Заур Караев

Место, которое есть

Глава I

Я люблю еду, а она меня — нет. Я — человек без желудка. Выживать же мне удается благодаря своевременным инъекциям необходимых организму веществ непосредственно в кровь. В остальном же, как говорит мой дорогой ученый, я — идеален: у меня есть и руки, и ноги и все остальные органы, ранее бывшие неотъемлемой частью каждого человека. В нынешнем же мире я скорее урод, ибо резко отличаюсь от абсолютного большинства жителей моей прекрасной страны. Все нынче неполноценны, если смотреть сквозь призму прошлых лет, протекавших в русле истории до Великой Войны, во всяком случае так называют точку отсчета жизни нового человечества. Война… Какое дурацкое слово, кем оно придумано и для чего? Наверное, только лишь для оправдания чего-то ужасного, а этого когда-то с лихвой было у нас, сейчас уже нет, ибо привыкли все давно и о жизни другой даже не думают.

Как ни тошно вновь упоминать это слово, но повинна во всем эта самая Война. Когда-то давно человечество, упиваясь своими достижениями в науке, решило создать что-то невероятное, дабы предотвратить, как все полагали, любые конфликты на земле. Идиоты! Додумались только до того, чтоб пойти от противного — дескать, если создать самое страшное оружие и раздать его правительствам всех государств, то вряд ли кто-либо решится нападать даже на самого заклятого своего врага. План, черт бы его побрал, надо сказать, гениальный! Когда-то поговаривали, что ядерное оружие — самое страшное изобретение гениального ума, потому как ему под силу уничтожить все человечество. Как же глупо было так полагать — новое средство оказалось куда страшнее — оно не уничтожило всех, хотя и многих, зато смогло всего лишь за несколько десятков лет обратить всех представителей вида Homo sapiens в калек. Наверное, раз уж разглагольствую обо все этой давно отравившей меня каше, надо упомянуть о Великом Оружии, спасителе, мать его так, человечества! Эта предполагаемая основа вечного благоденствия имела схожий принцип действия с нейтронным оружием, однако вместо невероятно мощных взрывов и радиации, «Гиперборея» — так называлось новое изобретение — воздействовала только на половую систему человека, перенастраивая ее на порождения уродов. Первое поколение, за исключением того большинства, что погибло в огне взрывов и от пуль солдат, не ощутило на себе влияние оружия с иронически роковым названием Гиперборея, зато как же все стали удивляться, когда в каждой семье новый ребенок рождался то без обеих рук, то частично парализованным, то лишенным слуха, зрения; а те младенцы, которым везло больше всех, рождались без мозга, что несомненно лучше многих прочих вариантов увечий: лучше уж не жить вовсе. И, когда умер последний свидетель Войны, мир перешел полностью во владение тех, кого некогда именовали калеками! Если же по факту, то предыдущее предложение — чистейшая ложь, сказанная только пафоса ради, и дело в том, что в мире еще остались нетронутые заразой Гипербореи. Да! И сейчас они являются классом управителей, власть имущих, госслужащих — впрочем, без разницы как их называть, главное знать, что они держат в руках всех нас, ничтожных, ни на что не гораздых недолюдей. Нам говорят, что предки этих наших государей умудрились каким-то образом избежать воздействия оружия: может скрылись в каких-то бункерах, а может улетели на луну. Плевать! Они есть — и на этом все. Многие жители моей великолепной страны, ссылаясь на полноценность наших господ, иногда утверждают, что, мол, в свое время тогдашние президенты, министры и прочие весомые сотрудники важных структур наиболее влиятельных государств, специально заварили эту дикую кашу, дабы получить идеальных рабов. Разумно, так и наследственность власти намного легче закрепить, только вот все эти теории, имей они даже стопроцентное евклидовое доказательство, абсолютно бесполезны — ну, скажем все уроды поверят в это, что они тогда предпримут? Восстание? Да уж — восстание уродов, вот это будет забава, продлиться, правда, которая не дольше пары дней — всегда гораздые усмирять полицейские, присланные вдоволь натешившимися господами, достаточно легко разберутся с немощными революционерами, которые плюс ко всему давно уже лишены всякого воинственного духа. Кстати, пока не забыл, полицейские тоже полноценны, однако у них куда меньше привилегий, чем у хозяев «Объединенных городов» — единственного ныне существующего государства на земле. Эти вечно злобные ребята даже семей завести не могут и лишены многих прочих забав: соответствующие структуры правительства жестко контролируют их численность, используя клонирование; восстать же эти клоны не могут, ибо те же самые структуры умудряются привить им какими-то генетическими методами абсолютную покорность. На счет последнего я не уверен, но почему-то мне так кажется, да и в какой-то старой книжке я нечто подобное читал: может кто-то по наущения злого гения взялся реализовать этот метод, да и в принципе иначе быть не может — какой дурак, имея все возможности, не взялся бы за государственный переворот, зная, что все бразды правления по окончанию шумихи и резни перейдут к нему в руки?

В общем, так. Позиции понятны и неизменны! Властители — вверху, мы — внизу, полицейские — и вовсе никакого места в иерархии не занимают. Самое странное во всем этом то, что те, кто вверху, каждый раз посылая к нам какого-нибудь имеющего грустный вид и дрожь в голосе чиновника, всегда твердят одно и то же: «Сделать вас похожими на ваших предков мы не можем! Наука еще не доросла до этого! Но мы можем верить! Живите для будущих поколений!». И этих слов всегда бывает достаточно для того, чтоб калеки и уроды работали, работали денно и нощно на благо «Объединенных городов». Нежелающих же заставляют работать, так что заводы, фабрики, специально оборудованные для неполноценных, выпускают нужные товары. Какая забота о нас — рабочие места устроены в соответствии с индивидуальностью увечий каждого! А больницы?! Вся медицина сегодня функционирует так, чтоб обеспечить жизнеспособность всех без исключения! Нет, нас не излечивают и даже не стараются, нам просто дают возможность жить, чтобы мы в свою очередь могли работать. Ради чего? Надежды? Для кого? Для будущего поколения? Пятьсот двадцать восемь лет уже так, и все эти годы чиновники говорят одни и те же слова, но каждое новое поколение ничем не отличается от предыдущего.

Так будет всегда, говорят многие, и я очень часто сам так думаю. Но ведь не зря же у меня есть мой дорогой ученый! Мы с ним сами добьемся того, что нам обещают пустословы из числа управителей — вернем человечеству прежним его облик. Дадим миру нового чистого человека. Ученый, имя которого Ипполит Рад, сутками возится в лаборатории, тайно устроенной в моем огромном особняке, стараясь выдумать верный способ получения полноценного ребенка. Моего ребенка, ибо в качестве отца всегда выступаю я. Кто же мать? Как повезет! Ипполит всякий раз, когда додумается до какого-нибудь нового метода, сообщает мне информацию о том, с каким генетическим заболеванием нужна представительница женского пола. Тогда уже в дело вступаю я. Нахожу требуемую особу, краду ее и привожу в лабораторию ученого. Что творится дальше мой ненаучный ум не знает, все что могу сказать наверняка так это то, что Рад пытается сделать так, чтоб мой сперматозоид, введенный в яйцеклетку женщины, превратился в конце концов в здорового ребенка. Пока мы ничего не достигли. Плоды ошибок и сырье, из коего они были получены, мы утилизируем… Да, бедных женщин мы убиваем. Жестоко? Может и так, но все это ради человечества, ради его будущего, да и ради справедливости, ради чего угодно — все зависит от воззрений любителей пофилософствовать, но наверняка можно сказать, что это — благо. Так что и смерть бывает полезной, и сейчас не может быть сказано и слово о корысти…

Как можно догадаться, все эти наши действия с похищениями и убийствами являются незаконными. Нас повесят, скорее всего, если поймают, причем главной причиной вынесения смертного приговора будет статья, в которой излагается наказание за «оказание негативного воздействия на демографию государства». Да, не убийство личности нам вменят, а именно это, ибо сейчас уроды на вес золота: всего-то в мире осталось 26 375 236 человек. Убийство десятка или дюжины расценивается как геноцид! Может и так… Да я бы и сам пошел на плаху из-за того, что жизней столько загубил, но только в том случае, если бы оправдания серьезного не было. Ведь оно же есть? Я уверен, что спасение человечества — весомая причина для убийства. Не думай я так, давно бы покончил с собой, ведь человеком же называюсь, с душой и чувствами: убивать мне тяжело, и порой даже жертвы оплакиваемы мною… Простите меня, загубленные души, но знайте, что вы погибли не зря.

Хватит сантиментов, не до них. Много дел разных. У меня, например, совсем мало свободного времени. Ясное дело, ведь добрую половину своих дней я трачу на съемочную площадку — фонари, камеры, дурацкие режиссеры и тому подобное. Да, я — актер. Странным может это показаться, но эта киношная гадость — именно так я называю свое насточертевшее мне ремесло — умудрилась каким-то образом пережить Великую Войну и вымирание 99,5 % населения Земли. Не диво ли? Да, оставшейся группке людишек тоже оказывается нужно телевидение. Впрочем, в нынешнем мире оно воссоздалось не вследствие естественных причин, а только из-за прямого указания правительства. Не знаю, толи там наверху самим интересно посматривать глупые фильмы, толи таким образом чиновники желают окончательно убить способность к размышлению у населения — мне плевать, главное, что я получаю хорошие деньги и трачу их на исследования Ипполита, которые обязательно увенчаются успехом. Всего-то и нужно получить одного ребенка…

Впрочем, всему — свое время, сегодня же я, один из немногих актеров государства Объединенные города, Ид Буррый, свободен от наставлений киноделов и свободен от занятий, связанных с моим великим замыслом. Именно по оглашенной причине мое бренно тело потащится в местный бар, дабы провести там весело время и повстречать какую-нибудь милую особу, которая растает в моих объятиях и ласках ближайшей ночью.

Я пускаюсь в свое путешествие. Меня заключают в объятия серые, во многих местах потрескавшиеся двухэтажные здания, обрамляющие длинными рядами плохо асфальтированную дорогу, ведущую к бару под названием «Мир кровавого туза». На улице меня встретят уборщики, больные детским церебральным параличом, и будут глупо улыбаться своими кривыми губами в качестве приветствия, узнав мое лицо, так часто смотрящее с экранов телевизоров, имеющихся в каждом без исключения доме. Я помашу им рукой, а потом достану сигарету и, задрав голову, с самодовольным выражением лица медленно побреду в направлении нужного мне до боли увеселительного заведения. Эти уборщики будут еще некоторое время смотреть мне вслед и переговариваться между собой не очень громко, но так чтоб я слышал, обсуждая статность моей фигуры и высоту моего актерского таланта. Пускай, мне нравится это, ведь Ид Буррый — почти нормальный в историческом понимании человек! Живое произведение искусства, можно сказать.

Я останавливаюсь возле входа в «Мир кровавого туза», закуриваю еще одну сигарету и задаю вопрос скучающему возле дверей полицейскому, обязанности которого перевоплотили его на один вечер в охранника:

— Много людей?

— Сейчас внутри помещения «Мира кровавого туза» находится 52 человека, из них — 30 женского пола и 22 — мужского. — отвечает мне оправленный в форму господин. Эти полицейские всегда так точны в своих ответах, словно сложные механизмы какие-то; мне кажется, что эта их частичная «роботизированность» связана с какими-то особенностями процесса клонирования, хотя всему виной может быть и выучка.

— Слепые женщины есть? — спрашиваю я, зная, что и на этот вопрос получу точный ответ.

— Среди 30 женщин из числа посетительниц «Мира кровавого туза» только три являются слепыми.

— Спасибо, господин полицейский. Вот вам 20 каний, — говорю я и засовываю соответствующую банкноту в передний карман пиджака моего ответчика.

— Выражаю благодарность. Но хочу заметить, что на данный момент, я являюсь охранником. В мои полномочия входит лишь надзор за этим заведением. Предотвращать преступления в других местах я не могу. Именно по этой причине я принимаю от вас 20 каний, что при иных обстоятельствах расценивалось бы как взятка полицейскому. — монотонно произносит охранник, а потом улыбается, причем тоже как-то по-механически.

— Ясно-ясно. — бросаю я, входя в двери, уже скрывшемуся от взора за моей спиной клону, и думаю о том, что слепые женщины являются спасением для меня, так сильно охотливого до эстетического наслаждения.

Сегодня в «Тузе» достаточно многолюдно. Опишу немного обстановку. После того, как входишь, сразу видишь длинный ряд круглых деревянных столов, каждый из которых прибывает в компании трех стульев. Немногие из них пустуют, большинство же занято всяким сбродом: проститутками, жульем, алкоголиками. Чуть дальше находится барная стойка, за которой бегает пара каких-нибудь умственно отсталых с болезнью Паркинсона. Как только они могут работать в этом месте?

По правую же стороны от сидящих спиной ко входу посетителей простирается большая площадка, предназначенная для удовлетворения нужд желающих танцевать. На самом танцполе есть полуметровая возвышенность — сцена. Ее оккупировала небольшая группа людей, которые при помощи различным инструментов и методов получают не очень хорошую музыку, но все же годную для танцев каких-нибудь полупаралитиков, чувствующих себя здесь, как представляется, очень даже комфортно. Об этом говорят их перекосившиеся в экстазе лица и некрасиво трясущиеся тела. Хорошо, что я не такой как они, иначе для меня, как сейчас для них, единственным счастьем был бы этот ритуальный танец безумных эпилептиков.

Я подошел к бармену и заказал бутылку самого лучшего виски. Жаль, что я никогда не попробую этот напиток, купил же его только для того, чтоб проходящие красавицы, если, конечно, таковые найдут среди зрячих, знали, что деньжата у меня водятся. Это их знание будет хорошим предвестником того события, что сегодняшнюю ночь я проведу не в одиночестве. Деньги решают все! Как там любили раньше говорить? «Да здравствует капитализм!», кажется.

Сидеть в «Тузе», когда тут многолюдно, очень даже интересно, если в наблюдателе есть хоть что-то от естествоиспытателя или, на крайний случай, от художника. Например, за столиком, находящимся прямо передо мной, сидит какой-то непомерно толстый парень лет 30 и писклявым голосом разговаривает с крайне отвратительной горбуньей. Я знаю, что последняя проститутка, и знаю, что толстый парень тоже это знает — именно поэтому он сейчас сидит и пытается наладить с ней достаточно близкий для дешевого секса контакт. Она непреклонна и ведет себя крайне высокомерно, сознавая свое превосходство и власть над этим разъеденным похотью пареньком. Он ей говорит, что она очень красива, а горбунья в ответ называет его «жирным ничтожеством» и смеется. Известные мне идеи великого и славного капитализма подсказывают моему рассудку, что если бы эта глыба жира предложила проститутке за ночь хотя бы в два раза больше, чем ей предлагают обычно, то горбунья величала бы толстяка не иначе как «мой господин».

Я поворачиваю голову направо и вижу за другим столиком безногого старика. Он один, и ему ничего не надо, кроме находящихся перед ним бутылки с водкой и крохотного кусочка какого-то мяса, а также его кресла на колесах. Его лицо так счастливо, когда он поедает пищу и глотает свой алкоголь. Да уж… У него есть все, кроме ног и отличной одежды. А у меня есть то, чего у него нет, но получается нет всего… как мне кажется. Я бы отдал ноги за желудок. И одежду отдал бы… Хорошо было б, если бы я сейчас мог махнуться баш на баш с этим бедолагой, но увы! И гребанные доктора даже за большие деньги не могут пришить мне чей-нибудь желудок или вставить какой-нибудь искусственный.

Я вновь поворачиваю голову в сторону толстяка и его пассии. В поле моего зрения попадает девица, сидящая за столом, который располагается сразу за сладкой парочкой. Она прекрасна — у нее есть и руки, и ноги, не скрюченные каким-нибудь странным заболеванием, кожа даже в полумраке помещения кажется очень гладкой, никаких иных увечий не видно. Может ее недуг относится к числу поражающих мозг? Плевать! Мне все равно, и это уж наверняка, предстоит подойти к ней и завести беседу — глядишь, что-нибудь да получится. Я встаю из-за своего столика и направляюсь к необычной девушке. По пути предстоит одна небольшая остановка, которая связана с моей, наверное, жалостью — внутри меня появилось желание дать пару сотен каний этому толстому бедолаге, чтоб горбунья все-таки открыла ему доступ к своим ужасным прелестям. Я подхожу и, склонившись между головами соседей по столику, говорю: «Любовь — штука хорошая. Тебе, парень, не хватает лишь веры в капитализм. Держи», а после кладу перед толстяком пятьсот каний. Он широко раскрывает глаза и некоторое время пристально смотрит на лицо своего благодетеля, а затем, слегка вздрогнув, наверное, от растерянности, тихо шепчет около пяти раз слово «спасибо». Я улыбаюсь и, посмотрев в глаза проститутки, даю ей шутливым тоном следующее напутствие: «Красавица, только прошу тебя, называй сегодня этого большого мальчика своим господин, хорошо?», мне кивают в ответ головой, лицо которой украшено мерзкой улыбкой, и моя кратковременная остановка прерывается.

Я подсаживаюсь к заинтересовавшей меня даме и некоторое время сижу безмолвно. Спустя десять секунд молчания мне начинает казаться, что создавшаяся обстановка обретает черты какого-то нелепого курьеза. Неужели она меня не замечает? Но тут в голову мою вторглось воспоминание о том, что «механический» охранник сообщал о трех слепых женщина, коротающих досуг в просторах «Мира кровавого туза». Похоже, я нарвался на одну из них. Про себя я выражаю благодарность Богу за то, что Он ниспослал мне случай, и выражаю благодарность капитализму за то, что благодаря следованию его заветам, мне удастся воспользоваться этим самым случаем.

— Привет, прелестница! — говорю я весело, слегка наклонившись в сторону уха девушки, давая ей понять, что приветствие обращено именно к ней. Она слегка вздрагивает, будто одернутый неожиданным толчком мечтатель, унесшийся при помощи своего воображения в неведомые места, затем же слегка поворачивает свою голову, украшенную длинными черными волосами в сторону источника звука, то есть меня. Я изучаю ее красивое лицо, а она, кажется, пытается догадаться, кто ее потревожил. Видимо решение этой поистине фантастической головоломки ее мозг найти не смог, и по этой причине ее уста разомкнулись, дабы вымолвить следующее:

— Привет. Кто ты?

— Я? — риторически веселым тоном вопрошаю я. — Я тот, кто увидел тебя впервые и сразу же стал твоим поклонником.

— А-а. — вяло реагирует она на мою не лишенную лирики фразу. — Значит, не знакомы мы с тобой. Ну и чего надо?

— Всего лишь разрешения находиться рядом с тобой и беседовать.

— Кажется, в какой-то мере ты получил все это и без разрешения. Если попросишь разрешения на продолжение, то получишь отрицательный ответ.

— Сурово. — чуть более серьезной интонацией говорю я; в таким ситуациях серьезность нужна, ибо дамы очень чувствительны к изменениям в тоне и манере речи: при помощи всех этих перепадов ими можно управлять. — Отказ окончательный и бесповоротный?

— Не знаю пока точно. Скука надоела, а ты таким скучным сразу показался. «Привет, прелестница» — что за дурацкие слова?

— Ясно. — вновь сделав голос повеселее, молвлю я, давая ей как бы понять, что вновь обрел до этого уже утраченную надежду на коротание вечера в ее компании. — Я, признаться, тоже часто скучаю. Все, вроде бы, радоваться должно: мир как-никак не так уж и жесток ко мне, да вот только чувствую, что многого я лишен, причем кажется мне всегда, что именно мой удел самый тяжелый.

— Да уж. — протянула моя собеседница, а потом из гортани ее вылетел легкий смешок. — Какие паршивые вещи говоришь! Вот это-то мне все уже давным-давно и надоело. От таких как ты вся скука. Дельного ничего даже сказать не можешь, что уж там о серьезных действиях говорить…

— Какие-то странные мотивы в словах твоих слышу. Что-то до боли знакомое. — сказал я, и в самом деле почувствовав, что ее слова мне что-то смутно напоминают. — Ну да ладно, все это не так уж и важно. Вернусь я, пожалуй, к чувствам своим.

— Валяй, мне все равно, только спросить хочу, не кажется ли тебе, что ты слишком неподходящий способ выбрал для того, чтоб соблазнить меня? Такие дурацкие разговоры сейчас нигде не в почете, может лет семьсот назад…

— Так я и не собирался соблазнять. — соврал я. — Просто желание появилось поговорить с человеком, и по чистой случайности мне довелось выбрать именно тебя.

— Было бы занятно, если бы не был ты таким предсказуемым… Да, — интонация ее голоса приобрела мечтательные оттенки, — женщины определенно умнее мужчин, даже в современном мире.

— Может быть, но я этому не верю. Сегодня умность каждого — что мужчины, что женщины — напрямую связана с анатомическими и физиологическими способностями.

— Да, тут ты, конечно, прав… уродился безногим, знай, что ни светит тебе никакой образованности, а на природные таланты особо рассчитывать не стоит. Такие уж условия здесь у нас.

В такой дурацкой манере мы продолжали разговаривать не более трех минут, по истечению коих вдруг оказалось, что я не так уж и скучен для слепой красавицы. Она стала искренне посмеиваться, когда считала, что мои реплики требуют подобного одобрения, я же всему это был неописуемо рад — ведь я, почти идеальный мужчина, был все ближе и ближе к тому, что бы заключить в свои объятья почти идеальную женщину.

— Как же имя твое? — поинтересовался я, вспомнив через пару десятков минут, отведенных на беседу, что мы не представились друг другу.

— Ева. Теперь твой черед. — был ответ.

— Меня зовут Ид.

— Ид? — задумчиво спросила моя собеседница, а затем добавила. — Очень необычное имя. Я только об одном человеке с подобным именем слышала.

— Говорят, что назвали меня в честь какого-то древнего музыканта. — будто оправдываясь, отрапортовал я.

— Вот музыкантов с такими именами не знаю, зато актера… как его там? А! Точно! Ид Буррый, кажется.

— Не хотел об этом говорить, — добавив немного фальшивой скромности нежелавшего быть разоблаченным благотворителя в интонацию своей речи, сказал я, — но, похоже, придется, раз уж ты сама завела речь об этом…

— Неужели?! — почему-то совсем не радостно воскликнула Ева и продолжила. — Дай разгадаю этот очевидный ребус. Ты и есть тот самый Ид Буррый, верно?

— Да. Правда, признаться, я хотел произвести этим открытием некоторое впечатление на тебя, но ты как-то умудрилась сделать так, чтоб я вдруг застыдился своего амплуа.

— Какой смешной ты! — вдруг громко расхохотавшись, чуть ли не истерично выкрикнула девушка.

— Чем же я так рассмешил тебя? — чувствуя себя немного задетым, обратился я к Еве. Но ответа не последовало, вместо него моим барабанным перепонкам достался звонкий смех, длившийся, наверное, секунд тридцать, если не больше.

— Прости меня за все этой. — произнесла Ева, когда наконец успокоила.

— Да ничего… — я отвечал немного поникшим голосом, пытаясь разгадать все-таки почему она так заливалась хохотом: может ли это быть как-то связано с моим актерским талантом или девица потешается над чем-то иным?

— Ты тут совсем не виноват. Не над тобой смеялась, честное слово… Все из-за этой дурацкой жизни, — губы ее растянулись в какой-то злорадной улыбке, достойно самого радикального последователя учения Диогена, — понимаешь?

— Не совсем. Чересчур многозначительно.

— Ну, я хочу сказать, что шутку забавную эта самая жизнь сыграла со мной. Я тебе по секрету скажу, только ты ничего плохого не подумай, я всегда терпеть не могла Ида Буррого: жалкий актеришко, надо признать. Всегда я ругалась самыми ужасными словами, когда кто-то при мне начинал превозносить игру этого проходимца и так далее.

— Новости, надо отметить, просто замечательные. Ты же понимаешь, что мне все это говоришь?

— Постой-постой! Я не договорила… В общем, еще час назад, если бы кто-то задал соответствующий вопрос, я сказала бы, что этого самого Ида, попадись он мне только, погубили бы вот эти две руки. — она приподняла для демонстрации свои ладони, до этого покоившиеся на коленях.

— Однако, как только этот тысячу раз мною проклятый актер подсел за мой столик и сказал «привет», я чуть ли не сразу растаяла вся и затрепетала. Знаешь что, а я ведь даже думала уже о том, позволить ли тебе меня поцеловать или нет.

— Сейчас уже не думаешь? — спросил я, пытаясь эдакой кривой романтической нотой как бы перечеркнуть весь прошлый разговор. А что поделать? Иного выхода у меня нет — либо продолжать позволять ей высказывать все эти, надо признать, вполне заслуженные критиканства, либо попытаться вернуться к первоначальному плану действий.

— Думаю. Более того, склоняюсь к тому, чтоб все-таки позволить тебе это сделать. Но для начала скажи мне кое-что.

— С радостью.

— Знакомые многие говорили, что у тебя «все на месте», ну ты… отличаешься от здешних. Это правда?

Лишь после этого вопроса меня осенило вдруг — Ева слепа, а это значит, что она никогда не могла видеть фильмы с мои участием. На каких же основаниях тогда строится ее представление о моей актерском мастерстве? Это осознание почему-то очень разозлило меня, хотя, по правде, я знал, что злиться тут не на что, а из этого следует, что гнев мой является ничем иным как одним из признаков тщеславия. Пусть так, но я все же выведу на чистую воду эту странную мадмуазель.

— Да, правда. Я не такой как они… не такой жалкий и убогий. У меня и в самом деле, как ты говоришь, все на месте. Думаю, что благодаря этой своей «полноценности» я и стал актером.

— Так, значит все у тебя есть, да? — будто не расслышав моего утвердительного ответа и последовавших затем размышлений, сказала Ева. — Что, прям совсем все?

— А! — весело воскликнул я, понимая куда клонит собеседник. — Намек на сексуальную тему? Это должно мне о чем-то говорить?

