно. Я уверен, ты поняла. Я никогда не знаю, что сказать.

Мы немного помолчали. Но Эвер было нужно с кем-то поговорить. И я подумал о той неделе, когда мы вдвоем сидели на озере, рисовали — мы оба знали, как общаться с помощью наших карандашей и кистей. Мне в голову пришла мысль, и я сказал, не думая:

— Что, если бы мы были друзьями по переписке?

Господи, это звучало глупо.

— Друзья по переписке?

По крайней мере, она не стала сразу смеяться надо мной.

— Я знаю, что это кажется идиотизмом или что-то вроде того. Но по телефону поговорить будет сложно. И мы живем не так уж близко друг к другу, и я подумал, что, если мы будем писать друг другу письма, мы можем говорить о том, о чем хотим и когда хотим.

Эвер молчала и ничего не говорила, и я начал ужасно стесняться.

— Думаю, это глупо.

— Нет... мне это нравится. Я думаю, это отличная мысль. — Она склонила голову на мой бицепс.

Мы так и сидели в тишине летней мичиганской ночи, прижавшись друг к другу, но не обнимаясь, не разговаривая, затерявшись в своих мыслях.

Я услышал позади голоса и, обернувшись, увидел, как два луча от фонарика двигаются к нам.

— Нас обнаружили, — сказал я.

Как раз до того, как сотрудники лагеря нашли нас, Эвер сжала мою руку:

— Обещаешь, что напишешь?

— Обещаю, — я неловко сжал ее руку в ответ. — Спокойной ночи, Эвер.

— Спокойной ночи, Кейден, — она немного поколебалась, потом повернулась и крепко обняла меня, прижавшись всем телом.

Это стоило тех неприятностей, которые я нажил.

Глава 5

Несмываемые надписи чернилами

Дорогая Эвер,

Это письмо писать нелегко. Я даже не знаю, что сказать, но чувствую, что могу написать тебе об этом, потому что мы друзья, а эти письма почти как дневник. Я знаю, что ты их читаешь, а я читаю твои.

У мамы рак. Я узнал только сегодня. Рак груди. Думаю, она знала около двух месяцев, и они так и не сказали мне. Перед тем, как сказать мне, они хотели подождать, посмотреть, поможет ли химиотерапия, что-то в этом роде. Не знаю, но, похоже, она не помогает, и они не думают, что что-нибудь поможет.

Папа сказал мне. Наверное, он говорил те же самые слова, что говорили ему врачи, умные слова, медицинские термины. Но если откинуть всю эту ерунду, можно понять то, что мама умрет.

Черт. Видеть эти слова на бумаге — совсем не то, что думать об этом.

Что мне делать?

Папа боится, и мама боится. Я боюсь. Но мы не говорим об этом. Они говорят о том, что нужно держаться, мыслить позитивно, сражаться до конца — обо всей этой поднимающей дух чепухе. Они не верят в это. И я не верю. Никто не верит.

А как можно верить, когда с каждым днем она все худеет, как будто у нее через кожу проступают кости? Я что, должен говорить ей, что все в порядке, когда это не так?

Черт. Я, наверное, не очень хороший друг по переписке. Не надо мне рассказывать тебе обо всем этом. Это так тоскливо.

Я даже, может, больше не буду писать. Можешь даже не отвечать, если не хочешь.

Надеюсь, у тебя все хорошо.

Искренне,

Твой друг Кейден.

* * *

Кейден,

Конечно, я отвечу тебе. Я всегда буду отвечать. Для этого ведь и нужны друзья по переписке, правильно? Я в порядке. Я многому научилась в лагере и использую все это, когда фотографирую. Может, в следующем письме я пошлю тебе одну из моих распечатанных фотографий. Папа думает о том, чтобы устроить для меня мастерскую в подвале, чтобы я могла сама проявлять снимки.

Наверное, я даже не знаю, что сказать тебе по поводу твоих новостей о маме. Мне так жаль, что это происходит. Я знаю, что слова «мне жаль» или «это отстой» не сильно помогают, но я не знаю, что еще написать. Я бы не пыталась сказать тебе, что все будет хорошо. Когда кому-то, кого ты любишь, плохо, он умирает или умер — это нехорошо. Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже потеряла маму. Она погибла в автокатастрофе. Думаю, мы об этом говорили в лагере. Я рассказала тебе, а я немногим рассказываю об этом. Но я чувствую, что могу доверять тебе. Может, мы поймем друг друга. Как будто этого не объяснить словами. Я так чувствую. И понимаю, что ты имеешь в виду, когда называешь эти письма дневником. Я пишу их и посылаю, зная, что ты их прочтешь, но я никогда не смущаюсь, когда пишу о том, о чем бы никому не рассказала.

Поэтому я скажу тебе вот что: пиши мне так часто, как хочешь. Я каждый раз буду отвечать тебе. Обещаю. Я твой друг.

Жаль, что тебе приходится пройти через это. Никто не должен походить через это, но тебе пришлось, и мне ты можешь верить. Можешь писать обо всем, что чувствуешь.

Будь сильным, Кейден.

Твой друг навеки,

Эвер.

Глава 6

Я прочитал письмо Эвер несколько раз, а потом, наконец, сложил его и аккуратно положил обратно в конверт, а конверт, от которого все еще исходил слабый аромат духов, как и от нее, положил в коробку из-под обуви, где были и другие ее письма. Всего было шесть писем, по одному на каждую неделю, прошедшую с окончания летнего лагеря в Интерлокене. Я поднял крышку от коробки, где когда-то лежали мои кроссовки Рибок, те самые, которые были на мне сейчас. Им уже было около года, и они становились мне малы. Я не знал, зачем сохранил эту коробку, но сохранил. Она так и лежала на дне шкафа, слева, зарытая старой толстовкой с капюшоном и рваными джинсами до того, как я получил первое письмо от Эвер Элиот, и мне понадобилось сохранить его в безопасном, надежном месте.

Теперь в голубой коробке с флагом «Юнион Джек»[6] было шесть писем, и она лежала у меня под кроватью.

Я снова задвинул коробку под кровать и вернулся за стол. Даже хотя у меня и был ноутбук, а в гостиной был принтер, я все еще писал письма от руки. Каждое письмо отнимало у меня много времени, потому что почти все время мой почерк было практически невозможно разобрать.

Я сидел и очень долго смотрел на блокнот на спирали с карандашом в руках, не в силах ничего сочинить. Моргнул, глубоко вздохнул, нажал на кнопку механического карандаша и начал писать.

* * *

Эвер,

Все время писать «дорогая» кажется глупым. Так что я, наверное, пропущу эту часть, пока не придумаю, что написать вместо этого.

Я пишу, но, по правде говоря, не знаю, насколько длинным будет это письмо. Теперь мама все время в больнице. Она остановила химиотерапию, отказалась от операции. По-моему, они сказали, что могут прооперировать ее, и шансы на успех составляли бы двадцать процентов, но это было бы очень опасно. Она отказалась. Они уже удалили ей грудь. У нее выпали волосы. Она похожа на веточку, которую завернули в бумагу. Она считает, что она еще моя мать, но это не так. Не знаю, как объяснить это.

Эвер, я напуган. Я боюсь потерять ее, да, но я боюсь и за отца. Он сходит с ума. И это не преувеличение, я говорю, как есть. Он не отходит от нее, даже чтобы поесть. Никто не может и даже не пытается заставить его уйти.

Прозвучит ли эгоистично, если я скажу, что боюсь потерять и его тоже? Как будто бы чем хуже становится маме, тем хуже становится и ему. Он уходит с ней. Но мне только пятнадцать лет, и мне нужны родители. Я знаю, что мама умрет, но разве папа тоже должен? Он так сильно ее любит, но что насчет меня?

Меня бесит, как плаксиво это звучит.

Пожалуйста, пошли одну из твоих фотографий.

Твой друг навеки,

Кейден.

P. S. Я пытался написать что-то еще, кроме «искренне, твой», потому что это тоже звучит глупо. Но не знаю, может, то, что я написал, звучит еще глупее.

P.P.S. Есть разница между словами «фото» и «картинка»?

* * *

Я подумал о том, чтобы снова подписать письмо, но не сделал этого. До того, как струсить, я аккуратно сложил письмо, положил его в конверт, а конверт опустил в почтовый ящик. Я был дома, а папа был в больнице. Он всегда заставлял меня приходить домой и делать уроки до того, как идти в больницу. Что-то насчет того, чтобы «вести нормальную жизнь».

Как будто такая вещь еще существовала.

Иногда я просто сидел за столом с листом бумаги и ручкой, как будто хотел написать письмо Эвер, но не писал и не стал бы писать. Я знал, что не стану, потому что тянул время, чтобы не идти в больницу. Вот что я делал. Я знал, что мне нужно навестить маму, потому что скоро ее не станет, и у меня больше не будет матери, но я просто... я просто не хотел видеть ее. Я ждал, что она или чудесным образом исцелится, или просто... умрет. Больше не будет страдать. Я не хотел, чтобы она умерла. Конечно, нет. Но именно так я и чувствовал, глубоко внутри. Я, конечно, никому не говорил об этом, даже Эвер, но это было внутри меня, и это было ужасно.

Так я и сидел, пытался ничего не чувствовать. Я даже не рисовал больше. Да и зачем?

После того, как я опустил письмо в почтовый ящик, стал сидеть на крыльце и тянуть время, чтобы не идти на автобусную остановку в миле от нашего дома, где я бы сел на автобус и поехал в больницу, где в постели лежит скелет, оставшийся от матери, а ее внутренности пожирало маленькое, невидимое существо, которое хотело отобрать у меня родителей.

Донесшийся издалека гул мотора странного грузовика почтальона эхом отозвался от нависших ветвей дуба и кирпичных стен дома пятидесятых годов. Гул... потом остановка... Я знал, что у него есть для меня письмо от Эвер. Я чувствовал это. У меня появлялось странное чувство в животе, когда у почтальона было для меня письмо от нее. В этом не было ничего волшебного или странного. Я просто... знал.

Наконец, грузовик почтальона остановился рядом с моим домом, и Джим высунул из двери свою тронутую сединой голову, залез в почтовый ящик и взял мое письмо, потом порылся в стопке бумаг на коленях, опустил в почтовый ящик ворох счетов, еженедельной рекламы и всякой ерунды, а протянул мне белый конверт. Его карие глаза весело смотрели на меня и моргали. Я спрыгнул с трех ступенек крыльца на подъездную дорожку, подбежал к нему и забрал конверт.

— Каждую неделю, Кейден. Ты и эта девочка, и каждую неделю по письму. — Голос у него был хриплый, глубокий, как заброшенная шахта, и осипший от того, что он курил десятилетиями и, наверное, от того, что выкрикивал приказы во Вьетнаме. На левой руке у него недоставало двух пальцев, а если летом он носил рубашку с короткими рукавами, можно было увидеть блестящую сморщенную кожу там, где его когда-то ранили. Когда ему было нужно поставить коробку на крыльцо, он прихрамывал.

Я кивнул.

— Да, сэр. Одно письмо в неделю.

— Ты увлекся ей?

Я пожал плечами.

— Мы только переписываемся. Просто друзья.

Джим ухмыльнулся одной стороной рта.

— Ах. Ну да. Она хорошенькая, правда? Длинные ноги, нежные руки, все такое?

Меня бесило, что взрослые всегда заводили разговор на эту тему, когда бы ни всплывало имя Эвер.

— Наверное. Да, она хорошенькая. Послушайте, мне нужно...

— Письма не могут заменить настоящего общения.

— Мы просто друзья по переписке, - четко проговорил я.

Он кивнул, в задумчивости кусая щеки изнутри.

— Ладно, — он помахал рукой, — увидимся, Кейд.

— Увидимся, Джим.

Я держал письмо на ладони, смотрел, как Джим уезжает, а потом, вместе с письмом, альбомом и коробкой с карандашами пошел на остановку и стал ждать автобуса. Письмо Эвер лежало поверх альбома между гладкой обложкой и моей ладонью. Я вскрою и прочитаю его позже.

Альбом открылся сам собой, пальцы сами перелистнули страницы, пока не дошли до чистого белого прямоугольника, и потом простой карандаш сам начал двигаться по странице. Появился багажник почтового грузовичка, рука, которая тянулась к почтовому ящику. Пространство начали заполнять детали. Сам грузовичок, расплывчатый, смазанный, оставался на заднем плане, а рука и предплечье проявлялись все четче, отчетливее. Вены на руке, узловатые костяшки, седеющие волоски на тыльной стороне ладони и пальцах, нечеткие очертания писем, зажатых в руке.

Низкий шум дизельного мотора дал понять, что приехал автобус, и я сел, заплатил за проезд и нашел свободное место в середине, у окна. Автобус набрал скорость, неумолимо направляясь вперед, и я смотрел, как за окном расплывается дорога, а в руках у меня был альбом с рисунком руки Джима.

На сердце у меня был камень, в животе все скрутилось.

От остановки до больницы мне пришлось идти еще около мили, и я едва переставлял ноги. Я зашел в дверь, прошел мимо стойки регистрации к лифтам. Когда двери закрылись и лифт взмыл вверх, я едва мог дышать. Когда я моргал, глаза казались тяжелыми, твердыми и мокрыми.

Я едва дышал, добравшись до палаты 405. Папа сидел на стуле рядом с маминой кроватью, там же, где и всегда. Он склонился над ней, уткнувшись лицом в колени, одной рукой сжимая ее руку. Ее ладонь лежала у него на затылке. Ее указательный палец подрагивал.

Я остановился в дверях, наблюдая за интимным моментом. Я понимал, что мне не следовало быть тут, знал, что это так, но не мог отвести глаза.

— Не уходи, Джен, — услышал я голос отца, но это был даже не шепот — обрывки звуков, которые вырывались у него из горла, скорбь, воплощенная в слова.

Тогда я начал рисовать. Это произошло автоматически. Я зарисовал папу, его широкую сгорбленную спину, кровать и худые мамины косточки, обтянутые кожей, спрятанные под одеялом, ее плечи и шею, лежащие на изголовье, ее руку на его голове, один палец, который лежал на его побритом затылке. Я стоял там, в дверном проеме и рисовал одну и ту же сцену снова, и снова, и снова. Никто из них не заметил меня, да я и не возражал.

Я потерял счет, сколько раз я рисовал их, пока мой карандаш не затупился и медсестра не подтолкнула меня в сторону, прижав ко лбу прохладную руку.

Тогда папа сел, обернулся и увидел меня. Его лицо исказилось от боли, его личная скорбь превратилась в тревогу отца.

— Не плачь, Кейд, — голос мамы был почти не слышен, как легкое дуновение ветерка.

Я и не знал, что плачу, но потом посмотрел вниз и увидел, что страница, на которой я рисовал, испещрена мокрыми пятнами, и лицо у меня было мокрым, и линии моего рисунка были неправильными, ломаными, угловатыми и просто... неправильными.

— Почему? — я не знал, о чем я спрашиваю или кого.

Папа только покачал головой, а мама не смогла сделать и этого.

— Покажи мне что-нибудь, что ты нарисовал, — попросила меня мама.

Я пролистал страницы, где были нарисованы они, руки, глаза, бессмысленные рисунки, птицу на ветке и дерево зимой, которое было похоже на корни или перевернутое анатомическое изображение артерий или бронхиол. Нашел ту утку, которую рисовал в Интерлокене, — мой лучший законченный рисунок, и осторожно вырвал его. Она была слишком слаба, чтобы взять его, и я положил его ей в руку, соединив вместе большой, указательный и средний палец. Она долго смотрела на него, как будто это было известное произведение искусства из Лувра.

— Красиво.

— Это утка, мама.

Я должен был вести себя, как обычно, я знал. Протестовать, спорить как всегда, вести себя как обидчивый подросток.

— Это... красивая утка, — она улыбнулась, поддразнивая меня глазами и голосом. — Кря.

— Кря, — у меня получился одновременно и смешок, и всхлип. Только мама могла заставить меня смеяться, быть веселым, а я всегда был серьезен, как папа.

— Кря, Эйдан. Кря.

Папа нахмурился.

— Кря?

Я кивнул, как будто он понял.

— Кря.

Мать засмеялась, но смех перешел в кашель, слабый и тихий. Папа смутился. Мамина рука соскользнула с папиной головы, упала ему на плечо, и ее палец переплел мой мизинец.

— Я люблю тебя, Кейден Коннор Монро. Всегда рисуй. Искусство прекрасно. И ты прекрасен.

Я покачал головой, разгадав в ее словах прощание.

— Нет, мама, нет. Ты прекрасна. Ты — это искусство.

Она улыбнулась мне, сжала мой мизинец своим указательным пальцем, и я сжал в ответ. Ее взгляд устремился от меня к отцу. Она высвободила свои руки из его рук и подняла ладонь к его лицу. Это было нечеловеческое усилие.

Мама ничего ему не сказала, ни слова, но я услышал все. Это была поэма, то, как она смотрела на него. Тогда я понял, что когда-нибудь нарисую это выражение в ее глазах, и это будет величайший мой шедевр. Но тогда я не мог этого сделать. Я бы не справился.

В заднем кармане у меня было письмо Эвер, согнутое и помятое от того, что на нем сидели, в руках альбом, а за правым ухом — карандаш. Я чувствовал, что выхожу из своего тела. Это был не я, меня тут совсем не было, я был просто сознанием, без тела, без одежды, без печали или сожалений, и я смотрел, как любящий взгляд матери встречается с отчаявшимися, заплаканными глазами папы и тает, тает.

— Джен, — всхлипнул папа

Ее глаза стали пустыми, безжизненными, там ничего не было, ни ее, ни жизни, ни печали. Ее последние слова были беззвучными, они предназначались отцу. Ее мужу. Я смотрел, как папа осознает, что ее больше нет. Его плечи затряслись, сильные, мускулистые, и все же такие хрупкие.

Потом, как будто раздался взрыв, он вскочил со стула, который со звоном упал на пол, двумя большими шагами пересек палату, и его кулак изо всех сил врезался в деревянный дверной косяк. Косяк треснул, дерево раскололось в щепки, штукатурка раскрошилась. Потом он оперся о косяк, а из разбитого кулака текла кровь.

Из коридора выглянула медсестра, и очень долго она просто стояла. Время застыло в тишине.

Хотя было не так уж тихо. Мы же были в больнице. С монитора доносился звук, возвещающий об остановке сердца. Где-то в коридоре раздавалось эхо голосов. Люди приходили и уходили, не зная, что произошло.

Я стоял там же, возле кровати. Не мог пошевелиться. Папа лежал на полу, этот гордый, сильный человек рыдал, свернувшись в клубок на полу. Вот это сводило меня с ума: папа, там, на полу. Его будто тут не было. Я встал на колени рядом с ним, двумя руками взялся за его руку и поднял. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, который хватается за его большое тело. Но это было не так. Я пролез под него так, чтобы он оперся на мою спину, и поднял его, буквально оторвав от пола. Тихо рыдая, он схватился за меня. Я поддержал его, и он посмотрел мимо меня туда, где лежала мама, на тело, которое когда-то было ней.

Я поволок его отсюда. Спотыкаясь, он шел рядом со мной, бормотал что-то, чего я не мог понять. Кто-то позвал меня, папу, но мы оба не обратили внимания.

Я нашел папин автомобиль в глубине огромной парковки на третьем этаже. Он шаркал рядом со мной, как будто из него разом вышла вся жизненная сила. Он всегда прикреплял ключи к поясу, к карабину на толстой черной веревке, и я отстегнул их. Открыв двери, мне пришлось проталкивать отца на пассажирское сиденье. Папа ударился лбом о стекло, глаза неподвижно смотрели в никуда.

Я забрался на сиденье водителя, поправил кресло, руль и зеркало. Первый раз я водил машину, когда мне было двенадцать, на ранчо деда, и, когда бы я ни приезжал туда, я должен был водить сам. У меня не было разрешения или прав, но тогда мне было все равно. Медленно и осторожно я выехал назад с парковки, выехал из гаража, с территории больницы на главную дорогу. Я знал дорогу домой и вел машину так осторожно, как только мог.

Я будто онемел и ничего не чувствовал. Только пустоту.

Папа так и не произнес ни слова, даже не пошевелился. Иногда я даже сомневался, дышит ли он. Но потом стекло запотевало от дыхания, и я снова отворачивался и следил за дорогой.

Я добрался до дома, помог папе выйти и отвел его в его спальню. В дверях он остановился и посмотрел на аккуратно заправленную кровать. Из-под мягких белых подушек выглядывало одеяло. Он покачал головой — первый признак жизни, который он подал с тех пор, как мы уехали из больницы. Он обернулся и медленно, с трудом стал спускаться по ступенькам. Я пошел за ним, не зная, что делать. Он прошел на кухню, встал перед холодильником, открыл буфет наверху и вытащил бутылку Джека Дэниелса, почти полную. Открутил крышку и выпил из бутылки, сделав три долгих глотка. Я смотрел, не выражая эмоций. «Этого и следовало ожидать», — думала какая-то часть меня. Вот что делают, когда умирает жена.

Но что должен был делать я, теперь, когда умерла моя мама?

Я взял от него бутылку, и он встретился со мной взглядом. В его пустых глазах что-то мелькнуло, и я увидел, что он становится сам собой, принимая какое-то решение, но потом взгляд снова стал пустым и далеким, и он освободил бутылку.

Виски обожгло горло, грудь, живот. Я закашлялся, брызнул слюной. Потом отпил еще и еще раз. На третий раз в животе у меня все скрутило. Голова закружилась, и я отдал ему бутылку.

О н прошел мимо меня, в свой кабинет. Там у него стоял диванчик, и он пару раз спал там, когда они с мамой ссорились. Он упал на него, в одной руке держа бутылку. Снова отпил из нее, потом откинул голову назад и закрыл глаза. Я смотрел, как по его щеке течет слеза.

— Джен, — из него вырвалось рыдание, и вот тогда я закрыл дверь.

Это горе было слишком личное, чтобы наблюдать за ним.

Глава 7

У меня кружилась голова, я напился впервые в жизни. Я пошел в свою комнату и сел за стол. Только с одним человеком я хотел поговорить.

* * *

Эвер,

Ее больше нет. Я только что видел, как она умерла. Она просто тихо ушла. Она крякала. Я показал ей рисунок той утки, которую нарисовал в Интерлокене. Помнишь? Я показал ей тот рисунок, и она закрякала. Как утка. Она сказала мне, что любит меня.

Письмо, которое ты мне послала, все еще лежит у меня в кармане. Я не открывал его. Еще не прочел. Сейчас я, может быть, немного пьян. Это ничего? Я не знаю, что делать дальше. Это для меня слишком. Слишком, слишком, слишком. Что, черт возьми, я должен делать?

Я отвез папу домой. Из больницы. Просто оставил ее там. Но ее ведь там нет. Мамы нет больше. Тело, которое лежит в кровати — просто кусок мяса. Но мы просто оставили ее там. Что дальше? Папы тоже нет. Он не мертв, просто сломлен. Не знаю, придет ли он когда-нибудь в себя. Я думаю, он так сильно нуждался в маме и не смог бы жить без нее, и теперь он тоже, как кусок мяса. А что насчет меня?

В твоем последнем письме, которое я прочитал на той неделе, ты говорила, что папа собирается устроить для тебя мастерскую для твоих фотографий, но когда я отослал письмо, я понял, что и не знал, что ты фотографируешь. Это твое новое увлечение? Я знаю, что ты рисуешь и хочешь заняться скульптурой, но не помню, чтобы ты говорила о фотографии. Мне просто пришла в голову эта мысль.

Я боюсь. Неужели я всегда буду один? Мне только пятнадцать. Может, папа тоже поблекнет, перестанет быть живым. Может, и я перестану быть живым? Я не знаю, что делать дальше. Как будто все эти недели над нами нависала огромная волна, и вот она обрушилась на нас, и я тону. Как-то я видел фильм о людях, которые занимались серфингом, и на них обрушилась волна, она все швыряла и швыряла их, так что они закрутились в ней и не могли сделать глоток воздуха или найти опору. Вот так и я сейчас чувствую себя, как будто волна швыряет меня, а я не могу вынырнуть, не могу вздохнуть.

Думаю, именно сейчас искусству и полагается меня спасать. Предполагается, что я стану потрясающим художником, потому что я прохожу через эту трагедию, а это и порождает великое искусство, когда ты проходишь через что-то ужасное, и у тебя есть оно, которое помогает тебе выразить себя, но я не думаю, что это есть внутри меня. Я чувствую, что даже искусство у меня отняли. Хотя я и нарисовал один из последних моментов маминой жизни. Как папа сидел рядом с ней. Ждал. И понимал.

Почему они не сказали мне? Почему вели себя так, как будто ничего не случилось, пока не стало слишком поздно? Я чувствую, что меня лишили шанса проститься с ней. Я бы... Не знаю, что бы я сделал. Проводил бы с ней больше времени. Больше бы любил ее. А теперь ничего не осталось. Я не знаю. Что делать.

Прости за это ужасное письмо,

Кейд.

* * *

У меня перед глазами плясали стены и качался потолок. Слова, которые я написал, расплывались, искривлялись. Я знал, что это было нечестно, но какая-то часть меня, которая отвечала за жизнь, за взросление, за других, за что угодно... была выше моего понимания. Мне не стоило посылать это Эвер, но я все равно собирался это сделать. Мне было нужно, чтобы те чувства, которые я выплеснул на бумагу, находились там, вне меня. То, что я мог писать письма тому, кто не осуждал меня, писал в ответ с сочувствием и дружелюбием, помогало мне быть самим собой, помогало чувствовать, что все хорошо.

Теперь ничего хорошего не было, и мне казалось необходимым послать это письмо Эвер.

Я нашел марки там же, где и всегда, на кухне, в ящике с разными мелочами: ножницами, отверткой Филлипс, разводным ключом, скотчем, разными ключами на цепочке с пластмассовым американским флагом. Осталось шесть марок. В голове у меня промелькнуло яркое воспоминание, ударившее меня, как молоток: всего несколько недель назад мама рылась в этом ящике, что-то искала, по-моему, шестигранный ключ, чтобы починить расшатанную ножку стола, и говорила, что нам нужны еще марки, что она возьмет побольше, когда пойдет на почту в следующий раз. Только этого так и не случилось. Она была слишком больна, чтобы сходить на почту, слишком больна, чтобы даже вставать с кровати, и вот тогда папа и отвез ее в больницу, надеясь на лучшее. Где все и кончилось.

И теперь осталось только шесть марок.

Я раньше никогда не покупал марки. Что мне делать, когда они кончатся? Мне нужно купить еще. А что если папа просто перестанет быть живым? Что если он окончательно сдастся, и мне придется самому заботиться о себе? Я был подростком. Мне было пятнадцать. Я не умел готовить. Не умел стирать. Зарабатывать деньги. Мне были нужны родители.

Все, что у меня оставалось, — шесть марок. Ряд пастельных изображений Бенджамина Франклина. У меня на лице выступил пот, и я закачался, выронив письмо на пол. В желудке все запротестовало, когда я снова выпрямился, сжав марки в кулаке. Свободной рукой, ухватившись за край стола, я удерживал равновесие и смотрел на маленький белый прямоугольник, который лежал на кафельном полу. Мне было нужно очень осторожно нагнуться и поднять конверт.

Сначала алкоголь опьянил меня, закружил голову, но теперь что-то менялось. Больше не было похоже, что пить — это весело. Я чувствовал себя ужасно, а чувства, ни чем не сдерживаемые, бушевали внутри меня.

Мне казалось, что должна быть полночь. Смерть случается только по ночам, в темноте, в тенях. Но на улице было еще светло. Осторожно, шаг за шагом, я вышел из кухни. Прошел через гостиную с мебелью, обитой серой микрофиброй, которой так гордилась мама, и с шестидесяти дюймовым телевизором с плоским экраном, который так любил папа, и вышел за дверь. До того, как я успел выйти, стеклянная дверь резко закрылась и толкнула меня в плечо. Я едва не упал, но схватился за перила на крыльце и постоял, подождав, пока мир вокруг меня перестанет кружиться.

Закат был в самом разгаре. Солнце скрылось за деревьями и домами, но сверкающие янтарные лучи, похожие на копья, падали на улицу, на обшивку зданий и кирпичи, на окна автомобилей и окна домов, на все. Как будто где-то в небесах лопнул космический воздушный шар, наполненный золотым светом, и его содержание пролилось над головой, искупав меня в смертоносном торжестве солнца.

Когда эта метафора промелькнула у меня в голове, я был уверен, что в ней нет никакого смысла, но звучало поэтично.

По моей улице тихо проехала небесно-голубая Тойота Приус, солнечный луч скользнул по капоту и по крыше, и потом маленькая машинка уехала, завернув за угол на Гарфилд-авеню. Почему-то казалось, что ее появление что-то значило.

Я моргнул, взглянул на письмо в руке. Понял, что не написал адрес. Громко выругался, повернулся на сто восемьдесят градусов, и, наконец, мне удалось найти входную дверь. Только вместо того, чтобы зайти в нее, я упал на старые качели на крыльце, на постаревшую от времени скамейку с блестящей цепью, которая скрипела, когда качели качались. О, Боже. О, Боже. Качели сбили меня с ног, и теперь я раскачивался взад и вперед, взад и вперед, все раскачивался, а перед глазами у меня мелькал солнечный свет.

Письмо. У меня за ухом все еще был мой карандаш. Я осторожно сжал его в трясущихся пальцах, положил на широкий гладкий подлокотник и написал обратный адрес маленькими, неровными буквами. Потом, в центре, я написал ее имя. ЭВЕР ЭЛИОТ. Это вышло хорошо. Каждая буква была прямой, ровной и аккуратной. У меня в голове промелькнули название ее улицы и номер дома, и я изо всех сил сконцентрировался на том, чтобы удержать карандаш. 17889, Крэбтри Роуд, Блумфилд Хиллз. Почему-то я никак не мог вспомнить индекс. Я напряг мозг, но не получалось. 48073? Нет, это был Ройял Оук. Почему я вспомнил индекс Ройял Оука, а не индекс Эвер — Блумфилд Хиллз, ведь я писал ей каждую неделю?

Ага! Я приподнял левую ногу и неуклюже вытащил ее письмо из заднего кармана. 48301 — вот он.

Карандашом я вписал индекс и спустился с крыльца по трем ступенькам, держась за перила и очень осторожно делая каждый шаг. Когда я спустился, то уставился на почтовый ящик в конце подъездной дорожки; внезапно мне показалось, что до него целая миля. Я твердо решил, что дойду до ящика и обратно и не буду позориться. Ведь было недалеко? Всего около двадцати футов.[7] Но когда улица, подъездная дорожка и трава качались и прыгали перед глазами, как сейчас, двадцать футов могли показаться тысячей. Я отпустил надежные перила и сделал один шаг, чувствуя себя, как астронавт на другой планете, который отходит от убежища на корабле. Я сконцентрировался на ящике и пошел, не считая шаги и пытаясь вести себя как обычно. Неужели я выглядел так же ужасно, как чувствовал себя? Мне казалось, что у меня на лбу ярко светится неоновый знак, который возвещает всему миру, что я сейчас пьянее, чем кто-либо за всю историю пьянства.

После того, как я целую вечность осторожно ставил одну ногу перед другой, я, наконец, добрался до почтового ящика. Открыл черную металлическую крышку, положил письмо внутрь, закрыл его и поднял красный флаг. Подожди-ка, а наклеил ли я марку на письмо? Я снова открыл ящик и мутными глазами посмотрел на письмо. Да, старина Бен, слегка скосившись, со своей идиотской ухмылкой смотрел на меня с конверта.

Теперь — дойти обратно. Без проблем.

Только вот эта трещина у двери, превратившаяся в громадный каньон, когда она появилась? И почему она вдруг превратилась в такую огромную проблему? Она задел за нее, и упал на траву. Зеленые «лезвия» щекотали мои пальцы ног, щеки, ладони. Даже когда я лежал, все кружилось у меня перед глазами.

Это было не смешно. Мамы все равно не было, и выпивка не помогала. Ну, может, и помогала, всего лишь немного. Боль была далеко. Она не была похожа на боль, скорее на то, о чем я знал, как будто это был экзамен, который я должен был сдать через несколько месяцев. Это случится, и это будет хреново, но прямо сейчас я мог не думать об этом.

Мне было нужно встать. Я не должен был лежать тут, на траве. Если кто-то увидит меня, это вызовет подозрения. Люди не валяются ничком на лужайке в шесть вечера — никогда не валяются, если уж на то пошло.

Никогда. Никогда.

Эвер.

Интересно, что она написала в последнем письме. Пора вставать. Легче легкого. Я поднялся на ноги, стряхнул грязь с джинсов. Письма не было в заднем кармане; где же оно? Я закружился в разные стороны, внимательно оглядывая землю. Ничего. Где оно? Меня охватила паника. Я не мог потерять это письмо. Оно было важным. Слова Эвер были важными. Они были написаны для меня. Предназначены для меня. Ни для кого еще. Они означали, что она думала обо мне. Может, даже переживала за меня.

Мой взгляд остановился на крыльце, тремя ступеньками выше. Да вот же оно, под качелями. Какое облегчение. Я поднялся на крыльцо, схватившись двумя руками за перила и подтягиваясь. Снова приземлился на качели, которые снова выбили почву у меня из под ног и закружили в золотом свете. Кончилось тем, что я полусидел или полулежал.

Наконец, получив драгоценное письмо и усевшись, я стал держать его двумя руками и смотреть на него. Буквы, которыми было написано мое имя и адрес, расплывались и двоились у меня перед глазами.

Я был слишком пьян, чтобы прочитать чертово письмо. Я сунул его в задний карман и попытался успокоить муть у меня в голове. Меня это бесило.

Почему папа думал, что это может помочь?

Внезапно я почувствовал, что выбился из сил, веки налились тяжестью. В животе что-то скрутило, качели закачались. Золотая дымка заката пропала, оставив за собой оранжево-розовый цвет, переходящий в серый. Я смотрел, как листья трепещут на ветру, а серый цвет становится все темнее, и потом усталость взяла вверх, и моя голова упала на качели.

Глава 8

Когда я проснулся, мне было плохо, я не понимал, где нахожусь. Вокруг меня было темно и тихо, в непроглядной темноте ночи светился только один фонарь, тот, что на улице Эйзенхауэр. Не было ни одного освещенного крыльца, ни одной машины, ни звезд, ни луны. Только темнота и звук моего дыхания.

Рвотная масса поднялась к горлу и без предупреждения заполнила рот. Я сполз с качелей, перегнулся через ограждение, и горячий кислый поток хлынул из моего желудка на мамины азалии. Желудок бунтовал снова и снова. Под конец я стоял на нетвердых ногах, прислонившись к холодной деревянной стене, тяжело дышал и надеялся, что все прошло. Во мне больше ничего не осталось, и все-таки живот крутило.

Я подождал, пока из меня больше ничего не выльется, и зашел в дом. Письмо Эвер помялось. Я разгладил его о бедро, подумав, не открыть ли его и прочитать прямо здесь, в темной прихожей. Нет, не стоит. Папин кабинет был справа, и дверь туда была закрыта. Я открыл, заглянул внутрь. Он лежал на полу, лицом вниз, зажав под подмышкой пустую бутылку. Глаза были закрыты, и он громко храпел. По крайней мере, он был жив. Мне нужно что-то для него сделать. Как-то помочь ему.

Я присел рядом с ним, вытащил бутылку и поставил в сторону. Он даже не пошевелился, никак не откликнулся, просто храпел дальше.

Я потряс его за плечо.

— Пап. Эй, пап. Вставай. Поднимайся с пола.

Ни ответа. Я потряс сильнее.

— Пап!

Он резко перекатился на полу, толкнув меня вытянутой рукой. Я услышал, что его тошнит, увидел, как желчь тоненькой струйкой течет у него изо рта. Я нагнулся, перекатил его на бок, и изо рта у него полилась на ковер рвота. Кряхтя, я схватил его за руку, оттащил подальше от лужи. И тогда его снова начало тошнить.

Я отпустил его руку и упал на задницу. От бессилия и отчаяния из меня вырвался стон. Папу тошнило снова и снова, и, наконец, он застонал, как будто пришел в себя. Я тяжело дышал, пытался успокоиться, но запах рвоты сводил меня с ума. Я закашлялся, подавил свой рвотный рефлекс, подавил слезы, которые так и просились наружу.

Папа неуклюже сел, заморгал, огляделся по сторонам, увидел рвоту, меня и неуклюже поднялся на ноги. Шатаясь, пошел к диванчику, поскользнулся в рвоте и упал на спину.

— Джен... — пробормотал он. Это было похоже на рыдание. По его щеке потекла слеза.

Я сидел, прислонившись лицом к стене, смотрел, как отец плачет в пьяном сне. Мой гордый сильный отец. Он даже почти никогда не повышал голос, даже когда я ударил бейсбольным мячом по лобовому стеклу его машины, или когда они с мамой о чем-то спорили. Я никогда не видел, чтобы он грустил или злился, он только немного раздражался, но тихо. То, что я видел, как он плачет — это было слишком.

Что-то впилось мне в грудь острыми когтями и сотрясло меня. Из меня вырвалось рыдание, потом еще одно.

Я сжал зубы и тихо плакал целую минуту, чувствуя горячие слезы на лице, отказываясь громко рыдать. У меня перехватило дыхание, я стал глотать ртом воздух, закрыв лицо руками и захлебываясь слезами. У меня не осталось никаких мыслей, только печаль. И растерянность. Я был один. И папа был один. Разве это не должно было сблизить нас?

Я заставил себя подняться на ноги и вытер лицо руками. Нашел полотенце в шкафу в коридоре и вытер за папой. Масса под полотенцем была скользкая и горячая. Мне понадобилось четыре полотенца и полбанки чистящего средства для ковра «Resolve». Грязные полотенца я закинул в стиральную машину. Повозившись несколько минут, я нашел ящичек для чистящего средства, на нем было написано «нормальная» и «максимальная» загрузка, и еще один колпачок смягчителя для белья. Нашел нужные бутылочки и наполнил машину, потом включил ее и поставил на нормальный режим.

Первый раз я стираю самостоятельно.

Я чувствовал себя старше. Старым. Пустым и измотанным.

На кухне было темно и тихо, и казалось, что это место мне незнакомо, что я тут никогда раньше не был. Сине-зеленые цифры на микроволновой печи показывали 3:32 ночи.

А теперь что?

Я был изможден, но знал, что не смогу заснуть. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел маму, видел, как умирали ее глаза. Как слабела ее рука. Как папа стучал кулаком по косяку. А медсестры смотрели с бесполезным сочувствием. Ровную линию на мониторе.

Я подавил рыдание, которое было готово вырваться из меня, закрыл глаза и стал глубоко дышать. Все прошло, и я прислонился к стойке, слушая, как из крана капает вода: кап... кап...

Письмо. Письмо Эвер. Я включил свет и уселся за стол на кухне, положил перед собой смятый конверт и пригладил его ладонью. Засунул внутрь палец.

Почему я нервничал? Ведь на это не было никаких причин. Я просто надеялся, что письмо немного утешит меня.

* * *

Кейден,

Или мне стоит начинать со слов «дорогой Кейден», ведь ты дорог. Дорог для меня. Разве это не странно? Может быть. «Дорогой», как говорит Гугл, означает «тот, к кому относятся с большой привязанностью, тот, кого ценят». Надеюсь, для тебя это звучит не слишком странно, но я чувствую, что между мной и тобой есть особенная связь. Ты тоже так думаешь?

Мне так жаль, что твоей маме хуже. Не могу представить, чтобы я прошла через это. Когда мама погибла в автокатастрофе, это было самым ужасным моентом в моей жизни. Еще минуту назад она была со мной, живая и здоровая, и вот папа говорит мне, что она умерла. Никакого предупреждения, просто... умерла. Я была дома, делала уроки, когда в мою комнату зашел папа. Он плакал. То, что взрослый мужчина плачет... как-то неправильно. Взрослые мужчины не плачут. Просто не плачут. Правда? А он плакал, слезы были на его щеках и подбородке, и он едва смог вымолвить хоть слово. Я помню это мгновение так ясно: «Твоя мама... она попала в аварию, Эв. Она мертва. Ее не смогли спасти. Сказали, это случилось сразу». Больше он ничего не смог сказать. И с тез пор он изменился. Он просто... перестал быть собой. Кем бы он ни был теперь, какая-то часть его умерла вместе с мамой. Ты же об этом слышал? Читал в книгах. Я-то читала. Теперь я вижу, что это правда.

Я хочу сказать, что для меня это было так: раз — и ее нет. А ты... видеть, как это происходит! Не знаю. Мне просто так жаль, что тебе приходится проходить через все это, и я хотела бы сказать что-нибудь, что поддержит меня.

Мой отец тоже много потерял. Знаю, я уже писала об этом, но это стоит повторить. Он больше не такой, как прежде. Не знаю. Мне пятнадцать лет и мне нужны родители, но у меня только один родитель, и он не ведет себя так, как если бы он был им. Он идет на работу и сидит там весь день, и ему все равно, чем мы занимаемся. Он... просто чек. Если учитывать то, что теперь я сирота, мне, по крайней мере, не придется голодать, правда? #всегдаищи светлуюсторону.

Прости за хэштэг. Все в школе используют их. ВСЕ ВРЕМЯ, Меня немного раздражают все эти сообщения в фейсбуке с хэштэгами, но это стало популярным способом самовыражения, так почему нет? Так что я тоже их использую.

Я знаю, что болтаю. Прости. Мне надо делать уроки, но я их откладываю. Лучше напишу тебе письмо. Я жду твоих писем, так что, наверное, и ты их тоже ждешь. Я перечитываю их и складываю в коробку для обуви. Разве не странно? Эта коробка от туфель Стива Медденс, которые папа подарил мне за неделю до смерти мамы. Теперь эти туфли мне малы, но коробка классная, да и сами туфли были просто отпад.

Наверное, тебе туфли не интересны. Как и всем парням, правда?

Господи, я уже написала четыре страницы. Закончу и стану делать уроки. Напиши мне!

С любовью,

Твой друг навеки,

Эвер.

P.S. Можешь начинать и заканчивать письма ко мне, как хочешь. Для меня это неважно. И обещаю, что мне ничего не покажется глупым.

P.P.S.И да, и нет. Картинка может быть фото, и фото может быть картинкой. Но картинка не всегда фото, а фото — всегда картинка. Похоже на математическую задачку. Правда? Суть в том, что ты можешь называть это как хочешь? Я использую слово «фото», потому что оно кажется мне более профессиональным. Ну, это мое мнение. У меня нет настолько большого конверта, чтобы послать тебе фото и не согнуть его, так что я достану большие конверты и пошлю его тебе в следующем письме, хорошо?

* * *

Я прочитал письмо четыре раза. Особенно ту часть, где говорилось о ценности и привязанности. И фразу «твой друг навеки». Я хотел, чтобы это что-то значило, чтобы было личным, глубоким, чтобы длилось долго.

Или же я хотел всего этого сразу, потому что в моей жизни не было таких вещей.

Глава 9

Нарисованное болью

Эвер

Я выронила последнее письмо Кейдена на кровать и заплакала. Я плакала не только из-за него, но из-за себя. Смерть его матери стала для меня болезненным напоминанием о моей покойной маме. Я знала, что нельзя сравнивать то, как мы потеряли наших матерей, но еще я знала, что боль — это боль, и каждый чувствует свое горе. Моя боль — все, что я могла дать Кейдену, чтобы посочувствовать ему. Он терял ее настолько ужасно, насколько это возможно — медленно.

Его боль кровью падала со страниц письма. То, что он был пьян, пока писал его, было ясно видно из ошибок, несвойственных ему, из того, о чем он умалчивал. Я научилась читать между строк его письма, чтобы понять то, о чем он не говорил, хотя и пытался. Он был потерян, одинок, он отчаялся.

Хотела бы я сделать еще что-то, кроме того, чтобы написать ему письмо. Но я не могла. У меня не было машины или водительских прав, а папа был на работе и вернуться должен был не раньше девяти или десяти вечера. Теперь он приходил с работы еще позже. Когда я просыпалась в шесть утра, чтобы идти в школу, его уже не было, а домой он приезжал не раньше восьми, обычно позже. Иногда он совсем не приезжал домой. Наверное, спал в офисе.

Все, что я могла — написать Кейдену письмо.

Или... я могла нарисовать ему картину и послать ее.

Я оставила письмо на кровати и пошла в студию. У нас дома было пять спален: папина спальня, спальня Иден и моя, а кроме того, у нас с Иден, у каждой, была своя студия, моя — для рисования и студия Иден — для игры на виолончели. Я надела рубашку, в которой обычно рисую, старую белую папину рубашку с длинными рукавами и воротником на пуговицах. Она была велика мне: даже если завернуть рукава четыре раза, они все равно доходили мне до предплечий, а подол доставал мне до колен. Мне нравилось рисовать, надев только рубашку. Приятное ощущение мягкой ткани на коже позволяло мне полностью сосредоточиться на искусстве. Я кинула джинсы и футболку на пол, заперла дверь и открыла ящик для красок.

Я прикоснулась к гладкой деревянной поверхности и подумала о маме. Ящик был последним, что она подарила мне как награду за то, что в первом полугодии у меня были одни пятерки. Еще больший подарок я должна была получить за отличные оценки во втором полугодии, но мама умерла, а папа не позаботился о том, чтобы сдержать ее обещание. Не то, чтобы это что-то значило. Если она не могла вручить мне этот подарок, это не имело значения.

Теперь ящик был моей самой ценной вещью. Все остальное меня не волновало. Дорогая одежда, которой я когда-то так увлекалась, айфон последней модели, украшения? Все это не имело значения. Мама была художником, и все, что мне от нее осталось — ящик для красок.

Подумав о маме, а потом о Кейдене, я окунула кисть среднего размера в голубую краску. Иногда, если я точно знала, что хочу нарисовать, то брала карандаш и сначала делала эскиз. А иногда, как сейчас, когда я следовала инстинкту, то просто рисовала, ничего не планируя и не придумывая. Я представляла свой разум таким же чистым, как и холст передо мной, и позволяла руке и запястью свободно двигаться. Это были чистые эмоции. Я рисовала внутри себя, по своему сердцу, по своей душе.

Один взмах кистью — и процесс пошел. Простой диагональный штрих по левому нижнему углу холста. Еще один. Кривая линия. Внезапно передо мной появилось озеро, его нечеткие очертания, рябь на воде. Больше кистей — потоньше и потолще, смешанные краски и размазанные тени. У меня в голове промелькнуло воспоминание о Кейдене, о том, как в тот день я рисовала его у озера. Я представила, что он один, дома, лежит в кровати. Лежит на спине и смотрит в потолок, а слезы текут по его щекам и падают на подушку. Он плачет один, в своей комнате.

Я? После смерти мамы, я могла разрыдаться в любой момент. И ничего не могла поделать. Я сидела на математике и начинала плакать, а люди смотрели на меня, потому что знали. Кейден, наверняка, держал бы все в себе, пока бы не оказался дома, и потом бы дал себе волю. Или, может, никогда не давал бы. Он бы все держал и держал это в себе, и никогда не выпускал бы это, и потом когда-нибудь взорвался, потому что так и не выпустил.

В небе над озером появилось солнце — расплывчатое желтое пятно, которое отражалось в воде. Деревья. Кусты. Пространство перед озером, которое и станет центральным местом картины.

А потом — Кейден. Просто его спина, густые непричесанные волосы, темные, как у медведя. Я знала, что, когда он вырастет, он будет большой, как гризли. Я представила, каким он будет через десять лет: большой, неповоротливый, с буйной прической, а его большие карие глаза будут ярко гореть на красивом лице. Я не рисовала его таким, но представила себе это. Я видела его глаза и представляла, как он улыбается мне белыми и ровными зубами. На рисунке он смотрел на озеро, опустив одну руку вдоль тела, а другую, левую, протянув куда-то. Он тянулся к чему-то. К кому-то. К кому-то, кто возьмет его за руку.

Я ничего не могла поделать. Именно такой и должна была быть картина, так что я просто позволила этому случиться. Я нарисовала себя рядом с ним. Волосы у меня были распущены, они опускались почти до пояса и развевались на ветру. Моя правая рука была протянута к нему. Тянулась к нему. Наши пальцы не соприкасались. Рисовать это было больно. В буквальном смысле больно. Я хотела, чтобы на картине мы держали бы друг друга за руки, чтобы наши руки сплетались, но так не получалось. Между нашими пальцами дул легкий ветерок. Я чувствовала этот ветерок, поэтому нарисовала, как под нашими ногами кружатся листья, по-осеннему красные, желтые, оранжевые, большие кленовые листья.

Я отошла назад и посмотрела на картину, склонив голову набок, пытаясь понять, чего же не хватает.

Вот.

Два голубя, которые летали в кроне деревьев, почти незаметные среди листвы. Два голубя, которые летели рядом, улетая от нас с Кейденом.

Он поймет, что это значит. Он догадается.

Тогда все было закончено. Я сняла рубашку, помыла лицо и руки, поскольку неизбежно запачкалась, потом переоделась и оставила картину сушиться. В кой-то веки меня бесило, как много времени нужно, чтобы масляная краска высохла; обычно мне было все равно, потому что я рисовала для себя. В углу моей студии были сложены стопки рисунков, десятки картин, не оформленных в раму, а другие лежали лицевой стороной вверх на чехле для мебели для просушки. Картину для Кейдена я оставила на холсте, зная, что позже мне захочется взглянуть на нее, может, поправить ее или что-то дорисовать. Я сохранила цвета, которые смешивала, помыла кисти и вышла из студии.

Однако следующие несколько дней картина не выходила у меня из головы. В следующий раз, когда я взглянула на нее, то поняла, что она закончена, и не было нужды что-то исправлять. Я видела ее, когда закрывала глаза и засыпала, то, как наши с Кейденом пальцы почти соприкасались, но не совсем. Это было мучение.

Что это значило? Почему я хотела, чтобы на картине мы держались за руки?

Картина даже приснилась мне. Я стояла на высоком берегу и смотрела на чересчур голубое озеро. Все вокруг меня в этом сне было чрезмерно ярким, слишком блестящим и ослепляющим. Я чувствовала, как дует ветер, прохладный, довольно сильный, он пах сосновыми иголками и запахом далекого костра. Я не совсем стояла, а повисла в нескольких футах над землей, достаточно, чтобы пальцы ног касались земли, покрытой листьями. То, что мои ноги не касались земли, во сне не казалось странным. Это было совершенно нормальным, и я просто заметила это и приняла. И потом что-то изменилось. Спокойствие этого момента исчезло, улетучилось без предупреждения. Я повернула голову. И на то, чтобы сделать это, у меня ушел целый год, этот поворот на девяносто градусов все тянулся и тянулся, как будто я двигалась в воде.

Кейден. Он был рядом со мной, так же висел в воздухе, как я, он смотрел на воду и на зеленые сосновые иголки. Он знал, что я была тут. Я чувствовала, что он знает. Кейден повернулся, чтобы посмотреть на меня и, что показалось нечестным, сделал это довольно быстро и естественно. Взгляд его темно-карих печальных глаз пронзил меня.

И потом он оказался в нескольких футах от меня и потянулся ко мне. Я протянула руку, потянулась к нему, я видела печаль в его глазах и знала, что, если только смогу взять его за руку, все будет хорошо. Но я не могла дотянуться до него. Как будто между нами было невидимое силовое поле, которое разделяло нас. Когда наши пальцы почти соприкоснулись, они скользили, расходились и не могли соединиться.

Я проснулась вся в поту, у меня колотилось сердце, на душе была печаль. Это скорее было похоже на кошмар, чем просто на невозможность держать кого-то за руку во сне.

Меня пронзила одна мысль, я вылезла из кровати и, спотыкаясь, побежала по коридору в студию. Включила свет и встала перед холстом с открытым ртом. Даже когда я нарисовала картину, я не поняла, что сделала.

На картине ни мои ноги, ни ноги Кейдена не касались земли.

Глава 10

Кейден

Похороны стали вторым худшим днем в моей жизни. Дед позвонил отцу, чтобы сказать, что они с бабушкой не смогут приехать. Они не могли уехать с ранчо надолго. Хотя дядя Джерри приехал. Молчаливый, с заплаканными глазами, он держался так стойко, как могут держаться только Монро. Из Майами прилетели бабушка и дедушка Кенсингтоны, с красными от слез глазами, и совсем старые. Я только сейчас понял, что отец им никогда не нравился. Они никогда не навещали нас, а мы никогда не навещали их. Они посылали мне открытки на дни рожденья и на Рождество, вот и все. Когда я спросил о них, кажется, мне было десять или одиннадцать лет, мама просто сказала, что она не ужилась с родителями, что по каким-то вопросам они расходились во мнениях. Я тогда не обратил на это внимания, потому что не понимал, как такое возможно или что это значило. Но на похоронах я начал кое-что понимать. В том, как злобно они смотрели на папу, в том, что держались от него подальше, чувствовалась тихая злость и неодобрение.

В церкви, на службе, я сидел рядом с папой и слушал слова проповедника, которого раньше не видел, и который явно не знал маму и говорил общими фразами. Потом я сидел на пассажирском сиденье папиного пикапа, с антенны свешивался оранжевый флаг.[8] Глаза у него были стеклянными. От церкви до кладбища мы ехали двадцать минут, а он так и не сказал ни слова. Если уж на то пошло, с того дня, когда мама умерла, он совсем ничего не говорил мне. Две недели он просто молча приходил и уходил, согнувшись под ношей, которая была мне не видна.

