Джузеппе Грассонелли, Кармело Сардо

Сорняк

© 2014 Arnoldo Mondadori Editore S.p.A., Milano

© С. Сиднева, перевод на русский язык, 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящаю эту книгу своему дорогому другу Кармело Сардо. Я узнал, что такое зло, пережил голод, отчуждение от общества; но твое появление в моей жизни было подобно яркому лучу солнца, который согревает душу изнутри.

Джузеппе Грассонелли

Посвящаю эту книгу Джузеппе, вернувшемуся к жизни. Всем Джузеппе, погребенным в тюрьме, но с честью отбывающим наказание.

Кармело Сардо

Nitimur in vetitum semper, cupimusque negatum.

Овидий[1]

Я славлю себя и воспеваю себя,

И что я принимаю, то примете вы,

Ибо каждый атом, принадлежащий мне,

Принадлежит и вам.

…Во всех людях я вижу себя, ни один из них не больше

меня и не меньше даже на ячменное зерно,

И добрые, и злые слова, которые я говорю о себе,

я говорю и о других.

…Кто унижает другого, тот унижает меня,

И все, что сделано, и все, что сказано, под конец

возвращается ко мне.

У. Уитмен. Песнь о себе[2]

События, места и имена живущих и некогда живших персонажей, упомянутые в повествовании, изменены рассказчиком. В остальном всякое совпадение с реальными людьми и фактами является случайным.

Главный герой называет себя Антонио Брассо – такой псевдоним Джузеппе Грассонелли использовал в тот период своей жизни, который описан в книге.

Моему врагу

Что за напасть поразила мою любимую землю? Сколько немых слез, пролитых из нежных глаз наших женщин, оросило ее?

К тебе, мой недруг, мысленно обращаюсь с вопросом: задумывался ли ты когда-нибудь в своей короткой и отчаянной жизни, чьи слезы горше и солонее – те, что обронила на камни мостовой моя мать, оплакивая меня, или те, которыми плакала по тебе твоя мать?

Я думаю, плач матери по убитому сыну, кем бы он ни был, – всегда выражение жестокой душевной боли.

Когда я размышляю вновь и вновь о горючих и уже напрасных слезах своей матери, сердце сжимается от тоски, ведь я знаю, что твоя грустная судьба отныне неотделима от моей.

Эта невыносимая боль будет камнем лежать у нас на сердце, и мы будем отчаянно метаться в поисках хоть какого-то разумного объяснения происходящему. Но разум подведет нас, и отыщется лишь зыбкое оправдание, будто мы убивали ради… мести.

И с каждым днем мы все глубже станем погружаться в это бездонное море печали.

Джузеппе Грассонелли

Сорная трава

Лай собак вдалеке нарушает мой чуткий сон: еще одна тягучая и однообразная ночь моего убогого существования.

Открываю глаза. Темноту камеры едва рассеивает треугольник тусклого света.

Собаки не смолкают. Должно быть, это бродячий пес воет на луну. Или сука, потерявшая своих щенят.

Вспоминаю случай из школьных лет, и на губах появляется горькая улыбка.

Закрываю глаза и вижу, как тридцать лет назад, словно в другой жизни, такая же сука лаяла, высунув голову из своего логова. Потом перевела дух и стала беспокойно озираться вокруг. Собака вылезла из норы, юркнула обратно и сновала так еще некоторое время, точно в нерешительности; наконец, выскочила и понеслась прочь.

Уже около часа мы с Тино Манчино, Тото Фимминеддой и Нелло Гроссо ждали этого момента, притаившись за горным хребтом.

Я бегом спустился к норе, ребята за мной. Сунув руку в дыру, я вытащил щенка, тот жалобно заскулил. Я препоручил его Нелло, снова засунул руку в нору, вытащил второго щенка и передал его Тино.

Третий щенок никак не давался в руки. Он забился глубоко в логово, и мне едва удавалось нащупать его.

“Черт возьми, нужно торопиться. Если сука вернется, она порвет нас всех на куски”, – подумал я.

Я заглянул в нору и попытался различить в темноте хоть что-то, а вскоре услышал за спиной крики Гроссо:

– Шевелись, твою мать! Она возвращается!

Я быстро вскочил, оставив в покое третьего щенка, выхватил у товарищей двух первых и затолкал их обратно: нужно было уносить ноги. Но вскарабкаться по почти отвесному склону горы и убежать от разозленной зверюги было нелегко, хотя я надеялся, что, если мы вернем щенков матери, она не станет нас преследовать.

Мне не раз доводилось красть щенков. Но в тот день все пошло наперекосяк. Сука разъярилась и не хотела отпускать нас так просто.

Вдруг Тото поскользнулся и покатился вниз, ударяясь о каждый острый выступ склона.

“Проклятье, – подумал я. – Теперь этот придурок расшибется”.

Он ныл с самого начала, просился домой, боялся, что собака вернется. Тото всегда чего-нибудь боялся.

Я повернул назад, чтобы выручить его и оттащить в безопасное место. Оказавшись рядом с Тото, вопящим от боли, я попытался успокоить его.

Сука стояла, наблюдая за этой сценой. Всем своим видом она будто бы хотела сказать: “Только посмотрите на этих дураков!” К счастью, она отказалась от преследования, развернулась и пошла к своим щенятам.

Мимо проезжал друг моего отца: он направлялся на работу. Тото был весь в крови, он сломал ногу и кисть, не говоря уже о ссадинах по всему телу. Друг отца погрузил Тото в машину, чтобы отвезти его в больницу, но прежде успел бросить на меня уничтожающий взгляд и заметить: “Как всегда ты, Сорняк…”

Сор, Сорняк было моим прозвищем.

Вечером я вернулся домой, и мне досталось от всех понемногу – от деда, отца, отцовых братьев, никто даже не сомневался, что я единственный зачинщик. Было бесполезно убеждать их, что это не моя затея, что в краже щенков участвовали и другие ребята. Одна только мать верила в мою невиновность, но ей не удалось оградить меня от наказания и побоев.

После того случая моя родня велела мне находиться подле Тото и всячески оберегать его от неприятностей: он был слабым звеном в нашей компании. Каждое утро мне приходилось провожать его на автобусе в школу, хотя обычно я туда добегал – ради тренировки.

Я мечтал о карьере футболиста. Я был яростным болельщиком “Ювентуса” и боготворил Ромео Бенетти и Пьетро Анастази. Поклялся себе стать такими, как они. Но пока у меня под ногами путался только Тото. По его вине я почти каждый день ссорился с остальными мальчишками. Стоило мне лишь на минуту оставить Тото, и у него тут же крали бутерброды, таким он был недотепой. Зато, конечно, учился хорошо. Именно он делал за меня домашнюю работу с младших классов до средней школы. Благодаря Тото мне удавалось переходить из класса в класс, не оставаясь на второй год.

Вот как все происходило. Я прибегал в школу, взмыленный и уставший, и сразу же засыпал за партой. Учитель пытался разбудить меня подзатыльниками, но напрасно, я тотчас засыпал снова. В конце концов учитель сдавался и оставлял меня в покое. Я просыпался от звонка, означавшего конец уроков, и вот тогда-то начинался мой настоящий день.

Когда отец, рабочий автомобильного завода “Фиат”, трудился во вторую смену – с двух часов дня до десяти вечера, – мы обедали вместе, и, прежде чем отправиться на работу, он мучил меня таблицей умножения. Я получил столько тумаков из-за этой таблицы и вызубрил ее настолько хорошо, что учитель лишь руками разводил от изумления. Да, в преподавании отец оказался сильнее моего школьного учителя. Из-за подзатыльников я знал математику и географию лучше, чем одноклассники. При этом я почти всегда отсутствовал на уроках. Мне не нравилось сидеть и слушать. Я считал это пустой тратой времени.

“Я футболист, а не зубрила”, – подбадривал я себя.

В школе мы с товарищами чего только не вытворяли. Тащили все, что плохо лежало. Не потому, что нам нужны были все эти предметы, а из чистой любви к искусству.

Однажды напротив бакалейной лавки остановился фургончик с мороженым. Водитель вышел, открыл заднюю дверь, вытащил две коробки с мороженым и понес их в магазин. Мы с Тино переглянулись, без лишних слов запрыгнули в оставленный без присмотра фургончик и угнали его со всем содержимым.

Мы позвали приятелей и скрылись с добычей в полях за городом, чтобы объесться там мороженым до тошноты. Нас буквально выворачивало от количества съеденного мороженого. Зачем мы сделали эту глупость, осталось загадкой для нас самих. Едва ли мы сознавали, что серьезно вляпались. Такая кража и кража щенков – вовсе не одно и то же.

Родители мальчишек из нашего квартала провели тщательное дознание, пытаясь выяснить, чьи отпрыски участвовали в затее. Меня, Тино и Нелло дома чуть не прибили, но мы никого не заложили. Как всегда, нас предал Тото, примерный мальчик, который все рассказал своим папе и маме.

Боже, сколько затрещин я схлопотал в тот день от отца! Но это были пустяки. Гораздо хуже оказалось то, что моей семье и семьям моих приятелей пришлось платить мороженщику за украденный товар. У меня не хватало духу смотреть родным в глаза. Одна только мать пожалела меня. Она обнимала меня и, усадив к себе на колени, укачивала, как ребенка, и повторяла, что я, конечно же, не сделаю ничего подобного в будущем. Она была в этом уверена.

Моя мать, чудесная женщина! Я не помню, чтобы получил от нее хоть один подзатыльник. Каждый свой упрек она сопровождала доброй улыбкой. Всякий раз я обещал вести себя хорошо, исправиться. Но всякий раз спустя несколько дней я ввязывался в какую-нибудь дурную историю. Натерпелась она от меня.

Нас было с десяток. Чаще всего мы гоняли мяч во дворе, а иногда шли в центр городка, прогуливались по проспекту, цепляясь к каждому встречному.

Нашим врагом была банда из Вичинцеллы – другого квартала. А нас прозвали “индейцами”, потому что наш квартал был известен как Индейский.

Однажды мы искали вичинцельцев, которые побили одного из наших – Меме, и вдруг увидели двух карабинеров, стоявших возле своих мотоциклов. Те карабинеры показались нам, мальчишкам, настоящими великанами.

Пока мы шли своей дорогой, притворяясь невинными ангелочками, карабинеры смерили нас суровым и подозрительным взглядом.

Внезапно раздался грохот. Я обернулся и увидел мотоцикл карабинера. Я застыл как вкопанный, карабинер схватил меня и стал осыпать ударами. От его хватки я едва не задохнулся, к тому же второй карабинер стал ему помогать. Испугавшись не на шутку, я старался освободиться. Я не понимал, что происходит и за что меня бьют. Один из карабинеров сказал, что узнал меня, и требовал, чтобы я назвал свое имя. Я назвал вымышленное имя. Карабинер, таща меня за руку, подошел к рации, установленной на мотоцикле. Пока он что-то докладывал на центральную линию, мне удалось вывернуться и сбежать, скрывшись среди машин. Второй карабинер погнался за мной и врезался в один из автомобилей. Чудом все остались живы.

Я был потрясен. Мои уши горели, голова разрывалась от боли, а ослабевшие руки дрожали. Я бежал, не помня себя от страха. Я боялся, что карабинеры запомнили мое лицо. На этот раз отец с дедом точно прибили бы меня: это было по-настоящему серьезное происшествие.

Когда я добрался до своих друзей, то был все еще сбит с толку и напуган настолько, что они засмеялись, едва увидели меня. Я ничего не понимал. Они покатывались со смеху. Наконец один из приятелей все объяснил.

Случилось вот что: в тот момент, когда я обернулся, Тото пнул ногой мотоцикл карабинера.

Мой товарищ еще не закончил говорить, как я набросился на Тото, осыпая его тумаками. Да как он посмел сыграть со мной такую шутку? Теперь мальчишки будут насмехаться надо мной. Я надавал Тото столько затрещин, что ему, пожалуй, хватило на всю оставшуюся жизнь. Когда он пожаловался родителям, что я избил его, а те попытались отчитать меня, я послал их всех к дьяволу, пообещав, что Тото когда-нибудь получит от меня добавку. Я устал расплачиваться за его проделки. Учитывая, что мне и дальше придется за них расплачиваться, я решил высказать им все напрямик.

Однако тогда я раз и навсегда избавился от Тото. Мы с Тино Манчино и Нелло Гроссо договорились держаться подальше от Фимминедды. Каждый раз, когда он пытался подойти к нам, я колотил его, уклоняясь от поручения моих родителей, которые желали, чтобы я был рядом с Тото и защищал его.

В конце концов смирились и родители. Мы с друзьями перестали брать Тото с собой, не рассчитывая, что он когда-нибудь изменится и перестанет создавать нам проблемы. Даже сам Тото понял это и стал дни напролет корпеть дома над учебниками.

Оружие

Прошел уже час с тех пор, как мы расставили ловушки. Тино, Нелло и я, затаившись, терпеливо ждали, когда щеглы попадутся в наши силки. Мы молчали и сидели не шелохнувшись, боясь спугнуть птиц. И вдруг увидели Виченцо Фитузо: он шел в нашу сторону. Виченцо был деревенским пастухом, который, похоже, никогда не мылся и ночевал вместе со своими овцами. Все брезговали подходить к его овчарне, которая казалась хуже свинарника.

Виченцо тащил большой джутовый мешок и лопату и с опаской поглядывал по сторонам.

Его поведение разожгло наше любопытство. Я поднес к глазам бинокль и увидел, что Фитузо расчистил от веток какой-то тайник и принялся копать землю. Мы застыли, наблюдая за ним и сгорая от нетерпения выведать, что происходит.

Винченцо продолжал копать, пока не извлек из ямы большой пластмассовый бидон. Он откупорил крышку и осторожно поместил внутрь мешок, вернул крышку на место и снова закопал бидон в том же месте, прикрыл землю ветками и пошел прочь, постоянно озираясь вокруг: не заметил ли его кто-нибудь. Когда пастух отошел достаточно далеко, мы вскочили и ринулись к тайнику. Мы раскопали его и с большим трудом вытащили бидон – он оказался тяжелым.

Ухватившись за крышку обеими руками я, поднатужившись, снял ее. Затем мы достали мешок и вытряхнули содержимое на землю: два обреза, пять револьверов, запас пуль и сумка, которую мы тотчас открыли. В сумке обнаружилась целая куча денег – по меньшей мере несколько миллионов лир. Мы были поражены. Сердце бешено колотилось.

Иметь дело с оружием нам уже доводилось, мы даже стреляли из старого пистолета, который Нелло иногда тайком брал у своего отца. Оружие из мешка было новеньким, хромированным, изящным. Мы затолкали все обратно в бидон, схватили его за два кольца, прилаженные в качестве ручек, и оттащили на несколько сотен метров в местечко, известное только нашей компании. Перед уходом мы поклялись никому и никогда не открывать нашего секрета.

Домой мы вернулись поздно. Отец уже ушел на работу, но мать передала, что он обещал задать мне трепку по возвращении. Ее слова я пропустил мимо ушей: мысли были заняты нашим тайником. Быстро проглотив свой бутерброд, я вышел из дому, рассеянно отвечая ей: “Да, конечно”.

С приятелями мы встретились в обычном условленном месте. У Тино была перевязана голова – мать запустила в него тарелку за позднее возвращение домой. В иной раз мы посмеялись бы над этим происшествием, но не в тот день: нам не давал покоя вопрос, что делать с оружием и деньгами.

Для начала мы пересчитали деньги: девять миллионов лир, то есть девять пачек, в каждой десять купюр по сто лир.

Мы также испытали оружие, расстреляв около пяти лент с пулями. В мешке оставалось еще несколько таких лент. Потом Тино неудачно выстрелил из винтовки. Она выскользнула у него из рук, ударилась о землю и выстрелила еще раз: чудом никто не был ранен, но от грохота у нас едва не лопнули барабанные перепонки. Пожалуй, забавы с огнестрельным оружием были нам не по зубам.

Сначала мы решили разделить девять миллионов лир между собой, взять по пистолету и спрятать каждую долю в отдельном тайнике.

Черт возьми, по три миллиона на брата! Раньше мы даже в глаза не видывали таких денег! Месячная зарплата моего отца в конце семидесятых составляла четыреста пятьдесят тысяч лир. Столько же стоил новенький мопед “Веспа”[3], моя мечта. Но тогда я не мог просто пойти и купить “Веспу”, не вызывая подозрений. Впрочем, я догадывался, как это провернуть: я мог купить мопед от лица кого-нибудь другого.

Еще раньше я убедил отца купить мне старенькую подержанную “Веспу” за сто пятьдесят тысяч лир – якобы для того, чтобы ездить на работу. На самом деле от этого мопеда мне нужна была только табличка с регистрационным номером, которую я навесил на новый – краденый. Я перекрасил его в превосходный темно-синий цвет. Мопед был великолепен, хотя лишь табличка с номером досталась мне честным способом. Все остальное – обшивку, колеса, глушитель, двигатель в семьдесят пять киловатт, фары – я позаимствовал у десятка других “Весп”.

В то время, окончив среднюю школу, я подрабатывал на заводе – ради “навыков”, и зарабатывал по сорок тысяч лир в месяц. Да разве смог бы я заработать на новенькую “Веспу” моей мечты с такой зарплатой, которую я к тому же отдавал матери?

Однажды утром, по дороге на завод, я увидел отца и других рабочих, они только что закончили смену. Все были в высоких резиновых сапогах, запачканных грязью.

Не знаю почему, я хорошо запомнил эту сцену. В голове стали кружить беспокойные мысли.

В тот день я пообещал себе, что не буду жить, как они.

Собака успокоилась, вой больше не слышен. Голова гудит от набегающих мыслей. Возвращаюсь к дням юности, и меня мучит только один вопрос: почему я вырос таким?

Если бы можно было определить точный момент, начиная с которого все пошло наперекосяк, выделить событие, эпизод, человека, повлиявшие на формирование характера, на выбор пути и заставившие пойти именно такой дорогой, а не иной, я, пожалуй, назвал бы тот далекий день, когда я, пятнадцатилетний мальчишка, вместе с друзьями отправился воровать щенков и оказался перед тайником с оружием и деньгами.

Но, поразмыслив, я прихожу к выводу, что та находка не была решающей. Она стала важной, но не решающей.

Дело не в дурной компании, неправильных друзьях, как принято считать в подобных случаях. Нет. Я таким родился, и все. Не могу подобрать подходящих слов. Окажись я в тот день один, без друзей, я поступил бы точно так же. Потому что я был преступником уже с ранних лет. Но тогда я не осознавал этого, вот и все.

В нашей семье было много детей, и мы кое-как перебивались на жалкую зарплату отца. В подростковом возрасте я был еще неспособен размышлять над собственными поступками. Стоило мне увидеть вещь, которая мне нравилась и которую я не мог получить законным путем, как я тотчас крал ее. Я знал, что это неправильно, но не понимал почему. И представьте, каково это: чем дальше заходишь, тем труднее выбраться из этого мира. Если бы я тогда имел такую голову на плечах, как сейчас! Но кто знает, стал бы я размышлять подобным образом, не окажись я здесь.

Лежу, устремив взгляд в пустоту, заложив руки за голову. Мой сокамерник храпит так, что от его храпа скрипят нары. Лучше уж собачий лай вдалеке.

Секрет

Уже прошло несколько дней с тех пор, как мы обнаружили тайник, и пока ничего особенного не случилось. Наш секрет никто не раскрыл. Но Нелло и Тино устали жить в постоянном страхе. Они не знали, где прятать пистолеты. Ясное дело: только не дома. Наконец они вернули оружие туда, где мы его нашли. Я всегда носил свой щегольской пистолет при себе, но перед возвращением домой прятал его в остове старой брошенной машины и забирал оттуда всякий раз, когда выходил из дому.

А вот деньги мы начали потихоньку тратить: соблазн был слишком велик. Мы сделали себе превосходный подарок в виде новенькой футбольной формы и фирменных кроссовок, которые в то время стоили целое состояние. Джинсы, футболки, куртки. Первые подозрения не заставили себя ждать. Как только я надел обновки, мать поинтересовалась, откуда у меня эта куртка, рубашка и брюки. Я по привычке солгал ей, что одолжил все у друга.

– Так и сказать отцу, чтобы успокоить его? – спрашивала она.

– Да, конечно, успокой его, – отвечал я. Хотя не приходилось сомневаться, что мать не верила ни одному моему слову. Но именно поэтому я был уверен, что она ничего не скажет отцу. Я не хотел расстраивать ее и стал выходить из дому в обычной одежде, а потом где-нибудь тайком переодевался.

Мы стали настоящими пижонами. Как-то раз Нелло, покупая три кусочка арбуза, вытащил из кармана целую пачку банкнот в сто лир, и об этом тотчас узнал весь городок. Включая наших родителей, разумеется.

На следующее утро отец выволок меня из кровати за волосы и принялся колотить.

– Куда ты спрятал бидон? – кричал он мне в лицо.

– Какой еще бидон? – изумился я, прикрывая руками голову от ударов.

– Не притворяйся! Выкладывай!

– Я ничего не знаю.

– На этот раз я тебя точно убью, – продолжил отец.

В тот день я едва ли смог бы сосчитать все полученные от него тумаки. Досталось даже матери, которая пыталась его остановить.

Когда отец устал меня бить, он посадил меня на цепь, пристегнутую к балконной решетке.

– Отнекиваться бесполезно, – как можно мягче убеждали меня дядюшки.

– Тино уже раскололся, – коварно добавил кузен.

“Тино не мог нас предать, – подумал я. – Меня так просто не надуешь”.

– Если вы все знаете, почему продолжаете избивать меня? Что вам от меня надо?

– Послушай меня хорошенько, – сказал дед, упрекнув отца за то, что он меня связал. – Дело очень серьезное. Фитузо приходил ко мне. Он сказал, что именно ты нашел спрятанный им бидон, содержимое которого он хотел бы вернуть. Послушай-ка, внучек, если вы взяли тот бидон, скажи мне, и мы просто все вернем ему.

Дед почти убедил меня своим миролюбивым тоном, но я поклялся товарищам хранить секрет и не мог нарушить клятву. Я решил сначала поговорить с ребятами, а потом мы, возможно, вернули бы все назад.

– Дедушка, я, правда, ничего не знаю, – сорвалось с моих губ. И дед – убежденный в моей невиновности или нет, сказать сложно, – приказал всем оставить меня в покое. Он отправился поговорить с Фитузо, чтобы тот объяснил, почему он подозревает именно меня.

– По словам местных, в тех краях всегда ошиваются Сорняк, Манчино и Гроссо, но прямых доказательств, что они взяли бидон, у меня нет, – сказал пастух.

Меня освободили, несмотря на подозрения дядьев и отца, твердившего деду, что тот плохо меня знает и не представляет себе, какой я обманщик.

– Ну уж мне-то он никогда не солгал бы, – ответил дед, и его слова прожгли меня насквозь.

Тино и Нелло тоже выдержали допрос. Никто из нас троих не раскололся. На этот раз с нами не было Тото Фимминеддды, и наш секрет остался между нами. Но испугались мы не на шутку. Мы поняли, что попали в крупную переделку.

Я попытался убедить товарищей, что, возможно, лучшим выходом будет все вернуть. Но они не желали ничего слушать.

– На эти деньги я женюсь, – говорил Тино.

Я подумал о своем отце, который каждый день выходил с завода в грязных сапогах.

Мы с радостью возвратили бы винтовки и пистолеты, но не деньги. Однако убедить всех, что мы нашли только оружие, было бы сложно. И решили не признаваться, а лишь урезать расходы, чтобы наше богатство не бросалось в глаза. Отец продолжал смотреть на меня с подозрением. Ничего не оставалось, как жить на честно заработанные тысяча четыреста лир в неделю, которых хватало на кино, пиццу и газировку.

Тино лучше всех знал, куда хочет вложить свои деньги. Нелло ходил тише воды ниже травы: отец содрал с него три шкуры. Позднее Нелло признался, что чуть было не сдался в тот день.

Между тем Фитузо каждый раз, как встречался со мной, повторял:

– Эй, Сорняк, это ты украл деньги!

– Какие такие деньги я украл? – пожимал я плечами.

– Хоть оружие верни, – не унимался он.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Какое оружие? Если не перестанешь досаждать мне, расскажу дядьям! – Так я пытался заставить его замолчать.

Несколько дней спустя на овчарне обнаружили два трупа: Фитузо и его друга.

От этого известия нам стало не по себе. Мы сразу смекнули, что отчасти виноваты в этом.

На следующий день карабинеры арестовали двух человек, подозреваемых в убийстве. Один из арестованных признался, что Виченцо Фитузо присвоил украденные ими деньги.

Мы с Нелло и Тино снова поклялись друг другу хранить наш секрет всю жизнь: если его раскроют, нас тоже прикончат. Находка должна была оставаться тайной, и страх навсегда запечатал нам рты.

Я не спал несколько ночей кряду – меня мучили кошмары. Я и представить себе не мог, что наш поступок приведет к столь серьезным последствиям.

В любом случае, трагическое развитие всей этой истории убедило отца в моей невиновности. Он часто повторял матери, что раскаивается в учиненных им напрасных побоях и в том, что всегда считает меня отпетым хулиганом. Ведь, в сущности, я всего лишь мальчишка.

Естественно, я всячески старался поддерживать в отце это убеждение и чувство вины. Держался с ним холодно и бросал в его сторону взгляды, в которых читался упрек за несправедливую ко мне строгость. В итоге отец стал мягче и снисходительнее, и это было его серьезной ошибкой.

Рассветает, и слышен лязг железных ворот. Должно быть, приехал фургон с хлебом. Каждый день начинается с одних и тех же звуков и тянется в изнуряющем, однообразном ритме. За всю ночь я так и не сомкнул глаз. Но это пустяки. Времени для отдыха здесь предостаточно. Клаудио, мой сокамерник, заворочался на нарах – видно, просыпается. И уже представляю, как через минуту он встанет, переоденется за ширмой и устроится своей стокилограммовой тушей на парашу. От этой мысли становится тошно. Самая большая свобода, на какую я могу претендовать здесь, – отдельная камера. Пусть даже крошечная. Зато с моими собственными звуками и запахами. Поворачиваюсь лицом к потрескавшейся холодной стене.

Если бы отец продолжал меня колотить и не сомневался в моей виновности, каким человеком я стал бы? Риторический вопрос.

Кражи

Она была красотка, ее звали Розанна. Я спросил, не хочет ли она потанцевать со мной, и она согласилась.

Первая настоящая любовь в моей жизни. Едва подворачивался случай, я сбегал с работы и на своей перекрашенной “Веспе” мчался из Казамарины, где я жил, в Джардини – навестить Розанну.

Старшая сестра Розанны, Лелла, встречалась с парнишкой из моего городка, Пеппе Темпестой. Мы с Пеппе поладили и стали вместе ездить в гости к нашим возлюбленным.

Знакомство с ним и страсть к Розанне отдалили меня от друзей детства. К тому же Тино и Нелло хотели спокойной жизни. Они отдали мне на хранение все оружие и деньги. Оружие я должен был постепенно продать, а выручку поделить с ними. Но я так никому и не продал его; точнее, я выкупил оружие у товарищей, отдав им сумму, равную его стоимости.

Наша школьная компания, а лучше сказать – банда, распалась, но дружба осталась дружбой. Общая тайна связала нас на всю жизнь.

Теперь у меня была Розанна, и после поцелуев я распалялся настолько, что должен был идти к проституткам и платить им за ночь непомерно высокую цену в пять тысяч лир. И все из-за упрямства Розанны, которая желала остаться девственницей до свадьбы.

Однажды вечером, проводив до дома своих невест, мы с Пеппе вернулись за моей “Веспой”, но не обнаружили ее в том месте, где оставили. Мопед угнали!

Я сразу сообразил, чьих это рук дело. Я давно заметил, что местные ребята как зачарованные смотрели из бара на мой мопед, пока я проносился мимо. Как-то раз один из них подошел ко мне и, сглатывая слюну, спросил о деталях.

Я ответил ему надменно и небрежно, гордый тем, что местные облизывались на мою “Веспу”.

Вот они-то и угнали, никаких сомнений. Я ворвался в бар вместе с Пеппе, который напрасно пытался остановить и успокоить меня.

Парни сидели за своим обычным столом и смеялись. Стоило им увидеть меня, как они изменились в лице и притихли, что подтвердило мои подозрения.

Я отозвал в сторону того, кто мне показался зачинщиком, и приказал ему немедленно вернуть мопед. Он сказал, что ничего не знает. Мы заговорили на повышенных тонах, потом пустили в ход кулаки.

Казалось, его приятели предполагали подобное развитие событий, они сразу поднялись со своих мест и стали наступать на нас с Пеппе. В мгновение ока мы были окружены десятком крепких парней, которые принялись избивать нас до крови.

По чистой случайности мимо проходил школьный учитель, хорошо знавший их всех, и ребята тотчас унесли ноги прочь.

Учитель подошел к нам и помог встать. Он хотел проводить нас до больницы, но мы отказались и ушли восвояси, хотя у нас ныла каждая косточка. Особенную боль мне причиняла мысль о том, что из-за меня пострадал мой друг. Я досадовал, что вовлек его в эту переделку. Но в то же время восхищался им, потому что Пеппе не сбежал и не бросил меня. Местные не просто как следует вздули меня, но вдобавок сломали ребро, о чем я узнал несколько лет спустя. Долгое время, прежде чем оно срослось, я морщился от боли всякий раз, когда наклонялся.

Но, как говорится, нет худа без добра. Впоследствии под предлогом этой травмы я уклонялся от некоторых работ в армии.

В тот день, пусть даже избитые по полусмерти, мы не отступили от правила “око за око” – угнали мотоцикл у местных и вернулись на нем в Казамарину. Однако гнев не оставлял меня, и я предложил Пеппе отомстить по-настоящему. У него тоже горели ссадины, но он дал мне время поразмыслить как следует.

– Нас двое, а их целая банда. Они нас прикончат.

– Нас тоже много, – уверил я Пеппе. – Я познакомлю тебя кое с кем из своих друзей.

Он согласился. Потом я проводил Пеппе до дома, попросил спирта, чтобы промыть наши раны, и обещал вернуться позже.

Я взял из тайника два пистолета и сразу отправился к Пеппе. Увидев оружие, он, скорее, воодушевился, чем струсил. В этот раз он тоже не подвел меня. Оправившись после драки, я снова спросил Пеппе, намерен ли он ехать со мной в Джардини.

– Поехали, – ответил он без колебаний.

От боли я не мог вести мотоцикл, поэтому за руль сел Пеппе. Добравшись до Джардини, мы принялись рыскать между домов, стараясь держаться подальше от горящих окон и фонарей: тьма прикрывала нас. Внезапно мы увидели одного из тех парней, он искал место, чтобы припарковать свой мопед.

Мы хотели сразу же подойти к нему, но парень вошел в игровой зал: там собрались все его приятели, которые избили нас до полусмерти.

– Что будем делать? – спросил Пеппе.

– Подождем, – ответил я.

Я злился не столько из-за угнанной “Веспы” – тогда я без проблем купил бы себе новую, – сколько из-за боли и унижения. Их смех все еще отдавался в моей голове. Спустя полчаса они начали выходить из заведения.

Я спрятался за машиной и скомандовал Пеппе встать на другой стороне улицы: наверняка кто-нибудь из них попытается сбежать, и Пеппе пригрозит ему пистолетом. Я сказал другу – хотя сам не был в этом уверен, – что стрелять ему не придется, поскольку беглец остановится, заметив оружие.

Я бросился на самого крупного из парней, который тогда избивал меня особенно жестоко, повалив на пол. Я был безжалостен, как хищник со своей добычей, и, следуя примеру из кино, нанес ему пистолетом сильный удар по голове. Хлынула кровь. Остальные застыли на месте, точно парализованные.

– Я убью вас всех, если не вернете “Веспу”! – кричал я, грозя оружием. Один из банды сразу вызвался проводить меня к тому месту, где они спрятали мопед. Я сказал Пеппе, чтобы сходил он, а я тем временем присмотрю за этими молодчиками.

– Что же вы не смеетесь, как смеялись в прошлый раз? Отчего повесили нос? Ну же, смейтесь. Если не засмеетесь, я прострелю вам ноги!

Жалкие людишки. Они принялись обвинять друг друга в краже. Кто-то просил меня сжалиться и канючил про свою больную маму.

– А о моей матери вы подумали, пока избивали меня? Подумали, сукины дети?

Но как зол я ни был, мне не удавалось ожесточиться до той степени, в какой были жестоки они по отношению ко мне. Парни были напуганы, главарь плакал, прижимал ладони к ране на голове, пытаясь остановить кровь, и говорил, что ничего не видит.

Я заставил их раздеться и сложить на землю все, что на них было: одежду, обувь, очки, ремни, часы, и даже приказал вынуть серьги из ушей. Между тем явился и Пеппе на моей обожаемой “Веспе”: шум мотора с глушителем “Полини” показался мне дивной музыкой! Из кучи одежды я выудил свитер, оторвал рукав и окунул в бензобак. И поджег все их вещи: костер получился отменный!

Я спросил, довольны ли они зрелищем, и, поскольку никто из шайки не посмел жаловаться, заставил их смеяться: “Ну же, смейтесь, смейтесь!”

Они прикрывали срамные места руками и смеялись, чтобы не расплакаться.

Я вскочил на свою “Веспу” и сказал:

– А теперь мне пора, но я еще вернусь, да не раз. И вы не посмеете угонять мой мопед, не так ли?

– Да, да да, – повторяли они хором.

Пеппе включил первую передачу, и мы медленно тронулись.

Все тело еще ныло у нас от боли, но душа ликовала – казалось, мы боги, мы сильны.

“Черт возьми, какую власть дает оружие”, – подумал я.

Пеппе смотрел на меня с восхищением и клялся, что предан мне навеки.

Вернувшись домой, я размышлял перед сном о происшедшем. Я был доволен и горд собой и впервые уснул с пистолетом под подушкой. На следующий день Пеппе рассказал, что товарищ его отца, живший в Джардини, видел на улице голых парней. “Ничего святого у вас нет, бесстыдники!” – сказал он им. Мы чуть не лопнули со смеху.

Но история на этом не закончилась. Родители тех ребят заявили карабинерам, что двое неизвестных в масках, на “Веспе”, обобрали их бедных детишек. Естественно, примерные ребятки не стали рассказывать, как обстояло дело.

Я был взбешен и даже собрался навестить их, но, рассудив здраво, решил, что пока лучше вообще не показываться в Джардини. Карабинеры искали черную “Веспу” с багажником и глушителем “Полини”. Пришлось разобрать ее на запчасти.

Несколько дней спустя начальник цеха, в котором я работал, поручил мне передать небольшой шкив владельцу крупного продуктового склада. Я не заставил повторять поручение дважды, поскольку всегда был рад выбраться из душного, пропахшего маслом и паленой резиной помещения. Я приладил шкив на багажнике велосипеда и не спеша покатил к большому складу. Рабочий показал мне, где вход. Пришлось несколько раз постучать, прежде чем хриплый голос ответил: “Входи!”

Я осторожно открыл дверь. За столом сидел мужчина – по всей видимости, бухгалтер – и что-то писал. Он не ответил на мое приветствие и, даже не удостоив меня взглядом, торопливо указал рукой, куда положить шкив. Затем попросил подождать, пока он закончит расчеты, чтобы я отнес накладную своему начальнику.

“Мерзкий тип”, – подумал я и присел, хотя бухгалтер не предложил мне этого. Но попытайся он возразить, я бы ударил его. На столе прямо перед ним тлела недокуренная сигарета. Похоже, этот человек часто оставлял так окурки: столешница была прожжена в нескольких местах. На рубашке у него темнели масляные пятна.

Пока я рассматривал этого типа, мой взгляд упал на маленький полуоткрытый сейф, вделанный в стену рядом с его столом. Я притворился, будто у меня затекли мышцы, и потянулся вперед – рассмотреть, что лежало в ящичке, но так и не понял, что там было.

Выходя из склада, я решил как-нибудь наведаться туда.

Я рассказал об этом Пеппе. Работа на заводе уже давно опостылела нам. Со своим заработком Пеппе не мог позволить себе даже сигареты. Его дела шли настолько скверно, что несколько раз я одалживал ему деньги и постоянно делал подарки: все, что я покупал для себя, я покупал и для него. Правда, потом Пеппе сказал, что не может больше принимать от меня все эти дары.

Я в деньгах не нуждался, потому что потихоньку черпал из своей тайной сокровищницы, о которой, естественно, никому не рассказывал, даже Пеппе.

Я не подначивал его, но когда рассказал о сейфе на складе, Пеппе сам предложил: “Ограбим?”

Сказано – сделано. Мы взяли пистолеты и обрез, который выглядел поистине устрашающе. Выждали момент, когда на складе все затихнет, надели маски и вошли. Внутри никого не было, но я знал, что в комнате с сейфом сидит бухгалтер. Я распахнул дверь, и на этот раз бухгалтеру хватило ума вести себя вежливо – со мной и с господином Обрезом.

Я приказал открыть сейф, но у бедняги так дрожали руки, что ему не удавалось даже вставить ключ в замок. Вырвав ключ у бухгалтера, я сам открыл дверцу, залез в сейф почти с головой и выгреб все, что там хранилось. Деньги и ассигнации я затолкал в пластиковый пакет. Я спросил у бухгалтера, есть ли еще деньги, и тот указал мне на кассу с дневной выручкой. Я тщательно обследовал также ящики стола и в одном из них обнаружил новенькую пушку: автомат 7,65 калибра. Настоящий красавец! Тогда-то и зародилась моя любовь к автоматическому оружию.

Пеппе ждал меня снаружи с включенным мотором. Я разрядил обрез и спрятал его в сумку вместе с деньгами и пистолетами, и мы скрылись в темноте.

Через четверть часа мы сидели за столом нашего штаба – комнатки, которую мы снимали на имя родственницы Пеппе и использовали как место встречи, – и считали добычу: миллион четыреста тысяч лир мелкими банкнотами по пятьсот и сто. Нам достались также ценные бумаги, но мы не умели с ними обращаться и потому подбросили их в чей-то почтовый ящик. Часть денег мы отложили – сумму, достаточную для аренды штаба на целый год, часть я забрал себе, покрыв свои расходы на покраску стен штаба и ремонт в уборной, остальное поделили. Пистолет, разумеется, мы не могли разделить. Я подарил Пеппе свой, а себе взял найденный в ящике бухгалтера. Эта кража стала первой и не последней в моей жизни. С тех пор нас с Пеппе было не остановить. Особенно нам полюбились бензоколонки – настоящие рудники наличных денег.

Но с каждым ограблением у нас стал меняться стиль жизни, и мы стали привлекать к себе излишнее внимание. Мы одевались с иголочки, угощали друзей ужинами и пиццей, сорили деньгами. Все в городке понимали, что сыновья простых рабочих едва ли могут позволить себе такую жизнь.

Иные смекнули, в чем дело, и даже были не против поучаствовать в наших “делах”, чтобы добыть денег на лечение больной сестры, или на свадьбу, или на строительство дома. Очень скоро наша компания стала слишком большой, и начались серьезные проблемы.

Нехорошие вести достигли ушей моей многочисленной родни. Отец устал колотить меня. Он уже не спрашивал, откуда я беру деньги. Когда он понял, что его сын – грабитель, он посадил меня на паром и с пугающим хладнокровием объявил, что, если я не отчалю, он убьет меня на месте. В его взгляде было что-то безумное: вымолви я тогда хоть слово, он и вправду прибил бы меня, так что я помалкивал и не смел приближаться к отцу.

Я только робко намекнул, что хочу взять кое-какие вещи из дома. Отец дал мне час времени. Прежде всего я забрал из тайника деньги, а потом пошел к матери собирать чемоданы и громко причитать, рассказывая ей о своей невиновности. Мать, однако, собрала мои вещи молча, не проронив ни слова в утешение.

“Им что-то известно, – подумал я. – Мать всегда была на моей стороне… Как же так? Значит, теперь и она против меня?”

– Вот и славно, что я уезжаю. Вам будет спокойнее. Даже гонения на Христа не были такими жестокими, – выговаривал я матери, стараясь задеть ее. Но бесполезно. Даже она желала, чтобы я покинул Казамарину и отправился работать в другое место.

Выходит, она все знала. Сомнений быть не могло.

Тогда я обнял мать покрепче и сказал, что очень ее люблю. И попросил прощения за все горести, которые ей принес. Мать заплакала, и я понял, как сильна боль, которую я причинял ей.

Моя мать святая женщина. Последний раз я видел ее двадцать семь дней назад на свидании, за стеклянной перегородкой. Она по-прежнему свежа и хороша собой, вопреки всем перенесенным страданиям. И страдает она из-за меня! Каждый раз, когда охранники объявляют, что наше время истекло, мать встает, и на глазах у нее слезы. Она прижимает губы к холодному стеклу и ждет встречи с моими губами. Мы всегда так целуемся. В губы. Но в тот день, когда отец отправил меня на остров Линоза, она не стала меня целовать. Она заплакала, и все.

Линоза

Майским утром я высадился на Линозе вместе со своим родственником, это было в начале восьмидесятых. Остров, на который меня сослал отец, лежал в ста десяти милях и в семи часах езды на пароме от Казамарины.

Тревога моя рассеялась, едва я ступил на эту райскую землю.

Я сразу же познакомился с местным пареньком по имени Микеле, он провел для меня настоящую экскурсию по острову, показав все его красоты. Мы обогнули остров на лодке, и я без труда запомнил названия всех бухточек, троп и мысов Линозы.

Среди скал из вулканических пород раскинулись великолепные дикие пляжи. Море было всегда спокойным, а рыбы не счесть – раздолье для ныряльщиков со всей Италии. Мне часто доводилось видеть дельфинов, которые резвились в нескольких километрах от берега. Когда я впервые заметил дельфина, он был на удивление близко и словно говорил: “Добро пожаловать на остров!”

На Линозе мои родственники торговали рыбой. И сразу привлекли меня к делу.

Это был утомительный и ответственный труд, но он мне нравился. Я вставал на рассвете, ждал, когда на пристани появятся рыбачьи лодки, и скупал рыбу, а потом переправлял ее оптовым торговцам из Казамарины. Я раскладывал улов по деревянным ящикам со льдом и грузил их в фургоны с холодильными камерами. Ровно в половине десятого приходил паром, который доставлял груз в Казамарину. И так каждый день.

Иногда случалось, что я не мог заплатить рыбакам – у них не было времени сойти на берег. Тогда я относил деньги к ним домой и передавал их рыбацким женам. Прохладными майскими ночами некоторые из этих женщин, пока их мужья были в море, дарили мне свою любовь.

С приходом лета Линозу заполонили туристы и прекрасные девушки. Понятно, что работа начала надоедать мне. Я нашел человека – отца многодетного семейства – и стал платить ему за то, что он замещал меня по утрам. Затем утренние часы растянулись в целые дни и недели: я платил тому человеку и доверял ему всю работу.

Я приходил проверить, как мой заместитель справляется с обязанностями, а потом уходил на пляж. В то лето меня покорила Паола, двадцатилетняя студентка из Палермо, она казалась мне потрясающе красивой. Это была, как говорится, любовь с первого взгляда. По крайней мере, я так думал. Паола приехала на каникулы в кемпинг, но скоро переселилась ко мне домой. Она собиралась пробыть на Линозе две недели, но мы провели вместе целое лето. Мы жили, как муж с женой: море, солнце, вкусная еда, танцы, секс, много секса, почти до тошноты.

Но с тех пор, как я открыл радость плотских утех, одной лишь Паолы мне стало мало. Я начал изменять ей. Однажды мы вышли на лодке в море с финской туристкой, с которой познакомились на пляже. Паола уснула, загорая на солнышке, а я занялся любовью с финкой. Мне пришлось зажимать ей рот ладонью, так она стонала, – опыт незабываемый и возбуждающий, учитывая то, что Паола дремала в полуметре от нас. Паола, влюбленная в меня по уши, никогда не поверила бы, что я способен на такое, хотя и была достаточно ревнива. Однажды она сказала, что возвращается к родителям в Палермо и что я должен поехать с ней. Она не хотела оставлять меня одного на Линозе. Я согласился, но должен был найти способ избавиться от нее.

Итак, в тот день в Палермо, пока я ждал Паолу, которая отправилась навестить родителей, я прочел газету, съел мороженое на центральной площади и решил пройтись по магазинам. Заглянув в ювелирную лавку, я приметил там изящное колечко и решил сделать Паоле подарок, прежде чем расстаться с ней.

В ювелирную лавку вела массивная стеклянная дверь, которая вращалась вокруг оси, и стоило ее толкнуть, тут же звонил колокольчик. Я вошел внутрь, поздоровался и подождал, пока появится продавец. “Есть кто-нибудь?” – спросил я спустя несколько минут. Никто не ответил. Я заглянул за прилавок и увидел мужчину, который, нацепив монокль, согнулся над работой. Я осмотрелся вокруг. Кроме нас двоих, в лавке больше никого не было.

Не знаю, какой бес в меня тогда вселился: вся ювелирная лавка была в моем распоряжении.

Я быстро шагнул за прилавок и начал открывать ящички с золотыми украшениями и завернутыми в ткань побрякушками из драгоценных камней. Я высыпал эти сокровища в мотоциклетную каску, которую кто-то оставил на стуле, затем вскрыл витрину у кассы и выгреб все, что там было выставлено. Я хотел добраться и до главной витрины, но мне не удалось ее открыть, и я решил довольствоваться тем, что есть.

Трудность заключалась в том, чтобы бесшумно пройти через вертящуюся дверь. Ладно, подумал я, если меня не услышали при входе, возможно, не услышат и при выходе. Я осторожно толкнул дверь и, пока колокольчик звенел, вышел на улицу и скрылся в закоулках Палермо.

Чуть погодя я зашел в магазин одежды и купил себе футболку и два летних костюма, положив их в пакет, любезно предоставленный кассиром. Прежде чем выйти из магазина, я сказал продавщице, что хочу примерить еще один костюм. В примерочной я соорудил из футболки нечто вроде мешка, развернул сверток с золотыми украшениями – браслетами, цепочками, серьгами и кольцами, – высыпал их в свой импровизированный мешок и покрепче завязал его концы. Затем я спрятал тюк между двумя новыми костюмами, что были в пакете, а ткань от украшений затолкал в каску. Покинув магазин, я выбросил каску в первый попавшийся мусорный бак. После этого я позвонил Паоле и сообщил ей, что должен срочно вернуться домой, в Казамарину, по семейным обстоятельствам:

– У тебя есть билеты. Можешь вернуться одна на Линозу, а я приеду туда через несколько дней.

Она вопила, как сумасшедшая. Я быстро положил трубку, вызвал такси и заплатил водителю вперед: до Казамарины было около двух часов езды. Прибыв в свой городок, я спрятал золото в надежном месте и тем же вечером, стараясь остаться незамеченным, сел на паром к Линозе.

На следующий же день я отправился на работу. Ровно через час позвонил отец. Он хотел удостовериться, что я на самом деле нахожусь на острове, – кто-то сообщил ему, что видел меня в Казамарине.

– Снова шпионишь за мной? – возмутился я.

Отец ничего не ответил, но стал названивать каждый день. Шестое чувство подсказывало ему, что моим словам доверять нельзя.

Паола позвонила мне вся в слезах. Ее родным стало известно про наш роман, и они не выпускали ее из дому. Но она уже подготовила побег и надеется скоро добраться до Линозы. Я разъяснил ей, что должен вернуться к себе домой, и обещал позвонить, как только доеду до Казамарины. Я повесил трубку: девчонка, верно, спятила.

В бегах

Мой родственник разбудил меня с утра пораньше. Я должен был немедленно собрать все свои пожитки и исчезнуть. Меня разыскивали карабинеры.

Пока я прохлаждался на Линозе, мои приятели из Казамарины продолжали грабить. Вечером накануне некоторые из них были арестованы за ограбление и на допросе выдали карабинерам все, назвав и мое имя. Один карабинер, знакомый моего кузена, предупредил того, что Пеппе Темпеста и остальная шайка заложили меня.

Родня сделала все, чтобы защитить меня. Прежде чем карабинеры постучали в дверь моего домика на Линозе, я отбыл в Казамарину в трюме рыболовного судна. В голове не укладывалось, что Пеппе предал меня. Много лет спустя он объяснил мне, что выдержал избиение на допросе, но был обманут своим адвокатом, который солгал ему, будто я тоже сдал его. Лишь тогда я понял, в чем дело. А в те времена мы еще не успели набраться опыта в общении с правосудием.

Как только я прибыл в Казамарину, меня тут же переправили к родственнику в Равазу, местечко неподалеку от моего родного городка. Отец и дядья не приезжали навещать меня, опасаясь, как бы их не выследила полиция.

На мое имя пришла повестка, но я уклонялся от явки в суд. Я перебирался из одного городка в другой, менял жилье. Меня прикрывал целый клан родственников и их друзей. Я превосходно изучил географию своей провинции.

Это была ужасная жизнь, полная страха и лишений. Ночная тьма, молчание и одиночество стали моими единственными спутниками. С трудом мне удалось выпросить маленький телевизор – с условием включать его только по вечерам, когда из всех окон струится свет. Я перемещал пешком или на велосипеде, в постоянном страхе наткнуться на кого-нибудь из знакомых. Нет, такая жизнь была не по мне. Я устал прятаться и целыми днями играть в карты, смотреть телевизор или читать. Но в противном случае меня ожидала тюрьма.

Видя эти мучения, мой дядя предложил покинуть на время Сицилию и немного развеяться. Разумеется, он действовал без ведома деда и отца, которые хотели, чтобы я в полной мере прочувствовал, насколько жалкой и лишенной романтики может быть жизнь беглеца и преступника.

Добрый дядюшка добыл фальшивый паспорт и спровадил меня в Милан, где я провел несколько месяцев в компании людей, легально работавших на севере страны уже более десятка лет. Уныние как рукой сняло. В Милане за мной присматривали Фофо, близкий друг дядюшки, и двое его приятелей, Диего и Лео, – они явились в Милан, чтобы “ощипать” в карточной игре крупного ломбардского промышленника, изрядно проигравшегося в Гамбурге несколькими месяцами ранее.

Именно Фофо пришла в голову идея предложить дядюшке свозить меня в Гамбург.

– От повестки в суд скрываются в больших городах, а не в деревушках, а еще лучше – в другой стране, где проще затеряться в толпе, – убеждал он меня. На самом же деле Фофо пытался вовлечь меня в шулерские дела, которые он проворачивал в Гамбурге с Диего и Лео.

Фофо стал моим ангелом-хранителем. Он наказал мне оставаться в Германии, пока не начнется судебный процесс и не вынесут приговор. По крайней мере, таковы были наши первоначальные намерения.

Гамбург

Жарким летним днем я прибыл на Гамбургский вокзал.

Город показался мне, семнадцатилетнему парню, огромным и суетливым. Сойдя с поезда, я сел на скамейку и стал ждать, пока меня встретят, – так было велено. Я с любопытством разглядывал сновавших мимо людей, они не смотрели друг на друга, но иногда задерживали взгляд на мне. Прежде всего молодежь: они косились на меня так, будто я прибыл с другой планеты. Однако, подумал я про себя, одет-то я по моде. Щегольские летние туфли, фирменные джинсы – причем из заднего кармана с нарочитой небрежностью торчал желтый платочек, – красивая футболка под легкой желтой курткой.

В общем, я шел в ногу с модой – по крайней мере, сицилийской. Кумиром нашей компании был Мигель Бозе, исполнитель модной тогда песни “Супермен”.

Немецкие молодые люди, напротив, одевались отвратительно. Они носили широкие штаны и разноцветные рубашки в цветочек, которые в моих глазах смотрелись просто неприлично.

Девушки, однако, были почти все красавицы: высокие блондинки с голубыми глазами. “Боже праведный, – думал я. – Неужели я оказался в стране чудес?” Немки словно сошли с глянцевых обложек. Иностранок я видал и прежде. Летом на Сицилию их приезжало немало. Иногда мы с приятелями, спрятавшись за скалами, подглядывали за очередной иностранкой, которая купалась или загорала с обнаженной грудью.

Пока я размышлял об этом, сидя на скамейке, время шло, но никто не приходил. Я начал волноваться. У меня с собой были только адрес, номер телефона и горстка немецких марок, о стоимости которых я понятия не имел.

Вдруг я заметил Лео и Диего. Они исподтишка наблюдали за мной и потешались над моей растерянностью.

Лео был типичным сицилийским парнишкой: низкорослый, с темными кудрявыми волосами, добродушным лицом, озорным блеском в глазах и лукавой улыбкой. Лео родился в Гамбурге в семье сицилийцев, задолго до его рождения переехавших в Германию. Он прекрасно болтал по-немецки и знал город как свои пять пальцев, но не умел читать. Об этом я узнал позднее, когда мы сидели на балконе его квартиры и я спросил, как пишется его фамилия – Камелло, – с одним “л” или с двумя. Лео покраснел и, поколебавшись, ответил, что не знает. Я опешил: значит, он безграмотный? Но больше всего меня поражал тот факт, каким образом он умудрялся безошибочно ориентироваться повсюду, в том числе во время нашего длинного путешествия из Германии в Италию.

Диего родился в области Марке. На тот момент ему было сорок. Коренастый, приятной наружности, с иссиня-черными волосами и карими глазами. Между нами установились серьезные дружески-деловые отношения. Его невозможно было обыграть в рамс – Диего гениально просчитывал все ходы. Он также превосходно играл в шахматы. Самый старший из нас, он содержал семью и дом. “Не считая собаки”, – прибавлял он. Именно поэтому Диего не одалживал деньги.

У меня, Лео и Фофо, напротив, никогда не было трудностей с деньгами. Мы без колебания одалживали друг другу – просто доверяли, и точка.

Конечно, сперва между нами возникали разногласия, ведь каждый отличался упрямством и крутым нравом. Но постепенно мы научились ценить достоинства друг друга и смеяться над недостатками.

Для начала Диего и Лео привели меня в большой центр красоты с сауной, турецким хамамом, джакузи и искусными массажистками. Там был даже ресторан.

Мы перекусили, а потом переместились в “Каламбо”, клуб, где ребята слыли постоянными клиентами. Они проводили меня к потайной двери, за которой оказался маленький бассейн с теплой водой и четырьмя прекрасными обнаженными нимфами. Рядом с бассейном стоял Фофо, он протянул мне бокал шампанского и спросил: “Четверых тебе хватит?”

Я скользнул в бассейн и провел одну из самых прекрасных ночей своей юности. Я был жаден до плотских утех. На Сицилии за одну невинную ласку получали пулю в лоб. С тех пор я не мог насытиться любовью.

Фофо был моим наставником. Широкоплечий, настоящий спортсмен, он часами пропадал на тренировках и в результате стал почти профессиональным боксером. В известных кругах его уважали как серьезного, надежного человека.

Хотя Фофо отучился в немецкой средней школе, его мировоззрение осталось сицилийским, достаточно традиционным, как и у многих эмигрантских семей из Италии, с которыми я познакомился в Германии. Молодое поколение, выросшее на Сицилии, отличалось более гибким мышлением.

Фофо обучил меня мастерству карточного шулера, рассказал все хитрости, и скоро я продемонстрировал ему свои выдающиеся способности в тасовании колоды и комбинировании карт. Ученик превзошел учителя.

Карты, женщины, шампанское. Боже мой, как далека сейчас от меня вся эта жизнь! Я с трудом верю, что прожил ее и что это не видение, вызванное бессонницей и прозябанием в сыром карцере. В последний раз мои ухоженные руки с тонкими пальцами держали игральные карты здесь, в тюрьме, Бог знает сколько лет назад: жалкая партия в дурака с верзилой, который был тогда моим соседом по камере. Громадный, жирный, волосатый, он напоминал гориллу и двигался, как горилла. Мы разыграли пачку сигарет, хотя я не курю. Я постоянно выигрывал у него по десятку сигарет, а потом возвращал обратно. Так что мой сокамерник был готов играть до бесконечности.

К женщине я не притрагивался уже лет двадцать. Боже мой! Двадцать лет без секса. Вы можете себе это представить?

Сегодня я получил письмо от женщины, которая утверждает, что влюблена в меня. Говорит, что впервые увидела меня в зале для свиданий несколько месяцев назад: она пришла проведать брата, а я встречался с сестрой. Эта женщина пишет, что с тех пор все ее мысли обо мне. Она даже навела обо мне справки и клянется, что хотела бы серьезных отношений с таким человеком, как я. Ради любви. Я получал и другие предложения подобного рода. Но не стал придавать им значения.

Заключенный вряд ли может позволить себе любовь, пока отбывает срок. Я думаю, настоящая любовь возможна лишь рядом с любимой, когда вы проживаете вместе каждый день. А пока я в тюрьме, не хочу иметь никаких отношений с женщинами. Покуда я здесь погребен, это бессмысленно. Я вправе испытывать безграничную любовь только к моей матери и моим родным.

Жизнь в большом городе

Впервый год своей немецкой жизни я не мог обойтись без Лео. Без него я шагу не мог ступить – он стал моим гидом и научил меня ориентироваться в Гамбурге. Впоследствии, если мне случалось заблудиться, я прибегал к одному хитрому способу, чтобы найти дорогу: следовало вспомнить расположение выездов с автострады.

В восемнадцать лет я задумался о водительских правах. Я водил машину с тринадцати лет, и казалось, что получить права проще простого. Но я ошибался. В Гамбурге инспектор оказался на редкость дотошным, и мне пришлось зубрить все правила, прежде чем меня допустили к экзамену. Сперва я сдавал теорию и ни разу не ошибся, а потом вел машину в черте города и на автостраде. Права достались мне нелегко, зато я стал уверенным водителем и помнил каждый знак. На Сицилии водили все кому не лень, но никто не соблюдал правил. Достаточно было самой пустяковой аварии, чтобы завязалась жестокая драка.

На свой первый карточный выигрыш я купил черный “БМВ”. Машина – загляденье, особенно для восемнадцатилетнего парнишки, который на Сицилии сидел за рулем дряхлой колымаги, взятой напрокат у приятеля. Теперь же достаточно было нажать на газ, чтобы почувствовать, как машина словно отрывается от земли. На просторных немецких шоссе не существовало ограничений по скорости, я выжимал двести километров в час, и двигатель отлично справлялся с задачей. На Сицилии уже при сорока километрах в час моя развалина начинала тарахтеть так, будто вот-вот взорвется.

Я быстро обжился в Гамбурге, снял большую квартиру на улице Репербан[4]. Я стал независимым, на что Лео слегка досадовал.

Постепенно наша с Лео дружба сошла на нет. Мы едва не поссорились, когда Лео проиграл в нарды почти все деньги из общей кассы – порядочную сумму, накопленную игрой в покер, домино и крапленые карты. Я разозлился, но простил друга. С тех пор в нашей компании установилось жесткое правило: мы перестали ставить на кон деньги из общей кассы. Проигрыш одного ставил под угрозу всех. Фофо был неподражаем. Он взял кредит в банке и восстановил мир среди товарищей. Причем его поступок был продиктован, скорее, добрыми чувствами, нежели выгодой: в сущности, он не нуждался в нас, а мы и шагу ступить не могли без его мудрых советов.

Лео согласился принять помощь, так как прекрасно понимал, что и сам натворил дел.

Менее чем за месяц мы выплатили весь кредит благодаря моим выигрышам в покер.

Однажды вечером в итальянском ресторане “Марлетта” я обыграл пьяного немца, который похвалялся перед своей спутницей, будто он мастер в азартных играх. За каких-то полчаса я лишил его тридцати тысяч марок и золотых часов “Ролекс”. На следующий день разозленный немец пришел отыграться, но я разорил его еще на пятьдесят тысяч. Понятно, это была ощутимая прибыль в нашу общую копилку. Тогда же я смекнул, что в качестве помощницы мне не помешала бы красивая женщина: мужчины легко отвлекаются на красоток и не так внимательно следят за игрой.

После той удачной партии мой авторитет в группе изрядно вырос. А когда Фофо подустал от игр, я взял дело в свои руки, сосредоточившись, главным образом, на покере. Диего не знал себе равных в рамсе, Фофо ловко бросал кости, но уже без прежнего задора, хотя ему удавалось, ставя на кон небольшие деньги, выигрывать внушительные суммы. Мы вели беспорядочную жизнь. Дни напролет спали и выходили из дому только к вечеру. И тут нужно было не прозевать свою удачу, ведь схожим ремеслом занимались славяне и турки, они использовали те же приемы, что и мы, перетекая из одного заведения в другое, выслеживая добычу. Лакомый кусок доставался тем, кто опередил соперников.

Мы решили поделить город и договорились, что каждый станет промышлять лишь в границах своих владений. Стоило появиться цыпленочку, которого можно было ощипать, один из нас быстро созванивался с остальными, и мы собирались в условленном месте. Стратегия была тщательно продумана. Одурачить очередного олуха не составляло труда: мы предлагали ему спиртное и кокаин, чтобы, с одной стороны, он не стал клевать носом раньше времени, а с другой – был бесшабашен в игре и готов поставить на кон все до последней марки. В восемь утра открывались банки, и вот тут-то мы ловко обыгрывали бедолагу, стараясь вести партию лишь с небольшим отрывом в нашу пользу. Жертва без колебаний подписывала счет, и Лео отправлялся обналичить его. Получив от Лео подтверждение, что на счету достаточно средств, мы потихоньку удалялись с места расправы, позволяя другим игрокам подбирать крошки после нашего пиршества и вяло доигрывать кон с простаком, не предлагая ему больше кокаина.

Нам хватало одного крупного выигрыша в месяц, чтобы покрыть немалые расходы.

Конечно, охота – дело непростое, и мы прекрасно понимали, что разоряли отдельных людей и целые семьи. Но и те, кто играл с нами, готовы были нас уничтожить. В мире азартных игр царит закон джунглей.

Я получал удовольствие от такой жизни. Мне нравилось, что родители и многочисленные родственники больше не дышат мне в затылок. Я почувствовал вкус свободы. Сицилия осталась где-то далеко, и я даже не вспоминал о ней.

Свобода! Что значит для меня свобода сегодня? Жизнь за пределами этих стен – что она такое для человека, не вкушавшего ее уже более двадцати лет?

Свобода – это море, например. Голубое море, бесконечное и манящее. Я рассекал его сильными руками, выучившись плавать у своего деда. Мое море, всегда чистое и прозрачное. Благоухающее и вечное. Соблазнительное даже ночью, когда при свете луны я нырял в его объятия и плескался, несмотря на упреки дядьев. Иногда они рыбачили по ночам, а я зачарованно любовался небом, усеянным звездами. Глупенький мальчик, я пытался сосчитать их, но сбивался, дойдя до двадцати.

Что я отдал бы сейчас за один день на море? Мне хватило бы только шума прибоя. Монотонного плеска, что убаюкивал меня бесконечными одинокими ночами на Азинаре[5]. Музыка моря утешала, утоляла боль. По крайней мере, мне так казалось.

Сейчас море – единственный яркий мазок на полотне моих воспоминаний.

В “Каламбо”

Нам нравилось хорошо одеваться. Важна была каждая деталь. Однажды мы с Фофо и Лео отправились в лучшее ателье Гамбурга и заказали себе по костюму. Мы с Фофо предпочли классику: темный пиджак, белая рубашка. Лео выбрал броскую фиолетовую пару. Мы пытались убедить его, что он выглядит смешно, но Лео с негодованием ответил, что в темном он кажется ниже ростом.

В Германии не продавали модной повседневной одежды. Поэтому мы отправляли Лео в Милан – с нашими мерками, снятыми в гамбургском ателье, и двадцатью тысячами из общей кассы. И Лео покупал у Алессандро, нашего приятеля и владельца крупного магазина одежды, брюки и свитера, нижнее белье и туфли итальянских марок. В Милан ездил именно Лео еще и потому, что он никому не доверял выбирать одежду для себя. По его мнению, мы были варварами, напрочь лишенными вкуса, и он часто повторял нам это.

Впрочем, к Алессандро мог заявиться любой из нас и одеться бесплатно, ведь по выходным он с друзьями гостил у нас в Гамбурге, и их пребывание обходилось нам недешево. Они приезжали в пятницу днем, церемонные, но без сменной одежды.

Мы вели всю компанию в сауну, где их массажировали умелые женские руки. Затем мы отправлялись в “Каламбо”, театр эротических шоу. Им управлял наш приятель Бальбо. Он был родом из Апулии и удачно женился на дочке известного французского распутника, владельца “Каламбо”, и почти стал хозяином заведения. Представления в “Каламбо” привлекали как местных, так и иностранцев. Для туристов это был незабываемый аттракцион. Особым успехом пользовалась вольная интерпретация шекспировского “Гамлета”, где несчастный сын датского короля совокуплялся с Офелией, а мать Гертруда отдавалась призракам.

Впечатляло число женатых пар, которые приходили посмотреть на это зрелище. Мне было забавно думать о том, что сказала бы моя бабушка, увидев подобный спектакль. Я прекрасно помню свое изумление, когда я впервые наблюдал в сауне мывшихся вместе мужей, жен и их детей. Я долго привыкал к таким порядкам и не сразу перестал испытывать возбуждение, находясь вместе с остальными голыми в бане. Не говоря уже о том, что случалось во время массажа…

Но вернемся к “Каламбо”. Алессандро и его друзья предпочитали снимать номера для требовательных клиентов. Я давал им пятьдесят грамм кокаина и препоручал опытным жрицам любви, с которыми они проводили ночь. На следующий день я приходил за всей этой компанией, и иногда какая-нибудь ночная бабочка, совсем одуревшая от кокаина, делала мне минет.

Кокаин действует одинаково возбуждающе на мужчин и на женщин. Я знавал женщин, которым не удавалось возбудиться без наркотика, и мужчин, которые, не будучи гомосексуалистами, спаривались, одурманенные кокаином, с мужчинами ради удовлетворения страсти, заставлявшей тело мучиться.

В понедельник ранним утром я отвозил Алессандро с друзьями в аэропорт. После долгих выходных с сексом, алкоголем и наркотиками они выглядели изрядно потрепанными.

Но именно тогда я уяснил себе: для истинного наслаждения не стоит прибегать к веществам, изменяющим состояние сознания. Отслеживать и продлевать возбуждение до предела стало моим принципом.

Этой хитрости меня обучила проститутка из гамбургского квартала Санкт-Паули, где я прожил почти десять лет, с семнадцати до двадцати шести. С ночными бабочками я проводил много времени, когда они не работали. Мы встречались в супермаркетах, магазинах. Иногда я даже давал им советы по выбору туфель или платья. Я видел их в бассейне, сауне и ресторанах. Они были мне подругами и никогда не принимали меня как клиента.

И вот я познакомился с Ниной, горячей испанкой, которая стала моей наставницей в науке любви. Я полюбился этой проститутке, и она посвятила меня в искусство обращения с женщинами. Нина всегда повторяла: каждая женщина – это целый мир.

Нина

Нина, жаркая рыжеволосая испанка. Я познакомился с ней еще совсем мальчишкой, а она была на тот момент роскошной сорокалетней женщиной. Меня сводила с ума ее пышная грудь. Нина следила за собой и была очень красива. Ее возраст угадывался только по ее обнаженному телу, которое все равно казалось великолепным. Чертами лица она напоминала Грету Гарбо – правда, у Нины были длинные рыжие волосы. Улыбалась она редко, и в ее улыбке таились ирония и разочарование. Один раз она показала мне фотографии с конкурса “Мисс Испания”, в котором она участвовала шестнадцатилетней девочкой. “Я заняла четвертое место”, – похвасталась Нина.

Впервые мы встретились в спортзале, куда ходили женщины из квартала. Нина, как я узнал позднее, считалась дорогой проституткой и принимала клиентов на дому.

В спортзале мне случалось помогать ей с гантелями. Иногда после тренировки мы шли выпить кофе. Мне нравилось беседовать с ней, тон ее голоса завораживал меня.