— Тебе? По-моему, это должно мне говорить о том или ином, разве нет? — она улыбалась в момент произнесения этой речи.

— Да, мне это о чем-то сообщит только после того, как ты будешь обладать соответствующим знанием.

— Ну перестань ты постоянно разглагольствовать, используя эти свои неглубокомысленные очевидности… Я начинаю уже переживать: неужели ты не так уж и полноценен?

— Ладно-ладно, ты прижала меня. — я улыбнулся, понимая, что в настоящий момент и в самом деле пора бы уже раскрыть все карты. — Под одеждой у меня тоже все в порядке. Верни меня в прошлое, задолго до Войны, когда люди были еще неразрывно связаны с дикой природой, и я отлично сольюсь с толпой тогдашних мужчин. Такой ответ подойдет?

— Да, хороший ответ, но не можешь же ты быть и в самом деле безо всяких, ныне почитаемых большинством за естественность, дефектов.

— Не могу, иначе я бы вряд ли здесь с тобой сидел. — сказал я немного уныло. — У меня нет желудка. Вот и все.

— А! Так вот ты о каком уделе в начале нашей встречи говорил… Ну и самовлюбленный же ты, скажу я тебе! — она усмехнулась.

— Тебе смешно, а вот мне не очень. Представь себе мое положение. У меня много денег, мне не надо трудиться многие часы на заводе и так далее. Душа моя, можно сказать, изнежена всем этим комфортом, а когда человеку очень хорошо, он хочет, чтоб стало идеально. Мне хорошо, но я… просто хочу поесть. Хочу наслаждаться вкусом пищи! Но никто никогда не сможет мне помочь.

— Да ладно! Не грусти ты так. Не все так плохо. Рот-то у тебя есть! Можешь попробовать пожевать, скажем, апельсин. Узнаешь вкус пищи, — она расхохоталась, вознаграждая саму себя за свою циничную шутку. Я не стал себя жалеть или ругаться с ней по этому поводу, хотя, признаться, разговоры о моем желудке, которого нет, всегда раздражали меня.

— Да, хороший метод ты предложила. — улыбнувшись, начал я, решив среагировать шуткой на ее шутку. — Буду жевать апельсины, а потом сплевывать то, что не могу проглотить. Ты открыла мне глаза, как же я раньше не мог догадаться до этого! Теперь буду каждодневно завтракать, обедать и ужинать самыми изысканными блюдами. Интересно только, какой повар согласится на то, чтоб вечно лицезреть свои кулинарные шедевры выплюнутыми и валяющимися в виде пожеванной кашицы на полу… Всякому, наверное, обидно будет.

— Да уж. Ты, я смотрю, весельчак, раз над самим собой так насмехаешься. Ладно, занятно все это… Ты извини, если вдруг чем-то обидела, не хотела. А как у тебя там все устроено? Ну, то что желудка нет, я поняла, а как насчет остальных частей пищеварительной системы? Там, пищевод, кишечник…

— Они не способны не на что. Пищевод атрофирован и представляет собой наглухо запаянную с одной стороны трубку, кишечник же не приспособлен для того, что выполнять возлагающиеся человечеством на него функции — ему не под силу расщеплять жиры. В общем, вся моя пищеварительная система никуда не годится…

— Ладно, я все равно ничего не понимаю в анатомии современного большинства. Слишком уж она не предсказуема, но не подумай, что я дурочка. — шутливо спохватившись, резко добавила она. — Я очень даже образованная девочка.

— Не сомневаюсь. Теперь уж твой черед. Рассказывай о себе. Неужели ты просто слепая? А как насчет всего остального?

— Остальное — в порядке. Знаешь, я даже более полноценна, чем ты. Ведь так получается?

— Кажется, да, но мне как-то тяжело в это поверить. Ты врешь, правда?

— Нет. Более того, я скажу тебе, что когда-то я еще и зрячей была. Зрение я утратила в 12 лет.

— Как так? — изумлено спросил я.

— Очень просто… Разве ты не знаешь, что в современном мире рождаются полноценные?

— Знаю. Но тогда получается, что ты… не из нас, — вымолвил я, не сумев подобрать в тот момент более правильного определения для человека вроде нее.

— Ну, это ты, конечно, слишком по-актерски сказал! Как так, не из вас? Я же человек, как, кажется, и все здесь находящиеся, не так ли?

— Я не об этом. — заговорил я серьезным тоном, совсем не аккомпанировавшим ее веселой интонации, с которой она произнесла последнюю фразу.

— Ясно! Полагаю хочешь знать, кто я такая? Обычная девушка, как и все в этом мире; отличаюсь же от остальных лишь тем, что какие-то никому не ведомые силы когда-то запихали меня во чрево жены главы Департамента всеобщей справедливости.

Эта новость удивила меня. Высокопоставленные чиновники и их семьи не живут на тех же земля, что и мы. Посреди покалеченных временем и мхом зданий нашего и всех прочих городов не разыскать их великолепные особняки, ибо по каким-то причинам эти господа предпочитают жить на определенном удалении от нас. Никто из нас не знает где находится так называемая Зона 15.2, где проводят жизнь наши управители. Она может находиться на территории любого континента, но наверняка можно сказать, что поблизости с любым из поселений нашего мира ее точно нет: будь иначе, кто-нибудь из нас уже нашел бы эту землю обетованную. Общается же с нами правительство лишь при помощи полицейских, ну, еще бывает иногда к нам присылают какого-нибудь молоденького паренька, готового от лица государей пообещать какие угодно блага. Но чтобы члены семьи высокопоставленных персона к нам заезжали, об этом я никогда не слышал, более того, даже представить себе не мог. Странная штука этот мир, тяжело его математикой измерять, вечно падкой на закономерности.

После непродолжительных размышлений, я посмотрел на Еву. Она молчала, а глаза ее, будто покрытые небольшими клочками прозрачной пленки, уткнулись куда-то в область моей груди. Наверное, ее голова тоже о чем-то думала, во всяком случае поза сей определенно прелестной девушки говорила именно об этом.

— Неожиданная новость, хочу сказать тебе. — заговорил я. — Никогда не думал, что встречу кого-нибудь из подобных тебе.

— Так бывает, Ид. Я в детстве тоже не думала, что буду проводить время в окружении, как говорили мои тетушки, нечистей. А сейчас вот провожу, и, признаться, даже наслаждаюсь.

— А зачем тебе все это? Почему ты находишься здесь? — чуть погодя поинтересовался я.

— От скуки. Мне скучно, вот я и путешествую. Где я только не была! И знаешь что, моя слепота мне только на руку! Бог с ним, что я ничего не вижу — на что сейчас смотреть? Куда интереснее слушать и чувствовать! Зато отсутствие зрения дает мне возможность быть единой со всеми. Никто во время подобных моих вылазок никогда даже заподозрить не мог, что я дочь человека из правительства. Представляешь, как это замечательно для такой как я — любительницы попутешествовать?

— Чем же это хорошо? — спросил я, недоумевая над всеми эти полусумасшедшими мыслями.

— Неужели не понимаешь? А таким умным казался. Ну подумай сам. Будь я полноценной, кто-нибудь бы точно это заметил. А мало ли кто это может быть? Вдруг бы меня украли, а потом потребовали бы выкуп у папочки. Не хорошо бы вышло. Да и в конце концов неужели не нашелся бы тот, кто ото злобы великой на все происходящее решился бы на убийство?

— Логично. — согласил с ее доводами я. — Только я не могу понять вот чего. Ты рассказала мне, что твое увечье является своего рода оберегом для тебя в местах, как эти, где полно «нечистей». Зачем же тогда мне ты поведала о своем происхождении?

— Тебе? О! Избавь меня от разъяснений, потому что тебе они не понравятся.

— Да нет уж, лучше расскажи.

— Хорошо. — вновь натянув до этого исчезнувшую с ее лица улыбку, начала отвечать Ева. — Только не обижайся, но знай, что я и в самом деле так считаю, причем к убеждениям таковым пришла, можно сказать, только что, когда говорила тебе о плюсах моей слепоты в здешнем мире.

— Говори уже, — слегка резко сказал я, желая поскорее получить объяснений почему-то начинавшей сильно интересовать меня Евы.

— Ладно. Просто ты не в счет, ибо для столь щепетильного дела, такого как похищение или убийство, нужна серьезность. А откуда в тебе таковая?

— С чего ты взяла что нету у меня этого?

— О, помилуй меня, какой из тебя палач во имя справедливости?! Ты же актеришко, веселящий, прости за выражение, уродов. Говорят, раньше наши предки забавлялись тем, что ходили в цирк на шоу уродов. Можно сказать, что и сейчас полноценные люди этим себя развлекают, только для них нет нужды ходить в цирк, потому что весь мир вдруг превратился в сцену… Понимаешь куда я клоню?

— Не совсем.

— Ну, все эти люди — участники шоу уродов. Они все привыкли к своим ролям, причем настолько, что не могут себе представить жизни вне образа.

— Я причем здесь?

— Еще не понял? Калеки эти, являясь часть грандиозной забавы, сами вдруг стали нуждаться в шоу уродов. И кто же их развлекает? Правильно, Ид Буррый и его соратники!

— Очень занятную историю ты поведала, да и многозначительную. Только я не понимаю доводов твоих насчет несерьезности моей, ну да и оставим это. Спасибо в любом случае, плюс ко всему ты этими тирадами объяснила мне причину твоего негативного отношения к моей актерской игре. Дело, оказывается не в ней вовсе, а в этом, как ты соизволила выразиться, «шоу уродов».

— Именно. По-моему, все это очень отвратительно, но ты мне приятен.

— Ага. Знаешь что, — обратился я, озарившись идеей поделиться с Евой увлекавшей меня последние десять-двадцать минут думой, — у меня мысль тут появилась. Раз уж я тебе приятен и, как оказывается, бояться тебе меня нечего, как ты смотришь на то, что поразвлечься со мной? Ну, я в том смысле, что ты тоже мне очень нравишься. Я был бы рад проведенному в твоей компании времени.

— Ты явно что-то недоговариваешь, верно?

— Да нет, просто хочу узнать у тебя, не могла бы ты хотя бы на время прекратить свои странствия по этому «глобальному цирку уродов»?

— Для чего же?

— Чтоб чаще бывать здесь. Мы могли бы встречаться, общаться. Как думаешь?

— Посмотрим Ид. Но сегодня я точно буду с тобой. Тебе же есть что предложить мне?

— Развлечений уйма, это уж точно не проблема. Только позволь мне на время отойти. Некоторые дела, видишь ли… — многозначительно подытожил я причину намечающегося удаления, которая на самом деле заключалась в моем желании выйти на улицу и купить себе кокаин. При моем недуге — если отсутствие желудка так вообще можно назвать — кокаин является одним из немногих развлечений, которые могут по-настоящему расшевелить сознание, заставляя подсознание мощными волнами вбивать в него псевдогениальные образы.

— Я буду ждать.

Я кинул пару слов, уже уходя. На улицы было темно, из за бара доносились какие-то крики, вопли. Было ясно, что там собралось большое количество людей. К ним-то мне и надо, ведь среди сброда всегда найдешь нужного человека.

За «Тузом» была толпа из нескольких десятков человек. Они пришли посмотреть на зрелище — сегодня дерутся безрукие. Я подошел к парню, который принимал ставки и, поинтересовавшись у него насчет коэффициентов, попутно спросил что-нибудь о кокаине. Букмекер удовлетворил все имевшиеся у меня на тот момент потребности — назвал цифры и продал наркотик. Как хорошо жить в мире, когда все нужное получаешь в одном месте. И кого же надо благодарить? Конечно же, капитализм! Да здравствует капитализм, превративший массы в ресурсы!

Я повернул голову в сторону потешного побоища. Эти безрукие, надо сказать, очень отчаянные ребята. Они разгоняются и бьют друг друга головами и ногами, но так как без помощи верхних конечностей им достаточно тяжело держать равновесие, они очень часто падают на землю. Красочных ударов с разворота не увидишь, но зрелище поистине впечатляет, нет — скорее, даже будоражит. С одной стороны это мерзко, а с другой — очень даже забавно, ведь эти бойцы похожи на дерущихся петухов. Я сделал ставку на того, что постоянно падал на землю от толчков и ударов более сильно противника, но он постоянно вставал. Снова и снова. Мне почему-то показалась, что он победит за счет своей нечеловеческой выносливости.

Он проиграл, точнее — бой остановили. И все потому что тот, на кого я поставил, ничего не мог видеть: его надбровные дуги, будучи сильно травмированными лбом противника, залили кровью глаза, превратив тем самым моего избранника в манекен для битья. Ничего, я потерял не так уж и много денег, да и кокаин отодвигал эту утрату на сотый план. Ноздри вдохнули большую порцию чудотворного порошка, и я пошел обратно.

Моя новоиспеченная подруга ожидала меня за тем же столиком, только теперь она была не одна. Компанию ей составляла какая-то огромная девица, очень похожая на мужчину: у нее не было груди, да и вообще ничего из того, что должно было бы выдавать в ней женщину. Она была лысой и говорила грубым мужским голосом, представительницу прекрасного пола же в ней выдавали только юбка и макияж, который густыми слоями покрывал различные части ее лица. Мною было решено, что надо бы поприветствовать этого Голиафа, так неожиданно вторгшегося в мою жизнь. Я сказал соответствующие слова, в ответ же получил какие-то нечленораздельные громкие возгласы, лишь отдаленно напоминавшие человеческую речь. Однако великанша, несмотря на то, что каждая черта в ней казалась чем-то грубым и неотесанным, была на удивление добродушной, и в обращении со мной явно старалась использовать всю свою грацию. Не знаю, с чем это было связано — толи она узнавала во мне Ида Буррого, толи я ей просто понравился, да и плевать-то в сущности на причины ее расположенности, ибо для радости в данном случае достаточно осознания того, что она не сожрала меня, как только заметила мое приближение — настолько эта особа походила на некоего всеядного монстра.

— Знакомься Ид, это моя спутница, Виктория, — сказала Ева, как только я подсел за столик.

— Очень рад знакомству, Виктория. — с чрезмерной вежливостью ответил я.

— Она мои глаза, Ид. Без нее я вряд ли бы могла путешествовать. Она единственная из числа всех моих знакомых, кто отважился покинуть Зону 15.2, чтобы сопровождать меня. Кстати, Виктория является дочерью главы Департамента нормализации рабочего процесса.

— Папа мой был не рад, когда отпускал меня, но я сумела рассказать ему много хорошего. — вставил этот Пантагрюэль в юбке, и я задумался о том, что среди полноценных тоже рождаются уроды. Наверное будет справедливо, если рано или поздно среди уродов родится полноценный.

Мы еще немного поболтали, а потом я предложил Еве уйти ко мне домой. Она немного помялась, но в итоге быстро согласилась. Мною было решено, что брать Викторию не стоит — ее присутствие может только помешать. Надо было как-то занять эту даму, чтобы она не стала протестовать против похищения своей напарницы. В голову пришло самое простое. Я повернул голову в сторону соседнего столику и увидел, что там все без изменений — толстый парень продолжал обхаживать горбатую проститутку.

— Друг, можно тебя на пару слов? — обратился я к огромному куску жира.

— Конечно, господин, — отозвался он, после чего мы встали со своих стульев и отошли на некоторое расстояние, затем же я заговорил:

— Я дам тебе еще пятьсот каний, если ты бросишь эту мерзкую шлюху и проведешь вечер в компании вот этой милой особы. — мой палец указал в сторону Виктории. — Сможешь?

— И вправду очень милая. Да, я смогу. А она не будет против?

— Что ты! Ей нужен как раз такой первоклассный парень. Пойдем, я познакомлю вас.

Мы подошли, и я представил двух титанов друг другу. Между ними быстро разожглась романтическая привязанность, и уходя вместе с Евой, я видел, как они целуются.

Моя же избранница, видимо, будучи верной своим убеждения, совсем не побоялась уходить наедине со мной. Ей было достаточно того, что я пообещал проводить ее впоследствии к Пункту транспортировки из нашего города в Зону 15.2. Для меня это не представляет никаких трудностей, ведь этот пункт располагает рядом с нашим поселением.

Поздней ночью улицы превращаются в вакханалию. Жители, днем прикрепленные к заводам и прочим рабочим местам, в поисках развлечений вываливаются на улицы. Государственная система устроена так, что все могут выживать — как с медицинской точки зрения, так и с экономической, но физических возможностей и денег у всех ровно столько, чтоб хватало на выживание и труд. Ночь же, как думают многие, дарует возможность поживиться чем-нибудь дополнительным. Кто-то промышляет грабежом, кто-то проституцией, а кто-то занимается распространением наркоты. Все эти способы заработать официально являются нелегальными, однако власть имущие на самом деле покровительствуют данному процессу, в свою очередь не забывая через полицейский брать себе определенную долю от каждой операции. Эту своего рода дань платят все из числа уличенных в ночной жизни отбросов.

Я, ведя под руку Еву, мирно ступаю на убогий тротуар и любуюсь творящимся вокруг шабашем, напоминающем мне о моей моральном превосходстве. А ведь последнее для меня, хладнокровного убийцы, невероятно важно; не будь этого, я бы почувствовал так мешающие всем великим людям угрызения совести.

Моя голова поворачивается направо, и я вижу, как тройка «механических» полицейских мирно о чем-то беседует с компанией тех ребят, что недавно любовались уличным поединком безруких. Чего от них хотят стражи порядка? Денег? Можно не сомневаться в этом, главное почаще придаваться восхвалению капитализма.

Пройдя около сотни метров от бара, мы очутились вблизи одного темного переулка, из которого, как мне удалось расслышать, доносились звуки избиения. Я остановил Еву и стал приглядываться, почему-то заинтересовавшись происходившими в таинственном закоулке событиями. Сквозь темноту мне удалось рассмотреть творящееся. Какой-то старикан, увечья которого на первый взгляд определить было сложно, с завидной интенсивностью осыпал ударами своих рук тело и голову одноногой девочки, громко вскрикивавшей, когда конечности ее мучителя соприкасались с ней самой. Казалось, что этот старикан хочет изнасиловать едва переставшее быть ребенком создание, однако мои представления об это картине изменились после того, как я услышал начавшийся между этими странными людьми разговор. Девочка, оказавшаяся проституткой, всякий раз, когда ей удавалось благополучно увернуться от того или иного удара, выдавала какую-нибудь коротенькую реплику, и в итоге мне удалось составить следующее предложение: «Знаю я, почему ты меня бьешь. Врешь ты все! Тебе просто хочется меня попробовать. Давай по-честному — ты мне платишь, а я отдаюсь!». Когда все это было высказано целиком старик остановился и, понурив голову, проклял свою жизнь и выругался, а затем побрел по переулку в противоположную от нас сторону. Малолетняя проститутка крикнула ему вслед: «Да не расстраивайся ты так, папа!», а потом расхохоталась, и в смехе ее чувствовалась нотка безумия… Да здравствует капитализм!

Мы одолели еще несколько сотен метров и наконец-таки приблизились к моему огражденному со всех сторон высоким забором особняку. И возле ворот меня ждали нежданные гости — двое мужчин, внешность коих не носила на себе отметин Войны. Они о чем-то тихо беседовали, будучи, по всей видимости, очень увлеченными разговором, так как мое приближение, казалось, не было ими замечено, пока я не сказал следующее:

— Вы пришли ко мне?

— Кто ты? Как смеешь… Я! — вдруг очень громко крикнул один из них, — царь троянский! — после этих слов он развернулся и быстро побежал через дорогу в направлении дома, стоявшего напротив моего жилища. Добравшись до другой стороны, «царь троянский» не сбавил скорости перемещение, и в итоге это привело к тому, что голова его встретилась со стеной одного из зданий. От такого взаимодействия человек упал, но затем встал и снова повторил удар, только с меньшего разбега. Его товарищ, до этого продолжавший стоять рядом со мной, посмотрел на бьющегося головой, а потом, сказав «Я помогу тебе, о отец, я убью Ахилла! Не повторю ошибки старой!», отправился по следам «отца» и доказал, что он не из числа тех безнравственников, что чураются следовать примеру своего благородного родителя.

И вот так Приам и Гектор бились с греками достаточно долго, до тех пор пока не пали наземь, окропив до этого всю область сражения своею кровью. Сначала потерял сознание Приам, а спустя минуту — Гектор. Не знаю исправил ли он ошибку — убил ли Ахиллеса, даже если так, то какою ценой досталась ему победа?

Смотря на них я позабыл про Еву, ладонь которой была в моей руке. Когда же я снова обратил на нее внимание, мне даже в темноте удалось заметить, что на лице ее оставил свой след внутренний страх, страх неведомого. Она ничего не говорила, кисть ее дрожала в объятиях моей, а губы слегка подрагивали, будто их сводила судорога одной из лицевых мышц. Не тяжело было догадаться о причине испуга моей спутницы — все дело в криках сумасшедших, долбившихся головами о стену. Не знаю почему, но внутри меня вдруг появилось желание позаботиться об этой беспомощной в моем мире слепой девушке.

Я решил, что ее надо поскорее завести внутрь дома, где ни один из сумасшедших не сможет потревожить нас, и она вновь обретет так вяжущееся с ее милым образом спокойствие.

В комнатах моего жилища она немного успокоилась, но ее былая разговорчивость почему-то не возвращалась к ней. Я пораскинул мозгами, и решил, что для ободрения ей не мешало бы употребить немного алкоголя, ведь, говорят, многим он помогает. Мне доводилось в свое время познакомиться с действием этой жидкости — Ипполит как-то шутки ради ввел мне внутривенно определенно количество этого вещества, с тех пор я стал, можно сказать, алкоголиком; правда с этой моею страстью мне приходится непросто — только дома мне удается, как говориться, правильно напиться, в иных же местах я не практикую по причине существования массы очевидных неудобств: вряд ли где-нибудь в баре есть нужная капельница, заправленная ядреным пойлом специально для меня.

Я налил красного вина в бокал и вложил его в ладонь Евы. Она поинтересовалась насчет содержимого, когда же получила ответ, то практически залпом осушила сосуд, а затем попросила еще. Причин отказывать, как мне казалось, не было, так почему бы не позволить ей напиться?

Алкоголь сделал свое дело — девушка окончательно расслабилась и даже начала потихоньку переходить от ничего незначащих бесед к откровениям. Она потрошила свое нутро, выворачивая при помощи рассудка его содержимое, а такового было очень много, и порой меня удивляло, как это ее душа умудрилась еще добрых пару лет назад не растрескаться по всем швам.

Мысли Евы были не зрелы, но выдавали в ней, как говорится, человека радикального, жаждущего чего-то великого, но обязательно неосязаемого. Для многих этой неведомой прелестью становится любовь, которая заставляет со времен угаснуть то непонятное стремление, часто называемое страстью.

— Ид, я слепа, но несмотря на это, знаю, что в мире творится что-то ужасное, несправедливое, — сказала мне Ева после осушения очередного бокала.

— Кажется мне, что нечто подобное говорили многие, причем во все времена. Всегда обладатели того или иного века поносят мироздание, проклиная его устои, среди которых первым всем почему-то видится несправедливость. Может мир и не меняется вовсе?

— Глупости ты говоришь, я б даже сказала мерзости. Ты в свое время живешь, так зачем тебе думать о давно прошедшем? Дерзай сейчас! Да и в конце концов, неужели ты не видишь происходящего вокруг? Тебе кажется, что это естественное состояние мира?

— Может не мира, но времени — точно. Ведь минутам, секундам, тысячелетиям плевать на то, кого они выращивают и губят. Время лишь идет, причем по-настоящему оно идет только для нас, людей, так любящих возлагать мистические наветы на этот безмятежный поток.

— Перестань! Зачем ты такое говоришь?! Ужасно… — последнее слово она произнесла дрожащим голосом, отчего я понял, что мой жалкий псевдоматериализм по-настоящему причиняет ей душевный дискомфорт, хотя, по правде говоря, я не вдумывался ни в одно из сказанных мною слов, следовательно, говорилось все это только болтовни одной ради.

— Прости меня. — попытался оправдаться я. — Все это из-за моей мечтательности. На самом деле ты права — реальность ужасна, но с этим ведь ничего не поделаешь, верно? Вот я и стараюсь грезами утешить себя; думаю об отстраненном. Хочешь еще вина? — спросил я, вспомнив, что ее бокал пустует уже несколько минут.

— Да, пожалуй. — ее желание было удовлетворено, и Ева продолжила. — Ид, ты знаком с историей?

— Немного, но ты, если имеешь большой багаж знаний, легко сможешь поставить меня в тупик, так что я предпочел бы слушать, но никак не спорить, понимаешь, Ева? — веселой интонацией вопросил я.

— Понимаю. Я просто хочу тебе рассказать о некоторых своих размышлениях.

— Буду только рад слушать.

— Дело в том, что меня саму пугают мои теории. Я бы рада обо все этом не думать, да только совесть мучает. Мне больно знать о том, в каких условиях живут мои современники. Глупо, конечно, ведь так было всегда, что одни угнетены, а другие угнетают, но нынешняя модель кажется мне порождением чего-то самого отвратительного.

— Знаешь Ева, — сказал я после того, как прервал речь своей собеседницы смешком, — мне несколько странно слышать такие слова от человека, которого сама судьба определила в угнетатели. Сегодняшнее неравенство зиждется не на финансовых, расовых, идеологических и прочих из этого разряда причинах. Нет, нынче все дело только в анатомии. И эта дискриминация является самой справедливой, ведь ее навязывает нам сама природа.