И на похоронах он тоже ничего не говорил. Он стоял в своем костюме, и мне казалось, что ему в нем неудобно. Большим пальцем он потирал узловатые, покореженные костяшки пальцев и все смотрел на гроб, пока священник снова произносил речь.

— … Нам будет не хватать Дженис, мы все это знаем. Все очень любили ее, она была великолепной матерью, отличной женой и любящей дочерью. — Проповедник был стар, его тонкие седые волосы были зачесаны назад, светло-голубые глаза смотрели с выражением фальшивого сочувствия и даже с легкой скукой. — И теперь, когда мы готовимся попрощаться с Дженис, давайте вспомним, как она жила...

Больше я не мог это выдержать.

— Довольно! Хватит! — я услышал, как выкрикиваю эти слова, увидел изумленные выражения на лицах. Папа просто апатично, без интереса, смотрел на меня. — Ты не знал ее, старый козел. Так что просто... просто замолчи. Похоже, больше никто не хочет ничего сказать, даже признать правду. Она умерла отвратительной смертью. Она была медленной и болезненной. И папа не знает, как жить без нее. Посмотрите на него! Я знаю, что вы собрались, чтобы вспомнить о жизни любимого человека, а не скорбеть о его смерти, но все это — дерьмо. Ее больше нет. Так что вы тут можете просто стоять с набожным и печальным видом, но я... Я больше не собираюсь слушать это дерьмо, которое ничего не значит. Черт, это просто глупо. Я иду домой. Я просто хочу, чтобы мама вернулась, но этого не случится.

Дедушка Кенсингтон вышел вперед с разгневанным лицом.

— Послушай, молодой человек! Я не позволю, чтобы ты относился к моей дочери с неуважением...

Я пронесся мимо него.

— Даже не разговаривай со мной. Тебя не было тут, когда она была жива, и не было, когда она умерла, так что не притворяйся, что тебе не все равно. Просто заткнись.

Никто не шелохнулся. Проповедник просто застыл на месте. Друзья и коллеги мамы явно не знали, как реагировать, а папа... он так и смотрел на гроб. А я все шел, оставив за собой толпу людей рядом с ямой в земле. Стоял еще один прекрасный теплый день, солнце ярко светило в голубом небе. И все же... я оставил позади деревянную коробку с телом моей матери.

Я хотел вернуться и схватить гроб, хотел умолять, чтобы она вернулась и обняла меня. Умолять, чтобы папа обнял меня. Сказал мне, что все будет хорошо. Хотел вернуться и попрощаться. Вместо этого я продолжал идти. Я шел среди рядов могильных плит, среди гипсовых ангелочков и белых каменных крестов. Нашел главную дорогу и пошел дальше. Милю за милей, пока ноги не начали болеть. Я даже не знал, туда ли я иду, да и мне было все равно. Я просто продолжал идти. Наконец, я пришел на перекресток, который узнал, и повернул домой. За две мили до дома папа проехал мимо меня, припарковался у обочины и подождал. Я забрался на пассажирское сиденье, и остаток пути мы ехали молча.

Я понял, что ходил больше двух с половиной часов, а он просто ехал домой?

Я почувствовал, что от него исходит запах алкоголя, пахло за несколько футов.

— Ты пьян? И ты за рулем?

Он остановился у светофора, и я распахнул дверь.

— До дома пешком дойду.

Я захлопнул дверь.

Он ничего не ответил, просто тронулся с места, когда загорелся зеленый. Когда через полчаса я вернулся домой, он уже был у себя в кабинете. Я прошел мимо закрытой двери, но остановился, когда ясно расслышал мамину любимую песню Rolling Stones «Paint It Black». Она все время слушала эту песню. Каждое воскресное утро, когда она убиралась в доме, она ставила этот альбом на повтор, включив музыку так громко, что она была слышна во всем доме. Когда бы ни начинала играть «Paint It Black», она прекращала делать то, что делала, садилась и слушала, перематывала до начала и снова слушала. Я думаю, это была ностальгия. Папа всегда слушал либо кантри, либо классический рок, и, я думаю, «Paint It Black» была той песней, которую они слушали, когда только встречались, узнавали друг друга. Как-то она сказала мне, что это была их песня. Их с папой.

Теперь ее слушал отец. Я облокотился о стену и тоже стал слушать. Песня кончилась и потом началась снова. У меня не хватило духу на второй раз. И я рухнул на кровать, настолько подавленный, что не мог ничего делать, только спать.

Глава 11

Через две недели после маминой смерти, когда я вернулся из школы, меня уже ждала коробка. Это была большая коробка, тонкая, но четыре фута в ширину и шесть в высоту.[9] Она была адресована мне, и в верхнем левом углу, на почтовом ярлыке, был написан адрес Эвер.

Я отнес ее в дом, поднялся в комнату и прислонил коробку к кровати. Пока не открывал. Чуть ли не боялся. Я знал, что это — картина, нарисованная Эвер. В последнее время в своих письмах она болтала ни о чем, что меня действительно успокаивало. В эти несколько минут в неделю я мог отвлечься, переключиться со своей жизни на жизнь Эвер.

Она рассказывала, что ее сестра сводила ее с ума. Все время делала упражнения, соблюдала диету, пыталась стать стройнее, тогда как, по словам Эвер, ее близняшка Иден просто не была создана, чтобы быть худощавой и стройной. Я не знал, что сказать в ответ по поводу ее сестры, так что ничего не писал. Я старался, чтобы мои письма были оптимистичными, но у меня не всегда получалось. Дела у меня шли не очень хорошо. Я был одинок. Напуган. Папа стал похож на зомби. Он уходил на работу, приходил домой и исчезал в своем кабинете. С той первой ночи я не видел, чтобы он вырубался, но я знал, что он пил. Когда я выносил мусор, в мешках звенело стекло, и в мусорной урне, которую я каждый день выкатывал на улицу, тоже звенело и побрякивало. Однажды, пока он был на работе, я обыскал его кабинет, но ничего не нашел. А если бы и нашел бутылку, что я должен был с ней делать? Выбросить ее? Поведение папы было нестабильным, и нельзя было предсказать, как бы он отреагировал.

Наконец, я открыл коробку и вынул картину в деревянной раме. На то, чтобы развернуть упаковку, ушла целая вечность, потому что Эвер, чтобы предотвратить повреждение картины во время доставки, упаковала ее как будто до второго пришествия. Когда я, наконец, увидел картину, я понял, почему.

Наши матери.

Я едва снова не начал плакать.

Только когда я забил гвоздь в деревяшку над моим столом и повесил картину, я заметил, что ни мои ноги, ни ноги Эвер не касаются земли. В этом был какой-то смысл, но пока я не мог понять, какой.

* * *

Дорогая Эвер,

Мне очень нравится картина, которую ты мне послала. Она действительно потрясающая. Спорим, когда ты станешь знаменитой художницей, она будет стоить кучу денег. Нет, я ее никогда не продам, но ты поняла, что я имею в виду.

Все-таки в этой картине есть над чем подумать. Даже не знаю, с чего начать. То, как наши руки чуть-чуть не соприкасаются — это как будто смотришь на фотографию, где человек вот-вот упадет. Единственное, чего я не понимаю — почему мы парим над землей. Я едва не пропустил это.

С папой дела идут не очень хорошо. Думаю, он пьет. То есть, я знаю, что он пьет, но он скрывает это. Раньше он не пил так много. Пара бутылок пива по выходным, может быть, бокал вина вместе с мамой по вечерам. Ничего такого. Я тебе тогда не рассказывал, но в ту ночь, когда умерла мама, папа выпил целую бутылку виски. Он облевал весь кабинет, и мне пришлось все убирать.

Я не знаю, что делать. Я хожу в школу, сам готовлю завтрак и обед, убираюсь в доме, стираю, мою посуду, а папа просто игнорирует меня. Когда я подрастал, я никогда не сомневался, что он любит меня. Я знал, что это так и есть. Он не тот человек, который будет все время это повторять, но он проводил со мной время. Знаешь? Он играл со мной в лего или в футбол. Иногда мы с ним ходили на игры Тигров. [10] Он разговаривал со мной, давал советы, как рисовать. Мы вместе смотрели кино. Раньше он каждые выходные смотрел фильмы про Джеймса Бонда. Только с Шоном Коннерри. Все фильмы были у него на DVD, и каждую субботу он смотрел один или два.

Теперь он работает, пьет и спит. Спит он у себя в кабинете, я точно знаю. Моется он в ванной рядом с моей комнатой, а не в одной из основных ванных комнат. Я уверен, что он не заходил туда с тех пор, как умерла мама.

Иногда я думаю, что твои письма — единственное, что позволяет мне оставаться в здравом уме.

Твой друг,

Кейд.

* * *

Школа была просто времяпрепровождением. Я ходил на уроки, делал домашнюю работу. Я не знал, что еще делать со своей жизнью. И у папы было то же самое. Мне кажется, он все еще пил, хотя и держал это в секрете. Я никогда не видел, чтобы он вырубался, не замечал, что он приходит домой пьяный. Он, наконец, запер дверь в их с мамой комнату. По-моему, он вынес свою одежду и поменял диванчик в кабинете на старый диван, обитый кожей. Он работал, платил по счетам и оставлял на кухонном столе для меня деньги. Я ходил за покупками, но делал это так, как пятнадцатилетний мальчик. Я выбирал то, что смог бы донести до дома, то есть макароны с сыром, хот-доги, замороженные полуфабрикаты, которые достаточно просто разогреть, буррито и пиццу, которые разогревал в духовке.

В старшей школе я ни с кем не подружился. Люди пытались говорить со мной, но я просто не мог придумать, что им сказать. Я хотел пойти домой и порисовать, прочитать последнее письмо Эвер, поиграть в «Call of Duty» и «Modern Warfare».

Время шло медленно, и осень уступила место зиме, а зима — весне. В апреле мне пришлось достать другую коробку для обуви, чтобы складывать туда письма.

Мой шестнадцатый день рождения прошел почти незамеченным. Папа оставил мне открытку на столе со словами «С днем рождения, люблю, папа», написанными черной ручкой неуклюжими буквами, и ключи от маминого Джипа Коммандера. Вот и все. Я уже научился подделывать его подпись для разных вещей, в том числе и для того, чтобы сдать практическую часть экзамена на вождение и получить права. Водить машину я тоже тренировался, хотя всегда в одиночку. Несколько раз я проехался по своему кварталу, а когда немного привык, стал уезжать немного дальше, за несколько кварталов, но всегда в пределах моего района. Только через два месяца после моего дня рождения я, наконец, собрался с духом и проехал две мили по Найн Майл Роуд, а потом свернул на парковке Бургер Кинга и поехал домой. Я сам заплатил за прохождение теста второго уровня и сам сдал его.

Еженедельные письма Эвер оставались для меня лучиком света. В свой последний день в школе я получил от нее одно письмо.

* * *

Кейд,

Мы так и не рассказали друг другу, когда у нас дни рождения, так что я и не ожидала, что ты знаешь, что вчера мне исполнилось шестнадцать. Вчера папа отвел меня в дилерский центр БМВ и купил мне автомобиль. Это было довольно глупо, потому что я только недавно получила водительские права с ограничениями. Пока мы покупали машину, то провели вместе больше времени, чем за последние несколько месяцев, и нам вдвоем было неловко. Он не знал, что сказать мне, а я просто злюсь на него, что он закрывался от меня, когда был мне нужен, а теперь он мне и не нужен. Теперь, когда у меня есть своя машина и свои водительские права, думаю, я смогу быть сама по себе.

У тебя ведь тоже был день рождения, правда? То есть, был, конечно, но я просто не знаю, когда он был или будет. Все равно, с днем рождения. Надеюсь, это был хороший день.

Что ты будешь делать летом? Этим летом я не поеду в Интерлокен. Было весело, но не то, что хочется повторить. Я лучше останусь дома, буду рисовать, гулять и фотографировать. Вообще-то, именно этим я сегодня и занималась. Я вроде как прогуляла последний день в школе и поехала (йе-е!) в Бирмингем с фотоаппаратом. Почти весь день я провела в пригороде, фотографируя практически все. Может, я что-нибудь нарисую с пары фотографий. Хотя еще точно не знаю.

Хорошие новости: наконец-то Иден снова нормально ест, после того, как почти весь год она отказывалась от углеводов, считала калории, пила коктейли и упражнялась. Если честно, она просто помешалась на этом. Каждую неделю она очень долго занималась с Майклом, личным тренером, которого папа нанял после того, как прошлой весной Иден доставала его целый месяц. И слава Богу. Тут дело не в лишнем весе. Знаю, я тебе раньше об этом рассказывала, но мы с Иден все время спорим по этому поводу. Вообще-то, единственное, из-за чего мы спорим. Мы сестры, и мы иногда пререкаемся, этого и следует ожидать, но мы никогда по-настоящему не ссоримся, только из-за ее неуверенности. Я хочу, чтобы она была счастлива, понимаешь? Но мне кажется, что она чувствует, что не так хороша, как я или кто-то еще. Знаешь, меня это ТАК БЕСИТ! Даже не могу рассказать. Это просто я, во мне нет ничего особенного. В школе у меня есть друзья, и, наверно, я популярна, но не то, чтобы я что-то делала для этого. И я всегда слежу, чтобы Иден во всем участвовала.

Жаль, что я не увижусь с тобой в лагере этим летом, но может, теперь, когда нам исполнилось шестнадцать, мы сможем где-нибудь встретиться? Может, и нет. Не знаю.

Пиши мне всегда и помни, что ты можешь рассказывать обо всем.

Твой друг навсегда,

Эвер.

* * *

Я чувствовал себя паршиво из-за того, что даже не подумал о ее дне рождения. Я вытащил лист чистой бумаги и начал рисовать праздничный пирог. Я нарисовал его бело-розовым, нарисовал свечи, как будто их только что задули, сверху написал: «С днем рождения!», а снизу: «Загадай желание!»

* * *

Эвер,

Прости, я не знал про твой день рождения. Мой был пару недель назад. Третьего июня. А у тебя двенадцатого? С днем рождения! Я нарисовал тебе праздничный пирог. Наверное, глупо, но все равно, с днем рождения. У меня все прошло довольно жалко. Папа подарил мне мамину машину, но я даже его не видел. Он просто положил ключи на поздравительную открытку, вот и все. Хотя я привык. Ничего особенного. Я сам научился водить. Хотя мне кажется, я говорил, что часто езжу на ранчо деда, но думаю, все будет по-другому, когда я смогу съехать с дороги. На ферме никому нет дела. У деда несколько тысяч акров, так что знаешь, меня там не смогут арестовать, и в аварию я не попаду.

Рад слышать о твоей сестре. Ничего, если я просто оставлю эту тему? Я думаю, так как я парень, все, что я скажу, может быть неправильно или глупо, так что просто не буду ничего говорить. Хотя ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО особенная. Правда.

Этим летом я собираюсь на ранчо деда. Мне это нужно. Мне нужно убраться подальше из Мичигана, подальше от папы, из дома, где должна быть мама, но где ее нет. Так что мне нужно быть на свежем воздухе, и уработаться по полной. Не знаю, поймешь ли ты, но мне просто нужно это. Так что я тоже буду по тебе скучать. Может, мы сможем встретиться до начала школы. Я буду писать тебе из Вайоминга, и после того, как ты получишь мое письмо, ты сможешь написать мне туда. Прямо сейчас мне не вспомнить адрес. Я знаю, что он где-то записан у папы, но я не захожу в его кабинет. Если честно, не знаю, как доберусь до Вайоминга. Обычно папа отвозит меня туда и остается на несколько дней, а потом едет домой, но я не думаю, что в этом году он поедет. Может, я сам туда поеду. У меня есть номер телефона деда, так что я смогу позвонить ему, чтобы он указал дорогу. Думаю, у папы в машине есть GPS, который я могу одолжить.

Я побаиваюсь того, что придется самостоятельно ехать всю дорогу до Вайоминга, но я не знаю, как еще туда добраться. Не думаю, что смогу сам купить билет на самолет. Наверное, я мог бы попросить папу помочь мне, но мне просто не хочется. Он устранился из моей жизни, и я не вижу смысла в том, чтобы даже пытаться вовлечь его. Так что я понимаю то, что ты сказала в начале своего письма о том, что ты злишься на своего отца. Если бы я все время проводил с папой, я бы тоже злился на него. Теперь я... просто пытаюсь жить одним днем, сам по себе.

Ты нарисуешь мне картину? Не обязательно рисовать ее красками, потому что краски сохнут целую вечность. Что угодно. Чтобы у меня было что-то твое в Вайоминге.

Кейд.

Глава 12

Я отправил письмо, потом сел и стал планировать. Я нашел номер телефона и адрес деда. Мне понадобится подробная карта с инструкциями, плюс — немного еды и воды и деньги на бензин. Я не представлял себе, как долго ехать от Мичигана до Вайоминга, сколько бензина или сколько денег мне понадобится. Чем больше я думал обо всем, связанным с этой безумной поездкой, тем больше я боялся. Мне даже не разрешалось водить в промежуток между десятью вечера и пятью утра, но я понимал, что рано или поздно придется это делать.

Может, все-таки нужно попросить папу, чтобы он купил мне билет на самолет.

Я упаковал одежду и все, о чем могу подумать, кроме денег. И потом подождал, пока папа придет домой. Пришел он после девяти, и я ждал его на кухне. Он выглядел... старым, больным и усталым. У него появились морщины под глазами и на шее. Он всегда был большим, сильным, полным жизни и внезапно постарел на столетие. Он прошаркал к двери, зашел, и за его спиной упала проволочная сетка от насекомых, кинул портфель на кухонную стойку и пошел к раковине, теребя пальцами нос.

Не думаю, что он меня заметил. Я сидел за столом и рисовал абстрактную карту США, без государственной границы или границ между штатами, только с дорогами между и основными шоссе; эта идея пришла мне в голову, когда я изучал дорожный атлас, чтобы понять, как добраться из дома до ранчо деда.

— Папа?

Он аж подпрыгнул.

— О, привет, приятель. Я тебя и не заметил.

Он попытался распрямиться, перестать горбиться, но так и не смог.

— Что такое?

— Этим летом я собираюсь на ранчо.

Он зажмурился и вздохнул.

— Не думаю, что в этом году я смогу поехать, сын. Я...

— Я знаю, пап. Я собирался поехать сам. Мне просто нужно немного денег на бензин и на еду. Весь путь я начертил на карте и записал, поворот за поворотом.

Он изумленно уставился на меня.

— Ты собираешься сам ехать от Мичигана до Вайоминга?

Он потер лицо.

— Это же полторы тысячи миль, Кейд. Тебе только шестнадцать.

Во мне вспыхнуло какое-то горячее чувство. Может, злость?

— Я больше не ребенок, папа. Я сам научился водить. Я сам покупаю еду. Сам обучился, сам скопил деньги и сам сдал экзамен на права. Я ходил в школу и получал только четвертки и пятерки, весь год сам стирал и убирался в доме. Я не... я не виню тебя. Я просто говорю, что уже не ребенок. Я сам поеду на ранчо. Мне просто нужно пару сотен баксов на еду и бензин.

Папа как будто еще больше сгорбился.

— Господи, Кейд... Я был дерьмовым отцом, правда? Ты...

— Боже, папа. Я не пытаюсь возложить на тебя вину. Клянусь, нет.

Я обошел стол и встал в трех футах от него. Мой отец, который когда-то казался мне почти сверхчеловеком, теперь был напуган и опустошен.

— Я смогу это сделать, папа. Я сделаю. Мне это нужно.

Он отмахнулся.

— Отлично. Думаю. В сейфе у меня есть какие-то деньги. Подожди.

Он вышел из кухни и пошел в кабинет. Каждый шаг явно давался ему с трудом. Когда он вернулся через пять минут, в руках у него был конверт, набитый деньгами, и сотовый телефон, все еще в коробке.

— Тут больше, чем нужно. Должно хватить тебе на все лето. Плюс — дед может помочь.

Он вручил мне телефон — новенький айфон.

— Предполагалось, что мама подарит его тебе за хорошие оценки после окончания школьного года. Думаю, ты его заслужил. Загрузи GPS. Я запишу тебе все номера, которые тебе понадобятся: мой, дедушкин, бабушкин и телефон дяди Джерри.

— Он подключен? — спросил я.

Он дважды медленно кивнул.

— Да, твоя собственная линия. Наверное, ты знаешь, как им пользоваться?

Я кивнул.

— Конечно, я разберусь.

Повисла долгая, неловкая тишина. Наконец я подошел к нему и обнял одной рукой.

— Спасибо, папа.

Несколько секунд он неподвижно стоял, потом обнял меня крепко двумя руками и прижал к себе, что я едва мог вздохнуть.

— Мне жаль, Кейд. Мне жаль. Господи, мне так жаль. Я просто... не могу...

Он всхлипнул, и мне не хватило духу оторваться от него, чтобы посмотреть, плачет ли он.

— Она была всем для меня. Всем, что я знал. Я был с ней всю жизнь. Она была первой, с кем я подружился в Детройте. Она была...всем. Я... я...

Он замолк, и его плечи поникли.

— Мне так жаль. Я не... не могу...

— Папа, хватит. Пожалуйста. Все в порядке.

— Не в порядке. Ты потерял мать, но все, о чем я думаю — мое...

Я отошел от него.

— Хватит! Черт! Хватит! Не хочу говорить об этом с тобой. Ее нет, и мы оба должны пережить это, сделать все, что в наших силах. Я ничего не держу против тебя. Честное слово. Просто... ты тоже не умирай, ладно?

Я пытался превратить это в шутку, но не получилось.

Он рассмеялся, но смех был безрадостным.

— Я делаю все, что могу, сын.

Не думаю, что он преувеличивал больше, чем я.

Снова между нами повисла тишина, и это было уже слишком. Я сунул конверт в задний карман и вышел из кухни, в прощальном жесте подняв коробку с сотовым телефоном.

— Я, наверное, уеду рано утром, так что... пока.

— Пока, Кейд. Веди машину осторожно. Звони, если понадобится.

Я кивнул, но позвонил бы ему только в случае чрезвычайной ситуации.

Он ушел. У себя в комнате я сел за стол и попытался ни о чем не думать, пока засовывал немного денег в кошелек, а остальные — в рюкзак, где уже лежали альбомы, коробки с карандашами, туалетные принадлежности, карты, инструкции и немного еды. Я заснул, размышляя, что это значит, если папа разрешает шестнадцатилетнему подростку, своему единственному ребенку, самому ехать до Вайоминга. Единственный вывод, к которому я смог прийти — ничего хорошего.

Глава 13

Я был на полпути к Чикаго, когда понял, что так и не рассказал деду о том, что приезжаю к нему на лето. Проблема была в том, что я знал — дед просто лопнет со злости, если узнает, что я еду туда один. Хотя мне все равно нужно ему рассказать. Больше всего дед не любил сюрпризы.

Я свернул с шоссе I-94 на обочину и быстро просмотрел мой короткий список номеров, пока не нашел телефон деда. Глубоко вздохнув, я нажал кнопку вызова.

Прозвучало четыре гудка, и потом раздался низкий, хриплый голос деда.

— Алло? Кто это?

— Привет, дед. Это Кейден.

— Кейден? Твой папаша наконец купил тебе мобильный телефон?

Я нервно рассмеялся.

— Да. Знаешь, за хорошие отметки в этом году.

Я прокашлялся.

— Так вот, этим летом я собираюсь на ранчо.

— Да ну? Неужели наелся своего высокохудожественного дерьма?

— Дед. Это была эксклюзивная программа для самых талантливых детей моего возраста в стране. Было честью поехать туда в прошлом году.

— Но все-таки ты не едешь туда снова.

Я почти видел, как он прищурился, говоря это.

— Да, ты прав. Я наелся этого высокохудожественного дерьма. Но я все равно художник. Так что не слишком-то надейся.

Он любил шутить, что когда-нибудь я приду в себя, решу переехать в Вайоминг и позволю ему воспитать меня, чтобы унаследовать ранчо.

— Вот черт! На минутку я даже обрадовался.

— Прости, дедушка.

Он прокашлялся — знак того, что шутки кончены.

— Так когда твой самолет садится в Шайенне?

Я заколебался.

— Ну, вот в чем дело, дед. Я... в этом году я еду сам.

В кой-то веки дед потерял дар речи. Ответил он только через несколько секунд.

— Дерьмо, — зарычал он, — тебе только шестнадцать. Твой папаша никак не разрешит тебе.

— Я уже уехал. Я на полпути в Чикаго.

— О чем, мать твою, думал твой отец?

Когда я был младше, дед старался не ругаться, но, как и папа, чем старше я становился, тем реже он контролировал свою речь.

Я не нашелся, что сказать, потому что не знал, о чем отец думал.

— Он... он много работал.

— Ты ведь не сбежал, нет?

— Нет.

Я моргнул, когда мимо пронесся полуприцеп и машина затряслась.

— Папа знает.

Дед долго молчал, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что он все обдумывает.

— Полагаю, здесь я немного смогу помочь. Я хочу, чтобы ты звонил мне каждые четыре часа, Кейден. Ты понял? Ровно каждые четыре часа. Это значит, что для этого ты будешь останавливаться на обочине, ясно? Пока ведешь, не звони и не пиши сообщения. Убавь громкость музыки. Следи за слепыми зонами.[11] Ты меня понял?

— Да, сэр.

— Это самая идиотская вещь, о которой я слышал. Чтобы в шестнадцать лет самому, черт возьми, вести машину почти тридцать часов. Мне стоит позвонить Эйдану и перекинуться с ним парой слов о том, что я должен делать.

— Не надо, дед. Он... просто не звони ему. Со мной будет все в порядке. Клянусь.

— Он, кажись, никак не может пережить, что потерял твою маму, так?

— Кажись, нет.

От нахлынувших воспоминаний мне стало больно. Когда я приезжал с ранчо, я всегда говорил, как дед немного гнусавил и говорил «кажись». Каждый год мама приходила в ужас и хлопала меня по плечу каждый раз, когда я говорил «кажись» или «не заимел» или что-нибудь такое. В этом году переживать больше некому.

— Это чертовски печально, Кейден. Она была хорошей женщиной, чересчур хорошей для него, я всегда говорил. Я знаю, что потерять ее — худшее, что может произойти, но это не оправдание, чтобы разрешить подростку твоего возраста отправляться в такой путь одному.

— Я знаю, дед. Но я больше не ребенок, ладно? Я забочусь о себе уже довольно долго.

— Ты хороший парень, Кейд. И будешь чертовски хорошим мужиком. Но ты все еще ребенок. И тебе нужно, чтобы твой папаша был для тебя отцом.

Он фыркнул.

— Четыре часа. И будет лучше, если ты станешь звонить тютелька в тютельку. Если устанешь, останавливайся, слышишь меня? Спешить некуда. Просто доберись целым и невредимым.

— Так и сделаю.

— Тогда пока. Люблю тебя, парень.

Я отключился, положил телефон в держатель для напитков и вытер лицо двумя руками.

На какой-то момент я потерял ориентацию, меня охватили сомнения, страхи. Что я делал? Я не мог сделать это. Я был не готов. Мимо пронесся еще один полуприцеп, сотрясая джип. Я глубоко вздохнул, медленно выдохнул. Еще раз. Отключил все чувства, все сомнения. Вместо этого еще раз вспомнил путь до Вайоминга.

Ехать по шоссе I-84 на запад, потом свернуть к Айове, на запад, по I-284/I-80, ехать по I-80 до Шайенна, по I-25 повернуть на север, к Касперу. Ехать по двести двадцатому шоссе до торгового центра, потом свернуть на юго-восток по Бульвару Вайоминг до горы Каспер. Ранчо Эм-Лайн будет через двадцать миль, если свернуть с бульвара Вайоминг на неназванную проселочную дорогу, которая ведет в пустоши к югу от Каспера в Вайоминге.

Я мог это сделать. Я представил себе ранчо, сотни квадратных миль пологих холмов и травы по колено, и далекие горы, вершины которых прорезали небо, которые так и ждали, когда их перейдут и жаждали, чтобы их покорили.

Я завел джип и посмотрел в зеркала, чтобы убедиться, что путь свободен, и потом выехал с обочины, набрал скорость и перестроился на самую правую полосу. Прежде чем включить радио, я подождал несколько минут и набрал комфортную скорость в семьдесят пять миль в час.[12] В мамином джипе — теперь моем джипе, было спутниковое радио, что, наверное, было самой потрясающей вещью, которую я мог представить. Я переключал станции, пока не наткнулся на какую-то хорошую мелодию. Я услышал хриплые звуки гитары и сильный вокал; панель считывания информации подсказала, что играет Volbeat — «The Sinner is You», эту композицию я никогда не слышал. Слова сразу же захватили меня: «Что такое жизнь без капельки боли...»

Именно такой философии я и хотел придерживаться. Но если бы я мог, то предпочел бы жить без такой огромной боли. Я, конечно, слышал всю эту ерунду: то, что не убивает, делает тебя сильнее, и о том, как тяжелые времена учат ценить хорошие времена. Я на это не купился. Тяжелые времена всегда были тяжелыми, и сколько ни думай о том, что все будет хорошо, легче от этого не станет. Что хорошего в том, что моя мать умерла от рака? Что я должен вынести из этого? Я должен пережить это, стать сильнее? Ну... я точно не собирался свернуться в клубок и умереть, так что, да, я это пережил. Но еще я знал, что уже никогда не буду прежним. Я ощущал шрамы на сердце и в мыслях. Раны были глубокими, и по-настоящему они никогда не заживут. Нельзя смотреть, как твоя мать умирает, а отец теряет надежду, и не измениться к худшему.

Я был нарисован болью. Несколькими густыми, покрытыми лаком слоями боли, которая не пройдет.

Я все ехал, милю за милей, час за часом. Чикаго я обогнул с юга и пересек метрополию по промышленному лесу из дымовых труб, из которых вырывались столбы пламени. Я находился где-то между Джолиетом и Дэйвенпортом в Иллинойсе, когда остановился в Бургер Кинге, чтобы поесть и позвонить деду. Еще через четыре часа я был между Де-Мойном, Айова и Омахой, Небраска. Иногда время шло даже медленнее, чем на лекции по экономике, а иногда так быстро, что я не мог поверить, как далеко заехал. Айова и Небраска были плоскими и бесконечными, и только непрерывно звучащая музыка спасала меня от того, чтобы сойти с ума от скуки. Иногда я чувствовал, что начинаю дремать, и тогда открывал все окна, включал музыку так громко, что уши болели, и подпевал во все горло.

Дорога все не кончалась. Она так и бежала под капотом — еще одну милю, еще один час. И еще один час. И еще один. Я разговаривал сам с собой. Разговаривал с Эвер. Разговаривал с мамой.

С папой я не разговаривал.

Закат застал меня на парковке недалеко от Линкольна, где я припарковался под фонарем, запер двери и крепко заснул. Я ехал двенадцать часов подряд, останавливаясь только чтобы поесть, заправиться и каждые четыре часа звонить деду. Когда я проснулся, меня охватил страх. За бледно-оранжевым кругом света, в котором я припарковался, была непроглядная тьма. На дальнем конце парковки стояли полуприцепы, а на самом здании парковки светились бледные флуоресцентные лампы. Я вышел из машины, запер ее и сходил в туалет. Все стены и перегородки были изрисованы граффити: коряво накаляканными ругательствами, именами и тому подобной чепухой.

В автомате я купил колу, позвонил деду и снова отправился в путь. Я ехал в сонной, тихой темноте. За ярким пятном на дороге от света фар не существовало ничего, только темнота и высоко в небе бледная луна; не существовало ничего, кроме музыки, желтой линии посередине дороги, асфальта, белой линии по краю шоссе, да еще время от времени мимо проносилась пара горящих фар.

Я часто думал о том, кто сидел в той машине, что приближалась ко мне, на что была похожа их жизнь, какие проблемы они решали, опустив голову, что пережили. Были ли у них друзья или они были одиноки, как я? Может, в следующем году дела у меня пойдут лучше. Может, я подружусь с кем-нибудь в школе. Или, может, найду себе девушку. Подружку.

Ага, конечно.

Я проехал мимо Карни, Лексингтона и Норт-Платта[13] по пустынным полям, залитыми серым предрассветным светом, мимо стад бродящих коров и табунов лошадей, которые втягивали носом воздух и трясли гривами, мимо Сиднея. В Макдональдсе я остановился, поел и позвонил деду. Эти звонки стали моей целью в поездке. Проехать четыре часа, позвонить деду. Они означали перерыв, возможность передохнуть, остановиться и понять, как далеко я заехал.

Шел второй день моей поездки, и было уже далеко за полночь, когда я проехал под знаком, гласящим, что я прибыл на ранчо Эм-Лайн. Моя машина больше полумили шуршала шинами по длинной, прямой, как линейка, дороге, которая вела к просторному трехэтажному деревянному дому. Дом или, по крайней мере, обшивка из бревен, как любил говорить дед, был старше, чем некоторые из штатов, его построили еще в тысяча восемьсот сорок третьему году. Внутренняя отделка за последние десять лет подверглась значительным изменениям, планировка стала открытой, современной, там сделали громадную двухэтажную гостиную с огромными окнами и кухню, в которой стойки, отделанные под гранит, тянулись на целые мили, а столовые приборы поблескивали нержавеющей сталью. Я любил дом дедушки с бабушкой. Он был огромным, сверкающим, и там было весело. Когда я был маленьким, они разрешали мне носиться по коридорам и скользить в носках по полам из твердого дерева, а дядя Джерри часто бросал мне футбольный мяч из гостиной так, что он подскакивал до потолка, на двадцать пять футов.[14]

Я припарковался, выключил мотор и стал сидеть в тишине. Единственная лампочка горела в главном здании, больше света не было на целые мили вокруг. Я выскользнул из машины и тихо закрыл за собой дверь, потом оперся о машину и запрокинул голову, чтобы посмотреть на звезды. Звезд было бесконечное множество, они сверкали, мерцали, кружились и кружились в чернильной темноте — целая вселенная серебряного света. В самом ее центре светился тоненький лунный серп, омываемый звездным светом. Одна из звезд прорезала небеса, упала вниз по искомой траектории и исчезла.

Я не загадал желание.

Я услышал, как тихо скрипнула и закрылась задняя дверь кухни, а потом послышались медленные неторопливые шаги деда. Я продолжал смотреть на звезды, рядом с месяцем я заметил маленький квадратик созвездия и, пока дед подходил ко мне, попытался сосчитать их. Он остановился в паре футов от меня, повернувшись ко мне боком. Я услышал, как открывается картонная коробка, и потом — щелканье зажженной зажигалки. Дед зажег сигарету, глубоко затянулся и выпустил дым в ночное небо. Он выкуривал четыре сигареты в день, ни больше, ни меньше. Это было его единственной, тщательно выбранной слабостью. Он не пил, не брал выходные, не спал допоздна. Каждый день он выпивал по три чашки кофе и выкуривал четыре сигареты. Одну — утром, с первой чашкой кофе, вторую — после завтрака, третью — после обеда и последнюю — поздно ночью, перед сном. Мне этот запах навевал ностальгические воспоминания. Он заставлял меня вспоминать о дедушке, о разговорах, которые затягивались далеко за полночь, о раннем утре на ранчо с полным кофейником и о табачном запахе дыма, которым пах дед, когда мы выводили на пастбище табун необъезженных скакунов.

— Долго ты ехал, — сказал дед в перерыве между затяжками.

Я кивнул.

— Ага. После Омахи я остановился, чтобы поспать, но только на пару часов. Я вымотался.

— По мне, так дорога между Айовой и Вайомингом хуже всего. Все, что ты видишь — бесконечное ничего.

Я рассмеялся.

— От Айовы до Вайоминга прошла большая часть пути.

— Точно. Я горжусь тем, что ты сделал это, хотя и не совсем одобряю, что сделал это в таком раннем возрасте.

— У меня не было особого выбора, дед. В Мичигане я терял гребаный рассудок.

— Следи за своим гребаным языком, парень, — проворчал дед, но, говоря это, усмехнулся. — Когда ты начал так говорить?

— Думаю, некому больше останавливать меня, когда я ругаюсь, — сказал я и услышал, как сорвался голос. Внезапно у меня к горлу подкатил горячий и плотный комок.

— Ты теперь здесь, и ты знаешь, что бабушка тебе мозги промоет, если услышит то, как ты говоришь.

Я кивнул, но гравий у меня под ногами начал расплываться. За двадцать шесть часов я проехал одну тысячу четыреста пятьдесят восемь миль. Я просто устал в дороге, вот и все.

Вот только в глазах у меня стало гореть все сильнее, а потом на носок ботинка упала какая-то капля.

Меня обхватили крепкие объятия. От дедушки пахло сигаретами, одеколоном, дымом от костра и чем-то еще, чем пах только дед. У меня напряглись плечи, и я попытался оттолкнуть его, отойти от него. Дед держал меня.

— Здесь нечего стыдиться, парень. Выпусти все наружу.

Он крепко прижимал меня к своей тоненькой хлопчатобумажной футболке. Даже в свои семьдесят три дед был силен, как лев.

— Это можно чувствовать, сынок. И никто не подумает о тебе ничего плохого. Уж точно не я.

Я вздрогнул, задрожал, и потом из меня хлынул горячий поток слез. Все вышло наружу, рыдания сотрясали и колотили меня. Дед просто молча обнимал меня, а я смирился с его присутствием и с тем, что его сильные руки сжимают меня.

— Я скучаю по ней, дед. Я так чертовски сильно по ней скучаю, что этого просто не может быть. И я скучаю по папе, — я вцепился в рубашку деда, удерживаясь на ногах. — Его нет, хотя он жив и живет в том доме. Он здесь, но его нет. И он нужен мне, но он... просто сдался. Я совсем один. Мне так одиноко. Меня тошнит от этого. Тошнит от самого себя. И я так устал. От того, что больно. Устал скучать по ней.

— Я знаю, Кейд. Знаю. Я не могу сказать ничего, что бы помогло тебе. Просто держись, это все, что ты можешь сделать. Я видел, как умирают люди, ты знаешь. Я об этом не часто говорил, но... хорошие парни, друзья, те, кого я готовил, с кем сражался бок о бок и кого любил как братьев. Боль не проходит. Ты просто встаешь каждый день и делаешь то, что должен делать, и постепенно... ну... на смену боли приходят другие чувства. Другая боль. Но и хорошие вещи. Я встретил твою бабушку, когда, наконец, ушел из армии после того, как три раза побывал во Вьетнаме. Десять лет служил, и почти все время в горячих точках. Видел такое дерьмо, какое ты и вообразить не можешь, и надеюсь, что ты и не увидишь. Что я пытаюсь сказать, я тогда был совсем чокнутый. Встретил твою бабушку, и это было тем добром, которое перевесило все зло.

Он остановился, чтобы затянуться сигаретой и выпустить дым.

— Если бы я потерял Бет... ну, не могу честно сказать, что я бы справлялся с этим лучше, чем Эйдан. Пока ты не познаешь такую любовь, Кейден, ты и понять не сможешь… я даже не знаю, как сказать. Я не очень хорошо обращаюсь со словами. Это переворачивает все внутри тебя. Как будто вокруг молодого побега обвивается лоза, и они растут вместе, пока уже нельзя сказать, где дерево, а где лоза. Если ты это потеряешь, это разорвет тебя на части. Разорвет навсегда. От меня бы ничего не осталось, если бы я потерял Бет. Вот что я пытаюсь сказать. Так что не слишком осуждай твоего старого папашу.

— Я пытаюсь, дед. Я это все понимаю, по крайней мере, так, как умею. Но я... я еще мальчик. Я пытаюсь не быть им. Знаю, что нужно взрослеть. Но иногда мне не хочется.

— Тут нет ничего плохого, сынок. Я сам был сосунком, когда вступил в ряды армии и отправился в Корею. Только неделю назад стукнуло восемнадцать. Я должен был ехать, я знал, что должен. Все парни, с которыми я вырос, вели себя как восторженные дурачки, куражились и храбрились, но внутри, там, в глубине, где прячут все тайные чувства, с которыми не знаешь что делать, мы были напуганы. Чертовски напуганы. Большинство из нас никогда не уезжало из Вайоминга. Я не уезжал. И мой лучший друг Хэнк тоже. Мы вместе пошли в армию, в один и тот же день получили повестку о призыве. Вместе прошли базовое обучение, и нас направили в одну часть. Как нам повезло, мы подумали.

Дед поднял ботинок, положил на колено, стряхнул остаток пепла с сигареты и положил окурок в нагрудный карман рубашки.

— Хэнк... черт его возьми. Этот парень был просто чокнутым. Совсем ничего не боялся. Как герой. Проблема в том, что героизм и бесстрашие и есть то, что убивает человека, и именно это и случилось с Хэнком. Вся наша часть попала в засаду у подножия холма. Пулемет, который стоял на огневой позиции, косил нас, как мишени. Если кто-то из нас передвигался хотя бы на миллиметр, его тут же цепляли. Десятки парней попались на это. Черт, это было ужасно. Ну, так вот, Хэнк вбил себе в голову, что может вытащить нас оттуда. Говорит мне: «Прикрой меня», — как будто мы могли хоть что-нибудь сделать. Хотя мы пытались. Бросили пару гранат, немного поплевались свинцом. Этот безумец Хэнк вскакивает и пускается бежать, уворачиваясь от пуль, как ненормальный. Пули свистели рядом с ним, были на волосок от того, чтобы попасть в него. Он подбегает к этой огневой точке, встает в гребаном миллиметре, бросает пару гранат, по одной в каждой руке, хватает ружье и начинает палить. И, черт возьми, он в одиночку уничтожил эту огневую точку.

— Но... одна пуля попала ему в живот. Это не остановило его, пока все подонки там не подохли. А потом он просто упал. Я видел это. Пуля в живот — это премерзкое дело, Кейден. Отвратительный способ умереть. Он умирал несколько дней. Мы были на поле битвы, и от станции неотложной помощи нас отделял путь, длинною в несколько дней. На целые мили не было никого, кроме доктора Кайла. И Кайл ни хрена не мог сделать, чтобы спасти его. Он умер, крича от боли. Несколько гребаных дней у него ушло, чтобы умереть.

— А я? Я плакал, как ребенок, Кейд. Вот в чем смысл истории, которую мне не следовало тебе рассказывать. Я выплакал свои гребаные глаза, когда он, наконец, испустил дух. Я не хотел взрослеть. Мне было девятнадцать, когда я потерял Хэнка. Я, конечно, быстро взрослел, но это? Потерять своего лучшего друга? Иногда жизнь заставляет тебя быстро взрослеть. И ты ничего не можешь поделать с этим, сынок. Тебе нужно просто вытереть слезы, переставлять ноги и делать то, что должен делать.

Я кивнул и стал смотреть на неисчисляемые звезды, и дед стоял рядом со мной, молча курил. Каждый из нас потерялся в своих мыслях.

Глава 14

Билли Харпер и теплый дождь на похоронах

Эвер

Летом между девятым и десятым классом я встретила того, кто смог отвлечь меня от моих рисунков и фотографий.

Его звали Билли. Я, конечно же, его знала. Он был одним из тех парней из школы, которые не прилагают никаких усилий, чтобы быть крутыми. Ему не надо было стараться, да его и не раздражало то, что он крутой. Он... он просто нравился вам, ничего для этого не делая. Он был из тех, у кого сотни друзей и «поклонников», как их называют в старых книгах.

Я встретила его случайно на школьной парковке. Картину, которую нарисовала, я вставляла в раму в кабинете рисования в школе, потому что там было место и материалы, чтобы сделать это правильно, а еще потому, что картина была размером восемь на шесть футов.[15] Это была абстрактная картина, думаю, моя самая абстрактная, но и самая лучшая. От правого верхнего до левого нижнего угла яркие мазки кружились, переплетались, изгибались арками, закручивались арабесками, вздымались голубыми шпилями арабских мечетей и желтыми минаретами. Было почти похоже на пейзаж с Ближнего Востока, но не совсем.

Я одолжила на день внедорожник у папы, чтобы отвезти картину в школу и обратно. Только я и не представляла себе, как потяжелеет картина после того, как я вставлю ее в раму, и я с трудом донесла ее до машины. Несколько раз я едва не уронила ее и держала с трудом, чтобы она не выскользнула у меня из рук и не упала на землю. Частично я ее засунула в машину, но не совсем. Я застряла с ней, попала в ловушку, потому что не могла ни поднять ее выше, ни опустить ниже, без того, чтобы не уронить и не сломать раму, которую четыре часа делала в мастерской.

Я истекала потом, мучилась, хныкала, едва не плакала. И тут почувствовала, что картина вдруг стала легче, меня обхватила пара загорелых рук, которые ухватили раму рядом с моими руками, подняли ее, подтолкнули и перекинули через багажник для запасного колеса, который и мешал мне.

Я обернулась, и он стоял рядом. Высокий, со светлыми волосами, которые стояли торчком, светло-голубыми глазами и точеными скулами. Билли Харпер. На плече у него висел чехол для трубы, и пока он заталкивал картину в папин мерседес, его тело было в нескольких дюймах от меня.

— Спасибо, — пробормотала я, удивившись как его внезапным появлением, так и моей неожиданной реакцией на его близость.

Сердце у меня бешено стучало, дыхание было частым, прерывистым. Я чувствовала себя как красотка из южных штатов, как их описывают в старых любовных романах: нежной и трепетной.

— Нет проблем, — голос у него был низким, спокойным, как неподвижная поверхность озера. Он поднялся на цыпочках и взглянул на картину.

— Красивая картинка.

— Картина.

Я не могла не поправить его, это просто соскочило у меня с языка.

— Что? — он, похоже, и правда удивился.

— Это не картинка, это карттина.

— А. Ну да. — Он пожал худым плечом. — В любом случае, это потрясающе. Похоже на... пустыню. Понимаешь? Или на город в пустыне. Только не совсем. Это просто... линии. Круто.

— Спасибо. Именно так и должно быть. Ни то, ни другое, а что-то среднее.

Он улыбнулся, и у меня в животе все перевернулось.

— Это круто, — он протянул руку. — Я Би...Уилл. Зови меня Билл.

— Уилл? Я думала...

— Да, знаю, все зовут меня Билли. Но меня так прозвали, еще когда я был маленьким, и меня это бесит. Я всегда представляюсь как Уильям или Уилл, но все слышат, как меня называют Билли, и привыкают.

Я пожала ему руку, и моей ладони стало щекотно от тепла.

— Эвер.

— Да, я тебя раньше видел. У тебя ведь есть сестра-близняшка?

Я пожала плечами.

— Ага, Иден.

Он просто кивнул, и между нами повисла неловкая тишина. Он нервно усмехнулся, а потом махнул рукой в сторону моей машины.

— Так ты везешь эту картину домой?

От этой совершенно бессмысленной фразы мне захотелось закатить глаза.

— Да, хочу повесить ее у себя в комнате.

— Нужна помощь?

Помощь и правда была нужна, так что я одновременно пожала плечами и кивнула.

— Да, конечно.

Уилл доехал до моего дома и принес из гаража лестницу. Еще он знал, как пользоваться папиным стойкоискателем.[16] и повесил картину над диваном у дальней стены моей комнаты, напротив кровати.

— Вот. Висит. Эмм... может, хочешь где-нибудь пообедать?

Вот так все и началось. Сначала все было вполне невинно. Мы пообедали в исключительно дорогом ресторане Эдди Мерло. Свой блестящий черный БМВ он поставил на платной парковке, оставив ключи в замке зажигания. Мы сели за столик в тихом уголке, несмотря на то, что места ждала толпа народа, а он явно не планировал свидание. Собеседником он оказался чудесным. Он мог говорить обо всем, начиная от музыки и фильмов и кончая политикой и философией. Но... что-то сверлило у меня в затылке. Он мог говорить без конца, и говорил хорошими, великолепно звучащими, правильно построенными фразами, рассказывал смешные истории о том, как катался на лыжах в Швейцарии и ссорился с европейскими аристократами. Но чего-то не хватало, и я не могла понять, чего именно.

После того, как мы разделили до неприличия большой кусок чизкейка, политого малиновым сиропом, он помог мне сесть в машину, держа меня за руку, пока снаружи ждал работник парковки. Я села, сквозь ткань юбки почувствовав холод от кожаной обивки. Он ехал медленно. На заднем плане играла «Hoppipolla» Сигура Роса, и мягкие перекатывающиеся аккорды экзотической музыки все ускорялись, становясь почти неземной триумфальной симфонией звука, и голоса, и духовых инструментов. На лобовое стекло падали тяжелые капли дождя, а мы ехали по извилистым дорогам Блумфилда, и я чувствовала, будто попала в сказку, в какое-то кино, где я была молодой актрисой, а Уилл — звездой; я влюблялась в него в обстановке тщательно спланированной роскоши.

Когда он как бы невзначай положил правую руку на подлокотник и взял мою руку в свою, я почувствовала, как у меня бьется сердце, а по коже пробегают мурашки. Мы сидели на парковке закрытого парка в тени в нескольких метрах от фонаря, и я ощущала боль от страха и нетерпеливого ожидания, а в машине играл медленный романтический джаз, и тромбон выводил нежную мелодию, когда наши лица сблизились и...

На вкус он был, как жвачка с корицей, его губы были мягкими, теплыми и влажными. Его рука скользнула по моей руке, по плечу, обхватила шею и притянула ближе, я содрогнулась всем существом и растворилась в моменте, в чистом и совершенном подростковом наслаждении.

Однако пока Уилл целовал меня, страстно и искушенно, какая-то часть меня была настороже. Какое-то трезвое, обостренное знание того, что в этот момент я поддалась, позволила этому произойти, и что несмотря на нервную дрожь моего тела и жар на коже, какая-то часть меня держалась в стороне. Была начеку, и почему, я не понимала.

Мне хотелось избавиться от этой части. Мне она не нравилось. Это значило... это значило, что в этом моменте, в этом идеальном первом поцелуе с Уиллом Харпером было что-то пустое и фальшивое.

Он не давил на меня. Не тискал, не целовал слишком долго. Он откинулся назад, поняв, что мне нужно передохнуть, и позволил напряжению стихнуть.

Я прикоснулась к губам и посмотрела на Уилла, на его точеные скулы, на мягкие руки на руле и на ледяные голубые глаза.

— Кто... кто это играет? — спросила я, чтобы скрыть смущение, которое чувствовала.

Уилл, похоже, был удивлен, он моргнул несколько раз.

— Это, ммм... Майлс. Майлс Дэвис. «Sketches of Spain».

Он повернул кнопку на панели, чтобы сделать погромче и дать мне послушать испанские мелодии на трубе.

— Майлс... черт, он был богом трубы. Просто потрясающе. Послушай, как он играет. Ты его ни с кем не спутаешь. Есть, конечно, великолепные трубачи, но Майлс? Он лучший, который был когда-либо. — В его глазах и голосе чувствовалась страсть.

Это меня немного успокоило. Если он так страстно относился к музыке, что могло быть не так? Он был потрясающе красив. Не просто крут, это слово было бы слишком обыденным для Уилла Харпера. Он был потрясающе красив. И так изыскан. Пока он вез меня до дома, он держал меня за руку и болтал о «Бердлен»,[17] что бы это ни значило. По его словам, что джаз был подлинной, настоящей музыкой, где ты импровизируешь, сочиняешь на ходу или создаешь этот шедевр всего лишь с помощью металлического инструмента и своего дыхания. Он так красиво говорил о джазе, и этому было сложно противостоять: этой страсти, этому знанию того, что он любил, способности зачаровать меня словами и заставить полюбить музыку, о которой я всегда думала, что она скучная. Слушать Майлза Дэвиса в машине Уилла было волшебно, как будто это было продолжение нашего странного и совершенного свидания.

Был только момент сомнения, когда он поцеловал меня, но когда он довез меня до дома и высадил из машины, все забылось.

Когда я выскользнула из теплого кокона его машины, он сделал музыку потише и позвал меня.

— Хочешь снова пообедать? В пятницу?

Я мило улыбнулась и радостно ответила:

— Да! Отлично звучит!

— Хорошо. Я заеду за тобой в семь.

Он помахал рукой, и я закрыла дверь.

Глава 15

Когда я зашла в студию Иден, та странно на меня посмотрела. Она лежала на полу, над головой держала ноты, а во рту — карандаш. Окна у нее были открыты настежь, чтобы внутрь проникал прохладный ночной воздух, чувствовался запах дождя, и было слышно, как капли стучат по крыше. Ее студия и спальня находились в передней части дома, что позволяло ей видеть подъездную дорожку.

— Кто это был? — спросила она, вынув карандаш изо рта. — И почему ты приехала с ним так поздно?

Я взглянула на телефон и увидела, что уже почти два часа ночи.

— Это был Уилл Харпер. И мы... у нас было свидание.

Иден так и села, от удивления уронив карандаш на ногу.

— Свидание? С Билли Харпером?

— С Уиллом, — я не знаю, почему поправила ее.

— С Уиллом, — она подобрала под себя ноги и встала.

— А с чего ты вдруг пошла на свидание с Уиллом Харпером?

Я пожала плечами.

— Потому что... он попросил меня. Он помог мне положить картину в машину, и потом помог повесить ее, и мы пошли на свидание. Он милый.

Иден нерешительно подошла ко мне.

— Эвер... это же Билли Харпер. Он самый крутой и самый недоступный парень в школе. Я знаю девчонок из других школ, которые знают, кто такой Билли Харпер и мечтают пойти с ним на свидание. Его папа знаменит, что-то в этом роде, и он уже успел объездить весь свет. Он ходит на вечеринки с кинозвездами, Эвер. И ты просто пошла с ним на свидание? Просто так?