Я раздобыл номер ее телефона, позвонил, не представившись, и назначил встречу – хотел сделать сюрприз. Когда я появился на пороге ее дома, Нина захлопнула дверь у меня перед носом. Я замер от неожиданности. Она кричала, что так не поступают с друзьями и она чувствует себя обманутой и униженной. Я тогда ничего не понял, послал ее к черту и ушел. Однако ночью мне так и не удалось заснуть, и на следующий день я отправился в спортзал искать ее. Нина, увидев меня, рассмеялась.

– Ну и что смешного? – спросил я холодно.

– Я думала, мы друзья, – ответила она.

– Мы и есть друзья. Только вы, женщины, всякий раз повторяете: дружба дружбой, а служба службой.

– Мне сказали, что ты капризный малыш. Брось, пойдем!

Я колебался, Нина настаивала:

– Пойдем, я сказала!

Я последовал за ней, как послушный барашек, удивляясь, почему я не послал ее ко всем чертям.

“Я еще расквитаюсь с ней”, – подумал я, досадуя на свою странную покорность.

Мы пришли к Нине домой, она усадила меня на диван, налила виски, продолжая подтрунивать надо мной:

– Может быть, ты хотел апельсинового сока?

Затем Нина включила музыку и приглушила свет.

– Пойду освежусь, – бросила она небрежно.

Нина вышла из ванной, одетая в полупрозрачный короткий пеньюар. На ней были чулки, пристегнутые к черному кружевному поясу, а на ногах – лаковые черные туфли с умопомрачительными каблуками.

Представ в таком наряде, Нина привела меня в сильное возбуждение. Я бросился к ней, готовый сразу перейти к делу, однако она приказала не торопиться и медленно помогла мне раздеться, затем начала ласкать языком все мое тело. Я едва сдерживался. Но она нежно шептала мне подождать, покусывая пальцы моих ног. Если бы в тот момент она дотронулась до моего члена, я бы немедленно кончил. Но она умело оттягивала мой оргазм, возбуждая меня все больше и больше. Она делала паузу, отпивала глоточек виски, оставляя на кончике языка кусочек льда и снова брала в рот мой член, потом снова отдалялась, пила что-то теплое и повторяла свой маневр. Это было сильнее кокаина!

Наконец она оседлала меня и слилась со мной воедино. И прошептала мне томным голосом:

– Послушай, Антонио, я начну двигаться медленно, а когда ты почувствуешь приближение оргазма, скажи мне, и я остановлюсь.

Два раза я предупреждал ее, что близок к оргазму, и она останавливалась. Я сходил с ума и пытался двигаться навстречу ей, но Нина придавила меня к кровати всем своим весом, я не мог пошевелиться. Затем она снова стала покачивать бедрами вверх-вниз, вверх-вниз, после этого принялась совершать круговые движения, словно хотела вобрать в себя мой член. Еще немного, думал я, и произойдет семяизвержение; тем не менее я не чувствовал, что возбуждение растет.

Какие только позы мы не испробовали. Я с удивлением заметил, что мне не удается достичь оргазма, хотя получал сильное удовольствие. Наконец Нина снова взяла мой член в рот, и я почувствовал, что освобождаюсь от семени, испытывая наивысшее наслаждение.

Нина стала моей наставницей в науке любви. Она научила меня всему, показала мир женщин.

– Некоторым женщинам нравится, когда им едва не кусают вульву. Для других достаточно коснуться клитора. А иные испытывают удовольствие от дурного обращения. Есть и такие, которые наслаждаются, когда берут в рот. В общем, каждая женщина – это целый мир, и существует множество способов достичь оргазма, но женщина устроена гораздо сложнее, чем мужчина. У всех женщин, дорогой Антонио, есть общая доминанта: голова. Прежде чем овладеть женщиной физически, ты должен проникнуть в ее мысли. После этого ты можешь делать с ней все, что угодно. К сожалению, – продолжила Нина, – мужчины – неисправимые солдафоны. Они не понимают, что для наибольшего физического наслаждения требуется включить голову. Нужно контролировать себя, уметь сдерживаться и неторопливо наслаждаться тем, что нам дарит жизнь. Нетерпение – враг всего.

– Непременно последую твоим ценным указаниям, – пообещал я Нине. – Но мне кажется, факты противоречат твоим словам. Вряд ли я сначала завоевал твой разум.

– В самом деле, – ответила она. – Бывают же исключения из правил.

Мы засмеялись и крепко обнялись.

Нина спала рядом со мной и казалась совсем ребенком. Пока ее глаза были закрыты, я видел в ней ангелочка, но стоило ей проснуться, как ангелочек обращался в искусительницу. Искусительницу, от которой невозможно оторваться.

С Ниной я провел много счастливых ночей любви и бесед. Я чувствовал себя зачарованным Одиссеем, плененным колдуньей Цирцеей.

Однажды утром, после очередной безумной ночи любви, я в шутку попросил ее вернуть мне прежний облик: товарищи искали меня повсюду, настала пора возвращаться на Итаку.

Ни разу не видел камеры без фотографий женщин на стенах или на створках тумбочек. Голых женщин, естественно. Попадались заключенные, которые прикалывали рядом с пышногрудой порно-звездой снимок своей жены или невесты. Одетой, разумеется.

Я всегда уважал и уважаю точку зрения других. Но этот обычай вывешивать на всеобщее обозрение фотографию голой женщины меня удручает. Точнее, раздражает. Эти картинки отягощают наказание и лишний раз напоминают о том, что связи с женщинами тебе не светят. Но все же признаюсь, что, когда я смотрю на постер с обнаженной красоткой, даже по прошествии многих лет на ум мне приходит она, Нина.

Бедная Нина. Она плохо кончила. Спустя год или два после нашего знакомства она покончила жизнь самоубийством: пустила себе пулю в лоб. Это случилось в Испании, она вернулась туда. Отчетливо помню звонок своего приятеля Адольфа, сообщившего мне ужасную весть. В то время я был на Сицилии. Сначала я не мог поверить. Я перезванивал Адольфу раз сто в надежде, что он ошибся, но, к сожалению, он сказал правду…

Позже я узнал, что Нина была больна раком. Она всю жизнь проработала в Германии с мечтой возвратиться в любимую Испанию, а вернее – в любимую Галисию, и провести там остаток жизни, но страшная болезнь разрушила все ее чаяния.

Мне рассказали, что Нина отказалась от химиотерапии: она не хотела, чтобы ее прекрасное тело превратилось в развалину, а великолепные волосы выпали. Напрасно врачи убеждали ее. Не имея полной уверенности в выздоровлении, Нина предпочла ускорить развязку. Перед смертью она переписала завещание и отдала все накопленное за годы работы сиротскому приюту.

Ты была удивительной женщиной, Нина, с благородным сердцем. Я так сожалел о том, что не смог объяснить тебе причин своего внезапного отъезда и не позвонил тебе. Но разве мог я рассказать тебе, что вовлечен в мафиозные войны? Скорее всего, ты подумала, будто я воспользовался тобой для удовлетворения плотских желаний, а потом исчез, как все мужчины. Но это вовсе не так. Больно думать об этом теперь! Проклятая судьба!

В тот день, когда я узнал о твоей смерти, я поклялся не забывать тебя и твои наставления.

И сдержал клятву: сейчас я пишу о тебе и говорю о тебе с другом, который появился у меня здесь, в тюрьме. Твоя смерть меня ранила, и я понял, что невозможно узнать отпущенный жизнью срок, смерть не зависит от нас и не принадлежит нам.

После звонка Адольфа я плакал. При воспоминании о Нине – о моей юности – сердце до сих пор сжимается от боли.

СПИД

Однажды в Гамбурге я поколотил бейсбольной битой сутенера, который надавал затрещин моей знакомой проститутке. Я был воспитан в старых традициях и терпеть не мог, когда женщин использовали подобным образом: на Сицилии сутенеров преследовали не только представители закона.

Мой поступок оценили в квартале, я стал чем-то вроде местной легенды. Но я был наивен и сразу не понял, что моя выходка замечена полицией, которая с тех пор стала следить за мной.

Одним словом, не обошлось без последствий. Фофо не на шутку разозлился. Вспыхнули противоречия, поскольку в квартале соблюдался негласный договор между “нашими” и “чужими”, суть которого от меня ускользала. Я должен был подстроиться под местные порядки и не создавать проблем для приятелей, действовать в рамках неписаных правил, призванных обеспечить равновесие и позволить всем обитателям квартала жить спокойно. У нас и так было немало проблем с полицией, а я добавил еще и новые. Разозлившись, я действовал слишком прямо. Я постоянно лез на рожон, однако никогда не подставлял своих друзей.

Произошло еще одно событие, в результате которого я привлек к себе излишнее внимание. Однажды ночью я пошел на дискотеку в “Клеопу” и слегка перебрал. Я принялся распевать итальянские песни – “Танец маленьких утят” Ромины Пауэр и “Кому?” Фаусто Леали. Спой я эти песенки в Италии, мне плюнули бы в лицо, но “Клеопа” – совсем другое дело. Все ребята, около сотни, которые были на той дискотеке и слышали меня, стали узнавать меня на улице и здороваться со мной: “Привет, Антонио!” – хотя сам я понятия не имел, кто они такие. Это было не слишком хорошо.

Фофо разозлился пуще прежнего. Находясь в розыске, следует вести себя скромнее, говорил он. И был прав. Иногда казалось, что я нарочно подставляю себя.

На следующей дискотеке я поклялся себе не петь, но стоило диджею поднести микрофон к моим губам, я не сдержался и, как идиот, запел “Синеву” Челентано; динамики усилили мой голос, донося его до всех присутствующих на дискотеке, а софиты светили мне прямо в лицо. С тех пор я не знал удержу.

Девушки вешались мне на шею. Каждую ночь я проводил с новой красавицей. Если не хватало моего обаяния, в ход шли деньги. Я чувствовал себя богом. Ничего не боялся и думал, что могу купить всех и все. Мне открылась истина: люди желают двух вещей – денег и кокаина. И у меня были обе.

Но скоро ситуация изменилась. Известный американский актер Рок Хадсон во всеуслышание объявил, что он гей и болен СПИДом. Тогда я пропустил новость мимо ушей, хотя все средства массовой информации только и говорили об этом. Позже и я задумался о том, какая же гадость этот СПИД.

Его распространение ударило по нашему кварталу. Раньше люди со всей Германии, и не только, съезжались в Санкт-Паули ради наших проституток. А там, где шлюхи, там и азартные игры. Удовлетворив свои сексуальные потребности, мужчины переключались на игру – и наступал наш черед. Но с падением спроса на проституток падал спрос и на азартные игры. Улицы опустели, жизнь в квартале стала угасать. Я не узнавал его: из него словно вытекли силы. Мы переглядывались в недоумении. Как будто враждебное государство сбросило сюда водородную бомбу, а мы, единственные выжившие после катастрофы, бесцельно бродим по разрушенному городу.

Шли дни, но охотников до игры не было. Отцы семейств ретировались, опасаясь СПИДа. И не только они. Даже я стал побаиваться заразы. Прежде мне случалось подцепить различные венерические заболевания, но они легко лечились при помощи таблеток и уколов. “Неужели теперь совсем не заниматься любовью?” – недоумевал я.

Я вдруг разволновался и даже решил сделать анализ на ВИЧ-инфекцию. Мне стало казаться, что я болен. Я был почти уверен в этом, так как занимался любовью с кем попало и без презерватива. Полумертвый от страха, я отправился в клинику и сдал все необходимые анализы.

Несколько дней спустя из клиники сообщили, что я здоров. Я был вне себя радости.

“Проклятые СМИ”, – подумал я тогда. Однако доктор посоветовал мне соблюдать осторожность и не радоваться раньше времени, ведь вирус имел инкубационный период до шести месяцев. В это время лучше воздерживаться от сомнительных связей.

Я снова впал в панику, ожидание казалось бесконечным. Но с тех пор презерватив стал моим верным другом. Возможно, я переборщил с мерами предосторожности, но тогда средства массовой информации во весь голос кричали об опасной болезни.

И именно в тот период пришла повестка: я должен был идти в армию.

Я не представлял себе жизни вне Гамбурга. Но, откажись я от службы, я бы еще долго не мог вернуться в Италию.

Кроме того, мне удалось выяснить мое юридическое положение в Италии: после апелляции меня приговорили к трем годам за грабежи, хотя сначала речь шла о шести годах заключения, несмотря на мой статус несовершеннолетнего и отсутствие судимостей. В те времена закон предусматривал, что осужденные на срок, не превышавший трех лет, могли отбывать наказание условно и не гнить в тюрьме. То есть, я мог вернуться домой свободным человеком. Правда, военной службы было не миновать.

Так что пришлось ехать в Италию.

“В конечном счете, армия – это всего-навсего год”, – успокоил я себя.

Я забрал большую часть своей выручки, оставив кое-что в общей кассе; впрочем, мы все были убеждены, что ремесло пора менять. Кроме того, я заплатил долг за квартиру и со слезами на глазах попрощался с друзьями: меня ждал год в армии.

Я не сомневался, что целый год будет вычеркнут из моей жизни. И утешал себя мыслью о том, что научусь обращаться с оружием и усвою азы военной дисциплины. Однако покинуть любимый Гамбург, привычный мир и знакомых – вот что по-настоящему расстраивало меня. Но выбора не было.

Почему я так убивался из-за года армейской службы? Сейчас кажется странным, что меня страшили жизнь в казарме, неприхотливый солдатский быт, необходимость подчиняться приказам, маршировать, драить пол и уборные.

Если поразмыслить над тем, как я прожигал жизнь в юности и как бесславно кончил, то по сравнению с этим год военной службы представляется годом истинной свободы, беззаботности и веселья.

Настает час обеда. Еду приносят прямо в камеру. Не то что в армии, где приходилось с подносом в руках отстаивать очередь, в грязной казарменной столовой. Но тогда этого требовала солдатская дисциплина, которая помогала мне расти и развиваться.

А сейчас я в тюрьме! И это наказание. И хотя условия здесь, пожалуй, получше, чем в армии, – точнее, менее ужасны, – страдания от этого не уменьшаются, просто пытка стала более утонченной. Не все понимают важность тюремных правил. Многие заключенные их не признают, находясь в постоянной борьбе с теми, кто должен поддерживать установленный здесь порядок.

Не все осознают эту разновидность свободы. Свобода – не только желание выйти из тюрьмы. Свобода – это способность мыслить и действовать независимо. По-моему, свобода лежит за пределами устава, придуманного мафией, “Коза Нострой” или “Стиддой”. Свобода – это когда человек имеет выбор и волен решать сам, как ему действовать.

У меня не было свободы выбора, я не мог ничего решать. Я лишь боролся за свою жизнь. И я думаю, нет ничего ценнее жизни.

В армии

“Антонио Брассо, родился 18 марта 1965 года в Казамарине, родители – Тото и Реале Франческа. Рост – метр семьдесят два сантиметра, глаза карие, волосы черные. Документы в порядке, судимостей не имеет. К военной службе годен”.

Я пытался придумать себе серьезную болезнь, только бы избежать армии, – но бесполезно. Медики, привыкшие к таким уловкам, не обратили бы никакого внимания на мои мнимые хвори. Я пошел и другим путем, попробовав подкупить врача, но это стало известно моему отцу, который отрезал: “Иди-ка послужи. Чуток дисциплины пойдет тебе на пользу”.

Я хотел возразить, что сам он не служил в армии. Но предпочел промолчать, иначе отец поколотил бы меня за дерзость. Я-то чувствовал себя взрослым, а для отца оставался избалованным мальчишкой. Мне хотелось крикнуть ему – мол, я уже совершеннолетний, но в нашей семье таким доводам не придавали значения. Дед мог надавать затрещин своим сыновьям, поэтому даже мой отец не осмеливался оспаривать его решений. Хотя со мной дед почему-то всегда был исключительно ласков.

Я должен был пройти медосмотр и проверку знаний – ее выдержали помимо меня всего пятеро ребят. Поражала простота вопросов: сколько сторон у прямоугольника, назови столицу Италии, в какой области ты живешь, помножь девять на девять, как вычислить площадь квадрата.

Я даже подумал, что над нами смеются. Однако более половины призывников сдали чистые листы, некоторые ответили на пару вопросов, и только пятеро сдали на “отлично”. Так выяснилось, что среди моих ровесников есть куда бóльшие невежды, чем я. Конечно, это была заслуга моего отца, который перед обедом и ужином гонял меня по школьной программе. Спорный метод преподавания, но, без сомнения, эффективный.

Я прибыл в призывной пункт в Риме днем раньше даты, указанной в повестке. Казарма оказалась огромной, размером с целый город. Снаружи она напоминала тюрьму. Не хотелось даже переступать порог, но выбора не было.

На месяц – столько длилась военная подготовка – я снял комнатку неподалеку от казармы. На самом деле, отлучаться из казармы запрещалось даже на ночь, но все мои вещи едва ли поместились бы в крошечной тумбочке. К тому же в свою комнату я мог привести девушку или передохнуть в свободное от учений время. В деньгах недостатка я не испытывал, имея в кармане пару миллионов лир, тогда как простой солдат в те времена получал не больше тысячи лир в день на расходы.

Днем позже, скрепя сердце, я предстал перед воротами казармы, одетый с иголочки: фирменные туфли и костюм, сумка со сменным бельем и принадлежностями для бритья, – чем сразу позабавил солдат у входа. “Хорошенькое начало”, – подумал я.

Войдя через ворота в казарму, я почувствовал себя Данте, вступившим в Ад. Я пересек дворик и оказался перед строем марширующих в ногу солдат. Меня провели в комнатенку, где находились еще шесть призывников: двое сардов, двое апулийцев и двое уроженцев Кампаньи. Сардам, казалось, все нипочем, а вот остальные парни выглядели потерянными, хотя и были одного со мной возраста. Я разозлился и подумал, что мне не место в компании этих сопляков, которые постоянно ноют и жалуются, тоскуют по родной деревне, семье, любимой девушке.

Дни напролет мы маршировали, и я, всегда носивший удобную, сшитую по мерке обувь, вынужден был мириться с волдырями от солдатских сапог. Но такие сапоги носили все, а значит, должен и я.

Мы собирали и разбирали оружие. Целыми днями занимались одним и тем же. К концу подготовительного курса мы выучились ходить строем и с закрытыми глазами разбирать и собирать винтовку.

Вечерами нас отпускали из казармы, и каждый вечер я приглашал товарищей на ужин к хозяйке, у которой снимал комнату. Мы наедались до отвала, особенно жадно ели апулийцы, точно они всю жизнь голодали. Постепенно я начал привязываться к этим ребятам. После ужина я поднимался к себе в комнату, переодевался в чистый и элегантный костюм, и мы отправлялись на прогулку. Приятели думали, что я миллиардер в отпуске. Я платил за билеты в кино и за шлюх. С последними я заключил негласный договор, определявший, сколько денег полагается за их старания. Я сделался настоящим лидером нашей компании.

Перед отправлением на службу по месту назначения мы условились о том, как следует вести себя с так называемыми “дедами”, то есть солдатами, которые почти отслужили срок и помыкали новичками, заставляя тех выполнять разные работы вроде заправки коек. Все во мне сопротивлялось таким порядкам, но мы решили, что лучше не нарываться на неприятности и соблюдать сложившуюся издавна традицию.

В студеное, хотя и солнечное мартовское утро мы с товарищами прибыли в Поджиано, горный поселок в провинции Бари. Не успели мы устроиться в казарме, как деды подскочили к нам, вопя, точно безумные, приказывая немедленно вылезти из кузова грузовика и выстроиться в шеренгу.

В сравнении с Поджиано наша римская казарма казалась райским садом.

Деды хрюкали от смеха, наблюдая за нашими неуклюжими маневрами. Они заставили нас забраться в другой грузовик и отвезли в казарму. И все время покрикивали, командовали. С пинками и пошловатыми шутками нас отвели в назначенные нам подразделения. Бросив рюкзаки в комнатах, мы тотчас поспешили на сбор. Мы прождали почти час, пока не пришел старший офицер и не разъяснил нам:

– Вас определили в эту казарму, потому что вы все находитесь под следствием. Вы не можете находиться среди цивилизованных людей: все вы негодяи и должны понять, что значит исполнять долг. Запомните, – добавил он, – если кто-то попытается бежать, его немедленно переправят в Гаэту и посадят на шесть месяцев в тюрьму. Затем ему придется заново проходить службу здесь. Делайте выводы сами, насколько вам выгодно бежать отсюда.

Речь офицера была достаточно убедительной – никто из нас даже не попытался бежать.

На несколько дней нас оставили в покое, наказав привести в порядок комнаты, заправить койки, отдраить тумбочки – правда, инспекция каждый раз заявляла, что они по-прежнему грязные.

В первые дни нас гоняли вовсю. Кроме того, приходилось убирать и разбирать койки дедов.

Однажды приятель какого-то деда, военный невысокого звания, пришел ко мне и скомандовал пойти прибрать кровать одного из главных дедов – ему, мол, показалось, будто я веду себя слишком развязно.

Я сказал, что пусть тот сначала придет в мою комнату и сделает мне минет.

– Что-о-о-о? – заорал солдат, медленно наступая на меня.

Оставаясь предельно спокойным, я схватил его за горло и сжал пальцами то место, где находилась трахея. Не прошло и минуты, как его лицо посинело, а колени подогнулись. Я ослабил хватку, ведь еще немного, и я придушил бы его. Наблюдая, как он корчится, хватаясь за горло, я сказал:

– Пусть в следующий раз твой главный посылает настоящего мужика, а не бабу. Так ему и передай, понял?

– Да, да, – ответил он испуганно.

– А еще что ты должен ему сказать? Повтори-ка!

– Что в следующий раз…

– Нет, то, что я тебе раньше сказал! – перебил я его.

Солдат подумал немного и повторил:

– …чтобы он сделал минет.

– Молодец! А теперь пошел вон, кусок дерьма!

Товарищи смотрели на меня, точно ошалевшие. Я помнил: мы условились, что и я буду застилать иногда кроватку какого-нибудь деда, но этот солдат разозлил меня не на шутку. К тому же речь шла не о простой уборке кроватей. Мы должны были стать самими настоящими рабами дедов: приносить им завтрак, стирать их грязные носки и выполнять множество других унизительных распоряжений. Ни за что! Пусть лучше они убьют меня. И началась настоящая война.

Сначала я хотел спокойно отслужить год в армии и вести себя примерно, но первый шаг к войне был сделан, и теперь поздно отступать.

На следующий день на сборе главный дед, Тано Тестадикане[6] – очень подходящая фамилия, – наорал на меня, а потом добавил:

– Сегодня вечером ты получишь, что хотел, не волнуйся.

– Вот и славно, – ответил я ему. – Только есть одна просьба. Мне нравится минет с заглатыванием спермы. Увидишь, какая она вкусненькая.

Он разъярился, как бык на красную тряпку. Его унизили перед товарищами. Я не сомневался, что он заставит меня расплатиться за это.

Черт возьми, дело принимает серьезный оборот, подумал я. Тано был здоровяк, метр восемьдесят, широкие плечи, огромные крестьянские ручищи. Потом я узнал, что он и вправду бывший крестьянин. По диалекту я угадал в нем сицилийца. Я играл с огнем.

Нужно было раздобыть оружие. Серьезное оружие – на случай, если он вздумает напасть на меня. Я взял два длинных шерстяных чулка и набил их камнями. Достаточно одного хорошего удара, и Тано отключится – в простой драке я, безоружный, проиграл бы. Я даже подумал напасть первым, неожиданно, но побоялся убить Тано. Тогда я стал ждать.

Мне запретили покидать казарму вечером: когда я нес караул, один из офицеров заметил, что на моей форме недоставало пуговиц, и я был наказан.

Сменную форму деды украли у нас в первый же день. Офицеры прекрасно знали о том, что творится в дортуарах. Но почему они смотрели на это сквозь пальцы? – удивлялся я.

Товарищи не решались поддержать меня в схватке с Тано – кроме сардов, которых я даже считал друзьями, они сразу же встали на мою сторону. Я попросил их держать ухо востро, пока я сплю: несколько дней я не смыкал ночью глаз, напуганный случившимся, остерегаясь подлых дедов и безмозглого великана Тано. С тех пор никто не просил меня застилать койку, и ни один дед не становился передо мной в очередь в столовой. Ясно, что я заработал известную репутацию. Но такое положение дел настораживало.

И вот однажды ночью я проснулся оттого, что на меня вылили мочу, смешанную еще с какой-то пакостью. Виновные скрылись, прежде чем я открыл глаза.

Впрочем, я ожидал чего-то подобного. Сначала я горел жаждой немедленной мести, но затем рассудил хладнокровно. До окончания срока службы дедам оставалось недели две, и я поклялся устроить им веселую жизнь, прежде чем они уйдут.

Наутро я попросил у старшины разрешения взять со склада другой матрас и чистые простыни. Он поинтересовался – зачем. Пришлось ответить, что ночью у меня произошло непроизвольное мочеиспускание.

Получая на складе новое белье, я заметил, что унтер-офицер и Тано беседовали, спрятавшись за грузовиком. Что-то не сходилось, а вернее, все сходилось. Мое положение ухудшалось.

Один мой приятель – с ним я познакомился еще в Риме и пару раз оплатил ему шлюху – работал в ротной канцелярии. Я попросил его раздобыть все сведения о Тано. Он не заставил себя упрашивать. На следующий день у меня были все личные данные главного деда: имена родителей и сестры, домашний адрес и даже телефон. Я выяснил, что он был родом из той же провинции, что и я.

– Великолепно! – сказал я приятелю из канцелярии и пообещал подыскать ему отличную шлюшку.

В сумерки я перемахнул через стену казармы, рискуя быть расстрелянным, и отправился в свой пансион. Я позвонил знакомому и попросил его связаться с моими друзьями детства – Манчино и Гроссо. Только им я мог полностью доверять. Ожидая, я позволил себе принять теплую ванну и тщательно продумать план действий.

Наконец в назначенный час раздался телефонный звонок: это был Тино Манчино.

После приветствий я обрисовал ему картину. Не успел я закончить, как Тино заявил, что они с Гроссо выезжают ко мне.

– Нет, – перебил я. – Выслушай меня до конца!

И я подробно изложил ему историю про деда. По воле случая оказалось, что Тино каждое утро отвозил на своем грузовичке в Текали – местечко, откуда был родом дед, – бригаду рабочих. Вечером он забирал их оттуда.

– Превосходно! – воскликнул я. Мне пришло на ум поручить своим школьным друзьям нанести визит вежливости почтенному семейству деда. Манчино сразу заверил меня, что поможет уладить дело.

– Благодарствую, друг мой! – ответил я.

Но прежде чем положить трубку, я попросил Манчино не переусердствовать, а только вежливо, но доходчиво объяснить родным этого козла, что с земляками вести себя так не годится.

– Спокойно, друг. Я потолкую об этом с Гроссо.

Между тем я тоже начал действовать. Прежде чем перескочить через ограду военной части, я посмотрел, кто стоит на часах: дежурил мой приятель, поэтому я решил войти через главный вход. Он отвернулся и сделал вид, будто не заметил меня.

Я дождался, пока все уснут. Караульный, охранявший коридор, храпел, как трактор. Когда глаза привыкли к темноте, я надел маскировочный костюм, резиновые тапочки на мягкой подошве и направился в уборную. Взял емкость, в которую два дня собирал кал, помочился туда, разбавил все водой, спиртом, плеснул чистящих средства и прокрался в комнату, где спал Тано.

Он отравил мне две недели жизни, превратив ее в ад, и я не мог позволить ему спокойно отправиться домой! Осторожно приоткрыв дверь, я вошел и опрокинул заготовленную смесь на вторую койку от входа, прямо в лицо спящему, с криком:

– Попробуй-ка немного дерьма, ублюдок!

После этого я быстро прошмыгнул в свою комнату и всем весом навалился на дверь. Как я и думал, вскоре кто-то стал ломиться снаружи.

Это был мой враг. Он сразу понял, кто сотворил с ним такое, и хотел расквитаться со мной. Тано отчаянно колотил в дверь. Я слышал, как несколько раз он, весь перепачканный дерьмом, поскользнулся и упал. Он кричал, как безумный, и перебудил всю казарму. Караульный поднял тревогу, и чуть погодя на место прибыл начальник охраны в сопровождении нескольких солдат.

Подлец Тано стал в открытую обвинять меня в том, что я вылил на него дерьмо. Конечно, я отпирался, но толком не мог объяснить, почему на мне в такой час – маскировочный костюм и резиновые тапочки.

Лейтенант обозвал меня грубой скотиной, но я, сразу перейдя на ты, осадил его:

– Ты еще будешь рассказывать мне про грубость? А сам-то со своими солдатиками позволяешь процветать здесь насилию и несправедливости! Вы мне противны. Вы сами себе должны быть противны. Отбросы общества. Ты называешь нас преступниками, а сам – жалкий трус!

От ярости я потерял рассудок. Лейтенант смотрел на меня в недоумении. Затем он развернулся и ушел, приказав караульному положить ему на стол рапорт.

– Засунь рапорт себе в задницу, синьор лейтенант! – крикнул я ему вслед. Я не мог забыть слов, с которыми он обратился к нам, новичкам, когда мы только прибыли в казарму. Я молча проглотил бы все его наставления и упреки, если бы лейтенант был справедлив по отношению ко всем нам, однако на многие вещи он закрывал глаза.

На следующий день во время сбора Тано бросился было с кулаками на меня, но деды удержали его, пообещав содрать с меня шкуру за пределами казармы.

Тогда я сказал Тано, изображая, будто держу возле уха телефонную трубку:

– Позвони сначала своим папаше, мамаше и сестренке! Понял меня?

Услышав эти слова, Тано побледнел и сразу потерял всю свою наглость.

В тот же день меня вызвали к коменданту. Он приказал подчиненным покинуть кабинет, и между нами состоялся мужской разговор с глазу на глаз. Он сказал, что знает о происшедшем и что нужно положить конец всей этой войне.

– Это не так просто, – ответил я.

– Послушай-ка, Антонио, – впервые офицер обратился ко мне по имени, а не по фамилии. – Дедовщина и мне не по душе, но это пустяк по сравнению с другими проблемами в нашей казарме, которая, замечу, является также исправительным заведением. Сам можешь догадаться, что значит присматривать за испорченными ребятами. Подчинение правилам, строгость, дисциплина. Порядок и чистота в комнатах… Без этого никуда.

– И следить за соблюдением порядка и дисциплины вы поручаете группке вздорных придурков, – перебил я.

– Дай мне месяц, и тогда я отвечу на твой вопрос. Ребята, которых нам присылает министерство, попадают сюда не случайно. Конечно, иногда сюда попадают такие, как ты, устраивают дурдом и ставят всех на уши. Но мы готовы к этому.

Я попытался возразить, но комендант решительным жестом приказал мне замолкнуть:

– На следующей неделе Тестадикане покидает казарму. Восьмой отряд заменит девятый. Настоятельно прошу, чтобы всю неделю в казарме были порядок и дисциплина, в противном случае нам придется прибегнуть к решительным мерам. Не создавай мне проблемы, иначе я сам тебе их создам. Ты меня понял?

– Если никакой ублюдок не заставит меня застилать его кроватку или делать что-нибудь в этом духе, я буду тише воды ниже травы.

– Но если это заставят делать кого-то другого, например, из третьего отряда, который скоро прибудет, не смей вмешиваться. Нам здесь не нужно благородных Зорро! Ясно?

– Вполне, господин комендант.

Я понял, что дедовщина одобрялась сверху, и решил сбавить обороты.

– Тем не менее придется наказать тебя. Дисциплинарный совет даст тебе пять суток в карцере за оскорбление лейтенанта. Можешь оправдываться, но я советую принять наказание без единого возражения.

– Я приму наказание, господин комендант, – ответил я, вытянувшись в струнку, и взял под козырек.

Комендант встал с кресла и улыбнулся мне, в его улыбке я прочел понимание. Я попрощался с офицером и вышел из его кабинета со смешанными чувствами. Я понял, что существуют вещи, которые можно говорить прилюдно, а есть те, которые стоит обсуждать лишь с глазу на глаз. Кроме того, я усвоил, что армейская жизнь разительно отличается от гражданской. Юнцы, прибывшие в казарму, должны были выйти из нее людьми, готовыми отдать жизнь за родину. И для достижения такого результата психологи и социологи годами вырабатывали особую систему.

Я вошел в кабинет полковника, где надо мной должен был состояться военный суд. Я надел новенькую форму, одолженную у приятеля. Зачитали обвинения, и полковник спросил, есть ли у меня замечания. Я вытянулся по стойке смирно и ответил, что возражений нет. Меня продолжали спрашивать, соответствуют ли обвинения истине. Я ответил, что соответствуют, и получил пять суток в карцере. По правде говоря, я еще дешево отделался. Несоблюдение субординации считалось в армии серьезным преступлением, и меня могли отправить в тюрьму, но, к счастью, лейтенант в своем отчете указал не все подробности.

– Надеюсь, в этом кабинете я вас вижу в последний раз, ясно? – сказал полковник отеческим тоном.

– Да, синьор! – ответил я, продолжая стоять смирно, пока мне не отдали приказ удалиться.

Я собрал вещи и направился к карцеру, маленькой каморке недалеко от сторожевого поста. И, пока я шел к месту заточения, все в казарме – даже некоторые деды, – увидев меня с простынями и одеялом в руках, подходили и хлопали по плечу в знак сочувствия. Перед карцером я встретил лейтенанта и вытянулся перед ним в струнку, как и полагается солдату. Он ответил на мое приветствие, пристально посмотрел мне в глаза и удалился. Нам больше нечего было сказать друг другу.

Вечером под окном карцера появился Тано, глава дедов. Он принес мне кофе. Я взял чашку, но пить не стал: побоялся, что тот насыпал или подлил что-нибудь в напиток. Тано умолял меня простить его. Он едва ли не рыдал, напоминая, что мы земляки и неправильно друг друга поняли. Стало очевидно, что он позвонил домой.

– Ты только сейчас вспомнил, что мы земляки? – взорвался я. – Тогда почему я сижу в карцере, а ты нет?

– Я пойду к коменданту и скажу, что ты ни в чем не виноват, что это ошибка…

– Брось, не стоит.

Однако он не стал меня слушать и помчался к коменданту. Я закричал ему вслед, чтобы он никуда не ходил, но Тано не послушался. “Из-за этого кретина я снова нарвусь на неприятности”, – подумал я. Ведь меня наказали за оскорбление офицера, а не за ушат с дерьмом.

Позднее я узнал, что комендант обругал Тано последними словами – его брань была слышна на всю казарму. Комендант сказал ему, что ничего не знал про ушат, а потом вышвырнул Тано из кабинета, обозвав слизняком.

Никто из ребят не знал про мою месть, а Тано во всеуслышание заявил, что я облил его дерьмом. Последние дни в казарме стали для Тано кошмаром. Он по три раза на дню бегал за кофе или шоколадками для меня. Спесь слетела с него мгновенно.

Прежде чем попрощаться со мной, за день до отъезда, Тано спросил меня, могут ли теперь его родные в деревне чувствовать себя спокойно. Я ответил, что на этот счет он может не волноваться, и даже протянул руку. Когда моя узкая ладонь утонула в его лапище, по моей спине пробежал холодок. Случись нам схватиться в настоящей драке, он убил бы меня. Перед тем как окончательно уйти, Тано обернулся и махнул мне на прощанье рукой.

“Черт возьми, – подумал я. – Тино потрудился на славу, доконал этого медведя…” Мне было любопытно, что же сделал мой друг, чтобы так запугать деда.

Итак, я вышел победителем из этой маленькой войны. Более того, одним выстрелом я убил двух зайцев – избавился от произвола дедов и обеспечил себе уважение остальных солдат и даже начальства.

Деды избрали нового главаря – калабрийца, такого же дубину, как Тано. Однако он предпочел держаться подальше от меня и моих приятелей. Впрочем, двое сардов не дали бы себя в обиду и в мое отсутствие. В результате с восьмым отрядом у нас установился нейтралитет.

Наконец нам дали отгул, я хотел наесться до отвала и переспать с какой-нибудь красоткой.

Выходя из казармы, я услышал клаксон. Обернувшись, я увидел за рулем машины лейтенанта, которого тогда оскорбил. Он пригласил меня выпить. Я поблагодарил, но отказался, поскольку уже договорился о встрече с друзьями. Лейтенант обиделся, и я поспешил объяснить ему, предельно вежливо, что отношусь к числу людей, для которых договор дороже денег. Лейтенант понимающе кивнул и отложил нашу встречу до лучших времен. Прежде чем пойти с приятелями к шлюхам, я позвонил Тино. Смеясь, он рассказал, что произошло. Вместе с рабочими он отправился на своем грузовичке в деревню деда. Некоторым из рабочих мой друг велел нацепить маски, объяснив, что это нужно для розыгрыша. Машина остановилась перед домом Тано, и Манчино с Гроссо, изображая наемных убийц, запугали до полусмерти дедовых родителей. Притащив бидон с бензином и спички, они грозились поджечь дом, если их сын не уважит земляка. Перепуганные старики пообещали немедленно позвонить сыну.

– Ублюдки, – сказал я Тино. – Это слишком жестокий розыгрыш.

Но все же поблагодарил товарища, а он сказал:

– Оставь спасибо при себе. Потом мы пошли к Пеппе взять два ящика креветок. Ну и намекнули ему, что ты угощаешь. Правда ведь?

– Правда, – рассмеялся я.

Друзья явно перестарались, исполняя мою просьбу, но сделанного не воротишь.

Потом Тино добавил:

– Летом я женюсь, запомни. А также заруби себе на носу: в качестве подарка я принимаю только одно – деньги. Деньги и еще раз деньги!

– Циник и материалист! – выпалил я. – Во сколько же мне обойдется твоя свадьба? Заметь, это ты женишься, а не я.

Мы попрощались, поклявшись друг другу в вечной дружбе. Это была наша клятва с детства, и мы всегда оставались ей верны. Потом я позвонил кузену и попросил его зайти к рыбаку Пеппе, чтобы передать деньги за два ящика креветок.

Я изголодался по плотским наслаждениям, особенно после пяти суток в карцере. Я хорошо заплатил одной профессионалке, и ей, бедняжке, пришлось честно отработать денежки. Я сразу сказал ей, что мне не нужен быстрый секс. Я хочу по полной программе. Качественно.

Я провел с ней весь вечер. Заказал ужин в номер, а в конце она отвезла меня в казарму на собственной машине. Мы договорились увидеться снова, и встречались еще несколько раз. Она не желала терять выгодного клиента, а я – отличную проститутку. Черт возьми, она была горячая штучка!

Стоило мне переступить порог нашей комнаты в казарме, как я оказался мокрым с головы до ног. К счастью, меня всего лишь окатили водой. Приятели решили отомстить мне за то, что я оставил их на целый вечер. Я посмеялся вместе с ними.

Через несколько дней меня торжественно объявили капралом, а спустя еще несколько месяцев назначили майором.

Повышение в звании добавило мне хлопот: приходилось следить за сменой караула, за вооружением и обмундированием подчиненных. И за весь непорядок отвечал я. Словом, начальство навязало мне роль, которую я ненавидел. Впрочем, им самим приходилось иметь дело со сложными людьми вроде меня.

Друзей я предупредил:

– Наказывать вас я никогда и ни за что не стану, но учтите – если по вашей вине я окажусь в карцере, вы разделите эту участь со мной. Идет?

Товарищи согласились и не подводили меня.

Наш отряд всегда был на высоте. Ни одна жалоба не доходила до ушей коменданта: любую сложную ситуацию мы улаживали между собой цивилизованным путем. Месяцы проходили легко и весело. Мне нравилась такая служба. К тому же, рассудил я, подобный опыт выпадает лишь раз в жизни.

Я научился собирать и разбирать винтовку. Довелось освоить и артиллерию: в мою задачу входила обработка координат, полученных из штаба командования, и наводка орудия на цель. Я стрелял из гранатомета, бросал гранаты, спал под открытым небом в спальном мешке и по три дня кряду питался консервами и сухарями.

В составе группы солдат из разных отрядов меня послали на несколько месяцев в Удине выполнять боевое задание. Помимо караулов на зверском холоде и подчинения приказам на блокпостах, в нашу задачу входил обстрел тирольских террористов, которые взрывали столбы на линии электропередач. Я так и не понял, была ли служба в Удине чем-то вроде наказания или, наоборот, признаком исключительного доверия со стороны командования. Но в одном я не сомневался: мне хотелось поскорее убраться оттуда, надоел вечный холод, который продирал до самых костей и хватал за задницу.

Каждое утро я ходил завтракать в столовую, а потом отправлялся на армейские учения: полоса препятствий, подтягивания на турнике, отжимания – просто чтобы держаться в форме. Тогда я весил шестьдесят шесть килограмм и не имел ни капельки жира. Я мог отжаться, опираясь только на большой и указательный пальцы. Я ел за троих, но не полнел. Близилось завершение очередного этапа моей жизни.

Капитан и лейтенант убеждали меня подписать контракт и поступить в армию на постоянную службу. Я поблагодарил их, но отказался, объяснив, что, отбыв в казарме положенный год, не поеду даже домой, а возьму билет на самолет до Гамбурга. Они прекрасно поняли меня и подписали рапорт о моей отставке в звании сержанта.

Тогда я был действительно растроган – думаю, они тоже. В последний раз я вытянулся по стойке смирно и попрощался с начальством.

На “тайной вечере” – так в шутку армейские окрестили прощальный ужин – мы чуть не прослезились. Целый год я прослужил с товарищами в казарме. Мы знали друг друга как облупленных. Особенно грустно мне было расставаться со своими друзьями с Сардинии. В последний раз поднялся флаг, отзвучал гимн – от всего этого защемило сердце. Вечером мы напились, а ночь напролет куролесили. Но на нас никто не стал жаловаться, даже часовой. “Проявили-таки чуточку уважения к дедам, черт вас возьми! – подумал я.

– Второй отряд выполнил свой долг!”

Я позвонил домой и сообщил, что с армией покончено. Родня уже знала об этом и даже готовила праздник по поводу моего возвращения. Но я сказал, что звоню из римского аэропорта в ожидании рейса на Гамбург. На другом конце провода повисло красноречивое молчание.

Возвращение в Гамбург

Самолет приземлился в Гамбурге в восемь часов вечера. 26 марта 1986 года выдалось необычайно теплым. А мне в тот день стукнуло двадцать один.

Фофо приехал встретить меня. Он явно был не в духе и вел себя холодно, хотя и достаточно вежливо. Я получил багаж, мы сели в машину и направились к хорошо известному нам обоим ресторану. В машине Фофо оставался все так же сдержан. Я уже собирался сказать ему, что в ресторан не поеду, а хочу переодеться и принять душ, но передумал: отказать Фофо невозможно. Похоже, подумал я, стряслось что-то серьезное.

Едва мы вошли в ресторан, свет внезапно погас, и в темноте я увидел огромный торт со свечами. И одновременно услышал, как множество голосов запели: “С днем рождения тебя!” Когда снова включили свет, все мои друзья с женами бросились обнимать и поздравлять меня, словно я был ветераном, вернувшимся с победоносной войны.

На мгновенье я потерял дар речи, а затем взял ведерко с шампанским и вылил Фофо на голову ледяную воду со льдом: он напугал меня не на шутку. Потом Фофо пытался убедить меня снять квартиру в другом районе города, так как жить в Санкт-Паули, по его мнению, было неприлично. Никто из моих друзей с их законными супругами якобы не сможет прийти ко мне в гости. Но меня это не волновало: я хотел вернуться в свое старое доброе жилище на улице Репербан. Что до друзей и их жен, то я сам готов приходить к ним в гости.

Тогда Фофо заявил, что уже снял – в качестве подарка ко дню рождения – квартиру и при помощи одного дизайнера обставил ее во вкусе плейбоя вроде меня. В этой квартире были снесены все стены, а посредине стояла огромная кровать. На стенах висели копии шедевров двадцатого века. Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому открытому пространству. Потом я развлекался, наблюдая за реакцией своих случайных подружек, которые оказывались в этой квартире. Некоторые даже стеснялись идти в туалет в моем присутствии и просили подождать на балконе. Но для большинства из них это не представляло никакой проблемы, что лишний раз убедило меня в раскованности северных женщин.

Квартира оказалась не единственным подарком Фофо. Ему удалось увеличить оставленный мною капитал в десять раз. Теперь в моей банковской ячейке лежало около двухсот тысяч марок, то есть около ста восьмидесяти семи миллионов лир.

Прежде чем въехать в свою новую квартиру, я купил огромный букет роз и изоленту. На каждой двери дома я прикрепил розу с запиской: “Ваш друг Антонио поселился в квартире 34… Приходите на чашечку кофе”.

Такой жест был естественным в Санкт-Паули, где на улице Репербан сдавались крошечные квартирки девушкам, приехавшим на заработки из разных краев, – славянкам, турчанкам, румынкам. Там также жили геи, транссексуалы, трансвеститы. В том квартале царили доброта, душевность, редкостная деликатность, альтруизм и настоящая дружба. Там жили отверженные, маргиналы, то есть люди, познавшие крайнюю нужду и унижение. Некоторые из них скрывали правду от собственных родителей, детей, друзей, оставленных, возможно, в какой-нибудь забытой Богом деревушке Восточной Европы: то были одинокие парни и девушки. И ощущение одиночества еще сильнее сближало нас всех.

Когда кто-то заболевал, сразу же вызывали знакомого доктора. Если кого-то отвозили в больницу, мы все шли навещать больного. Мы стали настоящей семьей.

Я хотел жить именно с такими людьми, а вовсе не среди так называемых “порядочных граждан”, которые втихаря прокрадывались в Санкт-Паули ради удовлетворения своих низменных желаний.

Вот уже несколько недель я охотился за клиентами и наконец заметил в клубе пьяного в стельку немца. Оплатив счет, он положил свою сумку на вертящийся стул у барной стойки. Я развернул стул и, прикрываясь его спинкой, вытащил из сумки все деньги, оставив хозяину только документы. После этого я развернул стул обратно.

Учитывая, что деньги были краденые, я решил разыграть их в кости. Я выиграл и тем самым увеличил свой капитал. Только за один день я принес в нашу общую кассу около сорока тысяч марок. Наконец-то, после года отсутствия я смог пополнить копилку нашей компании.

Мой следующий удар пришелся по немецкому ресторатору, который погряз в долгах, занял у меня круглую сумму и никак не мог расплатиться. Он допустил наивную ошибку, позволив мне стать совладельцем ресторана. Спустя пару недель я отыграл у него в покер весь ресторан. Его самого я вышвырнул на улицу, одним махом перечеркнув около пятнадцати лет его тяжкого труда вдали от родных мест.

Я прекрасно понимал, что веду жизнь паразита и что я бессердечный негодяй, однако я знал: если бы я не оставил без штанов этого немца, это сделал бы кто-нибудь другой. К тому же по натуре я был азартным игроком, я жил и дышал игрой. “Пораскиньте мозгами, прежде чем связываться со мной” – вот какими словами я успокаивал свою совесть.

Итак, я стал владельцем ресторана, хотя не сумел бы даже поджарить яичницу. Зато меня переполняли блестящие идеи. Я договорился с семьей эмигрантов из Апулии и поручил им вести дела: муж с женой командовали на кухне, дочери-официантки обслуживали посетителей. Им полагалось шестьдесят процентов прибыли, мне – сорок.

Они сразу приняли предложение, к тому же я обеспечил их жильем, предоставив им две квартиры над рестораном.

Друзья думали, что я сошел с ума, но я, напротив, размышлял достаточно трезво. Я с детства знал, насколько сильной преданности следует ждать от человека, которому ты нашел прибыльную работу и который у тебя под присмотром. Моя же выгода состояла, помимо прочего, в том, что я официально числился ресторатором, то есть оформил все необходимые документы вроде страховки и карточки социального обеспечения.

На деньги, вырученные от ресторана, я купил себе “Порш 911” с откидным верхом образца 1983 года, подержанный, но в превосходном состоянии.

Кроме того, я вернулся к своим старым привычкам: секс, азартные игры, бассейн, сауна, массажи, солярий.

Настало лето, и пора было погостить на Сицилии. Родня хотела увидеться со мной, вновь обнять меня. По правде говоря, я тоже соскучился по ним, хотя и не спешил возвращаться домой. Каждый раз, покидая Гамбург, я боялся, что больше не вернусь в этот город.

Каждый вечер, каждую ночь, ворочаясь перед сном на скрипучей, неудобной койке, я спрашиваю себя: а что, если бы в то лето я не вернулся на Сицилию? Пошла бы моя жизнь иначе, если бы я снова отложил свой приезд? Превратился бы я в преступника, в чудовище, каким являюсь? Точнее, каким был давным-давно? Я использую прошедшее время, поскольку тот период моей жизни и тот человек, каким я был, кажутся мне погребенными в воспоминаниях.

Возможно, я все равно стал бы преступником. От судьбы не уйдешь. Здесь, в тюрьме, я познакомился со многими заключенными, и у каждого была своя философия жизни. Но особенно мне запомнился один трапаниец, сказавший как-то раз: “В чем моя вина, коли я родился в семье преступников? Какое будущее могло меня ждать? Родись я в семье английской королевы, разве закончил бы я жизнь на нарах? Но семью не выбирают, это судьба!”

Кто знает. Вполне вероятно, мы сами делаем все, чтобы свершилось предписанное судьбой? Над этим стоит поразмыслить, и философствование облегчает участь человека, обреченного умереть в заключении. За годы тюрьмы я изучил многие вещи. А сколько еще мне предстоит прочесть и узнать!

Помню и другого заключенного, сицилийца, как я, он иронично спросил меня на нашем общем диалекте: “И к чему тебе вся эта философия? Разве мыслями сыт будешь?”

И он по-своему прав. Однако философия помогает, еще как помогает! Она помогает распутать клубок мыслей и действий, разобраться в них, увидеть жизнь в перспективе, осознать, что не всегда поступаешь правильно. Но прежде всего размышления позволяют заглянуть внутрь себя, измениться, понять других людей и другие ценности. Есть опасность впасть в излишний догматизм. Я боюсь людей, которые оправдывают себя каким-либо учением, логикой или теорией. Логика должна основываться на правде жизни и снимать противоречия. Каждое учение следует принимать осмысленно, а не слепо. Те, кто оправдывает себя постулатами теории, часто оказываются сообщниками по преступлению. Мы можем оставаться самими собой, меняясь и смотря по сторонам. Мой уважаемый учитель, профессор Джузеппе Ферраро из Неаполитанского университета имени Фридриха II, человек, которого я искренне люблю и ценю, объясняя мне платоновский миф о тенях в пещере, научил меня критически осмыслять окружающую действительность. Не обманываться видимостью.

Возвращение на Сицилию

Дома меня встретили радушно. Родные в самом деле были счастливы меня видеть. Даже отец, который обычно не давал мне спуска, на этот раз смягчился. Правда, когда братья сообщили ему, что часы “Ролекс” у меня на запястье – из чистого золота и стоят бешеных денег, он превратился в привычно строгого отца:

– Не стыдно тебе носить такие часы? Ты ведь сын простого рабочего. Что ты пытаешься доказать? У кого ты их украл?

В общем, он продолжал говорить те глупости, которыми часто сыплют отцы, особенно если они фанатичные коммунисты.

– Я предприниматель, – ответил я.

– Предприниматель? И чем же ты занимаешься?

– Я хозяин крупного ресторана в Гамбурге!

Отец рассмеялся, но, поняв, что это не шутка, замолчал. Такая новость стала для него неожиданностью. Он пошел в соседнюю комнату и позвонил Фофо. Мой друг, как всегда, выбрал самую правильную стратегию. Когда отец спросил, чем я все-таки занимаюсь в Гамбурге, Фофо ответил, что лучше выяснить это у меня самого. И отец понял: Фофо никогда не выдаст меня, он мне настоящий друг, а не нянька. Однако отец заставил Фофо подтвердить, что я на самом деле владею рестораном. Фофо сказал, что это истинная правда и пусть отец сам, лично убедится.

Отец не находил слов.

Я не переставал удивлять его, и он досадовал на то, что я всегда поступал по-своему. С тех пор отец больше не пререкался со мной. Никогда.

Лето 1986 года я провел в компании своих друзей, и это было прекрасное лето. Мы плавали, ловили рыбу и сразу жарили ее на гриле, почти каждый вечер. Но скоро, стоило мне появиться в центре городка, меня стали осаждать знакомые и просить денег. От них не было отбоя, а отказать я не мог. Другу, с которым мы не виделись вечность и который влез в долги, пытаясь открыть свое дело, я дал пятьдесят миллионов лир. Другие занимали миллионов по пять – десять. В итоге лишь за месяц я раздал около ста миллионов лир.

Я решил больше не показываться на людях и заперся дома, но тут меня начала преследовать родня: они требовали, чтобы я подумал о своем будущем. Хотели сделать из меня торговца рыбой. Я представил, что придется вставать в четыре утра и вкалывать по двадцать часов в сутки в холодильной камере. Родственники даже слушать меня не желали, им в голову не приходило, что я хочу вернуться в Германию. Но я-то уже определился: вот закончится лето, и уеду в Гамбург.

Жизнь на Сицилии, казалось, была не для меня. Да, это земля сочных и ярких красок, насыщенных вкусов, запахов – но что она может предложить молодому человеку? Ничего. Разве смог бы я прожить в городишке с одним кинотеатром и бильярдным залом? Я не выдержал бы без бассейна, сауны, теннисного корта, мощных машин, красивых женщин и игрового азарта. Нет, жизнь на Сицилии подобна смерти. Я любил свою семью и готов был отдать за них жизнь, но не позволил бы пленить свое тело и разум прозябанием в Казамарине.

Но именно в то жаркое лето в городке произошли убийства. Тогда меня это не особенно заинтересовало, но поразил тот факт, что все убитые носили фамилию Резина.

Позднее мне все стало ясно.

Женитьба Тино

Каждый сидел за отдельным столом со своей родней. Наши взгляды встретились. Гул голосов, музыка – народ пел и танцевал. Я, Манчино и Гроссо подняли бокалы за нашу дружбу и произнесли беззвучно, лишь шевеля губами, школьную клятву верности.

Я поставил бокал на стол, обернулся и посмотрел прямо в глаза отцу. Он покачал головой: он догадался! Только он понял нашу тайную клятву. Боже мой, он всегда относился ко мне как к мальчишке. Не знаю, какие мысли вертелись у него в голове, но отец понимал, что мы с Манчино и Гроссо храним свои секреты. Впрочем, мы втроем всю жизнь были не разлей вода. Наши отцы всегда чуяли, что мы в сговоре: когда нас допрашивали после очередной проделки, мы с невинным видом твердили одну и ту же версию истории. И даже побоями от нас ничего не могли добиться. А после мы частенько смеялись над полученными синяками – наша шкура просто пестрела лилово-черными подтеками.

Постепенно суровым родителям прискучило колотить нас. Они пытались помешать нам видеться друг с другом. Но от этого наша дружба только крепла. Каждый раз, когда отец спрашивал, с кем я шатался, я отвечал: “С Нелло и Тино”. В конце концов он смирился.

Чуть поодаль сидел Тото. Я с радостью поздоровался с ним. Мне, и правда, было приятно встретить его спустя много лет. Я силился припомнить, когда мы виделись в последний раз, и в памяти всплыл случай с мотоциклом карабинеров, когда Тото в шутку подставил меня, а я всыпал ему как следует.

Тото робко ответил на мое приветствие. Я подошел к нему и крепко обнял, отметив про себя, что его встречное объятие было каким-то вялым, почти неохотным. Он познакомил меня с женой и дочкой, прелестной малышкой нескольких месяцев от роду. Мы побеседовали о том о сем, потом он отлучился вместе с женой в туалет, чтобы сменить малышке подгузник.

Мы с друзьями весь вечер отплясывали с матронами из нашего квартала, которые почти что вырастили нас, даря свою ласку и любовь, а иногда не скупясь и на подзатыльники.

Даже Калуццо подобрел. Раньше он всю душу вкладывал в свой огород и увлекался цветоводством. Вечерами после работы он пропадал в своем садике, который находился рядом с футбольным полем. Если мяч попадал к нему в сад – значит, игре конец. Калуццо отбирал мяч без всякой жалости. За это мы платили разбитыми вдребезги окнами в его доме. Однажды Калуццо поймал Гроссо и пребольно отодрал его за ухо. Тогда мы с Тино набрали увесистых камней и пригрозили, что, если Калуццо не отпустит нашего приятеля, мы запустим их не только в его окно. Он испугался и отпустил Гроссо. И слава Богу, ведь иначе я размозжил бы Калуццо голову.

За пару дней до свадьбы мы пригласили Калуццо в таверну посмеяться над старыми временами и напоили его. Это было что-то вроде вендетты. Калуццо разгадал наш план и, вконец пьяный, сказал:

– Вы правы, мерзавцы. Мне следовало не мячи у вас отнимать, а головы откручивать. Ух, и попортили же вы мне крови, маленькие ублюдки!

Мы засмеялись и поняли, что слегка переусердствовали в школьные годы. Вообще я еще раньше пытался помириться с ним, привезя из Германии целый ящик семян и разных средств для ухода за садом, но окончательно мы помирились только в тот вечер.

Свадьба Тино удалась на славу. Сбылась мечта влюбленных. Особенно счастлива была невеста, сиротка Марчелла: ее отец-рыбак погиб в море, а мать вскоре скончалась от тяжелой болезни. Я был растроган, наблюдая за счастливой парой. Возможно, я немного перебрал – не смог удержаться от слез.

Между тем Гроссо сидел напротив и ворчал, изображая скупердяя: мол, он согласился разделить расходы на свадьбу Тино только при условии, что мы скинемся и на его свадьбу. Но это было сказано для проформы. На самом деле, Гроссо отдал бы Тино и мне последнюю рубашку, но никогда не признался бы в собственной щедрости. Таков уж его характер. Я подарил невесте платье – Тино с Марчеллой были в восторге, и я сам разделил их радость. Я любил своих друзей, а они любили меня.

Так закончилось лето 1986 года. Настала пора уезжать. Я почти тайком забронировал рейс в Гамбург и чуть ли не в последний момент предупредил всех о своем отъезде.

Бойня

Это случилось августовским вечером. Я сидел за столом с друзьями и родными и пытался объяснить деду и дядьям – за обедом я сообщил им о своем отъезде в Гамбург, – что никак не могу согласиться на их настойчивые уговоры остаться в Казамарине.

Мое решение стало для них настоящим ударом. Они ведь уже решили за меня, что мне делать в будущем, и вот теперь целый день отказывались даже разговаривать.

Я знал, они волновались за меня, желали мне добра, но я и слышать не хотел о том, чтобы остаться.

– Ты не прав, – не сдавались они.

Часть родственников даже поссорилась с тем моим дядей, который, по их мнению, надоумил меня ехать в “проклятый Гамбург”, город развратный и порочный. Все семейство предрекало мне скорую и ужасную смерть: “Тебя, точно, прибьет какой-нибудь сутенер, или станешь наркоманом, или подцепишь страшную болезнь”.

Возражать было бесполезно, они слушать ничего не желали. Нашелся даже родственник, который без лишних слов приказал мне остаться.

– Непременно останусь, – ответил я. – Если только вы меня свяжете.

Я был непреклонен. “Завтра вечером буду ужинать в Санкт-Паули, в китайском ресторане, с Чикси, красоткой с миндалевидными глазами и нежным взглядом”, – думал я, пока их слова сотрясали воздух жаркого летнего вечера.

Тем временем мимо прошла Кончетта, подруга детства. Она прогуливалась с другими девушками. Глазами она дала мне знак следовать за ней. Я встал из-за стола, поцеловал только деда и сказал ему, что отлучусь на несколько минут. Он попытался изобразить суровость, но глаза его смеялись: как всегда, дед на моей стороне, подумал я…

Я последовал за Кончеттой, стараясь смешаться с толпой. Было восемь вечера, и по главной улице совершался обычный вечерний променад. Я заметил, как Кончетта остановилась купить сладостей своему ребенку, и тоже подошел к тому лотку. Кончетте хватило полминуты, чтобы шепнуть мне:

– Сегодня вечером, после одиннадцати, моего мужа не будет дома. Приходи, я скажу тебе кое-что важное.

Я попытался отказаться, но ее умоляющий взгляд смягчил меня.

Я хотел уже пообещать Кончетте, что приду ее навестить, как вдруг прогремела череда выстрелов, заставившая нас вздрогнуть. Народ в смятении кинулся врассыпную. Почти животный инстинкт заставил меня побежать в сторону выстрелов. А слышались они явно из бара.

“Мои!” – леденея от ужаса, подумал я.

Я чувствовал, что произошло страшное. Сцена, представшая моим глазам, ужасала: люди в красных капюшонах носились, как дикие звери в поисках добычи, с остервенением стреляя из пистолетов в уже обездвиженные тела на полу. Один из них заметил меня и принялся палить по мне. Я застыл, пораженный, и не сразу почувствовал задевавшие меня пули. Но спустя несколько секунд очнулся и понял, что стал мишенью!

Я оцепенел, но сработал инстинкт самосохранения, и я бросился наутек.

Свернул в первый попавшийся переулок, но одна нога внезапно потеряла чувствительность. Меня ранили. Стиснув зубы, я отползал дальше. Они хотели меня убить! Несколько раз я падал. Наконец удалось спрятаться за машиной. Один из убийц преследовал меня, я слышал его шаги очень близко. Он принялся искать меня среди припаркованных машин. Я подумал, что наверняка он будет заглядывать под машины, поэтому спрятался позади колеса.

Я чувствовал, что он не успокоится, пока не отыщет меня. Я слышал его тяжелое дыхание. Еще немного, и я увидел бы его лицо.

“Мне конец”, – думал я, а мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Внезапно приехали его сообщники. “Шевелись! Валим!” – крикнул тот, что был за рулем. Мой преследователь выпустил на всякий случай очередь из винтовки. Искры блеснули на всех стоящих в ряд машинах. Мне показалось, автомобили вот-вот взорвутся. Убийце достаточно было сделать еще несколько шагов, чтобы наткнуться на меня, свернувшегося клубочком у колеса.

Водитель продолжал орать, чтобы тот немедленно заскакивал в машину. Наконец у него вырвалось имя.

Этот голос и имя отпечатались у меня в памяти навсегда; каждую ночь, вот уже много лет подряд, в голове звучит тот окрик. Звучит, как эхо.

Автомобильные шины взвизгнули где-то рядом со мной, и машина уехала. “Спасен”, – выдохнул я с облегчением. За этим последовала странная, звенящая в ушах тишина. Я будто потерял способность слышать. Имя, которое я успел уловить, и настойчивость, с какой меня искал убийца, подсказали мне, что тот человек хорошо меня знает и желает прикончить. Но почему, черт побери, за что?

Нога была вся в крови, но в тот момент меня это не заботило. Я вернулся в кафе, где осталась моя семья. Много людей недвижно лежало на полу в изломанных позах. Все это казалось сценой из военного фильма. Затем взгляд упал на разбитые очки: дед. Мой дед был распростерт на брусчатке, глаза широко открыты, неподвижный взгляд устремлен к небу. Я склонился, закрыл ему глаза, крепко обнял и стал укачивать. Тела разметались повсюду. Присмотревшись, я заметил в одном из проулков своего дядю. Осторожно опустив на землю тело деда, я подошел к нему, спотыкаясь о трупы.

Дядя скончался на моих руках. Сначала казалось, что пули задели только плечи. Я снял с него рубашку и осмотрел все тело, пока не обнаружил маленькую рану под мышкой. И понял, что именно этот выстрел стал смертельным. Позднее я узнал, что дядя, спасаясь от выстрелов, спрятался в проулке – там его и настигла пуля, которая вошла через подмышку и задела сердце. Пройди пуля парой миллиметров выше или ниже, он бы не погиб.

Затем я увидел своего кузена. Его лицо было изрешечено пулями: я узнал его только по часам, которые я сам ему недавно подарил.

Я не знал, кого первым поднимать с земли, и от безнадежности и отчаяния закричал, как безумный. Я плакал над их телами, пока не приехал мой родственник. Я погрузил тело дяди к нему в машину, в то время как другой мой дядя, также прибывший на машине, нес тело деда. Я побежал помочь ему. Взяв деда на руки, я заплакал, точно ребенок, – а его лицо было таким спокойным, нежным и трогательным… По дороге в больницу я понял, что больше всех любил деда. Никто из тех, кто был в баре, не выжил после этой бойни.

Никогда не смогу вычеркнуть из памяти эту картину: тела любимых людей на холодном мраморе морга. Помню каждую мельчайшую деталь.

Но это происшествие не сломило меня. Более того, оно придало мне мужества и решительности, которых я сам не ожидал обнаружить в себе, испытав подобную боль. Отец и его братья, напротив, предались какой-то нечеловеческой скорби.

Я подождал, пока все выйдут из морга, и в последний раз обнял тела моих близких, поклявшись отомстить за каждого из них.

У меня дома в тот вечер плакали все – мужчины, женщины, дети. Случилась трагедия.

До сих пор, как в кошмарном сне, перед глазами стоит сцена бойни. Эту душевную рану не залечить. Похоже на фильм, который я смотрю снова и снова, замечая новые кадры, подробности, движения.

Каждая деталь того жуткого вечера выкристаллизовалась в моей памяти. Прошло много лет, прежде чем я научился – нет, не вспоминать, – жить с той болью, которая медленно, но верно разъедает душу. Я помню убийц в красных масках, которые стреляли в обездвиженные тела моих близких.

Мой дед, бедный дед… Он был для меня больше, чем дед. Самые счастливые моменты моего детства связаны именно с ним. Он был моим учителем по жизни. Именно он преподал мне уроки добра и мудрости. При этом он не сосредоточивался на религии – исключительно светский человек. Именно дед подарил мне первые игрушки, научил плавать, и не только. Я очень многим обязан ему, лишь ему.

Говорят, он был мафиози. На следующий день после убийства газеты назвали его главой мафиозной организации. Мой дед – глава мафиози? Нет! Только не мой дед.

Сейчас по прошествии лет я могу сказать, что термин “мафиози” стали применять к ко всем подряд, без разбора. Истинного мафиози способны распознать лишь сотрудники соответствующих органов: полицейские, прокуроры. Но для обывателя мафиози – это тот, кто погибает так, как погиб мой дед или дядя. То есть тот, на кого напали из засады. Мафиози – это якобы тот, у кого есть оружие и кто совершает преступления.

Однако на самом деле это не так. Моя семья не имела никакого отношения к мафии. За двадцать лет заключения меня спрашивали об этом тысячу раз даже мои сокамерники. Сначала, при знакомстве, они не осмеливались интересоваться моим прошлым. Ведь в тюрьме не принято докучать вопросами: “Как ты здесь очутился? Что ты натворил?” и так далее. Но потом мало-помалу устанавливаются доверительные отношения, и люди неизбежно начинают любопытствовать. Однажды я пытался объяснить здешнему приятелю, что человек, втянутый в кровную месть, не всегда знает причину, по которой все началось. Я, например, не знал, почему “Коза Ностра” хотела избавиться от моей семьи. Точнее, в то время я не знал и не понимал этого. Но и сейчас, спустя столько лет, я не могу с точностью назвать причину. Скорее, было несколько причин, нанизанных одна на другую. Я знаю, что в моих рассуждениях мало толку. И прекрасно понимаю: попытайся я объяснить какому-нибудь судье, что моя семья и клан Резина не ладили в силу банальной человеческой антипатии, судья счел бы меня сумасшедшим.

Нужно вернуться в далекое прошлое, чтобы установить причину этой кровавой вражды. Необходимо изучить историю провинции Агридженто[7] с начала восемнадцатого века – именно к этому периоду восходят первые упоминания о кровной мести.