— Я бы с тобой согласилась, — будто слегка отстраненно вымолвила Ева, — если бы некоторые очевидные вещи не говорили об обратном. В нынешнем положении виновата не природа и даже не роковой поступок того вспыльчивого человека, о котором нам наши историки говорят как об инициаторе Великой Войны. Все совсем не так. Нынешний мир — долгосрочный проект, структура которого разработана холодными и расчетливыми умами злых гениев. И сейчас потомки этих умов имеют то, чего желали для них праотцы — власть. И власть всегда будет наследственной. Казалось бы такое желание невероятно глупым, если бы вся эта государственность для определенной группы людей не была всего лишь игрой. Я с детства впитываю всю эту атмосферу, и с юности мне прививали такой взгляд… Разве это не ужасно? Расскажу тебе кое-что. Вот в мире осталась всего жалкая горстка людей, если сравнивать с довоенными показателями. Но города этой горстки почему-то разбросаны по всему миру, причем население в каждом не превышает и сотни тысяч. Почему так? Разве политикам не было бы проще управляться со всеми вопросами, если бы люди жили, скажем, в четырех или пяти крупных городах, находящихся поблизости? Однако, ответит, что так будет проще, лишь недальновидный управленец, мало чего смыслящий в вопросах социального характера. Расчетливый же гений от мира политики скажет, что города должны быть малонаселенными и находиться им следует на приличном расстоянии друг от друга. И все потому, что такие меры практически уничтожают всякую угрозу серьезного волнения народных масса. Но этих мер недостаточно, сверх этого необходимо сохранять этническую и религиозную раздробленность, чтоб уж наверняка искоренить даже самую малую возможность консолидации жителей городов. Умно, не так ли? За пять веков большинство различий между тысячами пускай даже самых отличных друг от друга этносов или конфессий стерлись, если бы только все жили бок о бок. Ассимиляция, унификация, как угодно можно назвать, важно только знать, что все это может стать серьезной головной болью для определенного круга лиц.

— Постой-постой, дорогая моя Ева! — сказал я резко: мне было неприятно все это слушать; всегда ненавидел эти пустые, годные лишь для сотрясения воздуха разговоры о политических заговорах прошлого и несправедливости нынешних властей. Для чего это? Занять пустоту во времени? Может и так, но какой от этого прок? Ни наслаждения, ни последствий. Я решил остановить Еву, ибо боялся, что она может стать крайне неприятным для меня субъектом.

— Я понимаю, что ты — дочь политика, и все у тебя шито-крыто, причем настолько, что скука ото всего одолевает, но, прошу, не надо сейчас россказней про несправедливое правительство и их запреты. Я устал от этого. Подобных проповедей я уже наслушался в свое время… Знаешь, — решив смягчить показавшейся мне забавной шуткой свой короткий монолог, заговорил я после недолгого молчания, — а ведь обычно о таких вещах в такой манере говорят ребята, подобные тем, что сегодня троянцами были, если ты, конечно, помнишь кратковременную встречу с гостями из глубокого прошлого. Извини, если чересчур грубым показался. Если это как-то смягчит мою дерзость, то скажу, что я искренне уважаю твой достойный всех похвал нигилистический героизм.

— Я не совсем поняла твоей похвалы, — улыбнувшись, произнесла Ева, лицо и тон которой никак не выдавали в ней обиженного человека.

— Ну, я о том, что ты справедливо поступаешь, когда ругаешь своего отца и его братию, если в чертогах твоего мозга хранится уверенность в то, что эти господа чинят произвол.

— Как ты назвал это? Нигилистический героизм? Смешно, по-настоящему смешно…

После этого разговоры о политике сошли как-то само собой на нет, дав тем самым начала беседам иного характера. Например, мы заговорили о генетике современных людей. Я ни черта в этой науке не смыслю, поэтому никаких теорий выдвигать не решился, а вот Ева сказала, что ей кое-что известно об этом «менделевом ученье». Она начала говорить что-то об РНК-интерференции, рибосомах и теломеразах. Причина же столь странного механизма наследования увечий, согласно ее утверждениям, кроется в неполном доминировании летальных аллелей. Я не особо-то всему этому верил, но чтобы не обижать свою и так не раз мною одернутую собеседницу, почти со всем соглашался. Так бы, наверное, длилось еще долго, если бы в один из моментов нашего столько веселого времяпрепровождения из соседней комнаты не послышался постепенно приближающийся голос Ипполита:

— Очень похвально! Но все вами сказанное не имеет никакого смысла. Для такого широкого круга отклонений не может быть одинакового механизма наследия. Половая система современных людей на удивление плодовита, но в тоже время она не годится для воспроизводства полноценного организма. И эта самая половая система — сверхновое явления в мутациях и физиологии. Что бы понять суть отклонений сначала нужно до конца исследовать природу каждой причины и проблемы. Примером одной из трудностей может быть следующий научный курьез: «отравляющие» компоненты оружия повлияли только на людей, тогда как животные и растение остались абсолютно невредимы и продолжают цвести и плодиться так, как они это делали двести лет назад или пять тысяч лет назад. В чем же причина всего этого? Во-первых, в непонятном способе воздействия оружия, именуемого Гипербореей, а во-вторых, в особенностях строения половой системы человека.

Где-то только на середине этой речи в помещение окончательно ввалилось, прихрамывая, тело Ипполита. Хромота его было обусловлена недоразвитостью левой стороны тела — нога короче свей пары на добрых полтора десятка сантиметров, рука еще более значительно уступает в размерах правостороннему аналогу, а глаз ни черта не видит.

— Познакомься, Ева, это мой друг Ипполит. — поспешил я представить друг другу своих знакомых, посчитав, что вторжение Ипполита создало какую-то неприятную неловкость в общей атмосфере вечера.

— Очень приятно, Ева. — сказал подозрительно улыбавшийся Ипполит.

— Мне тоже. А вы, должно быть, очень умны, что так уверено отрицаете мою теорию. Или просто выскочка. — обижено-высокомерным тоном произнесла девушка.

Мой дорогой ученый промолчал на эту фразу, явно таившую в себе вызов. Вместо того, чтоб вступать в словесную перепалку он усмехнулся, а потом молча покинул нас, скрывшись в просторах другой комнаты.

Спустя небольшой промежуток времени, потраченный мною на утешение вдруг почувствовавшей себя задетой Евы, девушка сказала мне, что ей пора уходить. Я не заставил томиться ее в муках длительного ожидания, и через несколько минут мы уже были на улице. По пути мною было заведен разговор о том, можно ли рассчитывать на второе свидание. Моя незрячая спутница смеялась, кокетничала, все время увиливала от прямого ответа, но сквозь всю эту мишуру были видны истинные ее желания — она хотела видеться со мной. Когда я доставил ее к пункту транспортировки, который представлял собой ряд трехэтажных зданий и взлетно-посадочную полосу для некрупных воздушных судов, Ева сказала, что на время прекратит свои путешествия и будет почаще заглядывать в мой город. Условились, что каждый вторник и субботу в 6:00 после обеда я буду ее встречать возле пункта транспортировки. Когда мы обменивались прощальными фразами, мои глаза рассмотрели стремительно приближающееся к нам тело неопределенного происхождения. Это оказалась Виктория, верная спутница моей новой подруги. Оказывается, что путешественницы из Зоны 15.2 успели еще в баре условились насчет времени и места воссоединения. Предусмотрительно: слепому всегда нужен зрячий.

Мы расстались. Ева, ведомая Викторией, как поводырем, скрылась от моего взора в одном из зданий пункта транспортировки. Там ей предстояло ждать высланный за нею транспорт. Я же побрел медленным шагом по направлению к своему дому. Разного рода мысли стали одолевать мою голову, но все им был присущ легкий оттенок романтики. Хороший все-таки вечер я провел! Как-никак мне впервые довелось ощутить легкое щекотку где-то в области солнечного сплетения, когда я сжимал дрожавшую в моей ладони руку женщины. Ева определенно заинтересовала меня, причем не только сексуально, но и как-то еще… Не ручаюсь, что это начало необъяснимой привязанности, называемой любовью, но если так, то я буду только рад. Когда мужчина убеждает себя, что хочет любить ту или иную женщину, разве он уже не любит ее? Выбрал же он из определенного количества всех остальных конкретную…

Вернувшись домой, я застал в той комнате, где мы беседовали с Евой, Ипполита, читавшего книгу по шахматной игре под авторством какого-то древнего индийского знатока. Шахматы были единственным пристрастием моего дорогого доктора, кроме науки, разумеется. Он тратил очень много времени на оттачивание своего мастерства, и в итоге ему удалось добиться признания в определенном кругу. Правда, вот, только весь шахматный мир нашего городка ограничивается пятнадцатью аутистами и Ипполитом. Зато эти шестнадцать человек регулярно проводят матчи и каждый месяц устанавливают личность, достойную звания мастера. Последние семь раз титул доставался именно Ипполиту, умудрявшемуся при помощи каких-то комбинаций, использовавшихся многими гроссмейстерами в былые времена, принуждать к сдаче партии каждого своего противника.

Сегодня, пока я веселился с Евой, в шахматном клубе состоялась решающее соревнование за титул чемпиона подходящего к концу месяца. Ипполит сказал, что проиграл финальную партию, причем победителем его оказался какой-то новичок, поначалу не подававший никаких надежд. Однако на сей раз ему удалось при помощи «умопомрачительных», как выразился мой товарищ, ходов выиграть.

- Поверь мне, я уж в этом деле собак переесть успел, этот паренек не опирается на какие-либо стандартные или даже самые редкие теории, известные в современном мире. Я вообще сомневаюсь в том, умеет ли читать этот душевнобольной… Но все же что-то дает ему преимущество… Наверное, мне нужно больше заниматься изучением психологии подобных людей, что бы научиться у них выигрывать. Да, именно так!

— Может быть, Ипполит. Я, ты знаешь, в этом деле тебе не советчик.

— Я и не просил у тебя совета, — сказал ученый, а потом отложил все еще находившуюся в его руке книгу. — Ты мне лучше расскажи о друзьях своих, очень уж они у тебя интересны… Кто она?

— Она?.. Слепая… — почему-то немного растерявшись, ответил я.

— Это понятно. Меня больше интересует то, откуда она может что-то знать о генетике, пусть даже так туманно? Всем же на эту науку наплевать, и мало кто верит в ее эффективность, даже если говорить об обществе современных ученных. А тут какая-то девочка рассказывает тебе лекции… И вообще, как она сюда попала?

— Я привел ее. Я же могу общаться с женщинами. По-моему мне это не вредит. — шутливым тоном произнес я.

— Да уж, — с некоторым отчаянием сказал Ипполит. — Ты глуп и неосторожен, мой дорогой Ид. Ты не подумал, что приводить постороннего человека, о происхождении и роде деятельности которого нет никаких точных данных, несколько опрометчиво, ну, во всяком случае когда у тебя под домом лаборатория по выращиванию, можно сказать, нового вида людей? Ведь может оказаться, что эту милую особу кто-то подослал, а ее слепота — лишь отвлекающий маневр? Такую штуку вполне могут провернуть полицейские.

— Нет. Я уверен, что она не подослана. — начал я уверенно с защиты Евы, посчитав что именно это должен сделать первым делом. — Да и не тебе мне говорить об осторожности!

— Это почему же?! Я же сюда не привожу всяких девиц.

— Ипполит, мне кажется, что идеальный конспиролог, окажись он на твоем месте, вряд ли бы стал при совсем неизвестном ему человеке рассказывать о своих научных взглядах на ту или иную причину уродства человечества.

— Да, — произнес ученый после кратковременного раздумья, к которому принудил его мой аргумент, — тут ты прав, конечно. Видимо, не смог проконтролировать себя. Понимаешь ли, когда речь заходит о науке, тяжело молчать…

— Наверное, ты просто хочешь казаться единственным знатоком законов современной человеческой природы. Остерегайся, Ипполит! — широко улыбаясь и приняв театральную позу, иронично восклицал я. — Ты покушаешься на метафизику! Знай, она не прощает никому подобного хамства, особенно ученым.

— Перестань ты! Ладно, на сей раз обойдемся без нравоучений, так как, оказывается, оба оплошали. Сейчас, Ид, тебе надо отдохнуть… Завтра у тебя будет работа.

Я согласился с предложением моего дорогого доктора, и, кинув пару слов ему на прощанье, решил как можно быстрее добраться до своей постели.

Пока я, все еще полный сознания, наслаждался предсонными томлениями, мозг мой, — во всяком случае те его части, что отвечают за навязчивые идеи, — будто совсем самостоятельно начал проверять на правдоподобность выказанную Ипполитом теорию: можно же и в самом деле допускать существование некой опасности со стороны Евы. В то, что ее кто-то подослал, совсем почему-то не верится — слишком уж правдоподобно была ей сыграна роль дочери одного из лидеров нашего мира. Да и в конце концов, зачем полицейским разыгрывать этот спектакль? Будь у них хотя бы даже самые малейшие подозрения, мой дом давно бы обыскали, а меня с Ипполитом допросили. Вот так бы все и кончилось, без всяких там прелюдий — обыск, сопоставление фактов, затем же казнь.

Однако, Ева может неожиданно для самой себя стать моим палачом — где-то случайно ею оброненное слово будет запомнено заточенным под соответствующее дело умом, а затем превращено в мой последний глоток воздуха. Или вдруг кого-то удивит, чего это слепая дочь главы Департамента всеобщей справедливости, ранее так жаждавшая путешествий, вдруг осела в одном ничем не примечательном городке? Каковой бы истина не была, я рано или поздно ее узнаю, только вот хочется, чтобы свет ее озарил мое бренное тело не в тот момент, когда меня будут вести по тропе, ведущей к эшафоту.

Глава II

Проснувшись утром и покончив с некоторыми мелочными повседневностями, я решил отыскать доктора. Обход жилой части владений не принес никаких результатов — Ипполита нигде не было. Это могло говорить только обо одном — он находится в подземной лаборатории и над чем-то работает. Так и оказалась.

Спустившись по ступеням в подвал, я осмотрелся и обнаружил ученого за микроскопом. Мое появление не было замечено, так что мне выпал шанс понаблюдать за процессом работы. По правде говоря, ничего выдающегося или даже просто интересного в этом нет — ну вот сидит себе человек на небольшом стуле и, смотря сквозь систему линз, что-то бормочет себе под нос. Зрелище скучное. Однако таким образом все воспримет лишь тот, кому ничего неизвестно о величие всех этих научных таинств; я же всегда с неким душевным трепетом созерцаю данную картину. Конечно! Ведь предо мною, можно сказать, поглощается работой творец новой жизни, исправитель ошибок и жестокости человечества!

Ипполит отнял голову от прибора и заметил, что количество людей в лаборатории увеличилось до двух за счет меня. Он слегка улыбнулся, а затем сказал:

— Ид, ты как раз вовремя! Я уже было хотел сам подняться да поискать тебя, но ты пришел самостоятельно, будто предчувствовал…

— Да ничего я не предчувствовал. Просто знал, что ты здесь, и спустился.

— Но не от безделья же ты решил прейти в лабораторию — спускался бы ты сюда всякий раз, когда я работаю, твой мир был бы ограничен теми ступенями, — его палец указал в сторону лестницы, соединяющей подвал с домом, — и этими стенами.

— Ты, видимо, забыл. — с небольшой укоризной в голосе вымолвил я. — Мне необходимо питаться. Я бы, конечно, с куда большим удовольствием предавался этому занятию где-нибудь в баре за столом, но, насколько тебе известно, это невозможно.

— А! — спохватившись воскликнул доктор. — Прости, дорогой Ид. Совсем вылетело из головы. Присаживайся, сейчас мы тебя накормим.

Я расположился на большом кожаном кресле и морально приготовился к ожидавшей меня процедуре. При помощи длинной и очень острой иголки, являвшейся частью массивного аппарата, доктор ввел мне в кровь смесь из нужных веществ, причем сначала в одну руку, а после во вторую. Я не знаю зачем это делается: кровеносная система у меня не мутировала таким образом, что при инъекции в определенную ее точку некоторые органы или отделы оставались бы без нужных веществ, но доктор говорил, что нужно действовать именно так и никак иначе. Благодаря использованию различного рода катализаторов и ингибиторов Ипполит добился того, чтоб вводимая мне смесь усваивалась полноценно и последовательно, так что мой обмен веществ подчиняется тем же законам, что и обмен веществ любого млекопитающего животного.

Когда мы наконец покончили с процедурой, оберегающей мой организм от голодной смерти, Ипполит начал говорить следующее:

— Помнишь, я тебе вчера вечером говорил об одном деле?

— Да, не забыл. И, признаюсь тебе, я полон энтузиазма.

— Он тебе понадобится, впрочем, это рвение — вечный твой спутник. — доктор добродушно улыбнулся и дал мне этим понять, что слова его стоит расценивать как похвалу. — Ладно, пора к делу. Знаешь ли, дорогой друг, существует один очень интересный недуг, носящий название болезнь Кройцфельдта-Якоба. Неизлечимое заболевание, ведущее со временем к полной умственной деградации. Раньше эта болезнь встречалась крайне редко, а сегодня и того реже. В общем, тебе нужно найти женщину с таким вот диагнозом.

— Это в моих силах, я думаю. Не в первый же раз мне приходится занимать чем-то подобным.

— Да, да, Ид. Однако я еще не все объяснил тебе. Нам нужна не просто способная родить женщина с данным заболевание, нам нужна представительница рода человеческого, которой по наследству досталась болезнь Кройцфельдта-Якоба.

— Я, конечно, не семи пядей во лбу, но разве сегодня не все заболевания носят наследственный характер? — я усмехнулся.

— Ид! — вдруг как-то злобно выкрикнул мое имя доктор — Слушай меня внимательно, и не пытайся говорить о том, чего не знаешь! Ты должен отыскать среди той ничтожной горстки носителей этого заболевания именно ту женщину, у которой с рождения имеется эта дрянь! Понимаешь ты или нет?!

— Да, да, ты успокойся только, а то так диалога не построишь, — отреагировал я, будучи несколько возмущенным этими несправедливыми нападками на мою персону.

— Я бы, конечно, — доктор, по всей видимости не расслышав в моем ответе призыва к примирению, все еще продолжал говорить гневно, — мог рассказать тебе пару лекций о прионах, коровьем бешенстве и о различиях вариаций болезни Кройцфельдта-Якоба, но это будет всего лишь бесполезной тратой времени, которого и так с каждой секундой становится меньше! Почему ты, несмотря на то, что имеешь четкие указания и обладаешь пониманием важности нашего предприятия, стоишь сейчас здесь и морочишь мне мозги?! Это, по-твоему, путь к успеху? Неужели ты такой идиот?!

— Успокойся, Ипполит! — произнес я повышенным тоном, пытаясь донести до собеседника мысль о том, что пора бы прекратить перепалку. — Ты сам сейчас тратишь попусту называемое тобой драгоценным время. Я сказал тебе, что все понял. Теперь же давай перейдем к делу. Или ты предпочтешь этому усугубление конфликта?

— Ладно! — тоном палача, пощадившего свою жертву, отвечал ученый, однако мне легко было догадаться, что он сдался, а такую интонацию выдавил из себя только ради красиво отступления. С этой его чертой я был хорошо знаком — Ипполит, встречаясь с легкой агрессией, всегда трусил, таким образом получается, что в руках у меня имелся действенный способ усмирения разбушевавшегося ученого. Не знаю, может, дело в природной боязливости этого человека, а может быть доктор ведет так себя только со мной? Ведь как-никак он очень сильно зависит от меня — я даю ему кров, предоставляю нужное количество финансов и организовываю покупку необходимого оборудования. Конечно, и я завишу от него — в голове этого несомненно гениального биолога-генетика (Бог весть, как его еще можно назвать) хранятся знания, способные изменить весь ход истории человечества. Взаимозависимость, получается, существует, вопрос только в том, кто в ком более нуждается? Обошелся бы я без Ипполита? Думаю, что да, не так уж и пугает меня то, что планета Земля еще тысячелетия будет заселена практически только уродами, подобными мне. Чего тут плохого? Постепенная деградация — естественная вещь, и не важно кто является инициаторам движения по нисходящей. Говорят же, что когда-то человек жил в идеальном месте, называемом Раем, но натура его, склонная к тому, что бы быть «искушенной», восстала и сама отдалась в объятия грехопадения. Рай заменила Земля. Говорят, что на этой планете поначалу тоже все было хорошо, но потом какой-то отчаянный завистник решил окропить ее чужой кровью… Эту цепочку можно продолжать бесконечно, правда же? Получается, что деградация человека — есть ничто иное, как одно из главных его стремлений. Ну, вот мы, следуя этому своему чувству, и получили, что имеем. Зачем же жаловаться тогда? Однако, так я думаю далеко не всегда — это лишь здравомыслие, которое так редко бывает главным руководством для обладающих разумом. Я вот, например, плюю на это полезное качество и предпочитаю быть марионеткой в руках другого, того, что заставляет меня красть женщин и делать из них объекты опытов. Не знаю какова его природа: быть может это тщеславие — разве неприятно думать о том, что когда-то тебя будут величать отцом начала нового человечества, а может это и в самом деле какое-то благородство. Плевать! Я же знаю, что так может продолжаться только до тех пора, пока рядом со мной Ипполит, если станет иначе — тщеславие или его прекрасная альтернатива замолчат, и слово перейдет к инстинкту самосохранения и желанию комфорта. А вот мой дорогой ученый, пока ему удается сохранять целой шкуру, никогда не сможет отступить, потому что эта работа и есть вся его жизнь. И я ему нужен, чтобы он мог жить! Наши отношения — эдакий симбиоз с легким уклоном в сторону паразитизма.

Несмотря на то, что примирение было достигнуто, я выходил из лаборатории в подавленно настроении. Всякий раз, когда доктор поручает мне очередное задание, на меня находит жуткое чувство, действующее на тело подобно лени, только вот инициатором в данном случае служит скорее всего жалость. Я представляю, как буду изворачиваться, чтобы выкрасть ту или иную особу, представляю, как она будет кричать и плакать, когда в голову ее ворвется сознание всей безвыходности положения, и еще много чего представляю. Но все эти образы, сообщающие мне о неизбежном, но все еще не свершенном, заставляют меня грустить, ибо мне по-настоящему жалко этих женщин.

Как-то раз я украл молодую девушку с синдромом Дауна. Особых трудностей в процессе похищения не было — мне пришлось всего лишь припарковать автомобиль на одном из малолюдных участков пути, по которому эта девушка каждый день ходила с завода домой (для своих целей я использую автомобиль Ипполита, который ему достался в годы его преданной службы во благо государства на поприщах науки физики). Насильственных действий предпринимать не пришлось: я всего-навсего окликнул ее и поманил пальцем, и через десять секунд она была уже внутри машины. Мне оставалась лишь тронуться и поехать в нужном направлении. Пленница сидела смирно и ничего не говорила, но когда мы проехали, по всей видимости, мимо ее жилища, она поинтересовалась, куда ее уносит везет незнакомец. Я, предусмотрительно заперев двери и приготовив на всякий случай шприц с тем усыпляющий раствором, коим меня так щедро снабжает Ипполит, честно ответил, что конечным пунктом нашей поездки является мой двор. Девушка не спросила о причинах столь странного изменения ее повседневного графика, зато сказала следующее:

— А когда я увижу маму?

— Не знаю. — ответил я, чувствуя что-то неприятное.

— Через час?

— Нет. Думаю, что не очень скоро. У нас с тобой есть общие дела. Ты очень важна. Ты — избранная, — пытался хоть как-то утешить ее я, говоря при этом, в принципе, правду. После моего ответа она ударилась в слезы, которым сопутствовали лишь тихие всхлипывания. Через время к ее стенаниям добавились следующие многократно повторявшиеся слова: «Плохо! Очень плохо!» Она говорила все это таким жалобным голосом, что от каждого издаваемого ею звука мое сердце содрогалось. Пытаясь отвлечь себя от становившегося все более настойчивым сострадательного шепота в моей голове, я спросил украденную девушку, что же ей кажется плохим. Поначалу мне не удавалось получить ответа, потому как всякое обращение игнорировалось, но спустя пару минут жертва слегка успокоилась и посмотрела недоверчиво в мои глаза. Не знаю, что она хотела найти там, но через мгновенье пред лицом моим оказался протянутый ее рукой листок, сложенный пополам. Я принял это послание, но ознакомляться с ним мне не хотелось — зашкаливавшее тогда во мне сентиментальность в случае дополнительного стимулирования могла заставить совершить меня роковую ошибку. Поэтому-то я и не решался разворачивать листок до тех пор, пока мы не заехали во двор моего дома.

На врученной бумажке был рисунок, выполненный, как мне кажется, в стиле абстракционизма. Большая женщина, стоя на коленях, протягивает свое сердце другой женщине, которая значительно меньше размерами. Над коленопреклоненной имелась надпись «Мама», другая фигура, похоже, символизировала мою пленницу. Под картинкой было написано: «Люблю маму. Спасибо за жизнь и счастье, которые ты мне отдала».

Не знаю, ответила ли на мой вопрос этой картинкой моя новая знакомая, но после изучения того, что было нарисовано и написано на листке я почувствовал, что растроган так, как никогда ранее не был. Мне даже вдруг захотелось завести автомобиль и увезти обратно это бедное и ни в чем неповинное существо, но мой мозг, мечась между жалостью и самосохранением, все же выбрал иное будущее для девушки. Вместо того, чтоб предпринимать попытки реставрации былой жизни пленницы, я сказал ей, что рисунок мне очень понравился. Когда эта информация донеслась до ее ушей, она совсем перестала плакать и даже позволила себе улыбнуться, сказав: «Меня все называют Анной». Я тоже представился, затем же моя собеседница спросила, нравится ли мне ее мама. Ответ был утвердительным, хотя, по правде говоря, на предоставленном изображении нельзя было разобрать каких-нибудь конкретных черт, должных отличать того или иного человека от собрата. Оба персонажа выглядели абсолютно одинаковыми, не считая размеров, и женщин в них выдавала лишь выдающихся габаритов бюсты. После того, как я упомянутым образом оценил красоту ее матери, Анна вдруг стала очень радостной и улыбчивой, и тяжело было представить, что всего пару минут назад она плакала самыми горькими слезами. Она, отдавшись во власть вполне искреннего порыва дружелюбия, схватила обеими ладонями меня за руку в области локтя и стала ее трясти, говоря при этом: «Ты добрый! По-настоящему. Я хочу, чтоб мы дружили. Будь моим другом». Анна повторяла это много раз и не позволяла себя останавливаться даже для того, что бы дать мне возможность ответить. Прекратить эти настойчивые предложения мне удалось лишь после того, как я, сумев перекричать ее, заверил девушку в том, что буду ее близким другом.