Конечно, я слышала все эти истории о Билли Харпере. В школе бешено крутилась мельница слухов, наполненная полуправдой, ложью и ревностью. Я предполагала, что большинство историй о нем были просто выдумкой. Но теперь, когда я провела с ним время... я почти могла поверить в них. Он был настолько спокоен и уверен в себе, и это заставляло меня думать, что на вечеринке со звездами мирового уровня он будет так же спокоен, как если бы играл на трубе на заднем дворе.

Я не знала, что сказать Иден.

— Не знаю, Иди. Он был... действительно мил. Я хорошо провела время.

Она несколько секунд смотрела на меня, и потом ее лицо смягчилось, стало заинтересованным.

— Он поцеловал тебя?

Я почувствовала, что краснею.

— Да, немного.

— Немного?! Немного?!

Она подошла ко мне, схватила за руку и стала трясти.

— Ну, и как это было? Это было чудесно?

— Просто поцелуй, — я пожала плечами и потом вместе с ней захихикала. — Да, это было чудесно. На заднем плане у него играл джаз, а снаружи шел дождь, и мне, по правде говоря, не нравится джаз, но знаешь, он делает так, что звучит круто. И он поцеловал меня, но не сходил с ума по этому поводу. Он просто поцеловал, не пытаясь ничего больше делать.

— Господи, как будто это было бы плохо.

— Что, на первом свидании?

Эвер отмахнулась от меня.

— Это же Билли Харпер. Я была бы так счастлива. Если бы он хотел потискать меня на первом свидании, я бы разрешила ему.

Я рассмеялась и хлопнула ее по руке.

— Ты бы не разрешила, Иден Элиот, и ты это знаешь.

Она отошла назад, и я почувствовала, что шутка не удалась.

— Ну, может и нет. Но я же не знаю этого, ведь меня ни разу не приглашали на свидания.

Она отвернулась и наклонилась, чтобы подобрать ноты.

— Этим летом нам исполнится семнадцать, а я еще ни разу не ходила ни с кем на свидания, меня даже не целовали. Ты меня обогнала. Первый поцелуй... и с кем, с Билли Харпером. Это просто нечестно.

Я просто пожала плечами и стала крутить в руках одну из моих кистей, разглаживая пальцами волоски. Иден поняла, что я на это не клюну, и раздраженно фыркнула:

— Ну и ладно. Ничего мне не рассказывай. Я все равно не хочу знать.

— И рассказывать-то нечего. Мы пообедали у Эдди Мерло. Потом катались на его машине, и все кончилось на парковке у какого-то парка, не знаю, где, и мы стали целоваться. Я не знала, что это произойдет, и не планировала этого. Это просто... произошло.

— Он отвел тебя к Эдди Мерло? Там невозможно заказать столик, и там ужасно дорого.

Я подумала, откуда она это знает.

— Знаю... он просто зашел туда, и нам предложили столик.

Иден так и вытаращила глаза.

— Думаешь, у него это тоже был первый поцелуй? В смысле, не могу представить, чтобы это было так.

Я покачала головой.

— Точно нет. Он действительно хорошо целуется. Слишком хорошо, чтобы это был его первый раз. То есть, у меня-то это было впервые, так что я не на сто процентов уверена, но было похоже, что он знал, что делает.

— Ты пойдешь с ним на свидание снова?

— В пятницу. Он заедет за мной в восемь. Нет, в семь. Он сказал, в семь.

Иден снова фыркнула и стала просматривать стопку картин, которые стояли в углу, несколько секунд смотрела на картину и потом переходила к следующей.

— Я сейчас так жутко тебе завидую, ты даже не представляешь.

Я коротко вздохнула.

— От тебя просто волны исходят, я это чувствую. Хотя я не знаю, что ты от меня-то хочешь. Не ходить на свидания, потому что тебя еще не приглашали? И это что, честно по отношению ко мне?

Она пожала плечами — мы так жестикулировали, когда не знали, что сказать.

— Нет. Тебе нужно идти. Это же чертов Билли Харпер. Конечно, ты не можешь не пойти просто потому, что я неудачница.

Я застонала от злости.

— Господи, Иден. Ты не неудачница. Почему мы всегда должны соревноваться друг с другом? Тебе не нужно идти со мной в ногу, ничего такого. Это просто глупо. Когда встретишь парня, который тебе нравится, просто... убедись, что он пригласит тебя. Дай ему понять, что ты в нем заинтересована, и пусть он тебя пригласит. Если это не сработает, ты его пригласишь. Не знаю. Просто будь собой. Ты классная, Иден. Мы же близняшки, в конце концов. Не то чтобы ты какая-то некрасивая сводная сестра просто потому, что не хочешь носить платье того же размера, что и я. Господи.

— Я и не пытаюсь соревноваться с тобой. Просто...

— Тогда почему ты не оставишь меня в покое и не перестанешь завидовать?

Она как будто вся сникла.

— Прости. Эв, я за тебя рада. Правда, — сказала она монотонно и безжизненно.

Я рассмеялась.

— Ну да, похоже на то.

Я встала за ней и обняла ее, положив щеку ей на голову.

— Иди, сестренка. Слушай, я же не говорю, что тебе нужно, ну, источать веселье из-за меня. Просто... не знаю...

— Ты моя близняшка, Эвер. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я и правда рада, что ты сегодня хорошо провела время с Билли. Правда. Просто... просто все хорошее случается с тобой.

— И с тобой тоже случится что-то хорошее, Иди. Обещаю, случится. Просто смотри в оба.

— Ладно.

Она повернулась и обняла меня, потом отошла.

— Мне нужно еще раз отрепетировать эту часть перед тем, как я пойду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я смотрела, как она уходит, и чувствовала себя более озадаченной, чем когда-либо.

Несколько минут спустя воздух наполнился музыкой: длинными, протяжными, низкими звуками и быстрыми, веселыми мелодиями, которые переплетались друг с другом, окутывая меня своими чарами. То, как Иден играла на виолончели, никогда не переставало удивлять меня, хотя я каждый день слышала это.

Я пошла к себе в комнату и переоделась, потом уселась за туалетный столик в нижнем белье, стала расчесывать волосы и думать об этом дне. Пока я занималась моими волосами мой взгляд остановился на наборе канцелярских принадлежностей, цветной, надушенной бумаге и чернильной ручке с пером. Несколько лет назад этот набор подарил мне отец.

Я долго не писала Кейдену и две недели ничего от него не слышала с тех пор, как пришло то письмо, где он нарисовал праздничный торт. Хотя нет, неправда: он послал мне открытку с адресом своего деда, но там было буквально три предложения и адрес, так что это почти не считалось. Увидев эту картинку с тортом, я так сильно смеялась, и сердце у меня прыгало от радости, от того, что он все предусмотрел. Интересно, что с ним происходит, как он поживает. Может, если я напишу ему письмо, это поможет мне разобраться в своих собственных чувствах?

Я пододвинула к себе стопку бумаги, подложила под новый листок промокашку, сверху написала имя Кейдена, нарисовав хвостик к последней букве «н», и позволила своим мыслям и чувствам собраться внутри меня и через ручку потечь на бумагу.

* * *

Кейден,

Прости, что так долго не писала. Я просто была так занята. Каждый день я снимаю по нескольку пленок и сама их проявляю, а еще я экспериментировала с картинами больших масштабов, с шести-, семи- и восьмифутовыми полотнами. В таком масштабе работать действительно весело. Каждый мазок кисти большой, широкий, но все равно нужно рисовать мелкие детали, знаешь?

Ну, я ненавижу это спрашивать, но... как ты? По-настоящему? Как дела на ферме дедушки? Не могу поверить, что ты в одиночку доехал до Вайоминга. Ведь доехал, правда? Ты сказал, что собираешься. Не думаю, что я смогла бы это сделать. Я бы слишком испугалась. Потерялась бы и в итоге случайно заехала в Монтану или куда-нибудь еще.

Иден по-настоящему сводит меня с ума. Я ее так люблю, она мой лучший друг и все такое, но то, что она со мной соревнуется, выводит меня из себя. Вчера я ходила на свидание. С парнем из школы. Иден стала ужасно сильно завидовать. Я этого не понимаю. Просто потому, что ее еще не приглашали на свидание, не значит, что ей нужно тут же мне завидовать. Мы близняшки, но мы не один и тот же человек. Как будто... как будто она думает, что мы должны делать одно и то же. Если я иду на свидание и в первый раз целуюсь, она думает, что должна сделать то же самое. Но я — не она, и она — не я. Понимаешь? Господи, это звучит так эгоистично, но это правда. Когда мы росли, мы одевались в одну и ту же одежду, у нас были одни и те же вещи. Либо мы делились, либо у нас было две одинаковые вещи. Если у меня был CD, у нее тоже был. Если она шла в магазин, и я тоже шла. Та же одежда, та же стрижка. Все так и было, пока...

Ну, если честно, я думаю, так было, пока не умерла мама. Это было маминой идеей, что мы должны быть одинаковыми. Только когда умерла мама, мы с Иден стали задумываться над тем, кто мы сами по себе. То есть я всегда больше интересовалась искусством, рукоделием и тому подобными вещами, а Иден была одарена музыкально, и это стало ясно с того момента, когда ей было четыре года. Она брала гитару отца, которая была буквально больше нее, и перебирала струны. Она, конечно, не играла Брамса, ничего такого, но было очевидно, что у нее музыкальный талант. Но, пока мама не умерла, на этом наша индивидуальность и кончалась. Все остальное мы делали одинаково.

А теперь, знаешь, я двигаюсь в противоположном направлении. Я просто хочу СОБСТВЕННЫЕ вещи, которые были бы только мои. Вещи, которые бы принадлежали только мне. Я хочу быть уникальной. Знаю, что каждый так чувствует, каждый хочет быть уникальным, но когда ты близняшка, и есть кто-то, кто выглядит точно так же, как ты, у кого то же выражение лица, та же мимика, уникальность начинает волновать еще сильнее.

То, что у меня с Уиллом, действительно может встать между нами, но я и правда не знаю, что с этим делать. Не думаю, что она сама хочет Билли, но он просто один из тех парней в школе, в которых влюбляется каждая девчонка, и он, кажется, не понимает этого. Или если понимает, ведет себя, как будто не понимает, и тогда он превосходный актер. Лично я честно не верю, что он это осознает. Он совсем не заносчив, особенно, учитывая то, как он богат и то, что его отец — вроде бы, известный продюсер. Не знаю. Я не слежу за этой ерундой, но все в школе очень суетятся из-за его отца. Со мной он вел себя просто отлично. Он не был заносчивым или надменным, совсем нет. Уилл был просто крут.

Это было мое первое свидание. Хотя это произошло случайно.

Не странно, что я тебе об этом рассказываю? Это тебя не разозлит?

Надеюсь, ты хорошо проведешь это лето на ферме деда.

Напиши как можно скорее,

Твой друг,

Эвер.

Глава 16

Кейден

Было уже почти два часа ночи, и я едва не падал от изнеможения. Последние двадцать часов дед, дядя Джерри, пара рабочих на ранчо и я провели в седле. Шторм поломал участок забора, и несколько сотен голов лучшего племенного поголовья деда разбрелись на расстояние в несколько миль. У нас ушло три дня, чтобы поймать их всех, привести обратно на огороженное пастбище и починить сломанный забор, и когда мы это сделали, то проверили остальной периметр на наличие брешей.

Когда я, наконец, добрался до конюшен, слез со спины Джерси и отвел ее в стойло. Все, что я хотел сделать, — рухнуть в постель, но ты не уходишь, пока работа не закончена, и ты всегда, всегда заботишься о лошади перед тем, как позаботиться о себе. Так что, не смотря на то, что я так устал, что готов был заснуть на охапке сена в углу рядом со стойлом Джерси, снял с нее седло и одеяло, повесил их в специальном помещении, и начал скрести щеткой лошадь мышастой масти,[18] и расчесывать ей хвост. Пока я полировал ее, она мотала головой и тихо ржала, а когда закончил, толкнула меня теплым носом, пожевывая мою рубашку мягкими губами и прося угощения.

Я похлопал ее по шее.

— Завтра принесу тебе немного яблок, ладно, девочка?

Я почесал ее за ухом, и она снова замотала головой, наклонив ее, как будто поняла, что я сказал.

Я убедился, что у нее есть еда и полный бак с водой, а потом запер на засов стойло и потащил свое измученное тело из ангара в большой дом, где бабушка уже поставила для меня кофейник и большую, дымящуюся кастрюлю с тушеным мясом. Дед с остальными все еще был на конюшне, так что на кухне были только я и бабушка.

Я жадно глотал кофе, а в перерывах закидывал в рот тушеное мясо. Бабушка опустилась на стул рядом со мной, попивая из маленькой фарфоровой чашечки чай. Нитка с бумажкой свисала с края чашки и была обвязана вокруг ручки. Она стала смотреть, как я ем, с задумчивым лицом.

— Что? — спросил я. — Что-то не так?

Она покачала головой и улыбнулась. Ее наполовину русые, наполовину седые волосы были завязаны в аккуратный пучок на затылке.

— Нет, милый. Я просто рада, что ты приехал на это лето.

Однако в ее глазах было что-то, какая-то искорка.

— Что такое, бабушка? Правда. У тебя есть что-то на уме, и ты знаешь это.

Она рассмеялась и полезла в карман платья.

— Это пришло для тебя сегодня. От Эвер Элиот.

Она усмехнулась и вручила мне сиреневый конверт, глядя на меня понимающим, проницательным взглядом.

— Надушенная бумага, Кейден. Очень интересно.

Бабушка вышла замуж за фермера и всю жизнь прожила тут, но выросла в зажиточной семье на Западном берегу. Она была образована и восприимчива, мудра и безукоризненно вежлива.

Я, краснея, взял письмо.

— Это совсем не то. Мы просто друзья по переписке.

Бабушка все улыбалась.

— Друзья не посылают друг другу письма на надушенной бумаге.

— Мы с Эвер переписывались с прошлого лета. По-моему, надушенные письма — это просто ее затея. Не знаю. Мы же друзья.

— Хм, друзья по переписке? — бабушка отпила из чашки, вытянула палец и, подтолкнув к себе письмо, изучила его.

— Знаешь, это дорогая бумага. Тисненая, сделанная под заказ, надушенная. Бумага из льна, и такого хорошего качества.

Я раньше и не замечал всего этого.

— Хм. Я об этом и не думал. Все, что я знаю, она брызгает на него духами перед тем, как отправить их мне.

Бабушка рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— О, Господи, ты — типичный мужчина, Кейден Монро. Дорогой, она не брызгает на него духами — это бумага надушена. Производитель сделал так, чтобы она так пахла. Сегодня ее трудно найти.

Она с любовью улыбнулась мне.

— Я думаю, то, что вы — друзья по переписке, настоящие друзья по переписке, просто чудесно.

— А-а. Теперь мне стало понятнее. Я думал, это было странно. Это и теперь странно, но не так сильно.

Я встал, чтобы положить вторую порцию мяса.

— Она потеряла мать два года назад, и я... — у меня встал комок в горле, и я поправился. — У нас просто много общего.

Через треснутое стекло послышался смех деда, дяди Джерри, Бена и Мигеля, которые подходили к дому. Бабушка показала на письмо.

— Лучше положи это в карман. Если остальные увидят, они не дадут тебе дочитать его до конца.

Я засунул конверт в задний карман и прикрыл его подолом футболки, помахал остальным и поплелся к себе в комнату. Закрыл дверь, запер ее и повалился на кровать с письмом на груди. Открыл его, прочитал. Мне пришлось прочитать его дважды, прежде чем я окончательно понял, о чем оно.

Билли Харпер. Свидание. Первый поцелуй.

У меня закружилась голова.

Билли Харпер. Свидание. Первый поцелуй.

Я сказал бабушке, что мы с Эвер были просто друзьями, что просто переписывались. Это все, что было. Год назад, в лагере, какое-то время мы провели вместе. Мы обменялись несколькими письмами. Тогда почему я чувствовал, что меня предали? Почему, зная то, что Эвер ходила на свидание, целовала парня, а я чувствовал себя так, как будто потерял кого-то?

Я не должен был так чувствовать. Я не имел на это права и знал это. Но даже если и знал, что не должен, то все равно чувствовал. Я снова и снова читал письмо. Хотел написать ей, рассказать, что чувствую, даже если и не знал точно, что чувствую. Меня выбило из колеи, как будто внезапно я потерял равновесие.

На столике у кровати у меня был блокнот. Я потянулся, схватил его, открыл на чистой странице и начал писать. Я не обдумывал, просто писал.

* * *

Эвер,

Похоже, что у твоей сестренки какие-то проблемы с самоуважением. Думаешь, это связано с тем, что вы потеряли мать? Хотел бы я помочь тебе с этим. Просто не знаю. Все мы должны находить утешение в том, кто мы есть как личности. Я многого не знаю, но это знаю. Она не может быть тобой, а ты не можешь быть ей. Ей нужно жить своей жизнью и быть тем, кем ей предназначено быть.

У меня нет братьев или сестер, но я думаю, что эта зависть, про которую ты писала в прошлом письме, довольно распространена. Если у нее есть проблемы с самоуважением, это может выражаться в том, что она завидует из-за того парня. Может, ей кажется, что у нее никогда не будет того, что есть у тебя, потому что ей не нравится то, как она выглядит? Я просто парень, ладно? Очевидно, что я не психолог, а вы двое — девчонки, и ни один парень не может полностью понять девчонку. Но и я внесу свои два цента в эту тему.

До Вайоминга я добрался отлично. Мне нужно было уехать от папы. Он... с ним не все в порядке. Мне тяжело наблюдать за этим, и нужно было уехать от этого подальше. По правде говоря, чем дольше я нахожусь тут, тем больше мне не хочется уезжать. И, знаешь, кроме школы, меня практически ничего не держит в Детройте, но я могу перейти в другую. В Каспере есть старшая школа. Может, я останусь тут. Мне здесь нравится. Здесь спокойно. Дед уважает меня как работника, и с каждым днем на мне все больше ответственности, и с дядей Джерри тоже круто. Бабушка... это бабушка. Спокойная, уверенная, и всегда печет печенья и пирожки. У нее всегда есть кофе и горячая еда, когда мы возвращаемся с ранчо. И она многое понимает. Она знает, когда я расстроен даже тогда, когда не знает дед.

Что касается твоего вопроса об идентичности, думаю, у тебя уникальный взгляд на вещи. Очевидно, что я никогда не сталкивался с той же проблемой, что и ты, потому что я — единственный ребенок в семье. Но... кто знает, кто я? Я не знаю, как на это ответить. Определяет ли, кто я, то, кто мои родители? Вернее, определяло, потому что мама умерла, а папа... ушел. То есть, они взрастили меня, привили мне свои верования и ценности, дали свою ДНК и генетику, которая дала мне мои таланты и то, как я выгляжу? Но еще я продукт общества, верно? Я хочу сказать, сегодняшнее общество отличается от того, в котором жили наши родители, а структура и состав этого общества — очень важный фактор, который влияет на то, кто мы есть, верно? Но ничто из этого не говорит, кто я. Я Кейден Коннор Монро, сын Эйдана и Дженис. Я художник. Думаю, еще я и ковбой. Но кто я еще? Что я? Я не знаю, и даже не знаю, как начать отвечать на этот вопрос.

Здесь я не ребенок. В смысле, в Вайоминге. Думаю, что я больше не ребенок. Смерть мамы заставила меня повзрослеть. И поездка в Вайоминг тоже повлияла. Конечно, это была всего лишь поездка на машине, но каким-то образом то, что я сам принял это решение и сам его осуществил, стерло последние остатки моего детства. От меня ожидают, что я буду просыпаться на рассвете вместе с дедом, дядей Джерри, с Беном, Мигелем, Райли и другими рабочими на ферме. От меня ожидают, что я не буду жалеть сил, и пока становлюсь старше, на меня как на внука деда возлагают все больше ответственности. Я работаю от восхода до заката, семь дней в неделю. А в какие-то дни — и до рассвета, и после заката. Вообще-то, я только что вернулся домой после того, как двадцать часов проскакал на лошади вдоль всего забора по периметру ранчо деда, чинил поломки и ловил некоторых сбежавших лошадей. Я говорю буквально, когда говорю двадцать часов без остановки. Мы начали в четыре утра, а сейчас больше двух часов ночи, и мы только что приехали. Пока я пишу письмо, на мне надеты ботинки, но я так устал, что слова плавают на странице. Буду удивлен, если письмо вообще удастся прочитать. Но, если честно, я не возражаю против работы. Это занимает меня, отвлекает от мыслей про маму и папу.

Кейден.

* * *

Я ничего не сказал про Билли Харпера, про свидание или поцелуй. Я бы и не стал. Это не мое дело. Мое дело было ухаживать за лошадьми, пасти их. Мое дело — школа. Рисование. Выживание. Эвер Элиот и то, с кем она ходила на свидание и с кем целовалась, было не моим делом. Она была просто моим другом по переписке.

Я положил письмо в конверт и запечатал его, а потом уснул.

Следующие несколько недель пролетели быстро. Я получил ответное письмо от Эвер, но оно было коротким и как будто пустым. Она рассказывала о своем последнем проекте, о том, что пыталась воссоздать картину Моне, мазок за мазком, в точности все цвета. В ответ я написал, на что похож обычный день работника на ранчо. Она не упоминала о Билли Харпере, а я и не спрашивал.

Недели становились месяцами, и вот уже приближалось начало нового учебного года. Мне надо было решить, возвращаться ли в Мичиган.

— Ты возвращаешься, Кейд, — сказал дед, когда я спросил его, что он думает. Ты не бросишь школу, тут нахрен никаких споров.

— Да нет же, дед. Я думал, что два последних года доучусь в Каспере. Тогда я смогу помогать и по утрам и вечерам, а не только летом.

— А-а. Ну, думаю, тебе лучше поговорить об этом с твоим папашей. Ты знаешь, что тебе здесь рады, и, если честно, буду рад, если ты будешь помогать круглый год, как только ты закончишь школу.

— Папе все равно.

Дед нахмурился.

— Он все еще твой отец, Кейден Коннор Монро, а ты еще не взрослый. Ты все еще должен уважать его, спрашивать, говорить, что думаешь.

Я вздохнул.

— Знаю. Я просто… Я не хочу возвращаться. Я… волнуюсь, что ему стало хуже. Он ни разу не позвонил. Не написал. Ничего. Пройдут годы, и он станет заходить пару раз в неделю, чтобы спросить, как дела.

Дед покачал головой.

— Знаю, сын, знаю. Но ты должен постараться. Я отправлю тебя туда на самолете, и если ты захочешь переехать, то помогу тебе. Я могу освободить максимум две недели. Если дойдет до этого, мы наймем грузовик и увезем тебя оттуда.

— Дед, мне нечего перевозить. В этом доме ничто больше не имеет для меня значение. Там только кровать и пустой шкаф для одежды. Все свои вещи, которые имеют для меня значение, я привез с собой.

Дед купил мне билет в один конец до Мичигана. Пока самолет садился, я позвонил папе со взлетной полосы, и он согласился забрать меня. Голос у него был таким же, как и раньше: равнодушным, апатичным. Когда полтора часа спустя он приехал, я увидел, что отец похудел еще больше, чем когда я видел его в последний раз. Его впалые глаза выглядели усталыми. Он не брился, и даже прическа, за которой он обычно внимательно следил, стала неаккуратной: волосы, обычно коротко подстриженные, торчали седеющими прядями.

Я пытался не смотреть на него, пока мы ехали домой. Я больше не знал, где был дом. Раньше это был дом в Фармингтоне, где я вырос. Но теперь… ранчо стало больше похоже на дом.

Когда мы заехали на подъездную дорожку, он выключил мотор, но не стал выходить из машины. Он просто сидел, положив руки на руль, уставившись в лобовое стекло, ни на чем не сфокусировавшись. Может, видел что-то, чего не видел я.

— Папа?

Он вздрогнул и посмотрел на меня.

— Да?

— Ты в порядке?

Сразу он не ответил.

— Я устал, Кейд. Плохо спал. Очень долго. Совсем не спал. Почти не ел.

— Ты не заболел?

— Не думаю. Просто…устал. У меня совсем нет сил.

На это у меня не было ответа. Я подождал, чтобы что-то сказать, что-то сделать, но так ничего и не придумал. Под конец я просто оставил его в пикапе, взял свою единственную маленькую сумку из багажника и остался ждать его его на крыльце. Только когда мы зашли в дом и папа стал равнодушно помешивать и добавлять пряности в чили, которое оставил на плите, пока забирал меня, он внезапно понял.

— Ты привез только одну сумку.

Голос у него был слабым, едва слышным — он разительно отличался от мощного, низкого баса, который я привык слышать.

Я пожал плечами.

— Ну да.

— Не хочешь ничего объяснить?

Я стал крутить карандаш вокруг среднего пальца — фокус, который я отработал до совершенства в течение длинных скучных уроков по математике и истории.

— Я... я думаю, что перееду в Вайоминг насовсем до окончания школы.

Папа не отвечал очень долго. Мне уже начало казаться, что он меня не услышал.

— Правда? — он закрыл чили крышкой и потер лоб ладонью. — И почему ты это говоришь?

— Мне там нравится. Я... у меня тут немного друзей, и... мне просто лучше быть там.

— Вижу.

Он отвернулся от меня, оторвал бумажное полотенце и стал вытирать стойку.

— Вот просто так, да?

— Слушай, папа. Я... все, что у меня тут есть — ты и школа. Там я работаю и могу рисовать в школе и вообще...

— Понимаю.

Он яростно стирал со стола какое-то пятно, хотя я не видел на стойке ничего, что нужно было бы вытирать.

— Тебе нужно, чтобы я заткнулся и вышел из игры?

— Наверное, я думал, что ты мог бы объявить меня совершеннолетним.

В его глазах я увидел шок, боль, и вздрогнул от мысли, что мог обидеть его.

— Почему?

— Просто потому, что так было бы легче всего. Я и так в основном сам по себе. Дед будет платить мне за работу, и...

— Нет. В этом нет нужды. Тебе шестнадцать лет. Я не против того, чтобы ты переехал в Вайоминг, если дед не возражает. Но я жив и дееспособен. Я понимаю, что ты хочешь жить своей жизнью, и я тебе больше не нужен, но я не собираюсь объявлять тебя совершеннолетним.

— Дело не в этом, папа.

Я не хотел говорить то, что думаю, почему вообще задумался о совершеннолетии.

— Тогда в чем?

— Просто... — я не мог заставить себя сказать, что волнуюсь за него, за его здоровье. За то... как долго он проживет.

— Поезжай на ранчо деда. Ладно. Я с этим смирюсь. Но это все.

Я кивнул.

— Хорошо.

Я не собирался развивать тему.

Отец вздохнул и, как будто сгорбившись, облокотился о стойку и стал равнодушно смотреть в окно.

— Зачем ты тогда приехал? Зачем ты вообще вернулся?

Господи, он выглядел таким... потерянным. И одиноким. Я не знал, что сказать ему, чтобы не обидеть еще больше.

— Я... наверное, подумал, что это нужно сделать.

— То есть, это была идея деда.

Он отошел от стойки и пошел к себе в кабинет.

— Оставайся столько, сколько хочешь. Ты знаешь, что где лежит.

И он ушел, закрыв за собой дверь кабинета.

Звенящая тишина на кухне подчеркивала его отсутствие. Чили хорошо пахло, но я знал, что оно еще не готово. Папа всегда ел в семь часов, а еще не было шести. Я услышал, как из кабинета доносятся слабые звуки музыки, и узнал «House of the Rising Sun» Animals. Золотой свет солнца струился сквозь окно, выходящее на запад. Чирикала птичка.

Что-то сжалось у меня в животе, и я почувствовал беспричинную боль.

А потом я услышал, как в кабинете что-то упало, и понял.

От кухни до двери в кабинет восемнадцать шагов. Поворот запястья, туман в глазах, дверь медленно, бесшумно раскрывается...

Он лежал на полу на боку, свернувшись в клубок. Его правая рука была прижата к левой стороне груди, глаза были широко раскрыты, спокойные, только немного напуганы. Он не дышал, только старался дышать или, может быть, боролся с инстинктом, который заставлял его дышать.

Я упал ярдом с ним на колени, трясущимися руками доставая телефон из кармана.

— Папа... нет. Пожалуйста, нет.

Я разблокировал телефон, нажал на кнопку, чтобы сделать звонок и стал набирать 911 , когда почувствовал, как его твердая рука легла на мою.

— Нет... Кейд. Слишком... поздно.

— Нет, неправда, папа. Они приедут, и с тобой все будет в порядке. Просто борись, ладно? Пожалуйста. Держись. Не надо... о, Боже, Боже...

Я услышал, как рыдаю.

— Не бросай меня, папа. Ты тоже.

Он спокойно, мягко посмотрел на меня.

— Я умер вместе... с Джен. Я просто... догоняю ее.

Он замолк, вздрогнул, поморщился, и свет в его глазах поблек.

— Нет, папа. Нет. Прости. Я не знал, что говорил, когда сказал, что хочу уйти. Я люблю тебя.

— Не жалей. Не надо. Живи. Люби.

Он сжал мою руку лихорадочно сильно, так что хрустнули кости, но я не убрал руку. Я сжал папину руку в ответ и заплакал, как ребенок.

— Люблю тебя, Кейд. Всегда.

И потом свет потускнел, поблек и пропал. Его сильная рука ослабила хватку, разжалась. Я не мог дышать.

— Папа? — я потряс его.

— Нет! — закричал я. — Нет!

И после этого ничего не было. Только его рука холодела, а я вопил хриплым голосом.

* * *

Я проснулся в своей детской кровати, мой нос учуял запах сигаретного дыма.

Дед.

Я сел в кровати. Дед сидел за моим столом, листал один из моих старых блокнотов. Будь это кто-нибудь другой, и я бы немного разозлился, но это был дед, и я ничего не мог с этим поделать. Окно было открыто, и пока дедушка листал страницы, затягивался сигаретой, выдыхал дым в окно, время от времени стряхивая пепел в пустую пивную банку. Он листал страницу за страницей, потом останавливался, чтобы рассмотреть набросок, снова листал и затягивался, выдыхал дым, стряхивал пепел, листал и листал.

— Не помню, из какого это фильма, но есть одна фраза, — сказал он хриплым, осипшим голосом. — Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка. Вот эта фраза.

— Это из «Властелина колец». «Две башни». Это говорит Теоден, король Рохана.

За год до летнего лагеря в Интерлокене я прошел через стадию, когда месяцы напролет смотрел эти фильмы один за другим, без конца. Я мог бы пересказать эти три фильма с начала или с конца.

— А, ну да. Точно. Пару лет назад ты их привез с собой на ранчо.

— Как ты попал сюда? В смысле, когда?

— У твоего деда было предчувствие. Я сел на самолет, который был после твоего. Нашел тебя тут, с ним. Думаю. Ты был там довольно долго. Не знаю, как долго, но он... его не стало уже довольно давно.

Дед закрыл блокнот и присел на кровати у моих ног. Кровать скрипнула под его весом.

— Везет тебе, как утопленнику, Кейд.

Я стал всхлипывать.

— Знаю. Боже. Знаю. Я видел... видел, как он умирает. Как мама. Он... он сказал, что умер вместе с мамой, что просто догонял ее.

— Дерьмо, — дед потер лицо, вытер уголок глаза.

— У нас с твоим отцом были свои разногласия, но... он все-таки был моим сыном. И я любил его. Знаешь, гордился им. Не думаю... не думаю, что я говорил ему, но гордился. Он сделал себя сам, пошел своим путем, делал то, что хотел. Сделал, черт побери, себя сам.

— А что теперь? — прошептал я.

Дед снова потер лицо, тяжело вздохнул и выдохнул, его щирокие сильные плечи напряглись и снова расслабились.

— Не знаю, Кейд. Не знаю. Просто живи, один день за другим. Думаю, все, что ты можешь сделать.

Жить один день за другим. Я даже не знал, как это сделать. Дед встал и похлопал меня по плечу.

— Отдыхай, Кейд. Я со всем разберусь.

Отдыхать? И что делать? Я даже не знал, что должен был делать. Я был пуст и хотел просто заснуть и не просыпаться. Но глаза у меня были открыты, и я знал, что засну не скоро.

Кончилось тем, что я сел за стол и стал рисовать. Я даже не знаю, что рисовал. Только солнечный свет струился в окно, то разгорался, то слабел, пока мимо меня протекал день. Помню линии, дуги и завихрения — выражения печали внутри меня. Помню темные тени, которые ничто не отбрасывало. Помню черного ворона, контрастом выделяющегося на белом листе бумаги. Ворон был нарисован в профиль, крылья его были сложены, глаза-бусинки блестели, в них отражалось что-то скрытое. С клюва ворона свешивалась цепочка часов, стрелки остановились на 18:35.

Потом был линованный лист бумаги в левом углу стола.

* * *

Эвер,

То лето, когда мы встретились в Интерлокене. Озеро. Когда мы рисовали весь день. Сидели вместе на причале. Думаю, это были последние дни моего детства. Мои последние счастливые дни.

Вчера умер папа. Сердечный приступ или разбитое сердце, если ты хочешь правды. Не думаю, что он мог жить дальше без мамы. Просто сдался, и его сердце сдалось. Ему даже не было пятидесяти.

Даже не знаю, почему мы с тобой еще пишем эти письма. У тебя есть своя жизнь, а я просто... не знаю. Может, проклят? Просто живу. Дышу, один вдох за другим. Знаешь, я скучаю по тем временам, когда все было проще.

Надеюсь, у тебя все хорошо с Билли Харпером. Надеюсь, он хорошо к тебе относится.

Я болтаю ни о чем. Знаю. Я потерян. Но... я рисовал, пока не заболела рука, но это все еще внутри меня. И что дальше? Что мне делать? Кто я? Слишком много вопросов. И ответов нет. А ты с Билли Харпером.

Я понимаю зависть твоей сестры. Я тоже немного это чувствую. Зависть. К тебе. К Билли Харперу. Я не был на свидании, и первого поцелуя у меня не было. Ничего — в первый раз.

Ну да ладно. Отлично. Я уезжаю в Вайоминг. Может, навсегда. Не знаю. Уверен, в какой-то момент в моей жизни какая-нибудь девчонка пожалеет ковбоя-сироту. Я не напрашиваюсь на жалость, для твоего сведения. Просто... выплескиваю чувства. Болтаю. Прости.

Кейд.

* * *

Я подписал и запечатал письмо, а потом отослал, не думая о последствиях. Мне было все равно. Если она хотела ходить на свидания с чертовым Билли Харпером, я не против. Почему это должно меня волновать?

Я был еще на одних похоронах. Был одет в черное, и глаза промокли от слез, которые так и не лились. В тот день шел дождь. Достаточно подходящая погода, на мой вкус. Теплый дождь стучал по тенту, пока гроб из темного дерева опускали вниз. Рука деда у меня на плече.

Вайоминг стал для меня домом. Я получил наследство от деда, сбережения плюс страховка жизни. Достаточно, чтобы какое-то время прилично жить. Достаточно, чтобы заплатить за колледж, если бы я захотел поступить. Хотя я не хотел денег. Я ходил в школу в Каспере, работал на ранчо и даже не пытался с кем-нибудь встречаться или завести друзей.

И вот так, конечно, я и встретил Луизу Альварес.

Глава 17

Первая любовь, сны-воспоминания

Сложенное пополам письмо лежало у меня в сумочке, во внутреннем кармане, между прокладками макси и жвачкой «Тридент». Я не хотела открывать его. У меня было нехорошее предчувствие.

Вместо этого я оставила его там и решила не открывать и подождать подходящего момента чтобы прочитать последнее послание Кейда. Это было эгоистично. Письмо было... я даже не знаю, почему, но даже когда я прикасалась к конверту, то чувствовала печаль. Как будто я каким-то образом знала на психологическом или эмоциональном уровне, а может, на сверхъестественном, что в нем было еще больше горя. А я не хотела, чтобы мне пришлось его почувствовать.

Свидания с Уиллом были потрясающими. Он был потрясающим. Он водил меня по интересным местам. На концерты на стадионе «Джо Луис Арена», на пьесы в Медоубруке. Мы ездили в машине допоздна, слушали джаз. Говорили до рассвета.

Целовались в темноте. Начиналось это просто: просто прощальный поцелуй, который длился час. Во время обеда мы ускользали из школы, чтобы пообниматься в его машине в дальнем углу школьной парковки.

Он начал трогать меня только через две недели после того, как мы начали встречаться. Если честно, я стала волноваться. У меня в голове запечатлелись мысли о похотливых подростках, подкрепленные историями, которые рассказывали девчонки из школы. Одну фразу я слышала слишком часто: «Я, конечно, хотела этого, но не так скоро». Я знала, что это значит. Конечно, я хотела. Но с Уиллом это было по-другому.

Так что я была более чем готова, когда его ладонь коснулась моего колена. Мы как обычно сидели у него в машине. На заднем плане играл джаз — что-то быстрое, энергичное и почти агрессивное в своей буйной энергии. Все мое тело дрожало от возбуждения, страстно желало его поцелуев, опьянело от его близости. Он заставил меня осознать себя. Осознать мое тело. Мои руки, мои бедра, мою грудь, мою одежду, мои желания. Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне, чуть-чуть. Вот что это было, просто... небольшое исследование.

Так что, когда его рука коснулась моего колена, остановилась и скользнула вверх, по бедру, я не возражала. Мои руки лежали у него на плечах, прикасались, но не держали, обнимали, но не прижимали к себе. Когда его рука коснулась моего бедра, мои пальцы скользнули вниз, ему под рубашку, чтобы прикоснуться к груди, потрогать его мускулы. Его губы раскрылись, язык скользнул ко мне в рот, и я почувствовала его, ощутила его вкус; была приятно удивлена и этим, и теплом его руки на моем бедре. Своим языком я коснулась его и задохнулась от их прикосновения и от того, что все мое существо дрожало и трепетало.

Теперь его рука была у него на талии, и я, затаив дыхание, целовала его, ждала, что Уилл сделает дальше. Палец скользнул под подол моей футболки «Lumineers», коснулся кожи. О, Господи. Я не смогла дышать, даже если бы и захотела. Мои руки обняли его сзади, подняв мягкую хлопчатобумажную ткань, и теперь я тоже касалась его пылающей жаром кожи, и вместе мы исследовали наши тела, двигаясь вверх, вверх. Я даже не осмеливалась думать о том, что происходило, о том, что рука Уилла была у меня под футболкой, гладила меня не более чем в дюйме от моего красного кружевного бюстгальтера на косточках. Красного кружевного бюстгальтера, который я надела для этого свидания. Не потому, что я думала, что он увидит его, но потому, что какая-то часть меня хотела, чтобы он увидел.

Мы остановились, чтобы отдышаться, соприкасаясь лбами, замерев на секунду.

— Эвер... — выдохнул Уилл, — все в порядке?

Я кивнула.

— Да.

— Ты уверена?

Я поцеловала его, чтобы скрыть то, что была не полностью уверена, не совсем. Где-то в голове у меня крутилась мысль, что, может быть, все происходило слишком быстро, но от девочек из школы я знала, что для большинства из них две недели ожидания показались бы целой вечностью, что для многих из них я была до странности осторожной. И то, что в шестнадцать лет я была девственницей, причисляло меня к меньшинству тех девочек, кого я знала. И то, что я только сейчас начала это делать, добралась до второй базы,[19] как говорят парни, было необычно.

Но я не хотела думать о этом. А просто хотела целовать Уилла, позволять ему трогать меня и чувствовать его кожу под своими ладонями. Ощущения были невероятными. Я чувствовала себя желанной. Любимой. Чувствовала себя, как кто-то еще, не Эвер Элиот. Я не рисовала, не фотографировала, не занималась в школе. Я была с парнем.

В голове у меня промелькнуло воспоминание о сильных, уверенных руках и серьезных темных глазах: о руках Кейда, его глазах.

Я моргнула и посмотрела в глаза Уилла, в голубые, пламенеющие глаза. Увидела его руки у себя на талии, сильные, да, но мягкие, ухоженные руки. Руки Кейда от работы огрубели, покрылись мозолями.

Какое это имело значение? На мне были руки Уилла, а не Кейда. И это было нормально, верно? Кейд был моим другом по переписке, Уилл был моим парнем. Конец разговора.

Я выбросила из головы щекочущее сомнение, закрыла глаза и коснулась губ Уилла. Искры так и летели, жар накатывал волнами. Тело напряглось, в голове был полный хаос, в животе сводило от волнения. Поцелуй стал глубже, и руки Уилла мучительно дразняще скользят по моим бокам, проникают под чашечки бюстгальтера. Мои пальцы гладят его по спине, груди, плечам, касаются обнаженной кожи под его рубашкой. Я не могла дышать, да и мне было все равно. Это так возбуждало — это пьянящее приключение, в которое я с готовностью окунулась. Я выгнула спину и, глубоко вздохнув, приподняла грудь, и теперь ладони Уилла касались чашечек бюстгальтера. Я почувствовала, как твердеют соски, а его руки замирают, так, что нижний край его ладони касается твердого бугорка. Внутри меня сверкали молнии, которые были готовы вспыхнуть и засверкать, если бы он прикоснулся к коже.

Я едва не вздохнула от разочарования, когда он положил ладонь вверх, мне на плечо, но (о, да!) он убирал лямку, освобождая мою левую грудь, и вот его пальцы отодвинули край чашечки, а наши губы и языки переплелись в безумном танце поцелуя. Я чувствовала себя такой взрослой, такой живой, столь переполненной пониманием того, что мы делаем, что не могла держать это внутри себя.

Другая лямка уже свисала у меня с плеча, и он уже отодвигал чашечки, и моя грудь была свободна, а его пальцы скользили по коже, и я вся горела и стонала, когда он коснулся соска, из-за чего тот стал твердым, как бриллиант.

Моя футболка все еще свисала с его рук, из-за нее мы не могли видеть друг друга. А что, если снять футболку? Я подумала об этом, и от этого у меня закружилась голова. Это был бы большой шаг. Позволять ему трогать меня было одно, а снять футболку, чтобы показать ему свое тело — другое.

До того, как могла бы передумать, я прервала поцелуй и скинула футболку. Увидев мое обнаженное тело, освещенное лунным светом, который проникал через люк на крыше машины, Уилл резко вдохнул воздух. Он усмехнулся и сам снял рубашку, и теперь была моя очередь ахать при виде рельефных мышц его точеного пресса и резинки трусов от Кельвина Кляйна, которая выглядывала поверх его джинсов «Хьюго Босс». Я коснулась его груди, проведя пальцами по линиям пресса, а он просто смотрел на меня. А потом медленно прикоснулся к моему соску, и по моему телу прошла волна чистого наслаждения.

Я выгнула спину, откинув голову назад, и его ладонь обхватила мою грудь и нежно и со знанием дела приподняла ее. Я знала, что он делал это раньше, это было понятно хотя бы из того, как Уилл касался меня, особенно из того, как он завел руки за спину и непринужденно, одной рукой, расстегнул мой бюстгальтер.

Откинув в сторону кружево и шелк, он встретился со мной взглядом, и я посмотрела на него в ответ, без слов говоря, что все в порядке, хотя сердце у меня в груди билось так, будто первобытный барабан. Я отчаянно хотела прикрыться, но не стала этого делать, потому что Уилл смотрел на меня голодным взглядом.

И потом он нагнулся ко мне, перегнувшись через приборную панель между нами, и стал целовать, возвышаясь надо мной, так что его грудь касалась моих сосков. Одной рукой он нащупал кнопку управления сиденьем и наклонил его назад так, чтобы я лежала. А он был надо мной, и его пальцы скользили у меня по животу, остановившись у пояса моих джинсов, и я поняла, о чем он просит.

— Еще нет, — прошептала я, — пока нет.

Он поцеловал меня в шею.

— Конечно, Эвер. Может, я могу просто... немного потрогать тебя? Я знаю, как сделать так, чтобы тебе было по-настоящему хорошо.

Я знала, о чем он говорит. Может, я и была девственницей, но глупой не была точно. Конечно, я трогала себя. Знала разные способы довести себя до оргазма и только могла представить, как было бы хорошо, если бы кто-то делал это со мной. Но... это было бы все равно, что признаться, что хочу заняться любовью с Уиллом. Я знала, что именно туда все и шло. Знала, что именно этого он и хотел. И какая-то часть меня тоже хотела этого. Но была еще другая часть, которая не была уверена. Не уверена ни в том, готова ли я, ни в том, является ли Уилл тем человеком, с которым нужно сделать это впервые.

Уилл. Я нарочно думала о нем как о Уилле, но где-то на заднем плане он всегда оставался Билли. И когда я писала Кейду, то говорила о нем как о Билли. И в чем была разница? Я не знала, но разница была. Я просто хотела понять, что она означает.

И все это время, пока эти мысли бушевали внутри меня, Уилл целовал мои плечи, шею, ключицы, ложбинку между моих грудей, и я замерла, чувствуя жар его губ у себя на коже и от того, что теперь он целовал мою грудь, все ближе, ближе, и вот я действительно вскрикнула, почти застонала, когда его губы сомкнулись на моем соске, и по мне пробежал разряд.

Мое тело предало меня. Оно не хотело ничего делать, только отзываться на прикосновения Уилла. Моя рука не остановила его, когда он расстегнул мне джинсы, засунул пальцы под эластичную ткань и обнаружил, что я уже жду его, мокрая и горячая, и мой голос не сказал ничего, чтобы он перестал, потому что моему телу это нравилось. Хотя сомнения все еще терзали мои мысли, и сердце не было уверено ни в том, где оно, ни в том, чего оно хотело, но телу было все равно, потому что оно контролировало ситуацию; или же мое тело было зачаровано прикосновениями Уилла, и я позволяла этому происходить.

Его пальцы нашли идеальное место, и мои бедра сотрясались, я стонала, а он что-то делал со мной руками, что-то, что никогда не делала я, и все внутри меня просто взорвалось; я не могла сдержать стоны.

Уилл усмехнулся.

— Господи, Эвер, а ты любишь пошуметь.

— П-прости, — выдохнула я.

— Да нет, это круто. Так... возбуждает.

Теперь, когда мое тело постепенно покидали адреналин, возбуждение и химические вещества, возникающие после оргазма, что-то похожее на стыд настигло меня. Я оттолкнула его руку и села, трясущимися руками нащупывая кнопку контроля сиденья, чтобы поднять его. Я что, только что позволила Уиллу поласкать себя рукой? О, Боже. Делает ли это меня доступной? Может, он думал, что я стану легкой добычей? Что, если он просто хочет лишить меня девственности, а потом я ему больше не понадоблюсь? С Элли Майерс так и произошло. Один крутой, популярный парень притворялся, что она ему небезразлична, встречался с ней и шаг за шагом, поцелуй за поцелуем, прикосновение за прикосновением уговорил ее переспать с ним, а потом, когда, наконец, заставил переспать с ним, бросил ее, и она была просто разбита. Она просто хотела понравиться Брайану, потому что он был звездой баскетбола и будущим выпускником с хорошими перспективами, а еще чертовски крутым, и все мы знали, как это должно кончиться, потому что именно таким и был Брайан Вашингтон, и это знали все, кроме Элли.

Был ли Билли таким? О нем не ходило никаких слухов, не то что о Брайане. Я никогда не слышала, чтобы кто-то в школе говорил о том, что встречался с ним. У него не было такой репутации, как у Брайана. Билли был загадкой: он, кажется, совсем не был заинтересован во всех этих играх в популярность, но от этого был еще более популярен, особенно учитывая то, что он явно происходил из зажиточной семьи и был крутым и талантливым. Но был ли он обманщиком?

Я просто не знала.

Я натягивала одежду, и все эти мысли крутились у меня в голове.

— Эй, ты в порядке? — Билли-Уилл провел рукой по своим светлым волосам и озабоченно посмотрел на меня. — Я не... поторопил тебя?

Я покачала головой и пожала плечами, надевая футболку через голову.

— Нет, я же тебе разрешила. Теперь просто не знаю... Я не уверена... Я даже не знаю, о чем говорю. Ты не торопил меня, дал мне много шансов остановить тебя, но я не стала. Но теперь... просто не знаю.

Уилл нашел свою футболку и натянул ее.

— Понимаю. Вот так и я себя чувствовал в первый раз. Во время секса все было отлично. А после у меня в голове все смешалось.

— Это даже не был мой первый раз, не совсем. Не... до конца.

Уилл пожал плечами и стал вертеть нитку, которая свисала с петли для ремня.

— Нет, но я просто говорил, что понимаю, как ты себя чувствуешь. До какой-то степени.

Я решила просто сказать ему как есть, сказать, что чувствую, и посмотреть, как Уилл отреагирует. Я думала, что смогу разглядеть ложь.

— Мне просто интересно... ты часто это делал? Со многими?

Он потер шею сзади.

— И да, и нет. Тут все сложнее. Видишь ли, во-первых, мне семнадцать. Я пропустил год в школе. То есть я не пропустил его, меня не было в стране, и меня учили частные преподаватели, а школьная система США не засчитала кое-что из того, что я прошел, так что мне пришлось снова учить все заново, хотя уже должен учиться в выпускном классе согласно возрасту и тому, что изучил. И... пока я был там, в Германии с родителями, у меня была девушка. Мы... были вместе почти полтора года, и мы... ну, было так, как у нас с тобой. Она была у меня первой, но я у нее — нет. Она была старше меня. Ей было восемнадцать, когда мы встретились, а мне не было и шестнадцати. И Эльза... многому меня научила. Так что я делал это много раз, но не со многими.

— А ты был тут, когда приключилась эта история с Элли Майерс и Брайаном Вашингтоном?

Уилл кивнул.

— Ага. Дерьмовая история. Он просто козел. Я слышал, как он болтал о ней, наверное, за день до того, как она с ним переспала. Просто... хвастался тем, что она ходила за ним, как домашнее животное. Рассказывал парням, как она выглядит обнаженной, как раздевал ее, как уговорил ее отсосать у него, все такое. О том, что ей шел коричневый пакет.

— Что?

Он не ответил сразу.

— Тот тип девушки, которой ты надеваешь коричневый пакет на голову, пока трахаешься с ней. Это идиотская фраза, и меня она бесит. Я не такой, Эвер. Клянусь.

— Наверное, я просто не хочу быть такой, как она. Все знали о его репутации, знали, что так и будет. Даже я знала, что он был обманщиком, и что обманывал ее. Но с тобой... не знаю. У тебя нет такой же репутации, но...

— Слушай, Эвер. Ты мне нравишься. Правда. Я не собираюсь говорить, что люблю тебя, чтобы заставить переспать со мной. Я не люблю тебя, не так, что «любовь до гроба». Если честно, меня влечет к тебе, ты мне нравишься, мне нравится проводить с тобой время. Если ты хочешь делать это вместе со мной, отлично, превосходно, но если нет, скажи. И не думай, что я брошу тебя только потому, что ты еще не готова. Если тебе нужно время, хорошо. Я не тороплю и не подталкиваю. По крайней мере, не пытаюсь.

Он повернулся ко мне, и на его лице я не увидела ничего, кроме честности.

— Так что же тогда происходит между нами?

— Я не знаю. Мы встречаемся? Мы просто... не знаю. Разве этому нужно давать определение? Разве мы должны любить друг друга по-настоящему, чтобы делать то, что делаем? Если мы оба хотим этого, и оба согласны, в чем проблема?

— Ни в чем, наверное. — Я смотрела, как на луну набегают облака. — Я просто никогда об этом не думала, но теперь думаю. Я не знаю, чего хочу. Когда мы... ласкаем друг друга, что бы это ни было, я вся в этом. Мне это нравится, и я не хочу останавливаться. Но потом я думаю, должно ли это что-то значить. То есть, как ты и сказал, ты мне нравишься, и меня определенно влечет к тебе. Но люблю ли я тебя? Не знаю. Я так не думаю. А должна ли? Или, как ты сказал, что если мы будем делать то, что хотим, только потому, что нам нравится это делать? Да, нравится. Но должно ли это что-то значить?

Уилл взял меня за руку, наши пальцы сплелись.

— Но... неужели, если мы даже и не предназначены друг другу судьбой, это не имеет никакого значения? Нам не нужно любить друг друга, чтобы это что-то значило. Правильно? — Он сжал мою руку и серьезно посмотрел на меня. — И нам не нужно ничего делать. Мне нравится проводить с тобой время, мне с тобой весело. Просто... решай сама, ладно?

Я кивнула, и Уилл завел машину, вывел ее с парковки возле парка, которая стала нашим любимым местом, и отвез меня домой. По пути мы не разговаривали, просто слушали музыку, держались за руки и смотрели, как за окнами, в ночной темноте, проносимся мимо особняков Блумфилда.

После того, как он высадил меня, я на цыпочках прошла мимо двери в студию Иден, не желая объяснять, чем занималась, зная, что она почувствует, и закрыла за собой дверь в спальню. Сняла одежду и стала смотреть на свое обнаженное тело в зеркале в полный рост в гардеробной. Чего же я хотела? Должна ли я пройти этот путь с Уиллом до конца?

Мое отражение в зеркале не давало никакого ответа. Оно показывало только мою белоснежную кожу и тяжелую грудь с широкими темными ореолами и крупными розовыми сосками. Мои интимные места. Я прикоснулась к себе, вспоминая ощущения от прикосновений Уилла.

Приняла душ, высушила волосы, сделала бигуди к завтрашнему дню. Легла в постель и поняла, что не могу заснуть. Я продолжала вспоминать, что мы делали с Уиллом, об ощущениях, о том, о чем мы говорили. Когда я, наконец, провалилась в полузабытье, мне снились руки, которые трогают меня, губы на моей коже.