Но подобными вещами должны заниматься судьи. Они обязаны провести историческое исследование, чтобы ответить на вопрос, принадлежала ли моя семья к мафии или нет. Был ли мой дед мафиози или нет.

Враги

Траур превратил наш дом, прежде радушный и кипящий жизнью, в мрачную и пустынную пещеру.

Полицейские допросили всех моих родственников и друзей. Наши дома тщательно обыскали, и при обыске карабинеры нашли фальшивые документы, которые я использовал, укрываясь от явки в суд, и про которые уже забыл. Мне пришлось бежать, чтобы не попасть под арест. Это стало еще одной причиной, по которой я не успел объяснить следователю, каким образом получил ранение в ногу.

Я покидал Сицилию, но не так, как мне хотелось. Я спрятался у родственников в Германии, в Дюссельдорфе. В Гамбурге меня сразу поймали бы. Но судьбе было угодно, чтобы в полицейском участке потеряли мой фальшивый паспорт. И теперь никто не мог выдать ордер на мой арест: не хватало доказательств. А без доказательств нет преступления.

Я провел несколько ужасных дней и ночей, голова раскалывалась. В ней трещала пулеметная очередь и звучали голоса убийц. Не переставала болеть нога. Воспоминания о той трагедии мучали меня.

Рана никак не заживала, хотя ткани должны были срастись еще неделю назад. Меня накачали антибиотиками и болеутоляющими средствами, но ситуация ухудшалась.

Я подумал, что швы были плохо обработаны и сейчас воспалились. Наконец один знакомый отвез меня в больницу на рентген. Как только я оказался под аппаратом, сработал сигнал: рентгеновы лучи выявили чужеродный предмет. Невероятно, но в ноге осталась пуля, и никто этого не заметил. Даже я. И снова пришлось бежать, чтобы не давать объяснений полицейскому, который дежурил при больнице. Казалось, этому кошмару нет конца.

Врач из частной клиники, которому я хорошенько заплатил за молчание, снял швы и вынул осколок от пули. Я осмотрел осколок, он напоминал свинцовую монету. По всей видимости, пуля раскололась раньше, чем попала в меня, – ударилась обо что-то твердое, а затем осколок отскочил и впился мне в ногу.

Я прокрутил в памяти ту сцену, словно в замедленной съемке: как раз в момент, когда я свернул в проулок, нога потеряла чувствительность. Я попытался скрыться от преследователей, как и мой дядя Джиджи, но ему повезло меньше: пуля угодила под мышку и дошла до сердца.

Потом ко мне приехала родня. Мы должны были разобраться в том, что происходит, кто наш враг и сможем ли мы защититься. На смену горю пришел страх, охвативший всех нас. У врага не было лица. Я попросил отца рассказать мне всю правду.

– Ты не можешь не знать, кто истребил наших близких! – кричал я ему.

Отец понял, что скрывать правду бесполезно. Тогда он заговорил:

– Не знаю точно, кто именно стрелял, но к делу должны быть причастны Джуфа, Неторе и семья Резина.

Я ничего не понимал. Слова отца казались бессмыслицей. Джуфа?.. Разве это возможно? Вроде бы он наш дальний родственник. А Резина?

– Но почему? Почему? Разве мы имеем какое-то отношение к убийствам, случившимся этим летом в семье Резина?

Отец опустил глаза, вынул пачку сигарет из кармана рубашки, закурил.

Я смотрел на него с растущей тревогой. Он выпустил изо рта клубок дыма.

– Да, под руку попались мы… Но семейка Резина давно собиралась убить твоего дядю Джиджи. Мы с ним просто чудом спаслись из засады, устроенной несколько месяцев назад…

Я был потрясен. Затем я вскочил со стула и начал нервно ходить по комнате, потом остановился напротив отца.

– Но как же так? Вы убегаете из засады, устроенной мафией, и беспечно сидите в баре? Почему ты мне ничего не рассказывал? Почему? – кричал я.

Впервые в жизни мне показалось, что наши роли поменялись. На этот раз я распекал отца.

– Не хотел тебя беспокоить, – спокойно ответил отец.

– Но теперь-то ты расскажешь мне все! Слышишь, все! Я должен понять, в чем дело!

Отец кивнул, затушил окурок в пепельнице и тотчас закурил новую сигарету. Его лицо исчезло в клубах дыма, и звучал только хриплый голос:

– Несколько лет назад семейка Резина “заказала” кое-кого из друзей дяди Джиджи. Порешили прямо в их супермаркете… Дело чести, понимаешь?

– Дело чести? – процедил я сквозь зубы. Да уж, это выражение было в ходу в определенных кругах, когда кто-нибудь пытался оправдать убийство.

– По крайней мере, так это объясняли Резина. На первый взгляд казалось, других причин не было, друзья дяди Джиджи вроде бы не конкурировали с Резина в торговле, хотя есть предположение, что не обошлось без коммерческой подоплеки. Так или иначе, отношения между нами и Резина испортились. Нино Резина попытался восстановить дружбу, предложив твоим дядьям войти в “Коза Ностру”. Но Джиджи отказался: он сильно переживал из-за смерти своих друзей, которых считал порядочными людьми. Но именно этот отказ стал причиной его собственной смерти. Клану нельзя безнаказанно сказать “нет”.

Мы всегда были в курсе дел семейства Резина: один из его членов рассказывал все дяде Джиджи после сходок. Тот же осведомитель предупредил нас, что клан намерен убрать дядю, поскольку тот слишком “самостоятелен”, точнее, им трудно манипулировать. Такой человек, как твой дядя, считался опасным для делишек клана. Мы опасались, что осведомитель ведет двойную игру. И нам казалось нелепым, что кто-то желает смерти дяде Джиджи. У нас, конечно, были натянутые отношения с семьей Резина, но мы даже представить себе не могли, насколько скверный оборот примет история. В общем, мы не доверяли полученным сведениям. Искали веские доказательства.

И однажды с наступлением темноты наемный убийца выстрелил в молодого официанта – парень живет в доме дяди, этажом ниже, и как раз возвращался к себе. Официант чудом уцелел. Бедняга, он был из тех, кто за всю жизнь и мухи не обидит. Мы поняли, что наемный убийца перепутал его с дядей: официант такого же роста, телосложения и с такими же волосами, как у Джиджи. Это стало для нас доказательством истинности слов осведомителя – итак, они хотели убрать дядю! Тогда мы решили не терять времени даром и напасть первыми, убрав Нино Резину. Тогда мы не сомневались, что зачинщик он… И убили его, прекрасно понимая, что навлечем на себя гнев всего клана. Благодаря нашему осведомителю мы узнали, что на одной из сходок Резина решили избавиться от всей нашей семьи. Мы намеревались предупредить их удар, прежде чем они разделаются с нами…

Этими словами отец закончил свой рассказ. Я смотрел на него с недоумением. Он только что приоткрыл для меня мир, который я считал невообразимо далеким от моей семьи, но в котором, на самом деле, она жила. По сравнению со всем этим кражи и жульничество в игре показались мне детскими шалостями, заслуживающими пары славных оплеух. Но теперь не было времени для размышлений и обдумывания вопросов морали. Я перевел дух и снова набросился на отца с расспросами:

– Бог мой! То есть вы знали, что Резина хотят учинить расправу, и вместо того, чтобы сидеть дома тише воды ниже травы, преспокойненько отправились в бар? Вы просто легкомысленные безумцы! А дед? Неужели он тоже все знал?

– Нет, нет, дед не знал ничего.

Мне хотелось кричать от боли, высказать отцу, что дед умер по их вине.

– Мы ничего не рассказали ему, он не понял бы нас, – повторял отец.

Он не только понял бы, подумал я, но и… Впрочем, зачем напрасно бередить рану.

– Твой дядя, – продолжил отец, – представить не мог, что остальные, в частности Джуфа и Неторе, вступят в войну с нами.

– А при чем здесь Джуфа и Неторе?

– Возможно, ты не знаешь, но если я назову имя Риты Неторе… Оно говорит тебе что-нибудь? Из-за Риты Неторе, а, наверное, в первую очередь из-за нее, Джуфа и Неторе стали виновниками убийств в нашей семье.

Сейчас, когда я снова и снова возвращаюсь к истории с Ритой, мне кажется абсурдным и невероятным, что она могла стать одной из причин войны, причем едва ли не основной. Как далеки от истины предположения, которые выдвигали в то время журналисты и следователи. Никому из них даже в голову не приходило, что за всей этой историей стоит женщина.

Джуфа, в те времена большой приятель дяди Джиджи, встречался с Ритой, дочерью Неторе. Их отношения зашли так далеко, что все уже подумывали о свадьбе. Но Неторе противился, он не хотел выдавать дочь за человека вроде Джуфы. Оскорбленный Джуфа решил припугнуть Неторе и напал на него, но без намерения убить. Следователи поймали Джуфу и упрятали в тюрьму. Пока Джуфа, по-прежнему влюбленный в Риту, отбывал срок, один мой кузен увлекся ею, но потом бросил, полюбив другую женщину. Неторе знал об этой связи и решил отомстить. Джуфе тоже рассказали об интрижке между Ритой и моим кузеном, и, выйдя из тюрьмы, Джуфа избил того до смерти. Дяде Джиджи скоро стала известна вся эта история, он пришел в ярость и поссорился с Джуфой. А Неторе больше не препятствовал отношениям между Джуфой и Ритой. Так у нашей семьи появились два врага с оскорбленной честью: Неторе, который не мог простить моему кузену, что тот обольстил и бросил его дочь, и Джуфа, называвший кузена предателем, поскольку тот, пока Джуфа сидел в тюрьме, увел у него девушку.

Честь. Вот главная причина, по которой на Сицилии убивают мужчин, женщин, детей. Но разве можно говорить о чести, когда нарушаются принципы человечности внутри сообщества?

И что делать, если живешь по ложным, навязанным тебе с детских лет принципам? Как здесь не попасть в ловушку зла?

Как научиться различать истинное и ложное, если ты не получил иного воспитания, кроме как в своей семье?

Как понять, что “нравоучения” не просто призваны утихомирить бушующие страсти, но служат гораздо более важной цели, особенно когда страсти входят в противоречие с доводами разума? Вот именно – как?

“Единственный способ покончить с мафией и уничтожить почву, которая ее подпитывает, то есть противостояние государству, – это применение действующих норм права”, – писал Леонардо Шаша, который не понаслышке знал, что такое мафия[8]. Шаша написал это двадцать с лишним лет назад, но мы так и не вняли его словам – мы продолжаем испытывать недоверие к государственной форме власти. По сей день между простыми гражданами и власть имущими нет равенства в правах. Стоит подумать и над словами Ницше, который писал в своей “Генеалогии морали”: “Злопамятный человек не может выйти из-под власти мести и, возвращаясь снова и снова к одному воспоминанию, не способен воспринять ничего иного…” Человек злопамятный живет ненавистью и закрыт для любви, желание мести держит его в плену, время для него движется по замкнутому кругу. Напротив, человек, которому удалось сбросить оковы мести, проживает каждое мгновение настоящего и осмысляет опыт прошлого с позиции “здесь и сейчас”.

Иными словами, это похоже на то приятное ощущение, какое мы испытываем, говоря, что хотели бы вернуться в такое-то место – находясь в момент речи именно в этом месте. Пребывая в том месте, мы возвращаемся к самим себе. Приятное ощущение указывает на то, что мы в ладу с собой, обрели себя. Человек, движимый местью, лишен этой внутренней целостности и не может обрести себя; его понимание времени и места узко и ограниченно местью – время и место для него застыли, порабощают его, являясь преградой на пути к себе и к радости жизни. Как объяснить подобному человеку, что счастье обретается только через возвращение к себе? Пожалуй, этого не объяснишь, такие вещи можно осознать, лишь имея за плечами определенное образование. Здесь не обойтись без философии.

Застигнуть врасплох

Мы проснулись от шума и едкого, щиплющего глаза слезоточивого газа. Все происходило, как в кино. Полицейские из специального подразделения – в масках, во всеоружии, словно им предстояло изловить особо опасных террористов, – вломились на заре в дом и набросились на нас, полусонных, в кроватях, не дав нам опомниться.

Я опешил. Мы и представить себе не могли, что до нас доберутся в этом уголке Германии. Арестовали всех мужчин: меня, отца, дядьев и даже моего младшего братишку, которому едва исполнилось четырнадцать лет. Впрочем, меня и брата через несколько дней отпустили.

Выйдя на свободу, я узнал, что ордер на арест выписала прокуратура Агридженто, расследовавшая дело о войне между нашей семьей и кланом Резина. Мне также стало известно, что по Италии прошло много облав, но, удивительное обстоятельство, за решеткой оказались только наши родственники и друзья – и никого из семейства Резина. Это лишний раз подтверждало мою догадку: между мафией и государством существует негласный договор.

Женщины из моей семьи, привыкшие к жизни в Казамарине, задыхались в Германии от одиночества, без мужчин. Скрепя сердце я посадил на поезд в Сицилию свою мать, тетушек, сестер и младшего брата – они возвращались домой, рискуя жизнью. Но они не могли оставаться в Германии, на чужой земле. Они не понимали языка и мучились от холода.

Я остался один.

Несколько месяцев подряд я ходил по немецким тюрьмам на свидания с отцом и дядьями.

Я буквально жил в поездах, скитаясь по стране. Отца посадили в бременскую тюрьму, остальных разбросали по тюрьмам в Штутгарте и Мюнхене. К счастью, я неплохо знал немецкие обычаи и имел кое-какие сбережения.

Каждое свидание с родными походило на пытку. Особенно когда приходилось сообщать им печальные вести. Так, я рассказал отцу о смерти его брата, к которому отец был сильно привязан. Мой дядя – честный человек, простой рабочий – не был вовлечен в дела мафии. Его убили, следуя закону мести, ведь он носил нашу фамилию. Думаю, именно тогда у отца случился первый инфаркт, однако в тюрьме этому не придали должного значения, его даже не стал осматривать врач.

Почти каждый день я приносил отцу и остальным родственникам страшные вести. На Сицилии “Коза Ностра” убирала всех, кого считала “принадлежащими нашему клану”, выражаясь языком мафии.

Похоже, злой рок потворствовал уничтожению нашей семьи. Другой брат отца скончался от сердечного приступа прямо в итальянской тюрьме. Зять, муж одной из отцовых сестер, погиб в автокатастрофе. Казалось, мы бессильны перед ополчившейся на нас судьбой. Я не знал, что делать дальше, и терзался сомнениями. С одной стороны, я подумывал вернуться на Сицилию, с другой – не мог оставить без поддержки родных в немецких тюрьмах: они нуждались в заботе и внимании. Внутри меня что-то назревало. Растущий в душе гнев толкал к мести. Я едва сдерживался.

Отец почувствовал мое настроение и заставил пообещать не возвращаться на Сицилию, что бы там ни произошло.

Он пытался урезонить меня:

– Необходимо разобраться, кто прикрывает Резина. Нельзя действовать опрометчиво. В таких делах нужен точный расчет. Но будь спокоен, мы отомстим. Ты подумай о том, как выжить здесь, в Германии, ладно?

– Ладно, – ответил я, прекрасно зная, что не сдержу обещания.

Я искренне восхищаюсь Мауро, социальным работником, который мною занимается. Он молодец, вежливый, отзывчивый, всегда готов выслушать. Мы подолгу беседуем, и я рассказал ему многое о себе, в том числе вещи очень личные. Мауро умеет слушать, а это редкая способность. Конечно, ему платят за это, но видно, что Мауро с душой подходит к своей работе.

Когда мы только познакомились и я постепенно стал рассказывать Мауро свою историю, он задал вопрос, поразивший меня своей кажущейся простотой и банальностью: “Но почему ты решил скрываться после резни, а не обратился к властям?”

Он обосновал логичность своего вопроса примерно так: “Тебе ведь не угрожало преследование со стороны органов правосудия, лишь твои враги разыскивали тебя, чтобы прикончить. Достаточно было назвать имена тех, кто истребил вашу семью, и ты избежал бы всего этого ада”.

Конечно, Мауро рассуждал здраво и логично. Но стоит мысленно вернуться в те времена, чтобы лучше понять ситуацию. Мне едва исполнилось двадцать лет, я только что отслужил в армии. На следующий день после расстрела моей родни, 22 сентября, я собирался улетать в Гамбург. Я решил навсегда уехать с Сицилии. Та жизнь была не по мне. Я стремился в Гамбург.

Да, я был шулером, игроком, однако эта моя жизнь вне закона не оправдывает попытки убить меня. На Сицилии же нашлись люди, которые хотели моей смерти. И во мне поселился страх. Страх перед безликой опасностью, когда ты даже не знаешь точно, кто твои враги, – самый сильный.

Сразу после расстрела родных я думал лишь о бегстве. Мне даже в голову не приходила мысль о мести. К тому же моя раненая нога могла вызвать подозрения. Меня искала полиция, и появляться в людных местах было опасно. Я укрылся в Германии и только там, осмыслив происшедшее, начал составлять план мести.

Джуфа

Первым я хотел убить Джуфу. Это он сидел за рулем машины в тот вечер. Я даже не сомневался в этом. Постепенно в памяти всплывали все новые подробности. Джуфу отличала особая манера водить, притормаживая с визгом шин; но прежде всего я узнал его по голосу, когда он приказывал сообщникам немедленно возвращаться в автомобиль. Я хорошо знал его голос, ведь в прошлом Джуфа был близким другом дяди Джиджи и часто приходил к нам домой обедать. Иуда!

Впрочем, тогда я сомневался, смогу ли лишить человека жизни. Сама мысль об убийстве казалась кощунством. Но, представляя себе Неторе и Джуфу, я знал, что сделаю это без всяких колебаний.

Я пытался связаться с кем-нибудь из друзей нашей семьи, но все отказывались иметь со мной дело под разными предлогами. Я подумал было обратиться к своим друзьям детства, но потом отказался от этой идеи. Я слишком любил своих друзей, чтобы вовлекать их в ту жизнь, которую выбрал для себя. Я слишком хорошо знал их и понимал, что они предпочитают держаться подальше от людей определенных кругов. Нет. Тино и Нелло не должны ввязываться в это дело. Если бы по моей вине с ними что-нибудь произошло, я сошел бы с ума. Я и так чувствовал себя виноватым за то, что вовлек их в историю с Тано во время моей службы в армии. И пообещал себе не втягивать их в месть.

В конце концов мне удалось заручиться поддержкой Доменико, друга одного из моих дядьев, – сперва он, с тысячью извинений, отказывал мне в помощи. Я сказал, что намерен отправить родных обратно на Сицилию и вскоре поеду туда сам, так что мне понадобится надежное убежище, где я был бы в безопасности.

– Не тревожься, Антонио, двери моего дома открыты для тебя, – ответил Доменико. Его слова тронули меня. Значит, все-таки нашелся человек, который чтит законы дружбы.

После того как мои родные покинули Германию, у меня наконец-то появилась свобода действий. Но деньги заканчивались, услуги многочисленных адвокатов, немецких и сицилийских, обошлись недешево. Необходимо было что-то предпринять. За несколько месяцев я спустил значительный капитал. “Но сначала убью Джуфу”, – повторял я про себя.

Я был настроен решительно. Я собрался, купил билет на поезд и отправился на Сицилию навстречу судьбе. В дороге меня терзали вопросы, на которые я не находил ответов. Боль ослепляла меня. Я прекрасно понимал, что во всем произошедшем виноват не только Джуфа, но мне нужно было унять свою ярость – и для этого убить врага.

“Хорошо, что есть Доменико. Он, по крайней мере, ничего не боится. Хотя почему я возомнил, будто он ничего не боится? – вдруг засомневался я. – В конечном счете, я для него всего лишь мальчишка. С какой стати он должен доверять мне? Да откуда у тебя столько подозрений, Антонио? Доменико тоже скорбит по нашим родным, он тоже хочет отомстить…” Все эти мысли сводили меня с ума, пока я ехал на поезде.

Два дня спустя я прибыл в деревню, где жил Доменико. Я позвонил ему, и мы условились о времени и месте встречи. Я прихватил с собой револьвер. Так было спокойнее. Когда я шел на встречу, в голове вертелись странные мысли. Доменико показался мне слишком уж добрым. Я вынул пистолет, проверил заряд, удостоверился, что предохранитель снят и положил его в карман куртки.

По дороге я заметил за рулем одной из машин зятя Джуфы с группой людей. Я хорошо знал его, так как мы вместе совершили несколько ограблений. “Что-то здесь не так”, – подумал я.

Я подъехал к домику на окраине, в котором Доменико жил летом, – здесь он назначил мне встречу. Озираясь по сторонам, я вышел из машины, пару раз обошел вокруг дома и лишь после этого направился к входу. Машину я оставил в сотне метров от дома. Вокруг ни души: народ съезжался сюда только на лето. Подойдя к двери, я позвонил. Доменико отпер сразу и пригласил меня войти. Я ответил, что предпочел бы побеседовать снаружи. Но он отказался:

– Брось, заходи в дом. Нас могут увидеть.

– Нет, выходи, потолкуем здесь, – настаивал я.

Доменико явно нервничал и колебался. Я спросил его, есть ли дома еще кто-нибудь, кроме него. Он ответил, что нет, но мне показалось, в окне мелькнула тень. Моя рука, сжимавшая пистолет в кармане куртки, вспотела.

– Выходи! – закричал я Доменико. Но он неподвижно стоял в дверях. Я снова заметил в маленьком окошке какое-то движение и инстинктивно бросился к машине: осколки разбитого стекла полетели мне прямо в лицо. Кто-то стрелял в меня из окна. Я тотчас выстрелил в ответ. Тем временем возле меня притормозила машина. Из нее вышли два типа в капюшонах. Я выстрелил в них, они прыгнули обратно в машину и уехали прочь. Я попал по автомобилю и, возможно, задел кого-то из нападавших, но не знал, кого именно. Я отпугнул их, быстрота реакции спасла меня.

Я попытался выстрелить еще раз, чтобы обеспечить себе путь к отступлению, однако с ужасом обнаружил, что израсходовал все свои тринадцать патронов. “Черт возьми, пистолет разряжен!” – мелькнуло в голове. Нужно бежать со всех ног. Я сжался в комок и зигзагами кинулся прочь, надеясь, что меня не заденут пули.

В тот момент я ничего не боялся – не было времени для страха. Я свернул на улочку, с которой начинался ряд домов с садами, перескочил через ограду одного из дворов и спрятался среди деревьев. Меня искали. Я слышал голоса своих преследователей, хотя они и старались говорить шепотом. Мой слух обострился до предела.

Они наверняка были озадачены, поскольку не ожидали увидеть меня с оружием. Им не хотелось устраивать стычку и терять кого-то из своих. К тому же с минуты на минуту могла приехать полиция.

“Они не знают, что у меня нет патронов, – подумал я. – Похоже, что и на этот раз я спасся”. Да, в тот момент я понял, что мне повезло. Но с тех пор я стал осмотрительней и всегда носил с собой по пять-шесть зарядов. Я избавился от своего старого пистолета, который спас мне жизнь, но в таких перестрелках был просто смешной игрушкой, и обзавелся лучшим в мире стрелковым оружием – пистолетом “Беретта 92F” с зарядом на шестнадцать патронов.

“Я убью всю твою семью, дорогой Доменико, а потом настанет и твой черед, помяни мое слово…”

Ненависть, которую я питал к этому подонку, затмевала даже ненависть к Джуфе.

Позднее я ужаснулся при мысли, что меня могли взять живым. Они подвергли бы меня двух– или трехчасовым пыткам, пока я сам не стал бы умолять их о смерти. Много лет спустя один из раскаявшихся мафиози признался на суде, что Джуфа хотел взять меня живым, чтобы допросить, как следует.

Я до сих пор вздрагиваю при мысли об этом.

Дождавшись ночи и даже не думая вернуться за машиной, я вышел из укрытия. Они могли оставить кого-нибудь караулить меня поблизости. Я пешком отправился к дому одного родственника, куда пришел пять часов спустя, едва не падая в обморок от голода и усталости. Мне не хотелось пугать его семью, представ в таком виде, но я не знал, куда идти. Я попросил немного еды и место, где можно передохнуть, пообещав уйти на следующий же день.

Открыв кран, я наполнил ванну водой. Снял с себя всю одежду и выбросил ее, вместе с ботинками, в черный пакет. Тело пестрело синяками, на руки налипла грязь, локти и колени ободраны. Потом взглянул на себя в зеркало: Боже праведный! Теперь ясно, почему родственники, увидев меня, онемели от ужаса – на моем лице живого места не было, оно все покрыто мелкими ранами. Вероятно, это осколки автомобильного стекла так исполосовали меня.

Снова смотреться в зеркало я не решился. Я погрузился в теплую воду и заплакал.

“Что ты задумал – объявить войну мафии? Ты совсем придурок? Очнись! Вековой истории не хватило, чтобы ее уничтожить, а тут являешься ты и… Что ты возомнил себе?” Так я разговаривал сам с собой.

На миг в голове промелькнула мысль обратиться к карабинерам. Или пойти в суд. Но я не испытывал доверия к органам власти. Поэтому отверг эту возможность.

“Прекрати думать, Антонио. Для начала разделайся с Джуфой, а там видно будет, – решил я. – А что, если меня арестуют раньше? А если… если… слишком много “если”…”

Я с головой погрузился в воду, надеясь, что мои мысли растворятся в ней или, по крайней мере, остановятся. Они сводили меня с ума. Я готов был заплатить любую сумму, только бы они оставили меня в покое. Я навсегда потерял внутренний покой.

За двадцать лет я много раз переосмыслил тот момент своей жизни. Бесконечное путешествие от Германии до Сицилии. Засаду в доме Доменико. Сложный и мучительный выбор в пользу мести за смерть родственников.

Сейчас, будучи уже зрелым человеком, после стольких лет тяжелого заключения, я смотрю на вещи иначе и не пытаюсь оправдать себя, я понимаю, что месть не была единственным выходом из ситуации и существовал выбор. Многие полагают, что выбор стоит между добром и злом. Но не все так просто. Передо мной стоял выбор не между добром и злом, а между плохим и худшим. Плохое заключалось в том, чтобы продолжать жить, защищать уцелевшую родню, которую продолжали убивать после того ужасного вечера. Если бы я не убил тех, кто уничтожал мою семью, то сам оказался бы убит.

Конечно, мне следовало бы довериться властям. Но тогда все верили, что государство и мафия заодно. Я не утверждаю, что так оно и было: пусть рассудит история. Но я помню, что как раз в 1986 году развернулся самый громкий процесс против мафии. Журналисты со всего мира стеклись в Палермо и писали о бессмертной мафии. В те времена на Сицилии, причем не только в бандитских кругах, обвинить человека в подлости можно было, назвав его Бушеттой – по имени знаменитого главаря мафии[9]. Слово “Бушетта” превратилось в ругательство и означало “негодяй”.

Мне разрешили иметь в камере телевизор, и вот недавно я видел интервью с прокурором из отдела по борьбе с мафией, Пьетро Грассо[10], – он входил в коллегию судей на историческом процессе против мафии в Палермо. И представьте, Грассо утверждал, что в то время было почти невозможно найти судью, который согласился бы председательствовать на подобном разбирательстве; непросто было отыскать и присяжных.

Сейчас я задаюсь вопросом, к кому мог бы обратиться я тогда, если даже государственные власти предпочитали держаться подальше от дел мафии? И даже великим судьям и настоящим героям вроде Фальконе с Борселлино[11] пришлось бежать с Сицилии и скрываться, чтобы вести борьбу против мафии.

И я должен был просить защиты у государства?

Бегство ради мести

Узнав, что моя мать и сестры вернулись в Казамарину, карабинеры сразу же стали расспрашивать их обо мне. Я был единственным совершеннолетним мужчиной из всей семьи, оставшимся на свободе. Они пытались успокоить мою мать и утверждали, что мне следует зайти в участок и “просто отметиться”.

Нашли дурака! Я прекрасно знал, что значит “просто отметиться”.

После карабинеров к нам наведалась полиция. Комиссары тоже допрашивали мою мать.

“Боже мой, – думал я. – Меня ищут военные, полиция и мафия: государство и анти-государство!”

Помощи ждать было не от кого: люди, на которых я рассчитывал, не желали связываться со мной. Более того, поняв, кто выйдет победителем из войны, все решили примкнуть к сильной стороне, которой на тот момент являлась “Коза Ностра”.

Я чувствовал себя загнанным зверем. Снова нужно было бежать с Сицилии, но я колебался. Проклятье, ведь я приехал сюда, чтобы разделаться с Джуфой. “Рано или поздно, – пытался я приободрить себя, – он должен засветиться где-нибудь. Выйти в бар, или в ресторан, или в кино…”

Там я легко убил бы его. Я замаскировался бы: нацепил шляпу и приклеил бы усы. А для бегства с места преступления годится велосипед.

Но вскоре я понял, что Джуфа никогда не допустит ошибки моего дяди и не покажется запросто в городке.

Однажды утром прошел слух, будто состоялась серия облав, нацеленных на семью Резина, Джуфу и Неторе. Государство начало просыпаться. Я вздохнул с облегчением. Правда, убить их следовало мне, но аресты освободили бы меня от тревоги, подтачивавшей силы, и прекратили бы цепочку убийств, уничтожавших моих друзей и семью.

Я опасался, что не смогу долго скрываться от полиции, и решил уехать. Однако теперь у меня не было фальшивого паспорта. И все же перед отъездом, даже ценой собственной свободы, я должен был попрощаться с матерью.

На рассвете я позвонил в дверь. Услышав мой голос, мать бросилась на порог, не успев толком одеться, и обняла меня. Она плакала от радости. Я едва сдерживался, чтобы тоже не заплакать.

Мы вошли в дом. Времени было мало, я чувствовал, что ответственность за семью отныне лежит на мне, и наказал всем вести обычную жизнь, словно ничего не произошло, и по возможности не выходить на люди. Сестер, испуганно смотревших на меня, – как же сильно изменилась их жизнь за последнее время! – я попросил возобновить прерванную учебу, а мать – позаботиться об отце. Братишке велел учиться и учиться, и пусть не вздумает связываться с дурной компанией. Я даже повысил голос, когда твердил ему наставления, чтобы он хорошенько все усвоил. Больше всего я опасался именно за брата. Несколько месяцев назад Джуфа, не колеблясь, убил подростка: тот крикнул, что отомстит за отца, погибшего во время памятной бойни. Мальчику было всего пятнадцать лет…

– Делайте, как я сказал. О деньгах я позабочусь…

Родные внимательно слушали меня. Им не хватало главы семьи.

Днем ранее я продал своему приятелю ювелиру часы “Ролекс” и другие ценные вещи, приобретенные в Гамбурге. Половину суммы, около двадцати миллионов лир, я вручил адвокату, попросив его позаботиться об отце и дяде, находившихся в тюрьме. Адвокату не следовало знать о наших денежных затруднениях. Он должен думать, что наша казна полна. Не успели мои родные возвратиться из Германии, как адвокат, не теряя время даром, пошел к матери выпрашивать деньги. Я пообещал ему, что в день суда выплачу недостающую сумму, если от отца не поступит жалоб.

– Но пожалуйста, – попросил я его, – никогда больше не требуйте денег от моей матери, иначе я вернусь и разобью вам челюсть.

Адвокат ответил, что процесс продлится долго.

– Не волнуйтесь о деньгах, – сказал я ему. – Защищайте нашу семью должным образом, в долгу я не останусь. Договорились? – Я встал с кресла, пожал адвокату руку и на прощанье посмотрел ему прямо в глаза. Он кивнул.

Выйдя из кабинета и вдохнув свежего воздуха, я задумался над тем, хорошо ли выдержал роль сурового человека.

Я оставил родным достаточно денег и со слезами на глазах простился. На Сицилии меня больше никто видеть не должен.

Лишившись фальшивого паспорта, я все равно решил рискнуть и пересечь границу с настоящими документами. Ни на итальянской, ни на немецкой границе документы проверять у меня не стали. Таможенники не удостоили меня даже взглядом. Я бежал ради мести, но откуда им было знать о моих намерениях.

Кёльн

Кёльн был прекрасен. Особенно меня поразил кафедральный собор, символ города, – величественная громада, возвышающаяся над Рейном, с двумя башнями-близнецами, по сто пятьдесят шесть метров в высоту каждый. Внутри собор восхищал своей мощью, от которой захватывало дух.

Сначала я не осмеливался переступить порог и несколько минут стоял у входа, завороженный.

Потом я свыкся с грандиозностью собора и внимательно исследовал детали: двадцать колоколов, внутреннее пространство башней, роспись витражей, Алтарь Трех Волхвов с реликварием, равного которому нет во всей Европе.

Много лет спустя я прочел, что Кёльнский собор внесен в список ЮНЕСКО, и осознал свое глубочайшее невежество. Впрочем, уже тогда я понимал, что передо мной шедевр архитектуры.

В Кёльне жилось непросто. Это была незнакомая для меня среда. Я крутился, как мог, сошелся с итальянскими эмигрантами – рабочими, официантами, мелкими торговцами и жуликами. И каждый вечер приносил домой по меньшей мере пятьдесят франков. Иногда перепадала целая сотня. Эти деньги покрывали мои ежедневные расходы, но я ожидал крупного клиента.

В дом своих родственников в Дюссельдорфе, где я был официально зарегистрирован, я не мог поехать. Боялся ареста, учитывая то, с какой настойчивостью меня выслеживали органы правопорядка. Только несколько месяцев спустя я разгадал причину столь пристального внимания: карабинеры хотели поставить меня на учет, но для этого следовало вручить мне повестку. Не больно я нуждаюсь в вашем внимании! – подумал я. Представить только, в Италии я должен был каждую неделю являться в участок и расписываться на бумажке – так меня бы выследили и убили в два счета.

Но подобных требований явки в участок не существовало за границей. Я успокоился: находясь на немецкой территории, я ничем не рисковал.

Я поехал в Дюссельдорф. На самом деле, мне не терпелось вернуться в Гамбург, но я не мог подставить Фофо: мой друг должен остаться цел и невредим. Да, я доверял ему, но его родные и близкие жили на Сицилии, а одна только мысль о том, что я могу стать причиной их бед, пугала меня. Случай с Доменико стал мне уроком.

Мы с Фофо созванивались чуть ли не каждый день. Во время одного из телефонных разговоров я поручил ему продать мой ресторан. Фофо отказался. И слава Богу. Деньги, которые приносил ресторан, я отсылал домой на Сицилию – это был верный доход. Фофо мой спаситель. Я был слишком молод и не справился бы в одиночку, без его советов.

Выждав еще некоторое время, я решил вернуться в Гамбург, пообещав себе вести жизнь скромную, уединенную, неброскую. Жить, как раньше, было нельзя: вокруг слишком много соотечественников, слишком много ушей и глаз.

Ожидание

Из газеты “Корьере делла сера”, единственного итальянского издания в Германии, и из разговоров соотечественников я узнавал страшные сицилийские новости. В Санта-Лучия-дель-Мела, например, началась настоящая война между кланом Паторе и “Коза Нострой”. Не проходило и дня без убийства: уже насчитывалось множество жертв, а война, казалось, разгоралась все с большей ожесточенностью.

Подсознательно я был на стороне Паторе, даже не зная их лично: враг моего врага – друг мне.

В любом случае, я решил копить сведения и подписался на две сицилийские газеты. Я начал изучать, что происходит в Санта-Лучия-дель-Мела.

Вскоре я понял, что там творятся нелепые вещи: многие из убитых причислены следователями к “Коза Ностре”.

“Что же там творится?” – недоумевал я.

Еще несколько месяцев спустя я узнал, что мафиозные войны развязаны в деревнях провинций Агридженто и Нисса[12], хотя и не столь масштабные, как в Санта-Лучия-дель-Мела. Похоже, мафия уничтожала сама себя, остров очищался. Эта мысль воодушевила меня: неужели настали времена революции против мафиозных авторитетов?

“Мужайся, – сказал я себе. – Неясно, какой оборот примет дело. Нужно получше разобраться во всей этой истории”.

В Гамбурге, выжидая подходящего момента для мести, я познакомился с Томмазо. Он родился и вырос в Германии, но его семья была родом из Тосканы. Томмазо держал крупный ресторан с четырьмя шеф-поварами и десятком официантов, и всем заправлял он сам.

В ресторане был зал, предназначенный для игры в кости. Я ужинал там каждый вечер и нарочно проиграл пару тысяч марок в кости. И распустил слух, что потерял в игре в десять раз больше: я расставлял сети и ждал добычи. Я не торопился.

Как-то раз в час обеда я зашел в ресторан за видеокассетой на итальянском языке, которую мне хотел дать для просмотра один из официантов, Валентино.

Томмазо сидел за покерным столом. Он выигрывал и был в хорошем настроении. Мне предложили присоединиться к игре. Как я узнал позднее, ходил слух, будто я избалованный и развязный сынок крупного промышленника.

Черт возьми, наконец настал момент, которого я так давно ждал, но я сразу смекнул, насколько сложно действовать без должной подготовки. У всех присутствующих имелись семьи, и они собирались по домам. Однако все игроки должны были вернуться следующим вечером. Времени оставалось в обрез. Я вытряхнул из карманов десять тысяч марок – нарочито небрежно, словно это была какая-то мелочь. Окружающие стали многозначительно переглядываться, бросая алчные взгляды на мои деньги.

Мы поиграли пару часов, условившись возобновить игру в другой раз. Вдруг я заметил, что Томмазо подмигнул одному из своих подчиненных.

“Подмигивай, подмигивай”, – подумал я. Я был так уверен в себе, что даже не испугался его дерзости.

Крючок был заброшен. Остальное – вопрос времени. И как-то вечером я появился в игорном зале ближе к полуночи, притворившись полупьяным.

С какой вежливостью и предупредительностью все присутствующие приняли двадцатилетнего молокососа, да еще еле стоявшего на ногах. Шакалы! Игра началась.

Менее чем за час я выиграл у Томмазо сорок тысяч марок. Он нервничал, не верил своим глазам и досадовал. Он готов был даже поднять на меня руку.

– Только попробуй тронуть меня, – сказал я ему. – Иначе это станет последним движением в твоей жизни.

Некоторые из игроков постарались замять конфликт.

– До этого вечера всегда проигрывал я, – закричал я.

Остальные согласились.

Потом я добавил, что на сегодня хватит. Томмазо едва не на коленях умолял меня не уходить. Я продолжал твердить “нет”: рыбка попалась на крючок, оставалось вытащить ее на берег.

После долгих просьб я пообещал Томмазо сыграть еще в другой раз и только в присутствии тех же игроков.

На следующий день я пришел с одним из них на обед. Он рассказал мне о Томазо и его семье. Томмазо был богачом, владельцем не только ресторана, но и многочисленных кафе-мороженых. Мой собеседник попытался намекнуть мне, что я мошенник. С негодованием и гримасой отвращения на лице я ответил, что ему не следует позволять себе подобных намеков.

– Извини, я пошутил, – ретировался он.

– Я честный человек, – заявил я.

Я не сомневался: Томмазо подослал этого типа, чтобы прощупать меня. Или сам этот тип хотел сделаться моим сообщником и урвать часть добычи. Однако я счел бессмысленным разбираться во всем этом.

Несколько вечеров спустя мы снова сыграли. Я почувствовал, что за мной наблюдает десяток пар глаз, пока я беру карты в руки. Но это было мне безразлично: рыба уже клюнула. Томмазо в любом случае стал бы искать меня, чтобы отыграться. В тот вечер я привел его в полное отчаяние своими отработанными ходами. Я решил не испытывать судьбу и играл наверняка.

И был вознагражден за терпение. Несколькими неделями позже я наткнулся на Томмазо в другом ресторане и выудил у него шестьдесят тысяч марок, не считая часов “Картье”. Джино, владелец заведения, который получал процент от каждого заказа из меню, постоянно одалживал деньги Томмазо, уступая просьбам последнего. Джино не без удовольствия наблюдал за его проигрышами, пока наконец не отказал своему приятелю в деньгах, видя, что тот проиграл круглую сумму. После этого отказа Томмазо отошел в угол зала и долго сидел молча. Его лицо было белым, точно полотно, и я испугался, как бы его не хватил инфаркт.

Но я не мог нянчиться с Томмазо, нужно было постоянно держать ухо востро. Необходимо выйти из ресторана целым и невредимым, со своим выигрышем. Немедленно. Пока Томмазо не очнулся и не сообразил, сколько денег потерял.

Я снова оказался при деньгах. Я не мог в это поверить. На немецких адвокатов и другие расходы я спустил почти сто тысяч марок, а теперь мне удалось восстановить капитал. Редкостная удача. Я даже представить себе не мог, что такое возможно. И вместе с тем не знал, как выжил бы без этой суммы. Происшедшее было, скорее, везением.

Вскоре меня стали разыскивать братья Томмазо, чтобы “поговорить”. Я не стал уклоняться от встречи. Они пригрозили, что если я снова попытаюсь сыграть с их братом, они заявят на меня в полицию.

– Понятно. Однако пока проигрывал я, Томмазо не жаловался? Я всего лишь отыграл у вашего брата деньги, которых лишился в прежних партиях. Поверьте, он ничего не потерял. Ну, может быть, я выиграл у него стоимость часов, только и всего.

Я, конечно, врал, но нужно было успокоить их.

В любом случае, подумал я, лучше на время исчезнуть из этого квартала.

К тому же, вернувшись однажды вечером домой, я обнаружил у своих дверей незнакомца, поджидавшего меня. Пожалуй, сама судьба подарила мне ту встречу.

Нино

Во время бойни, устроенной моей семье, Нино потерял своего дядю, к которому был сильно привязан. Однако на тот момент Нино отбывал срок в тюрьме. Выйдя на свободу, он тотчас отправился в Гамбург разыскивать меня. Он просидел семь лет за ограбление и истосковался по женской ласке. Я вывел его в свет и помог удовлетворить желания, терзавшие его долгими ночами в камере. Я подарил ему “настоящий рай”.

Нино стал одним из тех людей, которых я решил привлечь к делу мести. Я знал, что он любил своего покойного дядю и ему не терпелось отомстить – приходилось даже сдерживать Нино, чтобы он не наделал глупостей, начав действовать раньше времени по собственному усмотрению. Потом я узнал его получше и понял, что он не относится к числу безумцев, о каких судачит народ, к тому же тюрьма укротила его нрав.

Нино приехал в Гамбург не только в поисках развлечений после долгих лет тюрьмы. Насытившись мирскими радостями, он рассказал мне, что сидел в одной камере с моим отцом, прибыл в Гамбург именно по его совету и намерен поведать мне последние новости. Услышав первую новость, я остолбенел: наши решили заключить мир с кланом Резина!

– Что это значит? – спросил я.

– На самом деле, Антонио, это уловка. Ни одна из сторон не желает, чтобы продолжались убийства тех, кто остался на свободе. Твой отец попросил меня передать тебе, чтобы ты сохранял спокойствие и не наделал глупостей. Вспомни все то, что он сказал тебе в Бремене!

– Ясно. То есть мы удовлетворимся извинениями Неторе и Джуфы? А как же наши погибшие родственники? К черту их всех, да?

– Доверься отцу, Антонио. Больше не могу ничего тебе сказать.

На самом деле я доверял своему отцу, но мне хотелось испытать Нино. Я желал знать его мнение.

– Я готов заключить мир с кланом Резина, но с Неторе и Джуфой – никогда! – отрезал я.

– Спокойно, Антонио. Я тоже разорвал бы Джуфу на куски. Но мы должны действовать организованно и выяснить, что происходит на Сицилии. Некоторые кланы устроили настоящее восстание против “Коза Ностры”. Твой отец в союзе с Паторе и через них с другой семьей из Агридженто, они объявят войну старой мафии. Главное – действовать сообща!

Стратегия, которая постепенно вырисовывалась из слов Нино, воодушевляла меня. Но потом я засомневался: что мог предложить отец своим новым союзникам? Да и как вообще человек, сидящий в тюрьме, мог заключать союзы за ее пределами? У Нино не находилось ответов на мои вопросы. Тогда я понял, что сам должен разобраться в происходящем и съездить на Сицилию, а также лично удостовериться в прочности новых союзов, заключенных отцом, – иначе месть не состоится.

Хотя в глубине души я надеялся, что обойдется без кровопролития – никому ведь не хочется угодить за решетку.

Для начала я отправил денег семейству Паторе, но потом им понадобилось подкрепление, они требовали непосредственного участия членов моей семьи. Однако мы не могли обеспечить это подкрепление, у нас не было “отряда”. Я должен был что-то придумать. Иногда жизнь ставит тебя в ситуацию, из которой, кажется, нет выхода. Я решил вернуться на Сицилию.

Я предстал на “военном совете” с одним из своих кузенов, не назвавшись по имени.

Сразу стало очевидно: ведя обычные громкие разговоры о чести, достоинстве, принципах, многие из присутствующих не осознавали, что бросают вызов такой могущественной организации, как мафия, да к тому же сами враждуют между собой, – и это потрясло меня.

Мафия поглотила бы нас мгновенно, подумал я, но не стал высказывать свою мысль.

Кроме того, на последующих собраниях я понял, что мафия уже заметила нового врага и применила старый добрый метод разобщения союзников.

Но по-настоящему меня настораживало отсутствие четкой программы действий среди противников мафии.

Далеко не все могли помочь мне: я всего лишь хотел отомстить и нуждался в поддержке вооруженных людей. Я не принадлежал к числу энтузиастов и военных лидеров. Меня не интересовали запутанные семейные связи каждого из союзников. Моя родословная была не лучше и не хуже, чем у них. “Да кто ты такой? – сказал я сам себе. – Возможно, ты даже хуже остальных, потому что соображаешь больше в этом деле”.

Военные действия

Сначала потребовалась денежная помощь семьям, которые собирались выступать против мафии. Я готов был ее предоставить. Но поначалу старался всячески уклоняться от прямых действий. Я спонсировал дело, а также обеспечивал места, где укрывались люди и хранилось оружие. Однако настал момент, когда меня вынудили участвовать в войне: только выпачкав руки в крови, мы могли доказать свою преданность общему делу.

Нужно было убить очень опасного мафиози, и задачу поручили нашей семье. В роли убийцы пришлось выступить мне.

Это был первый раз, когда меня отправили убивать человека: я даже не знал его лично, и он не причинил мне зла. Тогда я еще сомневался, смогу ли это сделать. Перед заданием я не спал всю ночь. Необходимо было собраться с духом. На месте того мафиози я представил Неторе и Джуфу. “К тому же, – повторял я себе той ночью, – если бы я пошел на войну ради защиты родины, разве не пришлось бы мне убивать незнакомых людей?” А тогда для нас это была настоящая война.

Рассвело, а я так и не сомкнул глаз. Моя жертва вышла из дому в семь тридцать, четверть часа спустя тот человек должен был припарковать машину в тридцати метрах от места его работы. По плану мне надлежало прикончить его, пока он проходит от автомобиля до работы свои последние тридцать метров.

Джузеппе Роччелла официально числился работником почты в Санта-Лучия-дель-Мела, но на самом деле, как нам сообщил отколовшийся от “Коза Ностры” предатель, он был главой одного из местных кланов и в числе тех, кто отдал приказ убить двух наших союзников.

На свое первое дело я прибыл чуть раньше семи тридцати. Я достал пистолет и, удостоверившись, что меня никто не видит, положил его на каменную ограду, присыпал сухими ветками и листьями и стал ждать свою жертву.

Сердце вот-вот выскочит из груди.

До последнего момента я надеялся, что тот человек не придет. Но он, как назло, явился строго по расписанию, припарковал машину, вышел из нее, опасливо оглянулся по сторонам и направился к конторе.

Я вышел ему навстречу, удивляясь собственному хладнокровию и решимости: я должен это сделать, и все! Моя жертва нахмурилась. Я заметил, что мафиози сунул руку в карман куртки. У него есть оружие, подумал я. Или он просто блефует?

Я принял самый обыденный вид: у него не должно возникнуть подозрений. Я выглядел респектабельным человеком в костюме, с галстуком, без оружия. Моя жертва успокоилась и отвела взгляд.

Я дошел до ограды, на которой спрятал пистолет, схватил его и выстрелил, целясь в грудь.

Он даже не успел взять в толк, что происходит. Помню его взгляд: никакого страха, только удивление и как будто облегчение.

Когда тот человек упал на землю, я сделал контрольный выстрел в голову. Это было просто, гораздо проще, чем я думал.

Без четверти восемь, холодным февральским утром, я впервые убил врага и стал настоящим убийцей в мафиозной войне.

Я спокойно вернулся к машине, где меня ожидал сообщник. Когда я добрался до места сходки, меня стали поздравлять остальные союзники. Мы избавились от одного из самых опасных противников, говорили они, но их слова не убеждали меня, а перед глазами стояло его изумленное лицо. Чем он был опасен?

На следующий день передовицы газет пестрели заголовками вроде: “Мафия снова наносит удар: убит безупречный гражданин, честный отец семейства, направлявшийся к месту работы”.

Мои сомнения возросли. Я не понимал игр своих союзников: возможно ли, чтобы они заставили меня убить невинного человека? Зачем им понадобилась смерть этого “честного отца семейства”?

На душе скребли кошки.

Спустя несколько дней после убийства полиция арестовала и раскрыла имена многих крупных мафиози. В перечне фигурировало также имя моей жертвы. “Следователи полагают, что арестованные связаны с группировкой Джузеппе Роччеллы, убитого несколько дней назад киллером-одиночкой”.

Эта новость очистила мою совесть. Да, я убил человека, но одно дело убить порядочного человека, отца семейства, и совсем другое дело – уничтожить мафиози, одного из главарей “Коза Ностры”.

Я несколько раз повторил себе эти слова. Но мне так и не удалось вычеркнуть из памяти удивленное и испуганное лицо того человека перед дулом моего пистолета.

Не знаю, сколько раз с тех пор мой первый убитый являлся мне в кошмарных снах. А вместе с ним в мои сны приходили, подобно обезумевшим демонам, другие мятущиеся души.

Подобно тому, как невозможно забыть самые драматические моменты из фильмов ужасов, сцены свершенных мной убийств, словно кровавые реки, выходят из берегов, рушат плотины и переполняют сердце тревогой.

Жертвы являются перед моими глазами одна за другой, с испуганными и умоляющими взглядами. Они преследуют меня, чтобы убить. Они прячутся за припаркованными машинами. Они ждут меня в темных подъездах. Выскакивают из-за кустов, свешиваются с деревьев, стреляют с мчащихся мимо мотоциклов.

И каждый раз я просыпаюсь, дрожа от ужаса и обливаясь потом. Я ощупываю свое тело, пытаясь обнаружить раны, и с трудом убеждаю себя, что по-прежнему жив и спасся от очередного покушения.

Как ни парадоксально это звучит, но первая жертва убийцы – это он сам. Нет и не будет такого места, где он смог бы скрыться от самого себя.

Элегантные убийцы

Вкругу наших союзников разошелся слух, что я приложил руку к убийству Роччеллы. Меня стали уважать, и каждый был не против пойти со мной на дело.

У меня выспрашивали подробности: всем хотелось знать, какие уловки я применил, чтобы избавиться от Роччеллы. С видом профессионала я объяснял, что на дело надо идти без маски, ведь большинство осечек случалось именно из-за масок на лице.

Человек, который прекрасно знает, что его хотят убить, носит при себе оружие. Завидев какого-нибудь типа в маске прямо перед собой, он тотчас начинает стрелять. В итоге многие потенциальные жертвы спасаются, исключая редкого бедолагу, который случайно оказался в неурочный час в неправильном месте и попал под шальную пулю.

И мы решили, что отныне и впредь покушения будут совершаться элегантно одетыми киллерами без масок, из малоизвестных семей, к которым обычно не обращались с поручением кого-нибудь убрать.

Используя подобную тактику, мы за несколько месяцев избавились от многих наших врагов.

Моему совету последовали все. Правда, сначала было непросто убедить тех, кто привык носить джинсы и футболки, кожаные куртки и спортивную обувь, облачаться в изысканные костюмы.

Новым “солдатам” пришлось сменить гардероб. В их семьях было не принято носить элегантные брюки, пиджаки и белые рубашки, не говоря уже о галстуке. Убийцам пришлось все это купить. Но так сделали не все. Когда на одну из сходок явились двое парней из Санта-Лучия-дель-Мелы, вырядившись в пиджаки и галстуки, мы чуть не умерли со смеху. Эти ребята напялили отцовские пиджаки, в которых просто утопали. Они напоминали парочку клоунов. Не сразу удалось объяснить им, что, одетые таким образом, они привлекут к себе излишнее внимание.

Так, я убедил их сходить в магазин и купить одежду по размеру, не слишком шикарную. Со временем они поняли, как следует одеваться, чтобы не вызывать подозрений: темные брюки и пиджак зимой, более светлых тонов – летом. Рубашки синие или голубые, а не белые, как на свадьбу.

Некоторые для пущей безопасности предпочитали носить парик, мужской, разумеется, а также накладные усы. Кто-то сообразил обзавестись цветными линзами, которые надевались всякий раз, когда предстояло идти на дело.

Нашлись и те, кто явно переборщил с камуфляжем. Однажды двое наших, из Равазы, посмели совершить ограбление в своем же городке. Им не хватало денег. Эти ребята оделись в элегантные костюмы, нацепили парики и накладные усы и, размахивая пистолетами, вломились в ювелирный магазин. Один из них приставил дуло к виску владельца магазина, другой выгребал деньги и драгоценности. Если бы они работали молча, все прошло бы гладко. Но тот, кто угрожал пистолетом владельцу, стал повторять ему, чтобы несчастный не шевелился, если хочет выжить. Второй грабитель добавил: “И не вздумай включать сигнализацию, когда мы выйдем, иначе я вернусь и убью тебя”.

Ограбление прошло на ура. Добыча была изрядной. Но ограбленный владелец узнал преступников по голосам. В маленьких городках все друг друга знают. Особенно хулиганов, вроде тех двоих, для которых эта кража была не первой. Хозяин ювелирной лавки сразу же заявил на них карабинерам, и те быстро вышли на след.

Ребят не поймали, но с тех пор они в Равазу ни ногой. Им также пришлось полностью поменять облачение.

Этот случай стал для нас уроком. Мы усвоили, что во время дела не стоит болтать, а если уж разговоров не избежать – говорить только по существу. Так мы и поступали. Мы старались свести риск к минимуму.

Я начал следовать военной логике, а ведь еще несколько месяцев назад это казалось мне невозможным. Я стремился расширить фронт боевых действий по всей Сицилии. “Чем больше врагов будет у “Коза Ностры”, – думал я, – тем выше наши шансы выжить”.

Моя война стала приобретать благородные мотивы. “В конце концов, – успокаивал я свою совесть, – я должен убивать только преступников”.

Между делом я успел съездить в Германию, где меня ожидала совсем другая жизнь.

Лидия

Это случилось в один из вечеров, когда мы с Фофо решили переключиться на другой ресторан, чтобы обирать владельцев по очереди. Мы выбрали португальский ресторан Мануэля, нашего “дорогого клиента”, приносившего около десяти тысяч марок в месяц.

Мануэль встретил нас с горящими глазами: в тот вечер он собирался разорить нас, представив в конце вечера внушительный счет. Мы заказали ужин с рыбными блюдами, спрыснув все дорогим вином, которым мы угощали гостей ресторана, выбирая из них самых “дорогих”, – в тот вечер в глазах рестораторов мы наверняка казались знатной добычей.

Именно так следовало обращаться с клиентами: сначала они злились от проигрышей, потом забывали о неудачах и снова шли к нам.

Игра – это болезнь. Клиенты, завидев нас, начинали кружить у нашего стола, борясь с искушением присесть и поговорить о ставках на лошадей, собак, при игре в кости. А у того, кто спустил изрядную сумму, желание отыграться непреодолимо; впрочем, игра манит любого человека.

Для многих наших клиентов это было началом конца.

Впрочем, в Гамбурге часто рассказывали о случаях, когда простой официант за один вечер становился владельцем ресторана, а хозяин, наоборот, превращался в официанта. Я знавал людей из нашего круга, которые очень быстро богатели, но попадались и те, кто стремительно переходил в разряд бедняков.

Ночной Гамбург был городом, где сбывались самые невероятные мечты. Днем его праздничные огни гасли, а иллюзии рассеивались. Именно иллюзии мы и дарили своим клиентам.

Каждое утро, собираясь идти домой, я наблюдал, как уборщики очищали квартал от ночного мусора. Я думал об их жизни, приносимых жертвах, маленькой зарплате и чувствовал себя ничтожеством.

Иногда приходилось вести партию с охотниками отыграться. Мы не отказывали людям в этом удовольствии, ведь для некоторых наших клиентов был важен не выигрыш, а сама игра.

В тот вечер мы отказались играть с нашим португальским другом. Мы призвали в свидетели многих знакомых, объясняя Мануэлю, что все его проблемы происходят из-за одержимости игрой. Мы также намекнули ему, что он должен прекратить искать с нами встречи и думать только о работе. Но подобные увещевания для азартного игрока – лишь призыв поступить ровно наоборот. Игрок убежден, что вообще он силен, просто ему не повезло именно сегодня, а мы призываем его держаться подальше от карт, якобы опасаясь его мастерства. Какая чепуха!

После ужина мы направились в “Каламбо”.

У входа я увидел своего приятеля Бисмарка. Мы прозвали его так, потому что своими висячими усами он напоминал немецкого “железного канцлера”. Услышав это прозвище, он рассмеялся, но ему понравилось.

Бисмарк подыскивал клиентов. Он решал, кому играть, а кому нет. Ему достаточно было бросить один взгляд на человека, чтобы понять, есть ли у того деньги в кармане; потом он провожал денежных клиентов к лучшим столикам ресторана. Прежде Бисмарк служил мажордомом в семье старинных немецких аристократов, вслед за своим отцом и дедом. Но в один прекрасный момент он бросил все и принял предложение Бальбо работать у него управляющим: Бисмарк знал свое дело и слыл истинным знатоком вин.

Прежде чем усесться за свой столик, я заметил новую барменшу. Ее волосы были стянуты резинкой в хвост. Возможно, из-за освещения ее лицо показалось мне фарфоровым. Оно поразило меня, хотя красавиц я успел повидать немало, и редкая женщина производила на меня впечатление. Я уже не мальчик, зачарованный красотой немок. Но в той девушке было что-то колдовское.

Подобно всем девушкам, работавшим в баре, она одевалась достаточно строго: белая блузка с коротким рукавом, наглухо застегнутая, черный галстук-бант, черная мини-юбка и ослепительно белый фартучек. Как она выдерживала столько времени в туфлях на высоких каблуках, оставалось для меня загадкой.

Я подозвал Бисмарка и спросил его о новой барменше. Рассказывая, он напустил на себя такой таинственный вид, словно раскрывал мне великий секрет. Девушка оказалась из Сербии, с высшим образованием, говорила на четырех языках и крайне нуждалась в деньгах. Бисмарк добавил, что она серьезная и добросовестная, особенно в том, что касается работы.

Потом он подмигнул мне и, разгадав мои намерения, предупредил:

– Видишь ли, эта Лидия – крепкий орешек. Она не дает кому попало, да и скора на расправу. Вот вчера она поколотила двух здешних девиц. Девицы теперь уважают ее.

В течение вечера, потягивая вино, я безуспешно пытался поймать взгляд Лидии. Скоро я потерял девушку из виду и почти забыл о ней, пока вдруг не почувствовал, как кто-то легко коснулся моего плеча:

– Синьор Антонио, синьор Антонио…

Я обернулся и увидел ее.

– Бальбо сказал вам немедленно идти к игорному столу.

Бальбо заманил клиента, и настал мой черед действовать. Я сразу подозвал Фофо и попросил у него пачку крупных банкнот, чтобы их видом раззадорить клиента. Нет лучшей наживки: желание проглотить такую сумму возникло бы у каждого.

Я начал плавно и осторожно, как хищный зверь, караулящий добычу, – я наблюдал, слушал, принюхивался, всегда готовый к прыжку. Необходимо разобщить игроков, которые следили за моими перемещениями и ступали за мной по пятам, точно гиены, вынюхивающие падаль, которой они могут поживиться.

– Освободился стол! – закричал, бросая кости, мой клиент.

Я внимательно изучил его: добротная одежда, тщательно подобранные по цвету галстук и рубашка, дорогая обувь. На запястье часы “Франк Мюллер Вегас”.

По его акценту я понял, что он француз или бельгиец. Он пил, но в меру. Что-то меня в нем настораживало.

Я начал подбираться к нему, пока он кричал:

– Свободный стол – играем в кости!

С нашими костями! Или он чересчур наивен, или притворяется таковым.

Завидев нового игрока, профессионалы ведут себя очень осторожно. Никто пока не откликался на его призывы и не делал ставок.

Бальбо, подмигнув мне, предложил сыграть в рамс или покер. Проходя мимо, он шепнул мне, что, по словам одной девушки, клиент солидный, но нужно торопиться, пока он не надумал вернуться в свое посольство. Речь шла об иностранном чиновнике высокого ранга, вот почему он был так хорошо одет.

Иностранец и сам был не прочь поиграть в покер, хотя бы часок. Времени маловато, подумал я, для того чтобы провернуть с ним обычный фокус.

Я начал тасовать колоду, а он даже не стал проверять меня. Что же, или он слишком глуп, или настоящий жулик.

Он оказался глупцом, я смекнул сразу. Менее чем за час я выудил у него все наличные, тридцать две тысячи марок, но мне не удалось развести его на часы: чиновник предпочел занять у Бальбо еще восемь тысяч марок, но остаться при часах. Он дал нам “слово джентльмена”, пообещав вернуться: типичный придурок буржуа, подумал я.

Выйдя из зала для игр, я сунул две банкноты по сто марок в карман фартучка Лидии, которая шла мне навстречу.

– Ты принесла мне удачу, – сказал я ей.

Она улыбнулась в ответ. Ровный ряд красивых белоснежных зубов. Чувственные, накрашенные лишь слегка губы. Вылитая Мишель Пфайффер, подумал я, такое же резко очерченное лицо с высокими скулами, только волосы черные.

Несколько минут я молча смотрел на нее, а она, покраснев, старалась уклониться от моего пристального взгляда. Да, определенно, Лидия была красива. Наконец я попрощался с ней и заметил у нее на предплечье темное пятно. Я не стал любопытствовать и вышел из клуба.

В те дни я охотился за деньгами. Я сильно в них нуждался: наша затяжная война требовала больших расходов, и я не мог идти на риск, грозивший тюрьмой. Следовало соблюдать осторожность, особенно в приобретении оружия – враги быстро догадались бы, против кого оно будет использовано.

Я начал понимать, что играю в очень опасную игру. Я сильно изменился: стал настороженным, сдержанным, задумчивым. Избегал ссор, не вел себя, как неразумный мальчишка, которому все нипочем, и старался не мелькать напрасно в людных местах. После убийства родных я стал другим человеком. Я даже не слишком доверялся Фофо.

“Спокойно, Фофо, не волнуйся, у меня все в порядке. Я иду к Микеле или еще к кому-нибудь…” – говорил я ему всегда. Я любил Фофо и не хотел втягивать его в войну: я едва избежал покушения в Дюссельдорфе, и Фофо лучше держаться подальше от меня. Если бы он попал в беду, я не простил бы себе этого.

С гневом и ужасом вспоминаю тот день вскоре после бойни, я тогда жил у своих родных в Дюссельдорфе.

Возвращаясь с прогулки, я заметил странное оживление возле дома: полиция досматривала двух человек в машине, припаркованной в неположенном месте. Чуть поодаль я увидел коренастого бородача – казалось, он прятался за рекламным щитом. Я мгновенно свернул на платную парковку, быстро взобрался на площадку верхнего этажа и сверху смог лучше рассмотреть, что происходит.

Полицейский, закончив досмотр, ограничился тем, что пожурил водителя за нарушение правил, вернул ему документы и пошел прочь. Когда полицейская машина уехала, бородач сразу же подошел к машине нарушителя и что-то сказал ему: я распознал сицилийский говор.

– Пора убираться отсюда! – почти крича, ответил тип за рулем, добавив, что у полиции уже есть некоторые сведения. Бородач пробурчал что-то вроде: “Хорошо, хорошо”.

Я мигом вспомнил, что в отдел регистрации иммигрантов на Сицилии я сообщил все данные о своей родне в Дюссельдорфе. И догадывался, кто мог разболтать эти сведения. Со стукачом я еще расквитаюсь, но сначала должен выяснить, кто эти люди из машины. Я узнал это несколько лет спустя из уст того самого типа за рулем – тогда я не знал его, а впоследствии он стал моим союзником. Он рассказал, что бородач был его земляком, по имени Миртилло. Они с братьями наводили страх на всю деревню. Безжалостные преступники, хладнокровные убийцы. Возможно, мне самому пришлось бы разделаться с ними.

Я не стал возвращаться к родственникам домой и сел на первый поезд до Гамбурга, стараясь успокоиться и не терять головы.

В Дюссельдорфе, убеждал я себя, опасность мне больше не угрожает, ведь убийцы поняли, что их опознали бы, попытайся они свести со мной счеты. Полиции известны их имена и внешность, и, если бы меня убили, их вычислили бы мигом. Это верно, как дважды два. Я мог не тревожиться.

Но, в любом случае, мне следовало уехать, я и так потерял много времени на подготовку к мести. Мои основные враги находились за решеткой, но скоро их освободят, и нужно встретить их в полной боевой готовности.

Есть фотография, которая служит мне закладкой в книге. Время идет, цвета на снимке тускнеют, но все равно эта фотография останется моей любимой и всегда будет лежать между страниц моих любимых книг, пусть даже совсем поблекшая.

Я помню момент, когда она была сделана. Мы только что пообедали, дед сидит во главе стола: очки на переносице, футболка, добродушное лицо. Я стою рядом, держа деда за руку. Я был счастлив и вовсе не подозревал, что несколько часов спустя, тем же вечером, деда пристрелят, как собаку.

Сегодня ночью я снова видел его во сне. Он чаще других снится мне. Чаще отца и матери. И я всегда вижу его живым, хотя потом особенно остро осознаю, что дед мертв. Это всегда простые, бесхитростные сны, которые переносят меня в дни отрочества.

Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал деда. Его лицо с широкой улыбкой постоянно всплывает в памяти, сопровождая каждую мою мысль. И каждое мое действие – читаю ли я, умываюсь ли, ем, пью, бегаю, качаю пресс, пишу, учусь. Он всегда там, в уголке памяти. Иногда дед так добр, что приходит пожелать мне спокойной ночи.

А я все более убеждаюсь, что мой дед был особым человеком, настоящим мудрецом. Он передал мне настоящую свободу мысли, редкий дар в мире старых ханжей.

В семь лет дед подарил мне первый кожаный мяч. Мяч был таким красивым, таким тяжелым для моих маленьких ручек, таким блестящим. Я не мог на него налюбоваться. Некоторое время я даже не осмеливался с ним играть.

В восемь лет дед подарил мне первый велосипед и научил быстро крутить педали.

А однажды без предупреждения выбросил меня из лодки в море, чтобы я научился плавать. Я быстро превратился в настоящего ныряльщика. Страх глубины был мне неведом, и я мгновенно выучился разным техникам погружения. В итоге я мог находиться под водой дольше всех своих товарищей.

На ум приходят маленькие и великие истории, рассказанные дедом, – в том числе истории времен Второй мировой войны, в которой он участвовал в качестве добровольца и служил на английской подводной лодке, обладавшей мощным оружием – радаром. Я размышлял о многих вещах, которым дед меня обучил: от рыбной ловли до принятого у моряков способа ориентироваться по звездам, распознавать направление ветра и характер течений, вязать морские узлы. Он научил меня относиться к морю с почтением. “Это чуждая нам стихия”, – повторял дед.

Другой его страстью была политика. Портреты Маркса и Ленина висели в каждой комнате его большого дома. Ленина он мог цитировать по памяти: “Раб, сознающий свое рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб[13]”.