И эти заверения не оказались ложью — Анна и Ид стали закадычными друзьями. Пребывание в лаборатории Ипполита было одним из счастливейших времен ее жизни, во всяком случае так говорила она. Девушка была невероятно смиренной и позволяла делать с собой все что угодно, так что моему дорогому доктору не приходилось испытывать никаких проблем с опытами над ее половой системой. Однако ее покорность была, если можно так сказать, чем-то наподобие платы, платы за мою дружбу; если же я вдруг не появлялся в ее компании два-три дня, она становилась плаксивой и крайне неохотно реагировала на просьбы, более походившие на приказы, экспериментировавшего над ней ученого. Но так бывало очень редко, потому как мне и самому судьбой было уготовано сильно привязаться к этой милой особе. Мы часами с нею дурачились в этом обставленном разнообразной техникой подвале, предаваясь то одной, то другой глупой забаве. Например, Анне очень нравилось, когда я представал перед нею в одеждах и амплуа одного из некогда сыгранных мною персонажей какого-то очень идиотского фильма. Название это жуткое порождение современного кинематографа носило следующее «Несуразные ковбои». Ставивший данное произведение режиссер описал нам свое детище как «великолепное возрождение жанров вестерн и комедии», хотя, по правде говоря, сие творение было ничем иным, как почти точной копией прошлого фильма этого же постановщика, разве что некоторых персонажей поменяли на представителей каких-то диких племен далекого прошлого, называвшихся ковбоями. Мне же досталась роль какого-то самого сумасбродного парня по кличке Страшила-Джо. Если серьезно, то персонаж крайне пустой и не для чего ненужный, как собственно и абсолютно все остальные (таков уж современный мир кино), но Анне очень нравилось то, как я перевоплощаюсь в эту никчемность. Она заливалась протяжным и звонким смехом, когда Страшила-Джо, позвякивая шпорами, подходил к ней и, перекладывая сигарету из одного угла рта в другой, говорил: «Детка, сегодня я обчистил всех идиотов в баре! Я — король покера! Хочешь стать моей королевой?». Это развлекало и ее и меня, хотя, скорее, меня это радовало и не знаю почему — столь чистой казалась эта девица, что всякая ее положительная эмоция воспринималась мною как подарок.

Несмотря на то, что большую часть времени Анны занимали опыты и наши дурачества, она умудрялась продолжать рисовать. Это были незамысловатые картинки, явно не претендовавшие на то, чтоб стать шедевром, и нарисованные крайне примитивно, правда порой многие из них производили серьезное впечатление на меня. И дело тут не в эстетики и прочей фальшивой возвышенности, нет — суть в завораживающем отображении видения нашего чудесного мира. Например, как-то раз наша подопытная, разузнав от меня о целях нашей работы, нарисовала Ипполита. Он болтался в петле, однако руки его, окрашенные в цвет крови, почему-то не были опущены, как то обычно принято у висельников, вместо этого они были согнуты в локтях и прижимали к телу ученого криво улыбающегося младенца — настоящего человеческого ребенка! На мои расспросы о происхождении этого чада, Анна ответила «Это наш с тобой ребенок».

Девушка мечтала, и мечты ее выросли из любви ко мне, однако в ее чувствах не было ни единой капельки порочного: любила она меня так, как может любить бесполый ангел — огромной светлой любовью. Но грезам о нашем ребенке не суждено было воплотиться: моей наперснице, благодаря стараниям доктора, удалось забеременеть, и вроде бы течение было поначалу нормальным, но спустя шесть месяцев мой компаньон заявил, что плод «никуда не годится». О чем же сообщил мне сей вердикт? О немыслимом! Эта очередная неудача должна была привести к очередному убийству, но на сей раз мы выносили смертный приговор той, что была мне очень дорога. «Настало время утилизации» — без единой эмоции на лице сказал Ипполит, а я хотел плакать и даже было уже начал подумывать о том, как бы провести доктора и оставить жизнь Анне. Но ученый был умен и хитер — он пригласил меня на беседу и предложил, предварительно описав все возможные варианты будущего, самому определить судьбу несостоявшейся матери моего чада. Можно ее отпустить, но это скорее всего увенчается тем, что в никуда канут все старания, а наши же души, разумеется, расставшись с бренными материальными оболочками, наконец-таки смогут приоткрыть дверь в вечность. Второй вариант был привычным — убийство и последующая кремация, утилизация плодов наших ошибок, так сказать. В данном случае все будет в порядке, и мы по-прежнему будем иметь надежду на то, что будет у человечества новый мир… Какой к чертям мир, какое к чертям человечество?! Все дело в низменном страхе, страхе быть заживо сожранным машиной по имени «государственность»! Желание сохранить свою ничего не стоящую шкурку в неприкосновенности двигала мной… И это желание, природа которого на деле доказывает истинность так ненавидимого мною материализма, заставило меня вновь выбрать роль палача.

Я подошел к Анне и сказал, что мы скоро расстанемся навсегда, она заплакала и тихо произнесла лишь одно слово: «Почему?». Почему? Если бы необходимо было сказать правду, то уши бедной девушки восприняли следующую информацию: «Ты — неподходящее сырье для наших опытов, в последнее время начинающих все больше и больше походить на жестокую, но очень затягивающую забаву». Но на самом деле ей было передано совсем другое. Я спросил ее, умерла бы она за меня и Ипполита. Обреченная, расслышав это, перестала плакать и, мило улыбнувшись, ответила, что теперь она только для этого и живет. Не знаю, чем был вызван столь странный ответ — толи она догадывалась, что в конце концов ее ждет насильственная смерть, толи ей было мило любое мое предложение. Не думалось мне о том, да и вообще не о чем думалось — вместо того, чтоб поразмыслить я, почувствовав невероятно сильную необходимость разрыдаться как самое настоящее дитя, выбежал из лаборатории и помчался в сторону сада, располагающегося в моем дворе.

После этого я видел Анну лишь единожды, она была в лучшем своем обличии — небольшая горстка пепла, разбросанная по стальной посудине. Ипполит ввел ей дозу какого-то безболезненно убивающего яда, полученный же труп перенес в камеру кремации. Прах моего друга был развеян в саду, недалеко от беседки, куда мы с ней пару раз выходили по моей инициативе, когда этого не мог заметить всегда осторожный доктор. Так я попрощался со своим другом.

Но это — всего лишь прошлое, которое ничем неинтересно, потому как оно известно и неизменно. А вот будущее — штука, способная умело манить к себе земных скитальцев! И этой своей особенностью оно обязано всего-навсего законам течения времени и неизвестности. Это подобно игре — сделай здесь и сейчас, а потом узнаешь, что будет: так и в покере, так и в жизни. Вот и мне опротивело прошлое, так что пора подумать, как говорится, о будущем. Анна позади, зато меня ожидает новая потенциальная мать для моего полноценного ребенка. Какова она? Как выглядит? Чем именно сейчас занимается? Чем не, как я там сказал, затягивающая забава? Мы найдем тебя, замечательная женщина, обязательно найдем, главное, чтобы ты существовала и главное, чтоб у меня всегда хватало мужества. Теперь же пора к делу — мне надо похитить новую жертву.

Когда предстоит идти на подобного рода вылазку, я всегда обращаюсь к маскировке. Благо, моя профессия одарила меня множеством различных средств, при помощи которых можно изменить свою внешность до неузнаваемости — парики, усы, накладки, костюмы и всевозможный грим. Более того, Ипполит для каждого нового моего образа изготавливает собственноручно удостоверения личности, а когда надо, то и прочие документы. Это очень полезно, и надо бы мне, решившемуся на все эти действия, радоваться, что знаний моего дорого доктора хватает для сотворения высококачественных подделок.

Сегодня, как мне сказал мой наставник, я буду полицейским: достался мне соответствующий набор документов, да и так намного проще будет получить данные о гражданах, которые поражены болезнью Кройцфельдта-Якоба. После того, как был наложен грим, а тело мое было оправлено в форму, доктор выдал удостоверение на имя лейтенанта Кита Лера. Такой человек существует на самом деле, и теперь я стал практически идеальной его копией во всяком случае об этом говорят измененное лицо и поддельные документы.

Для выяснения местоположения людей с редкими девиациями лучше всего обращаться в Государственную службу статистических ведомостей по делам граждан. Это учреждение занимается анализом и учетом новорожденных — списки формируются по принципу принадлежности людей к тем или иным заболеваниям. Здесь можно разузнать о том, сколько жителей нашего города имеют, скажем, парез ног, или каково количество страдающих фенилпировиноградной олигофренией. Плюсы сотрудничества с этим ведомством состоят в том, что можно добыть информацию о ком угодно, то есть даже о тех людях, чьими данными не располагают любые другие учреждения. Но это большое преимущество является единственным, в остальном эта Госслужба уступает даже обычной больнице. И все из-за строгого контроля — во-первых, каждый год служащие низшего звена, набирающиеся кстати из числа среднестатистических жителей нынешнего мира, рассылаются руководством этого ведомства во все части города. Эти ребятки, имея огромное желание выслужиться перед власть имущими, очень досконально изучают даже малейшие изменения, произошедшие за год в жизни того или иного человека. Получаемые данные фиксируются на бумаге, а затем в виде картотеки собираются в Госслужбе. Там уже вносят изменения, основываясь на свежеполученной информации, в личное дело каждого. Делается это по очевидным причинам: кое-кто хочет знать обо всех все. Таким образом получается, что ваш брак, даже если он вдруг был заключен неофициально и без ведома уполномоченных органов, все равно будет вещицей прекрасно известной в определенных, абсолютно далеких от вас кругах. Идеальная бюрократическая система, пуская и не совершенная в технологическом плане, зато способных жить не под надзором всевидящего ока почти нет: все, кто есть в городе, будут учтены, а изгоев в наше время не найти, ведь какой смельчак решится бросить островок жизни и пуститься в странствия по неведомым землям, пролегающим меж нашими городами? Может, последнее под силу полноценным, но никак не уродам…

Для меня же это заведение опасно в первую очередь тем, что в случае обнаружения неожиданного исчезновения какой-нибудь украденной мной женщины, в Госслужбе обязательно засуетятся. И кто-нибудь наверняка вспомнит о странном персонаже, интересовавшимся бесследно пропавшей красавицей, то есть вспомнят меня, а это будет не очень-то уж хорошо. Но ведь сегодня я не в образе какого-нибудь убогого врача, пытающегося, скажем, при помощи упомянутого учреждения восстановить в собственных бумагах историю болезни того или иного человека. Нет, в подобного неудачника мог перевоплотиться только дилетант или тупица. Я же — настоящий лейтенант, носящий странное, но очень запоминающееся имя — Кит Лер. Неужто кто-то из этих уродов-бюрократов, с удовольствием лижущих пятки господ, посмеет когда-нибудь в чем-нибудь заподозрить полицейского — исполнителя истинной воли правительства?

Я паркую автомобиль в паре кварталов от здания службы: не очень-то хочется, чтоб кто-то заметил, как полицейский вылезает из транспорта, на передних дверях которого с обеих сторон красуется герб научного центра «Будущее за технологиями». Такой транспорт очень удобен, потому что вышеупомянутый центр пользуется особым покровительством правительства. Ипполит мне как-то объяснял причину этого. Кроется она, если верить моему соратнику, исключительно в специализации «Будущего за технологиями» — производство протезов и прочего технического оборудования, способного помочь приспособиться к той или иной работе гражданам Объединенных городов. Ключевое слово «приспособиться», то есть Ипполит говорит, что наверху никому не надо, чтоб научные центры лечили, нет, там желают видеть только лишь годных для выполнения узкого круга функций. В общем, ему самое место рядом с Евой в кружке любителей теорий заговора, впрочем, меня туда тоже можно зачислить.

Я захожу в здание Государственной службы статистических ведомостей по делам граждан и быстро нахожу нужный кабинет. Встречает меня забавное создание — карлик без шеи и с огромной головой, крепящейся на маленькое, как у семилетнего ребенка, тело, держащееся в свою очередь на пятидесятисантиметровых ногах, но при всем при этом руки у этого существа размерами не уступали моим.

— Здравствуйте, господин… — начал слишком грубым для его внешности голосом карлик, глаза его при этом внимательно изучали мою внешность.

— Кит… — представился я и ненадолго замолчал, пытаясь таким образом придать некой неуловимой серьезности своему образу, — Кит Лер.

— Очень приятно, господин Кит Лер, — как-то чересчур слащаво вымолвил этот маленький монстр, очень походивший на странную смесь человека и орангутанга. — Мое имя Хелен Медвий. Чего изволите? — после этих слов я было захотел сказать, что с большим удовольствием соизволил бы оставить пару отпечатком своих подошв на его высокомерной роже, но умудрился сдержаться.

— Мне нужны данные о всех людях в нашем городе, которые имеют болезнь Кройцфельдта-Якоба.

— Ага… Ясно. А с чем это связано, господин Лер, если, конечно, вы не против?.. — вопросил карлик и принял заинтересованный вид, пытаясь дать мне понять, что он только удовлетворения любопытства ради задает лишние вопросы полицейскому, но в его глазах я видел непонятное недоверие.

— Против — грубо сказал я, — эта информация конфиденциальна и у вас нет никаких полномочий для обладания ею. Вместо всяких расспросов лучше позаботьтесь о скорейшей доставки соответствующих списков, — я вытащил свое удостоверение и продемонстрировал его Медвию. Он заглянул в него широко раскрытыми глазами, а потом нахмурился и посмотрел на меня взглядом, полным разочарования, я же в этот момент растянул широкую улыбку на лице, дав тем самым своему визави возможность полюбоваться белизной моих зубов.

Хелен развернулся, а после выдавил из недр свое гортани:

— Одну минуту.

— Побыстрее, пожалуйста, — высокомерным тоном прикрикнул я, решив окончательно доконать самолюбие этого уродливого даже в нашем мире существа.

Хелен и в самом деле явился быстрее чем через минуту. Он протянул мне открытую папку, в которой покоился один большой лист. Я взял бланк и стал изучать его. Здесь указывались имена, адреса, возраст, пол и место работы. В списке значилось четырнадцать имен, и только три из них были женскими. Оставалась узнать, кому из этих особ заболевание досталось по наследству, а также попытаться прояснить ситуацию со способностью к деторождению. Помог мне в этом никто иной как Хелен Медвий. Оказалась, что из всех женщин только одна была когда-то замужем, и в браке у нее родилась дочь. Благодаря всем полученным данным, я понял, что в моем городе лишь пятидесятилетняя Мария Йамада подходит для предстоящих экспериментов. Ее возраст мог стать причиной утраты способности к деторождению, но выбирать особо не приходилось. Что ж! остается лишь записать адрес ее места жительства и постараться как можно скорее нанести ей визит. Все так и было сделано.

Я ехидно благодарю карлика и покидаю уже успевшее осточертеть мне здание. Нужная мне женщина живет совсем недалеко от моего дома, что не может не радовать, так как этот факт существенно сокращает шансы быть разоблаченным. Ведь намного проще осуществить доставку чего бы то ни было, если пункты А и Б разделяют всего жалкая сотня метров. Впрочем, может оказаться так, что Йамада находится на работе — в анкете было указано, что она уже около дпятнадцати лет работает на «Заводе по производству редкого медицинского оборудования», специализирующегося на портативных сердечных протезах. Однако последние несколько месяцев, как сообщает все тот же источник, посещать свое рабочее место Мария стала нерегулярно: прогрессирующее заболевание не позволяет ей выполнять свои функции также хорошо, как это удавалось раньше. Ипполит говорил, что ее недуг в конце концов приводит к полному помутнению рассудка, а на что годен пускающий слюни безумец? Меня, кстати, очень удивляет, почему в нашей стране до сих пор не придуман какой-нибудь удобный механизм утилизации умалишенных, которые не годятся для выполнения даже самой ничтожной работы. Ведь они же обуза, причем за каждого такого иждивенца общество вынуждено расплачиваться незначительным увеличением трудового дня. Да, нам говорят, что сумасшедшим тоже надо жить, но так как их жизнь не может поддерживаться ими самими, все мы вынуждены увеличивать производство. Правительство же, основываясь на принципах «братства и справедливости», уже само выделяет причитающуюся часть от «всеобщих благ» тому или иному сумасшедшему. В общем, получается, что чем больше в Объединенных городах бесполезных идиотов, тем длиннее рабочий день почти каждого из нас. Как же по-дурацки нам все это объясняют — всем же понятно, что это всего-навсего нехитрый политический трюк, предназначающийся для легализации в нынешних правовых рамках дичайшей эксплуатации, однако все функционирует как нельзя лучше. Хорошо, что я не работаю на заводе, а веду роскошный образ жизни, наслаждаясь и развлекаясь так, как это только может делать человек без желудка.

На завод мне не очень хочется являться — чем меньше людей знает о моих похождениях, тем лучше, да и нельзя слишком уж нахально действовать, ничего не ведая о местоположении настоящего лейтенанта Кита Лера. В любом случае будет лучше, если сначала я наведаюсь домой к этой Марии, а если ее там не окажется — всегда можно подождать до вечера, когда все возвращаются домой.

Дом этой женщины большой и снаружи выглядит очень даже приличным, если брать в расчет то обстоятельство, что в настоящее время искусство под названием архитектура пришло в состояние ужаснейшего упадка. Это говорит либо о том, что мою потенциальную жертву опекает какой-то богатый человек, либо о том, что ей каким-то образом в свое время удалось войти в милость руководства. Впрочем, какая разница: для меня-то она просто-напросто очередная женщина, которую следует украсть для Ипполита. Главное, чтоб не было проблем.

Я стучу в деревянную дверь, рассчитывая, что Йамада дома, и что мне все же удастся управиться со всем задолго до наступления сумерек. Когда надежда на последнее почти совсем угасла, чему способствовало безрезультатное двухминутное битье по этой проклятой двери, откуда-то из просторов дома послышались звуки. Спустя еще минуту мне наконец открыли.

Передо мной стояла пожилая женщина невысокого роста и с поразительно красивыми для ее возраста формами — большая грудь, узкая талия, имевшая в передней своей части все-таки небольшие отложения жира, о чем говорили складки, обхватывавшие с обеих сторон пояс, который стягивал ее платье. Все это прекрасно смотрелось на фоне широкого таза. Я бы даже мог назвать данную фигуру идеально сложенной, если бы не один дефект, заключавшийся в отсутствие левого предплечья. Лицо же встречавшей меня персоны оставляло желать лучшего — неестественно глубокие морщины и желтовато-серые пятна, украшавшие обе щеки, создавали ощущение того, что передо мной стоит недавно умершее существо, уже начавшее потихоньку разлагаться. Однако глаза несчастной, отданные во власть болезненного блеска, выдавали в ней чересчур энергичного человека, тратящего со слишком большим усердием жалкие остатки своих жизненных сил. Созерцая данную картину, я почему-то решил, что мне удалось наткнуться с первого же раза на искомое.

— Здравствуйте, — произнес я, — лейтенант Кит Лер. Вы Мария Йамада? — после этих слов женщина с ужасом посмотрела в мои глаза и приняла вид только что окаменевшей статуи, и даже нервные движения головой, имевшие до этого место быть и порождавшиеся, по все видимости, бессознательно, прекратились. Губы ее тоже были под стать таковым у изваяния, так что добыть быстрого ответа мне не было суждено.

— Вы слышите меня? Мне нужна гражданка Мария Йамада! Я из полиции! — сказал я громко тоном, не располагавшим к разжиганию гостеприимства, а после продемонстрировал свое фальшивое удостоверение.

— Она умерла! — резко ответила женщина неприятным писклявым голосом, возобновив после этого покачивание головой. Нет, такой ответ мне совсем не по духу, более же всего раздражало то, что произносила его, как я был уже тогда уверен, сама Мария Йамада.

— Я точно знаю, что такая информация неверна, так как наши органы имеют совсем иные сведения. Советую вам не вводить в заблуждения лейтенанта полиции, — грубо сказал я.

— Она покоится с миром. Но я могу ответить на все вопросы вместо нее, — вполне миролюбиво отреагировала моя собеседница. Я, будучи уверенным в том, что предо мной стоит именно та, которой судьбой уготована роль моей цели, решил заканчивать дело. Женщине было сказано, что у полиции есть некоторые вопросы к ней, в связи с чем ей необходимо проехать со мной до нужного пункта. Никаких протестов и сопротивлений не последовало, и через пару минут мы уже вдвоем оказались помещенными в автомобиль.

Я поехал по дороге, которая пролегала мимо Государственной службы — какое-то странное предчувствие побудило меня направиться туда… Кажется, убийцы делают что-то подобное — возвращаются на место недавно совершенного преступления. Должно ли быть мне грустно от этого? Может и так, только ведь я не таков! Никто не умирает зря! Все они будут увековечены, как великие люди, отдавшие жизни ради великой цели. Героями их сделает история!.. Да и не убил я никого там, хотя сейчас почему-то хочется задушить того карлика, и желание это многократно усиливается от того, что в голове всплывает образ каждой из этих женщин… будущее обязательно должно наречь их величайшими мученицами.

Предчувствие не обмануло, и в очередной раз подтвердило мне тот факт, что в мире существуют все-таки абсолютно необъяснимые вещи, впрочем, психолог, найдись таковой в середе современных толкователей натур человеческих, все списал бы на переживания и маниакальность. Да и в сущности мне абсолютно безразлична природа того начала, что сослужила мне такую хорошую службу.

Возле главного входа в Государственную службу стояла большая группа людей, почти все они были одеты в полицейскую форму. Руководил же парадом, как мне удалось заметить, человек, на которого я в своем новом образе был очень сильно похож. Да, речь о настоящем Ките Лере. Почему же из всего множества полицейских именно он оказался здесь? Ответ на этот впоследствии показавшийся мне очень глупым вопрос пришел сам собой, стоило только увидеть того противного карлика стоящим недалеко от лейтенанта. Вероятно, Медвий рассказывал лейтенанту о том, как некоторое время назад пред его глазами уже представал господин Лер, и тогда он очень интересовался людьми с заболевание Кройцфельдта-Якоба. Как это убогое создание догадалось, что я — фальшивка? Неужто я на столько плохой актер, что даже не смог прикинуться полицейским? Это невозможно, потому как нет ничего легче для артиста, чем вживление в роль почти совсем безэмоционального стража порядка! Впрочем, может оказаться так, что этот ничтожный бюрократишко знал прототип, и ему не составило никакого труда вычислить подделку. Тогда почему же он все-таки выполнил мою просьбу? Время, надеюсь, даст мне ответы.

Проезжая недалеко от толпы полицейских я подумал, что Кит Лер вряд ли будет, вздумай он только обратить свой взор в мою сторону, благожелательно расположен по отношению к своему случайно обретенному брату-близнецу. Именно подобного рода понимание надоумило меня сорвать парик и прикрыть лицо правой рукой, когда расстояние меж подлинником и аналогом показалось мне критически малым. Результат превзошел все ожидания — никто из числа правоохранителей не задержал более чем двухсекундного взгляда на автомобиле, за рулем которого восседал, как, должно быть, подумали они, научный сотрудник одного из влиятельнейших научных центров.

Зато на мои действия отреагировала очень даже активно Мария Йамада, которая, несмотря на своем помешательство, умудрилась понять, что персона, находящаяся рядом с ней, ведет себя таким образом, который не совсем соответствует общепринятому понятию о полицейских обязанностях. Она начала кричать и стала метаться по пространству автомобиля, периодически налегая то на одну заднюю дверь, то на другую. Хорошо, что я активировал замки, иначе группа тех полицейских к большому своему удивлению и радости оказалась бы в числе отличившихся поимкой особо опасного преступника.

Несмотря на то, что двери были заблокированы, я все же продолжал нервничать: как-никак душераздирающие крики невменяемого существа могли донестись даже до не особо чуткого слуха этих болванов, оправленных в форму. Надо было во что бы то ни стало, успокаивать бесновавшуюся истеричку. Поначалу этот замысел было не так-то просто реализовать: просьбы успокоиться не возымели никакого эффекта, а ту моментально усыпляющую жидкость, приготовляемую Ипполитом, я позабыл взять. Что же остается? Надо действовать, используя доступные и в то же время действенные методы. Можно, конечно, применить силу и парой мощных ударов отключить сознание Марии, однако насилие назвать тузом в моем рукаве никак нельзя — настолько грязно я не играю. Значит, остается лишь один путь — призвать на помощь всю ничтожность моего дипломатического таланта. В голову пришла следующая идея: надо воздействовать на расшатанную психику моей заложницы, объясняя ей реальность так, как нужно сейчас мне.

— Мария, эти полицейские по определенным причинам хотят убить вас, — сказал я, указывая большим пальцем в сторону достаточно быстро от нас отдалявшейся группы людей, — Мне благодаря случайному стечению обстоятельств на миг раньше чем всем эти живоглотам удалось узнать о желаниях некоторых высокопоставленных лиц — вас хотят уничтожить. В том здании, возле которого стоят все эти люди, находится Государственная служба, и именно там сейчас выведывается вся информация о вас. Я был там незадолго до появления ваших новоиспеченных врагов. Причина, по которой вас хотят убить, мне не известна: возможно, это какой-то политический замысел, а может быть во всем повинна личная неприязнь. В любом случае вам грозит огромнейшая опасность. Позвольте же мне помочь вам.

Я не просчитался, во всяком случае, добиться того, чтоб крики и вопли прекратились, мне удалось. Женщина в миг перевоплотилась из некого подобия сирены, из всех своих качеств сохранившей только способность издавать соответствующие звуки, в молчаливого истукана, изучавшего своими неподвижными глаза всю мою внешность и, кажется, даже чуть-чуть нутро. Однако в этом проницательном взгляде, ставшим следствием моих доводов, мне удалось прочесть недоверие, перемешанное с заинтересованностью и сомнением.

— Вы спасаете меня? Спасибо, но объясните кто вы? — задала кажущийся очень логичным при сложившихся обстоятельствах вопрос Мария, и это факт, разумеется, не мог не пошатнуть мою веру в ее безумие.