Во сне, даже хотя мои глаза были закрыты и я ничего не видела, знала, что обнажена. Я была полностью обнаженной для его прикосновений, его поцелуев. И я знала, что он тоже обнажен. Во сне я нервничала, собираясь заняться с ним любовью. Вместе с ним. Но почему-то я знала, что это у меня не первый раз, как и у него. Это знание пришло во сне, и у него не было источника или воспоминания о нем. И все же мы оба боялись, нервничали, дрожали вместе. Его прикосновения не были уверенными, знающими, опытными. Он колебался, отчаянно нуждался, но вместе с тем исследовал и удивлялся. Был изумлен. Такими же были и мои прикосновения, мои руки на его теле, мои губы на его коже.

Темнота во сне рассеялась. Зрение вернулось ко мне, как будто я поднималась со дна бассейна, нет, из самых глубин бездонного океана, и я увидела его рядом с собой. Не подо мной и не надо мной, рядом со мной. Мы касались друг друга, целовались, держали друг друга.

И это был не Билли. Осознание настигло меня тем странным образом, как всегда и бывает во снах. До того, как я смогла разглядеть его лицо, инстинктивно, внутри себя, поняла, что это был не Билли — и мое спящее сознание думало о нем, как о Билли, не как об Уилле.

В моем сне был Кейден.

У нас не было никаких сомнений, только нежность и нужда друг в друге, от которой становилось больно, сон, который был совершенным чудом, который был наполнен смыслом. Глубокое значение было в каждом прикосновении, каждом поцелуе.

Его глаза, сияющие ярким и чистым янтарным светом, сосредоточенно смотрели на меня, серьезные и печальные, и все же горящие от желания и жажды. Его рот открылся и губы зашевелились, он шепотом произнес мое имя, которое долетело до меня сквозь время, без связи с движениями его губ.

«ЭВЕР»

Сон поблек, и осталась боль от пустоты. Я хотела продолжить этот сон, это сладостное чувство близости, которое я ощущала в объятиях Кейдена.

Глава 18

Кейден

Генри места себе не находил. Он был огромным молодым жеребцом, больше семнадцати хендов[20] в высоту, вороным, с тремя белыми чулками и густой гривой. Генри был сильным, энергичным, его было легко обрадовать, но часто сложно держать в узде, потому что ему просто хотелось бежать, бежать туда, где земля сливается с небом в бесконечном, бескрайнем горизонте. Дед сомневался, был ли я готов объезжать Генри, полное имя которого было Генрих V (дед отдавал дань уважения Шекспиру), но я уговорил его разрешить мне попробовать. Так что последние несколько недель я учился объезжать Генри и давал ему понять, что я здесь главный. Дважды он сбросил меня с седла, а в последний раз я едва не сломал руку, но теперь он, наконец, понимал, что к чему.

Я вывел табун необъезженных кобылок на пастбище на холмах, в северном конце участка, у реки, и тут увидел ее. Она сидела на берегу с открытой книгой на коленях, а рядом паслась лоснящаяся лошадь мышеватой масти, которая, как я понял, принадлежала Мигелю и была привязана к колышку недалеко отсюда.

Я оставил стадо пастись и, раздумывая, кто она, потянул повод, чтобы остановить Генри. Ее темные распущенные волосы лежали у нее на плечах, и легкий ветерок играл с ними. Руки были обнажены, а кожа была темной. На ней была белая рубашка без рукавов с узором из сиреневых цветов, полинявшие джинсы и довольно поношенные женские ковбойские ботинки, завязанные на лодыжках.

Я сошел с Генри и, держа поводья в кулаке, подошел к ней. Она перевернула страницу и потом, через секунду, заложила ее лентой и закрыла. Когда она повернулась ко мне, я сразу же узнал ее. Вернее, увидел, как сильно она похожа на Мигеля и понял, что это, должно быть, его дочь.

Она была красива, и я лишился дара речи.

— Hola, в смысле, привет. — Она говорила тихо, с сильным испанским акцентом.

— Привет.

Я встал в нескольких футах от нее, придерживая Генри, чтобы дать ему пощипать травку.

— Ты же Кейден, si? — Она встала и отряхнула джинсы сзади. — Nieto[21] мистера Монро. Сын его сына. Я не знаю слова.

— Внук. Точно. А ты дочь Мигеля?

Она покачала головой.

— Нет, не дочь. Он мой tio.[22] Дядя? Меня зовут Луиза.

— О, привет.

Я протянул руку, и она пожала ее. Ее рука была маленькой, мягкой и нежной.

— Приятно познакомиться, Луиза.

— Приятно познакомиться, — она сказала это, как будто повторяя вслед за мной.

— Так ты переехала сюда? Или...

Луиза кивнула.

— Я приехала, чтобы жить с tio Мигелем. Ходить в американскую школу.

Она отвязала лошадь от колышка, и мы пошли вдоль реки, ведя за собой наших лошадей.

— И давно ты здесь?

Она задумчиво посмотрела на холмы, на стадо кобылок, которые паслись на зеленой траве.

— Мм... Две недели. Весной твой abuelo[23] наймет моего папу, так говорит мой tio. А пока я поживу с tio.

Я кивнул.

— Да, я слышал, как дед говорит, что наймет работников на время сезона размножения.

— Сезона... размножения? — Луиза недоуменно посмотрела на меня, по ее лицу было понятно, что ей нужно разъяснение.

— Когда у лошади-мамы появляются жеребятки. Обычно между февралем и апрелем.

— А, ну да, — она кивнула, как будто ей это было знакомо.

— Ты ездишь на лошади? Там, дома?

Луиза пожала плечами.

— О, si. Моя семья, Мигель, папа, мой abuelo, мы работаем на одном и том же ранчо уже много generationes.[24] Я выросла там, ездила на caballos,[25] объезжала potros[26] — маленьких лошадей. Жеребят, ты говоришь?

— Да, жеребята. Так ты знакома с ранчо, где разводят лошадей?

Она кивнула.

— Всю жизнь, si. Это почти как у меня дома, в Мексике.

Пока мы разговаривали, то отошли довольно далеко, и я понял, что мне нужно возвращаться назад, к табуну.

— Поехали со мной? Мне нужно вернуться вот туда, — большим пальцем я показал на табун.

Луиза ловко запрыгнула в седло, и я последовал за ней. Мы вместе приглядывали за табуном и говорили о лошадях, о верховой езде, о жизни на ранчо. Я рассказал ей о том, что только недавно переехал в Каспер насовсем, что, конечно же, привело к тому, что пришлось рассказать, что мои мама с папой умерли.

Улыбка медленно сползала с лица Луизы, и когда я закончил, она стала вертеть в руках вожжи, не глядя на меня.

— Моя мама была родом из Мехико. Встретила моего папу, когда они приехал туда на выходные. Они полюбили друг друга, и она забеременела мной. Мама была очень совсем юной. Они женились и вернулись туда, где жил папа, на el rancho. Только мама никогда не хотела жить там, далеко от города. Далеко от людей и от всей... суматохи. Когда мне было пять лет, она сбежала. Назад в Мехико. Нашла другого. Послала папе бумаги о разводе. После этого я ее больше не видела. Папа опечалился. Он все время грустил. Она не умерла, как твоя мама, но ее нет.

— Вот отстой.

Луиза рассмеялась, внезапно повеселев.

— Отстой? Я слышала это раньше, но... не понимаю. Что такое отстаивать?

Я нахмурился, понимая, что и не представляю, как объяснить эту фразу, так как не был уверен, что это значит буквально или почему повелось так говорить.

— Мм... я думаю, это значит просто... ну, как «вау, это ужасно». Я думаю, точно даже не знаю, как это объяснить. Это не то, что ты что-то отстаиваешь, понимаешь? Больше похоже на... некоторые говорят «полная задница», если это тебе поможет.

— Это грубо. Но думаю, поняла.

Мы проехали еще немного, и я обнаружил, что впервые за несколько месяцев могу легко разговаривать, даже смеяться. Я был так поглощен разговором с Луизой, что и не заметил, как над нами сгустились тучи, а потом было слишком поздно. Первые капли дождя уже падали нам на голову.

— Ух ты, — сказал я, — мы точно промокнем.

— Это просто дождь. Он нам ничего не сделает.

Как раз тогда над головой ударил гром и, в нескольких милях отсюда вспыхнула молния.

— Нет, не сделает, — сказал я, указывая ей на вторую вспышку, которая была уже ближе к нам, — но вот молния может. Мы на открытом пространстве, и она может ударить в нас.

Дождь набирал силу: те несколько капель, что упали нам на голову, превратились в настоящий поток. Пока мы собирали лошадей, чтобы отвести их назад в северное стойло, то уже промокли до костей, а дождь становился еще сильнее. Я изо всех сил старался смотреть на лошадей рядом с нами, на покачивающуюся голову Генри, на небо и молнии, но это было тяжело. На Луизе была надета белая рубашка, и ткань, прилипшая к коже, от воды стала совсем прозрачной. Если она и замечала, что я все время смотрю на ее грудь, то никак не выдавала этого. Я и правда пытался не смотреть. Хотя это было едва ли возможно. На ней не было лифчика, и ее маленькая, округлая грудь была видна в малейших деталях, я ясно видел темные круги, которые окружали ее твердые соски.

Я подумал, не предложить ли ей свою рубашку, такую же мокрую, но черную — она бы прикрыла ее — но потом понял, что если я это сделаю, будет очевидно, что пялюсь на ее сиськи. Так что я просто сидел тихо и старался смотреть на нее украдкой.

Только один раз я взглянул на нее и просто не смог оторвать глаза. Она выгнула спину и подняла лицо к небу, ловя высунутым языком капли дождя. Рубашка была буквально приклеена к ее коже, очерчивая изящный изгиб спины, немного выступающие ребра и дерзкую округлость грудей, которые тряслись при движении лошади. Я был загипнотизирован, словно в трансе.

А потом она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Рот у меня, должно быть, был приоткрыт. Она усмехнулась и затем оглядела мое тело. Моя рубашка прилипла к моему прессу и бицепсам, и полагаю, Луизе понравилось то, что она увидела, так как на ее лице было одобрение.

Тогда между нами что-то изменилось, напряжение росло посекундно. Луиза подвела свою лошадь ближе к моей, так что, когда мы ехали, наши ноги соприкасались. Прямо у нас над головой гремел гром, и так громко, что воздух дрожал от напряжения, а обе наши лошади натягивали поводья, нервно ржали, гарцевали, качали головой и тряслись. Волоски у меня на руках встали дыбом, а воздух, пропитанный кисловатым запахом, удушал. В этот момент мы двигались мимо небольшой рощицы низкорослых ясеней. Я услышал, как дважды прогремел гром, и увидел вспышки слева от себя.

Генри тихо заржал, попятился назад и стал гарцевать на задних ногах. Я прижался к его шее, опираясь, чтобы сохранить равновесие. Лошадь Луизы тоже пятилась назад, и даже при том, что я изо всех сил успокаивал Генри, не мог не оценить, как мастерски она обращалась со своей испуганной лошадью.

Когда ослепляющая молния белого цвета ударила в дерево в нескольких футах от нас, время как будто застыло. Сам воздух словно взорвался, и как будто волна накатила на меня с ураганной силой. Я почувствовал, как лечу со спины Генри. Когда я кубарем летел, слышал ржание лошадей, крик Луизы, стук копыт, и потом упал на землю. Я не мог дышать, ногам было холодно. Я стал глядеть в серо-черное небо, смотреть, как падает дождь, как порывы ветра швыряют капли, как прямо над головой проносятся рваные облака, вспышки молнии мелькают то у одной, то у другой тучи, угрожая снова ударить в дерево. Я смотрел, как в самое высокое дерево попала большая розовато-белая молния, и маленькие электрические разряды с шипением поползли вниз, по разломанному, дымящемуся стволу и стали танцевать на земле. Я все еще не мог дышать, в груди саднило, в легких жгло.

Почему моим ногам было холодно?

Я посмотрел на ноги и понял, что с меня слетели ботинки. Дыхание постепенно вернулось, и я с трудом поднялся на ноги. Кружилась голова, я шатался из стороны в сторону. Генри был в нескольких ярдах, гарцевал и убегал от Луизы, которая пыталась успокоить его, чтобы схватиться за болтавшиеся уздцы. Один мой ботинок застрял в стремени, а другой стоял на земле, ровно, как будто я сам его снял и поставил туда. Шляпа, унесенная ветром, валялась в нескольких футах.

Луиза ухитрилась схватить поводья Генри и привела его ко мне. Она увидела, что я встал, и бросилась ко мне, потащив за собой лошадей и, подбежав, переложила поводья в одну руку.

— Кейден, estás herido?[27]

— Что? — я не знал ни слова по-испански, и в любом случае думал, что еще не все шестеренки моего мозга заработали.

— Herido... ранен? Ты в порядке?

Она осмотрела меня, увидела мои промокшие белые носки.

— Твои ботинки, где они?

— Мне кажется, я в порядке. По-моему, в меня молния не попала. Хотя была близко.

Я схватил ботинок, который застрял в стремени Генри, но не смог вытащить его. Резина была приварена к металлу, и я заметил, что в том месте, где касалось стремя шкуры Генри, был ожог.

— Я думаю, молния ударила в дерево, и потом заряд перешел на стремя. Видишь, тут расплавилось?

Луиза оглядела ожог, а потом потянула за ботинок и вытащила его.

— Думаю, тебе очень повезло.

— Действительно, — согласился я, — чертовски повезло. Ты в порядке?

Морщась, я с трудом натянул ботинок обратно на ногу. Он потерял форму, но это было лучше, чем идти босиком. Другой ботинок был в порядке.

Луиза кивнула.

— Да, estoy bien.[28]

Мы стояли лицом к лицу. Грозовые облака ушли, и поднялся проливным дождем. Он был таким сильным, какой бывает только после ужасного шторма в Вайоминге. Лошади фыркали, Генри толкал носом мерина Луизы. Табун, наверное, продолжал двигаться, но точно я не знал. Мне нужно было найти лошадей и привести в северное стойло, но в тот момент все, о чем я мог думать, — Луиза, которая стояла в нескольких футах от меня. Она повернулась ко мне лицом и как будто подходила все ближе, ближе. Я почувствовал, как меня касается ее холодная, мокрая рубашка, и потом что-то мягкое прижалось к моей груди.

В этот момент каждая клеточка в моем теле была настроена на нее. Я даже не знал ее фамилию, но знал, что происходит. Я знал, что хотел этого. Хотел почувствовать, как ее губы прижимаются к моим. С тех пор, как увидел ее, я не думал о маме или папе, не думал о глухой боли в моем сердце, в моей душе. Я был не одинок. Я был Кейденом, а она — Луизой, и это все, что имело значение.

Я чувствовал, как ее твердые соски прижимаются к моей груди, а мои руки оказались на ее талии, и она прижималась ко мне всем телом. Ее карие глаза были такими большими. Длинные ресницы трепетали под дождем, мокрые пряди волос чернильного цвета прилипли к ее щекам, к подбородку, к шее. Я почувствовал, как ее руки легли мне на плечи, почувствовал ее дыхание на лице.

— Besame...

— Что? Я не... не говорю по-испански.

Мне показалось, что я догадался, о чем она сказала.

— Можно мне поцеловать тебя?

Она только улыбнулась и сильнее прижалась ко мне.

— Si. Именно это я и сказала.

Ее губы были теплыми прямо противоположно холодному дождю. Я чувствовал, как будто внутри меня все еще сверкает молния, бьет в тех местах, где ее тело касается моего. Она выгнула спину, прижав губы к моим, схватив меня за лопатки.

Этот поцелуй длился вечность. Никто из нас не думал прекращать первым, мы оба одновременно оторвались друг от друга, жадно вдыхая воздух. Глаза Луизы нашли мои глаза.

— Я... целовалась раньше, но не так.

Она положила руку мне на затылок и, прижав меня к себе, взяла в рот мою нижнюю губу.

— Хотела бы я, чтобы не было дождя.

Я отстранился от нее и недоуменно посмотрел.

— Почему?

— Чтобы этот поцелуй не кончался.

Что-то в ее страстном, разгоряченном взгляде подсказало мне, что она имеет в виду больше, чем просто поцелуй.

Когда я понял это, то почувствовал, что краснею. Она казалась такой тихой, сдержанной. Пока мы разговаривали, то всегда говорила спокойно, сдержанно, не ругалась и не использовала бранных слов. Двигалась с грацией и изяществом, и эта... прямота была неожиданна.

Луиза, должно быть, заметила, как я покраснел, потому что ее губы растянулись в удивленной и почти хищнической усмешке.

— Esto virgen?[29]

Последнее слово я точно понял. Я кивнул, глядя на свои ботинки. Она еще раз легонько поцеловала меня, а потом отошла и протянула поводья Генри.

— Пойдем, нужно идти. Дождь не перестанет идти еще para muchas horas.[30]

Табун разбрелся, и у нас ушло больше часа, чтобы собрать лошадей и привести их назад в стойло, где уже ждал дед. На его лице гнев смешивался с беспокойством.

— Где ты был, Кейд?

Я поднял ботинок и показал ему расплавленную подошву и обожженный участок шкуры Генри. Перед тем как сесть, я осмотрел Генри, он не пострадал, только волоски на коже обуглились.

— Нас застала буря, дед. Мы едва не застряли.

Заговорила Луиза:

— В него попала молния, señor Монро. Его выбило из седла.

Дед прищурился.

— Ты в порядке, сын?

Я кивнул.

— В порядке. Прямо не попало. Ударило в дерево, а потом перешло на стремя. Меня выбило из седла, но я в порядке. Хотя понадобятся новые ботинки.

Дед посмотрел на Луизу, и потом быстро отвернулся. Луиза взглянула вниз и скрестила руки на груди.

— Дай девушке рубашку, Кейден. Ей нужно прикрыться.

Я снял рубашку и дал ее, но вместо того, чтобы попытаться натянуть ее, она прижала рубашку груди, тем самым прикрывшись, а потом взглянула на деда.

— Lo siento,[31] — пробормотала она.

— Que está bien.[32] Дед говорил по-испански почти без акцента, что немного удивило меня. Но потом я вспомнил, что Мигель работал на деда задолго до моего рождения, и дед на время горячих сезонов обычно нанимал родственников или друзей Мигеля.

— Vete a casa, niña.[33]

— Si, señor, —она взглянула на меня и слегка улыбнулась. — Спасибо, что прокатился со мной, Кейд. Может, потом мы сможем прокатиться снова?

— Я не против, — сказал я.

— Я тоже. Adíos, — она обошла лошадь кругом и ушла.

Дед, задумчиво глядя, оперся об ограждение стойла. Капли дождя стекали с края его ковбойской стетсоновской шляпы.

— Итак, ты встретил Луизу, а?

Я не был уверен, куда клонит дед, поэтому решил, что лучше всего занять нейтральную позицию.

— Милая девушка.

— Да.

— И симпатичная.

— Да, красивая.

Я сошел с Генри и почесал ему между глаз.

Дед как будто искал правильные слова.

— Не мое дело говорить, почему она переехала сюда, но... слушай, она — племянница Мигеля, и он чувствует за нее ответственность. Так что... будь осторожен, ладно?

— Она сказала, что переехала сюда, чтобы учиться.

Дед пожал плечами — этот уклончивый жест был для него не характерен.

— Причина не только в этом, но, как я и сказал, это не моя история.

— Она попала в неприятности?

— Скоро ужин, — дед оставил вопрос без ответа, — так что лучше привяжи Генри и переоденься в сухое.

Когда настала полночь, я все еще бодрствовал. Я просто выдохся, но не мог заснуть. Я работал с пяти утра, и завтра мне снова нужно было встать в пять утра, и все же сон не приходил ко мне. Я долго размышлял, на что намекал дед, когда говорил о Луизе. Звучало так, как будто он имел в виду, что ее послали сюда не только из-за школы. Может, это относилось к тому, как... прямо... она целовала меня и хотела большего.

Я, наконец, заснул, почти провалился в бессознательную черноту сна. Мне снились руки на моей груди, тело, прижатое ко мне. Я знал эту грудь в моих руках, нежную, как шелк, даже хотя никогда раньше не испытывал такого. Я знал вкус этих губ на моих губах и знал, что она принадлежит мне, а я — ей, и это было правильно. Совершенство и истина, все, что мы когда-либо хотели, все, в чем нуждались, воплощенная полнота желаний, и ничего больше не существовало, ничего не имело значения. Ничего, кроме нее.

Темноту осветил лунный свет или свет свечи в спальне.

Я увидел не темную латиноамериканскую, а фарфоровую кожу, не карие, а нефритово-зеленые глаза. Ее тело я тоже увидел: изящные изгибы, тяжелую грудь, не маленькое тело Луизы. Она была обнажена, как и я, наши тела соприкасались. Ее губы прикоснулись к моим, и в этом поцелуе во сне я познал рай, блаженство, какого никогда раньше не ощущал. В этом сне не о чем было забывать, не от чего отворачиваться, потому что она была всем.

Это не было похоже на сон. Скорее на то, что я пережил, на любовь, которую узнал. На воспоминание.

Когда сон окончился, я почувствовал, как будто потерял частичку своей души. Как будто это воспоминание было всем, что осталось от любви, которая у меня была и которую я потерял.

Глава 19

Передышка

Эвер

Кейден,

Я не знаю, к кому еще обратиться. У меня все так запутано, как никогда. Речь о Уилле. Я знаю, это выходит за рамки того, о чем мы обычно говорим и, может, это немного странно. Не знаю. Просто в моей голове и в моем сердце все так запутано. Он... потрясающий. Талантливый джазовый музыкант, что само по себе круто. Не рок-звезда, хотя похож на них и так же притягивает людей, но Уилл просто хочет быть в джаз-банде, как Майлз Дэвис или Джон Колтрейн. Он рассказывал мне о джазе — я никогда не думала, что полюблю его, но мне нравится. Это другая, классная музыка.

И Уилл хорошо ко мне относится. Знаешь, он не как другие парни из школы. Я знаю, что если бы я встречалась с другим парнем, он бы наседал на меня, чтобы я переспала с ним. Большинство девчонок, с которыми я дружу, уже делали это со своими парнями, и я слышала, что многие из них чувствуют, что их подталкивают к этому. Как будто парни хотели, а девчонки чувствовали, что должны уступить, чтобы что-то доказать своим парням или самим себе. Не все, конечно. Я знаю, что Ирен Оливер сама обольстила своего парня, потому что, как она выразилась, была готова избавиться от своей Д-карты. Я не хочу, чтобы было так. И Уилл понимает, что действительно круто.

Но я знаю, что он хочет этого. Он говорит, что готов терпеть и ждать, пока буду готова я. Но что если я так никогда и не буду готова? Как я узнаю, что готова? То есть, когда мы целуемся и обнимаемся, я не могу думать ни о чем еще, и чувствую, что могу сделать все, что угодно, и это будет потрясающе. Я бы соврала, если бы сказала, что не чувствую давления со стороны одноклассников, чтобы я потеряла девственность. Но не хочу, чтобы это произошло просто, понимаешь?

Ты знаешь?

Я не хочу ждать вечно. Я хочу этого. Действительно хочу. И если я и сделаю это с кем-то, Уилл — идеальная кандидатура. Но... я просто запуталась. Может, жду знака? То есть, я не думаю, что люблю его, знаешь? Мы с ним даже говорили об этом. Но что если любовь — это не то, как ее показывают в фильмах? Неужели она просто настигает тебя, и ты сходишь с ума? Знаешь ли ты в душе, что любишь?

Ты мне снился. Сон был... странным. Таким реальным. Мы были... вместе. Для тебя это не странно? Я не знаю, что это значит, если вообще что-то значит, но это было... как... Господи, как же сказать? Как будто я вспоминала что-то, что уже произошло. В этом есть какой-то смысл?

Как там в Вайоминге? Ты теперь ковбой целиком и полностью? Это довольно круто.

Всегда твоя,

Эвер.

* * *

Эвер,

Если честно, я даже не знаю, что сказать. Я не знаю ответа. Но я тоже чувствую нечто похожее. К девушке, которая живет тут, на ранчо, к племяннице одного из лучших работников деда. Она мексиканка. Луиза. Я немного о ней знаю, но между нами есть это... напряжение. Электричество. Мы целовались только раз, но я знаю, что если бы у нас была возможность, мы бы пошли дальше. И я хочу этого, но и не хочу. Немного боюсь, что это будет ошибкой или это что-то изменит. То есть, я знаю, что это что-то изменит. И для Луизы, и то, что между нами. Но, как ты и говорила, я не думаю, что люблю ее. Люблю? Думаю, это не то, что ты можешь пропустить.

Думаю, тебе просто нужно двигаться шаг за шагом и принимать наилучшее решение, какое можешь. Мне кажется, это все, что ты можешь делать в жизни.

Мне следует быть честным. Немного странно говорить об этом с тобой. То есть, я знаю, что мы переписываемся и дружим, и мне это нравится. Иногда эти письма — все, что помогает прожить еще неделю. Даже если ты пишешь о всякой ерунде, ни о чем важном, они важны для меня. С дедом все в порядке, и мне нравится работать на ранчо. Но... я одинок. Я чувствую себя изолированным, как будто я никто, как будто нигде нет для меня места. Как будто просто нахожусь здесь, пока что-то не случится. Я даже не знаю, что хочу сделать со своей жизнью. Я раньше думал, что пойду в художественную школу, займусь карьерой, связанной с рисованием, а теперь? Может, я навсегда останусь ковбоем. Но твои письма, благодаря им я чувствую, что связан с чем-то…с кем-то.

Но слышать о том, что ты встречаешься с Уиллом, Билли, как его там. Слышать о том, что ты думаешь, переспать ли с ним … Это... тяжело.

Когда мы впервые встретились, я в тебя влюбился. Я думал, ты прекрасна. Так прекрасна. Было трудно думать о чем-то еще. Потом лагерь закончился, и мы больше не виделись, и теперь все, что осталось от тебя, — эти письма.

Черт, я только что сказал тебе, что влюбился в тебя. Влюбился. В ПРОШЕДШЕМ времени. Теперь я не знаю, что это такое. Любовь по переписке? Любовь, как в книгах? Это глупо. Прости. Я просто установил для себя правило, что никогда не выбрасываю то, что пишу и всегда посылаю это, очень надеясь, что это тебя не отпугнет.

Ты получила мое последнее письмо? Ты не ответила.

Ты мне тоже снилась. Мы в темноте, вместе. Только мы. И это было, как ты и говорила, как будто воспоминание, превратившееся в сон. Это было воспоминание о том, чего никогда не было, только во сне все было так реально, и даже, не знаю, более ПРАВИЛЬНО чем все, что я когда-либо чувствовал в жизни или во сне. Интересно, что это значит, что нам снился один и тот же сон. Может, ничего, может, все. Может, ты расскажешь?

Кейден.

* * *

Когда я закончила читать последнюю строчку, с ужасом поняла, что так и не прочитала последнее письмо Кейдена. Из-за всего, связанного с Уиллом, оно просто вылетело у меня из головы. Мысли крутились в голове, чувства метались в сердце безумными, беспорядочными кругами. Кейден влюбился в меня? По-настоящему влюбился? Он говорил об этом, как о чем-то глупом, но для меня это была чистая поэзия. В этом был смысл. Настоящая любовь. В лагере я провела с Кейденом всего несколько часов, но я так много знала о нем.

Я порылась в сумочке, пока не нашла его последнее письмо, разорвала конверт и прочитала. Под конец я всхлипывала. Он потерял и папу тоже? Сколько может вынести один человек?

А потом я послала ему это эгоистичное письмо с одной болтовней о том, как я запуталась и хочу ли переспать со своим парнем. Он, наверное, думает, что я такая задница. И все же Кейд сказал, что мои письма важны для него. Было ли это так?

Он думал, что я прекрасна. Он действительно думал, что я прекрасна?

А Уилл? Он так не говорил. Он вел себя так, как будто хотел меня, но это другое.

* * *

Кейд,

Мне так жаль твоего папу. Я даже не могу выразить, как мне жаль тебя. Ты так много потерял в жизни. Никто не должен проходить через такое. Я положила это письмо в сумочку, чтобы прочитать позже, а потом что-то отвлекло меня, и я забыла. Я знаю, что это дерьмовое объяснение. Прости. Я тоже дорожу твоими письмами. Правда. Когда я прочитала то письмо, так сильно плакала.

Я знаю, что в свете этого мое письмо о Билли, наверное, показалось, особенно необдуманным и эгоистичным. Я не буду больше писать о нем.

Что касается твоих чувств ко мне — Господи, это все усложняет. Я чувствовала то же самое. Ты так отличался от всех, кого я знала, с кем встречалась. Ты красив, но это неподходящее слово. Его недостаточно. Ты... Боже, «неотшлифованный» — единственное слово, которое приходит в голову. Оно лучше, чем «крутой», которое не подходит, по-хорошему, конечно. Когда кончались занятия в лагере, и ты вышел на пристань, то, как ты обнял меня и просто держал в своих обьятиях... я никогда за всю жизнь не чувствовала такого утешения. Я знаю, что сказала, что не буду говорить о Уилле, но он — часть нашего разговора. Мы с ним встречаемся. Это факт. Но еще у меня есть отношения с тобой. Я чувствую, что знаю тебя и мы каким-то образом связаны, как будто наш души сделаны из одного и того же материала. Это имеет смысл? Так что немного похоже на то, что я изменяю, но это не так. Мы — друзья по переписке. Может, мы навсегда останемся ими. Не знаю. Если бы мы встретились в РЖ (реальная жизнь, если ты не знаком с термином), что бы случилось? Кем бы мы были? И, кстати, та фраза, которую ты употребил — любовь по переписке — это было красиво. Теперь эти слова что-то для нас значат. Мы — любовники по переписке. Любовники? Я действительно, хотя и странным образом, люблю тебя. Узнавать тебя из писем, слышать о твоих радостях и печалях — это так важно для меня. Если это нечестно по отношению к Уиллу или если это измена, мне плевать. Может, с моей стороны это ужасно, но это правда, и эту правду знаешь только ты. Если честно, есть вещи, которые только ты и знаешь. Например, я никому никогда не рассказывала, что чувствую к Иден. Как я люблю ее всем сердцем и всей душой и никогда не смогла бы прожить без нее, но иногда я... просто не могу ее терпеть. Я ее ненавижу. Иногда она так невыносима. Никто, кроме тебя, об этом не знает. Еще никто не знает, как я запуталась в своих чувствах к Уиллу, кроме тебя и, в какой-то степеи, его. Никто не знает, как расстроена из-за того, что скучаю по маме. О том, что мое искусство — всего лишь попытка найти ее внутри себя, почувствовать ее рядом с собой. Вот почему я рисую, вот почему фотографирую и занимаюсь скульптурой. Мне нужно это. Она ведь была художником, и мне нужно, чтобы она вернулась, и на каком-то странном метафизическом уровне я продолжаю надеяться, что найду ее в своем искусстве. Знаю, это глупо. Этого никогда не произойдет. Ее призрак вдруг не появится в картине, и я не получу от мамы никакого откровения, меняющего жизнь. Но это не останавливает меня, и я бессознательно продолжаю пытаться.

Кейден, не отказывайся от жизни или от искусства. Ты потерял родителей, но ты не потерял себя. Ты жив. Будь живым! Не сдавайся. Пожалуйста. Ради меня, если больше нет, ради чего. Потому что мне нужно твое искусство, и твои письма, и твоя любовь по переписке. Даже если между нами больше ничего и не будет, я нуждаюсь в этом. Правда. Может, это письмо все только усложнит, но, как и у тебя, у меня есть правило: я никогда не выбрасываю то, что написала и всегда отправляю это.

Твоя любовь по переписке,

Эвер.

* * *

Эвер,

Не жалей меня, Эвер. Со мной все будет в порядке. Иногда я не знаю, как справляться со всем, но иногда есть только я, и я в порядке. Доволен тем, что сижу на лошади и скачу по холмам Вайоминга.

Я тут кое о чем думал. Когда ты послала то письмо, где рассказывала, как запуталась из-за Уилла/Билли, в самом начале сказала, что не знаешь, к кому еще обратиться. И я полностью тебя понимаю. Я тоже не знаю, к кому обратиться, когда речь заходит о Луизе. Так что как насчет того, чтобы продолжить писать друг другу самое сокровенное, даже когда тяжело? Даже хотя иногда я и могу ревновать, или мне может быть обидно, или запутаюсь, потому что у меня еще остались к тебе чувства, даже хотя знаю, что мы, наверное, больше не встретимся, рассказывай все, что происходит в твоей жизни. В этих письмах мы всегда рассказывали друг другу обо всем. В самом начале нашей эпистолярной любви (это слово я узнал на уроке истории. Мой учитель, мистер Бойд, читает нам письма Джона Адамса к жене Эбигейл, они так прекрасны. Тебе следует прочесть их. Я много узнал из них), что эти письма как дневниковые записи, которые мы посылаем. И мы получаем ответ на эти дневниковые записи, и понимаем друг друга. Так что не прекращай. И я тоже не стану.

В свете этого я с тобой поделюсь: я поехал на прогулку с Луизой. То есть прогулку верхом. У нас был пикник, и мы просто ехали в никуда, не было никого запланированного маршрута. И мы... почти сделали это. Наверное, я струсил в последнюю секунду. Не был готов. Она же была готова и, не стесняясь, говорила мне об этом. Дед намекнул, что она приехала в Вайоминг из Мексики, потому что дома попала в неприятности, так что я прямо спросил ее, и она ответила правду. Из последней школы ее выгнали за... распущенность. Наверное, родители боялись, что она забеременеет, и решили, что ей нужно сменить обстановку, образ жизни, что-то вроде того. И теперь она пытается подцепить меня, а я совсем запутался. Если она находится здесь, чтобы научиться принимать правильные решения, может, то, что она со мной — плохая мысль? Я же хочу этого. Когда мы вместе, в этот момент, знаешь, я не могу думать о чем-то еще. Я знаю, ты понимаешь, потому что в своем письме о Уилле/Билли говорила то же самое. Я больше не знаю, правильно это или нет, а иногда мне все равно. Мне хорошо рядом с ней. Она любит меня за то, кто я есть, и хочет меня. Очень привыкаешь к тому, что чувствуешь себя желанным, нужным. Я ничего не могу поделать и не могу желать большего. Хорошо это или плохо, не думаю, что стану сопротивляться этому. Я заслуживаю немного счастья, правда? Хотя буду осторожен. И ты тоже, ладно?

Кейден.

* * *

Письмо Кейдена разожгло во мне непонятную и беспричинную ревность. Я не могла прекратить ревновать, не знала, как с этим справиться. Особенно после того, как у нас с Уиллом было нечто похожее. Мы зашли дальше, чем раньше. Я трогала его. Руками довела его до оргазма. Мы почти сделали это, но не дошли до конца. Как и Кейден, я струсила. Скоро это случится. Я знала это, и Уилл знал. Мы это не обсуждали, только я сказала ему, что если мы займемся любовью, я не хочу, чтобы это было в его машине. Он сказал, что что-нибудь придумает.

Проходили недели, письма летели в обе стороны. Я объяснила Кейду проблему Уилл/Билли, как я колебалась, в мыслях называя его то так, то по-другому, и как мне казалось, что эта разница что-то значит, хотя я и не знала, что именно. Сразу после Дня Благодарения из короткого, но очень встревожившего меня письма, я узнала, что Кейд занялся любовью с Луизой. Он сказал, что это было потрясающе, но не так, как он это ожидал: «Это длилось не так долго, как я думал, и не думаю, что Луиза была очень довольна этим, но она была просто великолепна и не заставила меня чувствовать себя виноватым. Теперь, однако, я точно знаю, из-за чего столько шума. После этого ты чувствуешь, что... вырос. Не знаю, как объяснить, но после того, как ты теряешь девственность, все по-другому».

Рождественские каникулы, дом Уилла. Его родители уехали на время праздников в Европу, а поскольку Уилл был там уже много раз, то решил остаться дома со мной. Я знала, почему, и когда на следующий день после Рождества он пригласил меня, чтобы открыть подарки, мое сердце затрепетало. Мы открыли подарки, выпили эггног[34] с ромом его отца и посмотрели «Эльфа».

А потом Уилл как бы невзначай спросил, не хочу ли я посмотреть его комнату.

* * *

Кейден

Дорогой Кейден,

Мы сделали это. Мы с Уиллом. В его комнате, вчера. Его родители уехали в Швейцарию до конца праздников, и весь дом принадлежит нам. Как ты и говорил, теперь я чувствую себя совсем по-другому. Теперь я понимаю, почему эта тема, так сказать, заставляет мир вращаться, знаешь? Мой прежний учитель литературы — он еще преподает историю — однажды сказал, что секс разрушает королевства и империи. Что ради женщины проливали реки крови. Я понимаю это. Это меняет всю жизнь. Но это было не так, как я думала.

Может, я выдаю слишком много информации, даже для нас двоих, но я не кончила. Раньше я кончала. Но во время настоящего секса — нет. И знаешь, что самое ужасное? Уилл спросил меня, кончила ли я, и я соврала. Я сказала, что да. Не знаю, почему. Наверное, я думала, что он расстроится, если узнает, что нет, и не хотела заставлять его чувствовать, что он делал что-то не так. Он и не делал. Было хорошо, по-настоящему хорошо, но я так и не кончила, а он — уже да. И из-за того, что я солгала об этом, чувствую себя хуже, чем когда-либо. Я думала, что у меня получится, но нет, и я вообще-то чувствую себя, как будто сделала что-то не так, знаешь? Как будто со мной что-то было не так.

Прости, Кейд. Я знаю, что это уже слишком, но мне НУЖНО было рассказать кому-то, и это не могла быть Иден. Если говорить совершенно честно, я не думаю, что когда-нибудь расскажу Уиллу. Я боюсь, как бы он не разозлился. А еще я надеюсь, что в следующий раз все будет по-другому. Надеюсь, лучше.

Всегда твоя,

Эвер.

* * *

Когда я прочитал это письмо, меня начало тошнить. Я рассказал ей о том, что было у нас с Луизой, и я тоже был довольно откровенен, так что мне не из-за чего было расстраиваться. И мы ведь договорились, что будем совершенно откровенны друг с другом, не смотря ни на что, но все-таки мне было неприятно слышать, что она занялась любовью с Уиллом. Сам я точно знал, что Луиза не кончила, пока мы были вместе. Она сказала, что ей было хорошо, и я поверил. Я попросил ее не симулировать и не врать, просто сказать мне или показать, как делать так, чтобы ей было еще лучше. Так она и делала. И чем больше времени мы проводили вместе, тем больше я узнавал, как делать так, чтобы Луиза откликалась на мои ласки.

Глубоко внутри, там, где я не осмеливаюсь признаваться даже самому себе, считал, что лучше подойду для Эвер, чем Уилл. Я бы знал, что она не кончила, и исправил бы это. В этом-то и был смысл, верно? Чтобы не только он, но оба получали удовольствие.

Вот в чем заключалась правда, которую я не решился рассказать Эвер. Некоторые секреты лучше хранить в тихих уголках своей души.

Позади остался десятый класс в старшей школе, промчалось лето, а потом начались одиннадцатый и двенадцатый класс. В моей жизни было три постоянных вещи: работа с лошадьми, Луиза и письма Эвер. Мигель знал, что мы с Луизой были вместе и, похоже, не имел ничего против, пока она ходила в школу, делала уроки и не ввязывалась в неприятности, особенно вроде внебрачной беременности. Против этого мы всегда принимали меры: Луиза принимала таблетки, я использовал презервативы. В одном из писем Эвер призналась, что они с Уиллом тоже были осторожны, после того, как я прямо спросил ее об этом.

Наши — мои с Эвер — письма оставались такими же личными, в них была та же странная интимная близость фальшивых любовников, но по мере окончания школы они становились все менее частыми. Раз в неделю стал разом в месяц, а потом, к тому времени, когда я прошел между рядами, чтобы получить диплом, они в лучшем случае приходили нерегулярно. Я по-прежнему все ей рассказывал, и она мне тоже, но у нас просто не было времени писать часто. Я был занят на ранчо и с Луизой, а Эвер была так же занята с Уиллом и подготовительной программой Академии Искусств в Кренбруке, зарабатывала деньги для колледжа и готовилась после окончания школы поступать.

Я не говорил ни ей, ни кому-либо еще, что решил остаться в Вайоминге и работать на ранчо. Эвер не один раз спрашивала меня о моих планах, но я избегал разговора.

Дед тоже спрашивал, но я говорил, что все еще думаю.

Через неделю после окончания школы я сидел в предрассветных сумерках и попивал кофе. Дед подошел, налил себе кофе и сел рядом со мной, долго отхлебывая обжигающе горячий кофе.

— Ну, внук, расскажи о своих планах. Больше никаких уверток, никакого дерьма. Ты окончил школу. Теперь что? В какой колледж ты поступаешь?

Я отпил кофе и встретил его твердый взгляд.

— Я не поступаю. Я остаюсь тут.

Дед протяжно вздохнул.

— Нет, Кейд.

Он наклонился вперед, обхватив кружку одной рукой.

— Послушай, сын. Я всем сердце хочу, чтобы ты оставался здесь, но... ты для этого слишком талантливый художник. Ты чертовски хороший работник, и я рад, что ты здесь. Но тебе нужно поступить в колледж. Нужно следовать своей мечте.

Я покачал головой.

— Дед... я передумал. Теперь это — моя мечта.

— Дерьмо, — дед хлопнул ладонью по столу. — Ты сдался. Ты здесь, потому что это легко. И это ты знаешь. Я соглашался с этим, когда тебе было шестнадцать. Знал, что тебе нужна семья и что-то знакомое, чтобы твердо стоять на ногах, после того, как ты потерял Джен и Эйдана, одного за другим. Но теперь ты в порядке. И я этого не потерплю. Слышишь меня? Я нахрен не потерплю этого. Твоя мама внутри тебя, и Эйдан тоже. Они оба были разумными, решительными, талантливыми людьми. Ты тоже. Но когда ты потерял родителей, из тебя что-то ушло. Ты ответственный и надежный. Но... в твоей жизни может быть больше, чем просто жизнь в этом Каспере хреновом Вайоминге, чем просто разведение лошадей. В тебе есть намного больше, парень, и я не собираюсь быть тем, кто будет просто стоять и позволять тебе утопать в депрессии.

— Я не утопаю в депрессии, дед. Мне здесь нравится. У меня нет планов относительно искусства. Плюс... Луиза здесь.

Дед почесал кончик носа.

— Кейд, сын. Скажи мне. Что ты любишь в Луизе?

Я напрягся, придумывая, что сказать.

— Она красива. Умная. Понимает меня.

Он ответил не сразу. А когда ответил, говорил медленно и взвешенно:

— Твоя бабушка дополняет меня. Каждое мгновение, которое я провожу с ней, делает меня лучше. Я люблю ее не только потому, что привязан к ней. Она продолжала — и до сих пор продолжает — потрясать меня. Когда я встретил ее после войны, она была очаровательной, дерзкой, независимой, сексуальной девчушкой, и у меня не было ни единого шанса, чтобы сопротивляться ей. Я встретил ее в кафе в Сан-Франциско до того, как вернуться назад. В тот же самый момент я понял, что должен завоевать ее. И я это сделал. Она сотворила мой мир, Кейден. И все еще творит. Последние сорок с чем-то лет моей жизни каждое мгновение я провел с ней. С того дня, когда мы встретились, я ни разу, ни разу не оставлял ее. И не собираюсь. Я люблю ее разум, сердцем, душой. Я люблю, что она заботится о моих парнях, моих работниках. Она приняла тебя как родного сына и полюбила тебя. Она терпит мое паршивое переменчивое настроение.

Дед внимательно посмотрел на меня.

— Вот что я люблю в своей жене. А что ты любишь в Луизе?

— Дед, у тебя было сорок лет, чтобы все это понять...

— Если бы ты задал мне этот вопрос в тот день, когда мы поженились, когда я попросил ее выйти за меня, или когда мы только встречались, после того, как я понял, что люблю ее, я бы сказал то же самое. Я понимаю, о чем ты говоришь: я прожил вместе с ней всю жизнь, чтобы выразить это такими словами. Но что я пытаюсь сказать… ты не любишь Луизу. И знаешь, что? Я думаю, ты это знаешь. Ты только ищешь свой путь. С Луизой все в порядке. Ты был хорош для нее, а она для тебя. Она вывела тебя из твоей раковины, и ты ее немного успокоил. Но считаю ли я, что ты не должен поступать в колледж, получить образование и заняться достойной карьерой, потому что она здесь? Нет, черт возьми. Ты уже говорил с ней о своих планах? О ее планах?

Дед вздохнул, потирая лицо.

— Я люблю тебя. Кейден. Ты мой единственный внук. Я желаю тебе самого лучшего, и свое слово я сказал. Тебе восемнадцать, и ты взрослый. Сам принимаешь решения. Но если ты останешься здесь, я предвижу, что под конец ты будешь разочарован и одинок. В тебе чего-то не хватает. Я, может, просто старый солдат и ковбой, но вижу это ясно. В тебе нет завершенности. И здесь ты не найдешь того, в чем нуждаешься.

После того, как он ушел, я еще долго сидел и обдумывал его слова. Там меня и нашла Луиза и села рядом со мной с задумчивым лицом.

— Ты уезжаешь, так и есть, — это был не вопрос, и ее взгляд казался решительным.

— Я еще не решил. Я хотел остаться, но дед говорит, что мне нужно уезжать.

— Ну, я думаю, тебе следует сделать то, чего хочешь ты. Не я и не твой abuelo.

— Вот в этом-то и проблема. Я не знаю, чего хочу.

Я посмотрел на нее, прямо в глаза, чтобы понять, о чем она думает.

— Луиза, ты любишь меня?

Она глубоко вздохнула, выдохнула, пробежалась пальцами по волосам — так она делала, когда нервничала.

— Я... я думаю... думаю, нет, Кейден. Хотела бы я сказать «да», но это было бы ложью. Ты мне не безразличен, отнюдь. Но люблю ли я тебя, в самой глубине сердца? Я не могу сказать «да» без сомнений, так что нет.

Она наклонила голову.

— А ты? Ты любишь меня?

— Я... Боже. Я думаю, ответ тот же самый. Нет. Я думал, что люблю, но, как ты и сказала, ты мне небезразлична. И мне, правда, нравилось проводить с тобой время. Но... любовь ли это на веки вечные? Нет.

Я хотел взять ее за руку, но она отдернула ее и положила себе на колени. Я вздохнул.

— Какие у тебя планы, Луиза?

—Я думаю, что поеду в Мехико. Буду учиться там в университете. Я подала заявку, и меня приняли. Еще я бы хотела найти mi madre.[35]

Она немного помолчала, а потом посмотрела на меня с выражением лица, которое я не мог понять.

— Ты знаешь, что я всегда знала о твоих письмах к твоей подруге. К этой Эвер Элиот. Ты не делал из этого секрета. Один раз, пока ты спал … я прочитала два письма. Одно — твое к ней, а второе — ее к тебе. Правда в том, что y tal vez usted no conoce esta,[36] но ты любишь ее, и она любит тебя.

Только потому, что я был рядом с ней и Мигелем, то понимал испанский достаточно, чтобы понять, о чем она говорит.

— Я не ревную сейчас и не ревновала тогда. И вот еще одна причина, чтобы понять, почему мы с тобой не любим друг друга.

— У нее своя жизнь.

— А у тебя — своя. Но это еще не значит, что ты не должен искать ее, Кейден. Никогда не узнаешь, что получится, если не попробуешь.

Луиза встала, обошла стол и, взяв меня за руку, заставила встать.

— Пойдем. Прокатимся со мной еще один раз. Как всегда это делаем. На следующей неделе, я думаю, что уезжаю в Мехико. Так что это будет наш последний раз.

И мы ускакали далеко, в холмы, где проводили вместе так много длинных дней и звездных ночей. Мы делали это медленно и нежно, и не плакали, хотя знали, что прощаемся навсегда.

Глава 20

Дыхание времени

— Привет. Ты, наверное, Кейд.

Эти слова сопровождались металлическим щелчком прозрачной желтой пластмассовой зажигалки «Bic», огоньком, который поджег содержимое цветной стеклянной трубки — оно стало потрескивать, а говорящий глубоко вдохнул. Довольно долго я наблюдал, как он удерживает дым в легких, а потом выпускает его наружу ровной тоненькой струйкой. Он закашлялся, и из носа и рта у него повалил едкий, тошнотворно сладкий дым, а потом он снова положил трубку на обшарпанный деревянный кофейный столик.

— Я — Алекс.

Алекс был высоким и худым, и мускулов у него было как раз достаточно, чтобы его не прозвали долговязым. Его длинные русые волосы были завязаны в хвост у шеи. Его щеки, подбородок и верхняя губа были покрыты пушком, как у тех, у кого не получается отрастить бороду.

Я пожал ему руку, пытаясь незаметно уклониться от дыма травки, что было бесполезно, поскольку и в гостиной, и в совмещенной с ней кухне дым стоял столбом.

— Ага, я Кейден. Приятно познакомиться.

— И с тобой, бро. Садись. Это все, что ты привез? — он кивнул на вещмешок, который я кинул на пол, когда закрыл за собой дверь.

Я пожал плечами.

— Да, в принципе, все. Есть кое-какие шмотки в машине, но это, в основном, все.

Я осторожно присел на край кровати, подальше от Алекса.

— Круто.

Он сделал еще одну долгую затяжку, потом вместе с зажигалкой передал ее мне. Я взял и уставился на них.

— Любишь попыхтеть?

— Попыхтеть? — я понимал, что чего-то не соображаю, не вижу какого-то подтекста или скрытого смысла в его вопросе.

Он вздернул подбородок.

— Бонг. Ты пыхтишь? Куришь?

— В смысле, курю?

Алекс рассмеялся.

— Да, бро. Наслаждаешься ли сладкими объятиями леди Марии Хуаны? Одним словом, любишь ли ты покайфовать?

— Это скорее фраза, чем слово. — Я не понимал того, что говорит он, и что говорю я.

Алекс снова рассмеялся, распустил волосы, пригладил их и снова завязал хвост.

— Черт, ты прав, чел. Ну да хрен с ним. Так ты пыхтишь? В смысле, если нет, уже вроде как поздно, ведь ты уже переехал и все дела.

Я снял комнату не глядя в многоэтажном доме в центре Детройта. В объявлении на доске в офисе регистратора Колледжа Изобразительных Искусств было написано просто: «Ищу соседа по комнате. Платите свою часть счетов и не крадите мои шмотки. Чтобы узнать больше, позвоните 313-555-2468». Я позвонил, поговорил с Алексом десять минут, и все. Конечно, по телефону он, наверное, не стал бы говорить, что курит травку, но все равно, лучше было бы знать.

Я держал в руках сине-красно-оранжево-фиолетовую стеклянную трубку, которую Алекс назвал бонгом, и думал. Раньше я не знал никого, кто бы курил травку. Это была неизвестная переменная. Это было незаконно, но и употребление алкоголя несовершеннолетними тоже было незаконно, а я уже успел поучаствовать в этом. Обычно это происходило под бдительным присмотром старших работников на ранчо, поздно вечером, когда мы сидели вокруг костра и передавали друг другу бутылку виски. Имел ли я что-нибудь против травки? Теперь, когда я привыкал к запаху, он не казался мне таким уж неприятным. Я уже начинал немного балдеть, в этом я был уверен, и это не было неприятно. Скорее, это расслабляло. Беспокойство и печаль отступили от меня. Пропала тоска по Луизе. Отдалилась тоска по деду, бабушке, Вайомингу.

Я смотрел на трубку, на зеленые листочки и сгоревшую траву.

— Наверное, я хочу попыхтеть. Никогда раньше не пробовал.

— Ну, тогда затянись. Посмотрим, что ты думаешь.

Я стал щелкать зажигалкой.

— А я не привыкну? Ну, как с кокаином?

Алекс засмеялся, покачал головой.

— Нет, чел. Технически, по правде говоря, если честно, ты можешь привыкнуть как бы на психологическом уровне. Ну, и на эмоциональном. Твое тело не будет в этом нуждаться, не так, как с коксом и метом. Это... трудно объяснить. Я курю уже давно, с тринадцати лет, и, наверное, уже привык к такому образу жизни. Я принимаю это как часть того, кто я есть. Я — Алекс Хинес, выдающийся художник, который рисует углем, профессиональный басист и наркоман. Превратишься ли ты в наркомана с одной затяжки? Нет, чел. Не превратишься. Гарантирую.

Я был в Детройте два дня. Первый день я провел в колледже, разбирался с расписанием, покупал карту. Остановился я в отеле, заплатив 14.99$ за то, чтобы посмотреть в номере «Человека из стали». Кроме офисного персонала я встретил троих человек. Девушка с фиолетовыми дредами, которая курила в парковочном гараже, она спросила меня, не найдется ли у меня сигаретки — той, что курила она, ей явно было мало. Потом я встретил бездомного, после того, как пообедал в «Лафайет Кони-Айленд».[37] Его звали Джимми, и он был ветераном войны во Вьетнаме, инвалидом и двадцать лет как безработным, а пахло от него в равной степени дешевым пивом и грязным телом. А вот теперь — Алекс, и он предлагал мне марихуану.

Я приложил трубку к губам, щелкнул зажигалкой, чтобы разжечь огонек, развернул желтую пластиковую зажигалку, пока пламя не коснулось травки, и вдохнул. Едкий жар обжег мне горло, ударил по легким, и я согнулся пополам и закашлялся, пока не прояснилось в голове. Алекс расхохотался так, что стал вытирать слезы с глаз.