В восьмидесятые годы дед поддерживал Энрико Берлингуэра[14], чьи политические взгляды он всегда разделял. Помню, как он сердился на своих земляков и убеждал их голосовать за коммунистов ради освобождения страны от губительной и коррумпированной власти Демократической Партии, которая опиралась на священников, продажных политиканов и мафию. Дед говорил это в те времена, когда официально отрицалось существование мафии.

Но история показала, что он был прав. “Внучек, – наставлял он меня, – помни, что моральные нормы существуют и без Бога; Бог нужен властям, а не свободомыслящему человеку”.

Ошибался ли он? Не думаю.

Но дед ошибался – я должен признать и это – во многих других вопросах.

У него было довольно романтичное и наивное видение политики: если бы он стал свидетелем падения Берлинской стены, развала Советского Союза, конституцию которого знал наизусть – особенно статьи, утверждавшие, что советская экономическая система лучшая, а в социалистических странах не существует бедности, – правления Путина и прочих событий, он умер бы от разрыва сердца.

Поддерживая коммунистов, он тем не менее не одобрял советского вторжения в Венгрию в 1956 году. Дед всегда старался придумать оправдание для русских и не мог поверить в преступления Сталина, разоблаченные Хрущевым. “Быть не может, чтобы Усатый сотворил все эти безобразия, – изумлялся он. – Это пропаганда капиталистических газет”.

Подобные ошибки в восприятии событий случаются, когда добро слепо. Когда все ценности сосредоточены в духовном мире. Чувства, как я узнал позднее от великого философа, служат препятствием для социальной жизни и политики. Если бы мой дед умел слушать, он бы увидел, что Сталин гораздо хуже американцев.

Но я понимаю его. Он не видел, потому что не располагал фактами.

Ах, дорогой дедушка, как мне тебя не хватает. Да будут прокляты его убийцы.

Мир Лидии

Вместе с Лео и Фофо я, как обычно, провел бурную ночку, и на рассвете, прежде чем отправиться по домам, мы решили позавтракать в баре возле “Каламбо”. Пока мы обсуждали стратегии очередной игры, в одном из зеркал я увидел отражение Лидии.

Она была одна и внимательно читала газету – ее изумрудные глаза буквально впились в строчки. Я заметил, как иногда она обводила что-то ручкой – видимо, это представляло для нее особый интерес, – не переставая грызть ноготь на большом пальце, словно задумчивый ребенок.

На ней были потрепанные кеды, потертые джинсы и мешковатый оранжевый свитер с засученными до локтей рукавами. Словно цыганка.

Потом Лидия распустила волосы, сперва перехваченные резинкой, и они рассыпались по плечам, длинные, черные с серебристым отливом. Она была очаровательна.

Я поднялся и подошел к ней поздороваться. На мое приветствие она ответила довольно холодно. Я спросил, узнает ли она меня.

– Ich kenne sie[15], Антонио… Или, если предпочитаешь итальянский: я узнаю тебя, Антонио, – сказала она с превосходным итальянским акцентом.

Я опешил. Не ожидал от нее такой уверенности в себе. Но прежде всего я не ожидал, что она так хорошо говорит на моем языке. И меня поразило то, что темное пятно у нее на руке, которое я заметил еще в прошлый раз, оказалось старой глубокой раной. Я сразу вспомнил, что рассказывал про эту девушку Бальбо. Подумал о страданиях, перенесенных ею, извинился за навязчивость и вернулся к своему столику, где Фофо потешался над моим провалом. Хотелось запустить ему в голову пепельницей.

В зеркале я увидел, как Лидия допила свой кофе, положила несколько монеток на стол, поправила волосы, обмотала шею шарфом и, вместо того чтобы выйти из кафе, направилась к нам.

– Извини меня, Антонио, – сказала она, не удостоив моих друзей даже взглядом, – не хочу показаться невежливой. У меня сегодня выдался тяжелый день.

Она попрощалась со мной и пошла к выходу. Позднее Лидия объяснит мне, что стеснялась потрепанной одежды, в которой я увидел ее тогда. А я ответил, что влюбился в нее именно из-за этих лохмотьев – она напоминала заблудившуюся принцессу из сказок. Она не поверила, но это была правда.

Я побежал догонять ее:

– Сегодня вечером я буду в “Каламбо”…

Она оборвала меня на полуслове:

– Я уволилась.

– Уволилась? Почему?

– Побила одну дуру.

Позднее я узнал, что той “дурой” оказалась жена Бальбо.

Сказав это, она села на велосипед и исчезла в утренней сутолоке города. Я застыл на месте, а между тем мои друзья наблюдали за сценой и недоумевали, что происходит между мной и Лидией.

Они подошли ко мне.

– Уж не потерял ли ты голову из-за этой девицы? – спросил Лео.

– А в чем дело? Что с ней не так?

– Что ты в ней нашел? Обычная девчонка, – ответил Фофо.

– Да брось! С каких это пор вы сделались знатоками женщин?

Друзья послали меня ко всем чертям.

Город окончательно стряхнул с себя ночную тьму, а я отправился спать с одной мыслью: опросить всех девушек из “Каламбо”, не знает ли какая-нибудь из них номер телефона Лидии.

Я проспал как убитый восемь часов. Потом быстро очнулся – поплавал в бассейне, сходил в сауну, побрился, причесался, надел новенький спортивный костюм и пошел охотиться на Лидию.

Мне повезло, первая же девушка, у которой я попытался узнать о Лидии, переспросила: “А, та сумасшедшая?” Да, именно она, подумал я.

Лидия жила в одном из тех индустриальных пригородов, где селились рабочие промышленных заводов. Это была грязноватая унылая окраина, вдали от блестящих огней большого города.

“Ну и какой у тебя план действий? – спросил я себя, бродя по каменным джунглям этого блеклого района. – Станешь звонить во все двери?” И ответил сам себе: “Позвоню в первую же дверь с табличкой, на которой будет имя с окончанием на “ч”: у нее же славянская фамилия”.

Я подошел к многоэтажке, куда отправила меня девушка из “Каламбо”, и начал читать имена на табличках. Боже праведный, да здесь все фамилии заканчивались на “ч”. Тут живут одни славяне?

Я звонил наугад, представляясь коллегой Лидии и объясняя, что пришел вернуть ей документы, связанные с работой. Но ее никто не знал.

Напротив многоэтажки располагалось кафе-мороженое с вывеской на кириллице. Я вошел внутрь: скромное семейное заведение. Я присел за столик и заказал кофе с мороженым. Рядом сидела компания ребят и девушек из эмигрантских семей. Они росли на чужой земле, привыкали к культуре, непохожей на культуру их родителей. Они подшучивали друг над другом и тут же клялись в вечной любви и преданности. Я заметил, что девушки явно командовали парнями.

Рассматривая их, я почти не чувствовал, что они тоже наблюдают за мной. И вдруг понял, что именно я здесь иностранец – в своей фирменной одежде, на “Порше 911”, припаркованном у входа.

Я подошел к стойке и позвонил в колокольчик, чтобы подозвать официанта: так было заведено в каждом гамбургском кафе. Позвонить в колокольчик здесь означало развлечь всех присутствующих. Ребята заказали еще по порции мороженого, я слышал, как один из них на сленге сказал, что с меня сейчас сдерут бешеные деньги…

Мне выставили счет в двадцать марок – бешеные деньги, по местным меркам…

Я решил воспользоваться случаем и спросил их, не знают ли они Лидию, мою коллегу, которая живет где-то в этом районе.

Ребята напряглись и сразу стали смотреть на меня с подозрением. Некоторые даже помрачнели. Они принялись расспрашивать меня, кто я такой и что мне нужно от Лидии.

Они как будто защищали ее, но я не мог понять, от чего. Тогда я встал из-за стола и заперся в телефонной будке рядом с кафе. Я позвонил друзьям, просто чтобы потянуть время, потом вернулся в кафе и заказал еще чашечку кофе. Ребята исчезли. Я выпил кофе, расплатился и ушел.

Я уже направлялся к машине, когда увидел компанию, решительно шагавшую мне навстречу.

Я узнал ее! Лидия. Она выделялась среди ребят, которые окружали ее защитной стеной. Рядом с ней шла девочка, сильно хромавшая на одну ногу.

– Привет. Что тебе нужно? – спросила Лидия сухо.

– Мне нужно с тобой поговорить!

– Говори.

Заметив мою нерешительность, она добавила, что у нее нет лишнего времени.

– Привет, – обратился я к девочке помладше, которая хромала. – Как тебя зовут?

– Селения… Лидия – моя сестра, – ответила та с легкой неприязнью.

– Ну и дела, неужели все в этом квартале такие недоверчивые и подозрительные? Хуже, чем на Сицилии!

– Послушай-ка, Антонио, в этом квартале нет “клиентов”, которые тебе нужны, и мы не можем тратить время впустую. Возвращайся к своей веселой жизни, здесь живут только честные и работящие люди. Бедные отцы семейств, которые вряд ли потратят лишние пятьдесят пфеннигов на чашку кофе. И если ты хоть пальцем тронешь владельца нашего кафе-мороженого, мы тебе устроим веселую жизнь, – сказала Лидия шутя, но ее шутка прозвучала угрожающе.

Я сказал, что пришел предложить ей работу. Она с любопытством посмотрела на меня:

– Какого рода работу?

– Давай присядем и поговорим?

Я начинал выходить из себя.

Лидия стала благосклонней, и мы вернулись в кафе. Селения пошла с нами. Это была очень красивая девочка с волосами, подстриженными каре. Они с Лидией похожи как две капли воды, однако взгляд у Селении более грустный: очевидно, она пережила какую-то психологическую травму. Я угостил ее огромной порцией мороженого, Лидия заказала чай.

Я объяснил Лидии, что в ремесле игрока мне необходима помощница.

Она сразу отказалась:

– Ты понимаешь, что рано или поздно тебе всадят нож в живот или разобьют твое смазливое личико богатенького мальчика, когда выяснится, что ты мошенничаешь?

– Спасибо за смазливое личико богатенького мальчика. Но лучше припаси эти комплементы для своих друзей.

Ее высокомерие начинало раздражать меня не на шутку.

– Я предлагаю тебе работу, и я не мошенник.

– Бесполезно врать, все знают, что ты карточный шулер.

– Следовательно, в тот день, когда ты приняла мои чаевые, ты знала, что я жульничаю в карты?

Она не ответила и отвернулась.

– Итак, все знают, что я карточный шулер, кроме меня самого? Я всегда играл честно, и, в отличие от других игроков, я не пью и не употребляю наркотиков. Поэтому еще раз спрашиваю тебя: хочешь работать со мной или нет? Свои шуточки и суждения о людях, которых не знаешь, оставь при себе.

– Не знаю. Я должна подумать, – ответила Лидия, на этот раз не столь уверенным тоном. – К тому же я ничего не смыслю в картах, – добавила она.

– Это не твоя забота. О картах подумаю я.

– Не говоря уже о том, что у меня нет приличной одежды, чтобы тебя сопровождать…

– Спокойно. У тебя будет сценическая одежда…

Она не поняла. Я сказал, что зайду на следующий день и отведу ее вместе с сестричкой в магазин одного моего друга.

– Ты очень любезен, Антонио, но поверь, я не могу принять твоих подарков.

– Я ничего тебе не дарю. Это всего лишь напрокат. Когда заработаешь свои первые деньги, вернешь мне долг. Увидимся завтра здесь же, договорились?

Лидия с сестрой переглянулись, все еще в сомнении, потом Селения решила:

– Приходи сюда в четыре, после школы.

– Хорошо!

Я попрощался с ними и пошел к машине, вокруг которой толпились настороженные ребятишки. Правда, теперь они выглядели дружелюбнее.

– Завтра в четыре приходите все сюда, – объявил я им. – У меня есть для вас сюрприз.

Несколькими месяцами ранее мы приобрели целый грузовик с краденой спортивной одеждой, перепродав ее вдвое дороже. От того груза у меня остался десяток курток и кроссовок. Я решил раздарить их ребятам.

Отъезжая, в зеркале заднего вида я заметил их заинтригованные рожицы.

На следующий день я пришел ровно в назначенный час, Лидия с Селенией тоже. Все ребята уже сидели на лавке. Я пересчитал их: семь человек. Я вышел из машины и жестом подозвал их к багажнику. Они подбежали и с нетерпением окружили меня. Сначала я достал свертки розового цвета и роздал их девочкам. Синие вручил мальчишкам. Лидия стояла в стороне и наблюдала за сценой. Я посмотрел на нее вопросительно, как бы советуясь, правильно ли я поступаю. Лидия опустила глаза и кивнула. Счастливые лица детей были лучшим ответом на мой вопрос. Их лица светились от радости.

– Почему ты делаешь нам все эти подарки? – спросила одна из девочек, самая бойкая и острая на язык.

Я ответил, что не знаю и что на самом деле это подарки от Лидии.

– Благодарите ее.

Все побежали обнимать Лидию. Здесь все ее любили.

Потом мы попрощались, и ребята побежали домой примерять обновки.

Мы сели в машину, и Лидия тотчас принялась упрекать меня:

– Зачем ты все это делаешь? Кем ты возомнил себя? И за кого меня принимаешь?..

– Хватит. Давай просто радоваться сегодняшнему дню. И перестань задавать лишние вопросы. Я знаю, как ты живешь и с какими трудностями сталкиваешься. Сам я мало чем отличаюсь от тебя. К тому же… я даже не знаю, почему ищу тебя. Мне еще предстоит это понять.

Селения, сидевшая сзади, не проронила ни слова. Казалось, ее мысли витают где-то далеко.

Тогда я внезапно затормозил, повернулся к девочке, пристально на нее посмотрел, засунул палец себе в ноздрю и стал ковырять. Затем скатал склизкий шарик и прицелился в Селению. Она, вереща, закрыла лицо руками, но это ее развеселило. Я распрямил пальцы и “выстрелил” – мимо Селении, разумеется.

Мы снова тронулись, девочка смеялась. Стоило мне поднести палец к носу, она покатывалась со смеху. С тех пор мне достаточно было “припугнуть” Селению таким образом, чтобы она пришла в хорошее настроение. Она полюбила меня, как старшего брата, которого у нее никогда не было.

Я привез Лидию и ее сестру в магазин одежды, который принадлежал одному моему клиенту. К сожалению, тот, помимо игры, пристрастился к кокаину. Я сказал ему быть обходительным с моими подругами и принести им все, что они пожелают.

– Это все ваше, – сказал я Лидии и Селении, – выбирайте.

Сам я присел на диванчик и стал наблюдать. Девочки слегка растерялись. Затем Лидия подошла ко мне:

– Может быть, ты отойдешь подальше? Селения, как бы это сказать, не хочет, чтобы ты…

Я не понимал, в чем дело.

– Ладно, отойду. Но что стряслось?

Лидия оглянулась, желая удостовериться, что сестра достаточно далеко от нас и не слышит разговора, и потом, понизив голос, почти шепотом сказала:

– У Селении вместо ноги – протез.

Я застыл на месте. Я успел заметить, что Селения не слишком проворно садилась в машину и выходила из нее, но чтобы у нее не было целой ноги… Она подорвалась на мине, объяснила мне Лидия. Я встал, поговорил с владельцем магазина и сказал ему, что вернусь позже.

Я дал Лидии свой домашний телефон, а Селении свой первый поцелуй, попросив их позвонить мне, как только они закончат выбирать одежду. Они позвонили мне менее чем через час. Я удивился, как быстро они справились с покупками.

Лидия и Селения выбрали по одному платью и наотрез отказались брать больше, несмотря на уговоры хозяина. Я рассердился. Я сорвал с вешалок несколько юбок, наугад, и швырнул их в пакеты с эмблемой магазина под растерянными взглядами покупателей. Так же я поступил с женскими брюками, рубашками и жакетами. Я сказал своему приятелю, что они все перемеряют дома. Он кивнул, пораженный. “Не беспокойся, – подумал я. – Ты сам за все это и заплатишь, вот увидишь”.

Лидия и Селения даже рта не успели раскрыть. Мы вышли из магазина, нагруженные пакетами. Селении, которая испуганно смотрела на меня, я сказал, что, если какие-то вещи ей не понравятся, пусть подарит подругам.

Когда мы подъехали к дому Лидии, я попытался дать ей денег на парикмахера и прочие косметологические услуги, чтобы она привела себя в порядок. Но эта гордая упрямица приняла только часть суммы. А затем выпалила:

– Послушай, Антонио, я никогда не стану работать проституткой!

Я онемел.

– Да что ты себе позволяешь? – сорвался я. – Ты приняла меня за паршивого сутенера? Вылезай из машины и катись к черту!

Она попыталась объясниться. Но я продолжал гнать ее вон из машины.

Я был вне себя.

“Неужели я смогу с этим смириться? – думал я. – Возможно ли, что все, подобно ей, относятся ко мне с предубеждением? Неужели люди настолько плохо обо мне думают?”

Я весь кипел. Я мог проглотить любое более-менее завуалированное оскорбление от женщины, но назвать меня сутенером! Это было невыносимо.

Лидия вышла из машины и направилась к дому.

Спустя несколько дней, паркуя машину, я увидел, как она вошла в известный итальянский ресторан “Марлетта”: Лидия искала меня. Я последовал за ней, и мы столкнулись в дверях, когда она выходила.

С минуту мы стояли, глядя друг другу в глаза. Мне хотелось поцеловать ее. Но она опустила глаза и сказала, что готова оплатить счет за платья. Она принимает мое предложение, но никаких личных отношений.

Иногда я звонил ей, и мы кружили по ресторанам. Она по-прежнему не понимала, в чем состоят ее обязанности.

– Будешь моим телохранителем, – смеясь, объяснил я ей.

Все знали, что я разъезжаю на “Порше”, у меня не переводятся деньги и я охотник до азартных игр. Для олухов я был классическим примером того, как можно обогатиться за счет выигрыша, – а они, со своей стороны, представляли для меня самый что ни на есть лакомый кусок.

Мои жертвы сами бежали ко мне. И я выходил на сцену в золотых часах “Ролекс”, одетый с иголочки. И ждал. Рано или поздно кто-нибудь подходил ко мне с вопросом: “Поиграем часок?” Этот “часок” всегда затягивался часа на два, а то и больше. Лидия сразу поняла, как ей следует вести себя: она смеялась, подмигивала и отвлекала. Она прекрасно справлялась с ролью.

Я действительно нуждался в ней, в этой женщине, которой было все равно, что на ней надето, и которую не волновало, подходит ли ее сумочка к платью и туфлям. Она не стояла часами у зеркала, накладывая макияж. Я нуждался в Лидии, потому что она ценила то, что имела, и твердо знала свою цель: выжить.

Йорге

Мы с друзьями удачно сыграли в кости, за шесть незабываемых партий мы выиграли сто семьдесят тысяч марок. Фофо удалось сделать несколько удачных ставок подряд. Денег оказалась целая куча – я сгреб их со стола на диван, и теперь нужно было их собрать.

Лидии, сидевшей рядом, пришлось по моей просьбе вытряхнуть все из косметички и сложить туда тысячные банкноты. Я не мог отвлекаться. Фофо постоянно делал удачные броски, он играл как бог, а я едва успевал сгребать его выигрыш.

Невероятно, но в тот день мы сорвали банк в считанные минуты. Я не знал, куда складывать купюры по десять, двадцать и пятьдесят марок. Нужно было действовать быстро, чтобы скрыть добычу от жадных взглядов посетителей.

Тогда я заправил свитер в брюки и попросил Лео сделать то же самое. Мы стали совать деньги за ворот. Лидия последовала нашему примеру, купюры просвечивали сквозь ее тонкую блузку.

Пора было уходить из клуба. Это место пользовалось дурной славой. Приличные люди здесь не показывались, а спали дома праведным сном. Но прежде чем мы успели унести ноги, в бар вошел верзила в сопровождении каких-то подозрительных типов. Он был пьян и накачан кокаином, однако при деньгах.

Позднее я узнал, что его зовут Йорге. О нем ходили легенды. Говорили, будто он в одночасье обогатился, угнав грузовик с персидскими коврами. Другие утверждали, что Йорге был зачинщиком крупного ограбления, произошедшего несколькими годами ранее, до случая с грузовиком.

Йорге решил бросить кости.

Я хотел выйти из игры, однако все мои друзья, кроме Лидии, начали уговаривать меня: сегодня, мол, наш вечер. Я помнил строгий завет – никогда не доверять фортуне общие деньги. Мы были шулерами и соизмеряли риск с точным расчетом. Впрочем, в тот вечер мы выигрывали благодаря редкостной удаче. И потом сами дивились тому, что действовали интуитивно, не прибегая к доводам разума. Прежде такого никогда не случалось.

Посмотрев на нового посетителя, я предложил партию в покер. Йорге колебался: ему нравились быстрая игра и предельный риск. Он не хотел продумывать ходы. Но я категорично заявил:

– Или покер, или ничего.

Он с приятелями жадно косился на деньги, которые мы только что выиграли. В мире азарта такие случаи стараются не упускать. Что касается меня, то я не хотел дважды испытывать судьбу. На эти деньги я мог бы есть и спокойно жить несколько лет, да еще отослал бы часть суммы домой. Нет, я не стал бы рисковать капиталом, выигранным в кости. И склонил друзей на свою сторону. В конце концов Йорге, видя мою непреклонность, согласился на покер.

Он мой, подумал я. В карты мне удастся обвести его вокруг пальца. Речь не шла об удаче: я бы смошенничал. За всю ночь мне понадобилась бы только одна уловка, я подбросил бы Йорге худшие карты, и игра пошла бы как по маслу. Я никогда не прятал тузов в рукаве и не пользовался картами из другой колоды. Я умело перемешивал карты одной и той же колоды. Самое страшное, что могло случиться, – это если кто-нибудь заметит странное движение рук. Но никто никогда не докажет моего мошенничества. К тому же сомневающийся игрок мог снова перетасовать карты. Это не выходило за правила игры.

Бог наградил Марадону даром гениального футболиста, мне он дал талант в карточной игре. Картами я мог жить. В покере я никогда не рисковал своим капиталом, за исключением той памятной игры.

Обычно я начинал игру на пониженных ставках и вполсилы. Потом ждал, когда алкоголь, дым сигарет и усталость сделают свое дело с противником.

Перед каждым ходом Йорге затягивался кокаиновой дорожкой длиной почти в десять сантиметров и шириной в два. Прежде мне не доводилось встречать человека, который потреблял бы такое количество наркотика. Непонятно, как только его сердце выдерживало такую нагрузку.

“Да, я выпотрошу из тебя все деньги, – подумал я. – Это ясно как день”.

По правде говоря, я тоже иногда затягивался короткой дорожкой кокаина, но только на веселой вечеринке с друзьями и никогда во время дела.

Я не смешивал развлечение и работу. Я слишком хорошо знал, что такое голод и холод, чтобы шутить с деньгами. Я хотел сохранять ясность ума и хорошую физическую форму, ведь игрок всегда должен быть готов к разборке с дракой. После двух часов игры я притворился, что кон не задался, и пропустил пару ходов. Трое оставшихся соперников продолжали партию, я же с небрежным видом, но стараясь сделать свой маневр незамеченным, стал собирать карты, которые вышли из игры. С ними мне удалось выстроить стратегию.

Йорге, блефуя, выиграл ту партию, а пока он обсуждал игру со своей шайкой, я смешивал карты. Немецкий великан грубо хохотал, напоминая древнего варвара, только что повергшего своего противника. Было противно на него смотреть. Я чуть не испепелил его взглядом, заметив, как он смотрит на Лидию. Он отвел глаза, видимо, поняв, что я могу убить его, если он поведет себя совсем нагло.

Йорге был невнимателен, как и все выигравшие, которые думают, что они непревзойденные игроки. Я подбросил ему трех дам, в то время как себе оставил четыре семерки. Он открыл игру, все пристально следили за ним; он попросил карту. Двое других игроков пропустили ход. Я вытянул карту, хотя обычно позволял это сделать кому-нибудь другому, но тем вечером дела обстояли иначе.

Мы играли на повышение ставок, и в какой-то момент Йорге бросил на кон маленькую белую карточку размером четыре на восемь сантиметров: это был документ, подтверждавший право владения его прекрасным черным “Мерседесом”.

Меня стали терзать жестокие сомнения. Я был уверен, что подбросил ему трех дам и двух королей, но вдруг испугался: а что, если один из королей выпал, пока я перемешивал колоду, и вместо короля я дал еще одну, четвертую даму? В этом случае я подвел бы себя и своих друзей. Однако невозможно, чтобы Йорге играл так уверенно с фулл-хаузом[16], который, хотя и считался довольно сильной комбинацией, в покере ценился не слишком высоко. У меня скрутило желудок. Я взял косметичку Лидии, подсчитал, сколько там денег и сколько может стоить автомобиль, и принял вызов.

Лидия, заметив мои колебания, в страхе отошла от стола. Йорге открыл свои карты. Я держался невозмутимо, но в душе ликовал.

Лидия опустилась на стул. Фофо убежал в туалет, а Лео не мог вымолвить ни слова. Все думали, у меня стальные нервы, но коснись меня кто-нибудь пальцем в тот момент, я упал бы в обморок.

Кокаин сыграл дурную шутку с немцем. А я потерял уверенность в том, что игра в карты сулит верный выигрыш, даже если ты мошенничаешь.

Йорге повел себя, как настоящий джентльмен. Он сказал позвонить ему наутро, чтобы уладить дело с документами о передаче “Мерседеса” в мою собственность. Ключи от машины он передал мне тем же вечером и вернулся домой на такси.

Лидия стала упрекать меня, что я обманул ее своей “мнимой” неуверенностью.

– Ты прирожденный актер, – сказала она.

Конечно, я не стал признаваться, что вовсе не притворялся, но Лидии лучше было не знать об этом.

Мы вышли из бара на рассвете, удостоверившись, что нас не поджидает за углом незнакомец, позарившийся на наши деньги, и отправились в кафе. Там мы поделили на четверых выигрыш в шестьсот тысяч марок, поели, посмеялись, но каждый чуял, что такая фальшивая жизнь не может продолжаться вечно.

Прежде чем уснуть я думал о Йорге. Я не знал, жаль мне его или нет. С этими путаными мыслями я забылся сном, погрузившись в бездны своего подсознания: совесть была неспокойна.

День, когда я одолжил Марко свою машину

Итак, машина Йорге досталась мне. Она была прекрасна: вместительная, мощная, элегантная – и, как всегда, Лидия раскритиковала меня, назвав грубым материалистом. Я попытался оправдаться, заметив, что это мимолетное увлечение и через несколько дней я готов продать автомобиль.

Позднее я понял правоту Лидии. Это была всего лишь машина, к тому же весьма дорогая. Одна только страховка обошлась в сумму, равную месячной зарплате рабочего. Я подумывал заменить ее на автомобиль попроще, но сначала решил прокатиться на Сицилию.

Я выехал перед рассветом. Мне предстояло покрыть две тысячи шестьсот километров – я преодолел их за сутки, пару раз остановившись в придорожных кафе, на обед и ужин.

В Казамарину я прибыл со слипавшимися от усталости глазами. На горизонте светилась оранжевая полоска нового дня, я постучал в дверь своего дома. Мать чуть не хватил удар. Мы молча обнялись. Я был без сил. Рухнув на кровать, я проспал восемь часов.

Когда я проснулся, ко мне наведался мой старинный друг Марко. Он казался безутешным и просил одолжить ему машину и двести тысяч лир.

– Это вопрос жизни и смерти… – сказал Марко.

Я протер глаза и приподнялся на кровати.

– И что это за вопрос жизни и смерти? – спросил я обеспокоенно.

– Я познакомился с одной туристкой, очень красивой девушкой, и пригласил ее на ужин, а вот теперь не знаю, что делать.

Я чуть не умер от смеху.

– И куда ты хочешь отвезти ее на ужин? В какую пиццерию?

– Ну какая пиццерия, Тони! Я забронировал столик у Наталино…

– У Наталино! Ого… В самом дорогом ресторане нашего городка? Без единой лиры в кармане…

Я встал, потянулся, взял кошелек и достал пятьсот тысяч лир. И дал их своему другу – просто так, не в долг.

– Но я даю тебе их при одном условии: потом ты расскажешь, как выкрутился из положения, когда эта красивая девушка тебя раскусит.

Мы посмеялись и похлопали друг друга по плечу. Я любил Марко и знал его уже давно. Он из тех людей, которые живут одним днем. Марко всегда распускал хвост перед женщинами, но без злого умысла, из тяги к прекрасному. Он был остроумен, не лез за словом в карман и всегда искал веселых приключений. Он не горел желанием работать и превращать свою жизнь в каторгу. Я принял душ, оделся, взял ключи от машины и позвал Марко. Увидев мой “Мерседес”, он, казалось, чуть с ума не сошел от радости. Я передал Марко ключи, он открыл машину, и на лице его явно читалось изумление. Он был вне себя от счастья, когда завел мотор.

Затем он опустил стекло.

– Будь осторожен… – только и успел я сказать Марко вдогонку, прежде чем он на полной скорости исчез вдали. Это был последний раз, когда я видел своего друга.

Тем вечером у Марко все шло гладко. До поры до времени. В ресторане он бахвалился: спустил все деньги, а потом стал жаловаться хозяину на низкое качество вина. Хозяин чуть не разбил бутылку Марко о голову, тыча ему в лицо этикеткой “Брунелло”, купленного за двести лир.

Марко взял под руку свою новую подругу, и они вышли из ресторана, чтобы укрыться в каком-нибудь укромном местечке. Они направились к моей машине, оставленной у всех на виду напротив ресторана. Не успел он открыть дверцу, как услышал крики:

– Погоди! Стой!

Из темноты показались двое в масках и с оружием. Однако, поняв, что перед ними не тот, кто им нужен, снова растворились во тьме. Марко оставил ключи в дверце машины и вместе с девушкой убежал обратно в ресторан.

Все тот же несчастный владелец ресторана отвез Марко домой, а мне рассказал о случившемся на следующий день, когда я пришел за машиной. Марко простыл и след. Это происшествие сильно напугало его.

Я же больше не сомневался, что меня хотят убить и даже есть готовая команда для осуществления плана. Теперь это был вопрос времени. С тоской я подумал о том, что скоро пополню длинный список моих убитых родных.

Меня насторожила скорость, с которой была приготовлена засада: ведь я прибыл из Германии в Казамарину всего день назад!

Очевидно, враги хотели застать меня врасплох. Возможно, они охотились за мной еще в Германии.

С тех пор я решил не полагаться на старших членов семьи, сидевших в тюрьме. Я упрекал их в том, что они не были в состоянии защитить меня и питались иллюзиями.

Меня не убьют так просто, поклялся я себе. Я был готов ко всему, кроме того, что убийцей, которому поручат всадить в меня пулю, окажется мой друг детства – Тото. Тото Фимминедда.

Знаю, как и почему стал убийцей я. Но он? Как? Почему? Неужели возможно, чтобы человеку вроде Тото хватило духу взять в руки пистолет или вскинуть на плечо заряженную винтовку? Не говоря уже о том, чтобы убить кого-то. Сама мысль, что Тото Фимминедда способен нажать на затвор, казалась мне нелепой.

Годами я мучительно искал ответ на эти вопросы, но так и не нашел подходящего объяснения поступку Тото, если не считать риторического клише, гласящего, что жизнь меняет всех и всё. Но мысль о том, что Тото, мой дорогой друг Тото, который пугался даже собственной тени, решился взять в руки винтовку и превратить мое тело в кровавое месиво, нашпиговать меня пулями, навсегда погасить мою улыбку, – эта мысль до сих пор причиняет мне боль, как незаживающая рана.

К тому же Тото пошел на убийство по приказанию “Коза Ностры”, а не по собственной воле, – это обстоятельство усугубляло мою боль и не давало покоя.

Но история осталась в прошлом, и его не стоит ворошить. Я не держу зла на Тото. В те времена он был другим человеком и сам делал свой выбор. Недаром Сократ говорил: “Каждый идет своей дорогой, вы продолжаете жить, а я умираю, и неизвестно, что лучше”.

Драка на дискотеке

Яне мог оставаться и часа на Сицилии. Я быстро собрал чемодан, запрыгнул в свой “Мерседес” и отбыл в Германию. Я не бежал. Мне нужно было уладить свои дела.

Для начала я решил продать автомобиль, выигранный у Йорге: вырученных денег хватило бы на оружие. Судьбе было угодно, чтобы я снова встретился с бывшим хозяином “Мерседеса”, но на этот раз не за игрой в покер.

Это произошло в субботу вечером, когда мы с Фофо находились в одном из ночных клубов Гамбурга. Мы попивали бурбон за стойкой и вдруг увидели Йорге – он оживленно беседовал с двумя мужчинами, по виду – турками. Я спросил у бармена, в чем дело. Он сообщил, что Йорге обыграл в карты знаменитого турецкого коммерсанта и теперь, по всей видимости, они обсуждали дальнейший ход дела.

Я снова отвернулся к барной стойке, но вскоре по выражению лица сидевшей рядом женщины догадался, что между Йорге и турками происходит что-то интересное. Обернувшись, я увидел, как Йорге мощным ударом уложил на пол одного из турок.

Развязалась чудовищная драка. Мы с Фофо подошли ближе, чтобы разнять противников, и турок с неожиданной ожесточенностью ударил моего друга по лицу. Для меня это было равносильно тому, как если бы он напал на моего родного брата.

Я просто озверел и стал раздавать направо и налево удары и затрещины всем, кто попадался под руку. Скоро к драке присоединились и другие турки. Немцы и итальянцы колотили турок и сами получали тумаки. Избивали всех, кроме Йорге, который разил всякого, кто приближался к нему. Мало того, что он был здоровяком, так еще и накачался кокаином: он походил на разъяренного быка. И представить только, его забавляет это побоище, подумал я, наблюдая, как он хохочет. Я же не понимал, как поскорее выбраться из заварушки.

Когда все стихло, я обнаружил, что ранен в руку ножом. Шрам остался по сей день. Из-за раны я не мог работать несколько месяцев. Йорге заплатит мне за это, решил я.

Некоторым эта драка обошлась еще дороже. Приятеля Йорге, Вогеля, пырнули в живот. Но во время драки тот даже не заметил раны. Нелепо, но это так.

Вогель сидел рядом со мной в машине и вдруг сказал, что у него намокла рубашка. Включив свет в салоне, я заметил, что его руки в крови. Я остановился и поднял ему рубашку. Черт побери, под ней была кровь, но я не находил раны. Я быстро отвез Вогеля в больницу и передал в руки врачей, а сам сбежал через окно туалета.

Вогель выжил. Проколы, сделанные стилетом, были настолько тонкими, что я даже не разглядел их. К счастью, жизненно важные органы не были задеты.

Йорге подумал, что мы с Фофо бросились в драку, желая помочь ему и тем самым нарушив “закон большой дороги”, который предписывает иностранцам объединяться против немцев, если те затевают драку. Мы не стали разубеждать его в этом.

С того вечера Йорге считал себя моим должником. Впоследствии, узнав, что именно я отвез Вогеля в больницу, он устыдился. Он так накачался кокаином, что не был в состоянии помочь своему другу. На самом деле во время переполоха, вызванного прибытием полиции, Вогель почти случайно заскочил в мою машину. Но я не стал признаваться в этом Йорге, и теперь тот думал, что я исключительный человек.

Он перестал употреблять наркотики в моем присутствии. И никогда больше не вступал со мной в игру. Я потерял довольно богатого клиента, подумал я.

Однажды Йорге чуть ли не силой затащил меня к себе в гости. Позже его жена рассказала мне, что Йорге никого не приглашал в свой дом.

Мы подъехали к ограде его особняка, Йорге свернул на боковую аллею, окаймленную цветущими кустами, которые закрывали обзор. Затем он спустился к подземному гаражу, нажал кнопку на пульте, открылась автоматическая дверь, и мы вошли. Слева я заметил бассейн в голливудском стиле, справа – сауну с душами, солярием и шезлонгами. Поднявшись этажом выше, мы оказались в просторной гостиной, где нас ожидала высокая загорелая блондинка, приветствуя типично немецкой вежливой улыбкой. Крупные жемчужные серьги, казалось, делали ее лицо еще лучезарнее. Это была великолепная сорокалетняя женщина. Она протянула мне руку и прощебетала: “Моника”.

Рядом стояли трое детей: две девочки и мальчик, все светловолосые и с ярко-голубыми глазами, до того хорошенькие, словно сошли со страниц рекламного буклета. Удивительно, что столь неказистому папаше, как Йорге, удалось родить таких прекрасных ребятишек.

– Хорошо, что они пошли в твою жену, – шепнул я ему, вызвав у него раскатистый смех.

Жена Йорге проводила нас в бар и приготовила два аперитива. Сынишка начал жаловаться, что его обошли угощением. Тогда женщина с серьезным видом приготовила ему фруктовый напиток под названием “особый аперитив для взрослого мальчика”. Мальчик с довольной улыбкой посмотрел на меня.

Моника знала итальянский язык. Она начала рассказывать мне о Таормине, ее сказочных пляжах и музеях, в которых я никогда не был. Она называла имена известных итальянских художников. А я ни разу не слышал этих имен. И глубоко стыдился своего невежества. Слава Богу, вскоре она побежала на кухню проверить, не подгорело ли жаркое.

В ожидании ужина Йорге предложил мне освежиться в ванной. Ему было забавно наблюдать за мной, ведь он никогда еще не видел меня в такой растерянности. Он сказал мне расслабиться, а я с невольной злостью выпалил в ответ:

– Придурок! Если увижу тебя нюхающим кокаин, мозги вышибу!

Он почти застенчиво улыбнулся мне, в то время как в раскрытых дверях ванной показалась светлая детская головка, и ребенок крикнул: “Ужин готов!”

Моника знала итальянские традиции, поэтому на столе оказался свежеиспеченный хлеб.

За ужином я заметил, что Йорге не пьет даже вина. Дома он вел себя, как добропорядочный, достойный всякого уважения, внимательный отец: я даже вообразить не мог, что этот варвар – громадных пропорций, с орлиным носом и белобрысый, как футболист Грубеш, – способен на нежные чувства. В тот момент я полюбил его.

Я болтал с Моникой. Я настолько привык к разговорам с проститутками, сутенерами и ворами разного пошиба, что, черт возьми, забыл, что значит нормальный цивилизованный разговор.

Чуть погодя Моника сухо скомандовала детям попрощаться со мной и идти спать. Я удивился, что никто из детей не стал капризничать. Девочки поцеловали меня и попрощались – изящно, точно маленькие принцессы, а мальчик протянул руку: я крепко пожал ее.

Когда дети улеглись спать, мы сидели перед зажженным камином с длинными кубинскими сигарами и с бокалами бренди. Тогда я узнал настоящего Йорге.

Он вел двойную жизнь. Иногда, как он объяснил мне, ему необходимо было сбрасывать маску порядочного человека и выходить за рамки приличий. Он не выносил своего образа жизни. Йорге руководил одним из отделов крупной страховой фирмы в Германии.

Лишь тогда до меня дошло, почему он иногда подолгу исчезал. Йорге не был ни вором, ни грабителем, как я думал. Богатство досталось ему по наследству.

После третьего бренди он, растрогавшись, сказал, что никто не сделал бы для него того, что сделал я. Я хотел открыть ему правду, но Йорге словно находился под действием чар, которые я не решался разрушить. Я решил помедлить со своей исповедью и прежде посоветоваться с Фофо и Лео. Хотя я решил для себя: Йорге станет нашим другом. Но это означало, что впредь я не должен зариться на его деньги.

В тот вечер мы даже поговорили о сестренке Лидии. Йорге сказал, что знает толковых врачей в Милане, которые задолжали ему. Пока он говорил об этом, его глаза блестели. Воображаю, насколько его радовала возможность принести хоть какую-то пользу обществу после всех тех безобразий, которые он учинил.

На неделе Йорге обсудил дело со своими друзьями и даже предоставил мне маленький частный самолет, который должен был отправиться в Милан. Йорге был действительно влиятельным человеком. Прежде, наблюдая за ним, я думал, что он всего лишь богач, грубый и неотесанный. Он и был таковым. Но не только.

Прежде чем сесть на самолет, предоставленный Йорге, Лидия и ее сестра обняли меня. В их глазах читалась благодарность. Я хотел сказать им, что это всего лишь случайность.

Пришлось придумать для Селении отговорку, почему я не могу лететь с ними в Милан, – ведь девочка мечтала, чтобы мы с Лидией поженились. Не мог же я сказать ей, что скрываюсь от закона.

Они вернулись несколько дней спустя. Известный ортопед, осмотрев Селению, сказал, что потребуется время для изготовления нового протеза. К тому же девочке придется ездить в Милан для последующих осмотров. Йорге был готов оплачивать все дальнейшие расходы на врачей и на дорогу, и теперь ничтожеством чувствовал себя я. Я жульничал в карточной игре с ним и продолжал обманывать его. Более того, с наглым видом я заявил:

– Прощаю тебе должок – по твоей вине у меня возникло немало проблем.

Вместо ответа Йорге обнял меня так сильно, что это объятие с лихвой погасило все наши взаимные долги. Этот богатырь не осознавал собственной мощи.

Однако Лидия хотела, чтобы я рассказал ему всю правду.

– Он этого не заслуживает, Антонио. Давай скажем ему все.

– Послушай, он счастлив, что нашел настоящих друзей, которым может доверять. Зачем отнимать у него эту радость? Почему бы не доказать ему нашу дружбу на деле? К тому же, когда мы обманули его в карты, он не был нашим другом. Йорге хотел надуть нас, а мы надули его. Пусть все остается, как есть. Не будем морочить себе голову.

Но суровый взгляд Лидии заставил меня изменить мнение:

– Хорошо, сделаем по-твоему. Только у меня не хватит духу рассказать ему все.

Только Лидии, с ее мягкостью, удалось бы подобрать нужные слова, чтобы открыть Йорге правду.

Это случилось так. Лидия рассказала ему о наших карточных уловках, а он, к нашему удивлению, ответил, что в тот вечер сам догадался, что мы мошенничали. И затем напомнил Лидии, что ее не было во время драки на дискотеке.

Позже Лидия спросила меня, чем же памятна та драка. И я засомневался, что у меня в голове сложилась верная картина происходящего.

Тем вечером на озере

Нам с Лидией было хорошо вместе. Но мы никогда не занимались любовью. Однажды я попытался обнять ее, но она мягко отстранилась. Жизнь настолько ожесточила ее, что Лидия никогда не говорила о любви, а только о деньгах. “Любовь – это роскошь, которую я не могу себе позволить”, – повторяла она.

Я уважал ее выбор, и мы прекрасно ладили. Мы проводили целые дни душа в душу – иным парам такое даже не снилось.

Ночью Лидия всегда возвращалась к сестре: Селения с трудом привыкала к жизни в Германии, и ей по-прежнему слышались взрывы бомб. При каждом резком звуке она вскакивала со стула, ее пугала темнота. Пережитые несчастья сделали Селению гораздо старше ее возраста. Ее глаза видели то, что не должны видеть глаза ребенка.

На всей земле у них с Лидией не осталось места, куда можно было бы вернуться. У них не было дома.

На их глазах убили мать, отца, братьев и вырезали всю деревню.

Спасаясь и убегая от резни, Селения напоролась на мину. Моя трагедия, по сравнению с тем, что выпало на долю ей, казалась пустяком.

Как-то вечером я пригласил Лидию на ужин, сказав, что нам нужно поговорить. Игра не могла продолжаться бесконечно. Лидия искала спокойствия, уверенности в завтрашнем дне, а в жизни, которую мог предложить ей я, хватало всего, кроме спокойствия и надежности. Я хотел объясниться с Лидией, особенно после того, как жена моего друга Лео рассказала ей, что случилось с моей семьей на Сицилии.

Она хотела одного: покоя. Именно покоя я не мог ей обещать. Я задался целью отомстить за смерть родных – о спокойной жизни не шло и речи. И естественно, я не строил планов на будущее. Судьба всегда распоряжается по-своему, это правда. Но свою судьбу я знал. Понимал, что меня ждет. И пытался уяснить, что связывает меня с Лидией. Что мне нужно от нее. Почему я терял голову, находясь рядом с ней? Неизвестно. Но я желал обнять ее, владеть ею, любить ее.

Я выбрал приятный итальянский ресторан “Хижина” на берегу озера. “Отличное место для прощального ужина”, – подумал я с горечью.

Нас тепло встретил сам хозяин, мой друг Марио. Увидев рядом со мной Лидию, он учтиво взял ее за руку и чуть не поклонился ей. Она протестовала против такой любезности, которая была ей не по душе.

– Если бы я вошла одна и не в вечернем платье, думаешь, твой друг стал бы со мной церемониться? – спросила она цинично, пока я отодвигал стул, приглашая ее сесть.

– Лидия, пожалуйста, долой политику. Я в ней ничего не смыслю, я невежда, однако не настолько слеп, чтобы не видеть: коммунизм обречен, и не только на Западе. Разве падение Берлинской стены не красноречивое тому доказательство?

Она стояла, молча глядя мне в глаза. Я бережно обнял ее за плечи и попросил присесть. И продолжил разговор с максимальной деликатностью:

– Я хотел сказать, что политика и религия – главные виновники всех трагедий в мире. Да, согласен, без них невозможно социальное устройство, но мы должны научиться быть более гибкими и всегда сомневаться в том, что нам кажется непреложной истиной.

Мы помолчали. К столу бесшумно подошел официант и принес меню, а также бутылку белого вина, выбранного для нас хозяином ресторана. Почти сразу же явился другой официант и осторожно убрал меню: Марио сам решит, чем нас угостить, сообщил он.

Я нежно погладил руки Лидии:

– Прошу тебя, расслабься.

Я смотрел на нее. Она была прекрасна.

– Сначала меня раздражали твоя наглость и самоуверенность, – сказала она вдруг, – я не привыкла, чтобы со мной обращались так легкомысленно. Я подумала, хорошо бы проучить тебя, хотя и подозревала, что сильно тебе нравлюсь.

Тем временем официант принес ужин: хозяин выбрал рыбное меню. Лидия сказала, что терпеть не может омаров – ей казалось, они жесткие. Я уверил ее, что сегодня она с удовольствием съест целых двух омаров. Я порезал мясо на кусочки и заставил ее закрыть глаза, обмакнул кусочек омара в соус и дал ей попробовать. Сначала Лидия протестовала, но я попросил ее не сопротивляться: каждый кусочек был просто восхитителен. Вино разгорячило нас, а песни Адамо на французском языке добавляли вечеру романтики. Мы были как во сне.

После ужина Марио предложил нам выйти на внешнюю галерею. Огромная полная луна отражалась в озерной воде. Я обнял Лидию и поцеловал ее. Сначала едва коснувшись губами, потом более настойчиво. Нас охватило желание, и голос рассудка смолк.

Но судьба перехитрила меня, она снова влекла меня к беспорядочной жизни. Прибежал Марио, обеспокоенный:

– Тебе звонит Фофо. Говорит, это срочно!

Я похолодел, приготовившись к худшему, что только могло случиться. Если Фофо звонил прямо в ресторан, дело должно быть серьезным. Напуганный, я бросился к телефону.

Новость, действительно, оказалась неприятной. Убили моего друга и преданного соратника. Это было предупреждением: рано или поздно враги доберутся до меня.

Я молча выслушал Фофо, попрощался с ним и вернулся к Лидии. Она стояла, облокотившись о балюстраду, и молча смотрела на озеро.

Волшебная алхимия, связавшая нас за несколько минут до звонка, исчезла. Лидия даже не стала спрашивать, что произошло: это отчетливо читалось на моем лице.

– Антонио, я ищу настоящий дом, немецкого мужа и нормальную жизнь. Моя сестра серьезно больна, и я обязана быть рядом с ней.

– А что, если я влюблен в тебя? – прошептал я.

– Ты влюблен в меня, – решительно сказала Лидия, – потому что никогда не обладал мной. Я для тебя – неудовлетворенное желание, а ты и сам знаешь, что удовлетворенное желание теряет силу. К тому же, дорогой Антонио, твоя судьба предопределена. Когда-нибудь я прочту в газетной хронике рядом с твоим именем слово “убит” или, в лучшем случае, “арестован”. – Ее голос на мгновение прервался от нахлынувших чувств, затем она продолжила: – А я выйду замуж за какого-нибудь немца, у нас будет семья, и за пару лет я постараюсь полностью свыкнуться с немецкой жизнью. И от всей души надеюсь, что в Европе больше не будет войн.

Я молча смотрел на огни ресторана, которые отражались на неподвижной глади озера.

Лидия права. Мы не пара. Она была единственной женщиной, заставившей меня страдать.

Она взяла мою руку.

– Каждый из нас – хозяин своей судьбы, только… если он не связан с другими людьми. У тебя есть семья и дом, ты должен защищать их. Вот твоя судьба.

Я задыхался. Я вернулся в зал ресторана, чтобы попрощаться с Марио и оплатить счет.

Потом мы, не проронив ни слова, направились к машине. Лидия не стала садиться. Она обняла меня, и по ее щеке побежала слеза. Ее голос дрожал:

– Я была бы самой счастливой в мире женщиной, если бы ты отказался от мести и согласился связать жизнь со мной. Но ты был бы несчастен, а я не смогла бы любить человека, который бросил родных. Никогда в жизни я не уехала бы от своих родных, оставив их в Сербии. Я уехала только потому, что моей семьи больше нет. Нет, Антонио, любовь между нами невозможна. Не стоит и думать об этом.

Она вытерла слезы и сразу же вернула себе привычный облик равнодушной и практичной женщины: ее взгляд стал погасшим и безжизненным.

Я подвез Лидию до дома. Всю дорогу в машине стояла удушающая, гнетущая тишина. В тот же вечер я позвонил Бальбо и тоном, не допускающим возражений, попросил его найти для Лидии честную и достойную работу.

Бальбо не заставил меня повторять просьбу дважды, хотя и был зол на Лидию из-за ссоры с его женой. Он быстро пристроил ее на ипподром. Судьба распорядилась, чтобы Лидия продолжала работать в мире азарта, пусть даже на ипподроме все происходило в рамках закона.

Она была счастлива, получив наконец хорошо оплачиваемую и честную работу. Она обрела уверенность в завтрашнем дне, которую так долго искала. Отныне она жила без меня, но не забывая меня.

Несколько месяцев спустя меня арестовали за ограбление, которого я не совершал. Я был невиновен, но полиция, возможно, введенная в заблуждение тем образом жизни, какой я вел, сочла меня одним из организаторов хищения ценностей.

Меня защищала женщина-адвокат, которую, по ее собственным словам, послала одна моя подруга. Позднее я узнал, что этой подругой была Лидия. Адвокат рассказала мне, что Лидия вошла в ее кабинет, сняла с запястья часы “Картье”, мой подарок, и, протянув их ей, попросила: “Защищайте моего брата, потом я отдам остаток”.

Я был тронут. Я попросил адвоката вернуть Лидии часы: вознаграждение за работу я готов был взять на себя. Но женщина улыбнулась и покачала головой:

– А я и не брала часов, и никогда бы не взяла.

Честный адвокат в честной стране, где процветает правосудие, подумал я. Очень скоро суд оправдал меня, хотя полиция продолжала подозревать, что я замешан в том ограблении. Но в тот раз я был на самом деле невиновен.

Я вышел на свободу и мог дышать полной грудью.

Когда выходишь из тюрьмы, действительно, легче дышится. Это не фигура речи. Дышится легче, как после приступа панического страха. Многие заключенные страдают такими приступами.

Как-то раз это случилось с заключенным из камеры напротив. Мы разговаривали, разделенные узким, в пару метров, коридором. Решетчатые оконца на двери были открыты, поскольку близился час обеда. Тот заключенный жаловался, что в камере ему не хватает воздуха. Внезапно он побледнел. Он прижимал руку к груди, хватал ртом воздух и словно желал сказать что-то, но не мог произнести ни слова. Он отшатнулся, схватился руками за голову, выпучил глаза и испустил ужасный крик: “На помощь! На помощь! Умираю!”

Прибежали охранники. Он метался, как безумный, по камере, издавал бессмысленные выкрики. Его потащили в тюремную больницу. Спустя полчаса он вернулся жив и здоров.

На другой день он рассказал мне, что и вправду задыхался – словно какой-то демон завладел его душой и телом и мешал дышать. Стоило лишь отпереть камеру и отвести его в больницу, чтобы он вновь пришел в себя.

Чтобы он вновь смог дышать, в буквальном смысле слова.

Ирина

Немецкий эталон красоты – круглолицая блондинка с короткой стрижкой, светлой кожей, огромными голубыми глазами и пухлыми губами, приоткрывающими ряд безупречно ровных зубов. Немецкий эталон красоты – это Ирина. Если бы я пожелал найти в ней недостаток, то, пожалуй, указал бы на слегка пронзительный голос. Но в остальном она была само совершенство.

Ирина работала в турагентстве, в которое я обращался ради возможности ездить между Италией и Германией.

Наши взгляды часто встречались, и в них читались затаенные желания. К сожалению, наш распорядок жизни не совпадал, и мне всегда приходилось душить соблазн пригласить ее куда-нибудь вечером.

После последнего ужина с Лидией я долго чувствовал себя опустошенным. Я почти заболел. Я вел бессмысленную жизнь, сам не понимая, что делаю. Я выполнял обязанности, от которых не мог отказаться, но без всякого интереса.

Однажды утром я бесцельно бродил по городу, стараясь хоть чем-то занять себя. Я не мог взять в толк, что мне нужно, и тут на глаза попался рекламный плакат с красивой девушкой в купальнике – она лежала под пальмой на каком-то карибском пляже. Мне сразу пришла на ум идея: а съезжу-ка я отдохнуть на море.

Я отправился в агентство, где работала Ирина. Я припарковал машину, вышел на тротуар и с удовольствием вдохнул городской воздух, смакуя даже выхлопные газы, которыми он был пропитан.

Ирина сидела за своим компьютером и выглядела очень занятой. Сначала она даже не заметила меня. И, не отрывая глаз от экрана, поздоровалась с профессиональной вежливостью. На ней была желтая полупрозрачная блузка, под которой обрисовывалась ее совершенная грудь – не слишком большая и не слишком маленькая. Соски так выделялись, что, казалось, вот-вот проткнут тонкую ткань. Я возбудился. Когда Ирина наконец отвела глаза от монитора и узнала меня, выражение ее лица изменилось. Она покраснела и стала сбивчиво извиняться, что сразу меня не узнала.

Я оперся локтями о стойку и скрестил пальцы рук.

– Я хотел бы провести несколько дней в каком-нибудь теплом местечке в Европе, где не очень многолюдно. Вы могли бы посоветовать что-нибудь?

Ирина углубилась в поиск на компьютере, а потом воскликнула:

– Эйвисса!

– Эй… что?

Она засмеялась:

– Ибица, в Испании.

Эйвисса – так произносилось название “Ибица” на каталонском наречии, как я потом узнал.

– Сейчас, весной, это идеальное место. Вам повезло с работой, раз она позволяет много путешествовать.

Я сказал служащим турагентства, что занимаюсь продажей тосканских вин, хотя впоследствии выяснил, что они не очень-то мне и поверили. Очевидно, мои актерские способности оставляли желать лучшего.

– Два билета первым классом туда и обратно, – заказал я.

– Хорошо, синьор Антонио, назовите мне имена пассажиров, пожалуйста.

Я назвал свое имя и добавил:

– А также Ирина… не помню вашей фамилии…

Ее руки застыли над клавиатурой компьютера, а рот приоткрылся от изумления. Потом Ирина жалобно прошептала, боясь, что ее услышит коллега:

– Я не могу, у меня работа…

Я оплатил оба билета, но взял только свой.

– Увидимся в понедельник в восемь в аэропорту, – сказал я твердо. На прощание я одарил Ирину своей самой очаровательной улыбкой и направился к выходу, оставив ее в растерянности и смятении.

– Но ты… с ума сошел! – услышал я вслед, пока открывал дверь, но даже не обернулся.

В понедельник я сидел в кафе перед стойкой регистрации и ждал, когда пригласят пассажиров моего рейса. Я ждал уже полчаса и начал сомневаться, что Ирина придет.

“Впрочем, – размышлял я, – какое у меня право вмешиваться в чужую личную жизнь? У каждого свои обязанности, работа, семья, да все что угодно, а тут я…”

Внезапно открылась стеклянная раздвижная дверь, и передо мной возникла великолепная женщина с фигурой модели: Ирина?!

“Черт! Вот это женщина!” – воскликнул я про себя с сицилийской горячностью.

Прежде я всегда видел Ирину сидящей за компьютером. Сейчас, разглядев ее с другого ракурса, я был поражен. Хотя и не слишком высокого роста, она была прекрасно сложена, двигалась уверенно и плавно. На ней был белый костюм – брюки и жакет, и лимонного цвета туфли на высоком каблуке. Ирина обмотала шею легким шарфом в тон ее волосам и надела большие солнечные очки. Она тащила за собой огромный чемодан.

“Ну и чемодан! Мы же едем отдохнуть всего на пару дней! – подумал я. – Ох уж эти женщины!”

Я побежал ей навстречу и забрал чемодан. Я не знал, поцеловать ее или подать ей руку, и от растерянности ничего не сделал.

После регистрации, досмотра и прочих формальностей мы зашли в самолет, разместили багаж, отыскали свои места – за все это время мы не перемолвились и словом. Только когда мы наконец сели, то посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.

– Надеюсь, меня не уволят, – сказала Ирина.

Добравшись до Ибицы, мы взяли такси и отправились в отель “Эс Парадис”, где у нас был забронирован номер.

– Двадцать второй номер, – сообщил портье, после того как мы представились.

Ирина уверенно взяла ключи и начала говорить с портье по-английски. Я не понимал ни слова. Потом мы пошли к лифту.

В номере Ирина сразу принялась разбирать свой чемодан, а мне захотелось в душ.

Чуть погодя она тоже вошла в ванную, открыла прозрачную дверцу душевой кабинки и шагнула ко мне, обнаженная.

Мы буквально набросились друг на друга. Потом мы занимались любовью в кровати, на столе: она была настоящий огонь!

– Я уже целый год думаю о тебе. Каждый раз, когда ты заходил к нам, я надеялась, что ты пригласишь меня куда-нибудь. Сколько раз я удивлялась, почему ты так смотришь на меня и ничего не говоришь!

– Я хотел это сделать, – ответил я ей.

– И почему не сделал?

– Думал, ты пошлешь меня к черту.

– В прошлую субботу в агентстве ты не казался застенчивым.

Она осыпала меня вопросами, и приходилось придумывать какие-то ответы.

– Я тебя давно знаю, Антонио. Ты ходил в “Клеопу”, а потом исчез, как сквозь землю провалился, и разбил сердце моей коллеге, Эмануэле…

– Эмануэле?

– Да, она работает со мной в турагентстве.

– Даже не помню эту девушку в лицо, – признался я.

– Еще бы ты ее помнил. Каждый раз, когда ты входил в агентство, она убегала в соседнюю комнату.

– И почему?

– Эмануэле всегда казалось, что у нее не в порядке прическа, платье. Именно она заменяет сейчас меня в офисе, и не знаю, стоит ли говорить ей, что прекрасный принц, с которым я сбежала, – это ты.

– Нехорошо обходиться так с подругами, – сказал я серьезно.

– Но извини, я же не рассказываю ей…

Я оборвал ее на полуслове.

– С друзьями надо быть честными.

Ирина побледнела, она обиделась, не ожидав от меня такой реакции, и принялась оправдываться:

– Да ты не понял…

– Молчи! Ни слова! Стыдись! Сегодня ты предала подругу, а завтра с той же легкостью предашь меня!

Она заплакала, потому что я не дал ей возможности объясниться.

Но потом я, не сдержавшись, рассмеялся. Сначала Ирина недоверчиво посмотрела на меня, а когда поняла, что все мои упреки были шуткой, стала, точно разъяренная тигрица, пинать и бить меня, в то время как я пытался защититься подушкой, не переставая смеяться.

Кровать превратилась в поле боя, пока я крепко не прижал Ирину к себе. Я начал целовать ее, а она вырывалась, хотя и не очень настойчиво – скорее, желая отомстить.

– Негодник! – продолжала она кричать.

Но потом уступила.

Медленно и нежно мы занимались любовью, исследуя каждый уголок наших тел.

Потом мы проголодались.

И спустились в холл гостиницы. Ирина сделала пару телефонных звонков в Германию, а мне не хотелось знать никаких новостей, особенно плохих.

Я уже заказал часть необходимого оружия и переправил его в Казамарину. Я попросил своего друга Джулио разместить оружие на секретном складе, который я снял на три месяца. Я не доверял хозяину склада, он постоянно задавал мне лишние вопросы. Пришлось заплатить этому идиоту четыре миллиона сверх аренды, чтобы он не совал нос в мои дела и не проверял, с какой целью используется склад. Я решил, что грузовик с оружием прибудет на Сицилию из Милана и со всем грузом войдет на склад. Потом при закрытых дверях оружие разгрузят и поместят в тайник, устроенный в подполе. Но легко сказать, труднее сделать, подумал я. Учитывая, что раньше уже возникали сложности, я не знал, кому можно доверить такую задачу.

“Ну же, Антонио, не морочь себе голову, все идет хорошо. Успокойся!” – твердил я себе. Сейчас нужно думать только об отдыхе.

Погруженный в свои размышления, я не услышал, как Ирина давно зовет меня к столу.

– Ты уже устал от меня? – кричала она, смеясь.

– Пока нет, – ответил я серьезно. Но на этот раз Ирина не попалась на удочку. Разыграть ее было теперь непросто.

Официант принес нам большое блюдо паэльи и бутылку красного вина. Хотя я предпочел бы тарелку спагетти. Мы приступили к еде, а прекрасный голос Эллы Фитцджеральд пел нам Satin Doll[17].

“Ты моя атласная куколка”, – думал я, глядя на Ирину.

Насытившись, мы почувствовали совсем другой голод и поспешно поднялись в номер, чтобы продолжить наше знакомство.

Во время ужина я сказал Ирине, что меня не привлекает безумная ночная жизнь Ибицы и я хочу провести время с ней – иначе, чем это принято на острове. Она заявила, что полностью со мной согласна и готова быть моим гидом по острову.

– Ты хорошо знаешь Ибицу? – спросил я.

– Как свои пять пальцев.

И правда, Ирина разговаривала с портье по-английски, словно они давно знакомы. Она попросила портье связаться с кем-нибудь из его друзей-испанцев, который подыскал бы нам яхту и шкипера.

Время проходило прекрасно, хотя мы и предпочли отказаться от бурной ночной жизни острова. Дни летели незаметно: еда, море, безудержный секс. В конце концов мы с Ириной остались на Ибице дольше, чем планировали.

Ирина познакомила меня со всеми красотами острова, показала каждый уголок. Больше всего мне понравилась бухта Кала Лонга: между двумя скалистыми обрывами плескалась прозрачная изумрудная вода. В бухте Кала Тарида я впервые в жизни загорал на пляже с белоснежным песком. Оказавшись в бухте Таламанка, я поверил, что я в раю. Мы приплыли туда на яхте, отправили капитана на берег и провели на борту два дня, не ступая на сушу. Просыпаясь, мы сразу занимались любовью. После этого бросались в кристально чистое море и подолгу плавали, а потом сытно завтракали.

На второй день я надел прямо на голое тело фартук, водрузил на голову поварской колпак и принялся готовить спагетти с морепродуктами, а Ирина подошла сзади и стала ласкать меня под фартуком.

– Эй, иногда надо и поесть! – взбрыкнул я, пытаясь мягко отстраниться.

Когда спагетти были готовы, мы уже успели выпить по два бокала местного крепкого вина, которым нас снабдил капитан. Я предложил Ирине игру: съесть спагетти, не касаясь еды руками. Я как следует вымыл рубку из шланга и опрокинул содержимое кастрюли. Мы встали на четвереньки и начали есть. Наши лица были перепачканы в соусе, а когда я увидел, что у Ирины из ноздри торчит макаронина, я чуть не умер со смеху. Потом я перемазал ее с ног до головы остатками соуса и принялся облизывать.

Вино дало нам раскованность и свободу от всех запретов, и мы снова занялись любовью.

После долгого поцелуя я переместился языком к ягодицам Ирины. Угадав мои намерения, она попыталась развернуться ко мне лицом, но я навалился на нее всей тяжестью своего тела, собрал побольше слюны и стал медленно ласкать языком ее анус, и постепенно Ирина начала поддаваться. Когда я понял, что она готова, я хлопнул ее по ягодицам и резко вошел в нее. Сначала Ирина закричала от боли, но я сказал ей расслабиться. Медленно и осторожно я начал входить глубже. Я поставил ее на четвереньки и, проникая в нее, гладил ей рукой клитор. Заметив, что она близка к оргазму, я тоже позволил себе кончить: мы оба испытали фантастическое наслаждение. Я оставался внутри нее, пока мой пенис не ослаб и не выскользнул сам.

Потом я взял Ирину на руки и бросил в воду, и сам последовал за ней. У нас болело все тело, колени были ободраны, повсюду виднелись царапины и синяки.

Мы вернулись в гостиницу около шести вечера и приняли душ. Пресная вода показалась настоящим блаженством. Мы обсохли на солнце, которое только начинало клониться к закату и еще отдавало тепло. Молча мы сидели на балконе в халатах и смотрели друг другу в глаза. С помощью слов нам никогда не удалось бы высказать чувства, владевшие нами тогда. Думаю, именно в тот момент я понял, что мы влюблены друг в друга, хотя я не успел забыть Лидию.

Мы растянулись на кровати. После душа синяки у Ирины стали заметнее. Мне стало жаль ее, я выдавил ей на тело немного крема. В ее глазах стояли слезы.

– Антонио, это лучшие дни в моей жизни!

– И в моей тоже! – ответил я.

Я пообещал Ирине ночевать у нее в Гамбурге как можно чаще. И мы заснули, обессиленные, и проспали до восьми вечера следующего дня. В восемь пятьдесят пять отправлялся наш самолет в Гамбург. Мы едва на него успели.

В сауне

Ваэропорту меня встречал Фофо. Невероятно, но он начал беспокоиться обо мне, поскольку я не звонил несколько дней. В тот день я понял, что Фофо действительно любит меня.

Увидев меня вместе с Ириной, Фофо не сильно удивился. Я хотел представить ее, но они уже были знакомы: Фофо тоже обращался в агентство, где работала Ирина.

– Рыжий передал, что хочет поговорить с тобой сегодня вечером, – сообщил Фофо без излишних предисловий.

С Рыжим я познакомился около десяти лет назад. Он был посредником в деле закупки оружия.

Я проводил Ирину до такси. Заметив, что я вдруг помрачнел и стал сосредоточенным, она не осмелилась задавать лишних вопросов. Я пообещал ей заехать, как только смогу, и на прощание поцеловал в губы.

Мы с Фофо решили сразу же направиться в сауну. Это означало разговор с нужными людьми с глазу на глаз, подальше от ушей полиции.

Я постарался разъяснить Фофо свои намерения.

– Держись пока подальше от меня. Проклятых мафиози можно обуздать только при помощи пистолета. Разве ты не видишь, что они мало-помалу истребляют нас всех? Наша семья у них под прицелом. Ходячие мертвецы… Фофо, ты человек мирный и не годен к войне: посторонись и не пытайся остановить меня, я принял решение! – выпалил я.

Фофо ответил не сразу. Мои слова потрясли его, выбили почву из-под ног.

– Но разве ты не понимаешь, что не сможешь победить мафию? – попытался он разубедить меня. Его глаза блестели. – Разве не понимаешь, что мафия – это государство! Неужели тебе не известно, что эта история вековой давности? Что ты задумал, Антонио?