— Ну, в первую очередь я благожелатель, зовут же меня Ид. Спасти вас меня надоумило исключительно дружеское чувство. Один близкий мне человек, некогда питавший к вам очень серьезные чувства, сильно бы расстроился, узнав, что я ничего не предпринял для вашего спасения.

— А что это за человек? — более располагающим к мирной беседе тоном вопросила моя спутница, давая тем самым мне знать, что заброшенная наживка находится уже глубоко в горле жертвы.

— На его автомобиле мы сейчас как раз перемещаемся. Не припоминаете никого из своих знакомых, принадлежащих к числу высокопоставленных сотрудников «Будущего за технологиями»? — я вел рискованную партию, но старался держаться правдоподобности: завод, на котором работала, Йамада принадлежит именно названному центру, так что вполне могло в своем время случиться так, что эта достаточно миловидная особа привлекла внимание какого-нибудь похотливого ученого, увидевшего в момент, скажем, планового обхода горбатящуюся у станка красавицу. Ко всем этим аргументам я приплюсовал так же и наличие у этой особы большого дома, который свалился явно не с неба — вероятно это чей-то подарок, подарок какого-то мужчины.

— Неужели это он! — воскликнула возрадовавшаяся Мария, и тем самым заставила меня почувствовать облегчение и наслаждение, наслаждение самим собой, так ловко вывернувшимся из щекотливой ситуации. — Я знала, что Сицран не забыл меня! Много времени прошло, а он ничего не говорил, но когда моя жизнь оказалась под угрозой, он вспомнил о своей любви ко мне! О, какой же вы прекрасный человек! Я благодарна вам очень! Везите меня к нему, везите, дабы я смогла сказать ему, что он может распоряжаться мною как захочет.

Как же удачно совпало, что мне удалось так легко провести эту женщину… Надо было лишь накидать чуть-чуть романтики, и она уже считает меня своим благодетелем. Если бы ей только было известно, что я везу ее считай что на смерть…

Оставшиеся три минуты поездки прошли в почти полном молчании, нарушавшимся лишь тихими репликами, являвшимися выражением непомерной радости моей жертвы. Я заехал в открытые ворота и припарковался в наиболее удобном месте, затем же помог выбраться Марии из автомобиля и препроводил ее в лабораторию. Там мы застали Ипполита рассматривавшим что-то в микроскоп — привычное его занятие.

— Здравствуй, друг! — громко сказал я, стараясь как можно быстрее привлечь внимание доктора, который должен был помочь мне поскорее справиться с сегодняшним делом, — Я привел нужную тебе женщину.

- Очень приятно, — улыбаясь, сказал доктор сразу после того как обратил взор на меня и Марию. — Можно начинать, я готов провести анализ всех параметров. — пока Ипполит говорил, Мария всматривалась в него тем безжизненным взглядом, которым незадолго до этого одарила меня в дверях своего дома, стараясь по всей видимости сопоставить черты моего дорогого доктора с чертами своего Сицрана.

— Это не Сицран! Вы обманули меня! — закричала она, а после начала хаотично размахивать во все доступные ей стороны конечностями, что, вероятно, должно было символизировать какое-то сопротивление или протест. Эти бесконтрольные движения, грозившие мне и доктору парой ссадин, надо было быстро прекращать. Я вплотную приблизился к сумасшедшей и взялся одной ладонью за ее целую руку, другой — за культю, потом же прижал их к талии так, чтоб лишить всякой возможности совершить хоть какое-нибудь опасное движение.

Затем же Мария была усажена в подготовленное для подобного рода случаев кресло, и доктор стал привязывать к конструкции ее руки и ноги, используя предназначенные для этого ремешки. Когда мы закончили со всем этим, и Ипполит наконец сказал, перекрикивая при этом ужасно вопившую Йамаду, что он может приступить к осмотру, я спокойно вздохнул.

Лаборатория была освобождена от моего присутствия, и у меня появилась возможность заняться своими делами, которые сейчас заключались в снятии грима и приведении своей внешности в полный порядок. Часа через два мне удалось со всем справиться, и теперь я мог снова наслаждаться своей истинной личиной в полной мере, что, надо сказать, после достаточно длительного притворства не может не радовать. Я, чувствуя довольство собой и усталость, решил, что стоит ненадолго прилечь, и сладкий сон без особых промедлений придет ко мне. Так и случилось.

Пробуждению же моего сознания способствовали достаточно сильны толчки в области левого плеча. Создавал их никто иной как Ипполит. Доктор, несмотря на то, что улыбался, выглядел рассерженным.

— Что случилось? — еще борясь со сном, спросил я.

— Ты, конечно, хорош! Ты просто мастер потрясающих шуток! Я ценю это, но, дорогой Ид, нам сейчас нужен результат или хотя бы продвижения, а не идиотские игры… — злобно сказал Ипполит.

— Что ты имеешь ввиду? — спросил я, начиная понимать, что самое время принять недоумевающий вид.

— Что имею ввиду? То, что ты дурак! Кого ты привел? Это всего лишь на всего какая-то сумасшедшая! Я сказал тебе, чтобы ты достал мне женщину с болезнью Кройцфельдта-Якоба, а ты привел какую-то старуху с какой-то странной формой шизофрении! Тебе не кажется, что название болезней очень и очень отличны друг от друга! Не веришь? Попробуй произнести по слогам. — и доктор отчеканил каждое наименование по слогам, а затем слегка истерично засмеялся.

Получается, что Хелен Медвий провел меня, как самого малого мальчишку, не гораздого отличить фальшь в поведении человеческом от искренности. Да, он точно лично знаком с Китом Лером, потому и повел меня по ложному следу. Правда вот, мне очень интересно, почему он просто не отказал в предоставлении бланка? Зачем дал другой, раз уж точно знал, что у меня нет полномочий требовать от него что бы то ни было? Может, он просто испугался меня? Откуда ему знать, что я не свернул бы ему шею, откажи он только мне? А может этому карлику каким-то образом удалось почувствовать, что я замешан в каком-то очень темном дельце, и он просто предоставил мне возможность наломать еще чуток дров перед тем, как быть арестованным? Как бы то ни было, стоит ожидать, что полицейские пойдут по следу, указанному каким-то убогим уродом, а это значит, что рано или поздно им удастся обнаружить, что пропала именно Мария Йамада. Скажет ли это им о чем-нибудь? Не знаю, зато моя голова почти сразу после осмысления всех ранее бывших скрытыми обстоятельств придумала отличный план, который если не полностью оградит меня от каких-нибудь подозрений, то неясности в ситуацию точно добавит. Они получат не то, что желают. Да, план определенно хорош.

— Успокойся, Ипполит. Я не ожидал такого поворота, но, кажется, знаю в чем все дело. У меня были проблемы сегодня, — говорил я, будучи уверенным в верности только что обдуманного плана, весьма спокойно, чем не мало удивлял не находившего себе места доктора, — И они посерьезнее всех предыдущих. Я даже думаю, что на нас могут скоро выйти, если мы позволим себе еще хотя бы пару опрометчивых поступков.

— Объясняй скорее, не томи! — нетерпеливо нервным тоном сказал мой единственный слушатель.

— Эту женщину подсунул мне один из работников Государственной службы, а потом, по всей вероятности, вызвал настоящих полицейских. Я это знаю по той причине, что перед тем, как приехать сюда, мне вдруг ни с того ни с сего вздумалось прокатиться по прошлому маршруту. И как ты думаешь, с кем у меня состоялась встреча? С собственным отражением! Там был Кит Лер, окруженный целым сонмом себе подобных. Впредь надо быть более осторожными с перевоплощениями в реально существующих людей… Этот Кит Лер теперь будет рыть как можно боле глубоко: как-никак для него тут присутствует и кое-что личное.

— Интересно… — после недолго молчания, бывшего, вероятно, отличным аккомпанементом для размышления, заговорил Ипполит. — Я не думаю, что это было спланировано, иначе тебя бы уже поймали. Все получилось абсолютно случайно, и мне кажется, что всему виной тот человек из Государственной службы. Либо ты плохо вжился в роль, либо у него были иные причины не доверять тебе. Впрочем, не важно; сейчас нужно придумать, чтобы предпринять.

— У меня есть кое-какие соображения… — поспешил я обрадовать своего напарника, — Не убивай эту женщину сейчас же, а сделай это вечером. Ни в коем случае не кремируй ее. И еще — подготовь одну дозу сильного снотворного, и набери ее в небольшой шприц.

После этого я изложил Ипполиту все пункты своего замысла. Ученый все одобрил, сказав, что метод рискованный, но в случае успеха, можно рассчитывать на спокойную жизнь и в дальнейшем. О мой дорогой доктор, я и без тебя знаю об этом!

Остаток дня придется потратить на приготовления, но это никак не огорчает меня, потому что предвкушение, сумей оно только забраться в сознание человека, заставляет позабыть обо всякой усталости: как физической, так и умственной.

Глава III

За несколько часов до наступления выбранного мною для реализации моего плана времени, я вышел из дома и направился в сторону здания, занимаемого Государственной службой статистических ведомостей по делам граждан. Подойдя к нужному дому, я, желая быть как можно менее заметным, остановился на почтительно расстоянии от главного входа. Примерно через двадцать минут после моего появления в указанном месте, из входных дверей вышел Хелен Медвий. Карлик как-то нервно огляделся вокруг и, не заметив ничего подозрительно, в том числе и меня, быстрым шагом пошел в направлении, которое предусматривало для меня роль догоняющего. Оно и к лучшему, потому что так у меня будет больше возможностей все время оставаться в тени.

Было заметно, что объект моей слежки очень торопился и, кажется, подобно мне, тоже старался быть максимально малозаметным — он постоянно оглядывался по сторонам, а когда доводилось идти мимо случайных прохожих, его длинные руки пытались как-то неловко прикрывать лицо. Чего он боится? Вот это по-настоящему загадка для меня, в поиска ответа на которую я порой доходил до того, что начинал примешивать сюда страх этого существа перед фальшивым господином Лером, то есть передо мной.

Однако подобного рода предположения оказались ошибочными, потому что спустя небольшой промежуток времени мне удалось раздобыть отгадки на все эти идиотские ребусы, созданные в моей голове благодаря странному поведению смешного уродца. Медвий не пошел к себе домой, вместо этого он решил стать посетителем «Мира кровавого туза». Теперь-то все его волнение стало понятной штукой для меня, более того, основываясь всего лишь на его поведении, знании специфики заведения, посещенного им, и кратком общении с этим субъектом сегодня днем, я могу составить психологический портрет сего товарища бюрократа. Попробуем. Личность он заносчивая; скорее всего полагает, что место работы несколько сближает его с людьми из касты управителей, почитаемых субъектом за неких божеств. Главная мечта — быть замеченным «сверху». Все, на основании этого можно судить об прочих качествах. Нервничал он и прикрывался, когда шел в бар, лишь потому, что считает не совсем характерным для столь «серьезных» персон, как он, посещение увеселительных заведений. Но ему оказалась нужной проститутка, ибо в борьбе с физиологией поражение обычно терпит вторая сторона. Подтверждение теории о том, что в деле замешана дама легкого поведения, не заставило себя долго ждать — в «Тузе» я увидел, как Медвий, не обращая внимания на все происходящее, целенаправленно устремился к столику, за которым восседала уже известная мне горбунья, еще вчера бывшая объектом вожделения того толстого парня, что так любезно согласился стать кавалером спутницы Евы.

Карлик что-то сказал ей, но из-за отдаленности и шума я не смог расслышать ни слова, зато последовавшую за этим громко произнесенную фразу проститутки мои уши разобрали детально: «Скажи, а ты везде такой маленький?!». За этим последовал смех. Лилипут сконфузился и, видимо, не сумев перебороть гнев, порожденный столь неприятным оскорблением, выкрикнул «Скотина!». Возможно, началась бы серьезная перепалка, из которой победителем вышла бы, конечно, горбунья, если бы только маленький покупатель женских телес не извлек из своих карманов, по всей видимости, деньги и не вручил бы их своей оскорбительнице. Такой ход резко изменил планы проститутки, до этого уже было собиравшейся надавать пару пощечин дерзкому коротышке. Да здравствует капитализм…как-то мне уже и самому не особо-то весело от скандирования этого лозунга.

После вышеописанного забавная парочка вышла из бара и пошла, как мне удалось потом узнать, в сторону дома Хелена Медвия. Его жилище располагалась всего в трех кварталах от начального пункта их шествия.

Когда они скрылись в слишком больших для того, чтоб ими владел такой маленький человек, покоях, я взялся за разведывание обстановки. Надо узнать все возможные варианты проникновения в это строение — мне это очень скоро понадобится. Выход нашелся быстро — задняя дверь, представлявшая собой тонкую полустеклянную конструкцию, была оснащена очень простым замком, который мне удастся открыть при помощи пары проволок, найденных на улице. Данное обстоятельство очень радовало меня — теперь оставалось дело за малым. Безо всяких промедлений я направился очень быстрым шагом в сторону своего жилища.

Придя домой, я первым делом спустился в лабораторию к Ипполиту и заявил ему, что пора приносить в жертву очередную ни в чем не повинную женщину. Эти указания были выполнены прямо перед моими глазами — доктор лишь ввел в вену Марии небольшое количество какой-то коричневой жидкости, и спустя минута она перестала дышать. Как же просто забрать жизнь, человеческую жизнь… Мертвой Мария выглядела красивее, чем при жизни — черты ее лица, которым так не хватало умиротворения, теперь были невозмутимы, голова не дергалась, веки не содрогались, губы были чуть приоткрыты, что создавала ощущение того, будто женщина ожидает готового пробудить ее поцелуя. Пятна на лице потеряли былую свою четкость и лишь блеклыми оттенками виднелись на ее коже. И в этот момент я примерно представил красоту ее молодых, нетронутых болезнью черт. Она была просто прекрасна…

После этой процедуры я попросила доктора помочь мне снова перевоплотиться в Кита Лера, а так же подготовить второй шприц со снотворным. Через полтора часа все предварительные работы были окончены, а это говорило о том, что пора действовать.

Ученый помог мне погрузить недавно покинутое жизнью тело в багажник автомобиля, и я, сев за руль, устремился к дому Хелена Медвия.

Машина безопасности ради была припаркована на расстоянии в несколько десятков метров от здания. В окнах второго этажа горел свет, что наверняка говорило о том, что обитатели это жилища все еще не спят. Интересно, а свет карлик решил оставить по собственной инициативе? Может, ему так сподручнее совокупляться с женщинами? Забавно, но еще забавнее тот факт, что я вообще подумал об этом.

Палагаю, не стоит проникать в этот храм любви, пока голубки не угомонятся. После того как погасят свет и пройдет еще хотя бы тридцать минут, я подъеду к задней двери и взломаю ее.

Ожидание было долгим — только через два часа мне наконец посчастливилось оказать у желанного входа. Я вытащил из бардачка отмычки и за одну минуту взломал замок. Все! Теперь я хозяин и могу поступать в пределах этого дома так, как мне заблагорассудится! Кто помешает или остановит меня, даже если я буду иметь неосторожность разбудить спящих любовников? Теперь здесь главенствует Ид Буррый… но он здесь не за этим.

Я ложу в карман размещенные в удобном чехле шприцы с усыпляющим веществом, а потом поднимаюсь как можно тише на второй уровень дома. В одной из комнат мне удается отыскать лежащими на большой кровати горбунью и Медвия. Изучение окружающей обстановки дало мне ответ на тот вопрос, почему так долго забавлялись при включенном свете эти ребятки — возле кровати валяются кожаная плетка и кляп, а карлик облачен в женские трусы. Извращенные душонки! Как раз под стать искалеченным телам…

Проститутка лежит на правом боку, но несмотря на это, ее храп раздается громкими раскатами по всем углам весьма просторной комнаты. Однако карлику данное обстоятельство никак не мешает спать, потому как мое появление и сопутствующие ему шумы не привлекли абсолютно никакого внимания. Я достаю из чехла один из шприцов и максимально резко впрыскиваю его содержимое в тело неудачного аватара громовержца. Ее и так вряд ли можно было разбудить, вздумай я даже совершить пару прыжков на ней, но со снотворным все же будет надежнее.

Теперь же на очереди господин бюрократ-извращенец. Я подхожу к нему вплотную, надавливаю коленом на грудь, а после со всего размаха даю пощечину по лицу. Маленький человек просыпается и глазами, полными безрассудного страха, смотрит на меня. «Здравствуйте, Хелен Медвий! Плохо работаете!» — произносят мои губы, а после этого моя рука втыкает иглу второго шприца со снотворным в шею этого убожества. Он машинально прикладывает ладони обеих рук к месту прокола, а затем моментально переходит в стадию глубокого сна. Обставлено как нельзя лучше! Да здравствует наука и эпатаж!

После описанных событий я спустился вниз и подошел к автомобиля, из багажника коего спустя несколько секунд извлек труп Марии Йамады. Под ее телом лежала длинная веревка, которая была специально заготовлена мною заранее. Этот предмет также был прихвачен.

Ноша, не предоставлявшая особых трудностей в процессе транспортировки, была поднята на второй этаж и опущена на кровать рядом с усыпленными людьми. Я схватил карлика за ногу и стащил его с кровати на пол, затем же на освободившееся место уложил труп убитой Ипполитом мученицы. Ее надо раздеть: так картина будет куда более красочной! После того, как мне удалось наконец-таки закончить с мертвой, мой взор вновь обратился к становившемуся почему-то все более и более ненавистным коротышке. Я взял и расположил его поверх Марии так, чтоб вдвоем они походили на младенца и мать, держащую свое чадо на руках. Статичность полученной конструкции из человеческих тел придавала упомянутая веревка, которой мои руки крепко обвязали две части диковинного произведения искусства. Великолепно! Для того, чтобы сделать все более насыщенным, я порылся в сумочке шлюхи и обнаружил там красную губную помаду. При помощи нее на стены было нанесено несколько сатанинских узоров. В качестве же последнего безумного штриха была оставлена на теле карлика следующая надпись: «С любовью. От господина уродов и прекрасных».

На этом кончилось мое небольшое приключение…

Я вышел и сел за руль, а после направился домой, упиваясь хитроумностью и качественным выполнением выбранного плана. Зачем же все это было сделано? Для того, чтоб спастись и максимально далеко отвести подозрения от себя. После того как горбунья оправится от действия снотворного, пред ее глазами предстанет страшное зрелище — карлик, изрисованный губной помадой, привязан к трупу какой-то женщин. Крохотное создание будет кричать и пищать, но высвободиться самостоятельно никак не сможет: уж я-то привязал все накрепко. Далее проститутка первым делом кинется либо развязывать своего временного кавалера, либо позовет на помощь полицейских. Что бы она не выбрала, стражи порядка рано или поздно появятся на месте преступления. И какой же вывод будет напрашиваться сам собой? Большинство здравомыслящих людей, озирая взглядом всю комнату и расспрашивая потерпевших, придут к выводу, что ночью в доме Хелена Медвия поработал маньяк, которого не избежала участь быть сумасшедшим. Если последнее суждение верно, то можно спать спокойно — никто и подумать не посмеет, что в городе действует группа из пары человек, которая уже достаточно давно промышляет похищением женщин с целью проведения научных опытов. По-моему, все сделано как нельзя лучше. Остается лишь ждать, пока течение времени не приоткроет занавесу будущего.

Я без каких бы то ни было трудностей вернулся домой и первым делом принялся за снятие грима, потом же мне захотелось побеседовать с доктором и рассказать ему об успехе дела. В лаборатории Ипполита не оказалось, а это говорит о том, что ученый находится где-нибудь в одной из комнат и забавляется игрой с самим собой в шахматы. И действительно, войдя в просторное помещение второго зала, я застал моего соратника именно за этим занятием. На доске перед ним находилось всего четыре фигуры — два короля и кони разного цвета. Зачем он работает над столь странными игровыми ситуациями? Мат при таких условиях можно поставить только в том случае, если противник имеет серьезное намерение проиграть. Впрочем, мне наплевать, да и шахматы не особо привлекают меня.

— Друг мой! — воскликнул я громко торжественным тоном, стараясь привлечь таким образом внимание шахматиста, не заметившего из-за увлечения игрой моего появления.

— Да, что случилось? — отстраненно поинтересовался тот, к кому я обращался.

— Дело сделано. Все идеально! — и после этого я рассказал, призвав на подмогу все свое красноречие, о случившемся.

— Отлично. Теперь же остается лишь ждать. Ты думаешь, что никаких сложностей возникнуть не должно?

— Какие сложности?! Ты о чем?! — будучи немного оскорбленным таким неверием в идеальность детища моего разума, воскликнул я. — Что-либо лучше никогда не исполнялось! Уж мы-то точно вне подозрений окажемся. Представь себе негодование полицейских, когда карлик скажет, что перед тем как его сознание отключило содержимое воткнутого в него шприца, он видел никого иного как господина лейтенанта Кита Лера! Хотел бы я там присутствовать во время дачи показаний.

— Не будь слишком возбужденным. Мне в тебе это очень не нравится. Ты будто юный парнишка, затянутый веселой игрой. Ид, это далеко не шутки. На кону многое. — ученый вдруг вздумал вразумлять меня, позабыв, что он сам и повинен в моем азарте.

— Игрой, говоришь? — передразнивающей интонацией произнес я. — Скажи мне, а что это такое на самом деле? Не забавное ли развлечение? Ты, мать его так, не понимаешь, что мы тут людей убиваем? От великой ли жажды?

— Я о том тебе и говорю, а ты…

— Ты мне говоришь! — почувствовав, что гнев становится основной моей эмоцией, прервал я собеседника. — Скажи мне, скольких ты убил собственноручно? Двадцать-тридцать? или больше?! И что же тебя заставляло всякий раз обращаться вновь и вновь в доставщика смерти? Я скажу. Тут два варианта. Либо ты испытываешь удовольствие от того, что забираешь жизни, либо ты идиот сумасшедший! Я бы еще и третий вариант озвучил, но к тебе он неприменим… А, вот, ко мне — другое дело! Я давно превратил в забавное развлечение все эти похищения и опыты… Понимаешь, не могу я быть хладнокровным убийцей. Соверши я одно в состоянии, когда рассудок чист и ничем не увлечен, второе бы уже превратилось в последние, и я бы обратился в безумного. Нет! Я вытеснил кровожадность и хладнокровие усилием над собой — теперь мой мозг забавляется.

— О Ид, — будто слегка жалобно вымолвил доктор, — Ты не справедлив ко мне. Думаешь, что я испытываю наслаждение ото всего этого? Нет, ты так не просто думаешь, в тебе есть уверенность. По-твоему, всякое дело должно увлекать человека каким-то образом, иначе оно им будет быстро оставлено. Но ты ошибаешься, говорю я тебе. Есть еще долг!

— Долг? — решив успокоиться, переспросил я. — Какой долг? Кто определил мне такую участь? Господь Бог? Или быть может, ты? Ну, Великого Создателя, что-то явно перестаравшегося с создание нынешнего человека, я ни разу не видывал, и что-то не припоминаю, чтобы Он каким-то образом отправил мне послание со следующим содержание: «Ид, ты новый пророк, иди и меняй мир, неся в массы мою волю». Но несмотря на отсутствие подобного указания, мои руки почему-то выпачканы в крови многих агнцев. Зато передо мною постоянно маячит твоя кривая физиономия, из прорези в которой постоянно вылетают слова назидательного и педагогического характера. Значит, ты обязал меня творить нечто, заявив, что это, дескать, мой долг. Нет, друг мой, так не пойдет!

— Ид, остановись! — трубным, совсем нехарактерным для него голосом сказал Ипполит. — Ты говоришь как изнеженный сопляк. Неужели ты до сих пор понять не можешь, чем мы здесь занимаемся?! Мы делаем будущее!

— Ага, уже долгие годы, да ни черта не получается. — вставил я ехидной интонацией.

— А ты думал, что поймав первую встречную мадам, мы сразу же достигнем успеха?! Тогда я скажу, что ты инфантильный дурак, не годный для серьезных дел. — эти слова ужалили меня, потому как нечто подобное мне говорила и Ева, когда делилась частью своих мировоззрений, сидя за столиком в баре. — Всякое великое дело, которое должно быть сделано наверняка, куется годами, а то и веками. Однако всегда нужен тот, кто положит начало… Не знаю, пробовал ли кто-нибудь до нас браться за такое, но точно могу сказать, что после, даже если мы не достигнем успеха, будут еще многие. Если же все получится, то и в этом случае понадобится время и осторожность. Кстати сказать, последняя редко бывает подругой разгоряченных азартом игроков, так что тебе ради конечной цели стоило бы убавить свой глупый задор.

Не знаю, с чем связано то, почему я вновь так легко отступил под натиском не очень-то и убедительных доводов Ипполита, но ему удалось заставить меня почувствовать некую вину. Может, ученый происходил из когорты великих манипуляторов, а может, все дело в моем нутре, склонном пасовать перед человеком, которого обычно удается держать в своих руках, стоит только ему заговорить о долге, справедливости и моем участи во всей этой возвышенной дребедени. Так часто бывало и раньше — я всегда горазд сломить его, но когда дело касается нашей, как говорит дорогой доктор, миссии, из спора победителем выходит он. Видать, где-то в глубине меня и в самом деле есть нечто, убежденное в верности и величии нашего занятия. Если так, то стоит ли мне радоваться за себя? Мол, мне действительно суждено нести таковой крест, и быть в своем роде избранным. Лучше оставить эти мысли, ибо они как-никак тоже относятся к вопросам, имеющим метафизические начала, а уста мои, помнится мне, как-то молвили, что покушаться на эту великолепную вещь никак нельзя.