— Классика, чел! Классика!

Алекс взял у меня трубку.

— Ты делаешь это как новичок, чувак. Не вдыхай прямо в легкие. Сначала нужно набрать дым в рот, а потом медленно вдыхать.

Он поднес трубку ко рту, зажег ее и втянул воздух, так, что округлились щеки, а потом опустил трубку и глубоко вдохнул.

— Видишь? Вот так. Теперь ты попробуй. Так лучше пойдет.

Последнюю фразу он произнес странным, наряженным голосом, от того, что все еще удерживал дым во рту.

Я взял у него трубку. Я не был уверен, что хочу снова это сделать, но все равно сделал. Я решил, что просто попробую. Новая жизнь, новый опыт. Да и что мне было терять? Я сделал это, как показал Алекс, и на этот раз у меня получилось набрать полные легкие и не закашляться. А когда я выдохнул дым, чуть-чуть кашлянув, почувствовал себя... далеко отсюда. Я не мог подобрать слово. Как будто поднялся в воздух, хотя и сидел на кровати. Я откинулся назад, чувствуя, как меня окутывает и поглощает порванная ткань. Веки налились тяжестью, но я не спал. Совсем нет. Просто... расслабился. Мне не было весело, я просто ощущал приятное чувство изоляции. Я смотрел, как Алекс делает затяжку, а потом затянулся сам, не вставая. На этот раз я совсем не кашлял. Теперь я чувствовал себя как настоящий профессионал.

Внезапно все исчезло. Все в мире, кроме меня, кофейного столика, Алекса, моего нового друга, блокнота, открытого на чистой странице и угольного карандаша. До этого я их не замечал. Я взял блокнот и карандаш и позволил правой руке делать то, что ей хотелось. Сначала рука нарисовала круг. Я с интересом наблюдал, как моя рука рисует, не совещаясь с мозгом. Круг стал овалом, занял большую часть страницы. Через центр прошла вертикальная линия, а в верхней части овала ее пересекла слегка изогнутая горизонтальная линия. Выходит, я рисовал лицо. Хмм. Я смутно ощущал, что Алекс смотрит на меня, но не возражал. Все было в порядке.

Хотя, нет, не все было в порядке; я это знал, но мне просто было все равно. Я рисовал, и это было здорово. Я не рисовал целую вечность. С тех пор... как мы с Луизой занялись любовью на прощание.

Глаза, изящный нос. Не нос Луизы, и не ее губы. Кого же я рисовал?

Только когда появилась прядь волос, которая закрывала глаз и левую скулу, я понял. Эвер. Я рисовал Эвер. Но... это не была Эвер из моих воспоминаний о лагере. Это была Эвер из сна, из того безумного сна, который мы с ней разделили. Отличия были неуловимы, но я ощущал их. Взгляд стал более твердым, в глазах появилась печаль. Изгиб ее губ намекал на то, что они были готовы улыбнуться, рассмеяться, а в глазах было что-то еще, что-то темное, горячее и страстное. Все было в этом рисунке, и я не мог смотреть на него. Мне нужно было отвернуться, но моя рука решила по-другому, так что я продолжил рисовать ее, и милые черты становились все более четкими и с каждым штрихом все более завораживающими.

Внезапно я остановился. Моя рука перестала двигаться, а со страницы блокнота на меня смотрела Эвер.

— Чувак, это... просто потрясающе. Чертовски фотореалистичная хренотень, чел. Кто она? И почему она такая, блин, печальная?

— Она... я ее встретил довольно давно, и она важна для меня. Она печальна потому, что... ну, это не моя история. Я даже не знаю, почему.

— Ну теперь понятнее, — бесстрастно сказал Алекс.

Я пожал плечами.

— Я не хотел рисовать ее. Моя рука просто зажила своей жизнью. Эта девушка, так сказать, очень близкий мне человек.

— Не могу сказать, что в моей жизни есть кто-то, кого можно назвать «близкими», — Алекс интонацией заключил эти слова в кавычки, — но, думаю, я могу это уважать. Хотя, ясно видно, что в ее глазах творится много какой хрени.

— А ты часто ругаешься.

— Так бывает, когда я под кайфом, то есть большую часть времени, так что, наверное, да. А ты против?

— Да нет.

Я осторожно вырвал страницу и положил ее на ногу, рисунком вниз. Я не мог вынести взгляда Эвер, нарисованной углем, пока ощущал, как кружится голова и земля уходит из-под ног.

— Ближе всего к тому, кого можно назвать «близким», наверное, Эми. Она моя подружка для перепиха.

— Не такой уж и близкий человек, раз ты мне об этом рассказываешь, — сказал я, опустив голову на подушку, глядя в потолок и ощущая вращение земли вокруг солнца, наклон улиц и блеск звезд.

-— Ну, ты же мой сосед по комнате. Ты курил мою травку. Теперь мы братья. И между нами с ней нет ничего серьезного. Мы просто встречаемся пару раз в неделю и трахаемся.

— Просто трахаетесь? Не разговариваете, никуда не ходите?

— Обычно мы выкуриваем трубку, перекусываем и идем домой. Сюда или к ней, на другой конец города. Она ходит в Уэйн.[38] Эми занимается литературой. Безумно классная, но еще просто безумная. В смысле, совсем чокнутая. Когда она говорит, использует эти метафоры, которые не имеют никакого смысла, и все болтает о том, как когда-нибудь она напишет эту книгу. У нее все спланировано, она изучает материал, делает заметки, но так и не пишет ее. Но она просто помешана на этом. Я даю ей покурить, просто чтобы она нахрен заткнулась.

Алекс поднялся, пошатываясь, прошел на кухню и вернулся с двумя банками пива «Бад Лайт», одну из которых бросил мне.

— Это, блин, по-настоящему бесит. То есть, напиши уж эту чертову книгу или заткнись. Господи. Такие-то персонажи, такие-то повороты сюжета и побочные сюжетные линии, и всякие завихрении и мотивы, но я никогда не видел, чтобы она писала или слышал, как она говорит, что продвинулась. Ничего. Пустой треп. Но книги она знает, это точно. Читает столько книг, что я о них и не слышал. Хотя, трахается она как богиня, а это все, что меня интересует. Она это знает, и я тоже. Мы об этом говорили.

По какой-то причине я никак не мог это понять. То есть, я, конечно, никогда не был влюблен в Луизу, но она была мне не безразлична. Она что-то для меня значила. Мы провели вместе два года нашей жизни. Но между нами никогда не был только секс. Скорее, дружба. Мы не трахались, даже если это и нельзя было назвать «занимались любовью». Я решил, что для этого слов не найти.

— Если ты не занимаешься любовью, потому что не влюблен, но и не трахаешься, потому что это нечто большее, как думаешь, как это называется? — спросил я у Алекса.

Он и глазом не моргнул от этого несоответствия.

— Вот дерьмо. Не знаю. Хороший, блин, вопрос. Трахаться — это... страсть. Это жар. Это грязь. Речь идет о действиях, об ощущениях. Вот и все. Заниматься любовью... тут дело касается сердца. О том, чтобы делиться какой-нибудь хренью. Знаешь? Со мной это было. До Эми. Эта сучка, блин, сердце мне разбила. Лиза. Лиза Эйлин Миллер. Втюрился в нее по самые уши. Пять лет. До десятого класса, а потом, год назад, она пошла и переспала с моим лучшим другом. Родила от него, вышла замуж. Ушла от меня, даже не обернувшись. Да и хрен с ней, с ним, со всеми.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Блин. Прости, просто не сдержался, да? У меня хроническое недержание языка. Травка вроде как убивает во мне фильтр, знаешь? Ну, так вот, я не знаю, как это назвать. Эмоционально значимый секс? Траханье со смыслом? Не знаю.

— Как у тебя это получается? Трахаться без привязанности?

Алекс взял трубку со столика, где она лежала, позабытая всеми, затянулся и передал мне.

— Все дело в том, думаю, чтобы найти подходящую цыпочку. Можно сказать, мне повезло. Я встретил Эми в баре. Мы рассказали друг другу о наших бывших, о том, как нам обоим хочется заниматся любовью без обязательств, вот и все. Мы договорились, что ограничимся этим, а если бы для одного из нас это переросло в нечто большее, мы бы сказали об этом. Наверное, ты просто об этом не задумываешься. Не делаешь это чем-то личным.

— Не знаю, смог бы я так.

— А у тебя была девушка, которую ты любил?

Алекс взял блокнот, карандаш и провел ломаную линию. Потом еще одну, а потом дугу, а потом серию изогнутых линий, и внезапно эстетическое содержание обрело форму.

Я пожал плечами.

— Я потому и спросил. Она не была... мы оба договорились, что это не любовь. Но и нельзя сказать, что ничего не было. Что-то среднее. Мы оба заполняли пустоту в нашей жизни. Были вместе почти два года.

— Та девушка на картине?

Я выпустил струйку дыма, качая головой.

— Нет. Она... кое-кто еще.

Внезапно я почувствовал, как будто мой мозг просто взорвался изнутри, а его стенки разлетались во все стороны, как будто тело становилось нереальным, теряло значение, теряло всякий смысл. Как будто моя душа была точкой света во вселенной, и я мог плыть, куда захочу, и просто смотреть, ни с чем не соприкасаясь. Я чувствовал себя одновременно тяжелым, как планета, и легким, как пылинка. Я чувствовал без ощущений.

Я понимал, чем хорош кайф.

Алекс встал.

— Мне нужно закончить задание, чел. Твоя комната там. Ешь, что угодно, если только найдешь.

Он пошел в комнату, видимо, в свою спальню, закрыв за собой дверь и оставив трубку на кофейном столике.

Я не мог понять, как он в состоянии стоять, говорить, думать о задании. Я был никем, ничем, просто пылинкой. Как пыль на ветру. Меня бесила эта песня.

Мои веки были слишком тяжелыми, я не мог держать глаза открытыми и просто закрыл их, стал смотреть на внутреннюю поверхность век, где передо мной проносились причудливые световые вихри.

Меня разбудила темнота. Во сне я видел Эвер. Ее лицо, нарисованное углем, которое говорило со мной. Я забыл ее слова, когда проснулся, но ее лицо с выражением пылкой страсти и печали продолжало преследовать меня.

Я пытался заснуть снова, даже пошел в спальню. Но обнаружил, что у меня не было кровати, а в комнате было совершенно пусто. В шкафу у ванной я нашел одеяло, лег на диван и стал смотреть в потолок. Мне хотелось найти причину своего сна об Эвер, хотелось написать ей, но я понимал, что просто не знаю, что сказать.

Глава 21

Эвер

Я смотрела, как Уилл спит. Его длинные волосы почти доставали до плеч. За последние полтора года он отрастил их, а еще отращивал бородку, которую тщательно подстригал. Она мне не нравилась, но я и не возражала. Он все еще был чертовски привлекателен, только по-другому. Мы были в моей комнате, в моей однокомнатной квартире в Бирмингеме. Он учился в Мичиганском университете, получал специальность, связанную с музыкой, и одновременно обучался бизнесу. По выходным приезжал ко мне, и вечера пятницы, субботние и воскресные дни мы заполняли ужинами в дорогих ресторанах, концертами, долгими прогулками по центру Бирмингема и сексом. В те дни это была... идиллия.

Потом, когда он уехал в Анн-Арбор, я задумалась. Обо всем. Об Уилле. О наших отношениях. О себе. О стопке рисунков, которые я прятала в гардеробной от Уилла и от самой себя.

Несколько месяцев назад он нашел письма Кейда ко мне. Уилл просто вышел из себя, сказал, что это не честно. Вопил, орал, так напугал меня, что я вся побледнела. Не слушал ни слова, что я говорила, даже не дал мне шанс высказаться. Он сказал, что у него не было секретов. На следующие выходные он не приехал, не отвечал на звонки и смс, но появился в следующий четверг с букетом серебряных роз и бутылкой шампанского, которая, как я поняла, была безумно дорогая. Уилл извинялся целый час, потом напоил меня и приготовил идеальный кордон-блю[39] из курицы, потом занялся со мной любовью на диване. Он делал это медленно, как будто извиняясь, и все шептал, что все в порядке, что он прощает меня, что у нас все было хорошо.

Я так и не извинилась. Так и не простила его. Когда он двигался, склонившись надо мной, я держала его за плечи, смотрела, как его волосы падают ему на лицо и думала, осмелюсь ли я назвать это занятием любовью, любила ли я его, любил ли он меня? Я кончила медленно, и оргазм был слабым, неполноценным, вялым. Пьяным.

Теперь я смотрела, как Уилл спит, и думала, что бы он сделал, если бы я показала ему стопку писем, теперь потолстевшую на три письма (только три за последние шесть месяцев; каким печальным, странным, далеким был мой дорогой Кейд, и я хотела, но все не решалась спросить его, почему он казался таким отстраненным). Я думала о том, что бы сделал Уилл, если бы я достала эти письма, все еще обнаженная, а еще достала бы из гардеробной двадцать шесть рисунков, где они были спрятаны под грудой старых пальто и потрепанным одеялом с эмблемой Гарвардского университета, которое принадлежало моему прадедушке.

Двадцать шесть рисунков, размеры которых различались от четырех на шесть дюймов[40] до шести на шесть футов.[41] На всех было одно и то же. Разные ракурсы, цвета, позы, освещение, разная степень реализма. Кейден. Только лицо Кейдена. Серьезное, задумчивое, печальное, то он смеялся, то глядел прямо на меня. На одной картине он смотрел на меня чувственно и обольстительно, как будто лежал рядом со мной в постели, и его глаза светились от приятных чувств.

Я не могла перестать рисовать лица Кейдена. Когда у меня не получался какой-нибудь рисунок, или когда я нервничала из-за курсовой, или из-за того, что сроки поджимали, или из-за невероятной ревности и собственнического поведения Уилла, я обнаруживала, что рисую Кейдена. Это всегда начиналось с глаз. С выражения его глаз, с бровей, со рта, а потом и остальное вставало на свои места. Это помогало мне успокоиться.

Уилл повернулся ко мне лицом. Его ресницы были длинными и темными, красивая рука обнимала мое бедро, его рот был слегка приоткрыт. Он был красив, о да, это уж точно. Иногда у меня все еще перехватывало дыхание, когда я просто смотрела на него, как будто видела сон наяву. Секс с ним был похож на сказку. Свидания с ним были фантастическими, и каждый раз напоминали идеальные примеры Голливудских свиданий.

И все же... я была неудовлетворенна. Несчастлива. Сбита с толку, растеряна.

Иногда он звонил мне, не предупредив, чтобы посмотреть, что я делаю. Уилл требовал, чтобы я сообщила ему свое расписание, ежечасное, ежедневное. Однажды он даже попросил меня записать для него, что я делала и когда. Если я отклонялась от тех планов, которые сообщала ему, он вел себя так, как будто я предала его.

Иногда я замечала, что Уилл украдкой шлет сообщения, после чего засовывает телефон в карман и ведет себя, как ни в чем не бывало. «Планы на понедельник», — утверждал он, а глаза у него бегали.

Он лгал мне. О да, я знала это. Однажды я нарисовала свою уверенность в его лжи. Это была мрачная картина: дощатый пол уводил взгляд вдаль, к приоткрытой двери. В дверях стояло искаженное подобие Уилла, освещенное лампой с улицы, которую было не видно, и он смотрел на зрителя. На картине его глаза в темноте выглядели зловеще. Если присмотреться, можно было заметить, что в правой руке он держит мобильный телефон.

Зачем ему было обманывать меня? Изменять мне? Что я сделала не так? Я посвящала ему все свое время. Он не делал меня счастливой, я не любила его. Но я заботилась о нем, мне с ним нравилось проводить время. Уилл был моим другом и моим единственным спутником. Кроме, конечно, Иден, у которой была своя квартира в нескольких кварталах от моей, и она тоже ходила в Кренбрук. По крайней мере, пока что. Она говорила о Джульярдской школе,[42] о Бостонской консерватории — старейшей независимой консерваторией в США, и о других эксклюзивных музыкальных академиях и консерваториях. Каждый день мы вместе обедали, а вечерами часто смотрели кино, у меня или у нее, ели очень много мороженого и вовсю хихикали.

Но Уилл? Я его совсем не понимала. Я лежала рядом с ним, смотрела, как он спит, и чувствовала, как в груди разрастается и буквально выходит из меня какая-то необъяснимая боль.

Я высвободилась из объятий Уилла, завернулась в сиреневый флисовый халат и пошла на кухню. Включила чайник и стала смотреть в окно, на оранжевый свет фонарей, на черный мерседес, который въехал в островок света и, выехав из него, растворился в темноте. Когда чайник выключился, я заварила два пакетика чая с перечной мятой и на цыпочках прошла в спальню. Уилл растянулся на кровати и тихо похрапывал. Я остановилась, стала смотреть на него. Увидела на полу его штаны — выцветшие и художественно порванные джинсы «True Religion». Порылась в карманах: мобильного там не было. Он перекатился на мою сторону кровати. Я поискала под подушкой. Да, он был там. Черный айфон 5 в черном защитном чехле. Я держала телефон в кулаке, смотрела на Уилла, ждала, что он проснется. Ничего.

Я вышла из спальни, с едва слышным щелчком закрыв за собой дверь. На телефоне я нажала кнопку «домой». Появилась фотография Уилла с Уинтоном Марсалисом — американским трубачом и композитором, снятая в Нью-Йорке, когда Уиллу было семнадцать. Уилл выступал в Линкольн-Центре[43] и встретил Уинтона, который был одним из его кумиров. Я провела пальцем слева направо. Я знала его пин-код; часто видела, как он набирает его: 1-3-9-5, его день рождения.

В верхнем ряду приложений я нашла символ сообщений, второй справа, рядом со значком «инстаграм». От списка контактов у меня закружилась голова: Эйми, Джей, Долли, Джейк, Бен, Джули, Маккензи... и на самом верху «Любимая». Я предположила, что этот номер будет моим. Только когда я открыла историю, увидела, что разговор был не со мной.

«— Господи, Билли, не могу дождаться, когда же ты приедешь домой и оттрахаешь меня. Хочу почувствовать твой член внутри. Если приедешь прямо сейчас, я тебе так отсосу, что у тебя глаза вылезут на лоб.

— Боже, Келли, у меня будут неприятности, если она заметит, что у меня встал, она поймет, что что-то не так.

— Ну и что. Пускай узнает.

— Нет еще.

— Почему?

— Я пока еще не готов бросить ее.

— Ты обещал, Билли. Ко дню Благодарения. Ты обещал, что поедешь со мной в Арлингтон и встретишься с моим папой.

— Все не так просто. Ты не поймешь. Она... хрупкая.

— Что это, блин, значит? И мне-то какая разница?»

Она звала его Билли. Она хотела, чтобы он встретился с ее папой? Она знала обо мне и хотела, чтобы Билли меня бросил. Он думал, я была хрупкой. Хрупкой?

Она делала ему минет. Он попросил меня как-то раз. Я отказалась. Он был расстроен, раздражен. Я хотела... другого. Он... не то, чтобы умолял, ну почти. Я сказала, что не хочу, не сейчас, может, в другой раз. Он встал и вышел из комнаты и больше не просил. И я не предлагала.

Может, это частично объясняло, почему он ушел к ней, потому что она делала это для него, а я — нет.

Кое-что еще привлекло мое внимание в этих сообщениях. В них говорилось... «если приедешь домой сейчас».

Дом.

Для него и для нее дом был там, где была она.

Когда он приезжал сюда, то привозил с собой рюкзак с плотно упакованной одеждой. Джинсы, трусы, футболки, носки, одеколон, зубная щетка и паста, дезодорант, все лежало в кожаном несессере коллекции Армани. Он никогда ничего тут не оставлял. Никогда не принимал душ, если только со мной, чтобы заняться любовью. Приезжал в пятницу, оставался на субботу, уезжал в воскресенье вечером.

Я не была для него домом. Она была.

Голова у меня кружилась, раскалывалась на кусочки. Сердце... онемело. Я точно не знала, как должно реагировать сердце, как должна реагировать душа, когда реальность настигла меня. Мне было все равно. Я неторопливо допила чай, а потом налила еще кружку. Пока она остывала, я положила телефон Билли обратно под подушку. Но только после того, как я сделала два небольших изменения. «Любимая» теперь стала «минетчица», а «Эвер» превратилась в «Ушла».

Было 4:30 утра, и я допила чай, переоделась в удобную одежду, завязала волосы в узел и уехала. Приехала в Кренбрук и сразу пошла в частную студию. Заперла дверь, задернула занавески, включила вентиляцию и переоделась в рубашку для рисования, только в рубашку. Без лифчика, без нижнего белья, я была только в рубашке, застегнутой до верха, с босыми ногами. Рукава спадали мне на руки.

И я стала рисовать. Появилось лицо Кейдена, который расстроился из-за меня. Злился из-за меня. Нуждался во мне.

Еще я нарисовала Уилла — он был уродливым демоном, сотканным из мрачных теней и пламени. И голубые глаза Уилла. Нет. Больше не Уилл. Билли. Билли гребаный Харпер.

Я рисовала, не глядя. Возвращалась к абстракциям, возвращалась к тому, что высвобождало демонов из моей души. Ярко-красные, злобно-желтые, бардово-оранжевые цвета растекались по самому большому полотну, какое я смогла найти и растянуть, десять на десять футов,[44] и которое предназначалось для того, чтобы написать автопортрет. На холсте была чистая ярость, гнев, неразбериха и какое-то странное чувство... свободы.

В замке повернулся ключ. Я не обернулась: ключ был только у Иден.

— Как чувствовала, что я тебе понадоблюсь, — сказала она, обняв меня сзади. — Это же Уилл, да?

Я так резко мазнула по холсту ярко-голубым, что краска разбрызгалась по рубашке и щеке.

— Билли. Он Билли.

— И что он сделал?

Иден, похоже, не удивилась. Она встречалась с ним пару раз, и он ей не понравился. Она сказала, что он напоминает ей об Адаме Левине: типичный обаятельный козел.

— Я знала, что он долго изменяет мне. Все признаки, знаешь?

— Ревнует? Ведет себя как собственник? Прячет телефон?

В выпускном классе Иден встречалась с парнем, ведущим виолончелистом, Робом. Через полтора года после того, как они стали встречаться, она узнала, что он изменяет ей с одной из виолончелисток, стервозной, прыщавой и безумно эксцентричной девкой, которую звали Нина.

— Да. Так что я и не удивлена. Просто... злюсь.

— И кто это?

Иден вела себя как обычно: ходила по студии и разглядывала мои картины, которые я оставила просушиваться.

— Какая-то Келли. Все, что я знаю. И я думаю, он живет с ней.

Иден удивленно посмотрела на меня.

— Он что?

— Я порылась в его телефоне. Нашла его переписку с «любимой», — я вложила в это слово столько сарказма, сколько смогла, — и она сказала, что если он, цитирую, приедет домой, она отсосет у него, пока у него глаза на лоб не полезут. Ключевая фраза здесь — «вернешься домой».

— Черт. Ну и козел.

Я фыркнула.

— Козел — это еще слабо сказано.

— Командир козлов? — предложила Иден.

— Наверное, подойдет. Командир всех козлов.

Я кинула кисть в раковину и промыла ее, смыла краску с рук и лица.

— И что будешь делать?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Засунуть трубу ему в задницу? — я прислонилась лбом к стене, внезапно почувствовав, что выбилась из сил. — Что мне делать?

Иден повернула меня к себе и заключила в объятия.

— Поживи немного у меня. Мы посмотрим «Ноттинг Хилл» и съедим галлон фисташкового мороженого.

— Хью Грант обычно веселит меня, — я отошла от нее и собрала одежду. — Люблю тебя, Иден.

— И я тебя, Эв.

Она смотрела, как я одеваюсь.

— А я-то думала, ты будешь плакать, когда это случится.

— Ты знала, что это случится?

— Не знала. Просто подозревала. А ты бы послушала, если бы я тебе рассказала?

Я выдавила из себя смешок.

— И правда. Не буду плакать. Мне не грустно. Даже не знаю, что чувствую. Больше всего — злость. И я не понимаю, почему.

— Потому что все парни — козлы.

— И правда.

Я сказала Иден, что встречусь с ней в ее квартире, мне надо кое-что забрать. А именно — мое достоинство. И пару чистых трусов.

Билли еще спал, когда я вернулась. Было семь утра, воскресенье. Обычно по воскресеньям он спал до восьми. Я не заботилась о том, чтобы не шуметь, когда собирала вещи: одежду, зарядку для телефона, туалетные принадлежности, — и тогда он проснулся. Потер глаза кулаком. Голый и чертовски сексуальный, когда его нечесаные волосы спадали на лоб, закрывая светло-голубые глаза, с утренней эрекцией, которая была видна под простыней. Командир всех козлов.

— Что такое, детка? Идешь куда-то?

Он потянулся, при этом с него упала простыня, обнажив мужское достоинство. Я не могла отвернуться, потому что это и правда было сексуально.

Чтобы снова взять контроль над разговором, я кинула ему джинсы, прикрыв его.

— К Иден.

— А что такое? — он напрягся, услышав лед в моем голосе.

— Как давно мы вместе?

Ему даже не пришлось думать.

— В июле будет два года.

— И как давно ты трахаешься с Келли у меня за спиной?

Он опустил голову, потерев переносицу.

— Дерьмо.

— Я прочитала твою переписку с любимой, — я вложила в это слово столько яда, что он буквально сочился, — надеюсь, в Арлингтоне вы хорошо повеселитесь.

— Эв, послушай... — он встал и засунул ноги в джинсы, при этом поморщился: Уилл не любил ходить без нижнего белья. Нашел на полу свою рубашку и надел ее тоже.

— Не надо. Просто скажи, почему.

Я поставила сумки на пол у дверей и пошла к гардеробной, стала вытаскивать оттуда портреты Кейда, один за другим, сваливая их на пол.

— А это еще что? Это что, это... Это он, да? Этот козел, которому ты пишешь свои гребаные письма?

— Ты со мной не о Кейде говоришь. Просто скажи, почему. Я бы поняла, если бы ты сказал, что встретил другую. Все было бы легче.

— Сложно объяснить, Эв.

— Попробуй.

— Честно? Я не знаю. Ты мне нравишься. Ты забавная. Странная. Классная. В постели ты великолепна. Но... ты холодная. Отстраненяа. Как будто у тебя под кожей есть барьер, мимо которого я не могу пройти. Ты меня не впускаешь. Ты не рассказываешь все о себе. Ты просто тусуешься со мной, трахаешь меня, и все. В тебе нет чувств. Ты как... лед.

Я не могла дышать, не могла говорить. Не могла найти слов. Но все равно попробовала:

— Ты... в сообщении говорил, что я хрупкая.

— Так и есть. Лед легко ломается. Даже самый толстый лед сломается, если приложить достаточное усилие. Я думал, что если изменю тебе, ты...

— Сломаюсь?

Уилл пожал плечами.

— Ну да.

— Так что, ты просто трахаешь какую-то шлюшку и даже не удосуживаешься порвать со мной? Выходные проводишь со мной, а неделю с ней. Две киски по цене одной.

Я сжала кулаки, отказываясь сломаться. Но была близка к этому. Уилл слишком хорошо меня знал. Слишком сильное давление. Если бы он просто бросил меня, это бы не сломало. Я бы снова замерзла и была бы в порядке. Но это было слишком.

— Это не то, что...

— Нет? Тогда что? Ты оставался со мной только ради секса? Если я так холодна, так отстранена, это же единственная причина, верно?

Он провел рукой по волосам.

— Нет, Эв. Я же сказал, что это сложно объяснить. Не хочу причинять тебе боль, — он смотрел в пол. Лгал.

— Господи, ну ты и козел. Просто убирайся. И не приходи.

Я схватила сумку и развернулась.

Он пошел за мной и завопил:

— Перестань вести себя как невинная овечка. Ты и этот парень, Кейден. Письма. И ты рисовала его портрет? Ты что, серьезно?

— Ой, как будто это одно и то же? — я толкнула его, сильно ударив по груди, так что он упал, ударившись о спинку кровати.

— Я встретила его только один раз, почти пять лет назад. Мы, блин, только переписываемся. И ничего больше. Так что не пытайся представить дело так, как будто я тебе изменяла с гребаным листом бумаги.

Билли встал, обошел кровать и с яростью на лице набросился на меня. Когда он поднял кулак, который несся на меня как метеор, я почувствовала, как меня охватывает паника. Я отпрянула, прижавшись к стене. В последнюю секунду он остановился, кулак был еще поднят, рот раскрыт в гримасе гнева, по лицу, оттуда, где он ударился скулой об угол кофейного столика, стекала струйка крови.

Пошатываясь, он отошел назад, отвернувшись от меня с шокированным и напуганным лицом. Облокотился об окно, положив кулаки на подоконник, прижав лоб к стеклу.

— Знаешь, что, Эвер? По правде говоря, сначала я был с тобой, потому что надеялся, что ты откроешься. Я думал, что, может, из нас с тобой что-нибудь получится. Как будто мы могли влюбиться, если бы ты чуть приоткрылась. А потом я встретил Келли, и... у нее было все, чего не было у тебя. У нее были эти... чувства, которых ты просто не показывала. Я парень. Знаю, что предполагается, будто меня не волнуют чувства, но так и есть. Она была открыта. Разговаривала со мной. У нее были друзья. Своя жизнь. У нее нет тайных друзей по переписке, тайных рисунков.

Он бросил на меня взгляд, слегка повернувшись.

— Хочешь правду? Да, к тому времени это была... привычка. Я боялся порвать с тобой. У тебя была только твоя сестра, и я... волновался. И плюс — да, еще и секс.

— Но в основном секс.

— Ну и что? — закричал он. — Разве это что-то значит?

Я встала, взяла сумку и засунула ноги в угги.

— Нет. Наверное, нет. Я ухожу. Просто убирайся из моей квартиры, из моей жизни.

Он схватил свою сумку и обувь.

— Ну, это будет легко. Начнем с того, что меня и не было в твоей жизни.

Он сел, натянул носки и обувь, и говорил, завязывая шнурки Найков:

— Хочешь знать? Ты ведешь себя так, как будто я тут самый плохой, потому что изменяю тебе. И может, я заслужил это. Конечно. Я беру вину на себя. Но спроси себя, почему все это время ты оставалась со мной. Если ты так и не собиралась впускать меня, так и не собиралась делиться со мной самой собой, своим сердцем, тогда почему ты оставалась со мной? Почему ты позволяла мне быть с тобой? Ты бы могла в любое время со всем покончить. Но так и не сделала. Спроси себя, почему, и спроси, отличается ли это от того, что делал я. Может, ты и не проводила время с этим парнем из писем и портретов, но все-таки ты прятала от меня эту часть себя и отдавала ее другому. И это, если спросить меня, и есть настоящая измена.

И потом он ушел, а я осталась одна, его последние слова звенели у меня в голове.

Его измена не могло заставить меня плакать. Но эти слова, эта правда... это заставило.

Когда я садилась в машину, то подключила айфон через USB кабель и включила «Pandora». И какую песню я услышала первой? «Delicate» («Хрупкая») Дэмиена Райса. Чудесно.

Глава 22

И снова размолвка, старые друзья

Кейден

Алекс передал мне косячок, и я держал его, опустив руку, пока он заворачивал на Бобьен-стрит. Я затянулся, пока мы проезжали мимо пустых зданий, сожженных складов и витрин, изрисованных граффити, мимо людей, столпившихся на углу. Я ждал, что Алекс начнет говорить. В последнее время он был сам не свой, у него развился маниакально-депрессивный синдром: то он беспорядочно носился туда-сюда, то пребывал в мрачной депрессии.

В мой первый год в Колледже Изобразительных Искусств Алекс был моим единственным другом. У меня были одногруппники и учителя. Партнеры по лаборатории и по групповой работе, критики. Но друзей, кроме Алекса, не было. Он не задавал вопросов, просто принимал меня таким, какой я есть. Показывал свои любимые закусочные и рестораны. Покупал пиво, потому что ему было двадцать два, давал покурить свою травку и не задавал вопросов, когда мне этого не хотелось. Я курил, потому что он курил. Мне нравилось быть под кайфом, но только когда одиночество давило слишком сильно. Алекс не занимал много места в моей жизни. Он был моим приятелем, кем-то, с кем можно потусоваться. Рисовали мы молча, я сидел за кухонной стойкой, а он на диване, и в его айподе играл классический панк. Панк мне по-настоящему не нравился, но его любил Алекс, и я привык. Вроде как.

Так что теперь, когда депрессивная фаза Алекса продолжалась уже больше недели, я заволновался. И я не знал, что делать — только подождать, пока он не будет готов говорить.

Ему пришлось припарковаться на какой-то улочке, чтобы свернуть косячок, прежде чем он был готов говорить. Этот я не курил. Он курил его один, зажав во рту, пока колесил по Детройту, ездил по темным улицам, туда, куда нам не нужно было соваться. Потом он нашел одну особенно темную улицу, где окна домов были заколочены, и стал ехать по ней со скоростью не больше пятнадцати миль в час, с выключенными фарами, высунув голову из окна, считая дома. Я понял, что он нашел нужный ему дом, когда Алекс припарковался перед ним.

— Жди здесь, — он вышел из машины и закрыл за собой дверь.

Я почувствовал, как все внутри сжалось. Здесь было не место белому тинейджеру из Вайоминга.

— Нет, Алекс, я... не останусь тут. Тут... небезопасно.

— Не будь бабой. Если кто-то начнет доставать тебя, скажи, что ты ждешь меня. Тут меня знают. Не выходи, просто жди тут. Сейчас буду.

— И что ты будешь делать?

Он с отвращением взглянул на меня в открытое окно.

— А что, мать твою, ты думаешь, я буду делать? Пить чай с королевой? Покупать наркоту, ты, деревенщина.

Он хлопнул ладонью по двери.

— Расслабься, бро. Все будет в порядке.

И вот я сидел в старом побитом шевроле «Монте Карло», в каком-то переулке в Детройте, в половине второго ночи, вокруг меня клубился дым косячка, который тлел в пепельнице. Фонари или не работали, или слабо мигали, создавая в ночи эффект замедленной съемки. Мимо меня проехал красный классический двухдверный «бьюик», длинный, как боевой корабль, и его аж трясло от басов. Окна были закрыты, из-за тонированных стекол на меня с любопытством глядели два человека. Когда они проезжали рядом, всего в двух футах, не больше, то притормозили. Сердце у меня выпрыгивало из груди, пульс участился, в животе все переворачивалось. Мои глаза встретились с глазами водителя. Я не кивал ему и не отворачивался. Казалось, прошла целая вечность, пока он не повел подбородком в мою сторону, мотор взревел, и машина скрылась за углом.

Где-то вдалеке я слышал выстрел. Сирены. Смех, который доносился из того дома, где Алекс покупал наркотики. Я понял, что это тяжелые наркотики. Это был не тот дом, куда идешь, чтобы купить пакетик травки.

Проехала еще одна машина, и на этот раз водитель не затормозил и не посмотрел на меня. Прошло пятнадцать минут, но казалось, что целый час. Наконец, появился Алекс, он шел медленно, как будто украдкой, с расслабленной усмешкой на лице. Он упал на сиденье водителя, поискал ключи и откинул голову назад.

— Веди ты, — сказал он, — я под кайфом.

— Ладно. Не знаю, правда, куда ехать, — я вышел из машины и обошел ее, пока Алекс перелезал на мое место.

— Нет проблем. Я знаю, где мы. Просто я слишком взвинчен, чтобы водить.

— Что за наркота? — из меня выскользнул вопрос. Я ничего не мог поделать, и был рад, что задал его.

— Какая разница? Я же тебе не предлагаю. Ты слишком хорош для этого дерьма.

— Есть разница. Ты на чем сидишь?

Он фыркнул.

— Чувак, ты с какой планеты? Как думаешь, что за наркоту я стану покупать в таком доме, в таком районе? Ты что, «Копов» не смотришь?

— Крэк?

— Да... сэр, — он выдохнул. — Злишься, бро?

Он наклонил ко мне голову и улыбнулся.

— Не злюсь. Просто волнуюсь.

— Не надо. Я же немножко, чтобы успокоиться.

— А в чем дело?

Я очень мало знал об Алексе. Только то, что внутри него был большой темный омут, и то, что он принимал наркотики, чтобы избавиться от боли, о которой я никогда не узнаю, от тихих голосов, которых я никогда не услышу. Даже при том, что он любил потрепаться и обсудить со мной личные подробности — обычно речь шла об их приключениях с Эми — были вещи, которые он никогда не обсуждал.

— Жизнь, чел. Просто жизнь.

Он уставился в окно, стал смотреть на темные, полуразрушенные дома. Иногда указывал мне, в какую сторону повернуть.

— Я вырос в этом городе, чел. Никогда не уезжал и не собираюсь. И мать выросла, и отец.

— Да? — я чувствовал, что назревает признание.

— Да. Я знаю его. В смысле, Детройт. Его мрачные секреты. То, о чем ты даже и представить не можешь. Тебе тут не место. А мне — место.

Он покосился на меня.

— Просто заканчивай образование, чел, и вали отсюда. Не погружайся в мой мир. Не кури мою травку. Не пей мое пиво. Не слушай мои секреты. Они тебя заживо сожрут. Просто затянут.

— Доверься мне чуть больше, бро, — я узнал улицу и, свернув на нее, медленно поехал. — Что тебя гложет?

Алекс не отвечал почти в полмили.

— Я влюбляюсь в Эми, чувак. Помнишь о соглашении, которое я заключил с ней? Я не могу рассказать ей. Не знаю, как. Я думал, мы только трахаемся, но тут нечто большее. Я не могу ей сказать, потому что она не хочет этого. Она так хороша, Кейд. Правда. Ты ее не встречал, но это правда. А та ее идея о книге? Это дерьмо сводит меня с ума, но я люблю это. Мне нравится дразнить ее этим. Я хочу, чтобы она написала ее. Хочу, чтобы она стала потрясающим писателем. И она станет. Но если я признаюсь, что случайно, мать твою, влюбился в нее, она все прекратит. Она не захочет встречаться с наркоманом, который сидит на крэке.

Он говорил, как будто каши в рот набрал, не своим голосом с этим детройтским акцентом.

— Она точно знает, кто я, и не хочет быть частью этого.

— Откуда ты знаешь?

— Я ее спрашивал, думала ли она о том, что между нами может быть нечто большее. Не сработает, она сказала. Она курит просто ради удовольствия. Когда она закончит обучение, то все это бросит, и у нее будет настоящая работа, настоящая жизнь. Она так сказала. Для нее это просто студенческие забавы. А для меня это не так, и она это знает. Для меня это жизнь. Все, что мне светит.

— Но это же не обязательно, Алекс, — я завернул, подъезжая к нашей квартире. — Ты талантливый художник и чертовски хороший басист. Ты можешь выступать больше, если попробуешь. Найти хорошую группу.

Он вяло покачал головой.

— Не-е. Я по дороге с катушек съеду. Твою мать, через неделю я загнусь от передоза. Хотя, группа — это неплохо. Всегда хотел поиметь двух телочек за раз. Хотя Эми против. Я спрашивал.

— Чувак, не пугай меня. — У меня сердце из груди выпрыгивало.

— Я в заднице, чел. Я так ее хочу. Я бы завязал ради нее, если бы думал, что это поможет. Хотя бы попытался. Но у нее есть амбиции. Учить, писать. Она хочет быть профессором литературы. И писать для удовольствия. В такие планы не входит басист-торчок.

— Но ты же не наркоман, правда? Ты же сказал, только немножко.

Алекс рассмеялся, высунув голову из окна.

— Чувак. Это же намек. Все наркоманы говорят такое. Так ты и узнаешь наркомана.

— Тогда почему ты учишься?

— Наверное, это отчаянная попытка легализовать себя. Получить стипендию. За то, что я нищий голодранец.

Алекс наклонился и посмотрел на пепельницу.

— Где этот косячок? Я знаю, у меня же был.

— А тебе не хватит пока? — я не мог не спросить.

Он бросил на меня взгляд, в котором я увидел такую глубину отчаяния, что и не знал, что это есть в нем.

— Не надо. Не вставай между мной и моим кайфом. Ты мой сосед. Не мой друг. Ты ни хрена обо мне не знаешь.

Это задело меня. Я молча вел машину.

— Так расскажи, — наконец, выпалил я.

Алекс нашел косяк, зажал его во рту, закрыл окно, наклонил голову и, наконец, зажег его, глубоко вздохнув.

— Прости, чел. Это было грубо. Ты знаешь, что ты мой брат.

Он выдохнул дым, открыл окно снова.

— И рассказывать нечего. Мать была наркоманкой. Одна вырастила меня и младшую сестренку. Необразованная мама-подросток. Все та же история, ты ее сто раз слышал. Отца я не знал, зато в доме постоянно появлялись мамашины дружки. Некоторые — приличные, а некоторые — нет. Кто-то поколачивал ее, один отправил в больницу. Один из них изнасиловал мою сестру. Это было тогда, когда я был в банде, и... ну, скажем, он очень скоро об этом пожалел. Травка, выпивка, крэк — это все жизнь. Улицы, банды. Да ладно. Я окончил школу, с трудом, потому что маме не повезло в жизни и в том, что она выбрала, но дурой она не была. И я тоже. Просто... идиот. Наверное, есть разница. Мама сделала все возможное, чтобы воспитать нас в этих условиях. Но... знаешь, она была в ловушке. Из-за меня с Эми. Так что я научился использовать искусство, чтобы торговать. Думаю, ты это знаешь. В шестнадцать лет я вышел из банды. Стал занимать искусством, окончил школу. Даже получил стипендию в колледже. Нашел музыку, и это помогает. Но часть меня просто... вросла корнями в ту часть этого города, которая имеет значение для таких, как я. Иногда это как в тюрьме. Как же в этом, блин, фильме...Риддик. Блин, вот как он назывался. Риддик. И мир — тюрьма. Тут есть красота. Жизнь. Любовь. Но для некоторых из нас, это — все, что мы знаем.

Он затянулся, держа косяк в руках, пока я не стал думать, что он сейчас отключится, и потом Алекс выпустил струйку дыма из нома.

— Тебе здесь не место.

На это у меня не было ответа. Я припарковался рядом с нашим домом, и Алекс вывалился из машины, зашел домой и закрыл дверь.

Я подумал о том, чтобы написать Эвер, но не стал. Я уже несколько недель не получал от нее писем. Может, с этим было покончено. А потом, на следующее утро, я увидел, что от нее пришло письмо.

* * *

Кейден,

Мы и правда долго не писали друг другу. Оба. Почему? Разве мы больше не пишем друг другу? Я сказала что-то, что расстроило тебя? Ты в порядке?

Я порвала с Уиллом. Он изменял мне. Жил с другой, а на стороне трахал меня. Это как-то нелепо, ведь, знаешь, я думала, будет по-другому. Что, если он кого и заведет себе, я буду главной девушкой в его жизни, а та, другая — запасным вариантом. Но... нет. Не вышло.

Я скучаю по твоим письмам.

Я скучаю по тебе.

Нарисуешь мне что-нибудь? Пожалуйста?

Твоя (хотя так ли это? Можно ли назвать меня чьей-то?)

Эвер.

* * *

Я сидел за кухонной стойкой, смотрел на письмо. На адрес. Видел боль, которая глубоко укоренилась в этих строках, в словах, затаенную печаль в пробелах между ними.

«Твоя (хотя так ли это? Можно ли назвать меня чьей-то?)»

Как печально это звучало. Как трагично. И я полностью ее понимал. Этот крик души, который был глубоко похоронен, не выраженное, не произнесенное желание. Холод внутри, когда ты делаешь все без чувств, механически, а искусство используешь, чтобы почувствовать хоть что-то. Я знал, что с ней именно это и происходит, хотя она ничего не говорила об этом.

Я стал рисовать. В ее стиле, в абстрактном. Рисовал на бумаге линии, арки, спирали, ломаные линии, без всякого плана. Пока... когда я, наконец, отложил карандаш, абстрактные линии на бумаге соединились в два слова, спрятанные глубоко под переплетениями колючей проволоки и колючей лозы: «НЕ ОДНА».

Я прикрепил картину к мольберту, отнес в свою комнату и пошел учиться. Всю историю искусства, теорию рисования и математический анализ я думал о ней. Пошел домой — ни Алекса, ни травки, ни музыки — и уселся писать.

* * *

Эвер,

Ты кое-кому принадлежишь: самой себе. Не будь чьей-то, будь только самой для себя. Это единственный путь. Эти мудрые слова исходят от мудреца, который не может последовать своему собственному совету. Жаль, что так случилось с Уиллом. Жаль, что он сделал тебе больно. Он тебя не заслужил.

Я пытаюсь писать, но мои слова иссохли. Прости. Просто... прости. Нарисуй мне что-нибудь.

Всегда твой,

Кейден.

* * *

И я отослал письмо. Несмотря на то, что мне не хотелось. Я отослал его вместе с рисунком, пошел на вечерние занятия и много часов сидел в студии, учился рисовать акриловыми красками, выражал мысли и чувства на белом холсте, зная, что это не заполнит пустоту в моей душе, ту, которую раньше заполняли мать и отец. Я сломлен и никогда не смогу найти настоящую любовь или дружбу.

Неделю спустя я нашел его.

Глава 23

Эвер

Оказалось, что произошедшее с Билли выбило меня из колеи намного больше, чем я думала. Дни, проведенные у Иден, превратились в месяц, а потом я привела себя в чувство и попросила папу продать квартиру. Я переехала и поселилась в комнате для двоих в общежитие. У моей соседки по комнате, как и у меня, расписание было хаотично, так что я ее так и не видела.

Я рисовала, отказываясь плакать, отказываясь верить, что мне было настолько больно и одиноко. Я погрузилась в рисование с головой. Проводила часы с кисточкой в руке перед холстом, пока преподаватели и вахтеры не забили тревогу. Пока Иден не стала напоминать мне, что надо поесть. Поспать.

Когда я получила письмо Кейда, я едва не расплакалась. Когда я увидела его картину, где колючая роза говорила о моем одиночестве, то заплакала. Почти что. Пролила одну-две слезинки.

И потом стала рисовать. Что-то дерзкое. Обнажающее душу.

Я нарисовала себя. Автопортрет в студии. В моей рубашке для рисования, четыре верхние пуговицы которой были расстегнуты. Обнажая кожу, показывая ложбинку на груди. Рубашка доставала до середины бедра. Одна рука с кистью тянулась к зрителю. Другая расстегивала пуговицы. По одной за раз, пока я рисовала себя для него. Я просушила ее, вставила в деревянную раму, запаковала в прочную пластиковую упаковку и отправила ее еще влажной, не желая ждать, пока струшу.

В нижней части картины черной краской было написано название: «ПРЕКРАСНА?»

Словно мольба.

Три дня спустя он послал мне свой рисунок, от которого у меня перехватило дыхание. Это был отчасти портрет, отчасти абстракция. По краям — размытые цвета, сверху и слева черный, который плавно перетекал в желто-оранжевый справа и внизу. В центре были глаза — мои глаза. Яркие, потрясающие, они захватывали. Мои скулы, освещенные желтоватым сиянием справа. Я поняла, что это свет от свечи. А темнота? Отчасти она была однотонной, отчасти перемежалась с более светлыми полосами. Волосы? Да, это были мои волосы, почти невидимые во тьме.

И название: «ПРЕКРАСНА».

Три дня спустя я получила посылку — что-то тонкое, широкое и тяжелое. Я принесла ее к себе в комнату, вспорола коробку кухонным ножом и достала широкую деревянную раму, похожую на ту, что я отправила Кейду в упаковке из полиэтиленовой пузырчатой упаковки. Это было зеркало.

Оно было старым, возможно, ценным, все в пятнах и трещинках. Когда я вытащила его, в нем закружилось отражение потолка, и потом я поставила его, чтобы посмотреть на себя. И я увидела, что мое лицо окружает паутинка из написанных чернилами слов: восхитительная, талантливая, красивая, нужная, умная, забавная, добрая, отзвычивая, привлекательная, увлекающаяся, чудесная, замечательная... Там было много слов. Они были переплетены, буквы налагались одна на другую, так что с буквы «Н» в «забавная» начиналось слово «нужная», а с буквы «У» в «нужная» начиналось слово «увлекающая», и так далее. Слова сплетались вместе, как лоза или паутина, и все они, написанные на зеркале, окружали мое лицо.

Я держала его у себя в руках долгое время. А потом заплакала. Просто... заревела.

Я сомневалась во всем в себе. В моем таланте, в том, как выгляжу, в том, привлекательна ли для мужчин. Казалось, что все в моей жизни — ложь. Если Билли мог так долго обманывать меня, и его ложь была такого большого масштаба, а я была так наивна и глупа, что ни о чем не подозревала, что это говорило обо мне? Если меня ему было недостаточно, для кого меня бы хватило? Что было у этой Келли, чего не было у меня? Неужели я действительно была холодной, отстраненной сучкой, которая хороша только для того, чтобы трахаться на выходных?

Когда мы были вместе, закрывал ли он глаза и представлял себе Келли, потому что хотел, чтобы вместо меня была она, но слишком боялся моей хрупкости, чтобы порвать со мной?

Была ли я хрупкой?

Больше я ничего не знала.

А это зеркало... оно не вернуло мне самоуважение волшебным образом, но оно и, правда, помогло. В основном, хотя бы потому, что показывало: Кейден думает, что я действительно такая.

Я не решалась раздумывать, почему мне стало лучше из-за того, что он думал обо мне так, чувствовал это ко мне.

Я смотрела на себя в зеркало, изучала почерк Кейдена, думала о нем. О его чувствах. О том, что бы случилось, если бы я вдруг появилась в его дверях. Думала о том, остались ли у него чувства ко мне, как и у меня, на каком-то глубоком уровне.

Я боялась. Это была суровая реальность.

До этого момента меня отвлекали другие дела. Школа, драма с Иден, Билли. Теперь Иден жила своей жизнью, обычной жизнью студентки, она была довольна и, казалось, вполне счастлива. Занятия больше не отвлекали, как раньше. Я рисовала. Изучала искусство, посещала другие необходимые лекции, но этого было недостаточно, чтобы отвлечь меня. И Билли больше не было. Не было. И я осталась одна, и все, что у меня было, — письма Кейдена, его слова и чувства, которые скрывались за ними. Как ни странно, но он — это все, что у меня по-настоящему было. Все, что утешало меня.

Это было неправдой. Иден постоянно утешала меня. Она приютила меня, позволила упиваться в своей злости и жалости к себе, а потом мягко подбодрила меня, чтобы я встала и пережила это. Когда я говорю «мягко подбодрила», то подразумеваю: однажды утром спихнула меня с кровати, сказала, чтобы я перестала страдать и жалеть себя, что Лорд Капитан Командир всех козлов Харпер не стоит моего времени и энергии, и что я должна переступить через его скорбный зад.

Что в какой-то степени сработало. Я оторвала задницу от дивана и вышла в свет, стала рисовать и ходить в спортзал, чтобы согнать галлоны мороженого, которые съела, пока смотрела сопливые романтические комедии и что угодно с Ченнингом Татумом.

Но советы Иден и ее жесткая любовь не помогли излечить ту психологическую травму, которую нанесла мне измена Билли и которая ранила сильнее, чем я думала. Я ведь его и не любила по-настоящему, так как получилось, что его ложь потрясла сами основы моего существования и нанесла такой вред моему рассудку?

И почему письма Кейдена, его рисунки и зеркало сделали так много, чтобы исцелить меня?

И почему я так боялась продолжить отношения с Кейденом? Почему я сторонилась всякой мысли о реальных отношениях с ним?

По крайней мере, на последние два вопроса у меня были ответы: потому что если бы я попытала счастья с Кейденом, и это не сработало, или если бы он обманул меня или подвел, оказался бы вовсе не таким восхитительным образцом мужественности, который я себе вообразила, я была бы разбита. Уничтожена. И у меня даже не было бы его, чтобы помочь мне пережить это.

И я рисовала. И вся боль, вся растерянность, вся тьма уходили на холст.

Глава 24

Запах смерти

Кейден

Страх. Ужас. Запах смерти. Я знал о таких вещах. Слишком хорошо знал. Я стоял рядом с дверью в спальню Алекса и чувствовал, как все это бушует внутри меня. Колени у меня подкосились, тряслись, как листья на ветру. Мои пальцы сжимали потертую латунную ручку двери, я стоял там, как парализованный, отказываясь повернуть ручку и толкнуть дверь.

Я прижал лоб к потрескавшейся, грубой деревянной двери. Дыхание было частым, прерывистым — нервные, панические всхлипы. Я знал, что найду за дверью.

Он вернулся два дня назад, глаза у него были стеклянные, веки — набухшими, кожа — грязной, сальной, грязные, нечесаные волосы висели сосульками. Он захлопнул за собой дверь в спальню, и я услышал, как он открывает бутылку виски. Как он, закашлявшись, делает три глотка прямо из горла. Услышал, как щелкает зажигалка, что-то поджигая, как он затягивается. Слышал его кашель. Запах, который я тогда почувствовал, был не тем знакомым, резким, невинным запахом травки. Нет, он был густым, темным, ядовитым.

Я постучал в дверь кулаком.

— Алекс! Впусти меня, чел.

— Отвали, Кейд. Оставь меня, — голос у него был тихим, дрожащим, еле слышным.

— Поговори со мной, Алекс.