– Я не собираюсь побеждать мафию, я всего лишь набиваю цену за свою жизнь и жизнь родных, а для этого необходимо проучить тех подонков. Когда они поймут, что пуля может настигнуть их тоже, они заключат со мной перемирие. Я намерен пожить подольше, Фофо… Моя судьба определена фамилией, которую я ношу, помни это!

Фофо молча смотрел в пустоту. А потом поменял тему разговора:

– Так что мы скажем Рыжему?

– Ты не понял, Фофо! Тебе следует держаться от всего этого подальше! Если я попаду за решетку, обо мне никто не позаботится. Не хочу вовлекать тебя в это, не хочу, чтобы ты стал моим сообщником.

Он кивнул – как бы в знак согласия:

– Иными словами, я должен, как обычно, кружить по ресторанам и звать тебя, если наметится удачная партия в покер.

– Именно!

Я начал вкладывать свои деньги, ничего не сказав Фофо, в оборот наркотиков. Я занимался их перепродажей и быстро накопил необходимую сумму: Джуфа вот-вот выйдет из тюрьмы, и я должен убить его прежде, чем он разделается с моей семьей.

А пока нужно было собрать как можно больше денег, чтобы моя война не закончилась, едва начавшись. К тому же я знал, что после своей первой военной операции я потеряю прежнюю свободу действий.

Ограбление

Итальянские союзники указали мне интересную возможность быстро достать деньги. Много денег за раз и очень просто: ограбить инкассатора. Недолго думая я отправился на Сицилию.

В вечер моего прибытия мы составили подробный план действий. Мы решили, что банда будет состоять из шести человек, родом из разных мест, чтобы избежать разногласий. Я обещал привести Нино из Казамарины, из Санта-Лючия-дель-Мелы пришли бы Олинда и Мануэле, из Равазы – Пинуццу и Лино. Выбор пал на самых способных и сообразительных ребят, которые не провалили бы дело.

Мы угнали грузовик – он понадобится, чтобы перекрыть путь инкассаторам, и поставили его на узком проселке, отходившем от основной дороги, по которой должен был пройти бронированный фургон с деньгами. Самый проворный из нас, Пинуццо, вскочит на крышу фургона и отсоединит антенну, которая обеспечивает связь с центральной станцией. Еще двое перекроют грузовиком путь к отступлению.

Все пройдет гладко, без сучка без задоринки, обычное ограбление, думал я.

Мы с Нино должны были устроить засаду перед фургоном, вооруженные автоматами. Олиндо наставит на фургон бутафорскую базуку, чтобы напугать водителя. Лино поставим с автоматом на стреме. Мы не собирались ни в кого стрелять, а просто хотели припугнуть инкассаторов – пусть натерпятся страху.

Наконец настал ответственный момент. Наши люди проследили весь путь фургона и, увидев, как инкассаторы загружают наличность из последнего супермаркета на маршруте, подали нам сигнал.

Первая часть плана удалась на славу. Мы с Нино остановили фургон, приказали инкассаторам выйти и отдать нам деньги. Но случилось непредвиденное. Когда Пинуццо, отсоединив антенну, соскакивал с крыши, один из сопровождающих выстрелил в него. Нино потерял голову и начал палить из своего автомата. Я бросился поднимать Пинуццо, подтащив его к себе за ноги и стараясь не угодить под пулю.

Я улыбался Пинуццо, ободрял его, как мог. Он потерял много крови. Между тем Олиндо бросил свою липовую пушку, взял в руки настоящий автомат и тоже начал отстреливаться. Я оказался между двух огней. Инстинктивно я метнулся под фургон, увлекая за собой раненого Пинуццо.

Не знаю, долго ли длился этот ад со свистящими пулями: наверное, вечность. Потом вдалеке завыли полицейские сирены.

Перестрелка прекратилась. Казалось, настала гробовая тишина. Я быстро встал, подмигнув Нино, чтобы тот помог мне тащить Пинуццо; Лино продолжал держать под прицелом фургон. Инкассаторы заперлись внутри.

Мы сели в машины и убрались прочь, отказавшись от добычи. Во время бегства я кое-как заткнул раны Пинуццо, и без того потерявшего много крови. Но ему становилось все хуже. Нужно было срочно отвезти его в больницу. И мы решили рискнуть – не бросать же его умирать.

Мы оставили Пинуццо рядом с пунктом скорой помощи, он уже был без сознания и, казалось, с минуты на минуту испустит дух.

Не помня себя от злости, мы вернулись в штаб. Мы поклялись найти и убить всех инкассаторов: по нашим понятиям, они переусердствовали с защитой денег, которые им не принадлежали. К тому же они первыми открыли огонь, убив Пинуццо, – мы бы и пальцем их не тронули, если бы они отдали нам деньги. Речь шла об ограблении, а не о сведении счетов. Мы бесновались, и тут по телевизору начали передавать новости, ведущий рассказывал о нашем нападении на фургон, во время перестрелки погибли двое инкассаторов. Мы переглянулись в недоумении. Оператор заснял бронированное стекло фургона, испещренное маленькими отверстиями: пули калибра 7,62, выпущенные из автоматов, продырявили его, как сыр. Мы убили охранников, даже не заметив этого. Я был поражен.

Я успокоил совесть размышлениями в духе “на войне, как на войне”, мы ведь нуждались в деньгах для благого дела – борьбы с мафией. Этими доводами я унял свою тревогу и уснул глубоким сном на полке поезда, который мчал меня обратно в Гамбург. Я остался без денег. Из большого ограбления, на которое я рассчитывал, вышла большая трагедия.

Голос телеведущего до сих пор звучит в моей голове и будоражит совесть. Мы убили двух отцов семейства, которые всего лишь честно исполняли свой долг!

Если тогда я пытался оправдаться, напоминая себе, что мы на войне и любое столкновение не обходится без невинных жертв, то теперь, пересмотрев свою жизнь за годы заключения, я иначе отношусь к той бессмысленной бойне, и моя душа жестоко страдает.

Нет смысла вспоминать каждое мгновение той стрельбы, восстанавливать последовательность событий, утверждая, что охранники первыми открыли огонь и, если бы не они, мы никогда не начали бы стрелять. “Одному убитому было двадцать восемь лет, другому – тридцать два, оба женаты, имеют детей…” – болезненным эхом отдается голос диктора в моей голове.

Я вижу журналиста с микрофоном в руке, ведущего репортаж с места события. Там же полиция и карабинеры, сотрудники из криминальной лаборатории в своей белой форме, полосатая бело-красная лента отмечает контур вокруг фургона, продырявленного пулями, тела убитых накрыты простыней, чтобы избавить зрителей от неприятной картины.

Единственное, хотя и слабое утешение я испытываю от того, что не сделал ни одного выстрела. Я спрятался под фургон, тщетно защищая угасающую жизнь Пинуццо, которого ждала та же участь, что и несчастных инкассаторов.

А ведь Пинуццо было всего двадцать лет. Проклятая война!

“Советы” полиции

Вскоре после возвращения в Гамбург меня вызвали в уголовную полицию. На этот раз я даже не догадывался, чего от меня хотят.

Капитан полиции сидел за столом. Сухо, без лишних предисловий он заявил мне:

– Мы все про вас знаем.

“Когда полицейский говорит тебе, что все знает, – подумал я, – значит, он ничего не знает”.

– Мы знаем, что вы профессионал в азартных играх, но это ерунда. Шулеров и без вас хватает – не важно, одним жуликом больше или меньше. Знаем мы и о вашей причастности к покупке и продаже краденого. Рано или поздно мы найдем доказательства, на основании которых засадим вас за решетку на десяток лет… Ну а что касается вашей принадлежности к мафии, тут мы не станем искать доказательств, мы их создадим, ясно? Вот вам мой совет: соберите чемодан и убирайтесь из Гамбурга. Этот город слишком тесен для вас. Вы уже успели заработать себе незавидную репутацию. Убирайтесь поскорее. Для собственного же блага.

Я был удивлен. Он на самом деле знал все. Я попытался оправдаться, взяв ироничный тон:

– Капитан, я зарабатываю на жизнь, честно блефуя в покер с теми, у кого денег куры не клюют.

Капитан рассмеялся, но, провожая меня до двери, сказал, что он вовсе не шутил.

– Нам не нужна мафия, – добавил он. – Мы не на Сицилии, где убить человека ничего не стоит. В Германии порядок превыше всего. Только попробуйте тронуть одного из наших граждан – мы не станем церемониться с вами, ясно?

– Вполне, господин капитан. Но при чем здесь я?

Он не ответил, лишь покачал головой, досадуя на мое упрямство.

В любом случае, капитан был прав. Неделю назад полицейские застрелили одного славянского эмигранта: находясь, вероятно, под воздействием наркотиков, он пырнул ножом агента полиции. Его прикончили четырьмя выстрелами.

Уголовную полицию мы все уважали и боялись. Ее сотрудники никогда не позволяли себе унижать нас и вели расследования тайно.

Но когда они арестовывали одного из наших, мы знали наверняка, что тому не выкрутиться. Доказательств, собранных против него, оказывалось более чем достаточно.

Покинув комиссариат, я предпочел оставить машину там и прогуляться пешком. Нужно было привести мысли в порядок. По отражению в витрине я заметил, что за мной следят. Это был полицейский. И если я увидел его, значит, он хотел, чтобы я его увидел. Но зачем? “Итак, Антонио, – сказал я себе, – подведем итог: уголовной полиции известно о тебе немало, и сведения достаточно верны. В то же время очевидно, что доказательств у них нет, иначе тебя арестовали бы. Но если полиция так много знает, почему она советует тебе убираться?”

Здесь кроется противоречие: с какой стати полиция предупреждает преступника, вместо того чтобы поймать его?

Я не сомневался только в одном: свободы действий у меня оставалось все меньше как в Германии, так и в Италии, и, чтобы не задохнуться совсем, лучше переехать в другую страну. Но я не мог. Просто не мог.

“Продержись еще несколько лет, Антонио, а потом от тебя и следа не останется”, – успокаивал я себя.

На другой день у меня была назначена встреча с Рыжим.

Я позвонил Ирине из французской закусочной на улице Штайдамм и спросил, могу ли зайти к ней.

– Да, – обрадовалась она.

– Хочешь, принесу что-нибудь перекусить?

– Передай трубку официантке!

Я растерялся, не зная, как обратиться к официантке и отвлечь ее от работы. Но Ирина сказала звонким голосом:

– Ее зовут Фэнси, я хорошо ее знаю! Передай трубку ей!

– Черт! Ты что, всех тут знаешь?

Ирина заказала официантке наш ужин, и та, смеясь, вернула мне телефон.

– Что ты ей сказала такого смешного? – спросил я у Ирины.

– Узнаешь, когда придешь, любимый, – ответила она, добавив, что до ужина сходит за кассетой с фильмом.

Ирина искусно накрыла на стол, зажгла ароматические свечи, приглушила свет в комнате. Я вручил ей пакет из закусочной и спросил, где ванная. Ирина проводила меня и показала, где лежат мои вещи.

– Какие еще вещи? – удивился я.

– Вот, дорогой!

В ванной лежал махровый халат и разной величины полотенца с моим именем. В шкафчике я обнаружил бритвенный набор, зубную щетку, пасту, маникюрные ножницы, а в нижнем ящике комода – резиновые шлепанцы и домашние тапочки.

В комнате над кроватью я увидел фотографию: мы с Ириной стояли на фоне собора на Ибице. Красивая фотография, и правда.

Ирина слишком поторопилась, подумал я. Ведь мы с самого начала договорились, что каждый сохранит свободу и личное пространство.

Мы поужинали французским салатом, где было множество ингредиентов – тунец, и маис, и что-то еще, все заправлено майонезом. К салату мы поставили на стол французское вино. Я вспомнил про официантку и спросил, что же Ирина сказала ей, – та смеялась, как сумасшедшая.

– Ничего особенного, любимый. Я всего лишь попросила ее присмотреть за товаром, который сидит перед ней, и распространить слух, что он уже куплен.

Я тоже рассмеялся.

Мы удобно устроились на диване, собираясь посмотреть фильм, но после взаимных ласк возбудились, и стало уже не до фильма.

Утром Ирина отправилась на работу, успев бросить все мои вещи в корзину с грязным бельем. Предварительно она вынула из карманов брюк часы и деньги и положила их на тумбочку рядом с запиской: “Надеюсь, спортивная куртка, белье и обувь тебе понравятся. Я тебя люблю”.

В течение следующих дней моя одежда перекочевала в дом Ирины: мягко, но настойчиво она пыталась завоевать меня.

Рыжий

Встреча с Рыжим была назначена на пять вечера в “Экскалибуре”, известном бистро на севере Гамбурга, где обычно собирались представители левой интеллигенции. Круг общения Рыжего порой озадачивал меня. В бистро было спокойно, хотя я прекрасно знал, что это спокойствие мнимое – жизнь тайных политических кружков полна страстей.

Я устроился за столиком возле большого окна. На улице шел дождь и, притом что было всего пять часов, уже стемнело: тучи заполонили небо.

Я вспомнил свою первую встречу с Рыжим.

Он был невысокого роста, лет шестидесяти и выглядел весьма неплохо для своего возраста. Его звали Джозеф, и, отслужив в Иностранном легионе, он сохранил прекрасную физическую форму, был ловок и подвижен. Противника весом девяносто килограммов он одолел бы лишь силой своих рук, поистине стальных рук. Как-то один немец решил подшутить над Рыжим, вызвав его на поединок по армрестлингу. Джозеф, будучи человеком скромным и замкнутым по натуре, не желал ничего слышать обо всех этих публичных представлениях. Но в тот вечер шуточки немца вывели его из себя, одним движением руки он смел все со стола и пригласил весельчака померяться силами.

Я сразу заметил, что взгляд Рыжего стал почти безумным. Немец весом не менее ста двадцати килограммов сел напротив. Несколько минут оба противника сидели неподвижно. Вены на их руках, казалось, вот-вот лопнут. Вдруг Рыжий сказал:

– Сейчас я сделаю тебе больно.

Он с такой силой налег на руку немца, что едва не сломал ему запястье. Я знал о силе Рыжего, однако не подозревал, что она настолько велика. Немец оторопел.

Несмотря на возраст Джозефа, его волосы по-прежнему оставались рыжими, а светлые глаза напоминали две узкие щелки, взгляд был пронзительным. Рыжий ничего не боялся, и в криминальном мире его уважали за честность и твердость характера.

Я познакомился с ним в Гамбурге лет девять назад. Я случайно попал на празднование, устроенное в его честь, – Рыжий отмечал получение долгожданного французского гражданства. По паспорту он был бельгийцем, как и его мать. Отец, тоже солдат Иностранного легиона, погиб в Индокитае, сражаясь за Францию, когда Рыжий был еще малышом. После пяти лет службы легионеру положено французское гражданство, но Рыжему почему-то пришлось ждать его почти полвека.

В тот день он просто светился от радости. Рыжий, ко всему прочему, участвовал в знаменитой операции “Леопард” в Заире[18]. Его тяжело ранили в засаде, и впоследствии он был награжден Военным Крестом, высшей наградой для легионера.

У него был девиз: “Честь, родина, семья”. Из-за своих жестких принципов Рыжий казался мне старомодным, но я, точно зачарованный, слушал его военные рассказы, и он привязался ко мне.

Но подружились мы не только поэтому. Однажды вечером, когда я, как обычно, кружил по разным заведениям в поисках клиента, я увидел Рыжего. Он спал, положив голову на стол, рядом с почти пустой бутылкой виски. Он был один и сильно пьян. Я не мог оставить его в таком состоянии. Я подозвал на помощь официанта, мы погрузили Рыжего ко мне в машину, и я отвез его к себе домой.

Дома я аккуратно снял с него пиджак, обнаружив в кармане пистолет калибра 7,65, который я забрал и спрятал. Затем я стянул с Рыжего ботинки, положил его на кровать и накрыл одеялом, приготовил чашку крепкого немецкого кофе и заставил выпить ее, прежде чем он провалился в сон.

Уборщице я оставил записку, в которой попросил не входить в спальню, поскольку там спит мой друг. Я также попросил ее, если друг проснется, передать ему, что “ключ” из кармана его пиджака у меня.

На следующий день Рыжий проснулся очень рано, до того как пришла уборщица. Ему удалось стряхнуть с себя хмель за несколько часов сна. Он прочел записку и потом признался мне, что был тронут ее содержанием.

С тех пор он стал уважать меня, как боевого товарища, за ту заботу, которую я проявил по отношению к нему, а также за доверие, ведь я оставил его, невменяемого, спать в собственном доме.

– Ты ведь мог сделать вид, будто не заметил меня тогда в баре. Я никогда об этом не забуду! – сказал он мне.

За пару месяцев до нападения на фургон инкассаторов на Сицилии Рыжий продал мне пистолет – “Беретту” девятого калибра, модель 98SF, – совсем новенький и почти легально купленный на оружейном складе, в комплекте со всеми необходимыми принадлежностями. Очевидно, у Рыжего была налажена связь с поставщиком оружия. Я вспомнил об этом, когда оружие мне понадобилось.

Рыжий знал историю моей семьи, к тому же среди наших знакомых были люди, которые догадывались, что я затеваю войну. Я показал ему двадцать пять тысяч долларов наличными. Он не взял их. Рыжий хотел, чтобы сделка прошла честно, по-мужски, как заведено у легионеров.

– Послушай, друг, – сказал я, – у меня нет времени на переговоры по всем канонам. К тому же я не заинтересован в постоянной закупке оружия, мне нужно определенное количество пушек, причем срочно!

Рыжий понял, взял деньги и быстро связался со своим деловым партнером – Голландцем.

Спустя несколько недель Рыжий позвонил мне:

– Слушай и записывай: девять пистолетов девятого калибра с надлежащими боеприпасами, три пулемета “Узи”, какие применяют в израильской армии, три “Маузера”, четыре бронежилета, две мигалки и несколько ракетниц, используемых в итальянской полиции. Все это уже подготовлено специально для тебя.

– Спасибо, Рыжий, но мне нужно поговорить с тобой.

Так состоялась наша встреча в бистро.

Внезапно из темноты показался мужчина в темном плаще и широком черном берете. Я сразу понял, что это Рыжий. Он промок до нитки. Я заказал официанту тройную порцию коньяка. Рыжий был рад меня видеть, извинился за опоздание, пообещав объяснить причины.

– Я беседовал с Голландцем с глазу на глаз и решил, что лучше вам вести дела напрямую, без моего посредничества.

– Именно это я и хотел обсудить с тобой, – оживился я.

– Встретиться с ним можно в Цюрихе по понедельникам. Скоро он позвонит сюда, чтобы получить от тебя ответ. И если ты согласен, назначай время и дату. Сегодня среда, значит, следующий понедельник будет первым в этом месяце. Ясно?

– Но как же так? Мне придется ехать в Швейцарию?

– Антонио, Голландец никогда не работает на немецкой территории. Он слишком боится уголовной полиции. Он уверен, что ты под следствием, как и все обитатели Санкт-Паули.

– А кто поручится, что за ним самим не следят? – тотчас возразил я.

– Верно, Антонио, но в оружии-то нуждаешься ты. И в таком случае, если хочешь иметь дело с Голландцем, придется соглашаться на его условия. Не трусь, я убедил своего друга, что ты славный малый и не сотрудничаешь с полицией.

– Спасибо за доверие, Рыжий.

Через две минуты в бистро зазвонил телефон. Официантка подозвала Рыжего, который кивком головы пригласил меня следовать за ним. Рыжий взял трубку и быстро переговорил с Голландцем на французском языке, затем передал трубку мне.

– Добрый вечер, друг моего друга, – произнес по-итальянски голос на другом конце провода.

– Добрый вечер, друг моего друга, – ответил я и сразу испугался, как бы он не принял это за издевку.

– Мой друг Джозеф очень хорошо вас отрекомендовал, – продолжил Голландец по-итальянски с сильным французским акцентом. – Мне было бы приятно познакомиться с вами лично. Надеюсь, вам со мной тоже.

– Первый понедельник месяца, шесть часов вечера – годится? – спросил я, не тратя лишних слов.

– Более чем. До скорого!

– До скорого!

Он положил трубку.

– Антонио, ты сразу узнаешь Голландца, он носит белый плащ. Ростом с меня, коротко стриженные волосы с прямым пробором, маленькие очки в круглой оправе, как у интеллектуала-троцкиста. И прошу тебя, не вздумай ехать в Цюрих из Германии и не покупай билет на прямой рейс из Гамбурга, ни на самолет, ни на поезд. Поезжай из Италии или любой другой европейской страны, хорошо?

Я кивнул.

– Я могу доверять ему, Рыжий?

– Клянусь честью, Антонио.

Честь для Рыжего не просто слово. Ради чести он готов был рисковать собственной жизнью – и даже, пожалуй, отдать жизнь.

– Я верю тебе, но хочу, чтобы ты знал: организация, против которой я борюсь, очень сильна. Возможно ли, чтобы твой друг был как-то с ней связан?

– Мы, легионеры, презираем всякие криминальные группировки, – ответил Рыжий сухо, – хотя многие из нас иногда состоят с ними в деловых отношениях. Сейчас я помогаю тебе, а не криминальной группировке. Кроме того, рискует мой друг, согласившись продать парочку пистолетов незнакомцу. А ведь он торгует дальнобойными ракетами и танками, поставляя их в африканские страны!

– Извини, Рыжий, я не хотел тебя обидеть. Я действительно не сразу понял, насколько большое одолжение ты мне делаешь, – ответил я почти взволнованно.

– Ты меня не обидел, а лишь попросил разъяснений, и я тебе их предоставил.

– Я навсегда у тебя в долгу, друг.

– Как только выйдем из бистро, – продолжил Рыжий, – каждый пойдет своей дорогой. На время мы перестанем общаться – по крайней мере, до тех пор, пока ты не выполнишь свою миссию. Мы не должны оставлять следов.

– Но если ты мне понадобишься?

– Ты знаешь, где меня найти, но вряд ли я тебе понадоблюсь. Я слишком хорошо знаю Голландца. – Рыжий похлопал меня по плечу, а потом добавил: – Прощай, и ни пуха ни пера, дружище легионер.

Это обращение, характерное для легионеров, польстило мне, и я невольно ответил Рыжему так же.

– И если нам не суждено увидеться на этой земле, мы, точно, встретимся в аду, – сказал он, прежде чем развернуться и уйти.

– Но все-таки я надеюсь увидеть тебя среди простых смертных! – крикнул я ему вслед. “Уж как-нибудь обойдемся без адского пламени!” – суеверно прошептал я себе под нос.

Часы показывали восемь. В голове крутились слова: “Первый понедельник месяца, шесть часов вечера. Цюрих, центральный вокзал. Встретимся в аду. Прощай. Не вздумай ехать в Цюрих из Германии…”

Я позвонил Ирине и договорился встретиться с ней в ресторане у Бруно. Мы быстро перекусили и отправились на рок-оперу “Иисус Христос – суперзвезда”: я пообещал Ирине сводить ее туда, хотя мне не больно хотелось идти. Но, вопреки ожиданиям, я остался доволен.

“Думаешь, эти слухи о сыне Бога верны?” – пел Иуда. “Я не знаю, как любить его”, – стенала Мария Магдалина.

На следующий день Ирина повела меня на художественную выставку. Останавливаясь у каждой картины, она объясняла, какой художник написал ее и почему. Было интересно слушать ее.

Проклятая жизнь. Ирина хотела хоть немного развить меня. Она видела мое глубочайшее невежество, но у меня не хватало времени на культуру. Тогда я считал это бесполезной тратой драгоценных часов, а сейчас понимаю, что так мог мыслить только невежда. В те времена я знал лишь ночной Гамбург.

Позже я осознал, сколько культурных богатств таил в себе этот город, сколько всего можно было посмотреть и изучить.

Выходные я провел с Ириной в Милане, у своих друзей. Потом я проводил ее в аэропорт и посадил на самолет до Гамбурга, пообещав навестить по возвращении. Ирине становилось все труднее расставаться со мной. Каждый раз, когда мы прощались, она боялась, что я не вернусь к ней.

Я никогда не посвящал ее в свои планы, но Ирина сама понимала, что моя жизнь нестабильна и запутанна. И все же я пообещал ей вернуться, как только решу свои проблемы.

Я обманывал не только ее, но и самого себя.

Голландец

Без пяти шесть я ждал встречи у входа в центральный вокзал Цюриха. Вскоре мимо пробежала трусцой девушка в наушниках и спортивной одежде.

– Следуй за мной, – бросила она мне.

– Что?

– Следуй за мной!

Я пробежал за ней пятьдесят метров, пока она не остановилась возле “Мерседеса”, начав разминать мышцы. В машине сидел мужчина в белом плаще и круглых очках. Кивком головы он пригласил меня сесть в машину. Это и был Голландец. Я устроился на заднем сиденье, он поднес палец к губам, призывая меня помалкивать. Иногда, если мы стояли в пробках, он говорил сам, рассказывая о Цюрихе, его истории, архитектуре, живописи.

Через полчаса мы доехали до гостиницы. Вошли в номер на первом этаже. Когда мы уладили все формальности, Голландец вежливо попросил меня полностью раздеться и сложить одежду на кровати. Я почему-то подчинился без лишних слов. Затем он достал предмет, напоминавший черную палку, и провел им по моей одежде и обуви. После этой странной процедуры он как будто немного расслабился.

– Все в порядке, – сказал он.

– Ты искал микрофон? – просил я с иронией. Мне на ум пришли крошечные микрофоны, какие полиция тайком приклеивала скотчем на одежду и личные вещи подозреваемых. Нечто подобное я видел по телевизору.

Голландец рассмеялся, а затем, опять став серьезным, достал ящичек и вытащил из него что-то вроде коробочки для украшений, откуда при помощи пинцета извлек иглу с черным наконечником… маленькое сигнальное устройство!

– Это, Антонио, микрочипы, которые использует немецкая полиция, чтобы знать, где ты находишься.

У меня даже мурашки пошли по телу, когда я представил, что с таким жучком, прицепленным к моей одежде, меня в два счета обнаружила бы полиция.

– Мой друг Джозеф попросил меня рассказать тебе о некоторых приспособлениях для слежки за людьми, пока не поздно. Ах да, консультация стоит лишь три тысячи марок.

– Это хорошо, что мы друзья, – сыронизировал я.

Голландец снова рассмеялся. После ужина мы устроились на террасе ресторана. Голландец пил травяной чай. Я заметил, что каждое его слово было тщательно продумано, каждый жест выверен: он оказался перфекционистом, это чувствовалось сразу. Я приступил к делу.

– Мне нужна винтовка с дальним прицелом и глушителем…

– Все оружие, которое я достану тебе, будет с глушителем, – перебил меня Голландец.

– Хорошо, две базуки…

Он снова прервал меня:

– Вместо базук я снабжу тебя двумя гранатометами со снарядами по шестьдесят шесть миллиметров, со сменными кассетами.

– Но сначала я хочу на них взглянуть.

– Договорились.

– Дальше, несколько ручных гранат, два пулемета НАТО, два калаша и хотя бы дюжина пистолетов.

Голландец кивнул, но потом спросил, против кого я собираюсь использовать оружие. Я ответил, что все это оружие нужно мне для самых непредвиденных ситуаций.

На следующий день он привел меня на оружейный склад в лесу; рядом находился испытательный полигон.

Надев защитные очки, перчатки и наушники, я попробовал разные виды оружия: пистолеты девятого калибра оказались просто находкой. Израильские пулеметы обладали дальнобойностью, но с ними легко было промазать. Совсем другое дело – прицельная двадцатизарядная винтовка, из которой можно было выпустить очередь: после двух пробных выстрелов я попал в цель со ста метров. Неплохо.

На одном из валов я испытал гранатометы, их взрывная сила поразила меня. Они отличались от тех, какие я видел в армии, – те были длинные, массивные и тяжелые. Гранатометы Голландца оказались очень легкими, и их не требовалось каждый раз заряжать. Достаточно было прицелиться и нажать на спуск, после чего кассета выбрасывалась.

Я заплатил за оружие наличными деньгами и драгоценными камнями – так мы договаривались.

Голландец удивился, что я привез все эти ценности с собой и даже оплатил счет до того, как получил товар.

– Нет, Антонио, так дела не делаются.

Я прервал его:

– А это не сделка. Друзья не заключают сделок. Рыжий – мой друг, он поставил на кон свою честь, цена которой мне неизвестна. Честь моего друга бесценна.

Голландец помолчал, а затем добавил:

– Ну что же, моя консультация бесплатна.

В тот вечер он отвел меня на ужин, а после мы отправились гулять по улицам Цюриха.

– Мы, Антонио, люди без будущего и, несмотря на все наши предосторожности, в один прекрасный день попадемся в сети полиции или под вражескую пулю. Но, даже зная все это, мы не в состоянии выйти из игры…

– Вряд ли я могу выбирать, выходить из игры или нет, – ответил я. – От судьбы не убежишь. Отказаться от судьбы значит отказаться от самой жизни. Если я не убью своих врагов, они убьют меня. Разве у меня есть выбор?

Некоторое время мы сидели молча.

Затем Голландец прервал молчание, пытаясь ответить на мой вопрос:

– Тогда я дам тебе несколько советов – как не попасться, избежать слежки. Прежде всего никогда не используй мобильники, которые сейчас выпускают. Ты должен знать, что за их широким производством скрывается план контроля над всей планетой. Если хочешь выжить, ты должен знать способы контроля над тобой со стороны врагов, ведь только так можно избежать слежки.

Тогда я до конца не понимал слов Голландца. Мне казалось, он сильно сгущает краски, говоря о том, что мир можно контролировать, сидя за письменным столом. Лишь позднее я все понял.

На следующий день за завтраком Голландец сообщил мне:

– С Турком все улажено.

Турок должен был доставить мне оружие. Правда, он дал мне понять, что не хотел бы ехать дальше Палермо. И я подумал, что все дело в деньгах. Выходит, Турок требует доплаты. Чудеса.

– Но теперь у меня нет наличных, чтобы оплатить расходы Турка на перевозку оружия… – начал было я.

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь, – успокоил меня Голландец.

– Если хочешь, я могу кое-кому позвонить…

– Не беспокойся, я сказал. Рассчитаешься потом с Рыжим, – добавил он.

– Ладно.

– Грузовик с оружием прибудет в Палермо через два понедельника после сегодняшнего. Когда машина выйдет с таможни, она остановится возле бара “Рокси”. Кто-нибудь из твоих людей подойдет к водителю, когда тот выйдет из бара, и незаметно вручит ему красный платок.

– Это буду я сам, – перебил его я.

– Тем лучше, – ответил Голландец. – Красный платок – это условный знак. Турок проследует на грузовике за машиной человека, давшего водителю платок, до места, куда нужно доставить оружие. Ясно?

– Разумеется.

– И напоследок еще одна деталь. Если полчаса спустя после своей остановки в назначенном месте Турок никого не встретит, он свободен от обязательств.

– Понятно.

Всю операцию проделал я сам. И был доволен результатом: Голландец сделал даже больше, чем я ожидал.

Прежде чем я сел на поезд до Милана, мы зашли в бар выпить кофе и позвонили оттуда Рыжему.

– Все в порядке? – спросил меня Рыжий.

– Да, – ответил я.

– Ни пуха, ни пера, дружище.

– К черту, Джозеф.

Впервые я назвал Рыжего его настоящим именем.

Затем Голландец сказал мне:

– Следуй за девушкой в спортивном костюме. Она проводит тебя до вокзала.

– Голландец! Для меня было честью познакомиться с тобой!

– Ступай, парень, и чтобы я не прочел о тебе дурных вестей в газетах: будь внимателен… дружище!

Палермо

Язасел с биноклем в машине своего кузена и наконец увидел большой грузовик с белым фургоном и наклейкой в виде двух тузов на лобовом стекле. Без всякого сомнения, это был Турок.

Я сказал кузену следовать за грузовиком, после того как он пройдет таможню.

– Вот он! Поехали! – скомандовал я.

Мы тронулись, но вскоре застряли в пробке. Упускать Турка было нельзя.

Как только грузовик остановился перед светофором, я вышел из автомобиля, подбежал к грузовику, вскочил на подножку, схватившись рукой за зеркало заднего вида, и бросил красный платок в кабину водителя.

– Не застревай в пробке, сверни налево, – сказал я Турку.

– Салам, – ответил Турок спокойно.

– Салам, – повторил я. И добавил, указывая на машину своего кузена: – Следуй за машиной с включенными задними габаритами. Видишь ее?

– Да, вижу, – подтвердил Турок.

– Тогда поехали.

Так за два часа мы довели грузовик Турка до Казамарины.

Один из моих друзей, заметив нас, открыл ворота склада. Оказавшись внутри, мы быстро разгрузили содержимое фургона.

Турок был готов сразу же отправиться назад. Хотя ему уже заплатили за работу, я добавил пятьсот тысяч лир со словами:

– Иди и переспи с хорошей проституткой: мой тебе подарок.

– Салам, – ответил с улыбкой Турок и сказал: – Да хранит тебя твой Бог!

Я ответил ему так же.

Наконец-то у нас появилось оружие. К тому же, узнав Турка и Голландца, я убедился, что имею дело с серьезными людьми. К сожалению, в нашей среде редко можно на кого-то положиться.

После приобретения оружия мои товарищи почувствовали себя увереннее.

– Отныне оружия у нас вдоволь, – сказал я, смеясь. – Не то, что раньше: только старое дедушкино ружьецо да парочка заржавевших пистолетов. Теперь мы можем объявить настоящую войну этим господам. И, возможно, оружие заставит их разговаривать с нами повежливее.

На следующее утро моего приятеля Джулио, того самого, который арендовал помещение для хранения оружия, разбудила полиция, чтобы осмотреть склад. Ничуть не смутившись, он спокойно проводил туда полицейских и даже помогал им проводить осмотр. На складе было обнаружено около сорока столов и сотни две пластиковых стульев – их покупку подтверждал товарный чек, предоставленный моим другом служителям закона.

После досмотра полицейские покинули склад, явно разочарованные: они не нашли того, что искали. Наш тайник в подполе выдержал испытание.

Джулио сказал мне в то же утро, что наведался хозяин склада – якобы поздороваться с ним, а на самом деле он под разными предлогами пытался просочиться внутрь. По мнению Джулио, именно этот тип дал наводку полиции, поскольку хотел содрать с нас побольше денег. Джулио так разозлился, что едва не избил хозяина склада.

– Оставь его в покое, – сказал я Джулио, – у нас и так хватает проблем. К тому же есть более верный способ отвадить его.

Несколькими месяцами позже полиция нашла в доме одного “честного” арендодателя фальшивые доллары и лиры, а осмотрев тщательнее, обнаружила также героин, перемешанный с ядом.

Арендодатель напрасно кричал о своей невиновности, пока его тащили в тюрьму. Наверное, ему нравилось примерять на себя роли преступника, полицейской ищейки и шпиона.

Я был в полной боевой готовности. У меня имелись оружие, склад для его хранения, наемники и средства на ведение войны.

Мои главные враги – Нетторе и Джуфа – вот-вот должны были выйти из тюрьмы. Я ждал этого момента пять лет.

Прежде чем вернуться в Германию, на одном из наших собраний я согласился помочь семье, которая воевала с “Коза Нострой”. Я согласовал с Паторе, главой союзного с нами клана, кто пойдет со мной на дело.

Я уже прощался с друзьями, когда вдруг прибежал наш дозорный с криками:

– Я видел Санто, я видел Санто!

– Где? – спросил Паторе.

– В баре Бартолуччи.

Санто был человеком, за которым Паторе охотился годами.

Я взял пистолет девятого калибра, запас патронов и вскочил в седло мотоцикла позади дозорного.

– Вези меня туда… – сказал я ему.

– Но…

– Вперед! – приказал я.

Паторе пытался остановить меня:

– Нужно все продумать…

– Поехали, – отрезал я парню-дозорному.

Когда мы прибыли на место, я попросил его показать врага.

– Черные брюки, черная куртка, белая рубашка и фиолетовый галстук…

– Тот тип, который сейчас пьет кофе?

– Да, это он.

– Подожди меня за углом.

На площади перед баром толпилось много народу, включая женщин и детей. В толпе Санто чувствовал себя уверенно. Я хотел выждать удобный момент, прежде чем приступить к делу. Битый час моя жертва сидела в баре и болтала с посетителями. Наконец Санто собрался уходить: он взял коробку конфет, которую официант достал ему из-под барной стойки, попрощался с приятелями и удалился.

Я проследовал за ним, вспоминая слова, оброненные Санто в баре: “К чертовой матери весь их закон”. Суд закрыл дело Санто по истечении срока, хотя тот был приговорен к пожизненному заключению.

“Что ж, правосудие иногда запаздывает, – подумал я, – но не людское возмездие”.

Санто покинул площадь и свернул в переулок, направляясь к своей машине. Там-то я его и настиг.

Он обернулся, когда я позвал его по имени. В этот момент я выстрелил ему прямо в голову.

Мгновенно за моей спиной раздались другие выстрелы – стрелял полицейский, одетый в гражданский костюм. Он тоже выслеживал Санто. Он приказал мне сложить оружие. В ответ я выстрелил, стараясь не задеть полицейского. Тот укрылся на первом этаже ближнего дома и больше не выходил оттуда.

Убегая, я почувствовал жжение в бедре: джинсы были прожжены, и вокруг дыры расплывалось пятно крови. Еще один след от пули я заметил сбоку на свитере. Меня ранили. Полицейский хотел убить меня, а не просто арестовать, подумал я. Если бы я понял это раньше, то целился бы выше.

Мой сообщник сбежал, и мне пришлось выкручиваться самому. Я вынул из кармана складной нож с отвертками, при помощи которых можно было вскрыть и завести автомобиль, угнал “Фиат” и вернулся в штаб. Я сообщил Паторе, что дело сделано, и тот заплакал, как ребенок: оказывается, Санто убил его брата.

Пока я залечивал раны, Паторе хотел наказать парнишку, который бросил меня в деле. Я объяснил Паторе, что юнец ни в чем не виноват, так как на операцию ушло больше времени, чем было предусмотрено. Я вытянул из него обещание не причинять парню зла, а на рассвете отправился на вокзал и сел на поезд в Германию.

Попутчица

Перестрелка с полицейским наделала больше шума, чем само убийство. Новость поместили на первые страницы газет – их я купил на станции.

“Полицейский ранен в перестрелке с киллером после очередного убийства, заказанного мафией”.

“Ранен?” – фыркнул я, уверенный, что не выпустил в полицейского ни одной пули.

Месяц спустя мне стало известно, что полицейский нечаянно ранил сам себя в ногу.

Поезд, на который я сел, почему-то остановился минут через двадцать после отправления из Палермо. Я занервничал.

В вагон вошла женщина с ребенком. Я встал и помог ей разместить на полке тяжелый чемодан, пока ее малыш с любопытством меня рассматривал. Женщина поблагодарила меня вымученной улыбкой. Потом она прислонилась к окну, усадив ребенка себе на колени, и стала переговариваться по телефону с родственниками. Из разговора я понял, что женщину звали Анджела и она приехала на Сицилию по случаю траура, а сейчас возвращается в Германию. Поезд тронулся.

Мальчик напоминал кудрявого чертенка с огромными черными глазами. Постепенно я заразился от него детской непосредственностью и задором. Он перескакивал с одного сиденья на другое, а смущенная мама извинялась передо мной за его поведение.

На следующей станции я купил пакетик карамелек и картофельные чипсы, решив завоевать доверие ребенка.

Я открыл пакет с чипсами и стал есть их под испытующим взглядом малыша, который принялся толкать маму ногой, пытаясь привлечь ее внимание к лакомству.

Я сказал мальчику, что угощу его, если он назовет мне свое имя. Он отказался называть имя, и я справился с чипсами сам. Мама улыбалась, уловив суть моей игры.

– Мм, ну и вкуснятина… – сказал я, положив себе в рот карамельку.

От возмущения ребенок продолжал толкать маму ногой, а она настаивала:

– Ну же, скажи, как тебя зовут!

Мальчик потупился и произнес:

– Сальваторе!

– А меня зовут Микеле, – придумал я себе имя. И протянул ребенку чипсы: – Держи!

Сальваторе жадно схватил угощение, словно это было сокровище.

– Сколько тебе лет?

– Три, – выпалил он, смекнув, что отвечать – это самая выгодная стратегия. Тогда я дал ему также и карамельки. Он схватил их и рассовал по карманам, поглядывая с опаской на мать, словно та могла отнять конфеты. Мы с ней, не сговариваясь, рассмеялись. Я протянул женщине руку и представился:

– Микеле Орсини!

– Анджела Модика!

На вид ей было лет тридцать пять – сорок. Весьма привлекательная женщина с красивым телом. Лицо казалось слегка усталым, длинные каштановые волосы собраны в хвост. Я сразу подумал, что немного отдыха, косметики и улыбка пошли бы ей на пользу, заставив ярче сиять ее природную красоту.

Внезапно поезд снова встал, хотя остановка не была предусмотрена. В вагоны заходили полицейские. Прежде чем они успели появиться в нашем вагоне, я схватил ребенка на руки и стал делать вид, будто играю с ним. Полицейские посмотрели на нас, поздоровались и пошли дальше. Однако мой маневр не ускользнул от Анджелы:

– Они искали вас, Микеле?

– Кто? – растерялся я.

Она засмеялась. Я сразу понял, что она умная женщина.

В дороге мы познакомились поближе. Анджела рассказала, что ездила на Сицилию на похороны бабушки – против воли мужа, который остался в Германии. Она уверяла меня, что счастлива в браке, но ей не нравились Германия и немцы, холодные, как их страна. Я же, напротив, говорил, что мне хорошо в Германии.

– Но вы же там не живете, Микеле… – возразила она.

– Почему вы так решили?

– Вы без багажа и явно бежите от кого-то. Мы движемся к северу, и скоро станет холодней, я одолжу вам свитер.

– По правде говоря, я думал купить одежду потеплее в Риме, а оттуда сяду на самолет до Гамбурга, – объяснил я.

Она промолчала, а мне вдруг пришло в голову слегка изменить задуманный маршрут.

Я решил продолжить путешествие с женщиной и ее сынишкой.

– Пойду куплю что-нибудь поесть. Что вы с Сальваторе хотите на обед?

– Даже не знаю… У меня есть с собой кое-какая еда…

– Ладно уж, не скромничайте. Сейчас съедим по бутерброду, а вечером, пока будем ждать пересадку на следующий поезд, купим что-нибудь горячее. Годится?

– Так значит, вы хотите составить нам компанию?

– Да, если не возражаете. Ты не против, Сальваторе?

– Согласен! – закричал ребенок, подпрыгнув на сиденье.

Мы добрались до Рима, я помог Анджеле с сынишкой сойти с поезда. Я отнес их тяжелый чемодан в камеру хранения – под слабые протесты Анджелы, и купил себе в магазине одежды два спортивных костюма, куртку, ботинки, набор туалетных принадлежностей и большую дорожную сумку. Для Сальваторе я купил футбольный мяч – приметив мяч на витрине, мальчик уже не сводил с него глаз, – и кепку с эмблемой его любимой футбольной команды. Анджела наотрез отказывалась принимать подарки. Но я все равно купил втихаря шелковый платок, которым она любовалась, пока я примерял спортивные костюмы, и незаметно сунул его себе в сумку.

Мы успели проголодаться, и отправились в ресторан. Прежде чем сесть за стол, Анджела с ребенком зашли в туалет. Когда они вернулись, я заметил, что Анджела аккуратно причесала и распустила волосы, слегка припудрилась и тронула губы помадой. Так я и думал: ей стоило лишь немного привести себя в порядок, чтобы ее красота проявилась. Цветочек нуждался в нескольких каплях воды. Наши взгляды встретились, и они были весьма красноречивы.

Времени у нас в запасе оставалось достаточно. Поезд отправлялся в полночь.

Сальваторе твердил, что хочет мороженое, и Анджела долго, но мягко убеждала его съесть сначала пасту. Мы с ней заказали спагетти с помидорами и куриное филе с жареной картошкой. Затем я извлек из своей сумки шелковый платок:

– Смотри-ка, продавец нечаянно положил этот платок в мою сумку. Что мне с ним делать? Не хочешь взять его себе?

Она покраснела, как девочка.

Я развернул платок и набросил Анджеле на голову, затем потянул за концы и спустил ей на плечи. Она начала щупать ткань с видимым удовольствием и в крайнем смущении.

После ужина и мороженого Сальваторе изъявил новое желание:

– Ты купишь мне мотоцикл?

– Конечно, – ответил я. – Только сначала подрасти.

Он загнул пальчики и стал задумчиво вести расчеты.

Мы с Анджелой рассмеялись.

В кассе я поменял свой билет первого класса на второй, чтобы ехать вместе с ними. Мне хотелось бы взять спальные места, но я боялся, что Анджела неправильно меня поймет.

Мы сели в поезд: я нес на руках спящего Сальваторе и свою сумку. Анджела тащила чемодан. Мы были знакомы всего один день, но вели себя так, словно знали друг друга всю жизнь. Я уложил мальчика спать, пока Анджела курила в коридоре, выдыхая дым в приоткрытое окно. Выкурив свою сигарету, она все продолжала стоять у окна. Она стояла ко мне спиной, но я видел отражение ее лица в стекле. Я подошел к ней. Она не повернула головы.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего…

Я положил подбородок ей на плечо. Она не шелохнулась.

– Я замужняя женщина, Микеле, и очень люблю своего мужа, – сказала Анджела, не отстраняясь от меня.

– Сейчас в тебе говорит разум, – возразил я. – Но мы состоим не только из разума.

– Я должна уважать своего мужа. Мой разум говорит, что я совершаю ошибку, но я все равно тебя хочу…

Я развернул ее к себе и начал медленно целовать, мы уступили нашей страсти. Мы вынуждены были заниматься любовью стоя, в темноте, в коридоре поезда, следя за тем, как бы не проснулся малыш, и никто не заметил нас. Затем, еще раз войдя в нее, я подхватил на руки Анджелу и отнес в туалет.

Эта женщина, счастливая с виду, верная жена и мать была в ту ночь ненасытна, принимая мои ласки.

Потом я долго говорил с ней, пытаясь понять причины ее измены мужу. Мы понимали, что никогда больше не увидимся. Вот поэтому, подумал я, мы и вели себя так искренне, без всякого притворства и фальши. Анджела в очередной раз повторила мне, что любит мужа, обожает детей и, как тигрица, готова защищать свою семью. Незадолго до прибытия в Мюнхен, где она сходила с поезда, Анджела спросила меня:

– Микеле – твое настоящее имя?

– Нет!

– Это тебя искала полиция?

Я не ответил.

– Вот мой номер телефона. Если вдруг тебе понадобится что-то, можешь положиться…

Я взял протянутый ею клочок бумаги.

Она продолжила:

– Мой отец умер в тюрьме двадцать лет назад. Несколько лет спустя убили моего брата. Я вышла замуж только потому, что мой супруг далек от преступных кругов, и теперь живу в стране, которую не люблю, с человеком, которого не люблю. Зато муж любит меня и всегда уважал меня как женщину и как жену. Но разве это жизнь, Микеле, когда нет страсти? И вот я спрашиваю себя, а был ли мой выбор правильным? Дети – Сальваторе и Элениа – моя единственная отрада. Хорошо бы ты познакомился с ними обоими когда-нибудь. Если бы жизнь можно было повернуть вспять, я осталась бы в той стране, которую люблю, и с мужчиной, которого люблю…

Я нежно поцеловал ее в лоб.

– Ты сделала правильный выбор. Борьба не всегда имеет смысл. Иногда мы вынуждены делать выбор в пользу того, к чему не лежит душа. Возможно, сейчас ты недовольна выпавшей тебе долей, но, поверь, если бы ты осталась на Сицилии, ты была бы несчастна. Мафия лишила бы тебя любимого человека и детей. Когда беды подступают со всех сторон, иногда единственный выход – разорвать порочный круг и выйти из него. Когда-нибудь ты поймешь, что подарила своим детям достойное будущее, и они оценят твой выбор, ведь они растут в благополучной стране, в Германии.

– А тебе удалось разорвать порочный круг?

– Если бы я только мог, – ответил я, и мой голос дрогнул. – Иногда мы не в силах сделать это. Вернее, разорвать этот круг можно, лишь находясь внутри него. Необходимо прорвать его изнутри.

– То есть?

– Это длинная история.

На перроне Анджелу встречал ее муж Марио, с цветами и держа за руку дочку. У Анджелы выступили слезы на глазах, когда Сальваторе закричал: “Папа! Папа!”

– Видишь, Анджела? Это настоящая радость, так что заботься о своей семье.

Муж помог Анджеле сойти с поезда, в то время как мальчик рассказывал отцу, что я пообещал купить ему мотоцикл.

– Что?

– Потом объясню, – сказала Анджела, взяв мужа под руку.

Марио поблагодарил меня за заботу, а Анджела сказала:

– Пожалуйста, Микеле, не потеряй мой номер. А если окажешься в Мюнхене, заходи нас проведать.

Муж взглянул на нее с подозрением, но Анджела держалась спокойно и уверенно, не пряча глаз. Она не стала скрывать нашей дружбы.

Я сел в вагон и продолжил путь, размышляя об этом знакомстве и рассматривая записку с номером телефона. “Достаточно выкинуть этот клочок бумаги, Антонио, и Анджелы как будто бы и не было в твоей жизни”.

Но после минутного колебания я решил сохранить листок. Складывая его, я увидел, что на оборотной стороне что-то написано.

“Я бы осталась на Сицилии, если бы успела познакомиться с тобой. Никогда тебя не забуду. Анджела”.

Я откинул спинку кресла и проспал почти до Гамбурга. За окном вслед за моими мыслями тянулись бесконечные зеленые поля.

“Как ты хороша ты, Германия. Как строга твоя природа, как широки твои равнины. Да, любимая моя Германия, ты сделала меня счастливым человеком. Благодаря тебе я узнал, что такое свобода и демократия”.

Между креслами застряла маленькая резиновая игрушка Сальваторе. Я улыбнулся и уснул.

Мне не довелось встретить Анджелу снова. Но воспоминание о той страстной ночи часто встает перед моими глазами здесь, в тюрьме, долгими вечерами. Теперь я понимаю многие вещи, которые ускользали от меня раньше. Но все равно есть вопросы, на которые я не сумел найти ответов, и это не дает мне покоя.

Например, я хотел бы понять, какова она – настоящая Анджела: та, что предала мужа, или та, которая любит свою семью? Та, что провела ночь с едва знакомым мужчиной, или та, которая спокойно возвращается к супругу?

Нет, я никогда не смеялся над людскими слабостями. Я не застрахован от тех осечек и промахов, которые совершают другие. Один немецкий философ сказал, что человек – животное лживое, неискреннее и двуличное. Не знаю, прав ли он, однако за прожитые годы я убедился, что часто мы не в состоянии обуздать свои инстинкты. Поступок Анджелы может повторить любая женщина: это заложено в нас природой, нравится нам это или нет. Смеяться над чужими ошибками – последнее дело. Лучше посмеяться над самим собой. Это облегчило бы жизненное бремя.

Вспоминаю всех этих стариков, что толклись в баре в моем городишке. С детских лет слушал я их беседы. Они поднимали на смех каждую проходившую мимо женщину. Чужие жены, сестры и племянницы казались им блудливыми. Только их жены были святыми. Все наши старые “мудрецы” видели похоть и измену даже там, где этого совсем не было.

Что за убогое мышление! Повсюду только и разговоров, что о так называемой “нравственности”, и эта ханжеская мораль передается, к сожалению, из поколения в поколение.

Йорге возвращает долг

Поезд прибыл в Гамбург, однако я предпочел не выходить на центральном вокзале – не хотел быть узнанным. Я решил сойти на конечной станции, в Альтоне. Надвинув на глаза свою кепку с козырьком, поправив фальшивые очки и усы, я смешался с толпой и сел в автобус, который направлялся в сторону моего дома. Я сошел двумя остановками раньше и продолжил путь пешком, поглядывая по сторонам: мне следовало быть крайне осторожным и примечать, не следит ли кто за мной.

Только Фофо знал мой адрес. Открыв почтовый ящик, я достал письма – все от Фофо, кроме одного. С большим удивлением я обнаружил, что оно от Йорге.

Йорге? Я тотчас осмотрелся вокруг. Колени чуть не подгибались. Откуда он знает мой адрес? Кому еще известно, где я живу?

Я вскрыл конверт и прочел письмо от Йорге. Он просил немедленно с ним связаться.

“Скорее всего, Фофо дал ему адрес!” – подумал я.

Я немного успокоился. Но потом сомнения с новой силой стали одолевать меня. Нет, Фофо не выдал бы моего адреса даже под угрозой пытки.

Мысли спутались. Где-то я допустил осечку.

Я сильно устал, и было бесполезно мучить себя подозрениями. Только Йорге сможет все объяснить. А пока мне нужен был отдых и горячая ванна. Я открыл дверь квартиры и обнаружил на полу еще одно послание от Йорге: “Срочно свяжись со мной по этим номерам. Никуда не выходи и ни с кем не разговаривай, пока не увидишься со мной. Жду звонка. Твой Йорге”.

“Твой Йорге”? Это не его стиль. Я терялся в догадках. Открыл кран с горячей водой и стал наполнять ванну. Необходимо собраться с мыслями. “Это или мафия, или полиция. В любом случае, это ловушка”. Внезапно я услышал за дверью подозрительный шум. Поскользнувшись на кафеле и едва не упав, я вышел из ванной, достал из ящика комода свой пистолет и стал ждать. После долгого, почти бесконечного ожидания я подошел к двери и резко распахнул ее. Никого.

“Нервы на пределе. Антонио, расслабься. А не то сгоришь еще до начала своей войны”, – сказал я себе.

Я снова плюхнулся в ванну, почти без сил: “Будь что будет!”

Я задремал, убаюканный теплой водой; не знаю, как долго я спал, но когда проснулся, вода совсем остыла и самочувствие было скверное. Я заставил себя вылезти из ванны, сварил крепкого немецкого кофе и выпил чашку залпом. Потом принялся разговаривать сам с собой, глядя в зеркало, чтобы набраться мужества.

Йорге обрадовался, услышав по телефону мой голос, хотя и был заметно обеспокоен.

– Ты где? – спросил он.

– А в чем дело, Йорге?

– Немедленно приходи в мой офис. Это срочно.

– Я не могу прийти. Я в Италии.

– Я прекрасно знаю, что ты в Гамбурге, Антонио. Нам нужно поговорить, это важно. Я должен кое-что сказать тебе лично. Повторяю: не говори ни с кем. Ни с кем! Потом все поймешь, когда я объясню тебе, в чем дело.

– Скоро буду!

Йорге предупредил секретаршу о моем приходе, и она сразу проводила меня в кабинет. Кабинет? Да это оказалась целая квартира, в ней просто снесли все стены. Огромный стол был завален бумагами.

Йорге встретил меня с улыбкой, не прерывая телефонного разговора. Он указал мне на кресло, затем попросил секретаршу не беспокоить его ни под каким предлогом. Он уселся напротив меня, положив ногу на ногу.

– Рад тебя видеть, Антонио.

– В чем дело, Йорге? Откуда у тебя мой адрес?

– Ты все узнаешь в свое время.

Я встал с кресла и направился к двери. Мне было не до шуток.

Йорге закричал мне вслед, чтобы я не встречался с Феликсом на следующей неделе. С Феликсом? Я застыл на месте. У нас назначена встреча на следующий понедельник, я должен вручить Феликсу партию кокаина. У меня подкосились ноги, я сел.

– Феликса арестовали, после того как ты доставил ему последнюю партию. Он решил сотрудничать с полицией. Полиция записала все твои явки. Теперь тебя ждут, чтобы поймать с поличным, когда ты понесешь на место встречи очередную партию. На Феликсе чип, каждый твой разговор с ним будет прослушиваться.

– Сволочь!

Феликс был славянским эмигрантом. Мы познакомились еще несколько лет назад – он продал мне краденую кожаную куртку – и с тех пор поддерживали деловые отношения.

Но меня взволновало не на шутку и другое: откуда Йорге знал все это?

– Послушай-ка, Антонио, уезжай из Гамбурга. Если хочешь, можешь погостить у меня. В Тённинге у меня есть дом.

– Но как ты все это узнал, Йорге?

– Неважно. Пока тебе достаточно слушать то, что я говорю, а выводами займешься потом. Теперь твое имя в базе данных Интерпола. Это значит, что скоро ты попадешь в базу немецкой криминальной полиции и отдела по борьбе с терроризмом, после чего последует ордер на арест.

– Но пока его нет?

– Нет. Пока… Но полиция уверена, что ты киллер, нанятый мафией. Они знают все, Антонио, даже о твоих связях с Голландцем!

– О чем это ты толкуешь? Не знаю я никакого Голландца, – ответил я машинально.

– Полиции известно даже то, какое оружие ты приобрел у него, – продолжил Йорге.

– Но если этот тип, по твоим словам, продал мне оружие, почему его не арестовали?

– Все секретные службы Европы в курсе, что Голландец продает оружие в страны Третьего мира. Мы и сами не знаем, почему его до сих пор не арестовали. К сожалению, здесь замешана политика…

– Мы не знаем? Какого черта, Йорге! Ты работаешь в полиции?

– Не совсем.

– Объяснись.

– Я работаю в информационном агентстве.

– И что это значит, пропади ты пропадом? Ты кто-то вроде журналиста?

Йорге рассмеялся над моей наивностью:

– Скажем так, я простой госслужащий.

Я совсем запутался. Я не был готов к такого рода беседам, я не понимал его намеков. Смысл некоторых фраз ускользал от меня, к тому же Йорге обычно разговаривал совсем иначе.

Я спросил, могу ли еще на несколько дней остаться в Гамбурге и перенести встречу с Феликсом на другой день, чтобы отвести подозрения полиции.

– Нет, Антонио, это еще не все. Лучше не показывайся в округе. Вот уже дней десять тебя разыскивают турки, чтобы переломать руки и ноги.

– Турки? Какие еще турки? На что я сдался им?

– Среди них есть то ли сын, то ли племянник одного из тех бедолаг, которых мы поколотили на дискотеке…

– Но почему разыскивают именно меня?

– Потому что ты обыграл одного из них в покер. Бедного отца семейства. Мы перехватили телефонный разговор. Точных доказательств твоего мошенничества у них нет, но тебя все равно хотят проучить за нарушение “закона большой дороги”.

– Ты и это знаешь?

– Будь осторожен, Антонио. Турки очень жестокий народец. Наш переводчик сказал, что они откуда-то из глубинки, фанатики-националисты, связанные с группировкой “Серые волки”[19].

– И кто такие эти проклятые волки?

– Долгая история, расскажу в другой раз.

– Почему полиция не остановила их?

– Потому что они еще не совершили преступления. Иногда полиция предпочитает дождаться, пока что-нибудь случится.

Боже правый, оказывается, я в кольце врагов, и оно все сужается, причем быстрее, чем я мог представить. Мне требовалось побыть одному и поразмыслить. Я начинал понимать смысл слов капитана полиции, с которым у меня состоялся разговор некоторое время тому назад. Я полагался лишь на себя, никому не доверял и думал, что о моих делах никто не узнает, но вышло так, что ищейки все пронюхали. Я чувствовал себя раздавленным.

– Прошу тебя, Йорге, объясни, где я допустил ошибку? – спросил я в отчаянии.

Йорге посмотрел на меня почти с состраданием:

– Неужели ты, и правда, до сих пор не понимаешь?

Я перебрал в уме все предположения и вдруг догадался:

– Голландец?

– Секретные службы всей Европы контролируют деятельность господина Ваага, небезызвестного Голландца. Каждый, кто приблизится к нему, попадает под пристальное наблюдение, которое ведется при помощи последних достижений техники, предназначенной для слежки. Тебе повезло, ведь ты всего лишь мальчишка, поэтому информация о тебе поступила в менее важные отделы. Поверь, если бы тебя сцапали службы безопасности…

– Не думал, что ты шпион, друг мой, – рассмеялся я, чтобы разрядить обстановку, но на самом деле я покрылся холодным потом.

– Это правда… Я предаю друзей, страну, которой поклялся в верности. И совесть заела меня. Думаешь, я предаю тебя? Нет, друг мой, я предаю свои принципы…

– Почему, Йорге?

– Потому что люблю тебя как друга, – ответил Йорге на безукоризненном итальянском. Я с улыбкой вспомнил, что эта фраза была в его послании, и понял, что письмо, в самом деле, принадлежало ему.

– Вижу, жена совершенствует тебя и в иностранных языках, – заметил я иронично.

– К тому же я перед тобой в долгу.

– О каком долге ты говоришь?

– Ты сам прекрасно знаешь. Ты спас мне жизнь, подставившись под нож тем вечером. Тебе хватило мужества.

– Но я, скорее, защищал свою жизнь, чем твою.

– Антонио, я все отлично видел. Моя рука застряла в рукаве куртки, пока тот засранец целился мне в грудь, а ты отвел нож ладонью. Я запомню это до конца жизни, особенно выражение боли на твоем лице, пока ты отстранял лезвие голыми руками. Этот эпизод навсегда врезался мне в память. Его уже не стереть, Антонио.

– Не беспокойся, – ответил я, – если бы я понял, что удар направлен против тебя, черта с два я полез бы тебя защищать. Я же не дурак!

Йорге сменил тему:

– Я прочел все документы Интерпола, касающиеся тебя. Господи Боже, что ты затеял на Сицилии?

“Это еще только начало”, – подумал я.

– Антонио, меня пугает мысль о том, что тебя могут убить, как твоих родственников. Послушай-ка, доверься государственным властям. Это наилучший выход. Попроси защиты у соответствующих органов.

– Перестань, Йорге, – прервал я его. – Италия не Германия, ты прекрасно знаешь. Я благодарен за то, что ты сделал для меня, и никогда этого не забуду. Перед смертью я обязан свести счеты с теми, кто уничтожил мою семью и хочет убить меня. Пойми, я так просто не сдамся…

– Да неужели вы и вправду такие упрямцы, со всеми вашими традициями и “ценностями”? Неужели не понимаете, что разрушаете жизнь себе и родным? Вам никогда не приходило в голову, что все эти традиции и есть главная причина кровопролития?

– Это ты ничего не понимаешь, Йорге.

– Нет! Ты! – закричал мне Йорге.

Я растерялся. Я не мог объяснить другу все, что хотел, на немецком языке. И предпочел промолчать.

Йорге продолжал кричать. Казалось, он сошел с ума. Он не мог взять себя в руки. Тогда разозлился и я:

– Ты думаешь, что знаешь лучше меня, что мне нужно?

Йорге не ответил. Он встал, обошел свой огромный письменный стол и снова уселся в кресло.

– Нет, Антонио, я не знаю лучше тебя. Если бы я сомневался в твоей правоте, я спокойно дал бы тебя арестовать. Я лишь боюсь допустить серьезную ошибку, не остановив тебя вовремя. Если с тобой случится беда, я не прощу себе этого.

– Нет, друг, – сказал я, прослезившись, – ты и так сделал уже больше, чем можно было сделать. Арест не спас бы мне жизнь, со мной разделались бы и в тюрьме. Поэтому не волнуйся: что бы ни произошло в будущем, знай, что сейчас ты спас меня. – Я помолчал. А потом добавил: – Знаешь, ты поступил верно. Жаль только, что я доставил тебе уйму хлопот и заставил идти против закона. Я не хотел этого.

Но Йорге не унимался:

– Неужто мне не удастся отговорить тебя ехать на Сицилию?

– Не удастся.

– Слушай, а поезжай-ка на несколько месяцев в Бразилию. Будет время для раздумий.

Я встал со стула и, отбросив всякую сентиментальность, перешел к разговору о более практичных вещах:

– Мне нужно поговорить кое с кем из друзей. Можешь устроить так, чтобы меня не засекли? Никто, кроме тебя и твоего отдела, не знает, что я в Гамбурге.

Йорге позвонил кому-то по телефону и поговорил на странном немецком диалекте, которого я не понял, а потом сказал мне:

– Сегодня пятница. Даю тебе три дня, до понедельника ты должен покинуть территорию Германии: в понедельник утром мы предоставим всю информацию о тебе следователям из отдела по борьбе с терроризмом. Согласен?

– Согласен, – ответил я.

Я дал ему номер телефона Фофо и попросил пригласить моего друга в какой-нибудь из ресторанов в Киле. Потом я подошел к Йорге и обнял его. Некоторое время мы стояли так и молчали. Затем Йорге повернулся к столу, выдвинул ящик и достал оттуда крошечный мешочек, перетянутый шнурком.

– Вот, возьми. В долг.

Я открыл мешочек и увидел три бриллианта. Я удивленно посмотрел на Йорге.

– Напрасно ты это, – сказал я, хотя и был очень доволен. Оценив караты и чистоту цвета, я сообразил, что камешки стоят не меньше ста тысяч марок. Кругленькая сумма. – Не знаю, смогу ли вернуть долг.

– Пообещай мне не умирать.

Я не ответил. Я попрощался с ним взглядом, развернулся и направился к выходу, но прежде, чем открыть дверь, попросил его уделять больше времени своей прекрасной семье, не нарушать закон и, главное, завязать с кокаином.

– А я никогда его не принимал, – ответил он мне.

Я посмотрел на Йорге исподлобья, упрекнув за наглую ложь.

– А ты уверен, Антонио, что тот порошок, который я вдыхал у всех на виду, был кокаином?

“Вот сукин сын!” – подумал я.

С тех пор я начал осознавать, до чего зыбка грань между миром закона и преступным миром.

Благодаря Йорге я понял, что не следует недооценивать секретные службы. Никогда.

Тогда у меня не нашлось подходящего ответа, но сегодня, если бы мне удалось поговорить с Йорге – увидеться с моим другом в любом уголке земли, за исключением того места, где я нахожусь сейчас, и – я сказал бы ему те слова, которым меня научил мой учитель философии, исключительный человек. Я сказал бы Йорге: “Чувства идут вразрез с этикой”.

Прощание с Фофо

Фофо ворвался в бар и принялся беспокойно искать меня глазами. Не увидев меня, он уселся за стол и стал ждать. На его лице отображалась тревога. Он смотрел прямо на меня, но не узнавал. Я рассмеялся, Фофо так и просиял. Он чуть не бросился обнимать меня.

Итак, мой грим безупречен.

“Если меня не узнал даже Фофо, вряд ли остальные меня раскусят”, – подумал я.

Фофо сдержался и не стал меня целовать. Мы много раз обсуждали наш глупый обычай целоваться при всем честном народе. Он вполне соответствовал шаблонному представлению о нас среди немцев, почерпнутому из фильмов о сицилийской мафии. Именно поэтому я не хотел становиться живой иллюстрацией всех этих стереотипов. Северяне, в отличие от нас, южан, при встрече обменивались строгим рукопожатием.

Я рассказал Фофо все, что счел нужным рассказать, опустив детали, знать которые ему не следовало: я заботился о Йорге и о самом Фофо. Впрочем, Фофо жил в безопасности, поскольку промышлял только азартными играми, держался подальше от наркотиков и не совал нос в преступный мир.

Наш разговор был достаточно короток. Мы понимали, что пришло время расставаться. Конечно, в душе я надеялся вернуться к Фофо, когда закончится моя война. Но разум подсказывал, что лучше не питать напрасных надежд. Я закончу в могиле или в тюрьме. И главное, я вовсе не надеялся выиграть войну. Я часто повторял себе, что невозможно нанести поражение такой сильной организации, как мафия, история которой насчитывает века. К тому же я сам толком не понимал своих конечных целей.

Сколько раз я задавался вопросом, что стану делать, если отомстить все-таки удастся. Вопрос оставался без ответа.

“Я буду рад, если расквитаюсь по крайней мере с Джуфой и Неторе. Тогда можно и помереть спокойно”, – думал я.

– Когда мы с тобой впервые встретились в Милане, ты был растерянным желторотым мальчишкой. Помнишь? – спросил Фофо.

– Еще бы я не помнил!