Я пал, однако будучи по-прежнему сильно раззадоренным недавно рожденным и уже начинавшим угасать пылом, все еще хотел продолжать беседу на эту тему, только теперь стоит прибавить чуточку такта.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, Ипполит, — решив признать свое поражение, начал говорить я, — Однажды занявшись этим, я уже никогда не смогу отстраниться. Это будет сродни вероотступничеству, но намного хуже. Веру могут оставить ради иной, идеалы коей в какой-то момент показались более совершенными. Если же говорить о нашем деле, то разве может кто-нибудь из числа не лишившихся разума заявить, что существует лучшая альтернатива? Исходя из любых не антисоциальных позиций, наш выбор совершенен, если, конечно, не забывать о реалиях современного мира. Неужто кто-то посмеет утверждать, что возвращение человечеству его прежнего, что значит чистого, облика не есть высшая цель? Будь ты хоть идеалист, превозносящий справедливость и гуманизм, будь ты хоть властолюбивый честолюбец, осознающий, что в перспективе очень полезную роль для удовлетворения твоего тщеславия может сыграть манипуляция людьми при помощи изложения им планов о скором очищении человечества. Дело, вот, Ипполит, только в том, что я никак не могу понять, почему именно на нас возложено это. Ты так говоришь, и я тебе верю, но от сомнений никак избавиться не могу.

— Друг мой, — с небольшой долей нежности произнес ученый, а после подошел ко мне вплотную, зажал мое лицо в своих ладонях так, что каждая из них оказалась на одной из моих щек, и продолжил, — потому что мы уже это делаем. Не будь это нашим уделом или долгом, вот эти бы руки, что обнимают сейчас тебя, никогда бы не прикоснулись ни к одному из шприцов, ни к одной из пробирок, ни к одному из микроскопов и так далее. Мы делаем это, потому что мы можем, и из этого вытекает наша обязанность, а о мировоззрения говорить сейчас нет толку, главное только помнить всегда, что намерения наши произрастают из благодатной земли.

— С тобою согласиться легко, более того — даже очень хочется. — понурив голову и тем самым слегка высвободив ее из объятий ладоней собеседник, заговорил я поникшим голосом. — Но ведь не может же быть все так по-сказочному просто. Мне доводилось часто думать надо всем этим, и знаешь чем все больше и больше я начинаю себя корить?

— Чем же, Ид? — тихо жалобным тоном вопросил доктор.

— Может вся суть проблемы во мне? Может, все эти смерти напрасны? Может, каждая из этих женщина была бы способна выносить полноценного ребенка, подбери ты только более подходящего кандидата на роль отца? Может, это только я и повинен в том, что все они умирают, не сумев от негодного семени выносить нового человека?

После этих вопросов наступило молчание, длившееся, как мне показалось, не меньше трех минут. Доктор отошел от меня и, вернувшись к прежнему своему месту, уселся на кресло. Я последовал его примеру и разместился напротив него, в голове же моей почему-то вновь стали всплывать образы всех этих невинных жертв. Пускай у них не было счастливой жизни, пускай им даже осточертел этот убогий мир, тем не менее каждая из них добровольно вряд ли бы согласилась пойти на смерть ради лишь предполагаемого счастливого будущего для каких-то там никому неведомых потомков. Если быть циником, то в этом можно найти много смешного — даже уроды, живущие, можно сказать, в одном из кругов ада, берегут свое брюхо и почитаю его как высшую ценность. А вот биолог скажет, что тут все естественно: жизнь, если она позволяет тому или иному существу собою пользоваться, сама и внушает этому субъекту необходимость стеречь себя как зеница око, вот он и стережет, но так как нет у него возможности целиком всю жизнь сохранять, ему приходится браться за оберегание той ее частицы, что обособлена только в нем самом. Быть может, я бы тоже направлял свои мысли в подобных направления, если бы мне не довелось быть убийцей и при этом ваятелем будущего. А разве во мне не соединилось одно с другим?

— Ид, — прервав наконец молчание, начал доктор, — поверь мне, никто лучше тебя из ныне живущих не подходит на роль отца для, как ты сказал, нового человека.

— Это же не правда, Ипполит? Неужели ты забыл о правительстве, о тех людях, что и сейчас идеальны…

— Ид, им и не нужен новый человек…

На этой, надо сказать, многозначительной фразе и кончилась наша беседа. В ней не было много смыслов и суть ее состояла по большей части в стимуляции эмоциональной составляющей моего нутра. Странно получается — я часто убеждаю себя в том, что мой рассудок является главным руководством, но в тоже время мне часто хочется прочувствовать свою душу, в которой, как представляется, помимо всякого дерьма есть и кое-что по-настоящему человечное. Разве не чистая частица души повелевает мне подчиняться Ипполиту и следовать его указаниям во всем этом деле? Даже если предположить, что доктор ведом совсем нехорошими намерениями, то разве я, не зная этого, могу быть как-то повинен в чем-то? Мною движет великое, и это великое в моей душе, умудряющейся проталкивать свои желания в разум. Пусть будет так, во всяком случае именно в это мне хочется верить.

Глава IV

Сегодня у меня очень скучный день, а все потому, что проведен он был на съемочной площадке. Я играю роль второго плана в фильме под названием «Да кровоточит благоухающая рана». Посредственное название и посредственный сюжет. Мне отведена роль храброго парня, живущего со своей бандой в лесу. Все проходящие мимо злодеи будут биты мною, а прекрасных девиц и благородных мужей я усажу за свой стол, и будут они иметь честь испить со мной вкуснейшего вина с земель щедрой на добрые дары Бургундии. А на этом фоне развивается основная сюжетная линия, которая до безобразия напоминает книгу одного старого писателя по фамилии Гюго. Книга была о войне в рядах французов. Одни — за революцию, другие — за старые нравы. В нашем же сюжете одни — те, что хорошие — выступают на стороне какого-то неведомого президента, который почему-то не одной расы со своими подданными, а другие — те, что плохие — являются какими-то умалишенными индейцами, воюющими под предводительством безымянного злобного ученого. По ходу фильма зрителю суждено узнать, что противоборствующие президент и злодей являются родными братьями, однако тот момент, почему они принадлежат к разным расам, не объясняется. По-моему, наш сценарист списывает все на, как он говорит всякий раз, когда у него получается несуразица, сюрреализм.

В конце фильма два брата встречаются и скрещивают свои клинки в смертном бою. Победителем выходит антагонист — ему удается смертельно ранить противника. Последний в свою очередь, предчувствуя скорую гибель, прибегает к последнему своему оружию — он разражается длинным, полным всяких премудростей монологом, главной целью которого является наставление на путь праведный брата-злыдня. Умирающий упрекает его, но с братской любовью, и это несмотря на то, что совсем недавно в бою оба участника демонстрировали явное желание насмерть погубить врага. Слова возымели свой эффект, и отрицательный персонаж в одном мгновение превращается в хорошего, после этого он ударяется в плач и, прикладывая ладонь к ране уже умершего брата, говорит: «Да кровоточит вечно благоухающая рана твоя». Вот и все. Титры.

Полнейший бред, но мне за него платят, а деньги при моем образе жизни являются штукой очень важной, да и глупо бороться за чистоту искусства в наши дни и в подобных обстоятельства. Это мы оставим потомкам, у которых будет меньше забот чем у нас.

Однако скука, навеянная этими дурацкими съемками, будет разогнана сегодняшним вечером — у меня состоится очередная встреча с прекрасной Евой. За пару месяцев нашего общения отношения меж нами серьезно эволюционировали и сейчас уже походят на некое подобие брачного союза, однако с отсутствием одного важного компонента — совместного проживания. Не беда, да и не то нынче время, чтобы относиться к любви как заблагорассудится. Пожелай я даже очень сильно сделать так, чтоб Ева стала моей женой, этому не бывать. Таким, как она, строго-настрого запрещено строить какие бы то ни было отношения, зиждущиеся на любви и романтике, с такими, как я. Такое ограничение понятно — вряд ли кто-то наверху желает, чтоб его племя породнилось с уродами: это будет грозить исчезновением касте управителей. По этой причине мне и непонятно, почему отец Евы дозволяет ей совершать путешествия по всему миру. Толи в этом человеке мало предусмотрительности, толи он целиком полагается на ее благоразумие, а может за Евой постоянно следят и докладывают о каждом ее шаге добряку-батюшке? Не знаю, да и думать как-то не хочется, что, конечно, тоже далеко не благоразумно, но, как говориться, влюбленные предпочитают не замечать преград, и тем более им плевать на будущие проблемы. Интересно, а думает ли об этом всем Ева? Ладно, не все ли равно?

За десять минут до шести вечера я уже был возле Пункта транспортировки. Спустя всего несколько минут ожидания мои глаза увидели, как по направлению ко мне двигаются два человека: моя возлюбленная и ее верная спутница. Когда мы встретились, я первым делом обнял Еву, затем же пожал руку Виктории, которая во время обозначенного приветственного ритуала широко улыбалась. Наше трио быстро распалось — всего-то и было сказана пару слов одной девушкой, затем второй, и гигантша двинулась по свои делам, оставив слепую свою подругу на мое попечение. Я, разумеется, был рад предоставленной возможности, и, решив не мешкать, сразу же повел Еву в сторону центральной части города. Поначалу мы обменялись парой приятных словечек, так украшающих своей нежностью любовные узы, затем же мне вспомнилось, что уходя из дома, я прихватил с собой один очень занятный сувенир для своей нареченной. Подарком данный предмет назвать сложно, однако мне было известно точно, что на сердечного друга моего данная штука произведет серьезное впечатление, стоит только моим устам не скупиться на эпитеты и прочие тропы, когда я буду рассказывать прилагающуюся историю.

— Ева, мне хочется подарить тебе кое-что. — заговорил я будто слегка робко.

— Дай попробую угадать, — весело защебетала моя спутница. — Это цветы? Ну а что? Дарить их слепым вполне разумно, ведь они благоухают.

— Нет, но, можно сказать, что твой вариант не так уж и далек от истины. Во всяком случае это тоже можно отнести к царству растений, — произнес я, а затем сунул руку в карман пальто и извлек из него яблоко и вручил его девушке. Она некоторое время вращала в руке полученный предмет, вероятно, изучая его, а потом, поняв что это, заговорила:

— Яблоко? — в вопросе ее чувствовалась нота удивления. — Спасибо, Ид, но, если честно, немного странно.

— Это не обычное яблоко… Оно хранит память моего друга.

— Интересно очень… Не пояснишь?

— У меня был друг… Это была девушка. Моя единственная любовь. Мне почему-то кажется, что я ее все же любил.

— Стало еще интереснее, Ид, но будь осторожен: опасно говорить своим возлюбленным о своих прошлых чувствах, — она слегка улыбнулась. — Да ладно, не переживай. Рассказывай, очень хочу послушать.

— Хорошо. Некоторое время мы были вместе, и для обоих этот период жизни был счастливым. Но судьба разлучила нас: девушке было суждено умереть. Я решил, что и после смерти она должна оставаться со мной.

— Ид, и как ты достиг этого?! Я надеюсь, мне не предстоит услышать какую-нибудь страшную историю с трупами и прочими ужасами? — Ева снова улыбнулась. Эх, знала бы только она, что в моей биографии и в самом деле много моментов, где фигурирую мертвые, вряд ли бы была так весела и вряд ли бы полюбила меня.

— Нет. Тут все иначе. Я всего лишь развеял ее прах в своем саду. То яблоко, что ты держишь в свое ладони выросло на дереве, растущем в том самом саду. Раньше мне никогда почему-то не хотелось собирать эти плоды — они просто падали в назначенный час с крон на землю и гнили или же их поедали птицы. Ты первая ради кого я решился сорвать фрукт с яблони, корни которой, возможно, впитали частицу покинувшей меня…

На самом деле сентиментальность не является одной из главных моих черт, вышеприведенную же историю я рассказал только ради эффекта. Есть ли в этом хоть что-нибудь плохое? Нет, ведь во всем поведанном нет ни капли лжи; сущая правда и только. А вот ожидаемый эффект был оказан, о чем говорило дальнейшее поведение объекта воздействия:

— Ид, я право, даже не знаю, как реагировать на твой рассказ, — серьезно заговорила девушка. — Ты так все описал, что только дура могла бы не поверить в твою большую привязанность к обозначенной особе… Не кажется ли тебе, что ты этим всем мог обидеть меня? Я же не просто обычный собеседник, а та, которая говорит, что любит тебя.

— Нет, так я не думаю. — с легкой печалью в голосе принялся я оправдывать себя, — Ты могла обидеться на меня только в том случае, если бы в преподнесенной тебе информации не было упоминания о смерти. Я знаю тебя, в тебе нет ненужной капризности, — после заключавшей мой ответ фразы я чмокнул на ходу Еву в правую щеку. Это заставило ее выдавить из себя короткий, показавшийся мне весьма добродушным, смешок и заговорить:

— Умеешь детали преподносить! Реакция слушателя, наверное, часто бывает такой, как изначально хотелось бы тебе. А может, просто дело в том, что только я так легко подаюсь на твои воздействия? Не знаю.

— Нет, Ева, мы просто любим друг друга, в этом весь секрет.

— Конечно, мой дорогой, — очень милым голоском протянула моя наперсница, а затем продолжила обычной своей манерой. — Ты, вот, только скажи, что мне теперь с яблоком-то этим делать? Есть? Не кощунственно ли?

— Делай, что считаешь нужным. Я не советчик тебе сейчас.

— А знаешь? Я его действительно съем. И тогда частичка твоей прошлой любви к этой несчастной сольется с твоей любовью ко мне, правда же?! — она засмеялась, что на самом деле выглядело бы несколько цинично, будь только я чуточку более привязан к памяти о той, кого Ева нарекла «несчастной». А яблоко все же было съедено.

Дела с увеселительными заведениями у нас в городе обстоят не очень хорошо. Единственное место, хоть как-то подходящее для сносных вечерних развлечений — это уже упомянутый много раз «Мир кровавого туза». Туда-то мы с Евой и пришли — ей хотелось выпить чего-нибудь, а я был не против того, чтоб обзавестись кокаином. Когда мы только вошли в бар, в помещении его было малолюдно, я ожидал, что ближе к десяти вечера народ стечется и наконец-таки устроит приличествующий для заведения данного сорта бедлам, однако, если не считать нескольких шлюх и совсем дрянных на вид бедолаг, пополнения увидеть мне так и не пришлось. Удивительно! Так не может случиться само собой, для подобного безлюдья нужна веская причина. Своими размышлениями я, чувствуя некоторую тревогу, решил поделиться с Евой. Сначала ее реакция была очень вялой, но спустя минут она вдруг громко произнесла «А!» интонацией человека, которому посчастливилось неожиданно что-то вспомнить. Далее завязался очередной диалог.

— Как я могла забыть, Ид?! — с большим азартом говорила слепая. — Сегодня же день нового развлечения!

— Что ты имеешь ввиду?

— Как так? Ты ничего не знаешь?! Видать, ты и в самом деле очень занятый человек. Да ладно, я бы и сама ничего не знала, если бы вчера мне ненароком не удалось подслушать разговор папочки с одним из его прихвостней, — почему-то после оглашения этой информации моя собеседница решила взять паузу и в молчании придаться степенному распитию вина, что, конечно, не могло способствовать движению по нисходящей степени моего любопытства.

— Ну так и что же ты узнала? — нетерпеливо спросил я.

— Какой ты прыткий, милый мой! — будто слегка дразня меня, вымолвила девушка. — Не торопи, а то еще забуду что-нибудь. В общем-то, дело следующее. Оказывается, в Объединенных городах отменяют смертную казнь, представляешь? Ладно, если бы только ее, так нет — решили под одну гребенку ото всего отказаться. Теперь тюрьмы тоже признаны устаревшим инструментом правосудия.

— По-моему ты говоришь о каких-то фантастически вещах. Или это розыгрыш?

— Ты что, любимый?! Тебе просто надо дослушать меня. Теперь наказанием за все преступления, степень тяжести которых выше средней, будет так называемый «обряд очищения».

— Что за бред? Какое еще очищение?

— В том-то и вся загвоздка — я сама не знаю, что представляет собой это новое орудие правосудия. Зато мне известно, как мы можем с тобой обо всем проведать.

— И как же?

— Сегодня в полночь впервые проведут эту процедуру. Как я поняла, все будет носить в том числе и демонстрационный характер. Короче, Ид, нам с тобой нужно оказаться в 00:00 на «Площади семи цветов и алой розы». Именно там произойдет «обряд очищения».

— Ясно. Теперь я понимаю почему уже как полгода эта площадь была закрыта. Видимо, ее переоборудовали, чтобы выглядела она подобающе.

— Наверное, мой любимый. Так что, мы пойдем туда? Ты будешь смотреть, а потом расскажешь мне все, хорошо?

Конечно, данная затея была одобрена мной. И, разумеется, давая согласия, я в первую очередь руководствовался желанием удовлетворить свое любопытство. Какая новая диковинка ожидает меня и, судя по пустому бару, многих прочих на площади? Что же прейдет на смену смертной казни и тюрьме? Ответы скоро появятся.

Через пятнадцать минут после того, как нами был покинут «Мир кровавого туза», мы уже были на Площади семи цветов и алой розы. Тут очень многолюдно — треть от общего населения города точно здесь собралась. Но пришедшие поглазеть на диво уроды являются чуть ли не единственной декорацией этого места, несмотря на то, что раньше оно было густо уставлено разного рода магазинчиками, лавками и кафе. Теперь же все это исчезло, предоставив тем самым возможность образовавшейся пустоте принимать как можно больше зевак. И все же я совру, если скажу, что реконструкция ограничилась разрушением старых построек, потому как появилось и кое-что новое. Изменения, конечно же, имеются, причем не все они носят деструктивный характер, например, над одним из краев площади возвышается не менее чем на три метра каменный помост, площадь верхней части которого достаточно велика, однако конструкция его позволяет почти каждому зрителю на площади видеть все происходящее на сцене. Сейчас там практически нет никаких действий — стоит всего лишь один оправленный в белый халат человек с сумкой на перевес и курит, будучи освещенным светом множества фонарей и прожекторов, которые имеются в большом количестве вокруг возвышенности.

Вторым дополнением к дизайну этой достопримечательности нашего города являются три расположенных вблизи помоста статуи. Благодаря тому, что я умею относиться крайне пренебрежительно к манерам, а так же тому, что мои физические данные позволили мне без особых усилий пробиться сквозь толпу, нам с Евой удалось подобраться очень близко к новшествам. А это говорит о том, что глазам моим удалось достаточно детально изучить каждую скульптуру.

Фигура, установленная справа от возвышенности, является статуей, посвященной, как мне удалось узнать от одного из рядом стоявших парней, Иоганну Клименту. Наши историки твердят, что именно названный человек был первопричиной Великой Войны. Говорят, что он был премьер-министром Родезии, государства, образовавшегося, кажется, в XXIII веке. Оно никогда не играло серьезной роли в какой бы то ни было сфере, однако было очень воинственным. Последний фактор и стал роковым, когда Конфедерация Монских земель — страна, граничившая с Родезией — выдвинув территориальные претензии, покусилась на львиную долю земель радикально настроенного соседа. Завязалась война, в ходе которой была впервые использована Гиперборея. Говорят, что соответствующий приказ отдал именно Иоганн Климент.

Виновник падения цивилизации изображен скульптором следующим образом. У него нет обеих рук, в зубах же он держит, по всей видимости, скальпель. Острие последнего выдается наружу, тогда как большая часть рукояти скрыта во рту Климента. Вероятно после рассмотрения данного творения, в голову наблюдателя должна прейти мысль, что самый ужасный политик всех времен и народов сам себе отрезал руки: сначала одну, зажав в пальцах другой скальпель, затем же, после того как переложил инструмент себе в рот и зажал его зубам, вторую. Вероятно подобное действие стоило бы траты невероятных усилий, так как оно помимо встречи со всеми прочими преградами требует нарушение законов физики. Ну а в принципе посыл понятен — Иоганн отрезал себе руки и обратил тем самым себя в калеку, причем совершил он последнее при помощи рта, того самого рта, посредством которого отдавался приказ о, можно сказать, начале Великой Войны.

Наверное, именно так в идеале должно выглядеть правосудие — преступника вынуждают осознать свою вину, и в итоге он сам, раскаиваясь, приводит в исполнение наказание.

Вторая статуя стоит по левую сторону от помоста. Персонажей, ее запечатленных, я знаю и сам — один из них Оливер Кромвель. Об этом человеке в нашей прекрасной стране говорят больше, чем, скажем, о том же Иоганне Клименте. Это-то меня и ставит в тупик — зачем так много рассказов о персоне, некогда бывшей недолгий промежуток времени главой какого-то древнего государства? Понятное дело, что с подачи властей именно этого бедолагу вырвали из пучин истории и распиарили донельзя, только вот мне никак не удается раскусить этот политический замысел. А вот мой друг Ипполит утверждает, что ему все известно — государи, поливающие грязью правителей, чей образ преподносится как отрицательный, всегда будут получать поддержку со стороны той или иной части населения, и это будет работать, даже если сами они будут наижесточайшими тиранами. Может, в этом и есть доля правды, потому как и в самом деле упомянутого английского джентльмена при любом удобном и неудобном случае поносят и клеймят самыми нелицеприятными методами, зачастую в этом участвует телевидение, радио, публицистика и так далее. Но мне все же кажется, что теория Ипполита выглядела бы куда более логичной, если бы наши властители в качестве объекта травли выбрали не давным-давно приказавшего долго жить паренька, а кого-нибудь посвежее. Хотя, быть может, благодаря компоненту историчности суть этой травли как-то слегка романтизируется, оттого и охотнее поглощается моими согражданами. Тогда получается, что там «наверху» все делают правильно, и мой дорогой доктор снова оказался прав.

Как бы то ни было, а упоминаемая чуть выше политическая пропаганда присутствует и в находящейся от меня на расстоянии порядка восьми метров скульптуре. Руки и ноги Кромвеля отделены от его корпуса в тех места, где конечности берут свои начала. Но все эти части существуют как единая скульптура благодаря тонким бесцветным трубочкам, соединяющим разделенные куски гранита. За счет такого творческого решения создается иллюзия будто воздетые к небесам руки и тело Оливера парят в воздухе. Это наверняка может оказать завораживающее воздействие на смотрящего, но только в том случае если он стоит не так близко к статуе, как я. Последним неописанным мной штрихом является увенчанная короной голова Карла I, зажатая в ладонях сместившего его узурпатора.

Упомянутые две статуи, каждая из которых возвышается над землей более чем на три метра, представляют собой впечатляющее зрелище, однако им не сравниться с огромной скульптурой, располагающей за помостом. Эта идеально обработанная и обточенная со всех сторон глыба из драгоценного камня является гигантским неживым подобием женщины. На лице ее запечатлена печаль, о причинах которой остается только гадать. Голова покрыта платком, а десница с раскрытой ладонью направлена в сторону пришедшего за зрелищем люда. Вторая рука пятерней своей прижата к груди в области сердца. Я знаю эту женщину, бросающую свой грустный взор с высоты семи метров на мелких людишек. Ее называют в нашем мире Мать Мария. О ней нам известно только из толи легендарных толи правдивых рассказов наших историков, которые и сами до сих пор разобраться не могут существовал ли этот персонаж в реальности или все связанное с ним — выдумки прошлых поколений. Но пелена таинственности никак не мешает этой женщине быть почитаемой многими жителями моего и всех прочих городов нынешнего мира. Конечно, все относятся к ней по-разному, но как правило большинство полагают, что образ Марии — образ идеального в своем безгрешном человеколюбии существа.

Признаться, я никогда не мог даже подумать, что сооружение столь величественных конструкций может быть подвластно хотя бы даже одному ваятелю Объединенных городов. Это потрясающе и великолепно, правда несколько хмуро, но, полагаю, именно так все и задумывалось. Остается один вопрос — для чего все это построено?

Стояли и просто любовались видом прекраснейших скульптур мы около получаса. Говоря мы, я подразумеваю себя и всех остальных ротозеев, телесами своими заполнивших пространство Площади семи цветов и алой розы, но никак не Еву, которой, к сожалению, эта красота не доступна. Видимо, у всего свои плюсы и минусы, значит, у каждого увечья тоже есть свои преимущества и недостатки.

Спустя обозначенное количество времени на помосте стали происходит некоторые движения. Десять полицейских один за одним стали появляться на сцене и расходиться по ее периметру. Все они, по всей видимости, поднялись по ступеням, которые, должно быть, примыкают к задней части округлой возвышенности, недалеко от самой высокой статуи. Через минуту к этой десятке присоединился еще один, только этот полицейских был не одинок во время своего шествия — он держался рукой за край цепи, крепившейся другим свои концом к наручникам какого-то человека, который был с ног до головы укутан неким подобием савана. Последний в свою очередь имел лишь два отверстия — прорези для рук. Таинственную фигуру вывели на центр сцены, и она вместе со своим сопроводителем осталась там стоять, пока продолжалась развертывание дальнейших событий.

Потом пред нами появился загадочный человек — большого роста мускулистый мужчина, одетый в полицейскую форму и странной конусообразной формы капюшон, скрывавший лицо. В руках этот гигант держит весьма внушительных габаритов деревянный стол и тащит его к тому месту, где стоят вышедшие прямо перед ним люди. Когда стол оказывается опущенным на пол, мужчина с мешком на голове подходит к облаченному в саван и снимает с него наручники, затем же он обхватывает своими ладонями только что им освобожденного человека в области плеч. Полицейский, все это время находившийся рядом с этими двумя странными людьми, отходит и занимает свое место у одного из краев помоста.