— Я сказал ей, чел. Сказал. Сказал, что я люблю ее, — он закашлялся, затянулся, думаю, чтобы скрыть рыдания. — Она сказала именно то, что я и ожидал: «Прости, но ты просто не мой тип, чтобы между нами было что-то серьезное».

— Вот дерьмо, чел. Просто отстой.

Он рассмеялся безрадостным, болезненным смехом.

— Да. Отстой.

После этого он не отвечал. Я его слышал — иногда подслушивал под дверью. Несколько часов ничего не было слышно, и я стал волноваться. Я постучал в дверь, сначала нерешительно, потом все более настойчиво. Наконец я набрался храбрости и повернул ручку. Закрыто. На дне рюкзака я нашел скрепку, разогнул ее, просунул в маленькую дырочку в центре ручки, взломал замок.

Я не верил в Бога или во что-то подобное, но в этот момент я молился: «Господи, пожалуйста. Я не хочу найти его мертвым».

Я открыл дверь, понимая, что несмотря на мои молитвы, именно это я и обнаружу. Так и было.

Он лежал на кровати, на спине. На полу, справа от кровати, валялась бутылка «Джима Бима». Его правая рука, слегка вывернутая, лежала на бедре. В ладони у него была трубка вместе с прозрачной желтой зажигалкой. Он был без рубашки, и ядовито-желтая рвотная масса стекала у него изо рта на горло, на подушку. Глаза у него были открыты, смотрели в потолок. Безжизненно.

Я рухнул на колени, не в силах дышать, плакать, сделать хоть что-нибудь.

Наконец я вынул из кармана телефон, набрал 911.

— Девять один один, в чем дело? — женский голос был ровным, резким.

— Алекс. Мой сосед по квартире. Вообще-то, уже ни в чем. Он уже мертв.

— Вы можете сказать, почему считаете, что он уже мертв, сэр?

— У него передоз. Крэк. Он мертв. Знаю, что мертв. Чувствую это. Запах. Не знаю. Кому сказать. Он мертв. Кто-то должен забрать его, — я слышал, как говорю, но эта часть меня была далеко от той части, которая стояла на коленях на полу и смотрела на Алекса. Еще одна смерть.

Я знал, что он принимает наркотики. Почему я не помог ему? Почему не заставил его пойти в больницу? Обратиться к врачу? Мне надо было … надо было что-то сделать. Я не знал, что, ну хоть что-то. Ему бы это не понравилось, его бы это взбесило, взбесило то, что я вмешался. Мы не были друзьями. Он сам так сказал. Просто соседи по комнате. Конечно, он извинился после того, как сказал это, но думаю, это было правдой. Он был мне другом, но был ли я другом для него? Мог ли я спасти его?

Оператор что-то говорила, а я не слышал, не понимал ее. Я скороговоркой выпалил адрес и уронил телефон на пол. Прошло какое-то время — я не знал, сколько и мне было все равно — я услышал звуки шагов, голоса, почувствовал, как кто-то подошел ко мне, поставил на ноги, вывел из комнаты, посадил на диван. Они говорили со мной, кто бы это ни был. Парень лет тридцати, с черными волосами. Карие глаза, в которых читалось, что он слишком часто видел подобное.

— Привет. Меня зовут Кевин. Можешь выйти со мной на улицу?

Я вышел, отвечал на его вопросы. На вопросы копов. Да, я знал, что он принимает наркотики. Нет, я не принимал наркотики. Я не упомянул тот факт, что иногда курил вместе с ним травку, потому что казалось, будто это не имеет значение. Я сказал им, что они могут обыскать мою комнату. Зачем им это нужно? Из-за наркотиков? Я вяло поинтересовался, не арестуют ли меня из-за того, что я не помог Алексу бросить курить крэк. Я знал, что он в депрессии, расстроен из-за Эми. Но...

Была ли это моя вина? Я не знал. Я то думал, что не моя, то — моя.

В глазах парамедиков и копов я видел неодобрение. У них что, никогда не было друзей, которым они не могли помочь? Он был моим соседом по комнате. Вот и все. Я понял, что ничего о нем не знаю. Я не знаю, жива ли его мать, жива ли его сестра, был ли у него хоть кто-то, кроме меня. А я сидел в комнате, писал курсовую по истории искусства и волновался, пока он умирал от передоза крэка и топил себя в виски.

Наконец, все ушли, и я остался один. Выбросил заляпанные рвотой простыни и подушку и потом вышел из комнаты Алекса, закрыв за собой дверь. Должен ли я найти его мать и сестру? Или это сделают копы? Я не знал. Я равнодушно сидел в гостиной на голом диване. Мне стало интересно, забрали ли они мешочек с травкой и металлическую трубку, которую Алекс хранил в старой коробке из-под сигар на кофейном столике.

Я проверил: да, их не было. Наверное, это было хорошо. К лучшему. В любом случае, это был не я. Но все же было бы неплохо на несколько минут оторваться от этого мира.

И что мне теперь делать? Это была квартира Алекса. Они выгонят меня? Мне было некуда пойти. Конечно, у меня было достаточно денег, чтобы купить свою квартиру, но не в этом было дело. У меня никого не было. И некуда пойти.

Я пошел к почтовому ящику, забрал последнее письмо от Эвер и поплелся назад в квартиру. Сел на диван с письмом в руке. Смотрел на адрес, пока буквы не стали расплываться перед глазами. Эвер. Эвер. Я не мог написать ей. Не об этом. Не об еще одной смерти. Еще одном мертвом теле, которое будет преследовать меня в воспоминаниях. Это было уже слишком, и я уже писал ей об этом.

Ее имя звенело у меня в голове как колокол.

Эвер. Эвер. ЭВЕР.

Я обнаружил себя в моем джипе, мамином джипе-коммандере. Обнаружил, что еду по шоссе I-75 и поворачиваю на север. Мимо Холбрука, Канифа, потом мимо Девисона, восьмая миля. Да. Я знал, куда везет меня моя машина. Четырнадцатая миля, Рочестер Роуд, Сквер Лейк Роуд; выезд, повернуть налево, к Мичигану, на Вудворт Авеню — на юг. В машине было тихо, было слышно только мое дыхание, которое было частым, прерывистым.

Что, черт возьми, я делал?

Я моргнул, и вот уже сворачивал направо, к колледжу искусств Кренбрук. Я бродил по территории, потерялся, но, наконец, нашел студию и общежитие.

Что, черт возьми, я делал?

Я все равно не мог заставить себя остановиться. Я нашел ее дверь. Постучал. Никто не ответил. Снова постучал. Черт. А что если ее тут нет? И потом повернулась ручка и дверь распахнулась, и сердце подпрыгнуло у меня в груди, пропустив пару ударов, а в животе заныло.

Глава 25

Поцелуй твоих губ

— Привет, я могу помочь?

Это была не Эвер. Это была хорошенькая, немного полная девушка, с голубой прядью в волосах и в очках с роговой оправой. За обоими ушами у нее было по угольному карандашу, а еще один карандаш она держала в руке. Уголь был размазан у нее на руках, на пальцах, на лбу.

— Я... — у меня сорвался голос, и я попробовал снова. — Я ищу Эвер.

— Седьмая студия.

Она с любопытством уставилась на меня.

—- Ты тот парень с ее рисунков.

— С рисунков?

Она наклонила голову.

— Боже, вживую ты еще привлекательнее.

Она указала через дорогу.

— Седьмая студия. Она всегда там.

И потом она закрыла дверь прямо у меня перед носом, не для того, чтобы нагрубить, просто для нее разговор был окончен, и она с отсутствующим видом вернулась к работе.

Я никак не мог понять смысл этого разговора, но ноги сами несли меня через дорогу. Я нашел седьмую студию. Дверь была закрыта, но внутри я слышал музыку. Постучал. Все замерло: мое сердце, мои мысли, мой пульс, — как будто остановилось. Музыка все играла, и тут щелкнул замок, дверная ручка повернулась и дверь открылась вовнутрь.

У меня перехватило дыхание. Играл «Just a Kiss» Lady Antebellum.

На ней была только белая рубашка, вся заляпанная краской, три верхние пуговицы которой были расстегнуты, показывая ее нежную белую кожу, чуть приоткрывая ложбинку, ее длинные ноги, округлые бедра, и ее волосы, которые спадали ей на лицо и на плечи, ее глаза, зеленые, как залитая солнцем трава, как светящийся нефрит.

В ее руке — кисточка, покрытая ярко-красной краской. Темно-красная краска на ее щеке, изумрудная — на ее подбородке, голубая — на другой щеке.

Я не хочу ничего испортить...

Слова песни говорили за меня, они были так совершенны, так точно выражали то, о чем я кричал в своих мыслях, о чем я умолял.

Она стояла в дверях, застыв, смотрела на меня, не веря своим глазам.

— Кейд?

Кисточка упала на пол.

— Эвер, — прошептал я в полуденном свете.

Каждая молекула моего тела полыхала огнем, когда я преодолел расстояние между нами — инстинкт и нужда овладели мной, командовали, передвигая ногами, подняв мои руки, прижав ладони к ее щекам. От прикосновения кончиков пальцев к ее коже пробежала искра, а ее глаза были такими большими, такими яркими и такими изумленными, а ее руки обнимали меня, гладили мою спину, мою шею, и я целовал ее, целовал ее, Господи, я целовал ее.

Что-то сломалось у меня в душе. Губы ее были теплыми, мягкими, ее поцелуй был вкуса клюквы. Она поцеловала меня в ответ, без колебаний, без сомнений — не было ничего, кроме восторга и упоительной страсти.

Никогда раньше я не испытывал такого всепоглощающего чувства, наполненного столь невероятной силой. Я не мог дышать из-за поцелуя, я не вдыхал воздух целую вечность, но мне было все равно, потому что она внезапно стала моим воздухом. Я никогда никого так не целовал. Ее пальцы запутались в моих волосах, она подталкивала меня к себе. Эвер поднялась на цыпочки и одной рукой обняла меня за плечи, и я ничего не мог поделать — поднял ее, одной рукой обхватил за бедра, за ягодицы, и поцеловал. У меня голова кружилась от того, с какой жадностью она поглощала мой поцелуй, мое дыхание, мою жажду и возвращала ее в ответ, не задаваясь вопросами о моем внезапном появлении или об этом поцелуе; ее реакция была именно такой, в которой я отчаянно нуждался.

Мы куда-то шли, и я услышал, как захлопнулась дверь, почувствовал, как ее рука снова зарылась в мои волосы, и подо мной оказалась кровать, и я рухнул на нее — сел, а потом упал на спину и все время обнимал ее, отказываясь отпустить ее хотя бы на секунду. Она была надо мной, окружала меня, и ее волосы закрывали наши лица, как темный покров ночи; ее губы отчаянно искали мои губы, она жадно ласкала меня языком во рту и издавала эти тихие стоны, которые сводили меня с ума и наполняли примитивным желанием обладать ей.

Играла песня «Awake my soul» («Пробуди мою душу») «Mumford & Sons», и да, моя душа словно впервые пробуждалась, просыпалась, училась дышать.

Она отодвинулась чуть-чуть от меня, чтобы заговорить, ее губы касались моих, ее глаза, такие блестящие, были напротив моих.

— Это правда?

— Да.

— Ты и действительно здесь?

— Да.

Она всхлипнула и прижалась лицом к моей шее.

— Не... не лги мне. Пусть это будет не сон.

Я прикасался к ее бедрам, горячим, как уголь, и мягким, как шелк.

— Эвер...

Я не знал, что сказать. Я так же горячо молился, чтобы это был не сон, как и она.

— Это правда. Скажи мое имя, чтобы и я знал, что это — правда.

— Кейден, — она подняла голову, чтобы посмотреть на меня. — Кейд.

И потом:

— Почему ты здесь?

Она провела руками по моим волосам, по вискам, ее губы, когда она не говорила, оставляли на моих губах, в уголках моего рта поцелуи, легкие, как перышко.

— Я не мог... просто больше не мог вынести это.

— Не мог вынести что?

Я убрал волосы от ее глаз за уши. Казалось, что я всю жизнь знал, каково это — касаться ее тела, обладать ее плотью, знал это с тех пор, как сделал свой первый вдох.

— Одиночество. Воспоминания. Жажда того, чего у меня никогда не было. Необходимость заполнить чем-то дыру внутри меня.

Все это была голая, неприукрашенная правда, но не вся...

— Я всегда все тебе рассказывал. Мама умерла, и я написал тебе. Папа умер, и я написал тебе. А теперь... умер мой единственный друг, и я так больше не мог, не мог вынести это в одиночку.

— Кто умер? Как?

Она провела пальцем по моей щеке, и от ее прикосновения у меня побежали мурашки.

— Алекс. Мой сосед по комнате. У меня никогда не было друзей. Кроме тебя. А он... у него был передоз. Я обнаружил его в его комнате мертвым. И я больше так не могу, не могу хоронить еще и его. Черт, я... один. Всегда один. И я... так больше не могу.

— Ты не один. У тебя всегда была я. И как ты узнал, что ты мне нужен?

Она сказала это шепотом, и от ее уязвимости стало больно.

— Я сходила с ума. Сомневалась во всем. Сомневалась в себе. Сомневалась в самой жизни. И потом приходишь ты, и... я так боялась подойти к тебе, боялась, что ты не захочешь меня, не полюбишь...

— Шшш, — я остановил ее. — Я люблю тебя. Всегда любил.

— Тогда почему... почему мы встречаемся только сейчас? Почему только сейчас делаем это?

Она затряслась, ее дрожащие плечи выдавали ее рыдания, которые она скрывала, уткнувшись мне в рубашку.

— Не знаю. Боже, Эвер. Я не знаю. Почему? — я обнимал ее и чувствовал, что и у меня выступают слезы. — Так близко, но так долго. Почему мы никогда не...

Она услышала, как у меня садится голос, услышала слезы. Подняла лицо, чтобы я увидел, как она плачет, прижала губы к моим губам, и мы поцеловались, а наши слезы смешались.

— Не знаю. Но больше это не имеет значения. Теперь это не важно. Ты здесь. Я здесь. Мы... мы здесь.

Она всхлипнула и обняла меня за шею.

— Не уходи. Пожалуйста. Пожалуйста. Никогда не оставляй меня.

Наши чувства, ничем не сдерживаемые, изливались бурным потоком. Как будто бы наша тайная страсть, наша заточенная любовь, которую мы сдерживали всю жизнь, наконец, взмахнула когда-то подрезанными крыльями и взлетела, взмыла в прозрачные голубые небеса и обрела там свободу.

— Не уйду.

Она пристально посмотрела на меня. В ее нефритовых глазах я увидел страсть.

— Что с нами такое?

— Не знаю.

Да и что я мог сказать? Я только что встретил ее, после того, как мы переписывались пять лет. Но я знал ее, нуждался в ней.

— Это... все. Это...

— Вот, что мне нужно. Все, Кейд. Мне нужен ты... все в тебе. Я твоя навеки.

Она говорила это, как будто эти слова вырывали из нее, из самых глубин ее души. Как будто она не хотела говорить, признавать такую необходимость, но ничего не могла поделать.

Я точно знал, что она чувствовала.

— Это безумие? — спросил я.

— Да. Так и есть.

Ее лоб коснулся моего. У нас обоих были закрыты глаза.

— Мы посвящены в наши глубочайшие секреты, наши самые сокровенные тайны. Мы писали друг другу пять лет и ничего не скрывали. По крайней мере, я ничего не скрывала от тебя, думаю, что и ты тоже.

— И я тоже. В последнее время мы, наверное, нечасто писали друг другу, и когда я нашел Алекса, просто не мог...

— Я нуждалась в чем-то большем, чем письма. Я не знала, что писать. Билли... он изменил мне, обманул, и все у меня в голове так смешалось, что я даже не знала, как справиться с этим. Ты мне снился, и я не могу выкинуть тебя из головы, я все время тебя рисую. Даже когда я была с Билли, рисовала тебя, когда все остальное теряло смысл, когда не могла работать ни над чем еще. Я рисовала твое лицо. Снова и снова, и это всегда помогало, и потом я узнала, что Билли обманывает меня, изменяет мне, и я просто... думала о тебе, может ли быть что-то между нами, что если я приеду к тебе домой...

— Почему не приехала?

Эвер положила голову мне на плечо, уткнувшись в мой бицепс, а мои руки лежали на ее талии, одна — на ее бедре, вторая — на талии. Это было так знакомо. Как будто я обнимал ее вот так целую вечность, как будто мы всегда так обнимали друг друга. Но это было не так, и от этого голова шла кругом. Это была Эвер, это действительно была она, и ее мягкое, теплое тело прижималось ко мне, и тяжесть ее тела была приятной, а ее грудь давила на меня, и я хотел так много, но нам еще было что сказать друг другу.

— Я боялась.

— Чего?

— Что ты перестанешь... заботиться обо мне. Именно так. Таким образом. Ты говорил, что влюбился в меня, что это была любовь по переписке, но значило ли это что-то большее? Я не решалась спросить тебя, потому что тогда я была с Билли, и я... даже не знаю, почему спросила это, почему не...

Она вдруг замолчала, сжала в кулаках мою рубашку — ее переполняли чувства.

— Почему мы потратили так много времени, Кейд? Почему?

— Я не знаю, Эвер. — Я погладил ее по спине, мои руки замерли на ее талии. — Хотел бы я знать. Хотел бы все это время быть с тобой. Я... никогда не переставал испытывать эти чувства к тебе.

Она подняла голову, и наши глаза встретились. Мы все еще лежали на кровати, она была сверху. Ее наполовину расстегнутая рубашка ничего не скрывала, и я видел, что на ней не было бюстгальтера, вообще ничего не было под этим тонким слоем хлопка. Все внутри меня полыхало огнем.

— Какие чувства? Скажи мне, Кейд, скажи, что ты чувствуешь. Мы никогда не скрывали правду друг от друга.

— Но... мы же... мы же не видели друг друга с четырнадцати лет. Или с пятнадцати? Мы ведь и, правда, встречаемся в первый раз. Как я могу... так быстро рассказать обо всем? Как могу тут же все это почувствовать? Это безумие. Это... уже слишком. Голова идет кругом. Я сам иду кругом.

— И я тоже.

Теперь она лежала на мне, обнимая меня и прижимаясь всем телом. Ее обнаженные руки подчеркивали выпуклость груди. Я был зачарован, ее манящие глаза и соблазнительные груди разрывали меня на части.

— Но... все это время, все эти годы мы знали друг друга. Я знаю тебя, Кейден Монро. Я знаю, кто ты. Это правильно, и я этого не боюсь. Я боюсь потерять. Сейчас я боюсь только этого. Потерять тебя. Так что это значит для тебя? Кто я для тебя?

Я открыл рот, чтобы заговорить, но не мог вымолвить ни слова. Я так давно не говорил этих слов. Не говорил никому, кроме мамы и папы.

Глаза Эвер пронзали меня, они сверлили меня, жадно глядели на меня. Они отказывали мне в шансе солгать, поколебаться, уклониться от ответа, постесняться — я мог только все признать, всем рискнуть, обнажить все.

— Это любовь, Эвер, — признание потрясло мое существо до самого основания, — я люблю тебя. С тех пор, как я встретил тебя в Интерлокене, я любил тебя.

Глава 26

В воздухе стоял сильный запах масляной краски. Кейд лежал подо мной — мускулистый парень, такой большой, просто огромный, такой сильный. Внутри меня все напряглось, еще когда я открыла дверь и увидела, что он стоит там, и его освещает полуденное солнце. На нем были потрепанные джинсы «Levis», которые выглядели так, как будто их действительно очень долго носили — это были не те нарочно порванные, искусственно состаренные джинсы Билли стоимостью сто пятьдесят долларов. Торс Кейдена обтягивала узкая черная футболка, которая не скрывала мускулов. Он был закален работой и потрепан жизнью. Его ладони на моих щеках были грубыми, мозолистыми, как и в моем сне, но такими нежными. Его глаза, цвета чистого янтаря, были, как жидкий огонь, они обжигали, требовали все, что у меня было, все, кем я была, и то же самое давали мне.

Он хотел меня.

Он любил меня.

Он любил меня? Как? Как он мог любить меня? И знать об этом? Я потребовала, чтобы он рассказал мне, что чувствует. А что чувствовала я?

— Я люблю тебя, Кейд, — я не сказала слово «тоже», не то, чтобы я тоже любила его, я просто любила его. Я всегда любила, но по какой-то причине, которую не понимала, и игнорировала этот факт пять лет.

Он весь задрожал, когда осознал это.

— Правда?

Я не могла не рассмеяться, услышав, с каким удивлением и восторгом он сказал это.

— Правда.

— Но почему?

— Потому что наши души предназначены друг для друга. Потому что... после всего, через что ты прошел, всего, что ты вытерпел в жизни, ты все еще здесь. Ты силен. Ты... мой мужчина. Ты талантлив, но скромен. Ты знаешь меня. Знаешь мои секреты. То, о чем я никому больше не могла бы рассказать. Ты был со мной еще с тех пор, как я была ребенком, девочкой, которая познавала саму себя, и теперь я знаю, кто я, и ты — часть этого. Наши письма стали частью меня, частью моего созревания, частью того, кто я есть. Вот почему я люблю тебя.

Это был так легко сказать. Я думала, что будет тяжелее.

На его щеках проступала черная щетина, подчеркивая янтарные глаза. Кожа загорела от того, что много часов он проводил под солнцем, и Кейд смотрел на меня, не отводя глаз. Я могла бы нырнуть туда и утонуть в его взгляде.

Его губы зашевелились, как будто он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Однако, все, что я видела, как они шевелятся, немного обветренные и покусанные от того, что он целовал меня, то, как из-за движения лицевых мышц двигалась и щетина. Скулы у него были высокие и крупные, темные ресницы слегка дрожали. Я хотела поцеловать его, поцеловать его нежную кожу под глазами.

Но я ведь могла сделать это, правда? И мне не нужно было мечтать об этом, воображать, представлять это. Я почувствовала, как моя голова опустилась, а губы коснулись его бровей, уголков его глаз, и я наслаждалась его дыханием, пока мои губы ласкали его кожу, наслаждалась тем, как его руки сжимали мою талию.

Он так осторожно держал руки на моей спине, на талии, так старался смотреть мне в глаза, все время отрывая взгляд от моей груди, моей кожи. Я хотела большего. Я хотела всего. Мне было нужно все. Он весь. Я нуждалась в том, чтобы обнажиться перед ним, позволить ему погрузиться в меня. Я нуждалась в том, чтобы взлететь в бескрайнюю ширь небес, которыми были его тело, его прикосновения, ласка и его любовь.

Я никогда раньше не чувствовала такой любви и нежности. Потом ощутила, как меня охватывает страсть, безудержная похоть.

— Эвер... — его голос был низким, таким мелодичным, таким приятным. — Ты... невероятна. Так прекрасна. Я пьянею от твоих поцелуев. Я словно под кайфом от того, что касаюсь тебя. У меня голова кружится от твоей кожи.

От поэзии, скрытой в его словах, я задрожала, обняла его сильнее и, не думая ни о чем, поцеловала. Я обнимала его, чувствовала его адамово яблоко, целовала ямку на его шее, впадинку возле уха, твердую челюсть.

— Ты — это все, что есть, все, что я знаю. Все, что мне нужно, — я прошептала эти слова ему на ухо. — И мне нужно больше. Мне нужен весь ты. Сейчас. Мне нужно все... и сразу. Пожалуйста, Кейд. Я так давно нуждалась в тебе. Не заставляй меня больше ждать.

— Я... сломлен, Эвер, — у него дрогнул голос, когда он сказал это. Это признание вырвалось из самых глубин души.

— И я тоже. Давай исцелим друг друга. Снова сделаем нас целыми.

— Здесь?

Я разочарованно застонала. Я не хотела, чтобы мне напоминали о реальности. О том, что моя частная студия была не заперта, и что окна были открыты, так что все было слышно, даже хотя жалюзи и были опущены.

— Нет. Боже. Черт возьми.

Я соскользнула с него и встала, наслаждаясь тем, как жадно он смотрел на мое тело, а потом отвел глаза, словно смущаясь от того, что разглядывает меня.

Я протянула ему руку, и он взял ее, его ладонь обхватила мои пальцы. Я притянула его к себе, прижалась грудями к его торсу.

— Можешь посмотреть, Кейден, — сказала я ему, — посмотри на меня.

Я расстегнула пуговицу и почувствовала, что рубашка едва-едва прикрывает мои соски.

Он оторвал взгляд от моих глаз, посмотрел вниз, и когда он увидел почти обнаженную грудь, у него перехватило дыхание.

Кончиком указательного пальца он коснулся моей ключицы, провел пальцем так, чтобы отодвинуть край рубашки. Потом его палец скользнул вниз, и он смотрел на меня, пока рубашка скользила вниз, и вот моя левая грудь была обнажена для его взгляда, его прикосновений, а я была бездыханна. Он обхватил мою грудь, приподнял ее, наслаждаясь ее тяжестью, краешком ладони задев мой твердый сосок, и по мне побежали искры. Потом он отодвинул другой край рубашки и стал ласкать правую грудь, а потом встал передо мной на колени, и его пальцы расстегивали последние пуговицы, и я почувствовала, как он целует меня, щекочет языком пупок.

Я провела пальцами по его волосам и попыталась вспомнить, как это — дышать. Кейден целовал меня, двигаясь все выше, проводя губами по моей коже, покрытой мурашками. Его руки скользнули по моей талии, коснулись обнаженной спины, он обнял меня крепче, и его губы стали так нежно целовать округлости грудей, и я издала восторженный вздох, который стал сладострастным стоном, когда его губы сомкнулись у меня на соске. Он захватил его в рот, и меня не стало, была только сладкая боль, которая сотрясала все мое тело, огонь, который полыхал во мне, от сосков до самой моей сердцевины. А когда он потянул мой сосок своими чувственными губами, атмосфера накалилась еще больше, и изнутри меня между бедер хлынул поток страсти.

— Кейд, Боже, Кейд... — выдохнула я, — не останавливайся, прошу, только не останавливайся...

Его губы коснулись другой груди, и у меня закружилась голова, ослабли колени, его руки гладили меня по спине, обнимали за лопатки, скользили по моим плечам и снова вниз, к изгибу округлой попки.

— Ух ты, — пробормотал он, когда понял, что на мне нет трусиков. Его губы оставили поцелуй между моих грудей — от этого пробежала искра — и опустились вниз, все мое тело... что горячее огня? Жарче пламени?

Он отвел взгляд в сторону, и я застонала от того, что он больше не касается своими горячими, влажными губами моей кожи. Но была вознаграждена, увидев пылкую страсть в его глазах, с которой он смотрел на мои интимные места. Он облизнул губы и еще крепче сжал мои бедра, надавливая на плоть с такой же силой, с какой пытался контролировать себя.

— Поговори со мной, Кейд, — мне нужно было услышать его отклик. Нужно было знать, что он думает, что чувствует. Мне было нужно услышать его голос.

— Я хочу тебя, Эвер, — его голос дрожал, — так сильно. Ты была прекрасна, когда тебе было пятнадцать. Ты.. черт возьми, Эвер, теперь ты богиня. Позволь мне поклониться тебе.

— Пожалуйста... — я едва могла говорить.

Моя рубашка для рисования едва держалась у меня на локтях. Его губы целовали мой пупок, то место, где соединяется бедро и живот. Я задрожала, зарыла пальцы в его волосы, стала часто дышать, услышала, как из меня вырываются частые и прерывистые стоны, когда он целовал меня в бедра, двигаясь то вниз, то вверх, и в низ живота. Я нуждалась в его прикосновениях; я положила свою руку на его руку и подтолкоула ее так, чтобы он обхватил меня за зад; я откинула назад голову, закрыла глаза, дыхание мое было частым, прерывистым от необузданной страсти.

Он понял намек и обоими руками обхватил мою округлую упругую попку, погладил ее, пощупал пальцами; его руки скользнули вниз и приподняли ее, пальцы скользнули по складочке, забравшись внутрь и разжигая огонь желания до адского пламени.

Я почувствовала, как раздвигаю ноги.

— Кейд? Еще. Коснись меня, пожалуйста.

Я нисколько не возражала против того, чтобы умолять его; я бы молила его, пока он не насытил бы неуемный голод внутри меня; я жаждала его прикосновений, поцелуев, его ласки и любви. Я нуждалась в этом больше, чем в чем бы то ни было, а он двигался так медленно, так осторожно, так терпеливо изучал меня, что я дрожала от нетерпения.

Он держал меня за попу и целовал мой лобок, рядом с тем местом, где росли волосы, а я едва стояла на ногах в его объятиях и вся дрожала, и все же нашла в себе силы обнять его за плечи и опереться на него.

— Да... прошептала я. — Пожалуйста. Поцелуй меня. Прямо здесь, Кейден, пожалуйста.

Мне нравилось называть его по имени, нравилось произносить имя с такой страстью.

И потом он перестал целовать меня.

— Я думал, мы пойдем куда-нибудь, где можно уединиться?

Я едва не закричала.

— Мне все равно... прямо сейчас. Мне просто нужен ты.

Он прижался лбом к моему животу.

— Не хочу делиться с кем-то теми звуками, которые ты издаешь. Не хочу... не хочу, чтобы нас прерывали. И не хочу, чтобы ты потом смущалась.

— Он думал обо мне, защищал меня от моего же нетерпения. Я и правда ужасно смутилась, когда вспомнила, что кто угодно мог зайти. Я отперла дверь для него и потом не заперла ее. Иден часто появлялась у меня без предупреждения, как и мисс Мейер, моя преподавательница.

Я подняла его на ноги.

— Пойдем. Ко мне в комнату.

— Но твоя соседка... — он застегнул мне рубашку, пропустив пуговицу, и вышло криво.

— Она уйдет. Или нам нужно закрыть дверь и вести себя тихо.

Я натянула штаны для йоги, схватила с пола футболку, лифчик и туфли и повела Кейда через дорогу, ко мне в спальню.

Стеф сидела в очках на диване с толстой книгой на коленях. По телевизору шла серия «Доктора Кто». Когда мы вошли, она взглянула на нас, заметила растрепанные волосы Кейда, мою криво застегнутую рубашку и одежду под мышкой и волнение на моем лице и резко вскочила на ноги.

— Пожалуй... схожу в Маркс, — пробормотала она, опустив голову, и ушла в свою спальню, где рекордно быстро собрала сумку, и засунула ноги в пару сабо.

— Напиши мне, когда будет... можно.

И с этими словами она ушла.

Я заперла за ней дверь, прижалась ладонями к двери и оперлась о нее.

— Теперь мы одни.

Я так торопилась, но теперь мне хотелось оттянуть этот момент, насладиться его пылающим взглядом, явной выпуклостью в его штанах, возбуждением, которое я чувствовала в крови.

— Совсем одни, — сказал Кейд, подойдя ко мне.

Я потянулась к нему, но вместо того, чтобы прижать его к себе и поцеловать, ухватилась за подол его футболки и сняла ее через голову, отбросив в сторону, при этом я запоминала этот неповторимый запах. Я пожирала его глазами. Через футболку я видела, как он хорошо сложен, но ничто не могло подготовить меня к потрясающей красоте его обнаженного торса. Я прислонилась головой к двери, с жадностью глядя на него. Широкие плечи, мощные, сильные руки, выпирающие грудные мышцы, кубики на животе, V-образная линия, которую прикрывали трусы. Каждая мышца была сильной и четко обозначенной, но не от многочасовых тренировок в зале, а от тяжелой работы — это были мускулы сильного мужчины, который знал, как обращаться со своим телом. Он выглядел так, словно мог одним ударом повалить быка на землю, нести на плечах теленка, с легкостью поднять стог сена.

Когда я сняла с него футболку, он расстегнул три пуговицы на моей рубашке, потом остановился.

— Криво застегнул, — сказал он, усмехнувшись.

— Знаю, — ответила я, — ты вроде как волновался.

Я погладила его плечи, его бицепсы, его грудь, пальцами погладила кубики на его животе. Он, не отрываясь, смотрел на меня, положив руки мне на бедра, ждал и смотрел, что я буду делать. Я посмотрела ему в глаза. Он открыл рот и глубоко вдохнул, когда я просунула указательный палец под резинку его трусов, провела пальцем по талии. Я расстегнула молнию на его джинсах. Теперь он не дышал, задержал дыхание, а его руки сжимали ткань моей рубашки. Я засунула руки между джинсами и трусами, поглаживая его по заднице и в то же время снимая с него джинсы. На нем были надеты серые обтягивающие боксеры, его член стоял, и он был большой. На ткани виднелась небольшая влажная капелька.

Я едва не ахнула, когда увидела его во всей красе, целиком и полностью, под серой тканью трусов, и я хотела все. Я потянулась к резинке, но он взял меня за руку своей сильной рукой. Другой рукой он осторожно расстегнул три последние пуговицы на рубашке. Отпустил меня, положил ладони мне на щеки, подтолкнул меня к себе, прижал свои голодные губы и целовал, пока я не впала в экстаз. Я выпрямила руки и позволила рубашке упасть.

Я стояла перед ним обнаженная.

Он продолжал целовать меня, а его руки исследовали все мои изгибы. Скользили по моим рукам, шее, спине, по изгибу попы, по бедрам и обратно, нежно сжимая плоть, и снова двигаясь вверх, к складке рядом с моей киской, дразня и мучая меня так, что колен дрожали.

И мои руки не лежали на месте: я провела пальцем вдоль его тела, вниз по ткани трусов, и потом больше не могла притворяться и нетерпеливо стянула их с него; мы стояли друг перед другом совершенно обнаженные. Я слегка укусила его за нижнюю губу и взяла в руку его член, поглаживая его, стон Кейда встретился с моим поцелуем.

— Я не думал об... этом... когда постучал в дверь, — пробормотал Кейд, — так что... у меня ничего нет. В смысле, защиты.

Я нежно сжала его член, почувствовала, какой он твердый, оценила его длину, обхват, то, как прямо он стоял, его упругую головку.

— Ничего, — сказала я, — у меня спираль.

— Слава Богу, — сказал он.

Он наклонился и поцеловал меня в шею, и я оперлась о дверь, подставив ему горло. Кейден наклонился ниже, и я просто держалась за него, отчаянно желая посмотреть, как еще он потрогает меня, какое удовольствие мне доставит, каким наслаждением напоит мое страстное тело. Его губы коснулись моего соска, одним поцелуем сделали его твердым, как алмаз, он поласкал его языком, укусил, и с каждым движением его влажных губ я стонала. Одной рукой обхватив его член, другой я обняла его за шею, прижала к себе и выгнула спину, чтобы получить еще больше его поцелуев.

— Твои сиськи такие приятные на вкус, — простонал Кейд, — такие приятные. Эвер, это совершенная грудь. Просто совершенная.

— А мне нравится твой член, — выдохнула я, — он такой большой и твердый.

— Я хочу услышать, как ты кончишь, — он просунул руку между моих бедер, и я раздвинула ноги, чтобы дать ему место. — Скажи мое имя, когда кончишь, Эвер.

— Мне нравится, когда ты произносишь мое имя, — так медленно, как я могла, моя рука двигалась вверх и вниз по его члену, и я наслаждалась его размером и его совершенством. Это был Кейден, настоящий, здесь, в моем доме, его член был в моей руке, а его пальцы гладили мою киску.

— Да, Кейден. Да. Потрогай меня там. Я кончу для тебя.

Я так раньше не говорила. Никогда. Неважно, как хорошо было, я никогда так не говорила, и никогда, никогда мне не было так хорошо. Это даже не был секс, это была прелюдия, а моя жизнь уже изменилась, мое понимание удовольствия изменилось, мое знание о страсти стало другим.

Я громко застонала, когда его палец скользнул прямо в мою мокрую киску, но застонала еще громче, когда он нашел то самое идеальное местечко и стал ласкать меня там, так нежно, так медленно, как будто точно знал, где коснуться, как довести до оргазма. Он знал мое тело, знал так, как будто всегда занимался со мной любовью.

Неожиданно Кейд схватил меня за руку и оттолкнул ее от себя, прижал ее к стене; его мышцы были напряжены, дышал он часто и неглубоко.

— Я... едва не кончил, — пробормотал он сквозь сжатые зубы, — прошло так много времени, а я так сильно тебя хочу. Ты так чертовски восхитительна, а когда ты так меня трогаешь, я едва не кончил тебе на руку.

Я услышала смущение в его голосе.

— Я хочу, чтобы ты кончил, — сказала я, — хочу, чтобы ты почувствовал это.

Я высвободила руку и снова схватила его эрегированный член, несколькими движениями руки снова доведя его до такого состояния, когда он стонал, едва держась на ногах. Другую руку я сняла с его шеи и обхватила его яйца и стонала, потому что его пальцы внутри меня доводили до оргазма, как и я его, но мы пока держались.

Внезапно я поднялась в воздух, и мои ноги обнимали его за талию, руки за шею, и он был у входа в меня, его губы целовали мою грудь, дыхание было горячим, а сильные руки держали меня за задницу, я прижималась к стене и стонала от усилия не кончить. Он посмотрел мне в глаза и увидел слезы, о которых я до этого момента и не знала.

Кейд замер.

— Эвер? Что не так? Что я сделал?

Я покачала головой, прижалась к его шее.

— Нет, ничего. Я... настолько готова. Прости, что плачу. Не знаю, почему, но просто всего этого так много, и это настолько невероятно и сильно, чем я могла надеяться или мечтать, фантазировать.

Он замер у входа в меня, а я показывала ему, как уязвима.

— Прости, прости, я... Боже, просто не останавливайся. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Займись со мной любовью, Кейд.

Держа меня на руках, он обернулся, быстро прошел по гостиной, вокруг дивана и забытого телевизора, который все еще работал и остановился у входа в ванную и две спальни. Я показала на свою, и он открыл дверь, закрыл ее и осторожно положил меня на кровать. Я откинулась назад, отбросив в сторону подушки и одеяла, я тянулась к нему и умоляла, чтобы он пришел ко мне.

Он, однако, оставался на месте, поставив одно колено на кровать, и смотрел на меня.

— Я хочу запомнить этот момент, — сказал он. — Ты на кровати тянешься ко мне, обнаженная, совершенная. Никто никогда не смотрел на меня так, как ты сейчас.

— Как будто я люблю тебя так сильно, что от этого больно? — спросила я. — Как будто ты — центр моей вселенной?

Меня смутило, как мои чувства к нему могли разрастаться с такой невероятной гипер-скоростью. Хотя я поняла, что было не так уж и внезапно, когда смотрела, как он забирается на кровать и подбирается ко мне, как сильное, примитивное животное, гибкое и проворное. Эти чувства все время были во мне, я просто не видела их, отказывалась признавать, а все это время они, невидимые и неслышимые, набирали силу, как кипящая и бурлящая вода в колодце, готовая перелиться через край — и теперь Кейден был со мной, и он хотел меня, и он любил меня. И он был таким потрясающим, как я даже и представить себе не могла. Его рост, сила, внешность, его сила взгляда, нежность его прикосновений, голод в его поцелуях... Это было слишком много, слишком много. Он подавлял меня, и я почти что хотела убежать от него в свои мысли, в свое искусство, потому что я по-своему боялась, как он и отметил, ужасно боялась отдавать себя ему, позволить взять мою жизнь, мое тело и мою душу.

Он ринулся ко мне, как ураган, с невероятной силой. Когда он полз ко мне, у него перекатывались мускулы, как у крадущегося тигра, волосы свисали на глаза, а его огромное мужское достоинство прямо стояло — длинное, твердое, прямое. В том, как Кейд двигался, было так много эротики, сексуальности, и мое тело ответило на это. Соски так напряглись, что заболели, я сжала бедра, моя киска была мокрой и горячей от желания.

Его руки легли мне на бедра, и я, приоткрыв рот, лежала с полуоткрытыми глазами и не могла отвести от него взгляд. Он облизал губы, и потом его руки раздвинули мои бедра. Я покраснела, от смущения захотев сдвинуть ноги. Теперь я была полностью открыта для его взгляда, и его глаза изучали меня, видели каждую складочку и каждую впадинку, каждую капельку влаги и каждый волосок, и я не могла это перенести.

— Ты прекрасна, Эвер, — прошептал он, — вся. Я хочу попробовать тебя на вкус.

— Попробовать... на вкус? — я выдавила из себя напуганный вопрос.

Конечно, я знала, что он имеет в виду. Разумеется. Но мы с Билли всегда были слишком нетерпеливы для орального секса. По крайней мере, он был. Он целовал меня и трогал там, и потом мы выпрыгивали из одежды, и он был внутри меня, и потом все было кончено. Конечно, мы варьировали позы, но кроме того раза, когда Билли попросил сделать ему минет, тема орального секса так и не всплывала. Теперь мне стало интересно, имеет ли какое-то отношение к этому подружка Билли. Его настоящая подружка, так как я была всего лишь телкой на стороне. Может, он занимался оральным сексом с ней, а не со мной, потому что это бы противоречило его странным идеям насчет измен.

Я оттолкнула от себя эти мысли — бредовые мысли моего мозга, которые отвлекали меня от страха. Чего же я боялась? Это же был Кейд. Мой Кейд. Мальчик, с которым я рисовала в Интерлокене. Мужчина, о котором я мечтала, которого рисовала, с которым делилась всем в письмах.

— Эвер? Ты в порядке? Если не хочешь, я не буду.

— Нет, я просто... нервничаю.

Из него вырвалась полусмущенная, полуизумленная усмешка.

— Нервничаешь? Но почему? Я же хочу этого. Я не жду от тебя, что ты со мной этим займешься, если не хочешь. Я сам хочу это сделать. Хочу, чтобы ты кончила. Услышать, как ты стонешь, почувствовать, как ты извиваешься.

Внезапно он понял.

—Эй. С тобой никогда... никто так не делал раньше?

Я могла только покачать головой, почему-то смутившись. Я не хотела говорить о том, что делала я и что делал он с кем-то еще. Не теперь. Не в такой интимный момент в такой обстановке.

Кейд, наверное, понял, что я ничего не буду ему говорить, что я не могла и не знала, что сказать, так что он просто прижал губы к моему колену.

— Останови меня, если тебе не понравится.

Его пальцы продолжали нежно поглаживать меня, а губы коснулись в подколенной ямке, и потом он поцеловал другую ногу в том же месте. Его горячие губы нежно касались моей кожи, почти щекотали ее, но мне это нравилось. Нравилось, как отзывается на это все мое тело. Он целовал мои бедра, одно и потом второе, и когда его губы приблизились к моей киске, он начал касаться моей кожи языком. Потом Кейд остановился и, поцеловав внутреннюю поверхность бедра, немного подтолкнул, так, чтобы я открылась еще больше, еще сильнее раздвинула ноги, и снова поцеловал там, лаская меня языком, и все внутри начало закипать. Когда его губы коснулись лобка, из меня вырвался стон. Он двигался дальше по бедру, целовал другое бедро, и вот его губы замерли над моей щелкой — я почувствовала его горячее, влажное дыхание, от которого задрожала. А потом он поцеловал мои губы, нижние губы, и я застонала. Да, я застонала тихо, почти неслышно, и я знала, что это разрушит меня, уничтожит. Мои мышцы сокращались, а киска сочилась страстью, а ведь он только целовал меня.

Язык, о, черт, его язык скользнул в мою киску, и я вскрикнула от изумления, мои пальцы инстинктивно зарылись ему в волосы, а бедра двигались в своем ритме. Он убрал губы, и потом придвинул их ближе, и стал лизать своим сильным языком, двигаясь все глубже и глубже, а я задыхалась. Снова и снова он лизал меня, и я уже едва могла удержаться, а потом он поднес пальцы к половым губам и раздвинул их. Его язык коснулся моего клитора, и я могла только беспомощно извиваться и слушать свои похотливые стоны, звуки, которые я не могла контролировать. Его язык ласкал мой клитор, а потом стал быстро описывать вокруг него круги, и я чувствовала, как мои бедра движутся в одном ритме с движениями языка. Мои стоны и безрассудные вскрики, которые становились все громче, было невозможно остановить.

Он просунул в меня палец, один палец, который зашел глубоко, и теперь я уже не стонала и не вскрикивала — просто кричала, запрокинув голову и выгнув спину, и мои бедра двигались так, чтобы моя киска оказалась у него во рту. Я прижимала его голову к себе. Я не могла контролировать себя. Была совершенно беспомощна. Я еще громче закричала, когда его палец безошибочно нашел то самое местечко, а язык все быстрее и быстрее ласкал мой клитор.

Это началось внизу живота — как будто внутри меня развязывался горячий и тугой узел, как будто волна пронеслась по мне, вверх и вниз. Это был оргазм. Я знала это. У меня раньше были сотни оргазмов. Те, которых я достигала одна и не одна. Но это... было чем-то еще. Мои предыдущие оргазмы были похожи на летний дождь. А этот... этот был, как ураган, и его грубая сила бушевала внутри меня.

Кейд замедлил движения пальцев и языка, и я простонала:

— Кейд, о, черт, Кейд, еще...Пожалуйста. Еще... мне нужно... еще...

— Кончи для меня, Эвер, — сказал он хриплым шепотом, его дыхание было горячим.

— Пожалуйста, Кейд. Сделай это. Я уже близко.

Он согнул палец и нашел то самое идеальное место, а его язык сделал что-то с моим клитором, что я и представить не могла, и почувствовала, что оргазм приближается. Внутри меня словно был вулкан, который был готов извергнуться. А он втянул клитор в рот и потянул, его палец ласкал меня, и я больше не могла сдерживаться.

Я кончила с оглушительным криком, который смутил меня — так безумно и эротично он звучал. Я разорвалась на части. Не могла дышать от крика, у меня кружилась голова, все плыло перед глазами, а он не остановился, не поколебался, продолжал ласкать языком и массировать пальцем. Я выгнулась на кровати, мои бедра двигались в ритме.

Мне нужно было остановить его, просто пришлось это сделать. Я больше не могла. Это было слишком много, слишком сильно, и я бы умерла, если бы он не позволил мне перевести дыхание. Я потянулась к нему, прижала его к себе.

Но даже тогда он не смилостивился. Склонился надо мной, и я сквозь туман в глазах увидела его ненасытный взгляд, то, как у него вздымается грудь, увидела что-то мокрое и скользкое на его губах, на щеках. Мои соки, на его лице. Почему-то они были горячими. Мне стало интересно, какова я была для него на вкус, как пахла. Я приподнялась и поцеловала его, эту мускусную, резкую жидкость.

И потом он был там у входа в меня, а его руки были рядом с моим лицом, и он ждал. Я все еще не могла говорить, все еще переводила дыхание после взрывного оргазма, все еще искала слова, так что я подвинула бедрами и нажала на его твердую головку, резко вздохнув, когда он оказался внутри.

Я была совершенно открыта. Он входил в меня медленно, осторожно наполняя меня собой. Я почувствовала, что вытягиваюсь на кровати, когда он почти болезненно входил в меня. Я смотрела на его лицо, на то, как на нем появляется чистое изумление, и я знала, что на моем лице отражаются те же эмоции.

— О... Эвер... — он прижал свой лоб к моему, дышал глубоко и медленно. — Ты такая... тугая, такая горячая, влажная. Ты — это рай, Эвер. Ты... быть внутри тебя — это рай.

Я только могла стонать, когда его член наполнял меня до самых краев и дальше. Я не думала, что знала, что такое удовольствие до этого момента. Пока не ощутила совершенный член Кейда внутри себя, я и не знала, что такое экстаз.

Я попыталась объяснить ему это. Он должен был знать, что я чувствую.

— Кейд, Кейден. Ты... это...все...

Ух, это было так пафосно. Я попробовала снова.

— Твой член, я никогда... никогда не чувствовала ничего подобного внутри себя. Я могла бы кончить просто от того, что чувствую, как ты проникаешь в меня. Чувствовать тебя внутри — это... дом. Это — то место, где я дома, и ты дома.

Я почувствовала, как катится слеза, и он смахнул ее поцелуем. На этот раз он ничего не спрашивал, и я знала, что он видит на моем лице изумление, экстаз и любовь. Кейден был полностью внутри меня, наши бедра соприкасались. Он, однако, не двигался, просто замер. Он поднес свои губы к моим и поцеловал их. Как будто каким-то образом этот поцелуй стал моим первым. Его ладонь гладила меня по щеке, по груди. Его пальцы взяли меня за сосок и нежно надавили на него, я застонала, и он, наконец, слегка подался назад, замер и двинулся вперед.

— Да! — это слово вырвалось из меня. — О, Боже, да, Кейден. Еще. Больше. Еще, пожалуйста, еще.

Он застонал, и от его стона моя киска сомкнулась вокруг него, от удовольствия, которое я слышала в его голосе, когда он двигался назад и вперед. Я не могла сдерживать стоны, да и не пыталась. Я собиралась пошуметь и знала об этом. Так громко. Мне было все равно. Меня мог слышать весь мир, и мне было бы все равно. Он — это все, что имело значение, его член внутри меня, который двигался, наполнял меня, сводил меня с ума — все, что меня волновало.

— Говори со мной, Кейд, — прошептала я, — хочу услышать твой голос. Мне нравится, как он звучит.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — он обозначил свой вопрос, выйдя почти полностью, почти до конца, и потом снова вошел его, от чего я вскрикнула.

— Что угодно. Что думаешь. Что чувствуешь.

Я сжала его за плечи и обхватила ногой его колено.

— Говори непристойности. Мне нравится, когда ты неприлично говоришь.

— Ты такая тугая, Эвер. Каждый раз, когда я проникаю в тебя, мне не верится. Я идеально подхожу тебе, — теперь он снова вошел в ритм: толчок-пауза, толчок-пауза.

— Ты знаешь, какой приятной была на вкус твоя киска? Знаешь? Как сахар. Так хорошо. Мне нравятся звуки, которые ты издаешь. Нравится слышать, как ты стонешь. Мне и, правда, нравится слышать, как ты кричишь.

— Я никогда раньше так не кричала. Я и не знала, что могу так кричать.

Теперь мои ноги обхватили оба его колена, я крепко обхватила его за плечи, и он начал вовлекать меня в свой ритм.

— О да, именно так. Мне это нравится. Не останавливайся, Кейд. Трахай меня так вечно.

— Это не просто секс, Эвер. Это любовь. И никогда просто секс.

— Знаю. Знаю, Боже, я знаю. Тогда люби меня так вечность, — я поцеловала его в плечо, в шею, разрешила пальцам погладить его спину. — Но... мне нравится говорить так с тобой. Не знаю, почему. Я так раньше не говорила во время секса. И мне это нравится.

Я знала, что мне не стоило говорить о том, что делала раньше, но я была не в силах контролировала свои слова.

Кейд подвинулся, перенеся вес на одну руку, и его рука погладила мою грудь и остановилась на моем соске, и он начал играть с ним.

— Да, Кейд. Мне нравится, когда ты играешь с моими сиськами. Коснись их губами. Языком.

— Я и не знал, что кожа может быть такой сладкой на вкус, — сказал он, опустив губы к моей левой груди, он взял сосок между губ и слегка потянул. Потом он взял твердый, гиперчувствительный сосок в зубы и слегка укусил. Я вскрикнула, выгнула спину, прижала к нему свои бедра.

—Твои сиськи просто потрясающие. Черт, просто потрясающие. Как раз того размера, большие, круглые, тяжелые, а твои соски, черт, мне нравится вкус твоих сосков. Они такие чувствительные — ты просто с ума сходишь, когда я так делаю.

Он продемонстрировал мне это, взяв сосок в рот и потянув, и я застонала, придвинула к нему бедра, плотнее прижала свою киску.

— Ты знаешь меня... как будто ты был создан, чтобы трахать меня.

— Так и есть, — прошептал он мне в ухо, — я был создан, чтобы трахать тебя. Я был создан, чтобы любить тебя, обнимать, целовать тебя, доводить до оргазма, смотреть, как ты спишь, беречь тебя. И я всегда, всегда буду это делать.

Он колебался, сбивался с ритма, его голос хрипел, глаза закрывались. Я приподняла бедра, ногами обхватила его ноги и задала ему ритм, откинув голову. Мы оба стонали, наши тела двигались синхронно, встречались в яростной страсти, и я заставляла нас двигаться быстрее, все мое тело сотрясалось. Я кончила, и теперь мне хотелось, чтобы и кончил он — мне было это нужно. Мне было нужно знать, как он выглядел, когда терял контроль, на что было похоже, когда его член разрядится и тело содрогнется в моих объятиях.

Так что я отказывалась остановиться, отказывала ему в том, чтобы он подождал. Я прижалась к нему, и все мое тело поощряло его двигаться быстрее, дать мне еще.

— Трахай меня, Кейд. Трахай сильнее. Кончи. Прямо сейчас, — прошептала я ему в ухо, и он послушался, стал двигаться быстрее, и все же этого было мало.

— Так... да... о, Боже, детка, о Боже, Кейд, я сейчас снова кончу.

— Так давай, — прохрипел он, — сделай это для меня. Кончи для меня снова.

— Нет, нет, — я стала двигаться быстрее, задав безумный, лихорадочный темп, и шептала ему в ухо, — только после тебя. Я не стану, только когда почувствую, что ты кончил.

— Я близко, Эвер.

Он прижал кулаки к моим ушам, и я поцеловала одно из его запястий, пробежала пальцами по его волосам, схватилась за его твердый зад и притянула к себе, позволив себе шептать ему в ухо все, что приходило в голову.

— Боже. Я чувствую тебя. Ты так близко, малыш. Не останавливайся. Ни за что не останавливайся. Трахай меня, Кейд. Мне это нравится. Мне это так нравится. Продолжай.