– Ты был напуган суетой большого города. Полон сомнений… Сегодня ты кажешься таким хладнокровным, расчетливым, решительным… в чужих глазах. Но для меня ты по-прежнему желторотый мальчик, может быть, даже более напуганный, чем тогда. В то время я понимал, что могу пригодиться тебе, а сегодня знаю: мне нечего предложить. Ты верно сказал, что должен обломать рога этим козлам. На прошлой неделе прибыли “дружки” с Сицилии. Они искали тебя. Расспрашивали меня, наглые твари…

Я насторожился. Но Фофо успокоил меня: ему удалось убедить их, что я покинул Гамбург.

– Я клеветал на тебя, что ты якобы напуган и в бегах…

– Ты правильно сделал, Фофо. Обещаю, что больше ни один наглец не придет допрашивать тебя. В противном случае им придется умолять тебя, чтобы я их помиловал…

– Меня не интересуют эти глупости, Антонио. Ты должен выжить любой ценой. Подумай о будущем, ведь ты еще мальчишка. Эти ублюдки не остановятся ни перед чем. Только вообрази: прежде чем убраться, они попросили у меня в долг семьдесят тысяч марок.

– И как ты выкрутился?

– Решил потянуть время, пообещав летом приехать на Сицилию и привезти им деньги.

– Послушай, Фофо, я могу дать тебе эти деньги.

– Ну вот еще! Ты сдурел? Черта с два я им привезу эти деньги, я кое-что сберег для тебя…

– Нет, я не нуждаюсь, – сказал я твердо.

Ясно, что мои враги хотели вытянуть деньги у Фофо и частично перекрыть мой возможный источник дохода. Они не понимали, что я черпаю деньги из других источников. Я припас двести миллионов лир, не говоря об оружии.

Я хотел убивать. Я был ослеплен ненавистью.

Прежде чем расстаться, мы с Фофо договорились о паролях и условных знаках. Я оставил ему один из бриллиантов Йорге, поручив продать его и передать вырученную сумму на хранение нашему общему другу.

– И еще, прошу тебя, держись подальше от Казамарины. Если тебя увидят рядом с моим домом, ты в опасности. Понял? – добавил я.

– Да, понял.

– Долой сантименты. Если ты мне понадобишься, я знаю, как тебя найти. А ты не вздумай меня разыскивать… Если со мной что-то случится…

– Молчи! С тобой ничего не случиться! Кстати, тебя разыскивала одна девочка, хотела поговорить, – вспомнил вдруг Фофо.

– Какая девочка?

– Сестра Лидии.

– Селения?

– Да.

– Что стряслось?

– Ей необходимо увидеться с тобой. Она хочет передать тебе что-то.

– Лидия обо мне спрашивала?

– Нет, но я думаю, это она послала сестру.

– Хорошо, я навещу ее перед отъездом.

Мы обнялись, я проводил Фофо до машины и попросил немедленно уехать. Он завел мотор, тронулся, но потом я увидел, как он дал задний ход. Фофо вернулся, выглянул из окна и сказал:

– Надери им задницу, Антонио!

И машина, блеснув фарами, скрылась во тьме. А у меня в глазах стояли слезы, которых Фофо уже не увидел.

Прощай, Фофо, прощай, мой самый близкий друг!

Селения

Язаметил Селению из окна такси, она оживленно болтала с подружками в хорошо знакомом мне кафе-мороженом. Кто бы мог подумать, что еще недавно она была молчаливой, замкнутой девочкой.

Прошел почти год с тех пор, как я видел ее в последний раз. Выйдя из такси и дождавшись, пока водитель отъедет подальше, я снял накладные усы и очки.

Я расправил букет из пятнадцати красивых роз – именно столько лет было Селении – и вошел в кафе. Девочка стояла ко мне спиной, и я сделал знак ее подружкам, чтобы они не выдавали меня. Но Селения почувствовала, что кто-то вошел, и обернулась. Едва увидев меня, она бросилась меня обнимать, крепко-крепко, почти до боли.

– Антонио! Антонио! Мы не виделись вечность!

Селения целовала мое лицо, шею, руки. Казалось, она с ума сошла от радости.

Освободившись наконец из объятий, я вручил ей потрепанные цветы и внимательно рассмотрел ее. Селения превратилась в настоящую женщину, но достаточно было заговорить с ней, чтобы понять: она еще ребенок. Поразительно, насколько она похожа чертами на Лидию.

Подругам Селении я представился как ее итальянский дядюшка. Они захотели угостить меня мороженым, и от вопросов не было отбоя. Некоторых девочек я помнил с прошлого года. Они сильно выросли и держались, как юные дамы.

Селения показала мне, как она научилась ходить на каблуках. Она была неотразима – никто не заподозрил бы, что у нее протез.

Она объяснила, что часами тренируется в спортзале и развивает мышцы, поэтому и научилась так плавно двигаться.

Я был очень рад ее видеть, но, к сожалению, времени оставалось в обрез. Я предложил ей прогуляться. Не вдаваясь в подробности, я рассказал Селении, почему долго отсутствовал, и заверил ее, что был в курсе ее успехов.

– Знаю, – ответила она тут же.

Лидия, похоже, открыла сестре гораздо больше, чем я думал. Когда мы подошли к их дому, Селения пригласила меня в гости.

Многоэтажка, в которой они жили, показалось мне убогой. Мне никогда не доводилось видеть в Германии такой разрухи. Но квартира оказалась довольно уютной и чистой. Селения усадила меня на диван и ушла готовить кофе.

– Сербский кофе для синьора. – Оставив кофе и печенье на столе, девочка исчезла в соседней комнате.

Пока я пил кофе, я успел осмотреть комнату. Повсюду фотографии в рамках. В основном черно-белые. На одном из снимков я узнал маленькую Лидию. Она крепко держала за руку женщину, по всей видимости, свою мать, и робко смотрела в объектив фотоаппарата. Рядом стоял мужчина с девочкой на руках. Скорее всего, отец с Селенией. На заднем плане виднелся двор.

Все семейство счастливо и улыбается. Мне стало тесно в груди. Я встал и открыл окно. Мне не хватало воздуха.

На стене также висел диплом об окончании факультета иностранных языков Белградского университета. Рядом цветная фотография улыбающейся Лидии – в мантии, с дипломом в руках.

“Почему жизнь так жестоко обходится с некоторыми людьми?” – подумал я.

Селения окликнула меня, прервав эти размышления. Я обернулся и увидел очень красивую девушку. Она переоделась, слегка подкрасила губы и глаза и припудрила свой носик. В руках она держала большой сверток. Я развернул его и обнаружил шерстяной свитер с вышитой посередине надписью “Антонио”. Селения сказала, что связала его сама за три месяца.

Я растрогался от такого подарка. К тому же Селения поведала мне, что у нее появился молодой человек, сицилиец. Но она была в отчаянии, оттого что Лидия противилась этой связи.

– И почему Лидия против? – спросил я.

– Говорит, что от сицилийцев лучше держаться подальше, у них всех темное прошлое. А у нас и своих проблем хватает.

– Чем занимается твой сицилиец?

– Работает в итальянской пиццерии.

– Послушай, дорогая моя девочка, я не могу долго оставаться здесь. Я посидел бы у вас еще, но, правда, не могу. Когда ты подрастешь, я тебе все объясню, обещаю. Что касается твоего парня, – добавил я сразу же, чтобы сменить тему, – то у тебя будет время понять, сможет ли он сделать тебя счастливой. Лидия знает, что пойдет тебе на благо, и всегда это знала. А теперь ты можешь доказать, что, возможно, она ошибается. Вот и все. Продолжай встречаться с тем парнем, хочет того Лидия или нет. Но никогда не теряй головы. И не скрывайте друг от друга ничего, будьте искренни и попытайтесь поближе узнать друг друга, моя дорогая Селения. Но где же Лидия?

– Она уехала из Гамбурга, чтобы послушать все тех же политиков. Ее беспокоит победа националистов в Хорватии. Не знаю, зачем ей-то беспокоиться, – ответила меланхолично Селения.

Внезапно зазвонил телефон, и я услышал, как Лидия что-то кричала сестре в трубку. Они принялись говорить по-сербски. Я сделал Селении знак, чтобы она передала мне трубку.

– Привет, Лидия.

– Антонио? – удивилась она.

– Да!

– Что ты там делаешь? Случилась неприятность?

– Не волнуйся. Я просто приехал повидать вас. Ты не против?

– Нет, я не против!

– Где ты?

– Во Франкфурте.

– На экскурсии?

– Нет.

– По работе?

– Нет.

– Тогда зачем?

В ответ последовало долгое молчание.

– Помочь тебе подобрать слова? – пошутил я.

– Где я и что делаю, тебя не касается, – ответила сухо Лидия.

– Не понимаю, почему ты так волнуешься, когда говоришь со мной. Вернее, я все понимаю. Но разве ты сама не утверждала, что больше не интересуешься политикой и ищешь в жизни чего-то другого? Или все-таки собираешься вернуться в тот ад, из которого сбежала?

– У каждого свой ад, Антонио. У тебя – твой, у меня – мой. Тебе невдомек, что эти проклятые хорваты продолжают губить наши деревни, а ООН только наблюдает. Мы обязаны что-то предпринять. Власти обещают навести порядок, но пока и пальцем не пошевелили. Ситуация в моей стране крайне тяжелая, и, очевидно, Сербия на грани гражданской войны. А Запад не возьмет в толк, что Европа может снова быть втянута в мировую войну…

– А сестра, значит, побоку? – прервал я ее, понизив голос.

– Конгресс закончится сегодня вечером, и завтра я вернусь домой, – ответила Лидия.

– Ну что же, тебе видней. Поступай, как считаешь нужным. Заботься о себе…

– Антонио, дождись меня. Я сяду на первый поезд и… – вдруг сказала она.

– Я не могу тебя ждать, Лидия, не могу…

– Я так хочу тебя увидеть… Пожалуйста…

Я впервые услышал от нее такие слова и знал, чего они ей стоили.

– Тем вечером ты была права. Сейчас, разговаривая с тобой, я понимаю, что наши жизни не принадлежат нам. Мы все пленники своего прошлого. Мы эгоисты, мы так ослеплены ненавистью и страстями, что не замечаем тех, кто рядом с нами. Мы утратили чувствительность. Возомнили себе, будто никто нас не понимает, хотя сами не пытаемся никого понять… Сегодня я уезжаю из Германии… Возможно, ненадолго, но может статься, навсегда. Кто знает…

– И никак нельзя отложить отъезд?

– Никак!

– Могу я что-нибудь сделать для тебя, Антонио?

– Нет. Точнее, да. Заботься о своей сестре. Она угостила меня мороженым, хотя у нее не нашлось денег, чтобы заплатить за него, – а ты рассуждаешь о Третьей мировой войне. Твоя Третья мировая война – она здесь, в Гамбурге. Вы, идеалисты, всегда забегаете далеко вперед, витаете в облаках, толкуя о таких высоких материях, как равенство, общее благо, но у вас нет и корки хлеба. Зато вы критикуете людей, которые не умирают с голоду, подобно вам. Удачи, Лидия, особенно в политике.

Я передал трубку Селении, отказываясь продолжать разговор, хотя Селения утверждала, что ее сестра хочет поговорить со мной. Я был зол на Лидию. В этом доме Селения казалась одинокой и беззащитной. От одной мысли о ее неприкаянности у меня закипала кровь, а рассуждения Лидии о политике надоели мне до тошноты.

Селения повесила трубку. Я взял ее руку и вложил в ладошку свой подарок:

– Возьми этот бриллиант, спрячь и никому не говори, куда ты его спрятала. Никому! Ты поняла?

– Да! Да!

– Если будешь в нужде, отнесешь его моему другу Фофо. Но бери за камень не меньше тридцати тысяч марок. Скажи Фофо, что это я тебе его передал!

– Сколько?! – изумилась Селения.

– Ты отлично все слышала. Тридцать тысяч марок! Если вдруг не найдешь Фофо, прихвати с собой друга постарше, которому доверяешь, и иди с ним в магазин “Ролекс” в Санкт-Паули. Там выручишь за камешек, сколько дадут. Ты все поняла?

Селения закивала головой.

– А еще хватит плакать, Селения. Ты не малышка. Твоя сестра нуждается в тебе точно так, как и ты в ней. Это хорошо, если ты усвоишь, что жизнь жестока.

Селения продолжала слушать меня молча, опустив голову.

– И будь готова: возможно, скоро ты мне понадобишься для одного поручения.

Как только я сказал это, ее глаза засияли.

– Что я должна сделать? – поспешно спросила она.

– Скажу, когда придет время. Итак, я могу на тебя рассчитывать?

– Да! Да! Да! Да!

– Хорошо.

На самом деле, я вовсе не нуждался в помощи Селении. Я просто хотел, чтобы она чувствовала себя менее одинокой и не грустила.

– А теперь мне пора.

Селения расплакалась.

– Запомни, – сказал я мягко, – если бы я мог, я остался бы. Не сердись на меня.

– А я и не сержусь, – сказала она, всхлипывая, как маленькая девочка, а потом вдруг добавила: – Погоди!

Селения побежала в соседнюю комнату и вернулась с тетрадью, перетянутой резинкой:

– Пожалуйста, возьми. Это самое ценное, что я могу тебе дать.

– Хорошо, я прочту ее, как только улучу момент.

Я нежно поцеловал Селению, наказал ей быть умницей, никогда не прикасаться к наркотикам и, главное, держать в ежовых рукавицах своего парня.

Она рассмеялась сквозь слезы. Когда мы подошли к двери, я вытер ей щеки, а потом повторил старый фокус с соплей. Она улыбнулась. Наконец мне удалось развеселить ее или, по крайней мере, развеять грусть.

Я уже спустился на один лестничный пролет, и тут она крикнула мне вслед:

– Антонио, прошу тебя, хоть ты не умирай!

– Шутишь? – крикнул я ей в ответ. – Я приеду на твою свадьбу!

Я знал, что лгу ей, но все-таки произнес эти слова. По дороге я постарался отогнать прочь дурные мысли. Нельзя тратить на них время. Я позвонил другу в Милан и предупредил, что приеду через пару дней и заберу два подержанных “Фиата”, которые я приобрел недавно, – бронированные “Ритмо” и “Уно”.

Оба автомобиля предназначались для моих родных: во время войны передвигаться на машине безопаснее.

Теперь предстояло попрощаться с Ириной. Я не мог сообщить ей об отъезде по телефону, поэтому решил зайти к ней домой. Ирина открыла дверь и прямо с порога, без всяких приветствий заявила: “Я еду с тобой”.

“Плохое начало”, – подумал я.

Я сказал, что лучше мне все-таки войти и тогда мы серьезно поговорим об этой поездке.

Ирина ревновала и думала, что я бросаю ее ради другой женщины.

Я не мог внятно объяснить ей причину отъезда и пообещал когда-нибудь все рассказать. Но она не хотела слушать моих доводов, пришлось схватить ее за плечи и как следует встряхнуть.

Я повторил, что уеду ненадолго, и запретил ей искать меня и звонить на Сицилию. Я не мог рисковать: полиция не должна была догадаться, что я за пределами Германии. Но чем больше я говорил, тем более подозрительной становилась Ирина.

Плача, она просила оставить ей номер телефона, по которому можно со мной связаться, и на мой очередной отказ внезапно швырнула мне в лицо связку ключей, поранив скулу и едва не задев глаз.

– Ты не понимаешь, что я тебя люблю до смерти! – крикнул я, отвесив ей пощечину. – Я не могу тебе сказать, куда еду!

Тогда Ирина погладила меня по лицу, со слезами повторяя:

– Прости меня! Прости меня!

Я поцеловал ее, ощущая соленый вкус ее слез и своей крови.

Мы начали срывать друг с друга одежду прямо на лестничной площадке перед дверью ее квартиры. В нас загорелось непреодолимое желание. Мы начали целоваться, как одержимые. Я толкнул ее к лестнице, развернул лицом к себе и прижал к перилам. С сухим треском сорвал с нее трусики, затем провел членом по ее вульве, коснувшись клитора: она уже была влажной. Я с силой проник в нее.

Затем я схватил Ирину за бедра, прижал ее тело к своему, так что она обвила меня ногами, не касаясь пола, и продолжил проникать в нее сильными толчками.

Она кончила. Продолжительный, сильный оргазм. Пришлось зажать ей рот руками, чтобы никто не услышал криков.

Мы стояли полуголые на лестничной площадке и обнимали друг друга. Я прижал ее крепче к себе, думая о том, что это последний раз. Я даже заплакал, пряча лицо в ее волосах. Из диких зверей мы превратились в нежных щенят.

“Кто знает, – подумал я, – возможно, Стивенсон в своей истории про доктора Джекила и мистера Хайда имел в виду именно это, когда говорил о двойственности человеческой натуры”.

Я вглядывался в лицо Ирины. Спокойное, усталое, счастливое и перепачканное моей кровью.

Кто-то, улыбаясь, наблюдал за нами с порога квартиры Ирины. Это была ее подруга Ингрид, которая пришла проведать Ирину и увидела весь спектакль. Мы попытались привести себя в порядок, а она, забавляясь, воскликнула:

– О Господи, как же давно вы не занимались любовью!

Мы все рассмеялись и решили поужинать вечером в китайском ресторане.

Так незаметно пришел час отъезда. Поезд плавно тронулся с места, а потом набрал ход. Прощай, Гамбург. Я благодарен тебе за то счастье, которое ты мне подарил, за беззаботные и трудные минуты моей жизни. Я закрыл окно, так как не желал грустить, и принялся стелить себе постель. Нужно успеть отдохнуть перед прибытием в Милан.

Я включил лампочку над своей полкой, и мой взгляд упал на дневник Селении, который я сунул в карман дорожной сумки. Я пролистал тетрадку. Записи оказались на сербском языке. Я пообещал себе, что найду переводчика. На страницах я обнаружил свои черно-белые фотографии, заключенные в сердечки. Я сразу же понял, откуда Селения взяла снимки.

Одна из фотографий была напечатана в местной газете Санкт-Паули: в первый год пребывания в Германии меня задержала полиция после драки на дискотеке. Я разглядывал свой портрет – опухшее лицо с синяками под глазами и идиотской улыбкой. Второй снимок, относительно недавний, тоже сделан полицией – после ареста за грабеж, которого я не совершал. Отвратительная фотография. Но благодаря рамке в виде сердечка я уже походил на человека.

Милан

Ясошел на вокзале в Милане. Я не боялся этого города, как в первый свой приезд сюда. Тогда я тоже скрывался от полиции. Теперь я неплохо ориентировался в Милане. У меня имелись деньги и два фальшивых паспорта, которые обошлись мне в круглую сумму, зато позволяли передвигаться без помех.

Меня встретил друг и проводил в квартиру, специально снятую для меня. Я думал пробыть в Милане около месяца, чтобы тщательно разработать стратегию, и только после этого отправиться на Сицилию.

В первую очередь я уладил дела, связанные с переправкой на Сицилию автомобилей. Их должны были доставить мои друзья, которые отправлялись туда в отпуск. Затем подписал соглашения о съеме двух летних домиков: ввиду предстоящего мне бегства я нуждался в надежном укрытии.

В сущности, я все четко спланировал. Но все равно хотел запастись временем. В любом случае, Неторе и Джуфа пока еще не вышли из тюрьмы, но я знал, что их срок скоро истекает.

Каждое утро я занимался бегом, вдыхая смог Милана, иногда ходил в спортзал, или в кино, или к проституткам. Последних я старался менять, чтобы не привязываться и не раскисать от чувств.

Однажды я назначил встречу сербке, задумав, после секса, попросить ее перевести некоторые страницы дневника Селении. Мой план удался. Я начал читать дневник.

Дорогой дневник, сегодня я познакомилась с очень красивым парнем. Мои подруги только о нем и говорят. Они думают, что он встречается с Лидией. Но это неправда, хотя я думаю, он влюблен в нее. Моя глупая сестренка убеждена, что мужчинам нельзя доверять. Ведь у них только одно на уме. Я не верю, что это так. Лидия против сицилийцев. Говорит, что все они мафиози и католики, как вонючие хорваты.

Так вот что, оказывается, думала Лидия обо мне. Следующая запись начиналась со слов “Дорогие мама и папа” – очевидно, Селения обращалась к своим родителям, как если бы они были живы. Я сглотнул ком в горле и продолжил чтение:

Дорогие мама и папа, вряд ли Лидия любит Антонио. Пусть даже она всячески показывает свое равнодушие. Видели бы вы ее перед каждой встречей с ним… Сегодня, когда мы ждали Антонио – он должен был заехать за нами, – она несколько раз переоделась. Несколько раз красила губы, а потом стирала помаду. В конце концов надела джинсы, которые не нравятся Антонио. С тех пор, как он сказал, что ей очень идет юбка, Лидия перестала ее носить. Твоя старшая дочь настоящая дурочка, мама.

О, мама, сегодня он просто загляденье! Красивый, загорелый, с восхитительной улыбкой, уверенный в себе, на своей мощной машине.

Сегодня он поцеловал меня в щеку, а потом обнял. Его губы нежные, и от него так приятно пахло. Лидия делает все, чтобы он больше не приходил, ну что за дура.

Дорогая мама, Антонио старался, как только мог, чтобы у меня была новая нога. Врач из Милана пообещал, что скоро я смогу ходить, как все нормальные девочки. Все друзья Антонио такие милые…

Антонио приехал за нами в аэропорт. Увидев его из окошка, Лидия обрадовалась, но едва сошла с трапа, приняла холодный вид. Как тебе?

Вот уже давно Антонио к нам не заходит. Лидия говорит, у него серьезные проблемы. Вроде тех, какие были у нас в Сербии. Я боюсь, как бы он не подорвался на мине.

Сегодня ночью мне опять приснился кошмар, мама. Я видела соседей, которые обстреливали наш дом, убивали животных, все жгли. Проклятые, я ненавижу их всей душой. Надеюсь, что они все умрут.

Лидия сказала, что положение в нашей стране ухудшается. Не хочу возвращаться. Я, скорее, умру…

– Хватит переводить! – сказал я девушке.

– Ты и есть тот Антонио? – спросила она.

– Нет.

Она посмотрела на меня испытующе.

– Я родилась высоко в горах, в Воеводине. Мою деревню пока не задели боевые действия, но наши мужчины вот уже несколько лет живут в ожидании войны. Я боюсь, Антонио.

– Я не Антонио.

– В моей деревне рассказывают, что сделали с женщинами сначала нацисты, потом русские… Я откладываю деньги, чтобы завершить образование. В следующем году думаю подать заявление в Миланский университет…

– Довольно этих разговоров, – прервал я ее. – Я знаю, насколько тяжела жизнь. Поэтому не нужно усложнять ее еще больше…

Я встал с кровати и пошел в душ. Я пересчитал деньги, которые должен был ей отдать, и положил их на тумбочку.

Анджела – она назвалась на итальянский манер – продолжала смотреть на меня. Потом встала, взяла деньги и сказала:

– Антонио, передай эти деньги Селении, ладно?

– Тебя не переубедишь. Я не Антонио.

– Хорошо, хорошо, но все-таки ты можешь передать деньги Селении?

– Оставь их себе, ты их заработала.

– Пожалуйста, я настаиваю.

– Ты славная, Анджела.

– Я не Анджела. Мое имя – Мила.

– Отлично, Мила, но передавать деньги не нужно.

– Тогда я приглашу тебя на ужин, Ан…

– Послушай-ка, Мила, мне знакома жизнь таких, как ты. Я прекрасно понимаю, что тебе нужно зарабатывать на хлеб, и уважаю тебя, но со мной ты не оберешься неприятностей. Я использую людей, но никогда не позволю использовать себя.

– Ясно. Но сегодня я не хочу больше работать. Давай просто поговорим. Я тоже одинока, и чтение дневника разбередило мне душу. Заставило вспомнить об отчаянии моего народа…

– Сочувствую…

– Да ладно, погрустили, и хватит! Давай проведем вечер вместе. Перекусим где-нибудь – место выбирай сам, прогуляемся. А завтра каждый пойдет своей дорогой. Идет?

– Одевайся, – сказал я ей.

Мила проворно оделась. Просто и незатейливо, как старшеклассница: джинсы, изящные кроссовки, блузка и легкий свитер, который она набросила на плечи. Совсем не похожа на тех девиц, которые работают вечерами и заманивают клиентов вроде меня. Я решил зайти с ней в пиццерию. Мы заказали по пицце и пиву, смешавшись с гурьбой молодежи, которая ела и беззаботно смеялась. И хотя мы с Милой мало чем отличались от них внешне, в душе мы были настоящими стариками.

– Еще девочкой, в десять лет, я увидела, как мои родители оплакивают смерть нашего президента Тито. Отец говорил, что только он был в состоянии поддерживать единство всех наших республик и что скоро наступят трудные времена. Я не знала, кто такой Тито, мне казалось, это какой-то телеведущий. Подростком я жила беззаботно. Мы не знали бед, которые предрекал мой папа. В прошлом году, когда я только окончила старшую школу, к власти пришел Милошевич. В школе нам говорили, что он новый Тито. Но многих из нас не очень-то убеждали его националистические речи. Казалось, кроме “великой Сербии”, он не способен рассуждать ни о чем. Напряжение в стране росло, и мы с сестрой поняли, что лучше куда-нибудь сбежать. У нас с глаз словно пелена спала. Мы приехали в Милан несколько месяцев назад. Сначала думали работать в сфере моды. Нас завораживал мир лоска и роскоши, который мы видели по телевизору. Но потом оказалось, что нужно вкалывать по двадцать часов в день ради крошечного заработка. На жизнь его не хватает, и мы поняли, что, как ни крути, придется удовлетворять чужую похоть, – хотя бы за деньги. Это неправильно, Антонио?

Меня позабавила ее прямота и то, что она упорно продолжала звать меня Антонио.

– Я очень рано усвоил, Мила, что неправильно клеить моральные ярлыки к человеку, у которого пустое брюхо.

Мила пожала мне руку и поблагодарила за поддержку.

– Знаешь, Антонио, сегодня ты кажешься мне человеком без возраста. Бледным и смуглым одновременно. И глаза у тебя особенные. Встретившись на мгновение с тобой взглядом, я заметила в тебе спокойствие и жизненную силу, которые притягивают.

Мила поняла, что мне слегка не по себе и я не расположен слушать ее признания. Наш уговор был простым: ужин и ничего более.

– Не волнуйся, я не завлекаю тебя.

– Послушай, Мила, Милан – чудный город, но опасный, подобно всем большим городам. Он проглотит тебя, если зазеваешься хоть на минуту. Если хочешь выжить, всегда держи наготове презерватив, не пей, не употребляй наркотиков и не подчиняйся моде – это дорогое удовольствие. Никогда не теряй головы ради одного дивного вечера.

– К чему ты клонишь?

– Я знал многих девушек, чья жизнь пошла наперекосяк из-за одной-единственной дозы.

– Я поняла, Антонио, я никогда не потеряю головы.

– Тем лучше для тебя. И если уж ты вынуждена заниматься именно этим ремеслом, используй свой ум. Сразу вложи деньги в жилье. Купи квартиру, пусть даже небольшую, но свою собственную. Если у тебя будет свой дом, никто не посмеет выбросить тебя на улицу. Запомни: дом – это убежище, место, куда можно вернуться, дом – это спокойствие. Не бери пример с глупцов, не сори деньгами, тратя их на всякую чепуху.

Мы говорили о работе и о будущем, прогуливаясь мимо освещенных витрин Милана. Прежде чем расстаться, мы съели по мороженому. Затем Мила достала из сумки ручку и листок бумаги и что-то написала.

– Передай это письмо Селении, пожалуйста. Я написала ей, что она может приехать ко мне в Милан, когда захочет. Я всегда рада принять ее.

– Не уверен, что смогу выполнить твою просьбу, но постараюсь.

Я проводил ее до такси, открыл дверцу, и на прощание Мила сказала мне:

– Я буду ждать, что когда-нибудь ты придешь ко мне в гости, мой друг… Удачи, Антонио!

Она поцеловала меня в щеку и села в такси. Прежде чем захлопнуть за ней дверцу, я добавил:

– Будь осторожна, Мила, и всегда смотри вперед. Не стоит цепляться за прошлое, живи настоящим. Усвой это. Ни пуха, ни пера!

Я закрыл дверцу, подождал, пока машина отъедет подальше, и пешком отправился домой, где, как всегда, остался наедине со своими мыслями.

Мила назвала меня “мой друг”…

Можно ли так обратиться к человеку, с которым ты едва знаком? Вероятно, да…

В одном я был уверен: люди, которых знаешь давно, порой вовсе не друзья тебе.

Дома я постарался расслабиться, включил телевизор и стал смотреть новости: “На Сицилии убит известный мафиози…”

У этих сволочей всегда пистолет наготове, подумал я, прежде чем уснуть.

Настало лето. Народ уезжал в отпуск. Дороги были запружены машинами. На вокзалах и в аэропортах столпотворение. Именно этого момента я и ждал. Поезд, забитый галдящей молодежью, помчал меня на Сицилию. Все эти парни и девушки ехали туда ради моря и солнца, а я ехал на свою войну, и в моем сердце не было ни капли жалости к врагам.

Убежище

Моим убежищем стала вилла с видом на море, расположенная, пожалуй, далековато от родного городка, зато там я был в сравнительной безопасности. В доме имелось два входа: со стороны дороги и с пляжа. Я заплатил немалые деньги, чтобы двое моих миланских приятелей сняли его на все лето.

В гараж я поставил новенький “БМВ” и два мотоцикла, все ворованное. В железном сейфе я держал оружие, а также перчатки, усы, парики и даже полицейскую форму.

Каждое утро, захватив с собой полотенце, я выходил на пляж поплавать. Я сосредоточенно продумывал военную операцию, которую вот уже несколько лет считал делом своей жизни.

Однажды утром я прочел в газете давно ожидаемую новость, но она все равно застала меня врасплох.

“Главари сицилийской мафии Нетторе и Джуфа вышли из тюрьмы по истечении срока заключения”, – сообщалось в местной газете.

Но это было не единственное известие, полученное в то утро. Друг сообщил мне о том, что накануне вечером произошло покушение на одного из наших союзников. Тот проживал в городке недалеко от Казамарины. К счастью, план убийц провалился.

Требовалась моя помощь, но мне совсем не хотелось отвлекаться на посторонние дела. Я и так уже внес немалый вклад в чужие войны. Теперь необходимо подумать о своей.

Но, услышав имя человека, предпринявшего покушение, – Джино Миртилло, – я тотчас передумал. Джино и его братья были ближайшими друзьями Джуфы.

Я сразу перешел к действиям: надел бронежилет, вооружился девятикалибровым пистолетом, прихватил запас патронов и прыгнул в седло мотоцикла. Я домчался до места встречи с союзниками, которое находилось в их городке, и попросил подробнее рассказать о покушении.

Из окна своего автомобиля они увидели Миртилло и его сообщника, притаившихся в закоулке. Вдруг вырулила машина с двумя киллерами в масках, которые открыли огонь. Марио, один из наших, выскочил из своей машины и открыл встречный огонь из пистолета, который всегда носил при себе. Преступники обратились в бегство.

В заключение рассказа Марио выразил сомнение, что Миртилло причастен к покушению. Похоже, он опасался затевать войну против этого семейства. И был по-своему прав: Миртилло – сильный клан.

Но я их не боялся, я был ослеплен ненавистью, считал, что Миртилло тоже несут вину за смерть моих родных, и не думал отказываться от вендетты. Но мне не следовало вмешиваться – по крайней мере, открыто – в дела, которые не касались меня напрямую.

Среди наших велись споры насчет ответных действий, и большинство склонялось к отказу от мести, несмотря на явные доказательства участия Миртилло в покушении. К тому же Миртилло претендовали на половину добычи, которую награбили мои союзники, и последние, естественно, отказывались делиться.

Мы никак не могли договориться между собой. Я уже решил покинуть собрание, когда по телевизору в выпуске новостей объявили, что один из клана Миртилло попал в больницу с пулевым ранением в руку. Полицейским, которые его допросили, бедняга сказал, что во время мирной прогулки с другом внезапно почувствовал сильную боль в руке.

Все наши споры стихли. В комнате повисла тишина. Было более чем ясно, что именно Марио ранил Джино Миртилло, пытавшегося совершить покушение.

– Ну что же, – заметил я с издевкой, – вы можете навестить синьора Миртилло и попросить прощения за свой случайный промах.

Несколько дней спустя Джино Миртилло вышел из больницы и спокойно отправился ужинать со своими приятелями в ресторан. Он был уверен, что его никто не тронет.

Я настиг его прямо в ресторане, не успев снять каску мотоциклиста. Но, прежде чем убить Джино, мне хотелось узнать, зачем он разыскивал меня в Германии. Он намеревался убить меня? Тот коренастый убийца с черной бородой и квадратным лицом – это был он? Святой Боже, какой же уродливый грим!

Я даже подумал, а не взять ли его живым и запереть в фургоне машины, где меня поджидал сообщник. Я так и поступил бы, если бы Джино, завидя меня, не потянулся к ремню своих брюк и не вынудил убить его парой выстрелов из пистолета.

Так в городке была объявлена война.

Я собирался объявить еще одну войну.

Ответный удар

Руки в латексных перчатках вспотели. Я дышал с трудом – то ли от волнения, то ли от духоты в старом гараже. Вонь от бензина и выхлопов машины была невыносима; мы завели мотор, готовые к непредвиденному развитию событий. Автомобиль мы угнали, и, чтобы завести двигатель, пришлось соединить контакты: на этом мы потеряли уйму времени, что могло дорого нам обойтись.

Мы, то есть я и трое приятелей, уже две недели сидели взаперти в гараже и ждали. Во что бы то ни стало нужно сохранять спокойствие. Я отвечал за успех всей операции.

Снаружи жизнь шла своим чередом, и до нас доходили лишь ее отголоски – стук оконной рамы, детский плач, крики футбольных болельщиков.

Уже начался международный чемпионат, который проходил у нас, в Италии. Один из моих сообщников спросил, можно ли раздобыть хотя бы маленькое радио. Я строго-настрого запретил подобные излишества: необходимо сосредоточиться на деле и не отвлекаться. Конечно, каждый был волен идти на все четыре стороны, однако моим приказаниям подчинились без возражений. При каждом возражении я выходил из себя, нервы были на пределе.

Возможно, мне следовало обходиться с ребятами не так строго. В конце концов, они и так мучились, сидя в гараже, словно цепные псы, в ужасной духоте, к тому же я не давал им никаких разъяснений. Им было приказано слушаться меня. Они очутились здесь по собственной воле, выполняя долг.

Самым молодым был Марио Мастино, он маялся больше всех, и я постарался развлечь его разговорами о женщинах и футболе, болтал о лошадях, которые были его настоящей страстью.

Нино Синьорина оказался самым уравновешенным. Он притащил с собой изображения святых, с которыми вел нескончаемые беседы. Он был ревностным католиком, и время от времени я видел, как он крестится. Нино – красивый парень. И, если не считать набожности, без недостатков, с сильным характером, волевой. Он скоро стал одним из лидеров нашей криминальной группировки. Мы подружились, хотя мораль и религия разделяли нас. Я атеист, он католик. Однажды я предложил Нино переспать с двумя девицами, он отказался и не разговаривал со мной два месяца.

Франко Калифано, напротив, только и думал, что о шлюхах и красивых машинах. Он утверждал, что постоянно хочет секса. В Катании он познакомился с проституткой, которая влюбилась в него, но за услуги требовала двести тысяч лир.

– Мне не терпится вздуть ее как следует, – твердил Франко. – Надеюсь, она не сменила место работы…

Каждый из нас все дольше оставался наедине со своими мыслями. Как бы мы ни старались шутить, мы понимали, что затеянное дело крайне опасно. Мы собрались убивать людей более опытных, чем мы, и, безусловно, тоже вооруженных. Мы не скидывали со счетов того факта, что ставим на кон жизнь: наши ребята уже попадали под пулю в перекрестной перестрелке, причем часто это оказывалась пуля союзника. Именно поэтому я не уставал повторять, что нельзя покидать позиций. Случалось так, что убийца, преследуя жертву, попадал под траекторию пули своего сообщника, который целился в тот же объект.

Если кто-то небрежно бросал мне: “Да, да, понял”, – я становился злым, как собака.

Конечно, этим ребятам уже приходилось убивать – возможно, даже чаще, чем мне. Но им не хватало дисциплины. А это необходимое условие успеха операции. К счастью, мой авторитет в группе не ставился под сомнение. Все отдавали себе отчет в том, что следование моим советам – залог безопасности.

На самом деле, все мы были мальчишками, но чувствовали себя взрослыми и сильными.

Тяжелые бронежилеты сдавливали тело. Спустя несколько часов этот груз становился невыносимым, но мы не могли себе позволить снять их: чтобы вновь надеть бронежилет, требовались драгоценные минуты. А время мы обязаны беречь.

Футболки промокли от пота, и иногда нас пробирала холодная дрожь. Пот испарялся, и эти испарения окисляли воздух, которым мы дышали.

Наше напряжение достигло предела. Приоткрыв дверь, я выглянул из узкой щелки, стараясь высунуть нос как можно дальше и втянуть свежего воздуха. Снаружи сильно пахло едой. Мамаши стряпали и звали к ужину детей, которые не желали возвращаться домой. Странно, но я чувствовал также запах померанца и удивлялся, как это возможно. Стояло лето, и померанцы цвести не могли, к тому же поблизости не было садов. Тем не менее я узнал этот аромат. Я не мог спутать померанец ни с чем другим. Один из запахов моего детства.

Затем мое внимание привлек мальчик, он пререкался с товарищем постарше, требуя вернуть мяч.

“Напрасно стараешься, – подумал я, – побеждает тот, кто сильнее”.

Малыш плакал и отчаянно кричал. Он хотел подраться с мальчишкой постарше, но не решался.

“Возьми камень потяжелее и запусти ему в голову!” Малыш словно прочел мои мысли, схватил камень и стал угрожать обидчику, что запустит в него, если тот не вернет мяч. Обидчик сначала издевательски рассмеялся, но потом здравый смысл подсказал ему отдать мяч. Он сделал это с таким видом, будто ему наскучила игра.

“Не притворяйся, – подумал я, – ты вернул мячик, потому что испугался, мелкий бандит!”

Страх.

Я размышлял о чувстве страха, когда пришел сигнал. Казалось, сердце выпрыгнет у меня из груди. Я отскочил от щели и приказал сообщникам спокойно занять свои места, как мы делали на тренировках.

Мы залезли в машину. Я сел за руль и плавно выехал из гаража. Нужно сохранять невозмутимость и передать свой настрой остальным.

Задний ход. Первая передача, вторая… Отправляемся к месту, указанному нашим связным. Спокойствие. Решимость. На этот раз Джуфе не уйти, убеждал я себя.

Мы встроились в поток машин. Остановились на светофоре.

Мужчина за рулем машины, вставшей рядом, посмотрел на меня так, словно внезапно узнал старинного друга, с которым давно не виделся. Но я принял равнодушный вид и продолжал глядеть прямо перед собой. Когда загорелся зеленый, я услышал, как мужчина сказал сидевшей возле него женщине: “Мне показалось, это Антонио…”

“Да, я твой друг детства. Но, возможно, однажды ты поймешь, что я не стал здороваться, чтобы не вовлекать тебя в эту историю”, – подумал я.

Я рванул вперед. Оставались считанные километры. Не больше трех. Я приближался к цели. Через несколько минут я встречусь с человеком, о смерти которого я мечтал годами, тратя на эти мечты всю свою энергию. В голове роилась тысяча вопросов: “Почему он уничтожил мою семью? Разве нельзя было придумать иной выход из положения?” Но было не время размышлять о причинах, подтолкнувших меня к совершению одного из самых жестоких преступлений в моей стране.

Вдруг мы увидели машины налоговой инспекции: они перекрыли дорогу рядом с заправкой. Мне удалось сохранить хладнокровие. Проклятье, я не предполагал подобной помехи. Было бы сложно объяснить инспекторам, куда это я направляюсь в краденой машине, нашпигованной оружием, с тремя парнями, укрывающимися от следствия.

Мы поравнялись с инспектором, он поглядывал на нас с интересом. И поигрывал своим жезлом – я надеялся, скорее от скуки, чем из желания заставить нас остановиться. Я смотрел на него и на жезл.

“Не поднимай его, – шептал я, – только не поднимай его”.

Мой взгляд был слишком настороженным и напряженным. Я смотрел на инспектора, он смотрел на меня. На лбу у меня выступил пот. У товарищей внутри похолодело.

Десять метров, пять метров, один метр.

Пальцы на спусковом крючке. Боевая готовность.

Но жезл не поднялся.

Я даже представить себе не могу, что случилось бы, если бы инспектор остановил нас. События развернулись бы иначе. Одно я знаю точно: мы не сдались бы живыми. До сих пор помню испуганные лица своих товарищей, когда я сделал разворот и поехал в обратном направлении. Они подумали, я сошел с ума, но на самом деле я соображал более чем ясно. Я оценил ситуацию и понял, что инспекция могла следить за автомобилями, движущимися только в одном направлении. Если бы они стали останавливать машины, идущие по встречной полосе, то блокировали бы всю дорогу. Убежденные моими доводами, ребята расслабились. Они поняли, что, даже ослепленный ненавистью, я не теряю ясности ума. К сожалению, тот блокпост слегка расстроил наш четкий план. Пришлось возвращаться на базу, и всю дорогу я думал, какую еще уловку изобрести, чтобы заставить ребят продержаться еще несколько дней вместе со мной в том затхлом гараже. Время работало против нас. Следовало поторопиться.

Когда я вернулся в гараж, я весь дрожал. Волнение всегда охватывало меня до или после ответственного дела. Но я не терял рассудительности. Я действовал, как солдат, который борется не за родину, но за свою жизнь.

Наш осведомитель перепугался. Он пытался объяснить нам, что не видел блокпоста, когда вызвал нас. Я успокоил его, ведь блокпост начали устанавливать на наших глазах. Судьбе было угодно, чтобы в тот день Джуфа выжил, а я избежал проверки. Но если бы нас застукали, Джуфа был бы жив по сей день, а я оказался бы в тюрьме еще до начала своей вендетты или был уже убит. Возможно, умерли бы и инспекторы.

Однако все обошлось. В тот же день связной сообщил мне, что двоим из ребят нужно вернуться домой. Вечером я никак не мог заснуть.

Напряжение росло. Группа из четырех вооруженных мужчин была заперта в гараже, и они нуждались в нормальном питании, гигиене и сне.

Я начал сомневаться в успехе операции. Новости, которые приносили мне осведомители, не обнадеживали. Джуфа никогда не задерживался подолгу в одном и том же месте и почти не покидал машину. Единственной приятной новостью было то, что он сам сидел за рулем автомобиля. Зная это, я мог точнее прицелиться.

Я не понимал, зачем Джуфе подобные предосторожности. Вот уже несколько лет я не давал о себе знать, старался быть незаметным, почти не появлялся в городке, а всякому встречному говорил, что скоро уезжаю в Германию. Здесь какая-то загвоздка.

В ту ночь я уснул, обдумывая свой план. Он явно нуждался в изменениях. Я проснулся с мыслью о Франко. Он идеально подошел бы для осуществления новой операции. Я пошел к нему, обнял его и, будто бы шутя, сказал:

– Знаешь, я слышал, Джуфа болтает, что еще нужно отлить пулю, которая способна убить его.

На самом деле эта фраза принадлежала Неторе, но я хотел подбодрить ребят, которые уже изнемогали от бездействия в этой невыносимо душной норе. А вдруг следовало вообще отказаться от затеи? Пару раз я помышлял об этом всерьез.

Мои тягостные раздумья прервали звуки радио, которые доносились из окошка дома напротив.

Песня Франческо Де Грегори лилась в воздухе.

Я вспомнил Ирину. И нашу последнюю встречу. Ту безумную любовную сцену на лестничной площадке. Я почувствовал сильное возбуждение. Боже мой, до чего неуместны сейчас эти воспоминания.

Потом появился второй связной. Он сообщил, что Джуфа припарковал машину, в которой вместе с ним сидели друзья, напротив автосалона Винченцо.

– Вперед, ребята! Сегодня наш день, а завтра поедем на море! – скомандовал я весело, хотя у самого на душе было скверно.

На этот раз я был более спокоен и собран. Я отдавал себе отчет в том, что, если на этот раз операция провалится, ребята разбегутся. Мы прыгнули в машину и поехали. Дорога оказалась свободной: никаких блокпостов, пробок, светофоров. Судьба нам благоволила.

Наконец я увидел его. Я не поверил своим глазам, но это был Джуфа собственной персоной. Он нацепил огромные солнцезащитные очки и передвигался с величайшей осторожностью. Как и сообщил нам связной, он сидел за рулем своей машины и ехал в том же направлении, что и мы, чуть опережая нас. Я решил, что, если он рванет вперед, мне удастся подсечь его. В сравнении с его подержанным “Фиатом” мой “БМВ” казался мощной машиной. Упустить Джуфу нельзя. Моя жизнь и жизнь моих товарищей зависела от этой операции.

Мы увидели друг друга издалека. Джуфа что-то заподозрил, хотя и не узнал меня сразу. Но он уже попал в ловушку. И находился в крайне невыгодной позиции. На мгновение я испугался, как бы он не открыл дверцу и не выскочил из машины.

Узнал он меня лишь тогда, когда я подъехал к нему почти вплотную. Он нажал на газ и попытался оторваться от преследования, но в результате этого неловкого маневра врезался в машину впереди. Я перекрыл для Джуфы все пути отступления, и мои сообщники начали стрелять в него.

Я не ошибся, сделав ставку на Франко. Он выглянул из задней дверцы со своей винтовкой и прицелился прямо в голову Джуфы. Это движение было отработано бесчисленное множество раз. Я наблюдал сцену, словно в замедленной съемке. Выстрел Франко должен оказаться для моего врага смертельным. Одновременно Нино начал палить из своей винтовки, мощность которой могла впечатлить любого. Мы уже испробовали наши пушки на склоне горы и теперь были уверены, что содержимое машины превратилось в кровавое месиво. С треском и искрами автомобиль взорвался и развалился на части, отбрасывая куски плоти. Переднее стекло разлетелось на мелкие осколки.

Я отдал приказ выйти из машины и завершить операцию. Я увидел, как Нино меняет заряд. Мы подошли ближе к остаткам автомобиля наших врагов, разместились таким образом, чтобы не задеть друг друга, и расстреляли оставшиеся патроны. На этот раз я не сомневался, что моему противнику пришел конец. Мерзавец был просто нашпигован свинцом.

Я подумал о невинных людях, которых он убил сам или приказал убить, – о бедных отцах семейств, всех тех несчастных, кто не пожелал иметь дела с мафией и чья вина состояла лишь в том, что они носили общую со своими врагами фамилию. Среди них был даже мальчик пятнадцати лет. В тот день я хотел восстановить справедливость, отомстив за всех невинных жертв.

Но в хаосе происходящего я потерял из виду Марио: он погнался за одним из приятелей Джуфы, обратившимся в бегство, и до сих пор не возвращался. Это начинало меня беспокоить. Я был вынужден покинуть машину и пойти на его поиски. С одним только пистолетом я чувствовал себя уязвимым и постоянно озирался по сторонам. Затем я вспомнил об израильской винтовке “Узи” и взял также ее. Я опасался, что кто-нибудь из моих врагов или полицейских спрятался за машиной и готов открыть огонь, как это уже случалось раньше. Я рисковал. На мне был бронежилет, который закрывал меня от шеи до паха, но при этом затруднял движения.

Наконец я увидел Марио, он прибежал, задыхаясь.

– Этот козел сбежал от меня! – злился он.

Между тем на дороге образовалась огромная пробка. Десятки машин застряли в обоих направлениях. Люди выскакивали из автомобилей и шли пешком, я должен был что-то предпринять и освободить дорогу. Жестами я призывал водителей побыстрее проезжать мимо, не затрудняя движения. Месть, однако, состоялась. Теперь предстояло подумать о бегстве. Я подождал, пока все мои товарищи вернутся в машину, призывая их быть осторожней с оружием, чтобы избежать случайных выстрелов. Подобное уже случалось во время наших тренировок. Итак, мы тронулись в обратный путь, оставив позади себя поле боя. Мы возвращались на виллу.

Несколько часов спустя в программе новостей показали место происшествия. Журналист пытался пробраться сквозь кордон полицейских, карабинеров и толпу зевак. Он подтвердил, что в результате перестрелки были убиты три человека, но остальные уцелели. Кому-то из моих врагов удалось скрыться.

Терпение. Главное, что Джуфа – я с трудом верил в это – был мертв. Человека, уничтожившего мою семью, больше не существовало. Я годами жил ненавистью и мечтал о его смерти. И я был уверен, что со временем он убил бы меня и дорогих мне людей.

Нет, его смерть не принесла мне счастья, но я чувствовал себя спокойнее. Пусть теперь другие боятся меня. И в то же время я понял, что отныне враги объединились против меня и начали самую безжалостную травлю.

Но пока волноваться не о чем, следующей моей мишенью был Неторе. Только убив Неторе, я мог считать свою месть состоявшейся.

Ночью мы перебрались в более надежное убежище. Как я и представлял, с утра активизировались силы правопорядка. Потом мне рассказали, что каждый житель городка подвергся всевозможным проверкам. Сотрудники органов правосудия, прибывшие из Палермо, поставили всех подозреваемых на учет. Карабинеры расставили блокпосты на каждом углу. Люди были перепуганы. Все поняли: это ответ на другую перестрелку. Газеты писали, что состоялась вендетта за убийства, случившиеся четыре года тому назад, двадцать первого сентября. Все догадывались, что это еще не конец. И были правы. В последующие годы в нашем городке произошло еще много убийств. Жителям было ясно: мы объявили войну.

До чего безрассуден я был. И насколько отважен.

Сегодня, размышляя о своей решимости в деле мести, я удивляюсь, как эти два качества – безрассудство и смелость – сочетались во мне.

И я пришел к заключению, что смелость и безрассудство вовсе не исключают друг друга. Более того, они подпитывают друг друга и превосходно сосуществуют. Безрассудство порождает смелость.

Сознательно, пусть даже ослепленный ненавистью или просто в силу необходимости продлить свое пребывание на этой земле, я принял безумное решение выступить против “Коза Ностры”. Против сильных врагов, у которых имелись деньги, связи, прикрытие со стороны могущественных людей, развитая структура и жесткая организация, – против врагов, у которых была разработана четкая боевая стратегия. И с того дня их задачей стало взять меня живым и содрать шкуру.

Я утешал себя мыслью, что в конечном счете они тоже люди из плоти и крови, как и я. Пришлось повторять эти слова союзникам, чтобы заглушить страх, который начал расползаться в нашей среде.

Я подбадривал их, но некому было подбодрить меня.

Я убеждал их, что война справедлива и мы убиваем наших общих врагов – людей без чести, мафиози, преступников. Мы нападаем на них, преследуя цель отомстить за погибших близких и спасти собственную жизнь.

Невольную поддержку мне оказали средства массовой информации, которые называли нас “пятой колонной” мафии, еще более безжалостной, чем “Коза Ностра”.

Тогда я не понимал, на каком основании они пришли к этому выводу. Со временем я стал подозревать, что сами следователи воспринимали нас как некую дерзкую организацию, готовую на все и способную убивать ради того, чтобы лишить власти старую мафию, и решили натравить нас на “Коза Ностру”, рассчитывая выкурить из норы ее матерых главарей. Как бы то ни было, заявления прессы оказались нам на руку. Наши враги тоже начали нас бояться.

А я знал, насколько надежен этот самый естественный союзник – страх. Нет такого человека в мире, который никогда не испытывал бы страха. И то, что произошло летом после расстрела Джуфы, лишний раз подтвердило мое мнение. Помню, ко мне стали захаживать разные “благонадежные” ребята, утверждая, что они не принимали участия в истреблении моей семьи и готовы помогать мне, что они якобы всегда знали: рано или поздно я заставлю “тех ублюдков” заплатить по счетам.

Все эти песенки были мне знакомы. Ребята просто наделали в штаны от страха. И я решил этим воспользоваться. Я загнал их в угол: пусть докажут свою преданность на деле, а не только на словах. Многие из этих “благонадежных” испарились, так что и след их простыл. Я предвидел это. Они обезврежены. Мне удалось раскачать маятник мафиозной власти в своем городке, многие кланы “Коза Ностры” были сбиты с толку. Стали возникать очаги робкого сопротивления старым мафиози, многие люди – их собрались уже десятки – хотели примкнуть ко мне и моим союзникам в деле мести. И каждый из них обладал ценными сведениями о мафиозных главарях и их стратегиях. Конечно, я сознавал, что, использовав меня, они вполне могли устроить мне веселенькую жизнь. Игра была слишком опасной.

Стало сложно отличить друга от врага. Если в определенный момент интересы человека совпадали с моими, он делался другом, а если нет – врагом.

Я с отвращением думаю о моей тогдашней точке зрения на понятие дружбы. А ведь дружба всегда была для меня несомненной и наивысшей ценностью. Но в те времена речь шла не о дружбе, а об оппортунизме.

Неторе

Вот уже два дня я лежал в засаде на старом одеяле, брошенном на пол. Сверху я накрылся двумя грязными простынями. Моим убежищем стал чердак шестиэтажного дома. Пальцы застыли на спусковом крючке двадцатизарядной винтовки “Армалайт”, которая могла стрелять и очередью.

Солнце палило сквозь полуоткрытые деревянные ставни. Я весь взмок. После нескольких часов ожидания пришлось снять кожаные перчатки, летом они невыносимы.

Но нужно было набраться терпения и выждать, пока Неторе высунется наружу, – тогда я в одно мгновение разнесу ему голову. Или лучше прицелиться в грудь, как учил меня Голландец: голова слишком мелкая мишень по сравнению с грудью. И более подвижная. “Всегда целься в грудь, между сердцем и легкими. Уж поверь мне, Антонио, тут достаточно пули в 7,62 грамма или даже более легкой – 5,56 грамма. Такие пули идеальны для поражения объекта в пределах ста метров”.

Я же расположился с винтовкой гораздо ближе, к тому же пули в заряде были разрывными. Да, я решил метить в грудь.

Рано или поздно мой враг должен выйти на балкон. Сначала я решил ни за что не покидать своего поста. Но после двух дней ожидания я выдохся. Я отлучался только для того, чтобы поесть. Консервы из тунца, сухари, печенье – в ход шла вся снедь, которую удавалось найти в доме. Я даже представить не мог, что придется ждать так долго. Две пластиковые бутылки уже были заполнены мочой: я не пользовался унитазом, опасаясь, что соседи услышат подозрительный шум из квартиры, хозяева которой, как они думали, находятся за границей. Когда бутылки закончились, я стал мочиться в горшки с цветами.

Внезапно я увидел, как Неторе выходит из дома. Времени на то, чтобы поменять положение винтовки, не было. Я не ожидал, что он так запросто выйдет из передней двери, находясь под домашним арестом.

“Как такое возможно? У него специальное разрешение?” – заволновался я.

Но тем лучше. Теперь у меня был более широкий обзор. Вероятно, Неторе просто спустился поболтать у подъезда с одним из своих прихвостней. Я видел несколько раз, как его навещали приятели. И несколько раз наблюдал его мерзкую улыбочку. Я ненавидел Неторе. Мне хотелось прицелиться ему в голову и разнести ее.

Вечером я заметил карабинеров у дома Неторе. В бинокль я рассмотрел, как один из них обследует цветочные горшки, выставленные на балкончике. В квартире явно происходил обыск.

Я дождался, когда стемнеет, спокойно разобрал винтовку и сложил ее в чехол. Шестое чувство подсказывало мне, что лучше не убивать Неторе в его собственном доме. Я собрал все свои бутылки и вышел на улицу, надеясь никого не встретить. Мне нужно было помыться, сходить в туалет и съесть что-нибудь горячее. Я попытался завести свой мотоцикл, но бесполезно: кто-то выкачал бензин из бака.

Я отмокал в горячей ванне, когда позвонил мой осведомитель и сообщил, что Неторе скрылся. Новость застала меня врасплох и обеспокоила: это был страшный удар. Я отшутился, сопроводив свои слова саркастическим смешком: “Значит, он обделался от страха”. Но на самом деле я так не думал.

Теперь поймать Неторе стало сложнее. Он обладал определенной свободой передвижения, несмотря на домашний арест. Без сомнения, я был одной из его основных мишеней, учитывая то, что Неторе знал о моей причастности к убийству Джуфы и некоторых его племянников.

Необходимо отловить Неторе любой ценой: его авторитет оценивался весьма высоко в “Коза Ностре”. Продолжая лежать в ванне, я решил, что сначала уничтожу людей из его ближайшего окружения. Они и одуматься не успеют. У Неторе тоже не должно остаться времени на составление планов. “Ясно, что у него уже есть какой-то опасный план на уме”, – подозревал я.

Разница между мной и Неторе заключалась в том, что опорой ему служила сплоченная и существующая издавна организация, тогда как наша деятельность носила спонтанный характер.

Пора атаковать, прикончить людей из ближайшего окружения Неторе и лишить его поддержки.

Я сразу начал действовать. На следующее утро я сел на краденый мотоцикл и вместе со своим сообщником отправился к одному из доверенных людей Неторе. Моя жертва работала в шиномонтажной мастерской. Я выстрелил ему в голову, не слезая с мотоцикла. Шиномонтажник скончался на месте, даже не поняв, что произошло.

Несколько дней спустя настала очередь кузена Неторе.

После этого убийства последовало предложение о перемирии. Я знал, что таким образом мафия пытается выиграть время, но не мог сказать “нет”, поскольку Неторе все равно где-то скрывался. Некоторые из моих врагов поведали, что тоже ненавидят Неторе, возлагая на него ответственность за эту войну. Я не был уверен в правдивости их слов, но взял это на заметку.

Я решил тоже потянуть время, но знал: как только выясню местонахождение Неторе, тотчас поспешу туда. Я заставил всех поверить, что соблюдаю договоренности, принятые моими дядьями и отцом в тюрьме: те думали, что я не нарушу их планов, сводя счеты со своими врагами. На самом же деле все эти договоренности были для меня пустыми словами. Мои родственники просидели в тюрьме уже много лет и утратили всякое представление о реальности. Они совершенно не знали обстановку на поле боя. К тому же отец слишком беспокоился обо мне и желал лишь одного: чтобы война побыстрее закончилась. Но я не хотел быстрого конца. Я давно понял, что жить мне осталось недолго – слишком много смертей вокруг. Хотелось бы мне узнать от отца и дядюшек, на каких условиях они заключили перемирие с мафией. Но я не пустился в расследование. Я перестал доверять их стратегии. Несчастные обманывали себя, они не подозревали, что разбудили дракона, который сожрет нас всех, одного за другим.

Наименьшее зло, которое могло приключиться со мной, – это тюрьма. Но даже в тюрьме я не чувствовал бы себя спокойно.

Рино Риццо

Скоро нашлись доказательства тому, что, прикрываясь требованием передышки, “Коза Ностра” вела грязную игру, наводя порядок в своих рядах при помощи автоматов Калашникова и сваливая всю вину на нашу группу. Бывший босс Рино Риццо, которому едва удалось избежать покушения, устроенного его же прежними союзниками, послал ко мне своих сынков для “срочного разговора”. Он не смог прийти ко мне лично, так как утратил способность двигаться: во время памятного покушения пуля перебила Рино позвоночник, навсегда парализовав его.

Сначала я подозревал ловушку. Но сыновья босса поручились за мою безопасность, согласившись на время моей встречи с их отцом остаться у меня дома, то есть, в сущности, стали добровольными заложниками. Мои союзники могли похитить их, если бы я не вернулся. На таких условиях я доверился и пришел на встречу.

Со стариком Рино у нас состоялся долгий и обстоятельный разговор, интересный с разных точек зрения.

Рино рассказал мне последние новости, которые касались всех участников борьбы, но в этот раз я слышал их с позиций “Коза Ностры”. Так, я узнал, что сверху поступил приказ заключить мир со всеми группировками, принять все наши условия, даже самые унизительные. Неторе должен был сдаться карабинерам, что он и сделал. Именно это доказывало правдивость слов Рино Риццо. Я, конечно, не особенно нуждался во всех этих подробностях, чтобы понять намерения мафии, – они были ясны и так. Однако некоторые сведения оказались полезны, поскольку пролили свет на цели, преследуемые моими новыми союзниками. Например, я не знал, что Пизани – один из кланов, вставших на нашу сторону, – примкнул к нам, чтобы решить свои личные проблемы с “Коза Нострой”, а потом собирался избавиться от нас самих.

– В конце концов, – сказал мне Рино, – когда мафия сообразит, с кем имеет дело и кто совершает убийства, она соберет всю свою военную, экономическую и политическую силу и раздавит вас, как клопов. Не питайте иллюзий, будто сможете нанести ей поражение. Уже случалось, что целые провинции благоденствовали в результате истребления нескольких семей, таких как твоя, Паторе и Марконе. Ты достал всех, Антонио, и тебе это даром не пройдет. Это только вопрос времени.

– Но зачем вы мне это все рассказываете? – спросил я.

– Затем, чтобы ты знал: пока идет война, тебе проще спастись. Запомни, твой злейший враг – мирная жизнь. Люди из “Коза Ностры” никогда не спешат. У каждого из них есть работа, семья, по воскресеньям они исправно ходят на мессу, и их почтение к религии настолько глубоко, что по пятницам они никогда не совершают убийств, ведь пятница – день, посвященный Богу.

– Приятно узнать, что они такие религиозные, – не удержался я от сарказма.

– Мы с тобой оба – ходячие мертвецы для них, – продолжил Рино. – Они посеяли слух, что я твой союзник, а ведь еще час назад я им не был. Но нельзя идти на попятную, запомни это хорошенько. Мне они даже не дали возможность защищаться, хотя мой прадед, дед и отец верно служили “Коза Ностре”. А теперь я сказал: хватит! Я хочу спасти своих сыновей. Я предоставлю тебе все необходимые сведения, а ты попытайся спасти от смерти моих детей, учитывая, что “Коза Ностра” пустила слух, будто один из моих сыновей стал главой клана. Это в их духе. На каждых переговорах о мире они плетут интриги. К тому же возьми на заметку: сейчас мафия не ладит с некоторыми политическими лидерами, и это может быть тебе на руку, ведь мафия предпочитает решать свои проблемы последовательно, а не все разом. Пользуйся моментом, Антонио, ударь по ним посильнее.

Прежде чем попрощаться со мной, Рино добавил:

– И никогда не доверяй полностью своим союзникам. Они предают не из подлости, а потому, что слишком наивны и невежественны.

Я попрощался с ним – скорее, охваченный растерянностью, чем убежденный его доводами. Нужно было обдумать его слова. Я подозревал, что Риццо не просто хочет спасти своих сыновей, как он уверял меня, но им движут и другие мотивы, которые он скрыл. Я хотел не только разгадать истинные интересы старого босса, но и выяснить, соответствовали ли правде его слова.

Вернувшись к себе в убежище, я рухнул на койку с головной болью и заснул, даже не раздеваясь. Как только проснулся, сварил крепкого кофе, закурил и снова стал размышлять над словами старика Рино Риццо. Я взял лист бумаги и набросал сложную схему с именами, кланами, их сложными связями, явками. Благодаря этой схеме я понял, в чем заключалась двойная игра Пизани. С ними я желал потолковать в первую очередь.

Я решил навестить одного из братьев Пизани и пошел прямо к нему домой, без предупреждения. Это было против установленных правил, но меня это не заботило, так как речь шла о моей безопасности. Я задал Пизани несколько вопросов относительно моих личных врагов, которых я собирался атаковать. Пизани отвечал уклончиво, особенно после того, как я назвал ему кое-какие имена, однако он подтвердил многие факты, упомянутые Рино Риццо. Я не стал намекать Пизани, что догадался о его лжи, прикрываемой бесконечными возгласами: “Я не знаю!” Ясно, что он защищал некоторых из моих врагов, которые впоследствии, согласно планам этой семейки, должны были стать их друзьями.

Я действовал быстро. Воспользовавшись ценной информацией, полученной из разных источников, и не дожидаясь, пока будет запущен тяжелый маховик “мира”, я разделался с несколькими главарями “Коза Ностры”, которые спокойно властвовали в своих “тихих” городках, откуда заказывали убийства и организовывали массовые бойни лишь для того, чтобы сохранить равновесие сил в преступном мире. Именно эти подонки затеяли убийство моих родных. Многих из них я отправил на тот свет.

Я нарушаю договор

Мы победили. Мафия сдалась. Такой слух ходил внутри нашей организации, которую СМИ упорно называли “Стиддой”. Ребята бахвалились: как мало усилий понадобилось для победы! Одни возвращались домой, другие паковали чемоданы, намереваясь сбежать в какую-нибудь страну вечного лета и наслаждаться там своим изгнанием. Я слушал их разглагольствования и напрасно старался убедить, что наши беды только начинаются. Что предложение о перемирии, исходящее от мафии, – это ловушка, обман, мир продлится недолго. Особенно, если наши враги узнают, что я собираюсь убить Неторе, нарушая пакт о ненападении.

Конечно, все хотели, чтобы война закончилась, включая меня. Но в жизни не всегда можно добиться желаемого, особенно, если желание не совпадает с реальными возможностями. Мне было недостаточно убить Джуфу. Для осуществления мести, подготавливаемой годами, требовалось разделаться и с Неторе. Именно он и Джуфа уничтожили мою семью и превратили мою жизнь в нескончаемый кошмар.

Итак, я не стал соблюдать договоренностей, принятых отцом и дядьями в тюрьме. В то утро Неторе не спеша вышел из дому. Мир между кланами гарантировал его безопасность. Он вышел, чтобы попрощаться со своими приятелями перед отправлением на север страны, куда его сослали судьи.

Два нанятых мною киллера прикончили его прямо на центральной площади Казамарины, пока Неторе болтал со своими дружками и уверял, что их группировка в полной безопасности.

Это была довольно простая операция, без особого риска. Я ждал убийц в машине; потом, когда мы сбегали с места преступления, я вдруг почувствовал какое-то опустошение: мне удалось разделаться с людьми, которые вынесли смертный приговор моей семье. Я отомстил. Но, как я и предвидел, меня ждали серьезные проблемы и беды.

Сначала против меня ополчились отец и дядья, которые, отбывая срок в тюрьме, сделали все возможное для поддержания мира. И они осуждали меня, как и союзники.

“Неужели у вас хватит совести утверждать, что вы недовольны расправой над Неторе? Разве то, что совершил я, не мог совершить любой из вас? Разве раньше вы сами не нарушали соглашения? Вам отлично известно, что мне чудом удалось избежать четырех покушений, хотя вы заверяли меня в своей надежной поддержке и пеклись о моей судьбе. Да как можете вы, сидя в тюрьме, давать наставления и гарантировать мою безопасность! Сидите спокойно до окончания срока и не доставайте меня!” – обращался я мысленно к тем, кто думал, что способен управлять моей жизнью из-за решетки.

Тогда я был вне себя, озлобленный и раздраженный. Я, точно полоумный, набрасывался на товарищей за малейшее неповиновение: нервы сдали совсем. И родные смели гнобить меня за нарушение соглашений. Я не мог в это поверить!

С Неторе и Джуфой, а также некоторыми другими нашими заклятыми врагами покончено. И меня еще в чем-то обвиняли. Старшее поколение не хотело понять, что мафия давно уже приняла решение истребить всю нашу семью. Отказывалось смотреть правде в глаза.

Я заявил клану Резина, что теперь можно говорить о настоящем перемирии.

Я доверял этому клану. Они тоже потеряли родных и устали жить в постоянном страхе. Но я не сомневался, что, если Резина получат приказ убить меня, они сделают это даже против своей воли. Несмотря на перемирие. Они никогда не пошли бы против мафии.