В небытие канули еще три минуты. Количество действующих персонажей снова увеличивается. Теперь перед зрителями предстал никто иной как сам господин главный судья нашего и еще пяти городов в сопровождении какого-то своего помощника. Мне хорошо известен этот представитель власти, да и вряд ли в мире вообще существует человек, который бы не знал о существовании Иоанна Ларватуса. А все дело в том, что главная причина его славы кроется в жестокости или, как любят говорить некоторые интеллектуально развитые шутники, в «чрезмерной преданности идеалам и законам» — общеизвестно, что при подобных задатках можно в одночасье стать воплощением ужаса для всех, нужно всего лишь иметь подходящее место и соответствующие возможности. Но если честно, меня очень удивляет, почему это правило применимо к судье. Наши правители, какими бы скотами они не были, очень расстраиваются, когда наблюдается процесс сокращения населения, даже в том случае, если это происходит вследствие естественных причин, а так же им очень хочется, чтобы уродов в подконтрольном им государстве становилось все больше и больше. Для последнего порой даже предпринимаются какие-никакие меры. Причины всех этих печалей и желаний легкообъяснимы: все-таки на всех этих калеках и держится не только благосостояние власть имеющих, но и вся государственность. Но ежели все так, в чем можно не сомневаться, то почему эти самые управители никак не присмирят своего товарища и соплеменника Ларватуса? Неужели эти люди, некогда выдумавшие жестокие способы смертной казни за убийство, дабы отбить даже у самых охотливых до этой забавы желание лишить кого-то жизни, закрывают глаза на зверства, чинимые названным судьей? Неизвестно ни одного случая, когда суд, на котором председательствовал упомянутый господин, выносил какой-нибудь приговор кроме смертного. Причем очень часто молоточек Ларватуса по окончанию того или иного процесса приговаривал к смерти не одного, а целые толпы. Например, в прошлом году жители городка Кенсел были свидетелями того, как 290 человек были отправлены на эшафот. В числе казненных сумасшедшие, дети, рядовые сотрудники государственных учреждений и многие прочие люди, никак не связанные между собой, и явно не располагавшие либо возможностью, либо желанием совершить хоть какое-нибудь преступление. А все дело в том, что Ларватус заподозрил большое количество жителей Кенсела в соучастии преступлению, совершенному восемь лет назад группой до сих пор не обнаруженных убийц двух полицейских. Я не жалею, потому что знать не знал никого из убитых, но удивляться давно не перестаю, причины же моего негодования описаны чуточку выше. Ну да и плевать на все эти странности, в любом случае у них есть вполне серьезная причина, ибо, как говорит Ипполит, «все должно иметь свой корень или столп».

И вот этот появившийся судья делает какой-то странный жест, после которого мужчина в конусообразном капюшоне срывает — в прямом смысле этого слова — все одеяния с человека, которого еще совсем недавно освобождал из наручников. И теперь перед нами предстал во всем своем безобразии загадочный преступник — наверное, так его нужно называть, раз уж выведен он был за цепь. Упоминая безобразие, в данном случае я подразумевал не уродства, а наготу, которая так не к лицу мужчинам: она делает их жалкими и будто даже беззащитными. Внешне же этот человек был вполне себе полноценным, и мне поначалу даже показалось, что он не из числа моих собратьев, что, конечно, будь все так, являлось бы деталью из ряда вон выходящей: даже если таковых и наказывают, то явно делается сие не на глазах у толпы уродов.

Но чуть позже я развеял свои сомнения по поводу происхождения выведенного напоказ человека, потому как мне удалось разглядеть его широко раскрытые полностью белые глаза. Значит, его удел — жизнь во мраке.

Слепой стесняется, что доказывают его руки, норовящие прикрыть обнажившиеся гениталии, однако все эти попытки сразу прекращаются тем гигантом, что стоит у него за спиной. Организаторы этой забавы рассчитывали на полное унижение незрячего, который, зная, что срам его ничем не прикрыт, не может верно оценить степень своего позора. В подобных случаях, мне представляется, психика всегда склонна пасовать пред раздувающей все донельзя фантазией. Вероятно, он думает, что сейчас чуть ли не весь мир смотрит на его худые ноги, впалый живот, сморщенный половой орган и так далее. Я не хотел бы быть на его месте.

Тем временем Иоанн Ларватус берет из рук своего низкорослого помощника какую-то папку, затем же, не раскрывая ее, начинает говорит, обращаясь, по всей видимости, к виновнику событий: «Смотри налево! И да снизойдет на тебя великое раскаяние! — и говорящий указывает в направлении статуи Иоганна Клемента. — Смотри направо! И узри справедливости торжество! — рука совершает резкое движение в воздухе, и теперь палец ее показывает на Кромвеля и голову Карла I. — Теперь же обернись назад и познай наше милосердие, которому ты обязан жизнью!». По всей видимости эта фраза была некоторой прелюдией перед всем предстоящим, только вот суть ее понять мне было непросто. Ну, обращенная к слепому просьба посмотреть на что-нибудь может объясняться желанием поиздеваться, но с другой стороны все может быть истолковано куда более серьезной задумкой — своими возгласами Ларватус, видимо, хотел произвести некоторое впечатление на толпу, в пользу этого говорит также и возвышенная интонация с сопутствующим торжественным акцентом на словах «справедливость», «раскаяние», «милосердие». Да, второй вариант кажется более правдоподобным, хотя я не исключаю того, что оратор просто хотел поизмываться.

Воцарившееся молчание, последовавшее за вышеприведенными словами, было потрачено на то, чтоб уложить руками гиганта преступника на стол. Когда с этим было покончено, Ларватус раскрыл недавно взятую папку и посмотрел на своего подручного, который сразу же раскусив намек, произносит заготовленную фразу: «Творите справедливость, а не правосудие». Судья едва заметно кивает головой в ответ, а затем начинает читать из папки слова приговора, которые до публики доносятся громкоголосым помощником, повторяющим за свои хозяином: «Справедливость снизошла. Мы, судия Иоанн Ларватус, верша упомянутую справедливость во имя всевеликого блага и с соизволения народа, налагаем чистое наказание на сего человека, имя коего Эрнст Помт. За свое преступление этот сын нашего народа приговаривается к процессу очищения — его члены, что помогали ему в деяниях его греховных, отныне перестанут существовать. Пусть же изречет слово свое последнее пред тем, как очиститься!». Но слепой никак не среагировал на предложение, тогда судья громко крикнул: «Говори же!». И тут из уст положенного на стол Эрнста Помта вырвалось следующее «Говорить? Кажется, слишком много я сказал, и, если не изменяет память, именно поэтому я здесь. Так что же мне говорить?».

— Говори, что пожелаешь! — громовым голосом отвечал Ларватус.

— Что желаю? — будто даже слегка весело спросил приговоренный. — Я желаю, чтобы вы немедленно усадили меня на золотой трон и голову мою увенчали прекрасным венком. После же чествуйте меня, как древние чествовали своих кесарей!

Ларватус сделал движение рукой, будто от чего-то отмахивался, и после этого к столу со слепым подошел уже позабытый мной человек в белом халате. Из своей сумки он извлек пилу и положил ее рядом с Помтом, а потом громко сказал: «Приговоренный, вам будет введена большая, но не достаточная для летального исхода доза опиума. Это делается, чтобы предотвратить болевые ощущения и смерть». Расслышав эти слова, двое из числа тех десяти полицейских, что появились на помосте еще до обвиненного, отошли в сторону задней части сцены и пропали из виду на некоторое время. Вернулись они уже с большим железным чаном, который был установлен в середине площадки. Из котла валил густой дым, что намекало на присутствие раскаленных углей.

И тут началось главное действие. Четверо полицейских подошли к Помту, и каждый из них схватился за одну из конечностей этого человека, в вену которого в этот момент кустарный эскулап вводил обещанное количество наркотика. Когда последний закончил со своим делом, все пространство Площади семи цветов и алой розы накрыл громкий непрерывный смех, который, казалось, раздавался из недр легких обезумевшего дьявола. Это смеялся обреченный. Палач же, роль которого выпала гигантскому полицейскому, освободившись от необходимости держать свою жертву, взял покоившуюся на столе пилу и начал отрезать правую руку Эрнста. Когда эта процедура только началась, доктор, переместившийся к изголовью наказываемого, обхватил своими руками его голову и повернул ее в ту сторону, откуда летели брызги крови. Зачем это? Преступник должен видеть, что делается с его телом? Но ведь он же слепой… Да уж, все ради церемониальности.

Правая рука была удалена, затем палач взялся за вторую, когда же он расправился и с ней, пришел черед ног. Через десять минут с конечностями Помта было покончено. Гигант, отложивший пилу, обратился к принесенному чану, из недр которого в итоге было извлечено приспособление для прижигания образовавшихся на теле слепого ран.

И все то время, пока пред глазами моими творилось вышеописанное, безумный смех не прерывался даже на мгновенье.

Когда кровотечение было остановлено, несколько полицейских подняли над своими головами обрубок, являвшийся еще совсем недавно Эрнстом Помтом. Толпа смотрела на продолжавшее хохотать нечто и изумлялась, правда вот о причинах этого вдруг объединившего всех чувства судить не очень-то и легко, ведь я-то испытывал ужас, а стоявший недалеко от меня однорукий с кривым лицом выражал свои эмоции словами «Так его!».

Я отстранил взгляд от «очищенного» и стал смотреть на Иоанна Ларватуса. Его глаза, которыми он озирал толпу, были полны ликующего наслаждения. В этот момент мне вдруг почему-то захотелось убить этого маньяка, прячущегося за костюмом судьи, но это спонтанное эмоциональное буйство быстро пропало, когда я смог заметить, что объект моей ненависти кинул быстрый скользящий взгляд на меня, а затем и на Еву. Рассматривал он нас не дольше пары секунд, но за это время, мне казалось, он изучил нас досконально.

Ларватус поднял вверху руку и, прощаясь, сказал: «Да будет справедливость!», потом же ушел со сцены.

Я шепнул Еве на ухо, что нам пора уходить, и, не дожидаясь ответа и схватившись крепко за ее предплечье, стал пробиваться сквозь все еще глазевшую в сторону сцены толпу.

Мы мчались, будучи ведомыми комплексом моих чувств, быстрым шагом в направлении принадлежащего мне жилища. Поначалу этому стремительному шествию сопутствовало молчание, но наконец Ева, вероятно, уставшая томиться в безмолвии, начала разговор, предварительно остановив меня:

— Ид, куда ты так быстро ведешь меня? — интонацией слегка озабоченного чем-то человека поинтересовалась спутница.

— Мы идем ко мне домой, — холодно отвечал я.

— Постой, дорогой. Мы условились, что ты расскажешь мне о произошедшем на площади? Я слышала, как было сказано, что какого-то человека должны были лишить «членов». Ид, скажи мне, что там было? Они и в правду сделали это?

— Нет, Ева, — сказал я нежно, что стоило мне не малых усилий, — Это была театральная постановка, которая, как я понял, носила педагогический характер.

— Не понимаю тебя. Какая еще постановка? Разве театром заменяют тюрьмы и казни?

— Любовь моя, сегодня все было не по-настоящему, но нам наглядно продемонстрировали как теперь будут карать преступников.

— А! — весело воскликнула обманутая мной. — Теперь ясно. Очень умно, не думала, что кто-то из папочкиных коллег горазд до чего-нибудь подобного додуматься. И даже этого противного Ларватуса смогли привлечь. Наверное, это и было самым сложным. Ты просто даже представить себе не можешь, какой он противный человек. Я терпеть не могу его общества, но иногда приходится видеться с ним. Вот уж не думала, что он может в актеры записаться! Вот будет забава, когда я при очередной встрече начну издевательски расхваливать его потрясающую игру! — и Ева залилась смехом, который хоть и был во всех планах неуместным, но все же не мог не развеселить меня: столь задорным он был, что и я умудрился им заразиться.

И вот все ушло на второй план, осталась лишь красивая веселая девица, затмившая все те ужасы, что довелось мне увидеть всего несколько минут назад. Влюбленные обречены не видеть мир реальным, все для них приукрашено, и все у них связано с любовью. Отрезайте несчастным руки и ноги, о сильные мира сего, все равно я не вкушу ничьей боли, пока со мною рядом Ева! Конечно же, все это ложь, которую рассудок мой чует сразу, только вот восторженные чувства порой умудряются очень аккуратно толстой пеленою прикрывать очевидности. И внутренний голос говорит тогда «Оставь все на потом, а пока наслаждайся!».

Я не опустошаю голову, но перелаживаю потребность в размышлении об увиденном на потом. И все это ради того, чтоб привести к себе домой возлюбленную Еву, уложить ее на кровать, освободить ее тело от одежд, а затем покрыть всю ее поцелуями. И это тоже будет великолепно, ведь я действительно влюблен в нее. Лгут те, кто утверждают, что мужчине и женщине, обожающим друг друга, не требуется половой контакт. Мол, лишь романтическим платоникам доступно узреть самое прекрасное во взаимоотношении полов — наслаждение душою человека! Неужели нельзя наслаждаться ею, обнимая тело, в которое она закована? Надо не забывать, что благодаря этой темнице, слепленной из мышц и костей, мы и имеем возможность прочувствовать иначе никак не осязаемую душу. Душа неуловимая порхает, а мясо говорит! Несправедливо так пренебрежительно относиться к столько важной детали, господа!

Мы пробыли у меня около двух часов, затем же Ева сказала, что ей нужно отправиться домой — какие-то семейные заморочки; я не стал особо возражать, ведь помимо Евы в моей жизни присутствуют и иные серьезные вещи, которые требует внимания к себе. Я проводил ее до Пункта транспортировки, там мы встретили Викторию, которая, по ее словам, уже не первый час с нетерпением ожидала свою слепую соратницу. Какое же преданное создание этот безобразный урод из мира полноценных. Мы попрощались и я, вновь обуреваемый ужасными воспоминаниям, двинулся домой.

Пока мы с Евой резвились в одной из комнат моего особняк, доктор находился в своем подвале. Он уже как третий день шаманит над гениталиями какой-то карлицы с крайне некрасивыми на вид кожными наростами в области шеи. Ипполит назвал мне недуг, а после просто объяснил какие внешние признаки характерны для человека, пораженного им — низкий рост, косоглазие, упомянутые наросты в том месте, где голова сочленяется с телом и еще что-то. И вот я, как полный болван, имея в багаже знаний лишь смутные представления, катался по городу и искал на улицах подходящую на мой взгляд персону. После пары дней скитаний мне повезло — девица была найдена, и так случилось, что у нее была именно та самая болезнь. Ученый похвалил меня и пожал руку, назвав при этом «толковым малым», потом же он попросил меня удалиться и как можно реже появляться в его лаборатории. Мне такая просьба пришлась только по вкусу, и я стал видеться с почти совсем не вылезавшим из подвала доктором только в те моменты, когда мне требовалось питание.

Но сейчас концентрации Ипполита придется претерпеть ущерб, потому что ушам его предстоит выслушать шокирующую историю о событиях во внешнем мире, в частности — о процедуре «очищения». Это как-никак значимое, мать его так, событие! Думаю, моему коллеге будет интересно послушать.

Я застаю ученного за процессом кормления подопытной. Забавная, признаться, картина. Походит на то, как заботливый отец хочет накормить капризничающую дочь, обидевшуюся из-за имевшей место быть в недавнем прошлом потасовки. Ипполит пытается аккуратно при помощи ложки запихивать какую-то пищу в рот женщины, но она далеко не все позволяет себе проглотить, отчего у нее измазана нижняя часть лица.

Его старания мне не понятны — он явно мог бы иначе поддерживать жизнь в организмах вверенных ему в научное пользование субъектов, скажем, при помощи внутривенного кормления. Видать, ему просто нравится этим занимать; может, он чувствует себя в некотором роде отцом каждой из них, а отец, как известно, ответственен в некоторой мере за жизнь своих детей. Но таковым моему другу суждено быть лишь до тех пора, пока будет жива надежда на положительные результаты, потом же родитель в миг обратится в губителя.

— Время ужина, я посмотрю, — улыбаясь заговорил я, желая привлечь к себе внимание. — Ну и как результаты?

— Если ты о еде, то все в порядке. Впервые за три дня мне удается хоть чем-нибудь наполнить ее желудок, — не посмотрев на меня, отвечает Ипполит.

— А что насчет иного?

— Иного? Вот тут, друг мой, — во время обращения мой собеседник повернул голову ко мне и отложил в сторону приборы и посуду, давая тем самым понять мне, что он намеревается держать речь, — есть некоторые трудности. Надо провести много работы. Расскажу тебе пока о плюсах. В первую очередь очень радует тот факт, что у мадам Киры имеются собственные яйцеклетки.

— Чего же тут удивительного? — делая изумленный вид, спросил я, хотя на самом деле меня сейчас не очень заботили состояние карлицы и опыты дорогого доктора: очень хотелось перевести разговор на тему событий, происходивших на главной площади города.

— О! — громко воскликнул гений. — Это не просто удивительно, это — великое счастье! А все потому, что у женщин, страдающих от синдрома Шерешевского-Тернера, почти никогда не бывает гамет. Ты представляешь, какой же ты удачливый все-таки?! Ну да ладно, не об этом речь, хотя повод для радости данное обстоятельство предоставить может. Теперь же к минусам. Их значительно больше. Самых же важных — два. В первую очередь мне нужно добиться того, чтоб ее недоразвитая половая система стала подходящей для зачатия и последующего вынашивания. Тут есть только один путь — стимуляция эстрогеном и некоторыми прочими гормонами, способными феминизировать тело. На это понадобится время, но даже если ее матка и яичники в результате названного воздействия наконец-таки станут подходящими, она все равно будет не подготовленной к материнству.

— Как так? — с фальшивой заинтересованностью спросил я, пытаясь тем самым навести на себя вид внимательного слушателя.

— Ид, посмотри на нее. Что ты видишь? — доктор ткнул пальцем в испуганно смотревшую на нас, но молчавшую «мадам Киру». Я оглядел ее и, не поняв какого ответа желал от меня доктор, пожал плечами.

— Неужели не заметно, что ростом она совсем не вышла?! — с каким-то веселящим задором спросил Ипполит. — Совсем не вышла, что, конечно, естественно, но для нас не очень приятно. Малый рост говорит о том, что и внутренние органы у нее не отличаются выдающимся размерами. Так она полноценный плод выносить никогда не сможет — и матка не будет приспособлена и все прочее. И что же нам остается? — будто говоря с самим собой, спросил ученый. — На помощь опять придут гормоны, только в данном случае это будет в первую очередь соматропин, к которому я буду добавлять, основываясь на анализе должных происходить изменений, прочие вещества по мере их надобности.

— Ну если ты знаешь как действовать, тогда на что же жалуешься?

— Нам понадобится много времени, Ид. Это во-первых. Во-вторых же, я пока не знаю с чего стоит начать. Толи надо дать ей вырасти, толи сначала нужно поработать с маткой. Просто одновременно это делать никак нельзя в данном случае.

— Ипполит, я ничем не могу помочь. Все что мог, я сделал. Так что советом тебе, как оказывается, никто помочь не может.

— Верно-верно! Да ты и так многое уже сделал. Ничего страшного нет в том, что нам придется ждать… Плюс ко всему, я думаю, что при помощи этой девушки мы наконец-таки достигнем желаемого: шансы велики. Впрочем, не буду загадывать.

— В любом случае будем надеяться на лучшее, мой друг. — сказал я, не особо поверив в эти прогнозы, потому как до этого много раз говорилось нечто подобное, однако потом все надежды уничтожались в крематории.

— Ну а как у тебя дела? — весьма удачно для меня задал нужный вопрос Ипполит.

— У меня все в порядке. Ты же знаешь, что мне удается избегать трудностей. Я сегодня гулял и наслаждался жизнью и, знаешь, встретился с некоторыми изменениями в мире.

— О чем ты говоришь? — вдруг очень заинтересованно, спросил доктор, до этого уже было несколько отвлекшийся на свою подопечную.

— Говорю о том, что мы с тобой совсем не следим за жизнью нашего государства. Я, вот, сегодня узнал, что зря мы придерживаемся подобных мировоззрений.

— Ид, не тяни резину. — нетерпеливо направлял меня слушатель, что, впрочем, было мне только на руку: хотелось побыстрее как бы освободиться от ноши, рассказав своему напарнику по преступлениям, которого, если вдруг нас выведут на чистую воду, разберут по частям рядом со мной на той самой площади.

— Хорошо! Ипполит, теперь больше не существует смертная казнь, а вместе с ней ушла в прошлое и тюрьмы. И этим мы обязаны «обряду очищения»! Видел бы ты этот обряд, Ипполит… — сказал я, понизив при этом голос и сделав его грустным на последнем предложении.

— Говори, Ид, говори же!

— Да не торопи ты меня так! Все успеешь услышать, тем более я и не намеревался умалчивать. Тут, друг мой, дело в тонкостях, — в этот момент я почему-то посчитал уместным улыбнуться. — В общем, знай следующее. Обряд очищения, ставший единственным, как мне сказали, наказанием за более или менее серьезные преступления, заключается в том, что преступника выводят на всеобщее обозрение, а после отрезают ему руки и ноги.

— Что ты такое говоришь?! — чересчур возбужденного воскликнул мой визави.

— Успокойся. Я сам сегодня видел, как какого-то слепого превратили в практически ни на что не годный кусок мяса.

— Неужели они дошли до такого? Видать, они еще хуже, чем я мог подумать.

— Да, гуманизм — явно не их конек. — решил я добавить черного юмора, увидев как доктор вдруг загрустил: видимо, он просто позволил фантазии нарисовать в своей голове примерную картину зрелища.

Воцарилось молчание, периодически нарушавшееся кашлем Киры, которая по-прежнему была нема и испугана. Ожидая реакции предавшегося своим мыслям и будто оттого даже застывшего Ипполита, я обратил свой взор на бедное создание, привязанное к креслу. Она сидит голая, чем обязана взглядам доктора на удобство. У нее абсолютно детское тело — совсем нет груди, волосы в области паха почти отсутствуют, а маленькие ступни своей припухлостью очень напоминают таковые у младенцев. И это будущая мать моего ребенка? Это и есть та женщина, во чреве которой сформируется новый человек, тот самый, которому суждено сделать уродов вновь прекрасными? Конечно, внешность, как говорят, зачастую бывает обманчивой, но мне все же не очень верится, что из чего-то подобного даже после всевозможных лечений может получиться хотя бы годная роженица. Как бы то ни было, я бы не хотел, чтобы потомки, вспоминая своих великих родоначальников, наряду с мои именем упоминали имя безобразной Киры. Возможно, они додумаются до идеализирования ее образа, однако этот факт лишит историю правдивости, а это уже будет несправедливо по отношению ко мне, с таким рвением шедшему на ужасное ради, как говорится языком недоумков, светлого будущего. Моей истории необходимо остаться чистой, она не должна претерпеть изменений, иначе рано или поздно благодарность, которую не будут подпитывать ужас и смрад, иссякнет, и глупые детишки вновь ринутся играть в войнушки. И тогда все пойдет по известному сценарию, и опять появятся уроды, и опять появится Ид Буррый. Кажется, нечто подобное называется цикличностью истории, а, быть может, я в очередной раз просто ошибаюсь? Разумеется, только бы знать в чем.

— И за что же этого человека приговорили к… этому? — спросил Ипполит, и тем самым отвлек меня от унесших куда-то далеко мое сознание мыслей.

— Я не знаю. Ларватус ничего не сказал о преступлении.

— Ну конечно! Как же тут без господина Ларватуса! — язвительной интонацией говорил мой товарищ. — Тогда глупо спрашивать о преступлении, ведь эта тварь не нуждается в таковом.

— Да, однако на сей раз вся процедура выглядела так, будто в разработке ее участвовал не один человек. Это я к тому, что Ларватус явно не мозг операции, а лишь инструмент. Значит, вполне может оказаться так, что первый «обряд очищения» для правительства имел в том числе и некоторое символическое значение. Ну, а раз так, то и жертвенная фигура должны была быть соответствующей.

— Умно, Ид! Ты догадливый парень. — с легкой нотой радости в голосе сказал доктор. — А имя того человека было названо?

— Да. По-моему, его называли Эрнст Помт.

— Эрнст Помт… — его губы повторили за мной, а потом он замолчал и принял такой вид, будто мозг его вот-вот разорвется, силясь что-то вспомнить. Через десяток секунд Ипполит посмотрел на меня и сказала:

— Кажется, я знаю этого человека. Некий Помт работал со мной в «Будущем за технологиями».

— О! Да мы с тобой везунчики! — продекламировал я с наигранным восторгом в голосе.

— Что ты имеешь ввиду? — произнес недоумевающе бывший коллега четвертованного.

— Ну, много совпадений просто. Я, вот, «мадам Киру» отыскал, присутствие яйцеклеток внутри которой вызвало немалый восторг у тебя. Ты недавно говорил, что это великая удача. А ты, оказывается, был некогда товарищем Эрнста Помта, человека, которого я видел сегодня очищенным. Знаешь, а ведь меня очень заинтересовала его фигура: как-никак не каждый день людей на площади шинкуют, да и словечками каким-то помпезными он разбрасывался там.

— Как-то слишком весело ты говоришь, хотя событие из ряду вон… — заметил собеседник.

— Это все напускное, — вымолвил мои уста: мне и в самом деле была характерна такая неприятная черта — когда доводится испытывать глубокие внутренние потрясения, то я всегда стараюсь внешне держаться абсолютно спокойным, от этого порой и доходит до того, что в глазах собеседников Ид Буррый предстает в роли мерзкого циника, впрочем, и этому способу не всегда удавалось сковывать мою эмоциональность.

— Как там говорится — наряд и мишура! — продолжал я. — Вот так и у меня, друг мой. Ну да и Бог со мной. Давай, рассказывай о человеке этом загадочном. Он тоже был поражен той же проказой, что и ты?

— Не понял…

— Ну, он тоже раздумывал о том, как бы отмотать историю лет на семьсот назад, когда человек был именно человеком, а не хаотично сложенным куском мяса.

— Не знаю, Ид. — уставившись в пол, со вздохом начал повествовать Ипполит. — Об этом он мне ничего не говорил. Все это, конечно, печалило его, да и какого ученого может не печалить нынешнее состояние мира? Разве что идиота. Но Помт был не таков как я — романтической мечтательности в нем было больше, она им только и двигала. Друзьями близкими мы с ним не были, но по работе часто приходилось пересекаться. Он работал, кажется, в отделе по созданию новых материалов для протезов, а я в отделе по модифицированию старых моделей. Познакомились мы в тот момент, когда я заметил, что для разработанной мной новой модели не совсем подходят те сплавы, что поступали из его отдела. Сошлись по профессиональным причинам, как говорится, ну и как-то приятны друг другу стали. Начали вместе иногда бары посещать да о жизни толковать… Ненависти в нем, скажу я честно тебе, никогда не видел — ругать ругал он правительство, да вот только допускал справедливость нахождения у власти нынешних глав. Но не смотря на это, он все же снисходил до того, чтоб винить их, но вменял им всегда что-то казавшееся мне крайне странным… В общем, общаться нам было суждено пару месяцев, за которые сблизились мы, конечно, но не то, чтоб очень сильно. Ну, а потом он пропал — его арестовали. Видать, до сегодняшнего дня он и был в остроге.