Я так раньше не говорила и даже не думала так. Это была заслуга Кейда. Что-то в Кейде пробудило во мне зверя, какого-то безумного сексуального демона, который овладел мной. Я раньше даже не говорила «трахаться», ну, почти никогда, а теперь оно безостановочно вылетало у меня изо рта. Но Кейд отзывался, и это сводило его с ума, заставляло хрипеть, стонать, жадно глотать воздух, сотрясало все его тело. Я была так близко к тому, чтобы кончить, но не могла, не могла кончить, пока не почувствую, как он взрывается внутри меня.

И потом... он взорвался. Он сбился с ритма, и его бедра содрогнулись, прижались ко мне. Он застонал мне в ухо, его член вонзился в меня, его губы беспомощно прижались к моей груди.

Я держала его голову, прижимала ее к своей груди и сотрясалась с ним, чувствуя, как в самой моей душе что-то открывается и обнимает его, сплетается вместе с ним. Почувствовала, как что-то внутри него раскрывается, тянется ко мне и входит в меня — какая-то невидимая, но ощутимая и реальная субстанция, которая охватывает мою душу.

— О, Боже, Эвер... я люблю тебя, — он выдохнул и все кончал и кончал.

Я почувствовала мощный поток внутри, который затоплял меня. Он кончал, содрогаясь, тяжело дыша, но все же не переставая двигаться, и я тоже кончила. Как будто приливная волна его оргазма проникла в мое существо и взорвалась, и эта страсть полностью обхватила меня.

Я кричала и кричала, и оргазм следовал за оргазмом, я стонала и чувствовала, как он движется внутри меня — посторгазмические сотрясения, крошечные толчки. Я встретила их собственными толчками, и сила оргазма была так велика, что я была ослеплена, бездыханна, даже не могла кричать дальше, меня охватывали волны грубой энергии, одна за другой.

— Я люблю тебя... люблю тебя... люблю тебя... — повторяла я, и мы двигались вместе, экстаз исчезал, оставляя за собой блаженство. — Я так сильно люблю тебя, Кейд. Как я могу любить тебя так сильно и так внезапно? Я только что встретила тебя, но люблю. Как это возможно?

— Я не... не знаю, — он двигался все медленнее и вдруг замер. Кейд повернулся так, что я была прижата к нему, вынув из меня свой член — эту потерю я сразу же почувствовала.

— Я тоже это чувствую. Именно это. Не знаю, как это возможно, как я могу кого-то так сильно любить. Я чувствую... может, это глупо, но когда мы кончили вместе, я почувствовал, как наши души... встретились. Как-то соединились.

Я положила ладонь ему на щеку и повернула его лицо к моему.

— Я тоже это почувствовала. Это произошло. Мы сплелись. Наши души сплелись.

— Это было... я раньше никогда ничего подобного не чувствовал, — рука Кейда погладила меня, легла мне на бедро. — С того момента, как я открыл дверь и увидел тебя, мне хотелось поцеловать тебя. Коснуться тебя. Не знаю, что ты чувствовала, но я был так напуган. И я не стыжусь признать это. И с того момента, когда наши губы встретились, все чувства были слишком сильными. Такими сильными. А то, когда мы... занимались любовью... это было... я даже не знаю, как это описать.

— Шокируще? — подсказала я.

— Да, точно. Шокирующе. Что бы я ни чувствовал раньше, этого... просто нет, не существует.

Его рука снова стала двигаться, скользя по бокам, потом по бедрам, а я опустила руку на его член.

— Господи, мне нравится, как ты меня трогаешь, — пробормотал он. Его голос после оргазма был сонным.

— Отлично, потому что мне нравится трогать тебя. У тебя восхитительный член.

— Ну, сейчас он не такой уж восхитительный.

Я захихикала.

— Да нет же. Он и так очень хорош. А когда стоит, то просто потрясающий.

Я прижалась щекой к его груди.

— Продолжай так делать, и я снова потрясу тебя.

— На это я и надеюсь, — я продолжала играть с ним, дразнить его.

Его рука снова погладила меня, потянувшись так далеко, как только можно. Он провел пальцем по моей киске, и я задрожала. Он погладил мой живот и обхватил одну грудь, а потом другую, взял в руку один сосок, а потом другой.

Мы так и заснули в объятиях друг друга.

Глава 27

Нет нужды дышать

Кейден

Проснулся я медленно. Почувствовал что-то тяжелое на груди, на боку и на ноге. Что-то теплое и мягкое, что-то щекотало мне нос. Что это было? Это было незнакомо. Я спал один, всегда один. Но это было так приятно. Я не хотел, чтобы эта приятная тяжесть и чарующая мягкость исчезали.

Эвер. Это была Эвер. Я лежал на кровати с Эвер. Меня охватило чувство облегчения, радость и изумление. И потом на меня нахлынула паника — я испугался, что все это было сном, фантазией. Но потом вспомнил, что все это настоящее. И это было прекрасно. Больше, чем просто прекрасно — я не мог найти слов.

Любовь. Она любила меня, а я любил ее. Мы занимались любовью, и она умоляла меня не останавливаться и трахать ее. Когда она говорила это, это не звучало грязно или некрасиво — только невероятно сексуально.

Я приоткрыл один глаз и увидел, что Эвер лежит на мне: ее голова на моей груди, рука у меня на животе, нога обхватывает мою ногу. Волосы у нее разметались по лицу и щекотали мне нос. Я чувствовал ее теплое дыхание на своей коже и не осмеливался пошевелиться, не хотел беспокоить ее. Но не мог не прикоснуться к ней. Кожа у нее была, как шелк, как атлас, согретый солнцем. Белая, чистая, мягкая. Я коснулся ее плеча, и она что-то пробормотала во сне, заворочалась, и ее рука скользнула по моему животу, остановившись в миллиметре от члена. О, черт возьми, как хорошо я помнил, как она ласкала меня, пока мы засыпали, то, с какой нежностью она держала его в руках и поглаживала, но не для того, чтобы возбудить.

И теперь, когда я это вспомнил, мой член снова напрягся и поднялся, и я почувствовал горячее желание. Я погладил ее по руке, по боку и красивому изгибу ее бедра, ее попке. Я прикоснулся ладонью к ее ягодице и в блаженстве закрыл глаза, глубоко вздохнув.

Она снова заворочалась, и я замер на полпути к тому, чтобы заново открыть для себя все великолепие ее киски. Она что-то пробормотала во сне, и я почувствовал панику — испугался, как бы она не решила, что находится с ним, и не назвала его по имени. Но она не стала. Эвер убрала колено, опустила руку, так что ее ладонь была между моим потвердевшим членом и животом. Снова что-то пробормотала, и на этот раз я различил слова.

— Кейд. Кейден. Не уходи, пожалуйста... не надо...

— Я здесь, — прошептал я ей на ухо, — и я не уйду. Никогда.

— Ты мне нужен, — ответила она.

— И ты мне.

— Коснись меня, — я не был уверен, спала ли она, или проснулась, или пребывала в промежуточном состоянии, — коснись меня хотя бы раз до того, как уйдешь.

— Я никуда не уйду, — я положил ладонь на ее живот, вниз рядом с киской. — Я здесь навсегда.

Она тихо застонала от удовольствия. Я погладил ее живот и положил руку между грудей, обхватил их и почувствовал невероятную мягкость, а мой член привстал. Теперь ее соски были гладкими и твердыми, но как только я нежно провел по одному, то почувствовал, как он напрягся и набух. Эвер снова застонала, и я непроизвольно приподнял бедра. Я хотел, чтобы она прикоснулась ко мне, приняла меня в себя. Ее рука была так близко, она почти прикасалась, но все же не давала мне того удовольствия, в котором я нуждался.

Я погладил ее грудь, поласкал и помассировал ее, поиграл с ее сосками, чтобы они стали твердыми. Она снова застонала и потом положила ногу мне на бедро.

— Кейд... Боже, Кейд, — теперь ее голос звучал более бодро. — Я не хочу просыпаться. Не хочу... чтобы это был только сон.

— Это не сон, — прошептал я ей на ухо. Пальцем я провел линию по всему ее телу и погрузил два пальца в ее киску. — Это правда. Я здесь... мы вдвоем, в постели. Проснись и потрогай меня.

Это было довольно эгоистично, но еще это была попытка смягчить боль, которую я услышал в ее голосе, когда она молила, чтобы ее сон был правдой, и думала, что я уйду, когда она проснется.

Эвер пошевелилась, снова прижалась ко мне бедрами, а потом она убрала голову с моей груди и положила ее на подушку. Я замер, лаская ее грудь. Ее веки зашевелились, она чуть приоткрыла глаза, снова закрыла их, и потом открыла совсем.

— Ты настоящий, — она как будто была удивлена. — Я думала... так боялась, что это только сон, что все это мне приснилось.

— Знаю, — сказал я, — я так же себя чувствовал. Мне пришлось потрогать тебя, чтобы убедиться, что ты действительно здесь. А как только я начал тебя трогать, то не смог остановиться. Твоя кожа, как наркотик.

Она внимательно посмотрела на меня своими все еще сонными потрясающими зелеными глазами. Внезапно в них промелькнула тень страха.

— Ты же... никогда не будешь обманывать меня, правда, Кейден?

— Не буду, — пылко сказал я, — никогда.

— Ни в чем? Поклянись, что никогда не будешь обманывать меня. Я этого не вынесу.

— Я обещаю. Эвер. Я никогда не буду обманывать тебя. Не важно, что случится, ни в чем.

— Хорошо, — она погладила мою грудь, пресс. Ее рука двигалась кругами, и с каждым кругом она была ближе к члену.

— Скажи мне какую-нибудь правду.

— О чем? Что ты хочешь услышать?

— У тебя есть какие-либо фантазии? Что-то, что бы ты хотел сделать, но не делал?

Я задумчиво нахмурился.

— Да, наверное.

Например?

— Хочешь, чтобы я рассказал тебе о своих сексуальных фантазиях?

Она обольстительно улыбнулась.

— Ага. Ты расскажешь мне свои, а я расскажу тебе свои.

Вспомнить о моих фантазиях и рассказать о них было нелегко. Я открывал и закрывал рот, но ничего не получалось. Я глубоко вздохнул и напомнил себе, что это была Эвер, которая знала обо мне практически все. Единственное, чего она не знала, имело отношение к Луизе, и я знал, что как бы это ни было неудобно, мы и этим тоже поделимся. Я пытался вспомнить о чем-то, чего всегда хотел, но не получалось. О чем у меня не хватало храбрости просить у Луизы?

— Ну, наверное, просто... разные позиции, — сердце сильно стучало в груди. Эвер просто смотрела на меня и, очевидно, ждала подробностей. — Я бы хотел попробовать делать это с тобой в разных позициях, чтобы не только я был сверху.

Рука Эвер продолжала дразнить меня, гладить мой торс; теперь она задевала головку члена.

— Да? В каких позициях?

— Чтобы ты была сверху. Или... наоборот — сзади.

Она широко открыла глаза.

— Сзади? Ты хочешь сказать... анальный секс? — выдохнула она.

— Нет! Обычный секс, только сзади.

— А так, по-другому, не хочешь?

— Может, когда-нибудь. Но это не то, что я хотел сказать.

Она закусила губу.

— Так ты хочешь, чтобы я встала на руки и колени? — ее голос дразнил меня, глаза смеялись, но я видел, что она была серьезна.

— И не только это, — ответил я тем же игривым тоном. Лицо ее застыло, стало серьезным, почти что опечаленным.

— Что такое? Что не так?

Она нервно облизнула губы.

— Это одна из тех правдивых вещей. Я никогда... никогда этого раньше не делала, — она пожала плечами, пытаясь сделать вид, что все хорошо, но не вышло. — Однажды этот вопрос встал, но я не была готова. Или просто боялась. И... все.

— Все? — я чувствовал, что тут есть что-то еще.

— Да.

Я погладил ее по щеке.

— Эй. Это же я. Расскажи мне. Не скрывай.

— Он разозлился, когда я отказалась. Не то, чтобы совсем разозлился, просто ему это не понравилось. Как будто он не мог поверить, что я настолько эгоистична — вот что я слышала в тоне его голоса. И больше он не поднимал этот вопрос.

Я почувствовал, как во мне вскипает гнев.

— Эвер, послушай. Это твой выбор. Всегда, всегда твой выбор. Я просто хочу быть с тобой. Если есть что-то, что тебе не нравится, чего ты не хочешь делать, скажи.

Я проверил, смотрит ли Эвер на меня, чтобы она увидела, что говорю искренне.

— Никогда не бойся все мне рассказывать.

Она повернулась ко мне, прижалась лицом к груди.

— Прости. Это испортило настроение.

— Эвер, детка. Нет, не извиняйся. Я хочу правду. Хочу, чтобы мы всегда были честными друг перед другом, — я обнял ее за плечи и прижал к себе. — К тому же, мы ведь можем вернуть настроение. Все нормально, ладно? У нас куча времени. Ничего не имеет значения — только мы.

Она кивнула.

— Не возражаешь, если я приму душ?

Я пожал плечами.

— Все в порядке. Наслаждайся.

Она чмокнула меня в губы и встала с постели. При виде того, как покачивались ее бедра, пока она шла, при виде ее распущенных волос, я почувствовал, как мой член начинает подниматься. Такая красивая, такая сексуальная. Я не мог поверить, как мне повезло, что я с ней, и все ее тело — для меня. Я лежал в кровати и дремал, слушал, как льется вода, представлял ее мокрую кожу, мокрые пряди темных волос. Когда-нибудь мы примем вместе душ, но сейчас я чувствовал, что ей нужно побыть одной, чтобы освободиться от мыслей о Билли.

Я едва не заснул, когда почувствовал, как кровать прогнулась под тяжестью.

— Хочешь тоже сходить в душ? — спросила Эвер.

Я открыл глаза и присел. Она обернулась в красное полотенце, а другое полотенце было на ее голове, как тюрбан. Она вытирала лицо маленьким куском ткани.

— Конечно. Звучит заманчиво, — я не мог отвести от нее глаз, пока она стояла и снимала с головы полотенце, потом наклонилась и вытерла волосы.

Я встал с постели и пошел в ванную, но остановился, чтобы посмотреть на нее. У меня раньше никогда так не было, чтобы я делил с кем-то личные моменты или повседневную жизнь. Эвер что-то почувствовала и посмотрела на меня, пробежав пальцами по волосам.

— Что? — она улыбнулась мне. В ее влюбленных глазах застыл вопрос. — Ты так уставился на меня. Я никуда не уйду, обещаю.

— Не в этом дело, — сказал я, — просто... я так никогда раньше не делал.

Я прислонился к дверям, пытаясь сделать вид, что для меня разгуливать голым — в порядке вещей, хотя это было не так. В момент, кода бушевали страсти, легко было быть обнаженным. Теперь же, когда мы затронули личные вопросы, стоять перед ней, быть таким уязвимым и открытым, было труднее.

— Не делал что? — ее глаза смотрели на меня, пока мы говорили, как будто она не могла наглядеться.

— Не оставался на ночь. Не... жил с кем-то в одном пространстве.

Она недоуменно наклонила голову.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

Я вздохнул.

— Ну, понимаешь, у нас с Луизой никогда не было своего места. Я жил с бабушкой и дедушкой, а она жила со своим дядей. Большую часть времени мы проводили либо в свободной комнате над конюшней — это не была спальня, просто помещение с кроватью, или на природе, на одеяле.

— Правда? На природе?

Я кивнул.

— Ну... мы только так могли уединиться. Проехать на лошади милю-другую, в самую глушь, где нет никого, кроме коров, лошадей и птиц.

— Так что, ты никогда не проводил целую ночь с кем-то еще?

— Нет, — я покачал головой.

— Ну, а я никогда не занималась этим на природе. Так что, вместе... думаю, мы можем это исправить.

— Мне бы хотелось, — я улыбнулся. — Мне просто нравится смотреть на тебя. Смотреть, как ты вытираешь волосы, на все смотреть.

Она облизнула губы — я начинал понимать, что это движение говорило о том, что она нервничала, хотела сделать что-то, что боялась. Темные мокрые пряди ее волос падали ей на плечи, красное полотенце было обернуто вокруг ее груди и доходило до середины бедра. Ее глаза встретились с моими, и она не отвернулась, когда подошла ко мне на расстояние в несколько футов. Когда она потянула за конец полотенца и стала медленно разворачивать его, у меня пересохло во рту, и внезапно стало трудно глотать; она взяла в руку другой конец полотенца и теперь держала оба конца, но все еще была прикрыта. А потом легким движением руки сбросила полотенце и предстала передо мной обнаженной. Мой член сразу же ответил на это: напрягся и встал при виде ее роскошных изгибов, темных кругов ее сосков, тяжести ее грудей, стройных бедер, ее глаз, зеленых озер, которые смотрели на меня со страстью.

— Боже, Эвер, — едва прошептал я. Я просто не могу поверить, что она создана для меня, что она дарила мне это невероятное сокровище — свое тело, страсть, любовь. — Ты самая потрясающая и сексуальная женщина, которую я встречал в жизни.

— Это был правильный ответ, — она подошла ко мне плавной походкой, покачивая грудями.

Теперь мой член был абсолютно твердым. Несколько секунд она смотрела мне в глаза, и я видел в них решимость и страсть. Она облизнула губы еще раз, и потом встала передо мной на колени. Какую-то секунду я просто не мог реагировать, только стоять в шоке, пока она брала в руки мой прямой член.

— Подожди, Эвер. Нет. Ты не... не должна...

Она взяла мой член в обе руки и стала гладить его.

— Я хочу. Хочу попробовать.

Она посмотрела на меня.

— Тебе раньше так делали?

— Да, пару раз, не так часто.

Она отвела глаза и посмотрела на мой член, на свои руки, которые гладили его. У меня пересохло в горле, и я инстинктивно сглотнул, когда она ласкала его. Потом я снова обрел голос.

— Эвер, серьезно. Я просто хочу тебя. Чтобы мы вместе...

— Если ты хочешь этого, заткнись и дай мне делать свое дело, пока я не струсила.

Она приблизила лицо.

— Я боюсь. Боюсь, что что-то сделаю не так. Что тебе не понравится. Что будет не так хорошо, когда...

— Малыш. Тут нельзя оценивать. Только не с нами. И сравнивать нельзя. Все, что ты делаешь, мы делаем, все, что угодно, лучше, чем все, что я знал. Так что если хочешь попробовать, я не возражаю. Только... не укуси меня.

Она рассмеялась.

— Думаю, с этим я как-нибудь справлюсь.

Еще один раз она нервно облизнула губы и потом подвинулась вперед, держа мой член в руках, и вот она приблизила свои губы к головке. Я выдохнул воздух и замер на месте, сжав руки в кулаки. Ее губы были... черт, Боже... такими мокрыми и горячими. Она издала звук «мммм» и отодвинулась.

— Не так... плохо. Ты и действительно хорош... на вкус.

— Ты тоже хороша на вкус. Не могу дождаться, когда сделаю это снова, — я закрыл глаза, а она сомкнула губы вокруг моего члена, и от этого закружилась голова, — не могу дождаться, когда снова попробую твою киску.

То, что я говорил непристойности, было для меня странно. Было странно то, что я вообще говорил во время секса. Раньше мы всегда делали это молча и тихо.

Она застонала, и от этого звука по мне прошли мурашки удовольствия.

— Мне, правда, правда, это понравилось. Можешь делать это столько, сколько хочешь.

Она погладила мой член одной рукой, от основания до ее губ, и назад, и из меня вырвался стон.

— Тебе нравится? Я все правильно делаю?

— Черт, Эвер, черт... — я даже не мог формулировать слова. — Так хорошо. О, Боже... как хорошо...

Теперь ее губы двигались, ласкали мой член, от головки до основания и обратно, а ее рука медленно гладила его. Я не мог поверить, что она делала это. Это была Эвер, моя Эвер. Моя прекрасная, совершенная Эвер. Я посмотрел вниз, на ее волосы, которые падали ей на плечи и закрывали щеки. Когда я смотрел на нее, она убирала случайную прядку волос изо рта. Я зарыл пальцы в ее густые мокрые волосы, отодвинул их с ее лица и осторожно убрал назад. Она подняла на меня взгляд, вынула член изо рта.

— Подскажи мне. Скажи, как тебе больше нравится. Только... ласково.

Она взяла меня в рот глубже — почти половина члена была в ее рту; она обхватила его рукой и стала поглаживать.

Я убрал ей волосы с глаз, не давил на нее, просто придерживал волосы.

— Можешь... немного пососать, если хочешь. Втянуть в себя.

Тогда она стала сосать, сначала осторожно, но потом все быстрее, а потом стала ласкать меня губами и все время стонала. Я стонал, вскрикивал, пока она делала это все быстрее, и мой член был все глубже, и я понял, что он уже у ее горла.

— Не... о, блин... не задохнись... Боже, так хорошо...

Она вынула его изо рта и взглянула на меня.

— Хорошо. Я хочу, чтобы тебе нравилось. Я хочу, чтобы ты полюбил это. Хочу... хочу, чтобы ты потерял контроль, как тогда, когда ты сделал это со мной.

Она снова взяла его в обе руки и стала ласкать, используя остаток слюны, чтобы смочить руки.

— А что еще тебе бы понравилось?

Я не говорил этого, но думал, что когда Луиза делала это, она делала это быстро, руками доводила меня до оргазма, сосала, пока я не кончал. Эвер... она делала это медленно, и мы были на незнакомой территории. Все, что касалось Эвер, все о ней: как я занимался с ней любовью, как касался ее, — было для меня ново. И я был абсолютно уверен, что и для нее тоже.

— Не знаю. Так... так хорошо раньше никогда не было. Не знаю, может ли быть лучше.

Она посмотрела на мой член, на то, как она ласкала его рукой, от чего у меня подогнулись колени.

— Вот так. Мне правда нравится, когда ты так делаешь.

Эвер делала это снова и снова, гладила меня одной рукой и, как только рука доходила до головки, ее место занимала другая рука. Я уже не мог держаться, не мог твердо стоять на ногах. Каждое сексуальное движение ее ручек на моем члене заставляло меня задыхаться, доводило до самого края. Ее маленькие белые руки на моем члене — это так возбуждало, так невероятно возбуждало, что еще больше сводило с ума.

— А что если... что, если я сделаю это? — спросила она, и потом в одну руку взяла мои яйца, а другой — член у основания, а после облизнула меня языком по всей длине, а потом снова и снова. Я знал, что она пробует на вкус сперму, которая начинала вытекать из меня. Эвер продолжала ласкать меня одной рукой, а другой нежно сжимать яйца, массировать их. Язык ее двигался по всей длине члена, лизал, как мороженое, а потом она сказала:

— Ты действительно хорош на вкус. Мне очень нравится. Нравится, как ты реагируешь на все, что я делаю.

— Я... близко, — сказал я, — сейчас кончу.

— Хорошо, — пробормотала она, — давай. Хочу это почувствовать. Хочу тебя попробовать.

Она не отвернулась, и у меня ослабли колени. Чтобы стоять прямо, мне пришлось ухватиться за дверной косяк, а она начала поглаживать мой член двумя руками и сосать головку.

— Вот... вот так. Я... почти. Блин... Боже, да, Эвер, черт, как хорошо...

Она не сбивалась с ритма — сосала головку члена и ласкала его руками, и вот теперь я был у самого края. Я открыл глаза, чтобы посмотреть.

— Я кончаю, Эвер, да, да... вот, сейчас!

Я кончил ей в рот, а она плотнее сомкнула губы и приняла все внутрь, одной рукой обхватив член у основания и все еще работая, — сосала, глотала, двигала рукой, и пока волны наслаждения, вызванные ее движениями, пробегали по моему телу, из меня вылетали только стоны и ругательства.

Наконец, она вынула его изо рта и посмотрела на меня.

— Было... много, — сказала она, улыбнувшись.

Я смутился из-за того, что ей пришлось все проглотить, мне почти стало стыдно.

— Прости... — начал говорить я.

Эвер прервала меня.

— Нет, мне понравилось, как ты потерял контроль. И против вкуса я не возражаю. Вообще, мне понравилось, что ты так этим наслаждался.

Я поднял ее на ноги и заключил в объятия.

— Это было потрясающе. Спасибо, большое спасибо.

— Я рада, что сделала это, — она подняла голову и встретилась со мной взглядом. — Знаешь, можешь просить меня о чем угодно. Если захочешь что-нибудь сделать, просто скажи.

— И ты тоже.

Тогда я поцеловал Эвер и почувствовал себя на ее губах. Я поцеловал ее, чтобы что-то доказать, но не знал, что. Ее руки обняли меня за плечи, и она стала тоже отвечать, словно тонула, а мой поцелуй был тем воздухом, который бы спас ее. Я подтолкнул ее к кровати, собираясь дать ей то, что она дала мне.

Однако она остановила меня.

— Прими душ.

Она положила мне на грудь ладони и оттолкнула меня.

— Что, хочешь сказать, что я воняю? — поддразнил я ее.

Она наклонилась ко мне и принюхалась.

— Ну, может, немного...

Эвер ухмыльнулась и подтолкнула меня к ванной.

— Иди. Там есть полотенца. У моего шампуня не девчачий запах, и там есть обычное мыло. Так что, когда выйдешь, от тебя не будет пахнуть девчонкой.

Я закрыл за собой дверь в ванну, но не запер ее на замок. Это и правда была женская ванная: там были щипцы для завивания волос, фены, на стенах — небольшие картины, коробочки с макияжем, упаковки туши и какие-то еще вещества. На полу лежали лавандовые коврики, и полотенца совпадали по цвету, но полотенца, сложенные в шкафчик под раковиной, были разных цветов. Я бросил на туалетное сиденье черное полотенце и включил настолько горячую воду, чтобы только не обвариться. Зашел в душевую кабину и немного постоял под душем, потом поискал шампунь. Там было не меньше восьми бутылочек с разными шампунями, кондиционерами, гелями для душа. То, что показалось мне наименее девчачьим, пахло ванилью, и я взял это.

И вот когда я смывал шампунь, а мысли мои стали блуждать, тогда случилось это.

Алекс был мертв.

Я позволил себе забыть об том. Вычеркнул из памяти. Воспоминание накрыло меня, как приливная волна. Алекс лежит на спине, глаза широко открыты, в комнате пахнет смертью и рвотой.

Я попытался сдержать воспоминания, остановить паническую атаку. Но не смог. Я все продолжал вспоминать. Алекс, еще живой, курил трубку и смеялся, выдыхая облачко дыма; папа вел машину, я сидел на пассажирском сиденье, и он, что было нечасто, усмехался тому, что я говорил; мама у плиты готовила пасту. Алекс умер, папа умер, мама умерла. Я видел их в последние минуты, когда они испускали последний вздох. Как будто я смотрел кинопленку и видел это — то, что поражало меня раз за разом, как молния.

Вода остыла, и я почувствовал, что у меня ослабли колени. Я, как подкошенный, упал на дно душевой кабины, пытаясь дышать, пытаясь перестать трястись.

Я так долго держал все это внутри себя, так долго не думал об этом, вычеркивая из памяти, запирая глубоко внутри. Ничего не чувствовал. И вот появилась Эвер, своей прекрасной улыбкой и потрясающими глазами, своей нежной любовью, страстным влечением ко мне пронзала меня насквозь. Она отпирала все тайные комнаты, где я хранил воспоминания, и все это выходило из меня, и это было уже чересчур.

Я почувствовал, что вода перестала течь. Я вспотел, но мне было холодно. Я дрожал, стонал от боли.

— Кейд? Что случилось?

Эвер стояла на коленях рядом с душевой кабинкой. Она положила руку на мое мокрое плечо, отодвигала волосы с глаз.

— Они все... мертвы. Мама умерла. Папа умер. Алекс умер. Все оставили меня. И мама ушла. И папа. И Алекс, — я слышал, как произносил эти слова, но не мог замолчать, не мог контролировать их. — Я видел, как они умерли. Нашел Алекса. За несколько часов до того, как приехал к тебе. Нашел его. Я знал, что дела у него идут плохо, но не думал, что... Я не знал. Не знал. А папа просто сдался. Мама, по крайней мере, боролась. Она пыталась остаться, но все-таки не смогла. И он забрал ее. Рак забрал. Папа... он просто не мог жить без нее. Не смог жить без нее и просто сдался, просто, мать твою, сдался.

— Кейд, любимый. Мне так жаль.

— Все оставили меня.

— Я здесь, — она поцеловала меня в щеку, — я здесь. С тобой, Кейден. Я с тобой.

Я попытался вздохнуть, набрать воздух в легкие, постараться успокоить стук сердца.

— Эвер? — я знал, что это была она, но получилось как вопрос. — Ты не можешь умереть. Не можешь сдаться. Думаю, теперь я понимаю, почему папа сдался.

Она положила руку мне на плечо и подтолкнула меня. Я встал, с усилием вышел из душевой кабинки. С приступом паники я почувствовал на лице что-то мокрое. Слезы. Мне стало стыдно. После того, что Эвер сделала для меня, у меня случилась паническая атака, и я стал плакать. Я хотел спрятаться, но идти было некуда. Я был голым и мокрым. Она развернула полотенце и вытерла мою грудь, живот, плечи, спину.

Я хотел забрать полотенце, но она не дала мне.

— Эвер, я... в порядке.

Она улыбнулась мне с такой любовью и нежностью, каких я еще не видел раньше, и эта улыбка сияла на ее влюбленном лице.

— Давай я.

Я опустил руки и стал смотреть на нее, и мне было стыдно.

Полотенцем она вытерла мне лицо, лоб и щеки, потом вытерла волосы, встав на цыпочки, чтобы достать до них.

— Не извиняйся и не стыдись. Ладно?

Так странно было, что она стояла здесь, в крошечной ванной, со мной, и на ней не было ничего, кроме крошечных красных трусиков танга. Она так заботливо вытирала меня, и ее глаза, казалось, смотрели нежностью.

— Просто...ты видела, что я совсем расклеился... а нам было так хорошо вместе, просто потрясающе, и теперь я чувствую, что все порчу этой идиотской панической атакой. Со мной такого раньше не было, и я не мог остановиться, меня просто накрыло. Я не хочу, чтобы ты думала...

Она обернула полотенце вокруг моей талии, и я поправил его. Она положила ладони мне на щеки и прижалась всем телом.

— Кейд, ты имеешь право переживать. И ты ничего не испортил. И что это за любовь была бы у нас, если бы я, увидев, что ты расклеился, не смогла утешить тебя?

Я прикоснулся лбом к ее лбу.

— Спасибо.

Она приподнялась и поцеловала меня.

— Спасибо... что не оттолкнул меня. Думаю, большинство парней бы струсило. Ты впустил меня, сказал, что чувствуешь. Так и должно быть.

Я поклялся, что так и будет.

Глава 28

Эвер

Две недели спустя мы с Кейденом сидели рядом в отдельной кабинке в ресторане «Нэшнл Кони Айленд» и ели ужасно вкусную картошку фри с сыром. Было два часа дня. Последние два часа мы провели, изнуряя друг друга, в самом хорошем смысле этого слова. Я была удовлетворена, чувствовала приятную усталость и, как только мы вернулись бы в мою спальню, была готова наброситься на него снова. Что было бы проблематично, потому что Стеф порвала со своим парнем и проводила дома больше времени, а это значило, что нам надо было оставаться в комнате, ходить в одежде и вести себя тихо, когда Стеф была дома. У меня, в частности, вести себя тихо получалось не очень хорошо. Такой проблемы раньше не было, но, похоже, у Кейда был талант по части того, как довести меня до крика.

Он продолжал наотрез отказывать мне в том, чтобы я пришла в его дом, который не был по-настоящему его домом. Каждый месяц он продлевал аренду квартиры, в которой жил с Алексом, но несколько раз высказывался, как ненавидит ее. Она напоминала ему об Алексе, о том, как он нашел его. У меня он оставался так долго, как только мог, но, учитывая Стеф и то, что у него тоже были занятия, это было не так долго, как нам бы хотелось, и совсем не так уединенно.

— Может, это безумие, — сказал Кейд, окуная картошку в жидкий сыр, — а что если нам найти свое жилье?

Я едва не подавилась колой.

— Ммм... что? — я повернулась к нему. — Хочешь сказать, жить вместе?

Он пожал плечами, и я видела, что Кейд пытается сделать вид, что спокоен, хотя это было совсем не так.

— Да. То есть, я, конечно, знаю, что прошло только две недели, но разве это так мало?

Я не ответила сразу. Я думала о том же, но не стала озвучивать. То, что я думала о том, чтобы переехать к парню, которого знала только две недели, казалось безумием.

— Хотя наши отношения не совсем обычные. Мы ведь познакомились не две недели назад. Это не так.

— Для тебя это безумие? — спросил он.

Я попыталась повторить его попытку казаться спокойной и так же в этом преуспела. Сердце у меня колотилось словно бешеное.

— Да. Но у нас же все — безумие, правда? Я хочу сказать, разве это нормально, что два человека влюбляются друг в друга так быстро и с такой силой, как мы?

— Нет, я не думаю, что это нормально, — он посмотрел на меня. — Тебе кажется, что мы слишком торопимся?

— Именно это и беспокоит меня. Может, это у нас просто... медовый месяц или что-то вроде того?

Я выпалила следующие слова:

— Я не говорю, что не хочу. Я хочу. Правда. Просто... все это между нами иногда пугает меня.

Кейден взял меня за руку.

— И меня.

— Ты, правда, хочешь жить со мной?

— Да. Абсолютно точно, — его янтарные глаза серьезно, внимательно, смотрели на меня. — Я хочу все делать с тобой. И хочу, чтобы ты была моя. Хочу, чтобы у нас было свое жилье. Хочу запереть за собой дверь и держать тебя в постели, пока ты не сможешь пошевелиться. Хочу видеть, как ты весь день ходишь голая. Не хочу уезжать от тебя, чтобы привезти чистую одежду. Хочу провести с тобой каждый момент моей жизни.

Я так и растаяла.

— А ты не устанешь от меня? Может, тебе нужно личное пространство?

— Нет! — он покачал головой. — Я скучаю по тебе каждую секунду. Мне трудно сосредоточиться в классе, потому что хочу быть дома с тобой. Хочу вместе делать домашнюю работу. Вместе готовить обед. Мне не нужно пространство. Я так долго был один, сам по себе, даже если в моей жизни и были люди, которые заботились обо мне.

Он посмотрел на меня с любопытством.

— А тебе нужно пространство?

Я сжала его руку.

— Нет! Я не это хотела сказать. Просто... я чувствую то же самое. Я не хотела казаться навязчивой, или слишком... нуждающейся в тебе. Я как будто не могу провести и часа без тебя и не удариться в сентиментальные воспоминания. Я навязчива. И я нуждаюсь в тебе. Я просто... хотела, чтобы ты знал, что у тебя может быть свое личное пространство, если тебе понадобится отдохнуть.

Кейд прислонил ко мне голову.

— Мне нет нужды дышать. Ты — мой воздух.

Позади я услышала сдавленный удивленный смешок. Повернулась и увидела мужчину средненго возраста, который сидел один. На нем была потертая футболка «Van Halen» и потрепанная бейсболка.

— Простите. Не хотел подслушивать. Просто вы так чертовски милы, что от этого зубы сводит. Вам нужно пожениться и пережить этот этап. Серьезно.

Он покачал головой, откусил огромный кусок шаурмы и продолжил говорить с набитым ртом:

— Я честно скажу, что никогда не чувствовал ничего подобного. Даже не думал, что это возможно. Вы как... блин, как два персонажа из голливудского кино или подобной хрени.

Мы смеялись, пока оплачивали счет и выходили из кабинки. И пока мы ехали в общежитие, я заметила задумчивое выражение на лице Кейдена. Мы зашли в комнату и застыли от удивления и смущения: Стеф лежала на диване, оседлав парня, которого я раньше не видела. Они были совершенно голые, его согнутые волосатые ноги лежали на подлокотнике дивана. Стеф откинулась назад, подняв лицо к потолку, придерживая свои теперь ярко-оранжевые волосы и громко стонала, ее огромные сиськи покачивались в такт ее движениям на парне.

Она услышала, как мы заходим, и вскрикнула в шоке, нагнулась к парню, руками прикрывая грудь.

— О, Боже! — закричала она. — Простите! Я думала, вы будете гулять подольше!

Я не знала, что сказать и сделать. Спотыкаясь, я пошла за Кейдом к себе в комнату и закрыла за собой дверь. Как только я это сделала, то услышала стоны Стеф, шлепки и ворчание ее парня. Я достала телефон, включила музыку и прибавила громкость «Bulletproof Weeks» Мэтта Натансона — не совсем то, что нужно, чтобы включить-на-полную-и-оглохнуть, но она помогла.

Я рухнула на кровать, хохоча.

— О... Боже... Я бы смогла прожить остаток жизни и не увидеть это.

— Да, это было шокирующе.

Я схватила за руку Кейда и потрясла.

— Я знала, что Стеф довольно крупная, но... Боже, ты видел размер ее сисек? Они просто огромные!

Кейд покраснел.

— Просто не замечал их, — пробормотал он, потом ухмыльнулся, — предпочитаю твои.

— А почему мои тебе больше нравятся? У нее же больше.

Он нахмурился.

— Ну, для начала, они приделаны к тебе. И дело не только в размере. Видела когда-нибудь фотографии женщин, у которых имплантаты гигантских размеров? Для меня в этих буферах размером с баскетбольный мяч нет ничего сексуального. Это просто большие, фальшивые, пластиковые... штуки. А у тебя идеальный размер. Большие, округлые, мягкие. Они покачиваются и подпрыгивают. А большие сиськи — нет. А твои... Господи, я даже не знаю, как и описать их. Как я и сказал, это ты. Часть тебя.

Я наклонилась к нему.

— Хороший ответ, малыш.

Он рассмеялся.

— Не так было и трудно ответить. Я люблю тебя и хочу тебя.

Он скорчил гримасу.

— Думаю, ты должна помочь мне стереть из памяти ту картинку, которая осталась у меня в голове.

— Да? — я потянула за воротник моей футболки, приоткрывая грудь. — Вот так?

Он покачал головой из стороны в сторону.

— Для начала сойдет. Но можно и больше.

Я приподняла подол футболки так, что показался край бюстгальтера и немного кожи.

— А если так?

— Я думаю, если ты совсем снимешь футболку, будет лучше.

Кейд уселся на кровать, прижался спиной к стене, скрестил руки на груди, глядя на меня.

— Если я сниму футболку, тебе тоже придется снять, — сказала я и взяла подол футболки, готовясь снять ее.

— Вполне честно. — Кейд скинул футболку за секунду и отбросил ее в сторону, обнажив мощные мускулы. — Твоя очередь.

Свою футболку я сняла медленно, скомкала ее и кинула ее ему в лицо. Он прижал ее к носу и понюхал, потом отложил в сторону.

— Картинка уже исчезла?

— Не-е. Думаю, мне надо увидеть чуть больше.

Я ухмыльнулась.

— Ну, тогда, я думаю, тебе тоже нужно снять еще что-то из одежды. У меня в голове тоже есть свои картинки, знаешь ли.

Я изобразила, что меня передергивает.

— Эти худые, волосатые ноги...

Он рассмеялся, поднялся с постели и встал передо мной. Я повернулась, чтобы смотреть на него. Он быстро расстегнул пуговицу на джинсах, но я остановила его.

— Медленнее. Мне тоже нравится, когда ты раздеваешься.

Он нахмурился, как будто такая мысль ему не приходила в голову. Потом пожал плечами и расстегнул джинсы, на этот раз, более медленно, дразняще. Когда молния была расстегнута, он взглянул на меня, застегнул ее и снова расстегнул, а потом стал стягивать джинсы с бедер. Когда я увидела выпуклость в его трусах, то не могла не закусить губу и в ожидании выгнула одну бровь. Кейд снова натянул джинсы, потом взял их вместе с трусами и опустил, показывая мне свой член. А потом снова надел их, как раз тогда, когда я стала задумываться о том, чтобы возбудить его с помощью рта. С того первого раза я делала так еще несколько раз, но никогда не доходила до оргазма. Он всегда останавливал меня, чтобы он войти в меня и кончить там. Мне нравилось то, как сосредоточенно он входил, как были напряжены его мускулы, как горели глаза, как он медленно погружался и медленно двигался, нарочно дразня нас обоих.

Он снял джинсы, на этот раз только джинсы, и откинул их в сторону, потом скрестил руки и стал ждать. Я подошла к нему, моя грудь касалась его груди. Я не могла удержаться и поцеловала его в грудь, над соском, потом расстегнула свои джинсы и сняла их. Кейд потянулся к трусам, но я остановила его.

— Дай я.

Я потянула вниз резинку — до бедер, до коленей, вместе с этим опускаясь, так что я встала перед ним на колени и посмотрела наверх со сладострастной улыбкой. До того, как он успел пошевелиться, я взяла его в рот — глубоко, почти до горла. Колени у него подкосились, а потом я встала, удовлетворенная своей работой. Теперь он был твердый, как скала, и стоял абсолютно прямо.

Он повторил мои действия, сняв мои трусики и при этом встав на колени, поднес губы к моему лону и провел языком по входу — один, два, три раза — достаточно, чтобы я задрожала от нетерпения и почувствовала, что становлюсь влажной.

На мне все еще был бюстгальтер, и Кейд, встав, стал с ожиданием смотреть на меня. Я завела руки за спину, расстегнула застежку и высвободила руки из лямок. Бюстгальтер упал к моим ногам, и Кейд прикоснулся ко мне, лаская, поглаживая мои соски, заставив их потвердеть.

Он прижал меня к себе, прижал свои губы к моим губам и поцеловал меня, как будто еще не насытился, несмотря на то, что мы занимались любовью меньше, чем два часа назад. Не важно, сколько раз у нас был секс, он всегда занимался со мной любовью, как в первый раз, как будто ему было мало. Кейден продолжал целовать меня, и всякий раз, когда я думала, что он прервет его и пойдет со мной в постель, он снова целовал меня, а его руки гладили мою спину, талию, прижимали к себе.

Наконец, мое нетерпение одолело меня, и я толкнула его на кровать и забралась на него. Он пошевелился, и я почувствовала на своих нижних губах его большую головку. Я выдохнула, когда он поднял бедра и прижал головку ко мне. Однако я отодвинулась от него, заставляя ждать так же, как он заставлял ждать меня. Я улыбнулась Кейду, положила руки ему на грудь, длинные темные пряди моих волос разметались по его лицу. Его ладони погладили мою кожу, спину, ноги и грудь; он обхватил ее, сжал и приподнял, ущипнув меня за соски. Я держала конец его твердого члена внутри себя, но дальше не пускала.

Однако я только дразнила себя. Я хотела, чтобы он был глубоко, мне было необходимо, чтобы он был внутри меня.

— Боже, Эвер. Мне это нужно. Мне нужно быть внутри, — он приподнял бедра, но я в то же время отодвинулась.

— Лежи спокойно, — пробормотала я, — просто лежи.

Он замер, и я поцеловала его в губы.

— Вообще-то, совсем не шевелись. Дай мне сделать все самой.

Его руки скользнули по моим бедрам.

— Не знаю, справлюсь ли я...

Я приподняла бедра, незаметным движением не впуская его, но дразня.

— Попытайся, любовь моя.

Я подождала, пока он не оказался подо мной, и потом быстрым движением приняла его глубоко внутрь себя. Он наполнил меня, растянул, и мне пришлось приспосабливаться к его размеру. Когда я почувствовала его огромный член внутри моей киски, то не могла дышать, я широко раскрыла рот, сморщив лоб. Я остановилась, пока он не вышел из меня почти полностью, а потом прижала к нему свои бедра, и он застонал со мной. Следующий толчок был медленнее, и когда он был у входа в меня третий раз, я прижалась лицом к его шее и поправила положение так, чтобы прижиматься к нему всем телом. На этот раз, когда я приняла его внутрь, его толстый член задел мой клитор, и я не могла сдержать сладострастных стонов.

Я снова и снова делала это, медленно, так медленно, и мой клитор терся о его эрегированный член. Когда я почувствовала, как внутри меня нарастает возбужение, я вцепилась в него пальцами, но все же отказывалась торопиться, отказывалась ослабить напряжение его члена. Он стонал, дрожал. Ему хотелось двигаться, взять контроль на себя, но он слушался и позволял мне делать то, что хочу я.

— Ты близко? — спросила я. — Я почти кончила.

— Да, — застонал он, — так близко.

— Кончи для меня, Кейд, — сказала я, вбирая его внутрь.

Я почувствовала, что он напрягся, увидела беспокойство в его глазах.

— Я не могу, — простонал он, — не тогда, когда лежу.

— Больно?

— Нет. Я просто... почти готов, но не могу...

Я прервала его, поцеловав и поглотив его слова, его дыхание. Я чувствовала, что кульминация приближается, как ураган, и все же двигалась медленно, прижимая клитор к члену, наслаждаясь его твердостью внутри меня и тем, как с каждым дюймом я содрогалась.

Где-то между вдохом и выдохом по мне пронесся оргазм, он взорвался внутри, овладел мной. Я была такой мокрой, такой скользкой, а он был так глубоко внутри меня. Я сжала зубы и заглушила крик, который был готов вырваться из меня. Все внутри меня бурлило и кипело, огонь охватил меня. Я отклонилась назад, чтобы присесть на голени и все двигалась вверх и вниз, снова и снова, оргазм становился все сильнее, и потом я почувствовала, что он кончает, почувствовала, как его член разрядился в меня, почувствовала горячий поток и продолжала двигаться, снова и снова крича сквозь зубы. Кейд стонал вместе со мной, держась за мои бедра, помогая мне двигаться на нем и вонзая в меня свой член.

Я больше не могла держаться прямо и упала на грудь Кейдена. Тело мое тряслось, киска дрожала, мышцы были, как желе, а Кейд все еще двигался, кончал и стонал, но и он затих, хватая ртом воздух.

Прошло несколько долгих секунд, пока я переводила дыхание, и я подвинулась, так что он вышел из меня, и я перекатилась в его объятия.

— Так что, это значит, что мы будем жить вместе?

Он ответил не сразу.

— Я думаю, у меня есть другая, еще более безумная мысль.

Я знала, что он скажет, и у меня замерло сердце, потому что знала, что отвечу согласием.

— Выйдешь за меня замуж?

Я открыла рот, чтобы заговорить, но он продолжал:

— До того, как ты согласишься, я не говорю, что предлагаю обручиться. Давай... сбежим. Скажем, женимся завтра. Купим в Ройял Оуке домик или что-нибудь типа того. Просто... блин, начнем все сначала. Я никогда не буду хотеть никого, кроме тебя, никогда не буду любить никого, кроме тебя. Я хочу, чтобы мы провели вместе все дни нашей жизни.

Я почувствовала, как на глазах наворачиваются слезы.

— Не играй со мной, Кейд, — в своем голосе я услышала злость, страх и сомнение. — Ты серьезно?

Он перекатился так, что оказался сверху, прижав меня к постели; его янтарные глаза сияли.

— Я в жизни своей никогда не был более серьезен. Никогда не хотел ничего так сильно. Я знаю, что это чистейшее безумие. В первый раз за четыре года я постучался в твою дверь, увидел тебя и понял, что никого больше не полюблю. Да, две недели, но это могла быть и целая жизнь.

Я обняла его за шею и обхватила ногами.

— Да, Кейден, да, — прошептала я ему на ухо. Дадададада. Тысячу раз да. Миллион. Да — навсегда.

— У меня нет кольца. Я даже не знаю, куда, кроме Вегаса, можно уехать, чтобы пожениться, и у нас обоих приближаются экзамены, но...

— Мне все рано. Мне не нужно кольцо. Мне просто нужно быть твоей женой.

То, что я говорила это, казалось безумием —просто вырвалось, из-за чего закружилась голова.

Кейден прижался ко мне и рассмеялся.

— Черт, это звучит... невероятно потрясающе. Моя жена. Муж и жена. Эвер Монро.

— Эвер Монро... — звучало идеально. — Мне нравится.

— И мне.

Тогда он поцеловал меня, и я поцеловала его в ответ, пока мы оба не могли дышать, но дышать не было необходимости, потому что у нас были мы — мы делили дыхание, делили ум, сердце, тело и целую вечность.

Глава 29

Вместе навсегда

— Ты спятила, — прошептала мне Иден. — Ты уверена, что хочешь сделать это?

Прошло четыре дня после импульсивного предложения Кейда, которое он сделал после секса. У нас на руках было подписанное свидетельство о браке, моя близняшка была свидетелем, и мы стояли в крошечной часовне, соединенной с маленьким отелем, который Кейден нашел через интернет и где предлагали «особенные бракосочетания» за несколько минут. Он все это организовал за сорок восемь часов. Я ожидала свадьбу где-нибудь за городом в домике мирового судьи, но Кейден, конечно, удивил меня.

— Может, у нас и будет безумная свадьба в последнюю минуту, — сказал он, — но ты все же заслуживаешь немного романтики.

Он сказал, чтобы я сходила в салон и «приготовилась», как он выразился, и позволила ему позаботиться об остальном. Так я и сделала, а потом умоляла Иден пойти со мной, чтобы нам сделали прическу и маникюр. На маникюр Иден согласилась, скептически выслушав мои объяснения, так как платила я. Она не совсем поняла, но она была моей близняшкой и пришла с нами в отель как единственный свидетель и гость.

Я стояла у дальних дверей часовни. На мне было простое свадебное платье без рукавов с глубоким вырезом, прямо с вешалки, я сжимала в руках букет роз и тряслась.

— Эвер? — Иден коснулась моей руки. — Ты в порядке? Ты можешь не делать этого. Он поймет.

Я не могла вздохнуть. Я собиралась выйти замуж за Кейдена. Я все еще пыталась понять, как это произошло, как я пережила выходные с Уиллом и секретные портреты Кейда, его редкие письма и пришла к безумному, потрясающему сексу с Кейденом, который изменил мою жизнь, к тому, что я выходила замуж — а ведь прошло меньше месяца.

Неужели я и правда сошла с ума? Может, я проснусь и пожалею об этом? Может, стоит сказать Кейду, что нужно подождать?

Я представила, что говорю ему, что еще не готова, и знала, что он будет любить меня, что он поймет и даже не моргнет глазом. Но...

Я была готова. Нервничала, сходила с ума от страха, вся тряслась, но еще и чувствовала радостное возбуждение и предвкушение. Я хотела видеть его лицо, пока буду идти к алтарю в платье, которого Кейд не видел.

Я схватила Иден за руку и сжала ее, посмотрев в ее взволнованные глаза.

— Я хочу, — сказала я ей, — и я готова. Просто... нервничаю.

— Нервничаешь? Черт, я бы и ожидала от тебя, что ты будешь нервничать. Ты собираешься выйти замуж. Тебе же и двадцати нет. И ты даже не сказала папе.

Я не хотела думать о своем отце. Я не разговаривала с ним шесть месяцев, не потому что злилась, потому что мы просто не разговаривали. Он все еще работал круглые сутки. Я училась, и мы просто... у нас не было ничего общего.

— И не собираюсь.

— А ты не думаешь...

— Иден, — набросилась я на нее, — не говори об отце. Я выхожу замуж за человека, которого люблю, и это все, что имеет значение.

Она подняла руки.

— Ладно, ладно. Не то, чтобы я очень хотела, чтобы он был здесь. Черт. Не то, чтобы ему было интересно...

— Я не хочу говорить о нем. Я хочу говорить о Кейдене. Я хочу пойти туда и сказать «да».

Иден обняла меня, ее светлые крашеные волосы защекотали мне нос.

— Ну, раз ты этого хочешь, тогда ладно. Будь счастлива — это все, что меня волнует. Ты любишь его. Он любит тебя. По мне это хорошо. Это чистое безумие, но если ты хочешь этого, я поддержу тебя. Я, может, буду даже ревновать, ведь Кейд такой классный.

Я шутливо оскалилась.

— Назад, сучка, он мой.

Иден рассмеялась.

— А я-то думала, что мы всем должны делиться! Может, я просто... одолжу его на несколько минут?

Я сердито посмотрела на нее.

— Иден, серьезно. Не смешно. С двенадцати лет мы даже одеждой не менялись.

Она ухмыльнулась.

— Я же шучу. Ух, Эвер... — она подтолкнула меня к двери, — давай, иди уже, ты, чокнутая. Иди, выходи замуж за своего мужчину.

Она зашла вперед, поправила мне платье, а потом открыла дверь.

Я глубоко вздохнула и посмотрела вперед на высокого, крупного, грубого и красивого мужчину, который ждал меня. Меньше чем двадцать шагов спустя я стояла лицом к лицу с Кейденом, смотрела в его янтарные глаза и едва слышала слова пастора. Я ухитрилась правильно произнести все клятвы и не расплакаться. Расплакалась я, когда услышала, как клятвы произносит Кейд, увидела искренность в его глазах и услышала ее в его голосе. Он обещал любить меня, пока смерть не разлучит нас, и я знала, что именно это он и имеет в виду. Несколько всхлипов — и пальцем я смахнула слезинку, чтобы не испортить макияж, который так тщательно наносила Иден.

Я надела кольцо на его палец, а он — на мое. У нас были простые кольца из белого золота, которые мы выбирали вместе. У меня не было бриллианта, и мне было все равно. Мне был нужен только Кейд. Он обещал, что когда-нибудь купит его мне.

Мы поцеловались, и пастор с Иден отвернулись, когда поцелуй затянулся.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга и перевели дух, Кейд провел пальцем по моей щеке. И потом он взял мою левую руку в свою левую руку, залез в карман смокинга и вытащил кольцо. Изящное кольцо из белого золота, а в солнечном свете сверкал бриллиант. Я в шоке посмотрела на него, но не могла говорить, не могла дышать, могла только смотреть, как он надевает кольцо на мой палец рядом с обручальным.