– “Коза Ностра”, – пытался я объяснить ребятам, которые рвались отдыхать на море и развлекаться с девушками, – это не наша банда, где каждый волен делать все, что захочет. В “Коза Ностре” все связаны по рукам и ногам, никакой свободы. Если ты член мафии и не подчиняешься ее приказам, она убьет тебя без всяких предупреждений.

Но они не понимали меня.

Долгие годы в тюрьме я изучал феномен мафии. Сначала у меня были кое-какие представления, почерпнутые из хороших фильмов вроде “Крестного отца”, но не более того. Сейчас я могу утверждать, что собрал много интересных источников. Я даже могу по памяти процитировать фрагменты исследований таких ученых, как профессор университета Палермо Джероламо Ло Версо. В его работах я нашел то, что пытался когда-то объяснить своим товарищам.

Профессор Ло Версо пишет о мафии: “Это замкнутый мир кланов, где царят патриархальность и тоталитаризм и который как зеницу ока оберегает архаичные традиции от новых веяний. Этот архаичный мир основан на примитивных, племенных связях между членами сообщества и не признает семьи в современном смысле слова: единственной настоящей семьей является мафиозный клан. Его главарям следует подчиняться безоговорочно и беспрекословно, а иногда нужно идти против тех, с кем ты связан кровным родством: в мире мафиози оправдывается даже убийство кровного родственника, если приказ исходит от главарей мафиозных кланов”.

Ло Версо отмечает, что в мафии “понятия “я” и “мы” совпадают. Личности нет, она стерта, ее подмяла под себя группа, как это происходит в любой тоталитарной системе. Мафиози – машины, предназначенные только для выполнения функций, им не присуща рефлексия, интроспективное мышление, способность к диалогу – ни с собой, ни с другими”.

Приобщение к насилию и законам мафии происходит внутри семей, причастных к организации, и воспитание члена группы основывается на механизмах подчинения, скрытой угрозы, коварном подавлении воли.

Затем я зачитывался откровениями первого раскаявшегося мафиози Томмазо Бушетты. Одно из его заявлений особенно поразило меня. Оно касалось вымогательства: “Когда я приду к вам с целью вытрясти какое-либо обещание, вы должны чувствовать давление с моей стороны, но не явно. Я никогда не стану угрожать напрямую, но приду с улыбкой, за которой скрывается угроза. Я никогда не скажу в открытую, чем именно чревато неисполнение моей воли. Если вы поняли мой намек, тем лучше для вас, в противном случае пеняйте на себя”.

Фальконе

Близился очередной майский вечер. Я устроился на террасе недавно снятой виллы, расположенной неподалеку от Казамарины. Я любовался игрой солнца, наблюдая, как оно гаснет в алом блеске за белой грядой, которая тянется вдоль моря в той части Сицилии.

Внезапно это блаженство закончилось: ворвался мой друг, он орал, как одержимый: “В Палермо началась война!” Он кричал бессвязные фразы. Я дал ему стакан холодной воды, и только тогда, успокоившись, он внятно рассказал, что его знакомый, возвращаясь на машине из университета Палермо, где училась его девушка, стал свидетелем ужасного взрыва. И чудом остался жив.

Из его слов я так и не понял, что случилось. Я включил телевизор: в выпуске новостей сообщали, что взорвана большая часть автострады в результате попытки убить известного борца против мафии – магистрата Фальконе[20]. Смерть Фальконе пока не была подтверждена, но все сопровождавшие его люди погибли. Картина, представшая моим глазам с телеэкрана, была ужасающей. Наверняка погибли все, кто проезжал по тому участку дороги. Вечером поступила новость, что Фальконе, бесстрашный борец против преступности, не спасся. Вместе с ним были убиты его жена и телохранитель.

Несколькими месяцами ранее мафия убила влиятельного сицилийского политика. Происходили страшные вещи. Я вспомнил слова старого босса Рино: “Мафия не ладит с некоторыми политическими лидерами”.

Я начал догадываться, почему мафия “сдалась” нам. Мой друг с растущим волнением смотрел на меня.

– Думаешь, люди, способные провернуть такую операцию, боятся нас? – спросил я его.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда они решат свои проблемы с политиками, то возьмутся за нас!

Среди нас стал распространяться страх. Нам не удалось нанести поражение мафии. Дракон проснулся. Причем мафия работала на высшем уровне, действуя четко и безошибочно. Последующие события подтвердили мои предположения.

Через два месяца взлетел на воздух еще один магистрат с сопровождавшими его людьми, на этот раз прямо посреди Палермо[21]. Мафия действовала против государства, это было ясно каждому.

Обычно государство и мафия всегда приходили к соглашению. Что же произошло на этот раз, спрашивали себя все, – что-то непоправимое?

Развязалась война государства и мафии, и меня пугал тот факт, что ни одна из сторон не была мне союзной. При любом исходе я оказывался в опасном положении. Друзья и родня сообщили мне, что силы правопорядка стали меня разыскивать. Не проходило и дня без того, чтобы карабинеры и полицейские не наведывались ко мне домой, расспрашивая мать и сестер. Они искали меня, как оголтелые: значит, обо всем догадываются, подумал я.

У меня не было надежных друзей. Я не мог сбежать в Германию или обратиться за помощью к союзникам, у них и своих проблем хватало. В каждой семье имелся скрывающийся от следствия родственник, которого необходимо было защищать. Не говоря уже о том, что я сам не доверял никому из союзников.

Внезапно во мне произошла необъяснимая и странная для меня самого перемена. Я перестал бояться ареста. Именно так. Я боялся другого: что сначала меня поймает мафия и подвергнет многодневным пыткам.

Арест

Едва я успел обустроиться на новой вилле, как меня взяли. В течение нескольких месяцев после покушений я переезжал из одного дома в другой – ради безопасности. Лишь близкие родственники, которым я доверял, знали о моем местонахождении. Только они, да еще один парень из нашей группировки.

Он жил у меня после того, как избежал покушения в Вермуто, городке в провинции Трапани, на которую тоже перебросились мафиозные войны.

Но этого паренька арестовали карабинеры, едва он вернулся в свой городок, чтобы отметиться. Его допрашивали полдня, после чего он сломался. А чтобы доказать свою лояльность карабинерам, он решил направить их ко мне.

Честно говоря, я чувствовал себя в безопасности в своем новом укрытии. Возможно, впервые в жизни. Я продумал каждую деталь. Но не принял в расчет только одно важное обстоятельство.

Проклятье! Почему я решил слегка оторваться от действительности и не смотреть новостей? В противном случае я узнал бы об аресте того паренька и не остался бы ночевать на вилле. Но от судьбы не скрыться.

На рассвете меня разбудил странный шум. Дверь моей комнаты вышибли, и в проеме я увидел два десятка карабинеров из спецотряда, одетых в черное и с масками на лицах. Они размахивали перед моим носом своими автоматами и орали, чтобы я не двигался и заложил руки за голову. Не говоря ни слова, я подчинился. Это был конец. Впервые я отчетливо осознал: “Тебе конец, Антонио, конец…”

Я закрыл глаза и позволил заковать себя в наручники. Потом мне разрешили одеться и собрать небольшую сумку с переменой нижнего белья. Двое карабинеров взяли меня под руки и вывели из дома. Солнце только всходило над горизонтом. С моря дул прохладный бриз. Я вдохнул полной грудью, словно хотел запасти в легких свежего воздуха. Я посмотрел на небо и увидел бледный, едва различимый, тонкий серп луны. Я постарался сохранить в памяти тот уголок рая между морем и небом, где я провел последние три месяца свободной жизни, и прошептал: “Прощай, жизнь!”

Когда мы прибыли в участок, карабинеры радостно сообщили: “Мы его взяли! Мы его взяли!”

После надлежащих формальностей меня проводили в тюрьму: так начался мой долгий спуск в глубины ада. Я почувствовал это сразу, как увидел из фургона машины карабинеров высокие и толстые стены тюрьмы. Казалось, они надвигались, чтобы раздавить меня.

Казалось, они говорили мне: “Мы ждем тебя с самого твоего рождения!”

Регистрация, медицинский осмотр, грубый обыск, допросы, изолятор: так началось мое выживание, неумолимая судьба повернулась ко мне своим безжалостным, суровым лицом. Уже стемнело, когда я наконец рухнул, одетый, на койку, застеленную грязными, обветшалыми простынями, с которыми, однако, требовалось обращаться крайне бережно. Туалет был загажен.

Я уставился в потолок, разглядывая мрачные тени, которые отбрасывала оконная решетка при лунном свете. Потом рассвело – я так боялся наступления дня. Мне всего двадцать семь лет, а моя жизнь уже кончена.

На следующий день пришел магистрат, чтобы допрашивать меня. Я отказался отвечать на его вопросы, и меня приговорили к особо строгому режиму по второму пункту 41-й статьи. Я даже не знал, что это могло значить. Речь шла о какой-то очень суровой форме наказания. Но в той тюрьме не было подходящих для этого структур. Несколько дней спустя меня перевезли в тюрьму на севере Италии и поместили в изолятор на целых три месяца. Там я страдал от ужасного холода и голода.

В камере была лишь койка да железный стул, прибитый к полу. Ни телевизора, ни радио. Теоретически, я имел на них право, но только после завершения срока в изоляторе. Однако этот срок никогда не кончался: на мой счет поступали особые распоряжения, или телевизор был сломан, или… Всегда находилась уйма разных причин.

Я с ужасом читал распоряжения, которые приносили мне в камеру: мои многочисленные сообщники сотрудничали с правосудием. Только за один месяц раскаявшиеся повесили на меня двенадцать обвинений.

Я попытался написать весточку своей матери и родственникам, но ничего не вышло: я разучился писать! Это меня поразило. Последний раз я держал ручку много лет назад, отвечая на вопросы теста, который следовало пройти перед военной службой.

Лютые надзиратели обыскивали меня и мою камеру по три раза на дню. У меня была только одна сменная роба. И в очередной раз, когда ее бросили на запачканный пол, я даже не стал поднимать ее. Грязные голые стены, отвратительная пища и никакой надежды на спасение.

Однажды на рассвете меня разбудили. Тюремщик бросил в окошко черный матерчатый мешок и сказал: “Собирай вещи и на выход. Быстро!”

Я был счастлив. Куда бы меня ни повезли, я покидал эту вонючую дыру. Я даже представить себе не мог, что впереди меня ждет настоящий ад.

Азинара

Судно на подводных крыльях неслось по волнам, за иллюминатором пенились волны, мы приближались к острову, который издалека казался грозным и неприветливым. Меня передернуло от страха.

“Боже мой, куда же меня везут? Что они хотят со мной сделать?” – спрашивал я себя в приступе паники.

Я даже захотел попросить помощи у карабинеров, которые заковали мои запястья в тяжелые железные наручники и не сводили с меня глаз. На лице одного из них я заметил саркастическую ухмылку: он догадался о моем страхе. Эта ухмылка парадоксальным образом заставила меня прогнать страх. Я не хотел доставлять карабинеру удовольствие наблюдать мою панику и мысленно послал его в задницу.

Судно вошло в док и причалило к пристани. Там меня уже ждали пять человек. Они стояли неподвижно, расставив ноги. Крепкие, внушительные мускулы угадывались под их разноцветными футболками, поверх которых была надета нараспашку форма защитного цвета. Подобная небрежность указывала на отсутствие дисциплины, что меня сильно обеспокоило. Я прекрасно представлял себе, что значит беспорядок в отряде. Беда.

Когда судно пришвартовалось и мотор был выключен, один из карабинеров знаком приказал мне встать. Со своим мешком, в наручниках, я приготовился к высадке на берег. Но пристань оказалась примерно на полметра ниже уровня палубы, и я не мог спуститься самостоятельно. Мешали наручники и узел с вещами.

Один из пятерых, ожидавших на берегу, заметил мое затруднение и шагнул навстречу: это был настоящий великан. Одной рукой он схватил меня за шею и вытащил на берег. Оказавшись в лапе этого здоровяка, я даже не успел коснуться земли – трое его помощников схватили меня под руки и забросили в кузов грузовика.

– Попробуй только пикнуть, и мы тебя прибьем! – пригрозили они.

“И кто тут пищит?” – хотел было возразить я, но передумал и решил помалкивать.

Грузовик тронулся, и меня стало бросать в кузове от борта к борту. К счастью, мне удалось в конце концов зацепиться наручниками, застегнутыми за спиной, за крючок, на котором крепилось запасное колесо, но все равно в тюрьму меня доставили всего в синяках.

Почти два часа мне пришлось томиться на солнцепеке в ожидании, пока за мной придут. Затем я осознал, что кто-то возится с моими наручниками, стоя у меня за спиной. Тюремщик освободил мне руки, которые потеряли всякую чувствительность и больше не нуждались в кандалах, приказал взять мешок с вещами и следовать за ним. Хотя я почти ослеп от солнца, впереди я различил постройки, напоминавшие полуразрушенные бараки.

Стоило мне переступить порог, как меня тут же избили и осыпали бранью надзиратели. Голого меня швырнули в затхлую, ужасно грязную камеру и оставили там почти на неделю.

После этого меня отправили в корпус, где содержались заключенные, затравленные и запуганные строгими мерами, которые применяли к ним годами. Там со всеми нами обходились одинаково жестоко. Мы сидели в гробовой тишине.

Именно здесь я познакомился с крупными мафиозными боссами. С детства я слышал их имена по телевизору и радио. В первые дни я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег: я не принадлежал к миру мафии, но я не был и на стороне государственных властей. Я враждовал и с мафией, и с государством. В общем, я оставался чужаком.

Спустя несколько дней я начал потихоньку общаться с сокамерниками и вспомнил слова деда: все они были необразованными людьми. Говорили на диалекте, примитивными, рваными фразами. И почти никто не умел писать.

“Невозможно, чтобы эти люди так долго правили Сицилией”, – подумал я.

Именно тогда во мне зародилось желание читать и учиться.

Большой процесс

Мы все оказались в исправительной колонии в ожидании суда, проведя много лет в разных тюрьмах вдали от Сицилии. К тому времени ряды обвиняемых успели поредеть: выбыли прежде всего те, кто раскаялся и решил сотрудничать с правосудием. Но осталось немало и тех, кто твердо стоял на своих позициях. Нас, представителей “Стидды”, определили в специальную секцию. Нас было много, мы оказались самыми беспокойными и молодыми. Намного моложе членов “Коза Ностры”.

И мы обрадовались, очутившись вместе. При встрече мы обнимались, целовались, жали друг другу руки, клялись в верности, будто желая лишний раз доказать крепость нашей дружбы, выдержавшей суровое испытание тюрьмой. Первые дни были для нас подобны празднику, хотя мы прекрасно понимали, что наши товарищеские отношения дали трещину.

Прошло несколько недель, и выплыли на поверхность старые обиды. Взаимным обвинениям не было конца. Кто-то жаловался, что его бросили одного в тюрьме, другие проклинали свою отправку на север, между тем как родственники оставались на Сицилии; иные сетовали на содержание в ужасных условиях, когда нельзя даже купить сигарет, у кого-то родные впали в нищету. Ссоры вспыхивали все чаще, по любому поводу. Напряжение нарастало с каждым днем.

Многие из нашей группировки легко сдавались правосудию не только потому, что сломались после тягот тюремного заключения, но и потому, что желали спасти семью от нищеты.

Стойко держалась только наша компания – в том числе по причине кровного родства. Но я знал, что и нас не хватит надолго.

Мы старались избегать ссор и размолвок, однако уголовная полиция не дремала и начинала изводить нас. Именно в те годы государство, которое бездействовало веками, вдруг решило показать свою силу в тюрьме. Заключенные, которые прежде жили довольно сносно, не могли понять причин столь сильного ужесточения режима.

Неужто все дело в строгом соблюдении закона? Что за чертовщина…

Наконец начался суд.

В зале заседания, примыкавшем к тюрьме, было отгорожено пространство, где на скамьях могло разместиться более сотни подсудимых.

Клетки слева предназначались для нас, членов “Стидды”. Какими же мы были молодыми, даже юными: иным еще не исполнилось и тридцати лет. Отправляясь на первое слушание, мы умудрились даже принарядиться. Оделись с шиком, даже, пожалуй, излишним. Ведь в зале суда были журналисты и телевидение, а нам нельзя было ударить в грязь лицом.

Справа находились клетки со стариками мафиози – они вырядились, как крестьяне к воскресной мессе. Униженные и смиренные, они уселись на скамьи. Процесс длился более года, и никто из них не хотел давать показаний. Иногда кто-нибудь поднимал руку, чтобы робко, до тошноты робко, попроситься в туалет: все они страдали от воспаления простаты. Но за кротостью и покорностью судьбе – все мы знали это – скрывались хитрость и безжалостный фанатизм. А мы были зелеными юнцами, отчаянными и очень глупыми.

В тот первый день в суд пришли наши родственники. Они сидели вместе с остальной публикой, далеко от нас. Им запретили обмениваться с заключенными любыми знаками, возбранялось даже здороваться с обвиняемыми, иначе родственников немедленно удалили бы из зала.

Я сразу различил в толпе мать и сестер, они искали свободное место. Увидев меня, они заулыбались. Но я понимал, что это вымученные улыбки.

Рядом с матерью я заметил симпатичную блондинку. Меня чуть удар не хватил: Ирина?! Я поспешно спрятался за спинами товарищей. Она не должна видеть меня таким жалким, в этой клетке, куда нас затолкали, как цыплят на суп. Разумеется, она не признает во мне того Антонио, с которым занималась любовью на лестничной площадке. Пять лет тюрьмы явно не скрасили меня, и я не желал, чтобы она видела меня таким. Пусть сохранит обо мне светлое воспоминание. Я махнул рукой своему адвокату, чтобы тот подошел ко мне, пока Ирина отчаянно пробивалась сквозь толпу к клетке, пытаясь отыскать меня и поздороваться. Я попросил адвоката передать моим родным, что мне пришлось уйти в камеру и я вернусь только после того, как Ирина уйдет. Адвокат направился к ним, и вскоре взгляды матери, сестер и Ирины обратились в мою сторону – тогда я одарил их своей самой очаровательной улыбкой и послал воздушный поцелуй.

Прежде чем пришли судьи и началась перекличка, я предупредил полицейских, что плохо себя чувствую, и попросил отвести меня в камеру. Оказавшись в камере, я бросился на койку и стал размышлять над своим решением. Я поступил правильно. Я вспоминал те грустные дни, когда моя мать вставала на рассвете, чтобы приготовить еду отцу, вспоминал долгий путь к тюрьме и бесконечное ожидание перед дверью зала свиданий. Нет. Довольно воспоминаний.

Я заметил, как сильно постарела моя мать за годы, пока отец сидел за решеткой. Я не хотел, чтобы женщина, которую я люблю, принесла себя в жертву: со временем она возненавидела бы меня, и лучше покончить с этой историей раз и навсегда.

В отличие от своих товарищей, которые продолжали тратить миллионы лир на адвокатов, я прекрасно понимал, что для нас нет надежды на спасение. Бесполезно обращаться за помощью к силам правопорядка. Никто не спасет нас от тюрьмы. Слишком много наших прежних сообщников сотрудничало с правосудием, а обвинители наверняка в сговоре со следователями.

Как бы то ни было, посовещавшись с товарищами, я предложил им публичное покаяние – так мы хотя бы избежим пожизненного заключения. Но мое предложение поддержали лишь единицы, большинство же отвергло его с презрением. Итак, нам пришлось уступить. Было совершенно очевидно, что мы обрекаем себя на погребение заживо. Неужели мои товарищи могли питать какие-то надежды?

– Мы не мафия, – пытался я убедить своих друзей, – однако начинаем вести себя, как мафиози. Разве вы не понимаете, что мы играем по их правилам и следуем закону круговой поруки? Разве не догадываетесь, что вас хотят упечь за решетку на всю жизнь? Усвойте же, мы станем сильней, если у нас появится надежда выйти на свободу.

Ничего не поделаешь. Они думали, мое предложение продиктовано отчаянием, ведь мне уже нечего терять. Они не понимали, что им тоже пришел конец и адвокаты преследуют только одну цель: поживиться на славу за их счет. Если у человека есть надежда спастись от сурового наказания, он готов отдать все свои сбережения. И законники отлично знали это и ненавидели меня за то, что я советовал друзьям отозвать мандат. Некоторым из товарищей я откровенно высказывал свое мнение и убеждал их в том, что бесполезно вызывать из Рима адвокатов с громким именем – хотя бы потому, что те адвокаты гораздо хуже местных защитников разбирались в историческом контексте, в котором свершились все наши дела.

Как я и думал, мне дали пожизненное. Против меня собрали неопровержимые доказательства. Некоторые из этих доказательств были взяты из материалов старых процессов, истекших за давностью лет.

В нашем судебном разбирательстве не было ничего кафкианского, как пытались представить нам это адвокаты. Ничего абсурдного и парадоксального. Кафка же пытался описать слепой, лишенный логики и непредсказуемый бюрократический механизм. Напротив, я не без удивления обнаружил, что наши следователи отличались высоким профессионализмом.

Особенно меня поразили съемки, сделанные скрытыми камерами, которые полиция установила в наших домах – а мы-то считали их самыми надежными убежищами. Невероятно: я видел себя в черно-белых кадрах на экране и отчетливо слышал свой голос. Какими же мы были наивными. Тогда я понял, что в течение долгого времени полиция не предпринимала против нас никаких мер, потому что собирала доказательства. И эти доказательства настолько весомые, что защищаться бессмысленно. Подавляющее большинство обвиняемых, как я заметил, не смогли противопоставить обвинениям достойных аргументов.

Я наконец осознал силу государства в борьбе с организованной преступностью. Огромное количество людей и передовых технологий было задействовано, чтобы уничтожить нас.

Мне стало смешно при воспоминании о том, как однажды мы решили обзавестись специальным аппаратом для обнаружения микрочипов. И мы даже находили те жучки, которые следователи, играя в поддавки, позволяли нам обнаружить, чтобы отвлечь наше внимание. На самом же деле они постоянно прослушивали наши разговоры, а когда не могли нас услышать, хорошо знали, где мы находимся. Против сил правопорядка с их ультрасовременным оружием мы были словно папуасы с копьями. Наше поражение было предопределено.

Во время судебного разбирательства я не только осознал мастерство уголовной полиции и значимость проведенного ими расследования, но также значимость последствий этого расследования.

Прежде у меня было поверхностное, далекое от реальности видение нашей войны, но после всего, с чем я столкнулся на суде, не осталось и следа от моего идеализма и глупых романтических установок, которые поддерживали мой дух.

Я узнал о низких поступках и предательстве разных группировок. Понял, что в наших действиях не было ничего благородного и правильного. Мы убивали людей, исходя из узких, эгоистичных побуждений, и часто меняли свое мнение. Впоследствии вскрылось слишком много подлостей. Например, история о том, как один из наших сообщников выстрелил в голову своему другу детства – только потому, что ожидал одобрения этого поступка мафией.

Впрочем, тот друг чудом спасся и открыл имя своего неудачливого убийцы. Или возьмем еще один характерный случай: “Коза Ностра” пообещала ребятам из “Стидды” тонну блоков с сигаретами, желая убедить их, будто мафия испугалась и хочет привлечь ребят на свою сторону. В действительности мафия решила перерезать парней, пока те будут разгружать сигареты. Или эпизод, когда один мафиози предложил юнцам, укрывающимся от правосудия, погостить у него в деревенском домике, а потом вызвал своих шестерок, и те убили гостей.

Перечень событий, восстановленных по записям следователей, потряс нас всех. Я убивал, думая, что действую из благородных побуждений, но не мог представить себе, что есть люди, способные убить друга, не желая возвращать ему деньги за партию наркотиков или просто долг или подозревая того в порочной связи с его женой или женой его приятеля. Или просто ради того, чтобы замести следы и отвести от себя подозрение в совершенных преступлениях. Суть в том, что каждое преступление обрамлял ореол великого идеала, служившего моральным оправданием зла.

А потом настал черед Тото. Моего дорогого друга детства Тото Фимминедды. Он прошел мимо моей клетки и сел на скамью свидетелей. Я заметил, что он сильно постарел. Он весь поседел, хотя мы с ним ровесники. Наши взгляды встретились.

– Привет, Тото! – обратился я к нему с грустной улыбкой.

– Привет, Антонио! – ответил он мне с едкой усмешкой.

Возможно, он усмотрел в моем приветствии издевку, но он ошибся.

Я выслушал его показания, которые длились пять бесконечных часов. Тото рассказал о причинах, которые привели его в “Коза Ностру”. Главной причиной оказался я. Я слушал его внимательно и сильно удивился его словам. Оказывается, именно я превратил его жизнь в ад, выпалил он сразу же. Я побледнел.

“Возможно ли, чтобы я был таким мерзавцем в его глазах?” – мучился я вопросом. Я знал Тото очень хорошо, даже слишком хорошо. Его обвинения глубоко ранили меня.

Я узнал, что более года он был моим злейшим врагом. Он несколько раз покушался на мою жизнь, и мне удалось избежать этих покушений только чудом.

Во мне росла ненависть к Тото, особенно когда он заявил, что убил бы меня, не колеблясь, даже если бы заодно со мной погибли невинные люди. В том числе хорошо знакомые ему люди. Тото убил моего кузена только потому, что тот связан со мной кровным родством.

Я был потрясен. А ведь я всегда защищал его, когда мои сообщники пытались выставить его в дурном свете и говорили, что видели Тото в компании с нашими худшими врагами, вроде Микеле и Паскуале. Я всегда защищал его от ребят, когда мы были маленькими.

Потом Тото открыл ключевую причину ненависти ко мне. Он, смеясь, напомнил о том дне, когда пнул ногой мотоцикл карабинеров и подставил меня. Прекратив смеяться, он сказал, что я расквитался с ним за тумаки, полученные мной от карабинеров. Но Тото ненавидел меня не из-за затрещин, которыми я его наградил, – он ненавидел меня потому, что я не простил ему той злой шутки.

Невероятно, подумал я, – вот, значит, причина великой ненависти. Даже председатель суда невольно улыбнулся.

– Да мы же были мальчишками, Тото! – не удержался я и закричал ему из клетки. – Неужели ты решился убить меня за это? Боже мой, мы же выросли вместе, наши семьи дружили, твоя мать и моя любили друг друга, как сестры… Ублюдок!!!

Председатель суда, увидев меня в таком состоянии, приказал отправить меня в камеру. Пока охранники выводили меня из зала, я еще раз посмотрел на Тото: он сидел неподвижно, опустив голову и уставившись на свои ботинки. И этот последний образ бывшего друга детства навсегда врезался в мою память.

Приговор

Вдень вынесения приговора я попросил своих родных не приходить. Я предвидел исход дела и решил избавить их от лишней боли. Но они не послушались и пришли. Когда председатель суда зачитал приговор о пожизненном заключении и о трех годах в одиночной камере, я увидел, как мать и сестры закрыли лицо руками.

Пока меня уводили вместе с остальными товарищами, я, оглянувшись, заметил, как мать достала из сумки платок и вытерла слезы, сестры поддерживали ее под руки. У меня защемило сердце. Эта картина причинила мне больше страданий, чем сам приговор.

В тот же день нас посадили на военный самолет, чтобы доставить в тюрьму на севере страны. Когда мы добрались до места назначения, агенты оперативной службы выгрузили меня, как почтовую посылку, и дотащили до грязной тюремной камеры, пожелав “счастливого пребывания”.

Я открыл окно и попытался глотнуть немного воздуха, но холод обжег мне легкие. Окно пришлось закрыть. Я перестал надеяться на облегчение своей участи, не говоря уже об апелляции. Я был не так глуп, чтобы питать тщетные надежды, да к тому же не хотел ввязываться в очередное судебное разбирательство. Апелляцию подает невиновный, стремясь защититься и восстановить справедливость. Меня же завалили доносами и неопровержимыми доказательствами моей вины. К чему напрасно тормошить судей?

Я очень устал. А ведь моя жизнь в колонии только начинается – и не имеет конца.

Я кое-как отмыл свои мерзкие нары, застелил постель и рухнул. Я был изнурен, обессилен, но мне не удавалось сомкнуть глаз. Голова раскалывалась. Я не знал, что делать.

В камере я обнаружил книжку, внушительную, сотни страниц. Я прочел заголовок: “Война и мир”. У писателя было странное имя: Лев Толстой. Раньше я никогда о нем не слышал. Я начал читать. Я читал, пока в камере не стало совсем темно, и на моих глазах выступили слезы. Зная, что за мной никто не наблюдает и свидетелей моей слабости не будет, я разрыдался, и с души словно камень свалился.

На следующий день я собрался с духом и начал приспосабливаться к новому существованию; я осмыслил свое положение и стал приноравливаться к тюремной жизни с ее правилами. На самом деле, у меня не было ни малейшего желания тратить силы на попытки обжиться тут, но, если уж ты обречен на пожизненное заключение, все пристально за тобой наблюдают. В том числе надзиратели. И ни в коем случае нельзя позволять им заметить твою слабость. Если окружающие почуют, что ты слаб, то мгновенно набросятся на тебя; тюремщики не дадут тебе спуску, увидев в тебе потенциального сотрудника, а зэки раздавят тебя, смекнув, что скоро ты сломаешься и безвольно опустишься на дно. Поэтому я сразу стал огрызаться на всякого, кто посмел хоть пальцем меня тронуть. В тюрьме все обстоит иначе, чем в обычном мире, здесь говорят на другом языке – языке тела. Спустя несколько дней меня оставили в покое.

Пришло первое письмо от Ирины. Оно жгло мне руки. Я решил прочесть его позже. “Позже” превратилось в завтра, потом в послезавтра.

Затем принесли письма от Селении и Лидии. Мне не хватало мужества прочесть их. “Зачем читать? – думал я. – Ясно, что они хотят утешить меня. Но разве у них это получится? Конечно же, нет”. Однако чуть погодя я передумал: “А вдруг я им и вправду нужен?” И тут же ответил на свой вопрос: “Даже если так, что я смогу для них сделать? Ничего”.

Пока я предавался этим размышлениям, надзиратель окликнул меня и велел спуститься вниз. На тюремном языке эта фраза ничего хорошего не сулила.

“Внизу”, как я и подозревал, ожидали агенты уголовной полиции, которые изложили мне очередную серию распоряжений об ужесточении моего режима.

Вернувшись в камеру, я порвал все письма.

– Ты слишком нервный, Антонио, у тебя в голове беспорядок, – сказал мне однажды сокамерник. – Почему бы, помимо зарядки, тебе не попробовать упражнения из йоги?

– И что за хрень эта йога?

Он вкратце объяснил мне суть дела и убедил в пользе тех упражнений. У человека, обреченного на пожизненное заключение, свободного времени предостаточно, и он может испробовать все.

Я начал посвящать йоге как минимум полчаса в день.

Постепенно я заметил, что эти упражнения помогают мне легче переносить заточение в замкнутом пространстве, и я взялся за них с еще большим усердием.

Именно благодаря йоге я научился расслабляться и освобождать ум от глупых, назойливых мыслей, не позволявших искоренить в себе все человеческое, даже, пожалуй, слишком человеческое, учитывая те скотские условия, в которых я находился.

Не может быть нормальным человек, смирившийся с тем, что ему придется провести остаток жизни в неволе: обычный человек, с чувством собственного достоинства и действительно невиновный, предпочел бы покончить с таким унизительным существованием.

Однажды, когда я делал упражнения йоги, принесли еще одно письмо. На конверте значилось: “Эрика Мюллер, Бруннер-штрассе, Гамбург”.

Я подумал, что речь идет об ошибке, но письмо было адресовано именно мне. После долгих колебаний я распечатал конверт. Внутри оказалось письмо и цветная фотография красивой блондинки с двумя детьми-близнецами, тоже со светлыми волосами, – малыши весело улыбались. На обороте фотографии я прочел: “Красивые у тебя дети, правда?”

Дети?!

У меня потемнело в глазах, ноги подкосились, а руки начали дрожать. Я не без труда вложил письмо и фотографию обратно в конверт, а сам конверт аккуратно положил на стол. Я был потрясен, эта новость перевернула всю мою жизнь. Я снова взял письмо, рассмотрел фотографию и узнал женщину, с которой у меня была короткая, но очень бурная связь. Я все вспомнил.

Я сосредоточил все свои мысли на женщине, стараясь не думать о тех красивых детях – о них я решил подумать позже.

Я лег на койку, включил свой плейер и под звуки шопеновского ноктюрна си-бемоль минор пустился в воспоминания.

Эрика

Последний раз я видел ее пять лет назад. Тогда у нее была другая прическа, она не носила очков, и, самое главное, я не помнил, как ее звали.

Эрика была красивой девушкой, но в Санкт-Паули все сплошь красотки, ведь иначе не устроиться на работу в такие престижные клубы, как “Мулино” и “Каламбо”.

В Эрике меня поразило то, что она, проживая в нашем квартале, не принадлежала ему: она не была ни стриптизершей, ни проституткой, ни официанткой. Каждый раз, когда я видел ее, она читала книгу в одиночестве или болтала с Бригидой, стриптизершей, – она выступала с шестом, а иногда не брезговала и подработать натурой, пусть даже с клиентами, которые нравились ей самой. Эрика казалась скрытной и острожной, следила за каждым своим шагом. Это сильно заинтриговало меня. “Не может же она скрываться от правосудия?” – подумал я с улыбкой.

Однажды вечером я заказал в баре бутылку шампанского и попросил официанта подозвать Бригиду.

Та пришла тотчас и спросила:

– Что тебе нужно?

– Как – что? Разве ты не работаешь сегодня?

– Вот я и спрашиваю: какого хрена тебе нужно? – сказала она, используя единственное грубое выражение, которое знала на сицилийском диалекте.

Я вынул бутылку шампанского из ведерка со льдом и налил ей в бокал, пригласив присесть. Бригида взяла бокал, не сводя с меня вопросительного взгляда, и села напротив.

Мы подняли тост.

– За хороший вечер, – шепнул я ей с заговорщицким видом. Выпив еще по паре бокалов и поговорив о “деле”, я спросил, не хочет ли она продолжить беседу в номере. Бригида поважничала, прикусила губу, словно в раздумье, подняла брови, а потом улыбнулась, поглаживая мою руку. Я подмигнул официанту, заказал еще одну бутылку шампанского в номер и попросил поставить диск Мины.

Спустя десять минут мы танцевали в номере, прижавшись друг к другу и покачиваясь в такт музыке под завораживающий голос Мины, которая подогревала в нас желание своей песней “Важно закончить”.

Мина смолкла, и я отправился в душ. Бригида последовала за мной, мы поиграли немного под струей воды, а потом, уже возбужденные, пошли в комнату, обмотавшись полотенцами. Мы устроились на просторном кожаном диване. Бригида достала из сумочки маленький белый конвертик, аккуратно открыла его и высыпала на стеклянный стол около грамма кокаина. Затем она достала кредитную карту и, попивая шампанское, с ее помощью разделила кокаин на четыре ровные дорожки. Тщательно очистив от кокаиновой пыли кредитку, Бригида положила ее обратно в сумку. Затем извлекла из сумки серебряную трубочку и изящным жестом протянула ее мне. Я отказался от угощения, поскольку тем вечером обхаживал одного клиента и хотел сохранить ясность ума. Бригида все поняла, зная, что я игрок, и, недолго думая, втянула одну дорожку, запила ее бокалом шампанского, облизала указательный палец, приложила его ко второй дорожке и старательно распределила кокаин по головке моего члена; игриво подмигнув мне, она жадно, как орел добычу, схватила его губами.

Спустя час мы по-прежнему валялись в постели.

– А кто та блондиночка, с которой ты часто болтаешь? – спросил я вдруг.

Бригида оторвала голову от моей груди, пристально посмотрела на меня, затем отодвинулась и села, прислонившись к кроватной спинке, и стала собирать волосы в хвост. Она выпила стакан воды, зажгла сигарету и, после долгой затяжки, ответила:

– За секс с тебя пятьсот марок…

– Замолчи! И перестань дуться. Ты прекрасно знаешь, что я уважаю всякий труд и всегда хорошо плачу тем, кто доставляет мне удовольствие. Но не проси денег за информацию, которую я хочу у тебя узнать, – в противном случае я даже здороваться с тобой перестану. Ясно?

Она молчала, и я продолжил:

– Эй, да какая муха тебя укусила сегодня? Хватит разыгрывать влюбленную девчонку!

Мы знали друг друга давно. Вертелись в одной среде, соблюдая принятый там принцип “живи и не мешай жить другим”. Каждый использовал свой способ вытрясти деньги из клиентов: Бригида была проституткой, а я карточным шулером, она прибегала к своим типичным уловкам, чтобы заманить очередной денежный мешок за игровой стол, и получала за это причитающиеся ей проценты, а мне доставался уже “тепленький” клиент. Таков уговор.

Все девушки в Санкт-Паули были красивыми и хитрыми. Они отлично знали, что красота не вечна, и старались извлечь из нее максимальную выгоду. Гамбург был для них только коротким этапом в жизни. Обычно спустя несколько лет каждая из них возвращалась домой с заработанными деньгами и мечтой о новой, лучшей жизни. Некоторые, впрочем, оставались в Гамбурге навсегда и даже умудрялись выйти замуж за какого-нибудь местного богача, а иные продолжали вести прежнюю жизнь – возможно, уже с мужем-вуайеристом. Находились и те, кто просто не мог обойтись без безумных ночей этого квартала.

В конце концов мне удалось уговорить Бригиду рассказать об Эрике. Прежде всего она сообщила мне, что Эрика – итальянка. Это меня удивило, ведь я видел, что Эрика читает немецкие книги. Сейчас она гостила у Бригиды, поскольку не ладила с итальянским правосудием. По словам Бригиды, мать Эрики была известной террористкой из Больцано, правда, с немецкими корнями. Она считалась лидером партии, выступавшей за самоопределение тирольского народа, а потом была убита в перестрелке с карабинерами в Мерано. Эрика решила пойти по стопам матери и основала молодежное движение, которое занималось проблемами немецких национальных меньшинств, а также поддерживало идею независимого статуса провинции Больцано.

– Я всегда говорила ей держаться подальше от политики, но она и слушать не желает. Насколько я знаю, на последних выборах движение Эрики набрало много голосов, хотя им так и не удалось получить место в парламенте. Зато они приобрели уйму врагов.

– Познакомь меня с ней! Поверь, Бригида, она не интересует меня с сексуальной точки зрения…

Мне не терпелось познакомиться с Эрикой. Мы оба жили в постоянной опасности, и это объединяло нас. Бригида уступила моей просьбе. Мы решили вместе поужинать в пиццерии, чтобы Бригида смогла представить мне подругу в непринужденной обстановке. Место выбрал я: это была итальянская пиццерия, где играл на фортепиано мой друг Ренато. Я позвонил Ренато и спросил, сможет ли он сыграть какую-нибудь тирольскую мелодию, когда я подам ему условный знак. Он ответил, что не знает тирольских песен. Я настаивал: “Придумай что-нибудь. Я тебе заплачу двести марок за беспокойство”.

Тем вечером я стоял рядом с фортепьяно, пока Ренато играл “Безумную идею” Патти Право. Вошли Бригида и Эрика. Я не сразу заметил их. Ренато прервал игру и прошептал мне на диалекте:

– Черт возьми! Ну и цыпочек ты себе отхватил!

– Постарайся не выражаться при дамах! – осадил я его, направляясь навстречу девушкам. Бригида представила мне Эрику холодно и формально. Я проводил их к заказанному столику.

Бригида сразу предупредила, что у нее времени в обрез перед выступлением на сцене, и заказала холодный ростбиф с огурцами и салатом, попросив завернуть еду на вынос. Ожидая свой заказ, она глотнула вина из моего бокала и с улыбкой сказала Эрике:

– Оставляю тебя в компании плохого мальчика, но он не засранец, он один из нас, не беспокойся!

И удалилась. Я улыбнулся ее шутке: впереди у меня есть время, чтобы представиться получше.

Однако Эрика знала, кто я такой.

– Почему ты хотел со мной познакомиться? – спросила она на хорошем итальянском, хотя и с сильным немецким акцентом.

– Обязательно должна быть причина?

– У всего есть причина.

– Если я отвечу тебе, что основной причиной было любопытство, этого достаточно?

– Хорошо, Антонио, перейдем ближе к делу. Я могу помочь тебе чем-то? – спросила она, пытаясь отрезать кусочек от своей пиццы.

Я налил ей в бокал немного вина.

– Зачем ты усложняешь жизнь, которая и так непроста? Мне приятно с тобой познакомиться, вот и все. Зачем ты загоняешь себя в жесткие рамки? Неужели тебе не случалось встречаться с парнем в кафе, просто чтобы познакомиться с ним?

– Да случалось, конечно! Но пойми, что наша ситуация иная. Тебе известно, кто я такая. Известно о моих проблемах с законом. И ты рискуешь, находясь рядом со мной. Однако ты все же решил познакомиться. Почему?

– Знаешь, Эрика, я был младшим офицером итальянской армии… – сказал я и увидел, как ее лицо побледнело и приняло напряженное выражение. Тогда я мягко положил свою руку сверху ее руки, как бы желая успокоить, и продолжил: – Мне довелось служить в твоих краях. Мне поручили следить за тем, чтобы террористы не развлекались, подрывая столбы на высоковольтной линии.

– Ты идиот, если думаешь, что их подрывали ради развлечения! – разозлилась Эрика.

– Извини, я не хотел тебя обидеть. Я только хотел рассказать, что говорило начальство нам, военным. Нам было по двадцать лет. Берлинская стена еще не пала, и ваши патриотические выступления явно беспокоили наше командование, которое, в свою очередь, запугивало нас.

– Ублюдки! – в сердцах воскликнула Эрика, с силой втыкая вилку в невидимого врага на тарелке.

– Еще до встречи с тобой я собрал кое-какие сведения и понял, что ваше движение, несмотря на радикализм позиции о самоопределении Тироля, придерживается политики, основанной на демократических принципах и правах человека.

После такого моего заявления Эрика немного расслабилась. По ее щеке даже пробежала слеза.

– Ты знаешь о моей матери?

– Да, знаю.

– И что же ты знаешь?

– Знаю, что случилось, и понимаю тебя.

– Понимаешь? Не смеши. Как может понимать богатенький избалованный мальчик, что значит увидеть собственную мать распростертой на мраморном столе, изрешеченной пулями этих проклятых слуг власти?

– Ты цепляешься за это представление обо мне? Тебе никогда не приходило в голову, что это лишь видимость, а на деле все обстоит иначе?

– Хочешь сказать, что ты не тот, кем кажешься? – усмехнулась она.

– Я, дорогая Эрика, никогда не позволял себе смеяться над другими. Я уважаю даже тех людей, которые лгут мне. И знаешь почему? Потому что мне совестно указать им на то, что они лжецы. Ты не знаешь обо мне ничего, не знаешь моей истории, не спрашиваешь, почему я, будучи итальянцем, не живу на родине, и позволяешь себе смеяться над моими утверждениями.

Казалось, эти слова сильно подействовали на нее.

– Извини меня, Антонио… – сказала Эрика смущенно.

– Пустяки.

Мы долго молчали.

– Мне очень не хватает матери.

– Понимаю. Однако это не должно толкать тебя на экстремальные меры, которые принесут лишь вред тебе и твоему движению. Нужно бороться, оставаясь внутри системы и играя по тем же правилам, что и твои противники, поскольку, если выйдешь за рамки принятых в данной системе норм, победа не светит. Пожалуй, вам следует поменять метод борьбы, не отказываясь от борьбы, в целесообразность которой ты должна верить хотя бы ради своей матери…

– Но на чьей стороне ты? – спросила вдруг она.

– Не понимаю, что ты подразумеваешь под словом “сторона”, Эрика. Я за демократию. Ведь ты сама за нее борешься и веришь в нее. Если под демократией мы имеем в виду форму правления, основанную на власти народного большинства…

– А что ты имеешь в виду под народным большинством?

– Послушай, я не социолог и не политик. Я не слишком хорошо разбираюсь в терминах. Но я не настолько глуп, чтобы не понимать, что власть должна принадлежать исключительно государству и осуществляться на определенной территории, над определенным народом. К тому же ясно, что государство должно исполнять свои функции без каких-либо препятствий. Я невежда, однако могу представить себе, какой беспорядок возник бы в демократическом государстве, если бы каждый творил, что ему вздумается, и уважал бы только собственные права. Настал бы хаос.

– Ты прав, ты невежда, – заметила Эрика удрученно.

– Возможно, права и ты, но принцип, утвержденный в первом пункте нашей конституции, – суверенитет принадлежит народу, который осуществляет его в формах и границах, установленных конституцией, – кажется мне справедливым, учти это.

Мне надоело спорить на эту тему, и я решил поменять тактику. Я подмигнул Ренато, надеясь, что он сыграет что-нибудь на фортепьяно, а он поставил диск с какой-то глупой мелодией.

– Помолчи-ка, Антонио, и послушай эту музыку. Это полька Урсулы Нойхаузер.

Звучал австрийский народный танец, известный в Тироле и исполняемый на арфе.

Эрика прикрыла глаза, наслаждаясь пением арфы, а потом пристально посмотрела на меня, словно хотела прочесть в моем взгляде что-то, ускользавшее от нее. В ответ на ее вопросительный взгляд я улыбнулся, и Эрика поняла, что полька отнюдь не была случайностью.

“Я хорошо заплачу Ренато”, – пообещал я себе.

Но очарование момента нарушил телефонный звонок: мне сообщили, что есть клиент.

– Эрика, мне нужно бежать, срочная работа. Прошу тебя, можешь пойти со мной? Это ненадолго.

– Ладно, иди, – ответила она, как будто недопоняв меня.

– Нет, я хотел, чтобы ты пошла со мной, пожалуйста…

– Но куда?

– Увидишь!

Эрика молча встала. Я оплатил счет, и мы быстро доехали до нужного клуба. Я поставил машину на стоянку и попросил Эрику подождать меня. Сказать по правде, я не знал, быстро ли обернусь, но я был уверен, что, если сейчас распрощаюсь с Эрикой, больше никогда ее не увижу.

Я отправился в бар, где мой приятель указал на клиента. Мне не везло, клиент еще недостаточно захмелел. Требовалось подождать. Лишь минут через двадцать мы сели за игровой стол. Я не знал, что делать. И в итоге попросил друга забрать Эрику из машины и привести сюда, сказав, что потом все объясню.

Спустя пару минут Эрика уже сидела возле меня, молча. Я предложил ей заказать что-нибудь из меню. Она согласилась. Я заказал для нее чай. Эрика просидела, попивая чай, еще час, не проронив ни слова.

Наконец мне удалось не только выудить у клиента все деньги, цепочки, браслеты, часы, но и получить даже его машину. После этого я сразу встал из-за стола, хотя обычно был более деликатен с проигравшими, и сунул деньги в карман куртки. Эрике я сказал выйти из клуба и подождать в машине. Я пришел через минуту.

– Мне нужно срочно принять душ, а тебе?

– Мне тоже, – ответила она с готовностью.

По пути к моему дому Эрика спросила:

– А ты, случайно, не карточный шулер, Антонио?

– А ты, случайно, не террористка?

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались.

В ту ночь мы долго занимались любовью.

Потом мы провели несколько дней вместе. Ходили в бассейн, сауну, кино, рестораны, подолгу гуляли, пока нас не настигли наши извечные проблемы.

Сицилия звала меня, а Больцано – ее. Мы пообещали увидеться снова, но встречи так и не произошло. Но случилось то, чего я не предвидел. Просто не мог предвидеть.

Я выключил музыку.

“Я отец, черт побери! Боже мой, я отец!”

Я теребил в руках письмо. Сперва я решил не отвечать на письма, однако Эрика хотела привести моих сыновей на свидание в тюрьму, чтобы мы познакомились. Я написал ей, что рад отцовству, но попросил не приводить детей хотя бы потому, что тогда я содержался в тюрьме особо строго режима, где запрещался любой физический контакт даже с самыми близкими людьми. Я мог смотреть на них только из-за стеклянной перегородки.

Мне удалось ее убедить. Началась переписка. Эрика рассказала, что вышла замуж и счастлива в семейной жизни, а также что ее муж все о нас знает.

“Тогда ты был прав, Антонио, – написала она однажды, – и ты вовсе не невежда. Я назвала тебя невеждой только для того, чтобы защититься от тебя, от твоего видения жизни, которое разрушало все мои убеждения. И я удивлялась, как же ты этого не заметил. Разве ты не понял, что я на твоей стороне?

Я видел по фотографиям, как росли мои сыновья. В каждый конверт Эрика вкладывала их снимки и иногда спрашивала, не передумал ли я – может быть, пора наконец познакомиться с ними, увидеть их живьем. Я выдержал пятнадцать долгих и тяжелых лет заключения. Но потом уступил. Эрика рассказала сыновьям всю правду, ведь они были уже достаточно взрослыми, и Эрика не могла больше молчать. Мальчики сами захотели познакомиться со своим настоящим отцом. После того как она написала мне все это, я согласился на встречу, поскольку уже не находился в тюрьме особо строгого режима и мог видеть сыновей не из-за стекла.

Я готовился к тому дню, старался не волноваться. Но чем старательнее я прогонял мысли о предстоящей встрече, тем больше росло мое волнение. Я сильно нервничал.

Надо признаться, что, когда я увидел мальчиков прямо перед собой, во мне произошел психический надлом. Лишь представьте: перед тобой вдруг возникают двое сыновей, которых ты раньше никогда не видел, а теперь они уже подростки, они обнимают тебя, смотрят удивленным мягким взглядом, а ты не знаешь, что сказать и что делать. Между вами нет связи. И не может быть связи. Я чуть сквозь землю не провалился.

По-моему, настоящий отец тот, кто растит своих сыновей. Нельзя никого называть отцом только в силу кровного родства. Нет. Отцовство – это психологический фактор. Настоящий отец тот, кто растит детей, кормит их и одевает с детства, кто отводит их в детский сад, школу, забирает оттуда, учит, укладывает спать и встает посреди ночи, если они плачут, – в общем, тот, кто живет с ними. Я согласен, эти мальчики – мои сыновья по крови, но они выросли и живут с другим человеком, в среде, к счастью, далекой от моей. Они свободны и счастливы.

Именно эти слова я сказал им в тот день. То же самое я повторил студентам университета, которые однажды посетили мою камеру. Настоящую свободу и покой может обрести только тот, кто живет в гармонии с собственным окружением. Речь идет о гармонии, основанной на общности правил и ценностей. Да, я уверен в этом. Я не утверждаю, что жизнь в гармонии с обществом непременно приносит счастье. Но, без сомнения, жизнь вне закона и с пренебрежением правилами, установленными обществом, сулит несчастье.

Мои сыновья живут достойно, не соприкасаясь с миром порока и зла. И я счастлив за них.

Учитель

Яразличил слабый свет в конце туннеля моего безрадостного существования в тот день, когда после пятнадцати лет строгого режима уже перестал надеяться, что суд надзорной инстанции рассмотрит мою очередную просьбу об отмене статуса особо опасного преступника, – и вот судебная коллегия вдруг пошла мне навстречу.

Меня сразу же перевели в тюрьму с менее суровыми условиями. Я почувствовал, что возрождаюсь к жизни, хотя по-прежнему носил ярлык особо опасного заключенного. Но отныне я, по крайней мере, мог повысить свой культурный уровень.

На момент ареста у меня было лишь начальное школьное образование. В тюрьме я освоил программу средних и старших классов и даже подал заявление в университет. Я прошел курс философии, ораторского искусства и информатики. Научился пользоваться компьютером. И именно здесь, в тюрьме, где я нахожусь по сей день, я познакомился с моим преподавателем философии.

Мы послушно сидели на своих местах. Первый урок философии. Мы ждали учителя. Впервые после почти шестнадцати лет, проведенных в одиночной камере, я сидел в таком просторном помещении, да к тому же вместе с другими “студентами”. У меня перехватило дыхание: после жизни в склепе размером три метра на три я отвык от такого количества людей.

Вошел преподаватель философии в сопровождении начальника тюрьмы. Тот представил учителя высокопарными фразами и подчеркнул важность предмета, который нам предстояло изучать.

Учитель произнес вступительное слово, он оказался очень приятным человеком. Он начал рассказывать нам удивительные вещи о египтянах, о беспредельном и пределах, о картине Магритта, нарисовавшего трубку, которая не являлась трубкой.

Я с недоумением переглянулся со своим соседом по парте. “Чудак, как и все философы”, – подумал я.

Но постепенно, от урока к уроку, до нас стал доходить смысл его странных разговоров, и в конце концов мы полюбили его предмет. Полюбили всей душой.

Встреча с тем преподавателем в корне изменила мой образ мышления. Я научился облекать свои чувства в слова – прежде мне этого не удавалось. Теперь же посредством слов я наконец познал знакомые мне вещи. Я понял всю важность связей между людьми и взаимопонимания – этим связям было под силу менять условия, в которые жизнь помещала человека.

Свет в конце туннеля становился все ярче.

Прошло четыре года после моей первой встречи с учителем, и за этот период наша связь окрепла, день ото дня она становилась все прочнее. Мы вели переписку: я чувствовал себя современным Луцилием, а учителя воспринимал как своего наставника Сенеку[22].

Разве письма Сенеки не способствовали духовному росту Луцилия и его нравственному совершенствованию?

Великий латинский философ утверждал, что эти письма не только позволяли вести диалог с другом, но и содержали примеры из жизни, важные для воспитания. Совсем в духе Сенеки, наш учитель предлагал на каждом уроке новый предмет для обсуждения, подталкивая нас к самостоятельным размышлениям. Целью было наше внутреннее совершенствование путем раздумий над собственными дурными наклонностями.

Именно он убедил меня в важности выявления связей между словами и вещами. “Слова порождают чувства, – сказал учитель во время одного из уроков, – а чувства, в свою очередь, лепят наш характер, делая из нас тех, кто мы есть”.

Учитель стал мне другом – таким, каким и должен быть настоящий друг.

Прочные и искренние отношения, которые устанавливаются между людьми, – поддержка и опора в любых ситуациях. Такие взаимоотношения оберегают нашу жизнь от невзгод, составляющих неотъемлемую часть самой этой жизни. Настоящий друг способен отвратить от нас беды и помочь нам стать самими собой.

“Истинный друг, – объяснил он мне, – это не тот человек, который во всем похож на тебя, но тот, кто возвращает тебя к самому себе, дает тебе возможность найти себя”.

И учителю удалось сделать меня – мной.

Он также говорил, что отношения неизбежно подчиняются определенным правилам, и этим правилам необходимо следовать. А связующие нити между людьми – это чувства.

Существование нравственных и общественных законов, например, вполне можно почувствовать. Этим законам нельзя научить, но их можно воспитать в человеке – речь идет о воспитании чувств, о разновидности любви. Именно эти наставления подвигли меня написать историю своей жизни.

“Ну а теперь, когда моя история написана, что делать дальше?”

Этот вопрос долго оставался без ответа. Он мучил меня целый день, от рассвета до отхода ко сну.

Однажды вечером по телевизору передавали любопытнейшее выступление: на экране я увидел своего “секретного агента”! Так я называл журналиста, который, пока я был на Сицилии, вел репортажи – с его слов я узнавал о действиях полиции и о том, как мои поступки освещались в выпусках новостей. Даже спустя двадцать пять лет я тотчас узнал его голос и манеру речи, я не спутал бы своего “агента” ни с кем иным. Тогда он выступал на местном телевидении, сейчас – на общенациональном.

Я довольно просто связался с ним через свою сестру и передал ему свои записи в надежде, что он найдет время и желание прочесть их.

И вот наконец намечена наша с ним встреча. Беседа назначена на завтра. За последние двадцать с лишним лет я не разговаривал ни с кем, за исключением матери, брата и сестер. Меня даже охватило волнение.

Лицом к лицу

Яспал мало и плохо и с шести утра уже был на ногах. Я тщательно умылся и побрился, даже воспользовался кремом после бритья, оделся, и вот с нетерпением жду интервью.

Закрываю глаза и прислушиваюсь к тюремным звукам, пытаясь вообразить свою встречу с журналистом. Я вижу, как медленно открываются тяжелые железные ворота, комендант встречает его с искусственной улыбкой. Формальности, проверка документов, металлоискатель. Но череда воображаемых кадров прерывается, меня вызывает инспектор. Пора. По спине пробежали мурашки. Напоследок бросаю взгляд в зеркало, думая о том, сильно ли я постарел за это время и оправдаю ли ожидания журналиста. Но потом вдруг понимаю: а ведь он никогда не видел меня раньше, разве что на фотографиях с подписью “разыскивается”.

Я беру папку с рукописью, кое-какими стихами, заметками. Мы спускаемся вниз. Меня приводят не в зал свиданий, а в комнату, где происходит встреча с адвокатами и магистратами. Маленькая каморка с голым столом посредине, парой репродукций натюрмортов на стенах и темным деревянным шкафом со стеклянными дверцами, за которыми нет книг. Здесь и состоится беседа. Инспектор останавливает меня у порога. А вот и он. Я сразу узнал журналиста. Он стоит посреди комнаты и разговаривает с социальным работником и начальником тюрьмы.

На мгновение он переводит взгляд на меня, я улыбаюсь в ответ, но журналист слишком увлечен беседой и, похоже, не понимает, кто я. Хотя кем еще я могу быть – в джинсовой рубашке навыпуск и хлопковых брюках?

– А вот и он, – говорит начальник тюрьмы, поворачиваясь ко мне. Только тогда журналист по-настоящему замечает меня и приветствует улыбкой, на этот раз более непринужденной и искренней. Мне кажется, я даже не расставался с ним, видел его из года в год, каждый месяц, день за днем. Его лицо, настолько знакомое, просто сошло с телеэкрана и материализовалось прямо передо мной.

Кто знает, о чем он думает в этот короткий миг, пока мы разделены расстоянием в полметра и пока наши руки тянутся для крепкого рукопожатия.

– Ну, наконец мы встретились. Думаю, нет смысла представляться, верно? – говорит он.

Но я даже не разбираю его слов. Голос, который сопровождал меня почти тридцать лет, эхом отдается в ушах, от волнения я не в состоянии пошевелиться. Как зачарованный, я смотрю на него, пока начальник тюрьмы улаживает разные формальности, согласует с журналистом продолжительность беседы, дает разные советы.

До меня доходит смысл лишь последней реплики коменданта. “Итак, увидимся через два часа”, – говорит он, прежде чем оставить нас наедине.

Мы одни в комнате.

– Спасибо. Спасибо, что пришли, – с трудом выдавливаю из себя.

Язык заплетается. Я испытываю странное ощущение, я почти счастлив. Мы сидим друг напротив друга за пустым столом.

– А ты совсем такой же, как двадцать лет назад, когда входил в мой дом через экран телевизора… Совсем мальчик.

– Ты тоже не слишком изменился… Я дал бы тебе на двадцать лет меньше, если бы не знал твоего возраста.

– В самом деле? – недоверчиво спрашиваю я, и он повторяет эти слова.

– Да, я правда так думаю. Но как тебе удается так молодо выглядеть? Что ты для этого делаешь?

– Ничего особенного… Что, по-твоему, можно делать в тюрьме? Короткая пробежка, иногда качаю пресс… крем для лица утром и вечером. Но это ты меня сейчас таким видишь. Видел бы ты меня пару лет назад, когда я отсиживал по второму пункту сорок первой статьи. Какой там крем и пробежки!

– Мы можем говорить обо всем? – вдруг спрашивает он. – То есть, я могу задавать тебе любые вопросы?

– Да, конечно. Можешь спрашивать обо всем.

Первым делом он спрашивает, почему я обратился именно к нему. Какие цели преследую. Чего добиваюсь.

И тут ко мне возвращается дар речи. Я рассказываю про “секретного агента”. Возвращаюсь к тем временам, когда я прибегал домой после очередного преступления, включал телевизор и слушал его репортажи. Я рассказываю о том, как начались мои беды. О том, как я убивал и почему. Говорю о детстве, подростковом возрасте, о разрыве с семьей, как я сбился с верного пути и каким образом пришлось расплачиваться за эту ошибку. Рассказываю о своих надеждах и мечтах. Объясняю, во что я верю и каким вижу свое будущее – будущее человека, который вынужден до конца дней нести на себе наказание. Я не могу обуздать поток слов. Я, как переполненная река, прорвавшая плотину. Говорю без остановки. Когда журналист пытается вставить фразу, я беру его за руку и пресекаю любые попытки перебить меня:

– Дай мне высказаться, прошу тебя. Я никогда ни с кем не разговариваю. Я один в камере, хотя в этом и есть несомненные преимущества.

Я продолжаю свою историю. Он внимательно слушает и делает пометки в блокноте. Иногда просит разъяснить то или иное понятие. Переспрашивает имена.

Два часа пролетают незаметно – кажется, прошло только десять минут. В дверях появляется инспектор.

Журналист встает. Он просит у инспектора еще пять минут. Тот соглашается:

– Хорошо, но я должен оставаться с вами.

Тогда журналист подходит ближе ко мне и, понизив голос, спрашивает, не соглашусь ли я дать интервью. По телевизору.

– Но я же никогда не выступал на телевидении! Я слишком робок, начну волноваться перед камерой… у меня не получится… я все провалю… О Господи, я безнадежен…

Он смотрит на меня так, словно хочет заставить меня поверить в собственные силы.

– Ну а как по-твоему, это пойдет мне на пользу? – сдаюсь я.

Журналист пожимает плечами:

– Тебе это точно не повредит. По крайней мере, жизнь насолила тебе куда больше…

Я жму ему руку:

– Хорошо, согласен.

Я молча обнимаю его. Ко мне подходит инспектор и легко касается плеча. На пороге я оборачиваюсь, улыбаюсь журналисту на прощанье и возвращаюсь в свою крошечную камеру.

Интервью

Вся тюрьма знает, что завтра меня будут снимать телеоператоры. Заключенные смотрят на меня, как на инопланетянина или мессию. Некоторые, похоже, злорадствуют, или завидуют, или вовсе не могут взять в толк, что происходит.

Я до сих пор не свыкнулся с этой мыслью. Не знаю, заслужил ли я подобную честь и оправдаю ли их надежды. Постараюсь быть самим собой. Я полностью доверяю журналисту и уверен, что не подведу его. Не знаю, во что выльется вся эта затея, но интуиция подсказывает мне, что я поступаю правильно. Впервые в жизни я даю интервью журналисту. Действительно, я стал другим человеком.

Меня приводят в ту же комнату, что и в прошлый раз. Но теперь она преобразилась. Повсюду подсветка, микрофоны, телекамеры. Нас четверо: я, журналист, оператор и звукооператор. У меня перехватывает дыхание. С трудом верится, что вся эта суматоха затеяна ради меня. Что к моей рубашке вправду прикрепляют микрофон. Что надзиратель ставит передо мной бутылку с водой и несколько стаканов. Что прожектор светит прямо мне в лицо. А журналист успокаивает меня – или пытается это сделать. Он просит меня не волноваться и вести себя естественно.

Но у меня почва уходит из-под ног.

– Извини. Просто для меня все это непривычно. Послушай, тебе покажется странным, но сейчас я чувствую себя человеком. Возможно, это банальное утверждение, но я чувствую себя человеком, а не заключенным.

Итак, я готов. Или, пожалуй, нет.

Он начинает, рассказывает вкратце о моем криминальном прошлом. Затем задает первый вопрос:

– Что ты чувствуешь, понимая, что никогда уже не выйдешь из тюрьмы?

На миг у меня потемнело в глазах, в голове пустота, как на экзамене.

Но потом быстро прихожу в себя.

– Понимание того, что ты до конца дней останешься в тюрьме, приходит лишь со временем. Когда суд зачитывает приговор о пожизненном заключении, ты не сознаешь в полной мере, что это значит. Даже сейчас, просыпаясь утром, я иногда сомневаюсь, что проведу остаток жизни в камере. Однако это реальность. Тюрьма – единственная моя реальность вот уже на протяжении многих лет.

Журналист возвращает меня к воспоминаниям о вечере, круто изменившем мою жизнь. Тогда я был совсем мальчишкой. Речь идет о вечере, когда убили моего деда, дядю Джиджи, кузена и когда я сам чудом избежал смерти.

– В ту пору я еще ничего не смыслил. Лишь много лет спустя я осознал, что произошло. В то время я жил совсем другой жизнью и был далек от мира кровной мести. Когда отец изложил мне события, приведшие к истреблению нашей семьи, я, например, не понял, почему люди из “Коза Ностры” постоянно предупреждали дядю Джиджи о том, что семейство Резина, старейший мафиозный клан нашего городка, хотело истребить всех, кто носит нашу фамилию. Разумеется, я пытался разобраться в этом, но в сложившейся ситуации у меня не было времени на размышления, к тому же мне не хватало жизненного опыта, чтобы понять причины убийств. Я совсем не знал Сицилии, ведь с семнадцати лет я жил в Германии. На момент перестрелки – она произошла 21 сентября 1986 года – я понятия не имел, кто мои враги. Мне было страшно. Потому что “Коза Ностра” не удовлетворилась той бойней и продолжала истреблять наших родственников и друзей. Она разделалась, в том числе, с порядочным, добрым человеком, отцом семейства, честным гражданином, который был далек от мафии, однако носил общую с нами фамилию. Они убили дядю Антонио, а ведь он вовсе не был мафиозным авторитетом. Майским вечером он возвращался с работы – дядя работал в компании “Энел”, – и в лобовое стекло его машины полетели пули. Раненный, он попытался выбраться из автомобиля и убежать. Ему удалось добраться до дома и скрыться за воротами, но убийцы преследовали его. Они ворвались и прикончили дядю на глазах у его жены – та стояла на балконе и кричала так громко, что за ее криками не было слышно плача испуганных детей.

– Пока я скрывался в Германии, арестовали последних представителей семьи Брассо, которые на тот момент были живы и на свободе, – моего отца Тото и дядю Бруно. Арест спас их от расправы мафии, которая уже пыталась убить моего отца. Только много лет спустя я узнал, что отец избежал покушения лишь потому, что убийца, стрелявший в него из автомобиля, который несся на полном ходу, был толстым и неповоротливым, к тому же у пистолета заело затвор.

Но коварная судьба настигла моих родственников даже за надежными на первый взгляд стенами тюрьмы.

Дядя Бруно скончался от инфаркта, не дожив до пятидесяти лет. Отец держался долго, но потом тюрьма подкосила и его здоровье; к тому же он сильно переживал за меня. При мысли об отце на мои глаза наворачиваются слезы.

Я замолкаю и подношу руку к глазам. Я правда чувствую, что они становятся влажными, но решительно смахиваю слезу, прежде чем она потечет по щеке.

Тото Кашитедда

Говорят, мой отец отлично играл в карамболь. С кием в руках Тото Кашитедда – так его звали – был непобедим в Казамарине.

Его знали все; впрочем, в маленьком приморском городке все молодые люди были знакомы друг с другом, встречаясь в единственном на всю Казамарину баре, расположенном на главной улице. В те годы начали входить в моду музыкальные автоматы и рок-н-ролл.

Отец рассказывал, что своим мастерством в бильярде прославился далеко за пределами Казамарины и однажды из Агридженто приехал известный игрок, который хотел состязаться с ним. Тот игрок носил прозвище Кий, потому что выделывал с кием настоящие цирковые номера.

Он вошел в бар и поинтересовался, кто здесь Тото Кашитедда, представился и вызвал отца на поединок.

В знаменитом баре “Кастильоне” на виа Романо они разыгрывали партии, за которыми наблюдали десятки знатоков и просто зевак, окутанных клубами сигаретного дыма, – они напряженно следили за каждым ударом мастеров. Отец то побеждал того типа из Агридженто, то проигрывал ему. Никто не мог определить, кто из них лучший.

Кроме бильярда, у отца была еще одна страсть. Подобно всем сицилийцам, живущим на побережье, он любил море и рыболовство. Мой дед с детства выходил с ним в море. И они ловили рыбу своим особым способом, очень шумным, надо сказать.

Они брали с собой старое взрывное устройство, шли в самый конец мола, к заводу “Монтэдисон”, и взрывали динамит в воде. Мертвая рыба всплывала, а дед с отцом, устроившись на камнях, закидывали сеть и вытаскивали добычу.

Впоследствии отец оказался втянут в мафиозные войны. Он избежал смерти, однако выжить мог лишь одним способом – через арест и пожизненное заключение.

Я помню телерепортажи с его судебного процесса. Отец часто попадал в кадр: он сидел за решеткой, в клетке, всегда один, в последних рядах, ближе к судьям. Элегантный. Светлая рубашка, серый или синий пиджак. Иногда даже при галстуке. Рыжеватая борода аккуратно подстрижена. Отец всегда сидел молча. По иронии судьбы рядом с ним сажали представителей “Коза Ностры” девяностых годов, из Агридженто, или Неторе, главаря старой мафии из Казамарины. Судьи знали, что они принадлежат враждующим лагерям. Они старались держаться подальше друг от друга. В то время отец даже представить себе не мог, что через пять лет, майским утром 1991 года, Неторе падет последней жертвой моей вендетты, а потом я повторю судьбу отца – буду заживо погребен в камере. Более того: в одной камере с ним!

Власти намеренно сделали нам этот подарок. Пять бесконечных лет мы с отцом делили грязную камеру в тюрьме особо строгого режима. И это было наказанием для обоих. Жестокий, унизительный, разрушающий опыт. Отец и сын, запертые вместе на восьми квадратных метрах, – отличный итог их загубленных жизней. Видеть друг на друга в изнурительной рутине повседневных дел. Раздеваться, одеваться, есть, пить, ходить по очереди в туалет за ширму. Пытка. Наказание внутри наказания.

Мы подозревали, что нас посадили вместе с целью развязать нам язык. Следствие надеялось, что таким образом подтолкнет нас к сотрудничеству с правосудием. Но мы никогда не разговаривали друг с другом. Говорить было не о чем. Мы часами могли молчать.

Мы хирели, опускаясь на дно страданий, навсегда подменивших для нас жизнь. Тот, кто не испытал ничего подобного, не сможет меня понять. Пять лет спустя нас перевели в другую тюрьму, но там мы уже сидели в разных камерах. Вероятно, следователи и вправду держали нас вместе столько лет с намерением “разговорить” – а теперь поняли всю бесполезность подобной меры, ведь мы с отцом так и не сдались. Нас развели по разным камерам, хотя мы и находились в одной тюрьме. И это было к лучшему.

Потом нас разлучили навсегда. Отца отправили в Секондильяно, а меня в Каринолу. Помню день переезда. Я издалека увидел, как отец, забираясь в арестантскую машину, поднял руки в наручниках и помахал мне, в то время как я ожидал посадки в другой фургон. От этого воспоминания у меня сжимается сердце, ведь тогда я видел отца в последний раз.

В аду тюрьмы Секондильяно отец начал медленно умирать. Первый инфаркт, второй. Невозможно описать боль, которую испытываешь, зная о муках родных. Я страдал за отца и был вне себя от ярости. Тюрьма – тяжелое наказание, а когда человек болен, заключение переносится еще тяжелей. Оно становится пыткой. Отец перенес несколько инфарктов. Он не мог самостоятельно помыться, сменить белье. Он был уничтожен физически и морально. Вот почему в определенный момент… Нет, не могу об этом говорить. Я не в состоянии произнести это слово. У меня перехватывает дыхание.

Мне сообщили о его самоубийстве в то же утро. Двадцать пятого мая 2007 года. Меня вызвали из камеры и отвели в переговорную.

Сообщить новость должна была женщина – социальный работник. Она еще не успела произнести ни слова, но по выражению ее лица я тотчас догадался, что ничего хорошего меня не ждет. Я вежливо поздоровался с ней и попросил охрану оставить нас наедине. Женщина помрачнела еще больше.

– Я должна сообщить вам неприятное известие, оно касается вашего отца… Видите ли, к сожалению…

Она явно подыскивала слова, говорила мягко, по-матерински. Но к начатой было фразе ничего не нужно добавлять. Я молчал и смотрел в пол. Она напомнила, что я имею право пойти на похороны. Известие настолько потрясло меня, что я утратил дар речи. Я лишь спросил, могу ли вернуться в камеру.

– Но скажите, все-таки, пойдете ли вы на похороны, – настаивала женщина.

– Нет, не пойду, – ответил я сухо и вернулся в камеру. На следующий день, после ужасной бессонной ночи, полной горьких раздумий, я спросил у начальника тюрьмы разрешения поехать домой и обнять мою любимую маму – вместо похорон. Это было предусмотрено здешним порядком, так что мне не делали никаких одолжений. Два дня спустя меня отвезли в бронированной машине на поминки в Казамарину. Десять часов пути в бронированной машине. Ни шагу без сопровождения охраны, я даже не мог выйти один в туалет.

Я крепко обнял мать, сестер, младшего брата, глотая слезы, которые непрерывно текли по щекам. С деликатностью, необходимой в подобной ситуации, полицейские отстранили меня от матери: настала пора возвращаться. Обратный путь был долгим и тяжелым. Сердце ныло от боли, с которой я остался наедине в пустоте камеры.

Прощальные письма

Через три дня после поминок я получил письмо. Я сразу узнал почерк. И долго теребил конверт похолодевшими пальцами, не решаясь открыть. Я присел на нары. Отправителю не нужно было писать на конверте имя и адрес – все ясно и так.

Особая марка и печать с датой “25 мая 2007 года”.

Я все понял. Я попытался открыть конверт, но не смог. Положил нераспечатанное письмо в другой конверт, взял листок бумаги, набросал пару строк и отправил все матери. Тогда же почтальон доставил ей еще одно письмо. Знакомый почерк, та же марка и печать и тот же отправитель – мой отец. Письмо было адресовано синьоре Франческе, моей матери. В конверт вложено шесть листов в линейку, исписанных ручкой, печатными буквами. Письмо для жены и еще три письма – для каждого из детей. С щемящим сердцем они прочли и перечли прощальное послание отца.

Вот эти письма. Моя мать передала их через “секретного агента”: вдруг я решу вставить их в книгу. Но сперва мне придется прочесть их. Я попытаюсь. От этих писем холодеет кровь. Как, впрочем, и при мысли о решении отца свести счеты с жизнью.

Почерк аккуратный, твердый, разборчивый. Грамматические ошибки не слишком бросаются в глаза и, скорее, украшают эти грустные прощальные строки. Несколько фраз из письма объяснят лучше, чем тысячи трактатов, что такое холодное отчаяние и душевная слабость, обнажающие за маской преступника – человека.

Первое письмо адресовано моей матери:

Душечка, когда ты прочтешь это письмо, пройдет три или четыре дня после моей смерти… Вот уже несколько месяцев назад я перестал быть собой по неизвестной мне самому причине. Могу сказать, что в моем мозгу завелись два вируса, названия которых я не знаю. Один подбивает меня совершить то, что я решил совершить, другой – отговаривает.

Отец признался, что решил не лечиться. Он отказался от госпитализации, от осмотра и лечения. Он отказался от жизни.

‹…› Милая, один вирус говорит мне покончить с этой жизнью, другой – не делать этого. Один говорит другому: “Ты трус!”, другой отвечает, что он смелый и докажет это. Сдается мне, любимая, что победил смелый вирус, а не трусливый. По-моему, это смелый поступок – покончить с жизнью, ведь трус не отважится убить себя. Поэтому, моя любовь, прости меня за это отчаянное решение, а также за все лишения и беды, которые свалились на тебя за сорок пять лет. И не стыдись моего поступка. Если бы одержал верх другой вирус, ты стыдилась бы меня всю оставшуюся жизнь.

Отец хладнокровно размышляет о том, другом, выборе, которого он не хотел делать, сознавая, что, останься он жив, то был бы обречен на жалкое, постыдное существование. Тото Кашитедда никогда не шел на попятную. Никогда не уступал давлению магистратов. Он не верил, что можно просто вычеркнуть из жизни криминальное прошлое и стать другим человеком, честным и достойным, начать все с чистого листа.

Начать новую жизнь, размеренную и порядочную. Вдали от родного края и семьи.

Он предпочел остаться собой. Со своими судимостями, муками, болью. Он сам избавился от приговора к пожизненному заключению. Его срок истек на рассвете дня, которого он так и не увидел.

‹…› Я решил повеситься утром, между пятью и шестью часами. За пять минут до смерти я сообщу тебе точный час – в тот миг я еще буду жив. Милая, тебе покажется странным, что я так спокойно пишу о самоубийстве. Мне и самому это странно. Но, поверь, во мне нет страха. Любимая, я даже не предполагал, что есть вирус вроде того, какой мучает меня вот уже два месяца, заставляя выбрать смерть вместо тебя. Два месяца назад ты была для меня самым главным человеком на свете, а теперь вирус подстрекает меня пожертвовать тобой. Уговаривает покончить с жизнью, тогда как два месяца назад я жил только ради тебя, и не было ничего важнее тебя, а теперь, любимая, важнее всего не оставаться больше в тюрьме.

‹…› Спасибо за все, любимая. За все, что ты мне подарила за эти сорок пять лет. Напомню, что мы встретились в феврале шестьдесят второго. Позволь признаться тебе – и пусть это знают наши дети, – что я никогда не был достоин тебя. Ты самая самая самая самая самая самая самая самая лучшая.

Он так и написал восемь раз слово “самая”. Последняя строчка письма – на обороте страницы.

Душечка моя, на часах семь, и я готов вешаться. Прощай, моя самая любимая и единственная.

Отец указал точный час самоубийства, как и обещал. Семь утра. Он закрепил веревку на дверце шкафа в своей камере – он описал это с ужасающей дотошностью в письме, адресованном мне, в том самом письме, которое я тогда не решился распечатать и которое сейчас, шесть лет спустя, читаю впервые.

‹…› Антонио, сынок, я уже пробовал повеситься. В прошлое воскресенье. И больше не стану пытаться сделать это на окне. Лучше я привяжу простыню к шкафу, что стоит у меня в камере. Если появятся надзиратели, они ничего не заподозрят, поскольку открытая дверь в туалет закрывает угол со шкафом. Прежде чем в тюрьме узнают о случившемся, уже успеют пройти несколько минут, к тому же охране потребуется еще две или три минуты на поиск ключей и отпирание двери: этого времени мне вполне достаточно. Если же я повешусь на окне, надзиратели сразу это заметят, и мой план сорвется. ‹…› Послушай, сынок, не держи на меня обиду, я ведь почти счастлив уйти из этой жизни. Подумай о маме. Вдруг ты выйдешь на свободу лет через пять или десять – тогда позаботься о ней. Целую твоих детей. Прощай.

В час смерти отец с удивительной ясностью, с грустью и нежностью вспомнил события, навсегда оставившие отпечаток в его сердце. Например, ту ночь, когда моя старшая сестра Нучча поздно вернулась домой и отец понял, что значит по-настоящему волноваться за ребенка. Он никогда не рассказывал об этом раньше и лишь на пороге смерти заговорил наконец о чувствах, знакомых каждому отцу.

‹…› Привет, милая моя Нучча. Хотел рассказать тебе о том, какой переполох поднялся дома, когда ты не вернулась вовремя и пришла на пять или шесть часов позже обещанного. Мы сбились с ног, искали тебя, как сумасшедшие. В какой-то миг я даже заплакал. Спроси у матери. Я плакал, стоя на балконе. Накрапывал дождик. И вот я увидел, как перед домом остановилась машина и ты вышла из нее, но я не успокоился, а заплакал еще сильнее. Теперь уже от радости. В тот вечер я сказал матери, что прощу тебе все, что ты натворила, только бы ты нашлась. Я, и правда, все тебе простил, хотя это не в моем духе. Но я ведь знаю, доченька: мне и прощать-то тебя не за что.

‹…› Нучча, родная, я ухожу. Будь счастлива, прошу тебя. Когда мама тоже уйдет – надеюсь, это случится нескоро, – поставь на ее могиле бирюзовый камень, что лежит в коричневом мешке, и не забудь вырезать на нем стихотворение Франческо Петрарки…

Ступая в бездну, отец не выделяет никого из нас, детей, поясняя каждому причины своего поступка – часто одними и теми же словами, которые бередят душу.

‹…› Кармело, сынок, я уверен, что ты приедешь забрать меня. Но не печалься, родной. Представь, будто я умер два или три года назад. Я должен уйти, голова стала плохо соображать. Да и сердце шалит, а врачи за мной не следят. После инфарктов я протянул бы лет пять, не больше, а уже прошло три с половиной. Я мог бы прожить еще год – полтора, но я отказался от лечения два с половиной года назад… ты понял меня, сынок? К тому же доводы рассудка утратили надо мной силу. Что-то подталкивает меня свести счеты с жизнью. ‹…› Прощай, дорогой сын. Да, знаю, ты будешь страдать. Но выше нос, унывать – пустое дело. ‹…› Прощай, сынок. Мы с мамой не ждали тебя, но ты все равно пришел в этот мир, и поэтому мы любим тебя особенно сильно.

В письме к моей сестре Аннализе отец просто и логично объясняет свой шаг, представляя его как шаг навстречу свободе, без которой жизнь для него немыслима:

‹…› Аннализа, маленькая моя упрямица, не грусти. Знай, что из тюрьмы, куда я заточен пожизненно, я смог бы выйти лишь через двадцать восемь или тридцать лет, если только, конечно, суд не отменит подобную кару. Ну а если приговор остается в силе, за решеткой можно просидеть лет тридцать. Посчитай как следует: 28 июня исполнится тринадцать лет моего заключения, так что мне предстоит пробыть в тюрьме еще лет пятнадцать. Да и то, если отменят пожизненное. Если нет, то мне остается еще восемнадцать или двадцать лет. Сейчас мне шестьдесят три – значит, я освобожусь лишь к восьмидесяти. Однако с двумя инфарктами я наверняка покину тюрьму раньше – правда, мертвым. Даже мысль о том, что я просижу здесь еще несколько лет, мне отвратительна. ‹…› Дочурка, через пять или шесть часов меня не станет. Но это не тревожит меня. Прости, доченька. Прощай, моя маленькая упрямица.

Упрямица Аннализа плачет и поныне, вспоминая последний телефонный звонок отца накануне самоубийства. Он намекнул ей о своем решении. Аннализа была одна дома. Юная, наивная, напуганная. Мать ушла за покупками. “Папа, но что ты такое говоришь, папа?” – пыталась она переубедить его. Она хотела звать на помощь. Хотела, чтобы кто-нибудь услышал их разговор. Но потом вспомнила, что все телефонные звонки из тюрьмы строгого режима прослушиваются. И понадеялась, что тюремщики услышали намек отца, разгадали его намерения и воспрепятствуют жуткому плану. Но не тут-то было. Отец перехитрил их. Он все продумал, никто не мог ему помешать. Теперь я понимаю смысл его последних слов, адресованных мне:

Антонио, сынок, на этом ставлю точку. Я доехал до конечной станции. Не осуждай меня, любимый сын, да и вряд ли ты теперь станешь кого-то осуждать, в особенности отца, с которым тебя разлучили два месяца назад…

Возможно, я отказался прочесть письмо сразу именно потому, что не должен был осуждать поступок отца. Я хотел сохранить о нем воспоминание как о человеке мужественном и сильном. Пусть он останется в моей памяти строгим и справедливым отцом, который иногда сердился на детей за их проступки и сгоряча даже мог поднять на них руку, ведь он слишком любил их. Но он делал это для нашего же блага, он хотел воспитать нас достойными людьми, не связанными с криминальным миром, в котором он сам увяз. И за это я любил своего отца. И продолжаю его любить.

Бессрочное пожизненное заключение

Их справедливо называют бессловесными мертвецами или потерянными душами. В итальянских тюрьмах люди продолжают умирать – по собственному выбору или из-за болезни, старости, душевного надлома. И умирают не только заключенные. Иногда кончают с собой и надзиратели, не выдерживая жуткого зрелища. И если даже они решаются на такой шаг, представьте, что творится с нами, заключенными.

Об этом я сейчас разговариваю с “секретным агентом”. Интервью продолжается, и кажется, я рассказываю журналисту то, что хотел бы рассказать всему миру.

Прежде всего замечу, что те, кто думает, будто в Италии не существует смертного приговора, заблуждаются. Смертный приговор есть. Он называется “второй пункт 41-й статьи”, предписывающий бессрочное пожизненное заключение. Этот приговор убил моего отца.

Не знаю, скольким людям известно, что значит пожизненное заключение. Не знаю, скольким людям известно, что в Италии приговор к пожизненному заключению не одинаков для всех. Одних приговаривают к обычному пожизненному заключению, других – к бессрочному пожизненному, согласно второму пункту 41-й статьи. Какова же разница?

Бессрочное пожизненное заключение назначают тем, кто замешан в убийствах, совершенных во время мафиозных войн. Если я, например, убью полицейского, или карабинера, или директора банка, или владельца ювелирного магазина во время грабежа, или, что еще хуже, ребенка, я отделаюсь обычным пожизненным заключением. Это значит, что, просидев за решеткой лет двадцать, я смогу выпросить пару дней на свободе и провести праздники дома, с семьей. Я даже смогу обрести частичную свободу, чтобы, например, поработать на воле: отпроситься из тюрьмы утром и вернуться вечером. Многие заключенные пользуются этим правом. Но только не мы, осужденные по второму пункту 41-й статьи. Мы никогда не получим подобного разрешения. Вот почему второй пункт 41-й статьи – это медленная и постепенная казнь. Приговоренным по этой статье не полагается ни одного из послаблений, предусмотренных нашим уголовным кодексом и конституцией. Мы не вправе покинуть тюрьму даже на час. Никакой частичной свободы.

Я приговорен к бессрочному пожизненному заключению и обречен на смерть в тюрьме. Некоторые заключенные с таким приговором сидят за решеткой уже более тридцати лет и за все это время не переступали порога тюрьмы. Никогда. Ни разу, ни полраза.

Лишь один раз за двадцать лет я в сопровождении охраны, словно опасный маньяк, добрался до дома, чтобы обнять родных после смерти отца. Более четырнадцати лет я провел в тюрьме особо строгого режима, осужденный по второму пункту 41-й статьи, – речь идет о самой суровой форме наказания, применяемой обычно к тем, кто получил приговор к бессрочному заключению, но иногда и к обычным пожизненным заключенным. Семь лет назад мне смягчили наказание, и теперь я отбываю срок по статье AS1, которая предусматривает кару чуть полегче, чем во втором пункте 41-й. Для тех, кто не знаком с уголовным кодексом, это пустые слова, мудреные сокращения и цифры. Поэтому просто скажу, что для государства я преступник, к которому применили самое суровое наказание, предусмотренное нашими законами, а именно вторым пунктом 41-й статьи, – бессрочное пожизненное заключение, когда до конца жизни ты не вправе отпроситься из тюрьмы ни на день. Сначала нужно отбыть четырнадцать лет в условиях особо строгого режима по второму пункту 41-й статьи, а потом еще семь лет по статье AS1 как “особо опасный преступник”. Потом идет срок по статье AS2 – за терроризм, а затем по AS3, применяемой к обычным уголовникам. Однако неужели правосудие не предполагает, что после долгих лет строгого режима я изменился настолько сильно, что заслуживаю иного, особого подхода?

Есть заключенные с пожизненным сроком, которые предоставлены сами себе и чахнут в плену собственной вины, которые смирились и кое-как существуют, понимая, что умрут в тюрьме. Есть те, кто не желает смириться. Такие узники пытаются освободиться, спастись, надеются вернуться к жизни, навсегда расстаться с прошлым, стереть из памяти ошибки и злодеяния, ставшие причиной их бед. Они жаждут обрести не только чуточку свободы, но и душевное равновесие, которое зиждется на пробужденной вере в себя.

Мой любимый Ницше пишет, что нельзя тешиться надеждами. Я не живу надеждой, я живу верой. Верой в то, что завтра все может измениться. Именно поэтому после двадцати двух лет тюрьмы я нашел в себе мужество высказаться. Я рассказываю обо всем этом не только потому, что думаю, что человек должен вернуть обществу долг. По крайней мере, попытаться вернуть долг. Конечно, прошлого не возвратить, и воздать обществу сполна, расплатившись за совершенные злодеяния, невозможно. Я не могу вернуть отнятую жизнь. Впрочем, я возвращаю ее, платя собственной жизнью. На момент ареста мне было двадцать семь лет, сейчас мне сорок девять, и я хочу увидеть наконец свет в конце туннеля.

Но если подумать, кем я стал за годы заключения и как изменила меня тюрьма – ведь я был безжалостным преступником, – то можно с уверенностью сказать, что тюрьма выполнила свою первостепенную задачу: перевоспитала человека, ступившего на кривую дорожку, вернула ему правильные жизненные ориентиры.

Я чувствую себя другим человеком, я изменился. Нашел внутри себя другую, обновленную личность. Не знаю, стал ли я образцовым заключенным, как утверждают социальные работники или начальники тюрем, где мне доводилось сидеть. Но, по-моему, для них, а также для государства и органов правосудия было бы небесполезно представить обществу преображенного и перевоспитанного заключенного. К тому же этот заключенный с устрашающим криминальным прошлым переступил порог тюрьмы полуграмотным, а недавно защитился с отличием. Ясно, что государство превосходно справилось со своей задачей.

Но если бы меня спросили, что послужило причиной моего нравственного возрождения и духовного роста – тюрьма или мои собственные врожденные качества, – я осмелился бы утверждать, что за возрождение каждого заключенного в ответе прежде всего сам человек и только потом – мера его наказания. Если сам заключенный не желает меняться, тюрьма мало что сможет сделать с ним.

Если бы тюрьма совершала подобные чудеса и личных усилий заключенного совсем не требовалось, тогда стоило бы открыть тюрьмы повсеместно и поставлять обществу преобразившихся людей, переставших быть преступниками.

В моем случае я смело могу утверждать, что я сам перевоспитал себя. Да, я чувствую, что стал совсем другим человеком.

Прежде я понятия не имел, что такое судебный процесс, тюрьма, строгий режим, перевоспитание. Я узнал на собственном опыте, что такое Азинара. Кто не попадал туда, не может даже представить себе, чем была эта тюрьма в девяностые годы: адом на земле.

Однажды в тот ад ко мне явился один важный магистрат. Он говорил со мной спокойно, вежливо, как с родным сыном. Он пытался убедить меня сотрудничать с правосудием, пообещал сокращение срока и поддержку моей семье, даже новую жизнь с новой биографией и возможностью работать. Но он хотел, чтобы я говорил о политике, назвал какие-то имена. Но я ничего не мог ему предложить.

В результате магистрат ушел ни с чем.

Последний выживший

Каждую ночь в разных камерах разных тюрем меня мучили одни и те же воспоминания.

Во время интервью я рассказал об этом своему “секретному агенту”.

Прежде чем я закрываю глаза и засыпаю, меня осаждают образы прошлого, далекие голоса, картины смерти и боли.

Так говорит прошлое, которое мне не удается забыть. Но я не хотел бы вспоминать это прошлое.

Меня утешает мысль о том, что моя семья живет совсем не так, как я и мне подобные – мертвецы, сгинувшие в тюрьме. Я последний выходец из собственного прошлого. Последний выживший.

Если завтра я умру, то, по крайней мере, умру с уверенностью, что моя семью живет, уважая закон, и не связана с криминальным миром и мафией. И поэтому я счастлив. Да, счастлив!

Как можно быть счастливым, сознавая, что всю жизнь придется провести за решеткой?

Я никогда не пытаюсь сравнивать мою историю и судьбу с той судьбой, которую выбрали мои сообщники: после ареста они думали только о том, как бы спастись, и решили сотрудничать с правосудием и избежать таким образом пожизненного заключения.

Сейчас почти все они на свободе, живут с семьей, под новыми именами. Среди них есть даже те, кто произнес перед судьями мое имя и взвалил на меня всю вину. Но я ни о чем не сожалею. И не держу ни на кого зла. Да, знаю, я мог бы последовать их примеру. Знаю, что мой отказ пойти по их стопам может показаться абсурдным. Я не сотрудничал с правосудием и не раскаялся в содеянном, поскольку искренне верил в то, что творил. Ясно, что лишать другого человека жизни – грех. Но как быть, если тот человек отнял жизнь у моего родственника?

Поймите, мне хотелось бы жить в мире, где сотрудничество между гражданами и государством было бы простой и естественной вещью. Однако я жил в другом государстве. И не считал то государство союзником. Моя молодость пришлась на иные времена.

Всегда необходимо учитывать исторический контекст событий. На суде я отказался от защиты. Я не чувствовал себя виновным. Я пренебрег даже услугами адвоката.

Тогда мы были другими. Сейчас, разумеется, многое изменилось. Своим сыновьям я советую обращаться за помощью в госучреждения, какая бы проблема у них ни возникла. В свое время я решил не искать поддержки у властей, потому что был незрелым человеком. Сегодня ситуация изменилась, и я уверен, что, встав перед трудностью, я обратился бы к государству.

Да, именно к этому государству, которое не позволит мне выйти из тюрьмы до конца дней. Если только факт моего перерождения не убедит судей дать мне несколько глотков свободы.

Моя судьба в руках у членов инстанционного суда. Они решают, можно ли предоставить заключенному какое-то послабление. Можно ли позволить ему выйти на пару часов за пределы тюрьмы, можно ли применить к нему двадцать первую статью, то есть разрешить ему покинуть тюрьму утром, провести день на работе и вернуться в камеру к вечеру.

Не найдется такого заключенного, который не стал бы претендовать хоть на толику свободы. Крайне редки случаи, которые показывают в фильмах, – когда заключенные, состарившись в тюрьме, отказываются покидать ее, если им вдруг предоставляется такая возможность, потому что им якобы некуда податься. И вряд ли они станут угрожать, что, переступив порог тюрьмы, снова совершат преступление, только бы вернуться за решетку ради миски с едой, теплой кровати и дружеской компании.

Я еще сравнительно молод. И страстно желаю хоть немного пожить настоящей жизнью.

Стучат. Дверь медленно открывается. Появляется комендант, он улыбается, и по выражению его лица я понимаю, что все идет хорошо. Тем не менее я догадываюсь, зачем он пришел: хочет намекнуть, что наше время истекает. Я почти забыл, что мы в тюрьме и что впервые в жизни я даю интервью.

“Секретный агент” кивком дает понять коменданту, что все в порядке и мы скоро заканчиваем. Затем он обращается ко мне:

– Интервью идет к завершению. Сейчас ты вернешься в камеру и продолжишь отбывать наказание. Рассказав все это нам, ты облегчил душу. Ну а что ты ждешь дальше от жизни?

– Я не верующий человек. Я не верю в жизнь после жизни. Я верю в жизнь здесь и сейчас, которую нужно прожить день за днем. Не знаю, что ждет меня впереди. Но сделаю все, что в моих силах, и постараюсь изменить эту жизнь к лучшему. Я хозяин своей судьбы, я свободный человек.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что сделаешь все, что в твоих силах? Каковы твои цели?

– Мои цели? Думаешь, я не мечтаю вновь увидеть море? Заняться любовью? Думаешь, я не мечтаю о свободе? Да конечно, мечтаю.

На лице журналиста появляется горькая улыбка. Прожектора гаснут, звукооператор снимает с моей рубашки микрофон, оператор проверяет качество записи. Я снова начинаю беспокоиться, хорошо ли я говорил, не обманул ли ожиданий. От волнения я опять напоминаю журналисту, что для меня это первый раз и, пожалуй, я мог бы рассказать больше и лучше. Он уверяет меня, что все отлично, что я держался естественно. Однако он внезапно помрачнел.

Я стараюсь не придавать этому значения и просто спрашиваю, что не так.

– Ерунда, все в порядке, – отвечает он. – Но послушай, ты ведь человек умный и здравомыслящий: я не хотел бы, чтобы ты возлагал большие надежды на это интервью. Выражусь яснее. Я бы не хотел, чтобы ты воспринимал это интервью и возможную публикацию твоей рукописи как путь к свободе. И если твоя жизнь так и не изменится к лучшему, ты все равно должен остаться человеком рассудительным и прекрасным, какого я сейчас вижу перед собой…

Я схватил его за руку и остановил, прежде чем он успел высказать до конца свои жестокие подозрения.

– Не переживай. Интервью для меня уже как глоток свободы: вы пришли сюда, я вызвал у вас интерес, смог рассказать, объяснить, кто я и кем был. Поверь, если ничего не изменится к лучшему, я не стану сокрушаться. Если мне суждено умереть здесь, я умру, когда придет время.

Нас перебивает комендант:

– Закончили? Все в порядке?

– В порядке, спасибо.

Я выпускаю руку журналиста и смотрю ему в глаза. Хочу надолго запомнить этот момент. И пусть наша встреча не окажется последней.

Он протягивает мне руку, чтобы попрощаться. Я обнимаю его, не обращая внимания на коменданта.

– Береги себя, не заставляй родных волноваться, – говорит он мне напоследок, осторожно высвобождаясь из моих объятий.

Я закрываю глаза, киваю и с легкой улыбкой говорю: “Не тревожься за меня”. Затем покидаю комнату и следую за комендантом в свою мрачную камеру.

Журналист проходит со мной десять шагов до белой железной двери, которая разделяет его жизнь и мою, и смотрит, как тяжелая дверь с грохотом затворяется за моей спиной.

Я оборачиваюсь и больше не вижу его.

Теперь я наедине с собой и своим существованием. Коридор, решетка, надзиратель открывает дверь в наш отсек. Другой надзиратель отпирает камеру и спрашивает, как прошло интервью, подшучивая надо мной: мол, теперь я стану знаменитым. Я молча улыбаюсь, жду, пока он закроет за мной дверь, и вот я снова в камере, растерянный и смущенный.

Я один в тесной одиночной камере. Бросаю папку с бумагами на стол, за которым ем и пишу, и растягиваюсь на железной койке, прикрученной к полу. Перевожу взгляд на маленький телевизор под потолком в углу, и сразу встаю. В голове не вертится ни одной мысли. Иду в крошечную уборную, умываюсь, снова падаю на койку. Не хочется делать ничего. Заложив руки за голову, смотрю на “Восход солнца” Моне, единственную репродукцию, которая висит на стене рядом с фотографиями моих племянников.

Вот и весь мой мир. Он здесь, в камере, где я провел последние двадцать два года своей никчемной жизни.

Джузеппе Грассонелли

Постскриптум моему читателю

Янаписал эту книгу не ради того, чтобы тешить свое самолюбие. Это не авантюрный роман о вендетте, страхе, азартных играх, деньгах, сексе и перестрелках.

Мною движет желание восстановить историю своей жизни. А впрочем, что такое литература? Разве это не стремление поделиться пережитым?

Не стану отрицать, что я был одним из основателей криминальной группировки, известной как “Стидда”. Это название придумали журналисты, а мы с товарищами приняли его. Нас не объединяла никакая общая идея, точнее, единственное, что нас объединяло, – противостояние “Коза Ностре”.

Да, я был преступником, причем безжалостным, но судьба не дала мне иного выбора. Я не знал, как еще можно выпутаться из ситуации.

Я не оправдываюсь, но все же понять мою жизнь способен лишь человек, знакомый с той средой, из которой я происхожу. Необходимо вернуться в ту эпоху и разобраться в обстоятельствах, обрамлявших мою жизнь и определявших поступки. Иначе невозможно понять эту историю. Выявить контекст происходящего – значит проникнуть в особый тип сознания. Человек, чья судьба вырвана из исторического контекста, обречен.

Я боялся и ненавидел убийц, уничтоживших членов моей семьи, и не знал иного способа выразить свою боль, кроме как ответить насилием на насилие. Но проявленное мною насилие обусловлено, скорее, инстинктом самосохранения, нежели слепой местью.

Я убивал людей, запачкал руки преступлениями, которые продолжал бы совершать, если бы меня не арестовали. Одержимость местью, злоба против тех, кто отнял у меня любимых людей, заставляли меня верить в собственную правоту, и мне не было дела до причин, побудивших врагов убить моих родственников. Боль от потери обессиливает тело и дух, лишает жизнь смысла. Зато чувство мести и жажда справедливого воздаяния делают жизнь осмысленной.

Понять, откуда проистекает насилие, способен лишь тот, кто познал страх. В 1986 году я только отслужил в армии, то есть мне едва исполнилось двадцать лет, и проклятым летним вечером того же года банда наемных убийц расстреляла моих родных. Я, неопытный юнец, стал свидетелем жуткой картины: мой дед, дядя и другие родственники распростерты на земле, все мертвы. Их тела застыли в неестественных, изломанных позах, нашпигованные пулями. Я спасся чудом. Начиная с того вечера вся моя семья оказалась на прицеле. Год спустя был безжалостно убит мой дядя, человек порядочный и честный, отец семейства, его вина заключалась лишь в том, что он тоже носил фамилию Грассонелли. Его расстреляли только поэтому. Убийцы не пожалели его, хотя знали, что оставляют сиротами четверых детей.

Я испугался, как только может испугаться двадцатилетний парень, который не возьмет в толк, что за напасть обрушилась на его род. Впоследствии всех мужчин из семьи Грассонелли арестовали. Я единственный оставался на свободе. Думал, мне удастся скрыться в Германии. Прошло еще несколько лет, прежде чем я разобрался в запутанном семейном прошлом и начал составлять план мести.

Всегда, с подростковых лет я был преступником, даже не догадываясь об этом. Карабинеры казались нам не служителями порядка, а врагами и оккупантами. Мы презирали их как северян, святош, ревностных католиков-демократов, мафиози. В те годы мы считали себя коммунистами – правда, по-своему толковали учение Маркса, придерживаясь весьма вольной его трактовки.

В конце концов я осознал важность гармоничных взаимоотношений между людьми для поддержания порядка в любом обществе. Хотелось бы, чтобы это понял и ты, читатель. Лишь научившись правильно взаимодействовать с окружающими, я смог освободиться от ментальных оков и убеждений, навязанных архаичным образом мышления, которые не позволяли мне критически анализировать реальность.

Отныне я обращаю свои иски исключительно к органам правосудия. И если сегодня мною завладели бы ненависть и страх, я, не раздумывая, стал бы просить помощи у государства. Я верю в государство и силу его законов – и хотя против некоторых законов у меня есть возражения, я все равно уважаю их, ведь на них зиждется цивилизованное общество.

Пусть мои дети вырастут в обществе, где нет мафии.

Вероятно, найдутся читатели, которые станут утверждать, что герой книги – персонаж отрицательный и есть опасность, что молодые люди начнут подражать ему. Таким читателям я отвечу: будьте рассудительны и поразмыслите о мучениях, которые претерпел мой герой, о его невзгодах, отчаянии. К тому же в двадцать семь лет Антонио уже заживо погребен в тюрьме. Разве это образец для подражания? Кто стремится подражать подобному человеку, плохо читал эту книгу.

Тем, кто утверждает, что я затеял писать книгу и получил образование ради того, чтобы добиться послаблений, я отвечу: да, это правда. Желания составляют неотъемлемую часть нашей натуры, и я здесь не исключение. Если хотите, расскажу о том, что значит двадцать лет жить без любви близких, без моря, без секса. Поверьте, двадцать лет без секса – это много. Так что даже вы наверняка признаете, насколько несправедливо и жестоко подавлять в человеке требования его естества. Я ничем не отличаюсь от вас и тоже балансирую между инстинктами и разумом.

Наконец, я хотел бы спросить внимательного читателя: может ли человек измениться после двадцати лет тюрьмы? Стать другой личностью? Неужели вы не согласны со мной в том, что с течением времени человек меняется изнутри?

Нет, я вовсе не прошу о снисхождении. Невозможно простить мне все то, что я сделал. Никто не способен на такое великодушие.

Я лишь спрашиваю себя, может ли считаться демократичным социальный порядок, который отказывается вернуть к полноценной жизни человека, виновного в тяжких преступлениях, но раскаявшегося в них.

Пожалуй, от правосудия требуется большое мужество, чтобы смягчить мой режим или предоставить мне частичную свободу. Обвинения, выдвинутые против меня, и присужденное наказание слишком тяжелы, я знаю. Я и сам никогда не нашел бы в себе мужества добиваться послаблений.

Тем не менее государство должно понять, что сейчас я другой человек и больше не представляю опасности… Разве нельзя вернуть меня в общество?

Да, дорогой читатель, я покончил с прошлым и живу настоящим. Я вернулся на круги своя. Вернулся к самому себе – то есть стал тем, кто я есть на самом деле.

И утверждаю, что живу в мире закона.

Кармело Сардо

Из воспоминаний

Помню его лицо по выцветшей фотографии из уголовного розыска: он насмешливо улыбается. Добрые раскосые глаза.

Нам, журналистам, предоставили только эту фотографию, и я бережно хранил ее – вместе с портретами мафиози, наемных убийц и прочих злодеев – в металлическом ящике письменного стола, закрывавшемся на ключ. Тогда я был молодым репортером криминальной хроники. Именно эту фотографию показывали карабинеры на шумной пресс-конференции, приуроченной к его аресту.

15 ноября 1992 года правоохранительные органы наконец арестовали последнего представителя рода Кашитедда – еще чуть-чуть, и его не миновала бы жуткая месть кланов “Коза Ностры”, чьих родственников он расстрелял. Вот так его жизнь навсегда погасла в убогой, сырой, тесной камере, раздавленная безжалостным приговором пожизненного заключения.

В то время я сотрудничал с телекомпанией “Телеакрас” и газетой “Ора”, освещая события жестокой мафиозной войны, которая разгорелась в провинции Агридженто в конце 1980 – начале 1990-х годов. В этой войне не щадили ни судей, ни карабинеров, ни политических деятелей, ни уголовную полицию. Тогда я пытался понять мотивы войны. Мое предположение заключалось в том, что движущей силой всех противоречий была месть, которая сталкивала “Коза Ностру” со “Стиддой”, альтернативной криминальной организацией, желавшей сместить старую мафию. По крайней мере, тогда я придерживался такой точки зрения и даже не подозревал, что спустя двадцать лет сам Джузеппе Грассонелли ответит на все мои вопросы и пожмет мне руку в тюрьме Каринолы, где мы и встретились впервые лицом к лицу.

Глядя на его руки и ощущая их крепкое пожатие, я не мог отделаться от мысли о том, сколько раз нажимали на курок эти пальцы. Его узкие, сухие, белые руки не желали отпускать моих рук, словно цепляясь за жизнь и надежду. Словно стремясь прогнать мучительные воспоминания прошлого, которые вновь и вновь возвращались к нему.

Вот он подошел ближе и тихо, как на исповеди, прошептал мне на ухо, не отпуская моих рук: “Знаешь, ты был моим секретным агентом! Каждый раз, завершая военную операцию – да, именно так я называл свои действия, – я бежал домой или в свое убежище и ждал твоего репортажа, чтобы удостовериться, что дело удалось и меня никто не узнал. Но прежде всего ты мне невольно помогал, рассказывая о том, как продвигается следствие”.

Я не смог сдержать улыбки. Впрочем, его слова не удивили меня. Журналист криминальной хроники осознает, что его репортажи могут помочь убийце или преступнику в бегах. Это известно и следователям, поэтому очень часто мы передаем те новости, которые нужно передавать.

Я всегда приезжал на место событий. Я никогда не ждал, пока полицейский или карабинер предоставит мне отчет о покушении или убийстве.

У нас в редакции была налажена радиосвязь с силами правопорядка. Как только дребезжащий металлический голос сообщал об очередном преступлении, я звал оператора и мы спешили к месту происшествия.

Всюду, где Грассонелли оставлял свой след, я появлялся с микрофоном и записной книжкой, чтобы рассказать о его жертвах, их жизни и смерти. А он потом смотрел репортаж из дома.

Наши судьбы пересекались начиная с того вечера, который круто изменил его жизнь.

Речь идет о событиях 21 сентября 1986 года. Было последнее воскресенье знойного сицилийского лета. Я шел в кино с подругой. Кинотеатр находился позади бара “Альбанезе”, в начале главной улицы Порто-Эмпедокле, – местные семейства приходили сюда полакомиться мороженым, сидя за столиками, выставленными прямо на тротуар. Сеанс начинался лишь в половине девятого, у нас с подругой было в запасе время, и я подумал, а не взять ли по холодному десерту. Но, когда мы подъехали к бару со стороны виа Рома, дорогу преградил полицейский патруль. Нам приказали возвращаться обратно.

Я представился полицейскому и спросил, что произошло.

“Массовое убийство!” – быстро ответил он.

Я передумал идти в кино, отвез подругу домой и поспешил к Порто-Эмпедокле.

Перед баром было настоящее поле боя. Перевернутые столики, разбитые вдребезги бутылки и стаканы. Кровь, перемешанная с растаявшим мороженым. Накрытые простынями истерзанные тела.

Шесть трупов. Четверо из них были главной мишенью: Джузеппе Грассонелли – старый глава семейства, его бедовый сын Джиджи и двое друзей семьи – Сальваторе Туттоломондо и Джованни Маллия. Еще две жертвы – Антонио Морреале и Филиппо Джеббия, которым не исполнилось и тридцати и которые не сегодня-завтра собирались сыграть свадьбу, просто очутились в неподходящее время в неподходящем месте, как сказал кто-то ради красного словца, нелепого в данном случае. Летним вечером любой из нас может оказаться за столиком бара и есть мороженое.

Уже на следующий день в криминальной хронике была выдвинута убедительная версия происшедшего: бойня устроена “Коза Нострой”, решившей проучить Грассонелли, которые чересчур высоко задирают нос.

Тогда мы не располагали всеми необходимыми фактами. Еще не настало время раскаявшихся мафиози, которые раскрыли бы истинные причины кровопролития.

Джузеппе Грассонелли-младшему на тот момент было лишь двадцать лет, и он шагнул навстречу своей чудовищной судьбе. Представьте только: на глазах у двадцатилетнего парня расстреливают деда, в котором тот души не чаял, любимого дядю, кузена, к которому Джузеппе был сильно привязан, и в довершение всего парень узнает, что его самого тоже хотели убить… Он не знает, кто враг и почему происходят расправы. Вряд ли его бурная, бесшабашная молодость, склонность к мелким преступлениям и хулиганству послужили почвой для убийств, которые Грассонелли совершит в будущем. Итак, Джузеппе годами бьется над вопросом, почему в тот вечер стреляли и в него. Один раз, два, пять, десять раз. Пули задевали его лицо, волосы, в то время как он, оцепенев от страха, не понимал, что происходит.

Ни один следователь, ни один журналист – никто, кроме наемных убийц, не знал, что в тот вечер на прицеле был также он. Никто не знал, что, спасаясь бегством, он получил пулю в ногу из автомата Калашникова. Кое-как Джузеппе залечил рану, скрываясь у одного из родственников, и сразу уехал в Германию. Там он начал размышлять, копить сведения и тщательно готовить свою месть.

Он сам рассказал мне об этом двадцать лет спустя, когда наши судьбы вновь пересеклись и мы сидели друг напротив друга, лицом к лицу, и нас уже не разделял телеэкран. Только он и я в зале свиданий. Бывший безжалостный преступник и его “секретный агент” поневоле.

Грассонелли подробно изложил мне историю своей жизни, в которой события того злополучного вечера имели судьбоносное значение: страшная бойня навсегда въелась в память пропащего человека.

Джузеппе Грассонелли провел два десятка лет в тюрьме особо строго режима, и долгие годы заключения превратили его в того человека, каким он является сейчас: вот именно, понадобилось двадцать лет тюрьмы, чтобы он смог наконец довериться другому человеку и поведать свою историю, которую он не рассказывал никому, даже адвокатам, обязанным защищать его.

В двадцать семь лет он, полуграмотный, попал в тюрьму. Он начал учиться, читал много книг, защитил диплом по филологии и описал в книге свою жизнь, будто желая заклясть прошлое и навсегда покончить с событиями того далекого времени.

Сейчас Джузеппе Грассонелли с честью отбывает положенный срок. Пятнадцать лет особо строгого режима по второму пункту 41-й статьи, три года в одиночной камере, затем послабление согласно статье АS1 – статус особо опасного преступника. Но приговор к пожизненному заключению не предусматривает существенного смягчения режима.

Джузеппе Грассонелли – тот, кого на тюремном жаргоне называют “приговоренный к вышке”, то есть в терминах итальянского уголовного кодекса, к бессрочному пожизненному заключению, которое исключает временные отлучки из тюрьмы и прочие элементы свободы.

Эта книга – история его жизни.

Джузеппе Ферраро

Послесловие

[23]

Дела, несущие в себе зерно истины, не имеют конца. Помнишь, я сказал это в ответ на твои слова, что придет день, когда наш курс философии закончится? Тогда ты еще говорил, что мы больше никогда не увидимся. Я возразил: то, что содержит в себе зерно истины, никогда не закончится, а если закончится, значит, дело не было стоящим. Это также справедливо в отношении истинной любви и дружбы: если они иссякли, значит, были не подлинным чувством, а лишь его имитацией. Потеря или расставание – вовсе не конец пути. Потеря придает явлениям завершенность. Мы не должны забывать о том, насколько важны перерывы и паузы.

Мы – существа, чьи жизни в один прекрасный момент обрываются, однако жизнь вообще непрерывна. Итак, дорогой Джузеппе, я только что прочел твою книгу, и, по-моему, она никогда не исчезнет, поскольку стала частью меня.

Знаю, чего стоили тебе эти страницы. Ты их прожил. Да, Прожил, с большой буквы, ведь ты был там, пока записывал свои воспоминания. Ты словно прокрутил в уме киноленту, с точностью воспроизведя события, слова, места. Книга подобна фильму. Ты будто подсмотрел за прошлым через щелку из своей камеры пожизненного заключения. Ты по-прежнему живешь между семнадцатью и двадцатью семью годами – в том отрезке времени, который у тебя отобрали. Тебе не следовало тогда впадать в отчаяние и выбирать путь, который привел в тупик.

Помнишь, я сказал однажды, насколько сложно отнять у человека жизнь, поскольку он борется до последнего?

Ты согласился: убить, правда, сложно, но лишь до тех пор, пока сам не оказываешься на прицеле и не начинаешь бороться – отныне за свою жизнь. И выживает самая живая жизнь.

Сейчас, читая твои строки, я понимаю те слова. Твоя история – это история выжившего благодаря смерти.

В книге предстает вся твоя жизнь, год за годом, и время, которое ты провел на свободе, теперь почти сравнялось с продолжительностью тюремного заключения.

За пять лет нашего общения я запомнил каждый разговор с тобой. Должен признать, это были памятные годы, изменившие нас обоих. Изменившие всех.

Я всегда повторял: степень демократичности страны измеряется состоянием ее тюрем и школ. Чем больше тюрьмы похожи на школы и чем меньше школы – на тюрьмы, тем выше уровень развития страны.

Подлинным наказанием для каждого заключенного должно быть право узнать, кем он является на самом деле и кем он так и не смог стать, оттого что пренебрег своей внутренней сутью. Конечно, есть такие, которым не хватит и пожизненного заключения, чтобы осознать это. Но для иных заключенных достаточно пяти или десяти лет, чтобы встать на сторону правосудия. Учтите, я имею в виду не “сотрудничество с правосудием”, а его поддержку и развитие гражданского сознания.

Мне ясен смысл понятия “сотрудничество с правосудием” и знаком термин “раскаявшийся”. Речь идет о ситуации войны человека с государством: “раскаявшийся” – это перебежчик, который раскрывает стратегию врагов, выдает имена, планы. На войне, как на войне. Однако это странная война, ведь государство ведет ее не с внешним противником. Это социальная война, и противник государства – его собственные граждане. Это, по сути, гражданская война, вспыхнувшая в результате несоблюдения закона, а между тем государство обязано заботиться о законопослушности граждан. Мы обсуждали это на лекциях: залогом соблюдения закона служат здоровые взаимоотношения между людьми, иначе меры, насажденные сверху, теряют смысл и воспринимаются как репрессивные; в свою очередь, если отношения между гражданами не основываются на определенных правилах и законах, в обществе рождаются хаос и насилие.

Законность – не просто юридический термин, но, скорее, основа социальных связей. Чем лучше эти связи отвечают социальным потребностям и чем сильнее способны сплотить общество, тем очевиднее важность закона.

Парадоксальным образом мафиозная субкультура исказила такие ценности, как общность и общество, и отрицает связь между ними. Причем искажение настолько велико, что эти ценности ставятся под сомнение, воспринимаются как закостенелые и отмирают. Юг Италии – это разрозненные общины, но не общество.

Эту проблему мы подняли во время одной из наших последних бесед. Именно государство должно обеспечивать единство общество и социальную сплоченность. В отсутствии этого единства заключается главная проблема страны. Когда нет общественного благосостояния и сознания гражданами своего единства, разгораются криминальные войны. Ты верно отмечаешь в своей книге: следует бесконечная череда вендетт и преступлений, причины которых часто не известны даже самим зачинщикам. Люди вязнут в трясине, которая неизбежно возникает там, где нет государства, нет общества, нет законности.

Ты узнал это на собственном опыте. Твоей задачей было выжить. Ты отвечал жестокостью на жестокость, не желая умирать и выживая за счет чужой смерти. Беспросветное существование. Оно как плоть, израненная, страдающая, но продолжающая жить. Жалкое подобие жизни – дикое, страшное, лишенное опоры. Охота. Добыча. Принцип дикой природы. Город приобретает сходство с джунглями, дичает. Ты попал как раз в такой мир. И пострадал вдвойне, поскольку у тебя обостренное восприятие жизни. Тебе по-прежнему двадцать семь лет. Ты сберег их. И еще двадцать два года провел в тюрьме. Значит, тебе двадцать два года. Ровно столько, сколько тебе было на тот момент, когда жизнь пошла наперекосяк. Ты перенял повадки мафиози, чтобы бороться с мафией. Невозможно доказать, что ты не был мафиози, остается лишь поверить тебе на слово: первым делом ты сказал мне огорченно: “Я не мафиози, поверьте, я не мафиози”. Необходимо уметь верить людям. И при этом не верить, что ты все знаешь. Единственным доказательством твоей искренности служили твои же слова – твоя правда. Ты не мафия.

Тебя подвела жажда жизни – как раз жизнь-то ты и загубил, ступив на путь смерти.

Повторяю, наказание следует воспринимать как право. Звучит парадоксально: право на наказание. Однако наказание, действительно, должно воспитывать человека, как утверждается в конституции. Оно должно нести обучающую функцию, ставить личность в такие условия, которые заставят его перейти от чувства вины к ответственности. Но часто заключенный становится жертвой и не имеет возможности осознать свою вину. Условия содержания людей в тюрьме извращают их понимание виновности. Ты это миновал. Ты учился. И писал. Писать – полезно и необходимо.

У меня есть коробка, набитая письмами. Каждому из слушателей своего курса я предлагаю писать, ведь понять свои ошибки легче, излагая их на бумаге. Мы совершаем ошибки именно потому, что не умеем писать. Писать – значит запечатлеть себя в словах. Каждого из нас необходимо “прочесть”, чтобы понять. Законы тоже пишут, и их можно прочесть. В момент письма следует помнить о том, что тебя прочтет другой человек, и он должен понять тебя, а не подозревать, будто за твоим сочинением скрывается Бог весть что и будто оно начинено ошибками – эти “ошибки” могут быть лишь следствием подозрительности читателя. В тюрьме это особенно наглядно, ведь тюрьма – фабрика подозрений, где демократия задыхается, потому что демократия оперирует здравой критикой, а не подозрениями. Закон приемлет здравую критику, но лишь до тех пор, пока человек не переходит в разряд “осужденных” и вечно “подозреваемых”. Заключенному уже никто не верит.

Тот, кто думает, что знает все, никогда не узнает ничего нового. Он навсегда останется заключенным.

Помню тот день, когда я подводил итоги первого года обучения. За этот год я прочел курс лекций о превращении, изменении, возвращении к себе. Один из учеников сказал, что мне удалось добиться от заключенных того, чего прежде не добивался никто, – их доверия. Они смогли высказываться открыто, свободно, без боязни навлечь на себя подозрения. Мне посчастливилось завоевать доверие всех учеников, без исключения. Доверие – вещь двоякая. Она переходная и возвратная. Доверие получают в дар и возвращают: таков принцип гармоничных отношений между людьми.

Когда мы познакомились, ты представился как Пиппо. По прошествии пяти лет ты снова вернулся к своему полному имени – Джузеппе. Это ключевой момент. Ты наконец сроднился со своим настоящим именем. В моих краях именины иногда важнее дня рождения, потому что именины – дело общественное, а день рождения – праздник сугубо личный. Джузеппе – полная форма имени, указывающая на принадлежность к обществу.

Вообще же, он “мой Джузеппе”, это известно всем, кому я рассказываю про те пять прекрасных лет. Это история настоящей дружбы, и, подобно всем истинным историям, она не имеет конца. Истина заключена в нашей дружбе. Истина не дает нам пойти ко дну и ведет по жизни. Она поддерживает нас, защищает, согревает, но в то же время тревожит душу. То есть заставляет сомневаться, критически оценивать. Но не подозревать. Мы твердо выучили: все явления в мире обусловлены окружающей действительностью. Однако взаимопонимание, установившееся между людьми, способно вырвать их из плена обусловленности. Дружба меняет нас. Мы становимся теми, кого встречаем и к кому привязываемся.

“Я не мафиози, поверьте, я не мафиози”, – твердил ты, когда мы встретились в комнате для свиданий. Это походило на крик души, желавшей сбросить с себя ярлык. Случилась исповедь. Я не любопытствовал, не намеревался расспрашивать о подробностях твоей жизни. Отчего же ты принялся рассказывать? Зачем эта исповедь? Я понял – зачем, и уже нет нужды читать “Исповедь” святого Августина. Я понял и счастлив этому. Благодаря той исповеди между нами установилась связь. Человек исповедуется, когда хочет приблизить к себе слушателя, он говорит правду, без которой не завяжется истинная дружба.

Думаю, мы открываем душу не всякому, но только людям, к дружбе с которыми стремимся; дружба – самая важная из всех связей. Сейчас я знаю, что невозможно требовать исповеди от кого-либо. Исповедь происходит спонтанно из глубинной потребности установить связь. Откровенности нельзя добиться принуждением. Она возникает, когда есть необходимость в дружбе.

Вначале всегда бывает книга. Первая книга имеет символическое значение, сквозь ее призму читаешь все последующие. Для тебя первой книгой стала “Война и мир”. Невероятно, если задуматься. Ты нашел ее в камере, оставленную неизвестным предшественником. Ты сам пришел с войны, на которой искал мира. Жизнь творит с нами удивительные вещи, перетасовывает нас, как карты, и внезапно ставит в пограничные ситуации, которые дают нам шанс возродиться, открывает перед нами новые двери. А ведь не все способны увидеть эти двери, которые распахиваются по воле случая. Книга Толстого могла так и остаться закрытой. Но ты открыл ее. И решил положить конец войне.

Предоставить жизнь самой себе – значит просто жить, позволить событиям следовать своим чередом, не сдерживать мощного потока, дать реке жизни выйти из берегов и напитать землю влагой. Затем нужно выстроить плотины, направить поток в верное русло. Надежда? Это только одно из проявлений жизни. Ничего более. Не стоит всецело полагаться на надежду, ее недостаточно для полноты существования. Необходимо научиться правильно с ней обращаться. И нужно слушать свой внутренний голос, который есть слияние голосов дорогих нам людей. Именно из чувства искренней дружбы, связывающей нас с другими, рождается мелодия нашей мысли. Наш внутренний голос.

Наверное, я действительно казался чудаком. На той первой встрече в большой аудитории. Я пришел с начальником тюрьмы, который вполне мог сойти за образец счастливого и гармоничного человека. В конце курса я спросил его, чего он добился за свою карьеру, и он ответил: “Законности”. Неужели я ослышался? Разве тюрьма не предполагает законность? Думаю, он подразумевал под законностью то же самое, что и я, – совокупность связей между людьми. Законность не столько юридический термин, сколько категория бытия. Если люди не понимают правил, они их не уважают. Безопасность и стабильность в обществе обеспечиваются не формальным установлением правил, но их смысловым наполнением, позволяющим нам проникнуть в суть закона. Мы с вами познали это на собственном опыте: за пять лет обучения наши взаимоотношения изменились, и мы стали чувствовать себя увереннее, научились доверять друг другу.

На первой вводной лекции аудитория была переполнена. Пришло пятьдесят с лишним человек. Ты сидел с товарищами сзади, в один ряд, а остальные – группами, по бокам.

В глубине аудитории, вдоль стены, устроились агенты уголовной полиции. Мы научились уважать этих людей, осознав, насколько тяжела их работа, требующая постоянного внимания, собранности, непрерывных тренировок и даже, время от времени, отдыха. Среди сотрудников уголовной полиции попадаются выдающиеся личности. Мне доводилось встречать их вне работы, в штатском. Они казались моложе и приветливее. В тюрьме каждый становится заключенным.

Первая лекция оказалась парадоксальной. Начальник тюрьмы попросил меня рассказать о предмете и задачах философии, ввести слушателей в курс, который мыслился как образовательный эксперимент. Я принялся говорить об этике, об “обретении себя”. Сравнивал это “обретение себя” с “возвращением домой”. Я подчеркнул: тот, кто знает, как обрести себя, не всегда этого достигает; но тот, кто не знает способа обрести себя, никогда не сможет этого сделать. Я затронул эту тему перед слушателями, лишенными возможности вернуться домой.

Я говорил о тех, кто так и не вернулся, или заблудился, или погиб в дороге, или потерял дом. Говорить об этом в тюрьме – безумие. Конечно, я уверял вас, что всякое знание помогает вернуться. Рассказывал о египтянах и Фалесе Милетском. О геометрии как науке возвращения домой и возвращения утраченных благ.

Я объяснял, что знание способно возвратить человека к своей сути и что любой возврат несовершенен по определению. Ведь нам никогда не вернуть в первозданном виде то, что потеряно, взято в долг, украдено, отнято. Возмещение всегда будет неполным. Безумие рассказывать все это в тюрьме осужденным на пожизненное заключение. Тем не менее никто лучше них не понял бы смысла сказанного. Ты вернулся. Ты обрел себя. Вернулся и увидел, что было заложено в тебя природой и чем ты не воспользовался. Вернись в себя, потому что внутри каждого человека живет правда.

Да, правда живет. Она не вещь, а бытие. И ты вернулся. Ты вернулся через написание книги. Сейчас, по-моему, ты стоишь перед дверью, которая пока закрыта, но ты готов войти в нее, Джузеппе. Подожди, пока эту дверь откроют. Кто откроет?

Мы. Мы живем другой жизнью, думаем, будто твоя история не имеет к нам отношения, и готовы забыть эту невыносимо жестокую хронику. Оставить ее в прошлом, которому она и принадлежит. Способны ли мы похоронить прошлое и извлечь из него урок истины, выраженной в такой форме законности, как общественное благосостояние?

Твоя книга заставляет нас задуматься. Она бередит душу. Подталкивает к поиску ответов. Мы не должны оставаться безучастными зрителями, которые просто наблюдают за судьбой некоего воображаемого Антонио Брассо.

И хорошо бы тебя звали иначе. Мне хотелось бы, чтобы имя “Антонио Брассо” перестало быть маской, скрывающей твое истинное лицо, но лишь указывало на отсутствие тождества между тобой и персонажем книги: “Я вовсе не Антонио Брассо и никогда не имел ничего общего с человеком, совершившим ту кровавую гекатомбу”.

Такова наша с тобой история. На экзамене ты робко и неуверенно произносил греческие слова, которые почерпнул из книг и никогда не слышал из уст других людей. Так случается с глухими, они говорят со странными интонациями, вкрапляя в речь слова, которые прочли, но никогда не слышали. Так было и с тобой: ты рассказывал, что в детстве играл с друзьями среди груд камней и только потом узнал, что это были места археологических раскопок, руины истории, оставшейся позади, обращенной в развалины во имя другой истории, страницу которой мы не решаемся перевернуть.

Суд по законам правды необходим нам. Такой, как суды, установленные в Африке, без которых не обойтись в моменты исторического перелома. Суд, возмещающий утраченное. Далекий от совершенства, зато справедливый. Он дает право на жизнь.

Следует подумать о нынешнем молодом поколении: нам предстоит вернуть ему прошлое, полное ошибок, исковеркавших социальное устройство. Будущее молодых – в возвращении их к самим себе, в преодолении тревог, страха и обид. Говорят, что дети расплачиваются за грехи отцов. Это трагедия. Греческая трагедия основывалась на идее возмездия, которое осуществлялось по законам правды; следует помнить, что трагедия как литературный жанр складывается одновременно с соответствующим понятием этики. С древнейших времен трагедия связана с темой дома – это всегда трагедия дома, семьи. Этика же произрастает в обществе, где родство – это истинная дружба, связь с людьми, которые тебе дороги. Дружба представляется чрезвычайно важным связующим звеном между жизнью и окружающим миром.

Суд по законам правды не минует никого из нас, но именно мы сами должны сесть на скамью подсудимых. Ты, Джузеппе, – на стороне правосудия, ты один из тех, кто возвращает своей родине осознание таких извечных ценностей, как сплоченность общества. История движется к финалу. Мы все должны стать подсудимыми, если искренне желаем изменить страну к лучшему.

Любая история заканчивается. Но воспоминание о ней вечно. История и воспоминание о ней накрепко связаны друг с другом. Нужно уметь возвращаться к себе и перестать быть людьми, движимыми местью и злопамятством, учил знаменитый философ.

Мы должны обрести связь с жизнью – наиболее важную для всех нас связь. Мы должны вернуть жизнь миру и мир – жизни.

Сноски

1

Все, что запретно, влечет; того, что не велено, жаждем. (Овидий. Любовные элегии. III; IV, 17. Пер. С. Шервинского).

2

Пер. К. Чуковского.

3

“Веспа” – знаменитый итальянский мопед, спроектированный Коррадино Де Асканио; выпускается концерном “Пьяджо” с 1946 г. по настоящее время. Из-за доступной цены, легкой конструкции и маневренности пользуется особой популярностью у итальянской молодежи. Своим названием (ит. vespa – оса) обязан звуку мотора и форме корпуса. (Здесь и далее – прим. ред., если не указано другое.)

4

Репербан – центральная улица знаменитого портового района Санкт-Паули, здесь сосредоточена ночная и развлекательная жизнь Гамбурга.

5

Азинара – маленький гористый остров у северо-западной оконечности Сардинии. В годы Первой мировой войны здесь размещался лагерь для военнопленных; в 1970-е гг. на острове основана тюрьма особо строгого режима, одна из самых надежных в Европе, – сюда отправляли членов мафиозных кланов и террористов. В 1997 г. тюрьма была закрыта, а территория Азинары включена в состав национального парка. Сегодня остров практически необитаем.

6

Фамилия буквально обозначает “собачья голова” (ит. testa di cane. – Прим. перев.).

7

Провинция в западной части Сицилии.

8

Леонардо Шаша (1921–1989) – итальянский писатель и общественный деятель, снискавший известность прежде всего своими остросюжетными романами о сицилийской мафии.

9

Томмазо Бушетта (1928, Сицилия – 2000, США) – сицилийский мафиози, главный свидетель на судебном процессе против мафии, развернутом в Палермо в 1986–1987 гг. На основании показаний Бушетты 334 мафиози были отправлены в тюрьму. Бушетта считается первым крупным мафиози, нарушившим омерту – “устав” мафиозной организации.

10

Пьетро Грассо (р. 1945, Сицилия) – итальянский юрист и государственный деятель; в сентябре 1985 г. назначен членом коллегии судей в процессе над мафией в Палермо. С 1989 по 2005 г. занимал ключевые посты в государственных структурах по борьбе с мафией; с 2005 по 2012 г. национальный прокурор по борьбе с мафией; с 2013 года председатель Сената Италии; с 14 января по 3 февраля 2015 г. исполнял обязанности президента Италии.

11

Джованни Фальконе (1939–1992) и Паоло Борселлино (1940–1992) – итальянские магистраты, прославившиеся в деле борьбы с “Коза Нострой”. Оба были убиты сицилийской мафией.

12

Нисса – сицилийское название провинции Кальтаниссетта, граничащей на западе с провинцией Агридженто.

13

Цит. по: Ленин В. И. Памяти графа Гейдена (Чему учат народ наши беспартийные “демократы”?) / Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 16. С. 40.

14

Энрико Берлингуэр (1922–1984) – секретарь Итальянской коммунистической партии с 1972 года до смерти. Отстаивал позицию мирного существования с представителями иных политических взглядов, а в 1980 г. открыто осудил ввод советских войск в Афганистан. При нем резко возросло представительство коммунистов в местных органах власти Италии.

15

Я узнаю тебя (нем.).

16

Комбинация в покере, состоящая из пяти карт, три из которых одного достоинства, а две – другого. В данном случае это три дамы и два короля. (Прим. перев.)

17

“Атласная кукла” (англ.), песня, исполняемая Эллой Фицджеральд.

18

Операция, проведенная в 1978 г. французским Иностранным легионом, итогом которой стало подавление мятежных войск проангольской оппозиции, выступивших против существующего режима.

19

“Серые волки” – турецкая молодежная организация ультраправых националистов. Создана в конце 1960-х гг. под патронатом Партии националистического движения, придерживается идеологии пантюркизма и неофашизма. Боевики организации обвинялись в ряде убийств и террористических актов, в том числе в покушении на Папу Римского Иоанна Павла II.

20

См. примеч. к с. 138. Речь идет об убийстве Фальконе в результате взрыва, устроенного сицилийской мафией 23 мая 1992 г. вблизи Капачи, под Палермо.

21

Спустя два месяца после смерти Джованни Фальконе, 19 июля 1992 г., мафия организовала убийство другого влиятельного магистрата и борца против “Коза Ностры” – Паоло Борселлино (см. примеч. к с. 138); бомба была заложена в его автомобиль.

22

Автор ссылается на “Нравственные письма к Луцилию” – сочинение Сенеки, представляющее сумму его мировоззрения в наиболее емких и лаконичных формулировках и написанное в последние годы его жизни. Адресат – Луциллий, младший современник Сенеки, из сословия всадников, в период создания “Писем” прокуратор Сицилии, приверженец эпикуреизма.

23

Данное послесловие является выдержкой из письма Джузеппе Ферраро, преподавателя философии в Неаполитанском университете Фридриха II, который прочел курс философии для заключенных, в том числе и для Джузеппе Грассонелли. Ферраро отправил автору текст послесловия после прочтения его рукописи. (Прим. авт.)

Content

Джузеппе Грассонелли, Кармело Сардо
Сорняк

Моему врагу

Сорная трава

Оружие

Секрет

Кражи

Линоза

В бегах

Гамбург

Жизнь в большом городе

В “Каламбо”

Нина

СПИД

В армии

Возвращение в Гамбург

Возвращение на Сицилию

Женитьба Тино

Бойня

Враги

Застигнуть врасплох

Джуфа

Бегство ради мести

Кёльн

Ожидание

Нино

Военные действия

Элегантные убийцы

Лидия

Мир Лидии

Йорге

День, когда я одолжил Марко свою машину

Драка на дискотеке

Тем вечером на озере

Ирина

В сауне

Ограбление

“Советы” полиции

Рыжий

Голландец

Палермо

Попутчица

Йорге возвращает долг

Прощание с Фофо

Селения

Милан

Убежище

Ответный удар

Неторе

Рино Риццо

Я нарушаю договор

Фальконе

Арест

Азинара

Большой процесс

Приговор

Эрика

Учитель

Лицом к лицу

Интервью

Тото Кашитедда

Прощальные письма

Бессрочное пожизненное заключение

Последний выживший

Джузеппе Грассонелли Постскриптум моему читателю

Кармело Сардо Из воспоминаний

Джузеппе Ферраро Послесловие

Сноски