— Не так уж и много, но ты заслуживаешь бриллиант, даже если это — самый маленький, который был у «Зейлса».[45]

Я обняла его, прижала к себе и прошептала, уткнувшись в шею:

— Оно совершенно, Кейд. Боже, оно совершенно. Спасибо. Господи, ты просто потрясающий.

— Может, ты бы и сказала, что тебе не нужно кольцо с бриллиантом, но это же не значит, что ты не хочешь, верно?

Я пожала плечами.

— Да, наверное, мне немножко хотелось. Ну, то есть, да, конечно. Мне хотелось кольцо с бриллиантом. Каждая девушка мечтает о кольце с бриллиантом в день свадьбы.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — его глаза сверкнули, и он поднял и закружил меня.

— Теперь, миссис Монро, ты официально навеки моя.

— Вместе навсегда, — пробормотала я, и наши губы встретились.

Глава 30

Кейден

В ночь перед свадьбой и в ночь после нее мы остановились в отеле, но у меня были другие планы. Все зависело только от Эвер. Я не сказал, куда мы едем, а когда сказал, что это будет мой последний сюрприз, она только улыбнулась и сжала мою руку, включила радио, и ветер, который дул в открытое окно моего джипа, развевал ее волосы.

Я припарковал машину около многоквартирного дома в пригороде Ройял Оука, повел ее в фойе, к лифту, и мы поднялись на четвертый этаж. Эвер молчала, крепко сжимая мою руку, оглядывая стены в коридоре, пока мы шли. Я постучал в квартиру 619, и нам открыла пожилая худая женщина с внимательными серыми глазами и рыжими волосами, затянутыми в тугой пучок.

— Кейден, Эвер, заходите, пожалуйста, — она пожала мою руку и руку Эвер. — Примите мои поздравления. Любовь молодых прекрасна.

Эвер посмотрела на меня.

— Кейден, что происходит? Где мы? И кто это?

— Меня зовут Лиза Скотт. Я — агент по недвижимости Кейдена.

Лизу нанял государственный юрист моих родителей, чтобы продать дом, и она была первой, кому я позвонил, когда у меня появилась эта мысль. Три дня она работала не покладая рук, но у нее все было готово.

— Агент по недвижимости? А я должна была знать, что у тебя есть агент по недвижимости? — спросила Эвер. Она смутилась, и я понимал то беспокойство, которое слышал в ее голосе.

— Лиза продала дом родителей, после того, как папа умер. Я был в Вайоминге, так что она сделала все за меня, — я повернулся к Эвер, взяв ее за руки. — Ты мне веришь?

Она кивнула и глубоко вздохнула.

— Конечно, я тебе верю. Я просто... не понимаю, что происходит.

Вмешалась Лиза.

— Ну, почему бы нам не осмотреться?

Она провела нас в гостиную, показав совмещенную с ней кухню, приборы из нержавеющей стали, стойки, отделанные под темный гранит, шкафчики из полированного дерева и окна во всю стену в гостиной.

Там было две спальни: основная и дополнительная. Пока Эвер осматривалась, заглядывала в шкафы и в примыкающую ванную с двойными раковинами (другая ванная была рядом с другой спальней), я молчал.

— Что это, Кейд? Почему мы здесь? — она обвела рукой квартиру. — Тут просто потрясающе, но... мы никак не можем позволить себе этого. Когда меня приняли в Кренбрук, папа дал мне немного денег, но этого не хватит даже для первоначального взноса.

Я наклонил голову, не хотел ничего объяснять. Лиза оставила нас, и я глубоко вздохнул.

— Когда папа умер, он оставил... страховку. Я жил с дедом, работал на него, и он платил мне за работу. Учитывая это и страховку, я смог заплатить за обучение. У меня достаточно денег, чтобы заплатить и за квартиру, но сначала я хотел убедиться, что тебе здесь нравится.

Я увидел, как она изумилась.

— Это очень дорого, Кейд. Мне здесь нравится, но это... не слишком?

Я пожал плечами.

— Политика мамы с папой заключалась в том, что...ну, не то, что я теперь до конца дней могу наслаждаться праздным безделием, ничего подобного. Но на жизнь хватит. Я могу купить эту квартиру и закончить обучение. Ели мы будем учиться и работать, у нас все будет хорошо. Особенно, если я куплю ее прямо сейчас.

Эвер отвернулась от меня и стала смотреть на движение на Мэйн Стрит за окном.

— А ты уверен? То есть, разве это не все... что от них осталось?

Я встал позади нее, обнял одной рукой, уткнувшись в ее волосы.

— Это просто деньги, Эв. Это не они. Не память о них. Ты хочешь жить здесь со мной? — прошептал я ей на ухо, и она повернула голову, прижавшись ко мне. — Во второй спальне может быть твоя студия. Если хочешь, можешь там рисовать в твоей сексуальной рубашке. Я потом могу прийти и снять эту рубашку, и мы можем заняться любовью прямо на полу.

Она захихикала.

— Мы можем поставить там кровать и заниматься любовью на ней, а потом я могу рисовать, без одежды, а ты можешь смотреть, — сказала она.

— Этот план мне нравится.

Я убрал ее темные локоны и прошептал ей на ухо:

— Так это значит да?

Она кивнула.

— Да, детка. Да.

У Лизы были готовы документы и ключи. После того как с формальностями было покончено, она снова нас поздравила и ушла.

Следующие несколько дней мы провели, выбирая мебель, расставляя в доме наши вещи, ее и мои, а теперь... наши. И все это время я наслаждался тем фактом, что такая красивая, чувственная, талантливая, невероятная женщина теперь была моей женой — моей навсегда. Изо дня в день мы следовали распорядку. Мы рано просыпались, вместе завтракали, расходились на занятия, возвращались и вместе обедали, вместе занимались и рисовали и вместе смотрели телевизор.

Однажды в субботу, где-то через месяц после того, как переехали, я искал работу, что-то поближе к дому, чтобы восполнить страховку, которая, как я понимал, не будет длиться вечно. Меня не было весь день — я заполнял анкеты и оставлял резюме. К четырем часам я уже жутко устал, и мне надоело улыбаться незнакомым людям. Я приехал домой, зашел, снял ботинки и позвал Эвер. Она не ответила, но я услышал, как в ее студии играет музыка.

Я зашел туда, закрыл за собой дверь и стал смотреть, как она рисует. На ней не было ничего, кроме белой рубашки, и ее великолепная задница покачивалась, пока она рисовала, а подол рубашки доставал до середины бедер. Она на секунду перестала танцевать, чтобы осмотреть работу, потом окунула кисть в розовую краску и, кивнув, провела по холсту. Играла «Flapper Girl» Lumineers,[46] и она двигалась в такт песне, а движения ее кисти совпадали с ритмом.

Не знаю, как долго я стоял, прислонившись к двери и смотрел, как она рисует, мне было все равно. Время не имело значения. Все, что имело значение — Эвер.

В промежутке между песнями, Эвер услышала, как я шаркнул ногой, и, повернувшись, улыбнулась, при этом она взмахнув кистью и нечаянно размазав краску на лбу. Я рассмеялся, подошел к ней, под моими ногами шуршал брезент, который она положила.

Эвер смотрела, как я подхожу к ней с широко открытыми глазами, затаив дыхание. Я взял у нее кисть и палитру, положил их на брезент. Она потянулась ко мне, заметила краску на своих пальцах и убрала руку. Я ухмыльнулся, взял ее за руку и вытер краску о мою щеку. Эв рассмеялась и убрала руку, вытерев пальцы о рубашку. Я снова взял ее за руку и стал целовать ее в шею, чуть выше ключицы. Она резко выдохнула, положив ладонь мне на затылок.

Я расстегнул верхнюю пуговицу ее рубашки, потом еще одну, и все время останавливался, чтобы целовать ее. Еще одна пуговица, и еще одна, и теперь нас ничего не разделяло, рубашка свободно висела на ее плечах. Я огляделся, убедившись, что жалюзи опущены: она была моя, и не хотелось делиться ее обнаженным телом с кем-то еще. Особенно, если учитывать то, что я хотел с ней сделать.

Я сделал шаг вперед к ней, и она отошла. Я сделал еще шаг, и она повторила его. Наконец, она прижалась спиной к зеркалу, которое я повесил для нее на стене, за ее мольбертом, для ее проекта — серии автопортретов.

— Повернись, — сказал я ей.

Эвер повернулась, и я увидел, как широко открылись ее глаза, когда она увидела нас — ее тело, которое виднелось под рубашкой, ее тяжелую белую грудь, темно-розовую ареолу и твердые соски, ее плоский живот и широкие бедра. Она резко выдохнула, когда я погладил ее тело, грудь и бедра, погладил бугорок ее киски. Она недавно побрила ее, и мне нравилось чувствовать ее нежность и мягкость, а половые губы так и просились, чтобы я приоткрыл их и поцеловал, скользнул в них.

— Ты видишь нас? — спросил я ее. — Видишь, как ты прекрасна? Как ты идеально подходишь мне?

Она кивнула, ноздри ее раздулись, и зеленые глаза зажглись темным желанием.

— Ты мне нужен. Разденься. Кейден. Прикоснись ко мне.

Я быстро разделся, и она повернулась, обхватила руками мой член, погладив его. Когда она хотела взять его в рот, я остановил ее.

— Нет-нет, детка. Не в этот раз.

Я развернул ее к зеркалу.

— Смотри на это. Наслаждайся.

Мои руки скользнули по ее телу, обхватили грудь, потом мои пальцы скользнули в ее киску. Она застонала, выгнула шею и спину, содрогаясь в моих объятиях. Ее глаза закрылись.

— Нет, Эвер. Открой глаза. Смотри на нас.

Она открыла глаза и стала смотреть, как мои пальцы ласкают ее, возбуждают и двигаются вглубь, чтобы найти то идеальное местечко и довести до оргазма. Я прижал ее задницу к себе, она раздвинула ноги, подвинулась вперед и смотрела на себя, на нас, и я тоже смотрел в зеркало, пока входил в нее. Из ее рта вырвался беззвучный крик, когда я стал погружаться в нее глубоко и медленно.

— Боже... Кейд, да! Да. Да, да... — стонала и вскрикивала она, прижав ладони к стене.

Мне нужно было постараться, чтобы не торопиться. Ее вид, склонившейся передо мной, ее задница, прижатая ко мне — все это сводило меня с ума. Потом я посмотрел в зеркало и увидел, как покачиваются ее сиськи, пока я трахаю ее, заметил свои ноги между ее ног, увидел ее широко открытые глаза, открытый рот, страстное, разгоряченное лицо, и стал трахать сильнее, а она не была против — она просила большего и умоляла, зовя меня по имени.

Глядя, как мой член входит и выходит из нее, я выскользнул из ее киски.

— Кейд, да... мне это нравится. Я хочу еще. Чего-то грязного. Безумного. Трахни меня, Кейд, трахни меня грязно. Мне так нравится...

Я стонал, стараясь сдерживаться и не кончить, когда она так со мной говорила.

— Что... чего ты хочешь, детка? Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал?

Она снова прижала ко мне свои бедра, глядя мне в глаза.

— Не знаю, может... отшлепай меня? Потрогай за задницу?

Я погладил ее задницу, снова войдя в нее, а потом шлепнул с левой стороны, несильно, но достаточно, чтобы был слышен звук шлепка. Эвер закричала, но не от боли.

— Да! Сделай это снова! — закричала она. Я шлепнул ее еще раз, и еще.

— Потрогай меня, Кейд. Ты знаешь, чего я хочу.

И я знал. Я стал двигаться медленнее, отодвинулся назад и потом просунул средний палец в складку между ее ягодиц.

— Да, вот так. Потрогай меня. Ты знаешь, как сильно это меня возбуждает.

Я нашел тугой, горячий узел мышц, прижал к нему палец. Эвер содрогнулась, сбилась с такта. Она ахнула, застонала и потом поднялась на цыпочках, приближая свою задницу к моему пальцу.

— Тебе нравится? — спросил я.

Я надавил сильнее, покрутил пальцем, почувствовал, как узел ослаб, и мои пальцы проникли в ее задницу.

Эвер долго и протяжно застонала, прижавшись лбом к зеркалу, она вся дрожала.

— Да, Кейд... так хорошо. Ты даже не знаешь. Ты внутри меня, наполняешь всю. Везде. Оргазм будет таким сильным. Ты так идеально заполняешь меня, а твой палец, который трахает мой зад, так хорошо...

Мне пришлось напрячься и замедлить ход, чтобы не кончить внутри нее. Я хотел сначала почувствовать, как кончает Эвер. Хотел, чтобы мы кончили вместе. Она была близко, и я хотел, чтобы она была со мной.

Эвер подняла голову, открыла глаза и посмотрела на меня. Мой палец работал глубоко внутри нее, член двигался внутри нее, и я слышал, как ее стоны становятся все громче и громче.

— Поговори со мной, Кейд. Я хочу услышать твой голос, когда кончу.

Я протянул к ней другую руку, взял одну ее большую, колыхающуюся грудь.

— Так хорошо трогать тебя, Эвер. Прекрасно.

Я не так хорошо говорил непристойности, как она. Мне понадобилось какое-то время, чтобы научиться.

— Мне нравится смотреть, как покачиваются твои сиськи, когда я тебя так трахаю.

Эвер сменила ритм — теперь он стал не медленным и плавным, а жестким и быстрым, и стала покачивать грудью. Она сделала это для меня, и я ответил тем, что стал двигать пальцем быстрее.

— Да, детка, да. Мне это нравится.

Я отпустил ее грудь и стал смотреть, как мы двигаемся.

— Я так близко, Эвер. Сейчас кончу. Больше не могу сдерживаться.

Она не могла дышать, мы оба вспотели, наши мысли смешались.

— Не сдерживайся, Кейд. Кончи прямо сейчас.

— Мне нравится твоя задница, Эвер. Она такая тугая.

Я почувствовал, как внутри меня нарастает возбуждение, слова просто вылетали, а бедра стали толкать сильнее, и с каждым движением я чувствовал, как покачивается ее зад. Я смотрел в зеркало на нас..

— Я здесь, детка. Я так глубоко внутри. Господи, я кончаю, детка. Эвер, прямо сейчас. Кончи со мной, любовь моя...

На заднем плане играла «If You Want Me» Глена Хансарда и Маркеты Иргловы, и мои мысли внезапно настроились на музыку.

— Кейден... Кейден... — толчки Эвер совпадали с моими толчками, усиливая страсть и жажду. Я чувствовал, как она дрожит, как ее киска сжимается на моем члене, чувствовал, как содрогается ее тело.

— Я кончаю, Кейд... Трахай меня сильнее, не останавливайся, прошу...

Ее слова свели меня с ума, превратили меня в дикого, неконтролируемого зверя, и в тот же момент я кончил, взорвался, услышав ее слова. Она кричала мое имя, двигалась в ритм со мной, задыхалась, кричала. Я не мог отвести глаз от нас, от моего отражения за ней, от ее напряженного лица, покачивающихся грудей и мягкой белой кожи. И никогда, никогда я не чувствовал себя так хорошо.

Наши глаза встретились, и мы слились в общем оргазме, а наши души сплелись через наши взгляды.

Время остановилось и замерло, а та любовь, которая сияла в блестящих зеленых глазах Эвер, была неописуема, она переполняла и подавляла, была одновременно и сильной, и нежной. Я попытался сделать так, чтобы и на моем лице отразились те чувства, которые я испытывал: нахлынувший на меня поток страсти к этой женщине, к этому потрясающему человеку, которая отдалась мне полностью с таким доверием. Мы замедлили движение, и я выскользнул из нее и прижал к себе. У меня подкосились колени, на лбу блестели капельки пота, я едва дышал, но поднял ее на руки, отнес в нашу спальню и осторожно положил на кровать. Она обняла меня, погладиврукой.

— Я люблю тебя, Эвер. Я не знаю, как лучше выразить мою любовь.

Она подняла лицо и посмотрела на меня.

— Ты только что сделал это, малыш.

Я ухмыльнулся.

— Да, это было жестко.

— В смысле — жесткое трахание?

— И это тоже, — я поцеловал ее в висок, в лоб, щеку, — но это был больше, чем просто трах, Эвер. Намного больше.

Она пожала плечами.

— Это просто слово, Кейд. Для нас, все, что мы делаем, значит... больше. Мы занимаемся сексом, и мы занимаемся любовью, потому что именно это и означает секс, неважно, какой он. Страстно, горячо, жестко или медленно, нежно — мы занимаемся любовью. Трахаемся, кувыркаемся в постели, перепихиваемся. Это... наверное, просто сленг. Это чистое и совершенное, и мне нравится, как бы ты это ни назвал. Мне просто нравится слово «трахаться», потому что... не знаю, оно почему-то заводит меня. Не знаю, смогу ли объяснить это лучше. Я люблю трахаться с тобой. Мне нравится, что ты меня трахаешь. Потому что это ты и я. И это не... так уж важно, какое слово мы используем.

Она поцеловала меня в грудь и погладила рукой живот, нашла мой член и стала ласкать его. Губы ее были горячими и влажными, а рука была мягкой, ее пальцы ласкали и возбуждали меня. Пока Эвер целовала мой торс и возбуждала член, я задумался, привыкну ли когда-нибудь к этому, стану ли воспринимать это как должное, устану ли от этого. Я не представляю, как это возможно. Каждый раз, когда мы занимались любовью, когда я целовал ее, было лучше, чем в прошлый. Каждый раз, когда мы были вместе, я чувствовал себя все ближе к ней, чувствовал, что все больше и больше сливаюсь с ней.

— Не... никогда не оставляй меня, Эвер, — прошептал я отчаянно.

Она посмотрела на меня. Ее глаза сверкнули.

— Никогда, Кейден. Никогда. Обещаю. Я никогда не оставлю тебя.

Глава 31

В студии играла «Little house» Аманды Сайфред, и до нас доносилась тихая мелодия. Глаза Кейда были закрыты, но я знала, что он не спал. Я не могла отвести от него взгляд, не могла перестать трогать его. От моих ласк его плоть твердела и он постепенно возбуждался. Я хотела, чтобы это длилось вечно — предвкушение, когда я была пресыщена и переполнена его любовью, но все еще жаждала его и была готова почувствовать внутри себя. Я прошептала ему: «Сейчас вернусь», — и пошла в ванную. Когда я вернулась, он лежал на боку и, прикрыв глаза, смотрел на меня.

То, как он хотел меня, нуждался во мне, как реагировал на меня, просто опьяняло. Простое прикосновение, поцелуй, ласка — и он стонал от восторга. Коснувшись его, через пару секунд я могла бы довести до оргазма.

У меня кружилась голова от осознания, что принадлежу ему. Кейден полностью обладал мной. Он знал меня, обладал моим телом, моим удовольствием и контролировал их. Я отдала ему все, что у меня было, и вместе мы познали экстаз в каждом прикосновении, каждом поцелуе, в каждом мгновении, когда мы, обнаженные, сплетались в объятиях.

Все это пронеслось у меня в голове, когда я забралась в постель, легла на бок и прижалась спиной к его груди. Он поцеловал меня в плечи, откинул волосы назад, потом его губы оказались на мочке уха, на шею. Его руки обхватили мою грудь. Я потерлась бедрами о его бедра и почувствовала, как в награду за это его член встает и касается моей задницы.

В голове промелькнула мысль: «А что если он заполнит меня там», — но потом Кейд провел пальцами по моему животу и отвлек меня, и я застонала, когда его пальцы коснулись бугорка между моих ног, между нежных, чувствительных губ. От его прикосновений у меня внутри все вспыхнуло.

— О, Боже, Кейд... — застонала я, — я хочу тебя...

— Он такой твердый, что больно, — прошептал он мне на ухо. — Что ты со мной делаешь?

— То же, что и ты со мной.

К этому моменту я уже содрогалась в его объятиях, он возбуждал меня двумя пальцами, а я задыхалась на краю оргазма. Я потянулась назад и взяла в руки его твердый прямой член, подвинулась и перебросила ногу через его ногу. Кейд укусил меня за мочку уха и прошептал мое имя, и я почувствовала, как он входит в меня.

Не произнеся ни слова, мы поняли друг друга и перекатились так, что я лежала на нем, моя спина была прижата к его груди, колени согнуты, а голова откинута назад, к его, моя задница терлась о его бедра, а член был глубже, чем когда-либо раньше. Его пальцы все еще ласкали мой разбухший пульсирующий клитор, и по моему телу пробегали молнии, пламя разгоралось, и я была такой мокрой.

— Черт, Эвер, ты такая... сочная, — он рассмеялся от того, что сказал. — Такая влажная. Ты чувствуешь меня внутри?

— Чувствую... чувствую. Ты так глубоко, Кейден, — выдохнула я, — это даже слишком, но так хорошо, просто идеально. Двигайся медленно, малыш. Медленно. Так медленно, как можешь.

Он двигался медленно, плавно, так, как звезды появляются в небе, и любил меня каждым дюймом своего тела: его пальцы были во мне, его член был во мне, рука была на моем животе, на груди, превращая мои соски в алмазы, он целовал меня в шею и в уши. Я повернула голову, и наши губы встретились, и теперь он был вокруг меня, подо мной, забирая поцелуем дыхание, забирая мою душу, но вот только она уже принадлежала ему.

Я кончила — первый оргазм был, как разгорающаяся звезда, а он все двигался внутри, целуя. Еще один оргазм — теперь уже сильнее, а за ним последовал третий, как набежавшая океанская волна. Я не понимала, что происходит, что значат эти маленькие оргазмы, которые следовали один за другим, и каждый был все сильнее.

Я поняла, что это были не оргазмы, только предвестие того невероятного оргазма, который разорвет меня на части.

Я привстала на пятках, чтобы чуть-чуть отодвинуться от него, а он с силой толкал меня и прижимался бедрами ко мне. Я ухватилась за Кейда изо всех сил, прижала губы к его губам, крадя поцелуй. Волна за волной обрушивались на меня и накрывали с головой, и я задыхалась из-за силы этого прилива, который с каждым разом был все сильнее. И все же он продолжал любить меня, не увеличивая темп, неустанно одаривая меня новой и новой волной блаженства.

Когда эти волны экстаза достигли апогея, я начала сходить с ума. Я двигалась вместе с ним, жаждала скорости, напора, давления, но он продолжал двигаться медленно, как я и просила. Я часто дышала, прижав губы к его губам, не целуя его, а просто хватая ртом воздух, кусая его нижнюю губу, беспомощно извиваясь на нем.

Нельзя сказать, как долго это продолжалось. Было тихо, только слышалось наше дыхание и тихая музыка, которая играла на заднем плане. Мы молчали, что было для нас необычно, и чувствовали, что в этот момент вне времени. И в эту крошечную частичку вечности мы проводим вместе, и что-то рождается.

Я почувствовала, как напряглось его тело, какими твердыми стали его мышцы, почувствовала, как внутри меня увеличился его член, а его движения стали беспорядочными.

Мои руки держали его за голову, я поднималась, держась за его шею, и опускалась с еще большей силой, и чувствовала, как Кейд пронимает в меня, погружается все глубже, все мощнее, не ускоряясь, но с еще большей силой.

Губами мы касались друг друга, делили короткие вздохи; глаза сверкали, и я не могла понять, что происходит. Я буквально могла в мыслях чувствовать всю его сущность, которая расширялось в моем сердце, чувствовать, как наши души могли расплавиться от жара наших тел и слиться друг с другом.

Кейден в преддверии оргазма тихо застонал, и непонятно, что это было — стон или вскрик, непристойность или тихая мольба.

Теперь волны слились в один мощный, инфернальный поток. Который охватил каждую молекулу, каждый синапс моего тела. Я чувствовала, как мы оба сходим с ума, как внутри нас взрывается атомная бомба, кружится сумасшедший вихрь, становясь чем-то доселе неизвестным, чем-то, что было тогда, когда создавалась вселенная — в тот момент творения, который нельзя описать простыми словами, что-то подлинное, чистое, вне человеческого понимания. Как будто разорвалась завеса между землей и небесами, так что, когда мы слились в экстазе любви, вместе увидели вечность.

Я заплакала, и почувствовала его слезы на моих щеках.

На его сияющих янтарных глазах так же, как и на моих, блестели слезы. Любовь стала жидкостью и просочилась из нас, как пот, как слезы в наших глазах, как соки в наших самых интимных местах.

— Эвер... — прошептал он, и я услышала, как в этих двух слогах шелестят тысячи других слов.

— Кейден, — прошептала я, и из моих глаз, из самого моего существа хлынула любовь.

Тишина.

Дыхание, пот, слезы, любовь.

Чистое слияние.

Вечность.

Мы спали, а наши тела и души сплелись.

Глава 32

Арпеджио [47] в низком регистре

Кейден

Это была ночь перед Рождеством... и на дорогах творился сплошной беспредел. Вообще-то, это была ночь перед кануном Рождества, но довольно близко. Меня всегда бесили эти глупые стишки, кроме разе что того, как их читает Кларк Гризволд в фильме «Рождественскиие каникулы».[48] Мы с Эвер возвращались домой, пройдясь по магазинам и поздно поужинав. Была метель. Снег валил так сильно, что я не видел разметку на дороге в десяти футах от меня. Я полз по шоссе I-75 со скоростью тридцать миль в час,[49] жалея, что хочу в туалет и проклиная снег. Эвер, рядом со мной, положила ноги на приборную панель, и телефон освещал слабым светом ее лицо. Она писала кому-то сообщение, скорее всего, Иден. В последнюю неделю моя жена и ее сестра-близняшка ссорились, обменивались сообщениями по поводу того, должны ли мы с Эвер поехать на рождественское утро в дом мистера Элиота, и должны ли мы сообщать ему о том, что поженились. Эвер не хотела ехать и говорить ему. Не видела в этом смысла. Она много месяцев не видела отца: он ничего не делал, чтобы связаться с ней, не приехал навестить ее. Я ни разу не встречал мистера Элиота, кроме того раза на парковке в Интерлокене, почти шесть лет назад.

Я понимал ее гнев и печаль. Они с отцом по-настоящему расстались много лет назад, и дистанция между ними не сократилась. Эвер утверждала, что не злится на него, не злится за что-то конкретное, просто не хочет видеть. Я не мог поверить в это. Он же был ее отцом. Ей было обидно, что он вычеркнул себя из ее жизни, что предпочитал работать по сто часов в неделю, чем увидеться с дочерьми — единственной семьей. И поскольку у меня больше не было своих родителей, я хотел, чтобы Эвер наладила с ним отношения до того, как станет слишком поздно, до того, как она потеряет его, и только потом, потеряв, поймет, что упустила.

Я, конечно, сказал ей все это, и это стало нашей первой серьезной ссорой. Я стоял на своем, и меня злило и расстраивало ее упрямство, нежелание хотя бы признать, что она злится на него. Эв же, в свою очередь, злилась на меня из-за того, что я принуждал ее сделать то, чего ей не хотелось. Эта ссора продолжалась три дня. Три дня напряженной тишины и безучастного равнодушия.

Сегодня мы поехали по магазинам и на ужин. Было довольно... неудобно, потому что она еще со мной не разговаривала.

Я навалился на руль, вглядываясь в снег и готовясь сказать то, что положит конец ссоре.

— Послушай, детка, — сказал я, взглянув на нее, — прежде всего, мне жаль, что я расстроил тебя.

— Все в порядке, — сказала она, не отрываясь от телефона.

— Ясно же, что не в порядке, — сказал я, взглянув на нее еще раз. — Я просто не хочу, чтобы ты о чем-то сожалела. Ты будешь жалеть, если не помиришься с ним.

— Если ты так пытаешься извиниться, у тебя не очень хорошо получается.

— Ты можешь выключить телефон и поговорить со мной?

Она вздохнула и, наконец, посмотрела на меня.

— Я же говорю с тобой. И мне не нужно отключать для этого телефон.

— Ты меня не слушаешь.

— Ты и не говоришь ничего полезного.

Эвер убрала ноги с приборной панели и потянулась.

— Господи, погода просто ужасная. Такими темпами мы доберемся до дома не раньше, чем через час.

Обычно от супермаркета «Сомерсет» до нашей квартиры в Ройял Оуке мы ехали полчаса, но столько времени уже и прошло, а мы еще и полпути не преодолели.

— Да уж, безумие, — я потер лицо. — Эвер, послушай. Мне жаль. Это твое решение, твоя жизнь и твое дело. Я больше ничего про это не скажу. Если ты не хочешь завтра ехать к твоему отцу, хорошо. Я люблю тебя и просто хочу, чтобы ты хотя бы попробовала помириться с ним до того, как будет... слишком поздно.

Ее взгляд стал жестким, и она открыла рот, но я поднял руки в жесте примирения.

— Ты знаешь то, что я чувствую, и это все. Я не хочу больше ссориться.

Она откинула голову на подголовник, закрыла глаза и тяжело вздохнула.

— И я тоже не хочу. Это убивает меня.

Она перегнулась через консоль между нами, взяла меня под руку и положила голову на плечо.

— Я не хотела злиться, но ничего не могу с этим поделать. Он просто ушел от нас, Кейд. От нас с Иден. С тех пор, как умерла мама, отец работал семь дней в неделю, с пяти утра до десяти или одиннадцати вечера. Иногда он ночует на работе. Не разговаривает с нами. Не звонит, не посылает сообщений или писем, и уж точно не приезжает навестить нас. Ему стало все равно. Кейд, и я не знаю, что с этим сделать. Он мой папа, и я люблю его. Или... хочу любить. Но не знаю, как любить того, кого здесь нет, и кто не хочет тебя видеть, не любит тебя в ответ.

Ее голос подорвался..

— Прости, милая. Мне так жаль. Это полное дерьмо. Я знаю. И я не знаю, что с этим делать. Может... не знаю. Просто пойти туда завтра со мной и попытаться все это обсудить. Сказать ему, что ты чувствуешь, и что ты хочешь вернуть его. Не знаю. И я не пытаюсь говорить тебе, что делать, детка. Просто... просто не могу видеть, как ты расстраиваешься, и знаю, что эти проблемы с папой задевают тебя сильнее, чем ты хочешь показать.

— Ты прав. Я знаю, ты прав.

Она глубоко вздохнула несколько раз, села и вытерла глаза.

— Ну, хорошо. Ладно. Поедем. Но я ни словом не обмолвлюсь о том, что мы поженились. Мне не стыдно, я просто.

— Один шаг за раз, — перебил я ее, — я понимаю. Правда.

Она взяла меня за руку.

— Спасибо, зайка. Я люблю тебя.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

— И я тебя тоже. Будем жить по одному дню за раз, вместе, ладно?

Она кивнула, и мы продолжили ехать домой в тишине, теперь более комфортной.

Глава 33

Эвер

Кейден нервничал и волновался. Он едва притронулся к еде и болтал ногой под столом. И папа... тоже. Он ни на кого не смотрел, ни с кем не говорил, просто закидывал еду в рот. Иден храбро пыталась поддержать разговор, но он все время затихал.

— Я на днях видела один фильм, — сказала она, сделав слишком большой глоток вина. — Я даже не знаю, как он назывался, но там играл Райан Филипп и эта рыженькая из «Секретных материалов», как же ее, Джиллиан... Джиллиан Андерсон? Да. И там были и другие звезды. Не помню. Его сняли очень давно. Может, в конце девяностых. И персонаж Райана Филиппа, думаю, это был он, сказал действительно потрясающую вещь. Он сказал: «Говорить о любви — все равно, что танцевать об архитектуре». Это меня просто поразило. Ведь и правда, нельзя говорить о любви, верно? Нельзя. Я-то так не думаю.

Я закатила глаза и свирепо уставилась на нее, внутри себя молясь, чтобы она заткнулась. Иден поняла намек, но сделала вид, что не заметила и стала болтать дальше.

— Я даже не помню, как назывался фильм. Он шел по какому-то кабельному каналу, — она остановилась, чтобы отпить еще вина. — Вспомнила! Эту вещь сказал не герой Райана Филиппа. Это была... Анжелина Джоли. Вот кто это сказал. Жаль, что я не могу вспомнить, как называется это гребаное кино.

— «Превратности любви», — подсказал Кейд, не глядя на нее. — Я тоже смотрел. Оно шло в середине ночи на одном из шестнадцати каналов, вроде как «Starz».[50] Там снимались практически все. Там был Шон Коннери. А еще тот парень, как же его, этот актер... Джей Морис. И еще Эллен Берстайн.

Я взглянула на него, пытаясь скрыть раздражение.

— Когда ты его смотрел?

— В четверг, вроде, — Кейд пожал плечами. — Ты спала. Я не мог заснуть, стал переключать каналы и наткнулся на фильм. Он было хорошим, немного бессвязным, но хорошим.

Папа уронил на тарелку вилку, и та упала со звоном.

— Мы все еще говорим об этом фильме? — Он отодвинул тарелку. — А при чем тут вообще этот фильм?

Последнюю часть вопроса он адресовал Иден.

Она нахмурилась.

— Я просто... пыталась поддержать разговор. Вам всем так... неловко.

Папа провел рукой по редеющим волосам.

— Никто не чувствует себя неловко, Иден. Мы просто едим.

— Папа. О чем ты? Тут такое напряжение, что его можно ножом резать.

Вот так все и началось. Я посмотрела на Кейдена, который ковырялся в еде — не ел, но притворялся.

— Нет никакого напряжения, — папа повертел в руках бокал вина, разглядывая плещущуюся жидкость.

Иден вздохнула и, опустив голову, положила ладони на стол.

— Серьезно? Никакого напряжения? А как его не может не быть? Мы не видели тебя начиная с лета, с нашего дня рождения.

Папа поморщился.

— Я был...

— Занят, — закончила за него Иден. — Знаю, папа. Проблема в том, что ты всю жизнь был занят.

— Иден, сейчас не время для этого разговора. У нас гость, — папа показал бокалом на Кейдена.

— Да, но он теперь тоже вроде как семья... — Иден прикончила остаток вина, сделав большой глоток.

Я съежилась, пожалев, что она затронула эту тему.

Папа смущенно нахмурился.

— Он парень Эвер. Не думаю, что это делает его частью семьи, — он с извинением взглянул на Кейдена. — Без обид, сынок. Ты, кажется, хороший парень.

Кейдена бесило, когда к нему обращались «сынок», это я уже поняла. Однако его голос был спокойным.

— Никаких обид, сэр.

Он не поправил папу, и я была рада этому. Сейчас было самое неподходящее время для этого разговора.

Иден взглянула на меня, потом на Кейда с озадаченным выражением лица.

— Эв?

Мне нужно было отвлечь ее.

— Папа прав, Иден. Для этого сейчас не лучшее время. Кейдену не нужно это слышать.

— Но... — начала Иден.

— Иден. Оставь это. Пожалуйста, — папа встал. — Как насчет пирога?

— Нет! — она встала, уронив стул на пол. — Мне все равно, слышит он или нет. Он обо всем этом знает, я знаю, что это так. Дела идут не очень хорошо. Они идут не очень хорошо с тех пор, как мама умерла.

Внезапно можно было услышать, как пролетает муха. Дедушкины часы в гостиной напротив столовой пробили семь раз.

— Иден... — начал папа.

— Нет, я так это не оставлю. После того, как мы похоронили маму, ты просто ушел. Ты знаешь, что это так, я знаю, что это так, и Эвер знает это. Ты просто удалился.

Кейд встал, схватил свою и мою тарелку.

— Я... пожалуй, приберусь.

— Сядь, сынок, — сказал папа, не отрывая глаз от Иден.

— Я не ваш сын, — Кейд поставил назад тарелки и сел. — При всем уважении, сэр, не называйте меня так, пожалуйста.

Папа рухнул на стул.

— Я не удалялся, Иден...

— Но это так, мать твою! Ты просто ушел! Бросил нас!

— Я дал вам крышу над головой, разве нет? Я заплатил за ваши автомобили, за ваши квартиры, за ваше образование, — он потер переносицу. — Так что не говори, что я бросил вас.

Я больше не могла молчать.

— Все это, конечно, хорошо, но это не заменяет тебя, — я старалась говорить спокойно и рассудительно. — Я бы лучше была бедной, но у меня был бы ты.

— У тебя был я, — сказал он.

— Нет! — из меня вырвался крик. Тебя не было! Никогда не было! И ты так и не пришел! Вел себя так, словно мы не... не... твои дочери.

— А сколько усилий приложили вы, обе, чтобы общаться со мной? Нельзя только меня винить.

— Ты наш отец! — закричала Иден. — Ну, по крайней мере... должен быть отцом. А сейчас? Сейчас от тебя остались только воспоминания. Такие же далекие, как и о маме.

Папа закрыл лицо руками. Он глубоко, судорожно вздохнул, и потом еще раз, и его плечи затряслись. Мы с Иден обменялись взглядами. И что нам было теперь делать? Сказать ему, что все в порядке? Что мы понимаем и прощаем его? Мы не прощали. Не прощали, не могли простить.

Он встал, повесив голову.

— Так, значит, всего лишь воспоминание? Ну... мне жаль, что я вас подвел.

Папа отошел от стола, шаркая и спотыкаясь, как будто за последние пять минут постарел на сто лет.

— Мне... жаль. Все, что я могу сказать, правда? Жаль.

И потом ушел.

За столом повисла гнетущая тишина.

— Отличная работа, Иден. Прекрасно оживила разговор, — сарказм так и сочился из меня, и я не пыталась скрыть его.

Близняшка злобно посмотрела на меня.

— А что бы ты сделала? Ой, подожди, ты бы ничего не сделала, правда? Ты бы просто сидела тут со своим мужем, о котором папа, кстати, ничего не знает, и ничего не говорила. Ничего бы не делала.

— Я собиралась... Просто ждала подходящего случая. Иден... я же собиралась поговорить, а не ссориться! — я уже кричала.

— Как бы хорошо это получилось у тебя! — она закричала в ответ, со слезами на глазах. —Иногда не бывает легких путей, Эвер. Может, конечно, тебе это неизвестно, ведь тебе все так легко дается.

У меня открылся рот.

— Легко? Легко? О чем ты, мать твою, говоришь? Что мне далось легко? То, что я потеряла маму? То, что мне разбил сердце этот Уилл, Билли как, блин, его зовут? Думаешь, мне это было легко? Думаешь, легко было потерять одновременно маму и папу?

— Для Билли Харпера ты всегда была только потаскушкой на одну ночь, — огрызнулась Иден, — и все, кроме тебя, это знали. И знаешь, что? Знаешь, что еще больше бесит меня? Даже хотя я знала, что Билли было на тебя совершенно наплевать, я все равно завидовала тебе, потому что ты получила то, что другие не смогли, и это просто произошло! Он просто... захотел тебя! Без усилий с твоей стороны. Он захотел тебя. Тебя, не меня. Мы вроде как близняшки, но ты получаешь все. Всех друзей, всех парней, которые клеятся к тебе, всю красоту. Он был у тебя, — она показала пальцем на Кейдена, — всю жизнь, и даже это ты воспринимала, как должное, пока не стало слишком поздно. Так что да, я думаю, тебе все легко дается.

— Не думаю, что это честно, Иден, — сказал Кейден и встал.

— Я не с тобой говорю! — закричала Иден. — Это не твое дело, так что заткнись!

— Эй! — я оттолкнула Кейдена, встала между ним и сестрой. — Не говори с ним так! Это и его дело! Мое дело — это его дело. Что с тобой, блин, не так?

Внезапно она как будто обмякла и облокотилась на стол, обхватив голову руками.

— Я не... не знаю. Я просто хотела, чтобы это было... обычное Рождество. В кой-то веки. Не просто мы с тобой, а... семья. Хоть что-то похожее на семью. В последние несколько лет праздновали только мы, верно? Мы приезжали сюда, но папа... он отстранялся, рано ложился спать, или ему надо было позвонить, написать письмо, еще что-нибудь. И я думала, теперь, когда... у тебя есть Кейд, мы могли бы...

Она встала из-за стола, взяла бокал вина и вышла.

Я молча стояла, а на глаза наворачивались слезы. Сердце болело, я не знала, что делать, и мне было больно.

— Поедем домой, — сказала я.

Кейден кивнул, стал собирать вещи и заводить машину, а я немного умылась. Я убрала со стола и выкинула остатки еды, а посуду оставила для Иден. Так мы всегда и делали, еще с тех пор, когда были маленькими. Я ненавидела мыть посуду, а она ненавидела убирать со стола, так что схема работала, и мы даже не обсуждали ее. Я нашла Кейдена в машине, где он ждал меня. По радио, через айфон, который Кейд включил в USB, играла «Pitter Pat» Эрин Маккарли.

Мы сложились и на Рождество купили машину как подарок на друг другу. Это был форд F-150 возрастом два года с маленьким пробегом. Пришла пора менять машину, с джипом было связано... слишком много воспоминаний. Мы хотели что-то, что бы принадлежало только нам, ему и мне.

Я села рядом с ним, стала слушать музыку и смотерть, как за окном белоснежной стеной валит снег.

— Тебе не нужно кричать на нее из-за меня, — сказал он, когда кончилась песня. — Иден просто была расстроена. И ничего не хотела этим сказать.

Он повел машину назад и выехал с подъездной дорожки.

Я нахмурилась.

— Ты мой муж, Кейд. Конечно, я бы защитила тебя. Неважно, от кого. Никто не имеет права кричать на тебя.

— Кроме тебя? — спросил он с улыбкой, поддразнив меня.

— Кроме меня.

Мы взялись за руки и поехали сквозь снег, слушая музыку. Я почувствовала, что засыпаю, веки становились все тяжелее и тяжелее.

— Скоро приедем домой, — сказал Кейд. — Спи, любимая.

Я начала дремать, то и дело открывая глаза, чтобы взглянуть на Кейда, который сосредоточился на дороге и ехал сквозь снег.

Потом я вдруг услышала, как он выругался, почувствовала, как машину понесло, как она заскользила по дороге … и перевернулась.

Странно, как снег заглушал скрежет тормозов. Я открыла глаза, чтобы увидеть белизну снега за окном и черную дорогу. Что-то лежало подо мной, а волосы закрывали мне лицо. Рука Кейда была у меня на груди, он прижимал меня к сиденью. Стояла странная, тревожная и зловещая тишина.

Я не почувствовала удара. Раздался громкий звук, и потом снова наступила тишина — еще глушее, еще тревожнее. Я попыталась открыть глаза, но все, что видела — тьма. Я почувствовала черноту ночи, которая приближалась ко мне, наполняя меня, становясь мной.

Мне не было ни жарко, ни холодно, ни больно. Были только я и темнота.

И тишина.

Глава 34

Кейден

Автомобиль, маленький серый «Хендай», наполовину в сугробе на обочине, наполовину на дороге. Он застрял, и его колеса крутились впустую. Он появился ниоткуда, внезапно и слишком поздно. Я нажал на тормоза и выкрутил руль. Запаниковал, почувствовав под шинами лед, видимо, тот самый, из-за которого «Хьюндай» застрял в сугробе.

Эвер мирно спала рядом со мной, такая прекрасная. Она держала меня за руку, и на ее ногтях был темно-красный лак. Ее ногти, окрашенные в темно-красный цвет.

Кроваво-красный.

Под шинами моей машины снова был асфальт, но было уже слишком поздно — мы выехали на обочину и двигались вперед, виляя в разные стороны, противобуксовочная система пыталась удержать машину на дороге, проехать по льду, но полный привод не давал остановиться. Я не мог удержать машину, и она продолжала крутиться.

У меня все упало в животе — мы взлетели. Я прижал руку к груди Эвер, автоматически, чтобы попытаться удержать ее и не дать вылететь через ветровое стекло, хотя она и была пристегнута. Небо и земля поменялись местами, и еще раз, и еще, и мы упали на землю. Сиденье пассажира было вмято в землю, стекло разбилось. Что-то мокрое текло по моему лицу.

Снег?

Нет, оно было не белым. Оно было мокрым и липким.

Внезапно сработали подушки безопасности — два белых взрыва.

Машина снова ударилась о землю, и меня осыпало снегом и льдом из разбитого окна, и теперь окно трескалось с моей стороны. Я почувствовал, как миллион лезвий режут мне кожу, руки, лицо, грудь, почувствовал, как теряю вес, когда взлетаю в воздух, и внезапно передо мной встала яркая картина — я вспомнил, что по левую сторону дороги есть поворот, рощица, забор, а дальше промышленные здания.

Следующий удар пришелся на мою сторону, вдавив меня в землю, прижав к машине. Осколки стекла разорвали подушки безопасности, и меня окутала волна газа. Жар, боль, не просто боль, но агония. Мы катились, катились. Машина крутилась и переворачивалась.

Еще один удар, и мы резко остановились. Машина лежала на земле со стороны пассажира, а я висел в воздухе, и меня поддерживал только ремень безопасности.

Место пассажира.

Эвер.

Тишина. Ни звука. Почему она не кричит? Стонет? Ну хоть что-то.

— Эвер! — я изогнулся, пытаясь повернуться, почувствовал, как что-то пронзило мое левое предплечье, впилось мне в бок, в бедро. Пронзило меня и удерживало на месте.

— Эвер! — я стал вырываться и почувствовал, что меня рвет на части. Изнутри. Снаружи.

Кап, кап, кап. Капали красные капли.

Я обернулся, пытаясь разглядеть ее. Ухитрился взглянуть одним глазом. И сразу же пожалел. Подо мной был океан крови. Черные волосы Эвер. Белая кожа. Фарфор, запятнанный красным цветом.

— НЕТ! НЕТ! — я вывернулся, вырвал то, что осталось от моей руки, в которой пульсировала невероятная боль.

Я за что-то схватился, почувствовал металл и толкнул, напрягая каждую мышцу, чтобы побороть боль, чувствуя, как меня охватывает слабость и ослепляет агония. В ране на моей руке я увидел кость. Мне удалось протянуть руку к Эвер, почти касаясь ее.

Она не двигалась и лежала тихо и неподвижно. Я услышал, как кричу, хрипло и бессвязно.

— ЭВЕР! ЭВЕР!

Я поискал замок на ремне.

— Проснись, детка! Проснись, проснись!

Вокруг нее было так много крови. Моей? Ее? Так много крови. Ее лицо было алым, ее рука, которая свешивалась из разбитого окна, была разрезана до мяса и кровоточила. Ее порванные джинсы — красные.

О, Боже, Боже... ее голова. Так много крови и какие-то белые частички.

У меня саднило в горле, но я все кричал и кричал, корчился, дергался, пытаясь дотянуться до нее, но не мог, не мог освободить себя, и каждое движение стоило мне крови, каждый раз я мучился от боли и терял сознание.

Я услышал сирены. Голоса.

Каким-то невероятным образом работало радио. Играла «Cosmic Love» группы «Florence and the Machines»: «Нет рассвета... нет больше дня... я — сумерки... тень твоего сердца...»

— Эвер! Вытащите Эвер! — мой голос слабел и звучал далеко. — Боже, спасите... спасите ее...

— Мы вас обоих вытащим, сынок. Обещаю. Просто не шевелись, ладно? — его голос был спокойным, ровным, но я слышал напряжение.

«Сынок». Меня это бесило. Ноя не мог произносить слова.

— Спасите... спасите ее... пожалуйста...

Что-то пошевелилось, и меня пронзила боль, еще один хриплый крик вырвался из меня. Пытка была невыносимой. Меня охватила агония и поглотила тьма, плоть рвалась на части, хрустели кости, скрежетал металл, и ревела пила, железо по железу.

Так темно, так холодно.

Везде болит, везде болит.

Эвер. Эвер. Эвер.

Глава 35

Fiat Concordia Discordiam [51]

Белый цвет. Тишина и гудение на заднем плане.

— Он очнулся, доктор Миллер.

Как они узнали, что я очнулся? Я и сам не был уверен в этом. Но тем белым цветом был потолок. Белым был и снег, который падал за окном слева от меня.

Боль и головокружение.

Я закашлялся, огляделся по сторонам. Зашла женщина низкого роста, со светлыми волосами и прической боб, в синей форме. На ее шее висел стетоскоп, в руке планшет. Ее сопровождала высокая чернокожая женщина в белом халате, руки она держала в карманах, но вынула одну, когда подошла ко мне. Ее карие глаза были добрыми и скрывали в себе знание о боли и страданиях.

— Мистер Монро. Рада видеть, что вы очнулись.

Голос у нее был мелодичным, с каким-то слабым акцентом, который я не мог разобрать.

Я пошевелил губами, но не мог говорить. Закашлялся, потом еще раз, но не мог перевести дух. Трубки в носу, в руке, катетер. Я был так слаб, что не мог поднять руку, даже пошевелить пальцами. Кто-то подошел с бутылочкой воды и соломинкой. Я пил медленно, мне ужасно хотелось пить, но ничего не мог делать быстро.

С пересохшим горлом я попытался заговорить.

— Как...

— Как долго? — спросила доктор Миллер. На ее халате была табличка с именем, и еще там были какие-то буквы, должности и тому подобные вещи. — Вы пролежали без сознания неделю. Вы потеряли много крови, мистер Монро. Очень много. Надо было делать переливание. Вам сделали несколько операций. Позже мы все вам подробнее расскажем. Как вы себя чувствуете?

Как я себя чувствовал? Я не знал.

— Больно. И я ослаб.

Но я хотел спросить совсем не о своем состоянии.

— Эвер? Как Эвер?

Внезапно лицо доктора Миллер стало отчужденным, как будто она надела маску.

— Просто постарайтесь отдохнуть, хорошо? Вы прошли через такие мучения.

Я поморщился от боли.

— Нет... Эвер. Что с Эвер? Скажите, скажите мне? — я закашлялся. — Просто скажите!

— Пожалуйста, успокойтесь, — доктор Миллер положила руку мне на плечо, и ее лицо стало еще более отчужденным и невыразительным. — Ваша жена в коме, мистер Монро. Боюсь, у нее было несколько серьезных травм головы. Ей тоже было сделано несколько операций, но... она еще не очнулась.

Я не знал, как реагировать на это. Не хотел верить. Но в ее глазах я видел эту правду, и ненавидел ее за это.

— Она... она?

Доктор Миллер пожала плечами.

— Я... не знаю

Ее карие глаза внимательно посмотрели на меня.

— По правде говоря, не думаю. У нее было серьезное повреждение мозга, и я не уверена, что она скоро очнется, если когда-нибудь очнется.

Она, казалось, чувствовала что-то необратимое в этом слове «когда-нибудь».

— Мне так жаль. Конечно, никогда нельзя сказать, что случится, но шансы...? Очень небольшие. Если она очнется, может потерять память. Она может быть... овощем. Так рано еще ничего нельзя говорить.

Я закрыл глаза. Почувствовал, как по щеке стекает слеза и, горячая и влажная, ползет мне в ухо.

Это было слишком. Слишком.

Но она еще не закончила, храбрая доктор Миллер.

— Боюсь... есть кое-что еще.

— Еще? Что еще?

Я уставился на нее, и страх пронзил меня до самых костей.

Что еще могло случиться? Моя жена, любовь всей моей жизни, была в коме.

Доктор Миллер открыла рот. Закрыла его, потом попыталась снова. Она не могла посмотреть мне в глаза.

— Ваша... жена потеряла ребенка.

Примечания

1

Монтгомери Джентри — это американский кантри-дуэт в составе Эдди Монтгомери и Троя Джентри.

2

Пурпурный туман.

3

Залив на севере озера Мичиган.

4

Один метр восемьдесят сантиметров.

5

Ever — навсегда, навеки.

6

Флаг Великобритании.

7

6 метров.

8

Флаг, который вешают на машину, чтобы указать, что она участвует в похоронной процессии.

9

1,2 м. в ширину и 1,8 м. в высоту.

10

Детройские Тигры (Detroit Tigers) — профессиональный бейсбольный клуб штата Мичиган.

11

Зона отсутствия приема.

12

Сто двадцать километров в час.

13

Города в штате Небраска.

14

7,6 метров.

15

2,4 на 1,8 м.

16

Прибор для нахождения скрытых стыков досок.

17

«Бердленд» (Birdland) — известный джазовый клуб, который существовал в Нью-Йорке в сороковых-шестидесятых годах.

18

Серо-коричневый цвет.

19

Вторая база — американский фразеологизм, означающий «залезть к девушке в трусики».

20

Больше 172 см.

21

Внук.

22

Дядя.

23

Дед.

24

Поколения.

25

Лошади.

26

Жеребята.

27

Ты ранен?

28

В порядке.

29

Ты девственник?

30

Много часов.

31

Извините.

32

Ничего.

33

Иди в дом, девочка.

34

Напиток на основе взбитых яиц с добавлением молока, коньяка или рома, специй, подается горячим или холодным.

35

Мою маму.

36

Вы еще не знаете этого.

37

Известный магазин в Детройте, где продают хот-доги.

38

Государственный университет Уэйн.

39

Панированный в сухарях шницель, начиненный сыром и ветчиной.

40

10х15 см.

41

1,8х1,8 м.

42

Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Находится в Нью-Йорке.

43

Крупнейший культурный центр Нью-Йорка.

44

3x3 м.

45

Американский ювелирный магазин.

46

Американская фолк-рок группа.

47

Музыкальный термин; исполнение звуков аккорда не одновременно, а последовательно.

48

«Эта была ночь перед Рождеством…», — первые строки поэмы «Визит Святого Николая» Кларка Клемента Мура.

49

48 км/час.

50

Американский платный канал, который показывает новинки киноиндустрии и сериалы.

51

Гармония раздора.

Content

Джасинда Уайлдер
На веки вечные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Примечания