— А за что его арестовали-то?

— За то, что он, якобы, участвовал в создании опасных для жизни материалов, послуживших основой для огромного количества протезов, но это все — бред.

— А настоящая причина тебе известна?

— Мне кажется, что да. Почти в самом начале нашего знакомства он поделился со мной информацией о том, что пишет какую-то книгу. Я поначалу серьезно не отнесся, но когда он почти законченный вариант предоставил мне через два дня, взялся все же почитать. Затянуло. Там было много вещей показавшихся просто великолепными, и это при том что мне не очень-то и нравится художественная литература. Я, полный восхищения, опрометчиво посоветовал ему издать самостоятельно пару сотен экземпляров. Помт мой совет услышал, и последовал ему. Через месяц его книга под названием «Манящая земля благодатная» была на руках почти у каждого сотрудника его отдела. Все хвалили, что, конечно, меня не удивило, но по роковому стечению обстоятельств кто-то из руководства тоже прочел этот роман. Кончилось тем, что его арестовали через некоторое время.

— Из-за книги? — немного удивленно спросил я. Разве так бывает? Конечно, все слышали эти байки, что на древних могло оказывать сильно влияние искусство, от того-то власть имущие очень любили прибегать к цензуре, если же эта штука не помогала, то автора зловредного творения начинали всячески травить, и иногда все кончалось тюрьмой или убийством. Но разве сегодня возможно такое? Чем опасен мечтательный выдумщик, выросший в среде становящихся из года в года все менее и менее человечными уродов? Впрочем, всякую потенциальную угрозу предусмотрительней предотвращать в зародыше.

— Да, из-за книги! — отвечал слегка возмущенный интонацией моего вопроса Ипполит. — Чему ты удивляешься?! В книгах бывают такие вещи, что способны заставить даже самого заурядного человека задуматься о своей роли и своем значении, что же тогда говорить о наживном — о политике и всем прочем из этого ряда?

— Ну а о чем он хоть писал-то?

— Вот этот вопрос куда более уместен, Ид! Его книга была о терраформированной Венере, ставшей новой родиной для большого числа жителей перенаселенной Земли.

— Что значит это слово? — спросил я, на самом деле приблизительно догадываясь о значении упомянутого термина.

— Терраформирование — это когда определенные космические тела делают похожими на Землю. Насыщают кислородом, наполняют водой, изменяют в соответствии с требованиями человеческого организма температуру, давление и прочие физические и химические показатели. Все это для того, чтоб земной обитатель мог спокойно там существовать. Вот, в своем романе Помт допускал, что в XXII веке люди, достигшие высокого уровня развития, решили колонизировать космос. Первым серьезным шагом на этом поприще и стала Венера. Согласно его мнению, когда с изменениями условий на этой планете было покончено, около пятисот миллионов людей покинули Землю, дабы обрести приют в пределах ее переделанной соседки.

Почему раньше мне в голову никогда не приходила подобная мысль? Нам же рассказывали, что до Войны наши предки достигли больших успехов в вопросах расширения научных границ. Ведь и в самом деле, когда-то давно могло произойти нечто подобное. Значит, не глупо допустить, что на какой-нибудь из ближайших планет сейчас есть своя цивилизация, прошлое которой не тронуто Гипербореей… там-то и живут блаженные люди.

Ипполит еще несколько минут рассказывал мне что-то о книге, но я почти ничего не слышал, так как увлекся размышлениями над поведанной мне теорией Эрнста Помта. В конце концов справедливость допущения такой возможности была мною самому же себе и доказана. Разумеется, этот факт не мог допустить того, чтоб я не поделился соображениями на данную тему со своим единственным товарищем и другом:

— Ипполит! — обратился я к доктору, и тем самым прервал продолжение его, надо сказать, уже затянувшегося монолога. — А разве не может быть так, что Помт оказался прав?

— Нет. — с какой-то слегка смутившей меня уверенностью в голосе спокойно произнес ответчик.

— Ну почему же? Ты сам мне много раз рассказывал о чуть ли не чудесных открытиях прошлого. Я помню твои истории о космосе, среди которых было много и таких, где ты восторженно расхваливал на всякий лад космических путешественников. Если они открыли для себя эту черную пучину, лишенную воздуха, то почему они не могли спустя некоторое время организовать высадку на какую-нибудь планету? Какой смысл в первооткрывании неизведанных ранее троп, если таковые никуда не приведут? — закончил я метафорическим выражением, чем был не мало доволен, потому как думал, что смогу оказать нужный мне эффект.

— Мой дорогой Ид, — начал по-отечески ласково ученый, — ты, как я вижу, тоже из разряда романтиков. Это не плохо, но порой данная твоя черта заставляет меня сомневаться в твоих умственных способностях. — Ипполит добродушно улыбнулся, давая знать, что он шутит. — Тут я, конечно, сам виноват. Прости, друг! Но знай, что не от злобы все, а спонтанно выходит. Видишь, свои минусы тоже признаю.

— Да признавай сколько угодно, — несколько грубо прервал я собеседника, что было вызвано лишь нетерпением, — только сейчас побыстрее излагай мысли свои, чтобы я мог знать, поддерживаешь ли или отрицаешь мои, равно как и Помта, аргументы.

— Ну, раз ты хочешь так, — согнав со своего лица улыбку, говорил подгоняемый мною, — то скажу тебе, что все это — глупости невероятные. Нет никаких людей на Венере, и никогда не было. Единственная обитель человечества — Земля! — с какой-то злобой чуть ли не выкрикнул говоривший. — Здесь все началось, здесь всем нам суждено и сдохнуть!

— Но почему же…

— Уже мы очень близко к этому подошли, надо чуточку подождать! — не услышав мою вставку, продолжал гневаться Ипполит. — И знаешь почему? Потому что новые миры создавать вредно! Тебе может и полезно, а вот какому-нибудь важному господину вредно. Неужели ты действительно думаешь, что сделавшие с людьми все это, позволили кому-нибудь улизнуть с этой планеты? — далее оратор продолжил излагать свою убежденность в существовании теории заговора, чем не слабо раздражал меня, но я терпел, потому как не особо хотел в ступать в пререкания, которые наверняка вылились бы в бестолковую дискуссию и порчу настроения.

— Пускай так, — говорил я, когда наконец дождался паузы в процессе словоизвержения моего товарища, — тогда ответь мне, почему арестовали Эрнста Помта, раз в книге его не была и слова правды?

— По той простой причине, что такие как ты, склонные верить в мифы, легко поддаются влиянию и любят терзать себя сомнениями… Опасен не один Помт, опасны те многие, что могли бы поверить в его выдумки. Угроза, так сказать! Ну, а всем известно, что «руки прочь от хранителей государственности»!

Версия Ипполита, пускай она и меньше мне нравится, все же достойна внимания, и точно так же заслуживает права на жизнь, как заманившие меня в сети своей привлекательностью идеи четвертованного совсем недавно человека. Но переубедить меня подобными доводами ученому не под силу, и теперь я, можно сказать, сторонник теории заселенности Венеры. Но это все и в самом деле очень попахивает романтизмом, а раз уж мне данное обстоятельство известно, значит, никакие серьезные изменения в мою жизнь внесены не будут — никто же не сможет, даже если очень сильно захочет, отправить меня к инопланетным сородичам. Нет у уродов таких технологий, да и зачем они им? С другой же стороны, очень глупо думать, что за столетия колонисты Венеры не внесли никаких изменений в свою первоначальную природу. Речь, конечно, не об эволюциях организма, но мораль, эстетика, психика, принцип социального устройства и многое прочее могло серьезно исказиться. Да и кто там будет ждать земных собратьев, связь с которыми уже очень давно потеряна, и которые сейчас так мало чего общего имеют со своими предками? Много еще причин можно придумать, так что не буду гадать, а лучше оставлю мечты о «блаженных людях» в неприкосновенности, пускай они будут усладой рассудка и души.

После этого мы еще недолго побеседовали с Ипполитом о различных вещах. Я нехотя соглашался с ним, а потом перевел разговор на Помта, который в моих глазах выглядел своего рода мучеником, крайне невинным, но значимым. Собеседник согласился с мученичеством, но значимость отвергал, сославшись на бесполезность затеи, в реализации которой сам же косвенно и поучаствовал (кстати, Ипполит себя ни в чем не винил, хотя не отрицал, что отчасти и его недальновидность, подстегнутая восхищением, повинна в четвертовании неудачливого писателя). Грустно, и спорить обо всем этом можно долго, но что получится в итоге? Ничего, потому как пустословию суждено всегда кануть в никуда, ну или оно приводит к еще более печальным последствиям. Так что мы быстро заставили себя позабыть Эрнста Помта. Когда он умрет, я обязательно скажу: «Покойся с миром! Тебе подготовили место рядом с давным-давно похороненной справедливостью, так что пускай душа твоя не печется о безруком и безногом теле, некогда ставшим ужасной клеткой для твоего охотливого до грез разума!»

Глава V

Уже как десять минут мне приходится ждать Еву. Ранее ничего подобного не случалось — мы всегда встречались в назначенные ею шесть часов вечера. Задержка никогда не превышала две-три минуты, да и то зачастую она была вызвана моим опозданием, которое Ева покорно прощала, но сама никогда не позволяла себе заставлять меня ждать хотя бы даже секунду. Какие же изменения произошли в ее сознании, что она решила отбросить свою пунктуальность как вредную привычку? Нет, я все преувеличиваю, данная особенность характерна всем влюбленным. Просто произошла какая-нибудь заминка в процессе транспортировки или нечто подобное. Что ж, стоит проявить смирение.

Последующие пятнадцать минут ожидания позволили мне зафиксировать серьезные изменения в районе Пункта транспортировки. Например, я заметил, что полицейских стало значительно больше. Данное обстоятельство заставило меня насторожиться.

И вот я вижу, как два стража порядка направляются в мою сторону. Судя по уверенной походке и их глазам, устремленным на меня, эти ребятки задумали совершить что-то совсем нехорошее. Что же мне делать? Может начать бежать, ведь явно же они ко мне не за автографами идут. Нет, эта глупая мысль, вызванная инстинктом самосохранения, так часто становится губительной для подобных мне, поэтому-то ей сейчас и не место в моей голове. Надо быть спокойным и стоять на своем месте, а когда подойдут, принять слегка растерянный вид.

— Вы является гражданином, носящим имя Ид Буррый? — спрашивает меня среднего роста коренастый детина с выдающимся далеко вперед подбородком, его же товарищ без всяких церемоний обходит меня и становится позади.

— Да, а что вас интересует? — говорю я, стараясь при этом казаться удивленным.

— Вам надлежит проследовать за нами в участок № 31. Невыполнение данного требование повлечет применение физической силы в отношении вас. — без единой эмоции произнес тот, что стоял за моей спиной.

Тут и нужно ставить точку. Разве нет? Не просто же так меня арестовывают. Раньше относительно знаменитый актер Ид Буррый был никому не нужен, и его никто не трогал. Все просто любовались вытворяемой им комедией и все. Теперь же они распознали истинное его лицо, лицо похитителя, обманщика и убийцы! Настало время для последних сцен с этим честолюбцем, возомнившим себя великолепным инструментом справедливости. Ну что ж, мой долг привел меня к этому, значит, надо принять судьбу. Иди, Ид, за этими полицейскими и встречай удел свой.

Вскоре после встречи со своими новыми знакомыми я очутился в одной из комнат отделения № 31. В помещении, ставшим моей обителью на неопределенный срок, не было ничего, кроме тусклой лампы и металлической трубы, приделанной к одной из стен, — к ней-то меня и прицепили наручниками. Дали бы хоть стул что ли, а-то совсем как-то по-издевательски, неужто уже настолько сильно они убеждены в моей преступной мерзости, что аж относятся как к животному? Впрочем, эта не такая уж и серьезная проблема: сяду на пол в конце концов, благо, что длина наручников позволяет мне выполнить все требуемые для этого действия маневры.

Да и нужно бы, наверное, о других вещах задуматься. Надо начать нервничать, бояться за свою жизнь, молиться Богу и просить у Него прощения или освобождения. Кажется, все это без особого участия моего сознания должно приходить, да что-то запаздывает. Сейчас же я испытываю почему-то только скуку. От этого и берусь рассматривать странного цвета грязь в одном из углов комнаты и раздумываю над тем, как бы поудобнее усесться — в позе лотоса или как-нибудь иначе. Наверное глупо так себя вести, да и вообще странно почему я не дрожу весь как осиновый лист, хотя при встрече с теми ребятками в форме внутри меня нечто говорило, что грозит опасность. Да и раньше мне всегда представлялось очень страшным положение узника, пойманного за большой ряд тяжких преступлений. В чем тогда сейчас дело? Может, я просто сделал лучший выбор в данном положении — просто взял и смирился. Говорят, что именно так поступают великие мужи, преследуемые несправедливыми. Да нет! Великий муж не подумал бы об этом, потому как это равноценно самовосхвалению. Значит, все от тщеславных помыслов, давным-давно ставших частью моего подсознания. Видать, последнее вне моего ведения и понукало меня делать то одного, то другое, а я тем временем тешился мыслью о своей важности и чуть ли не богоизбранности.

До чего же все это утомительно… Ах, лучше вытянуть ноги, а спиной опереться о стену и попробовать заснуть, да, вот, ложе негоже! Волей-неволей придется блуждать меж обрывками мыслей, ведь, это естественное состояние человека, не знающего себе места. Вспомню Еву и сладость ее губ, вспомню прекрасные изгибы ее тела и приятные запахи, исходящие от него… Я вдруг сильно возжелал ее, жаль, что никто не приведет эту неземную красавицу сюда, чтобы я в последний раз смог насладиться ею. Интересно, а где она сейчас находится? Теперь стало известно, почему мне не удалось встретить ее у Пункта транспортировки, но неизвестно, какими способами ее удержали от поездки. Возможно, Ева и вовсе не знает о том, что со мною произошло, а может, ей сказали обо мне, или она сама догадалась каким-то образом, где-то что-то подслушав, где-то что-то разведав. Не существенно. А что же Ипполит? Коснется ли его мое задержание? Выведают ли о нем что-нибудь господа жандармы? Я-то точно ни о ком ничего не скажу, но есть вероятность, что напарника моего по преступлениям могут найти и без меня. Будет, что будет… А как теперь будут на съемках недавно начатого фильма без меня обходиться? Я же главный герой и под меня написан тот, как говорит теперь уже и режиссер, «сюрреалистичный» сценарий. Да ладно, найдут другого урода, который не хуже меня со всем справится, ведь способность вживаться в роль сегодня не очень-то и нужна, ну, во всяком случая мне она не требовалась: не слишком адекватны сегодня критерии подбора актеров.

Минуло не менее трех часов, а я по-прежнему сижу на полу и скучаю; никто так и не зашел в эту комнату. Видать они хотят, чтоб мои конечности начали испытывать очень серьезные дискомфорт от отека, и уж потом им заблагорассудится начать расспросы. Если так, то уже самое время начинать, потому как правая нога уже, мне кажется, стала весить в два раза больше.

Не знаю, услышаны ли были кем-то мои причитания насчет отеков, но так случилось, что через пару минут в мою камеру вошел полицейский. Он посмотрел на меня, а потом подошел к центру комнату и поставил возле себя стул, который до этого держал в руках. Я подумал, что пришел мой допросчик, но этот человек, пробыв рядом со мною не больше десяти секунд, скрылся. Значит это принесенное сиденье, находящееся в паре метров от меня, предназначается кому-то другому. Кому же? Вот это уже интереснее! Стоит действиям только начаться, как они сразу же увлекают тебя. Таким должен быть театр, такой должна быть жизнь.

Дверь открывается, и вот вносит одну из своих ног в мою камеру тот, кому выпала честь допрашивать Ида Буррого. Я с нетерпением хочу увидеть его лицо, дабы запечатлеть, и тут происходит нечто, заставившее меня даже слегка растеряться, впрочем, только от восторга. Этим самым лицом оказалось лицо Кита Лера.

Он зашел, постоял некоторое время возле входа, затем, к большому моему удивлению, улыбнулся, и подошел к стулу, на который водрузил свое тело. Поначалу лейтенант сидел молча и просто смотрел на меня своими серыми глазами. Решив последовать его примеру, я тоже взялся изучать внешность находившегося напротив человека. На самом-то деле жалкое зрелище представляет собой этот персонаж. Я-то урод, но все же человек, а он кто таков? Какой-то жалкий клон, который обязан своим существованием желанию государей укрепить за счет нового сотрудника полицейский аппарат Объединенных городов. Разве можно его назвать создание Божьим, даже если использовать это словосочетание в переносном смысле? Нет ни отца, ни матери, значит, и он никогда не был полноценным ребенком — пустышка, образованная при помощи пары пробирок и инкубатора, или почти идеальная копия какого-то давно умершего человека. Не может же человек быть искусственным в конце концов?

Размышления над ничтожностью происхождения Кита Лера натолкнуло меня на думы иного характера. Интересно мне стало, почему наши руководители, сумевшие сохранить технику клонирования человека, не имеют в своем распоряжении другие научные средства. Со многими из них им было бы сподручнее управляться со своими подданными. Умей они, например, вылечивать современных людей от этих столь разнообразных увечий, то вся государственность строилась бы уже несколько иначе. На заводах, в госучреждениях и во всех прочих местах можно было бы при посредничестве присланных глашатаев объявлять, что трудящийся сверх нормы имеет шансы на излечение. Тогда бы уроды трудились не щадя живота и головы своих, а это значит, что производственные показатели быстро поползли бы вверх. Можно еще что-нибудь придумать, да толку от этого? Лучше буду с пустой головой сидеть на полу и смотреть в глаза жадно изучающему меня Леру.

— Как вы себя чувствует? — с каким-то обычно нехарактерным для полицейских задором спрашивает вдруг он.

— Не так уж и плохо, — весьма спокойно отвечаю я, давая знать, что психика моя ни черта не пошатнулась от пребывание в роли узника, — но стало бы намного лучше, если бы мне объяснили, по какой причине меня арестовали.

— Господин Буррый, давайте оставим эти дурацкие прелюдии. — улыбнувшись заговорил лейтенант. — Лучше бы сразу перейти к делу.

— Да плевать я хотел на твои дела! — с наигранной злобой воскликнул я, хотя, по правде говоря, внутри меня и в самом деле начинало происходить некое эмоциональное брожение, которому, правда, суждено завершиться ничем.

— О! — произнес Лер, а после усмехнулся. — Не такой уж и плохой актер вы, оказывается. — как же умело он меня задел, будто заранее знал на что надо надавить: сейчас почему-то неприятно было слышать нечто подобное. — Но, скажу вам по секрету, сейчас роль режиссера отведена мне. Хотите, не хотите, а под мою дудку плясать вам придется. Ну что ж, приступим? Или вы продолжаете ломать комедию, тогда как ставим мы драму?

— Я смотрю, метафоры у тебя на все случаи жизни найдутся. Не думал, что подделка человека способна на нечто подобное. Скажи мне, кукла, кто же тебя такому научил? — язвительно выпалил я.

— Отличный ход! Намек на происхождение, оскорбление чувств, отображение негативного отношения к клонам — все это особо ценно для меня, но время сейчас не очень подходящее для разговоров на данную тему. Может как-нибудь потом, когда вы будет блаженно коротать вечера в пансионате для очищенных, я и зайду к вам, что бы обсудить все эти сложные с точки зрения морали вопросы, но а пока нам надо потолковать об… сейчас, одну секунду, — он взял в руки папку, которая до этого все время лежала у него на коленях, и вытащил оттуда какой-то листик, а затем бегло пробежал глазами по поверхности последнего, — ага, вот! Кира Лязем. Расскажите мне о ней.

Он говорил о той некрасивой карлице, что сейчас находится в подвале моего дома в приятной компании дорогого доктора, если, конечно, последнего еще не допрашивают в какой-нибудь из соседних комнат. Теперь-то я окончательно избавился от сомнений насчет истинной причины моего ареста. Никаких ошибок ищейки не совершили. Интересно, как они узнали обо всем, тогда как раньше им не удавалось? Ладно, тут можно все объяснить слежкой, но на второй вопрос такого простого ответа не найти — коли уж я был уличен правоохранителями в преступной деятельности, то почему же меня сразу не схватили, а позволили доставить жертву домой и сделать невесть что? Странно все, ну да ладно.

Как же действовать сейчас? Просто сидеть и молчать, оставляя без ответа обращения Кита Лера? Или же лучше претвориться подавленным и начать давать фальшивые показания? Нет, лучше быть малословным и позволять себе говорить лишь не по делу. Кажется, при таком раскладе нет никаких шансов даже случайно проговориться.

Терпению Кита Лера можно позавидовать — около часа безуспешно пытался выведать у меня хотя бы крупицу информации о похищенной мной неделю назад женщине. Он говорил, что вероятность нахождения ее в моем доме сейчас не высока, а все потому, что предположение об убийстве очень манило его к себе. Когда лейтенант делился этими своим взглядами, то будто невзначай упомянул Марию Йамаду и какого-то «маскарадного маньяка». Видимо, это было испытанием для моего спокойствия и попыткой выставить меня обвиняемым и в этом деле, но мускулам на лице дрожать я не позволили, так что, думается, каких-то конкретных выводах о моем участии в убийстве сумасшедшей Лер не сделал.

Когда тщетность потуг выдавить из меня сведения о судьбе Лязем стала очевидной, допросчик сказал «Ладно», а потом принялся задавать мне вопросы по моей биографии. Тут не было смысла молчать и лгать, и поэтому-то я и рассказал о себе. Ид Буррый, родился 27 плювиоза, 28 лет. Об отце ничего не знаю, мать же умерла, когда мне был год отроду. Впоследствии сдан в детский приют «Цветущие маки», где получил образование. В будущем благодаря оригинальной внешности был рекомендован режиссеру Шломо Амиму директором моей богадельни. Карьера задалась, и я быстро стал одним из наиболее востребованных актеров государства. Вот и все.

Когда я закончил, в комнату заглянул тот полицейский, что заносил стул. Он жестом подозвал Кита Лера, они переговорили, а потом вдвоем скрылись за дверью. Одиночество продлилось не менее двадцати минут, спустя которые мне пришлось вновь обрести недавно утраченного собеседника, только на сей раз он не был весел и задорен, а выглядел озабоченным.

Причины такой перемены стали известными мне достаточно быстро — стоило лейтенанту только заговорить. Сам я не мало удивлялся говоримому им, так как все это было поистине странным. Он, читая из каких-то ветхих на вид бумажек, рассказывал совсем неизвестную мне историю какого-то Ида Буррого, родившегося со мной в один день. Мать этого несчастного умерла при странных обстоятельствах спустя несколько недель после родов. Звали ее Фина Креоль. Отец же его через день после смерти роженицы пропал без вести в момент взрыва на одном из секторов завода В16 центра «Будущее за технологиями», предположительно погиб. Имя исчезнувшего — Ипполит Рад. Остальные детали этой жизни совпадали с моей историей.

В общем-то, сомнений нет в том, что мы рассказывали об одном человеке, только основываясь на разных источниках. Я все свои знания о родителях подчерпнул из уст главы моего детдома, а Кит Лер — из каких-то, судя по всему, архивных бумаг. Его правда имеет больше шансов на то, что бы быть истиной, тогда как моя не выдерживает никакой критики. Значит, теперь мне нужно знать нового себя? Поменять представление о всей своей жизни, почувствовать себя обманутым и преданным? А может, все эти полицаи ждут, что я сейчас расплачусь, будучи потрясенным новыми сведениями из своей жизни, и начну рассказывать все подряд? Если таков их расчет, то мои уста прошепчут лишь «браво!», ибо номер и в самом деле мог получиться. Однако, такими трюками меня не выбить из колеи, потому как чересчур великолепно такое изобретение, как разум, и плевать на то, что вручено оно уроду! Им-то и будут скованны те жалкие чувства, которые могли бы уничтожить все мужество во мне сейчас. Отныне непреклонность сопутствует мне.

Но к великому моему удивлению, решимость эта мне в процессе обороны от нападок Лера совсем не понадобилась, так как никакой атаки не предвиделось. И виною всему был тот же полицейский, что ранее уже позволял себе прерывать допрос. Он подозвал к себе своего коллегу, после чего они вдвоем покинули мою камеру. Но наедине с самим собой мне было суждено оставаться недолго — двери вновь открылись, дабы предоставить возможность новому посетителю оказаться предо мною.

Очередное знакомое лицо соизволило навестить арестованного всего несколько часов назад человека. Неужели я настолько важен? Прислали сначала зачем-то именно Кита Лера. Ну тут, видать, полагали, что мне принадлежала затея с развозом трупов женщин. Но другого уразуметь совсем не могу — почему сейчас я вынужден разглядывать черные широкие одеяния одного очень весомого государственного деятеля? Речь о наводящем ужас на все живое Иоанне Ларватусе. Неужели связано это с моим ремеслом? Не помнится, чтобы актеры, пускай даже очень знаменитые, в Объединенных городах почитались как особо важные персоны. Так зачем же главе судебной ветви власти приходить к клоуну в камеру? Кажется, я знаю ответ — он чего-то хочет от меня.

Судья подходит к стулу, смотрит на него, но садиться не торопится. Он достает из кармана матерчатый платок, расстилает последний на сидении, и лишь после этого колени почтенного старца подгибаются, а зад соприкасается с поверхностью стула.

— Приветствую тебя! — произносит мой очередной товарищ по беседе. — Не отвечай, мне этого не нужно. Вижу по глазам твоим, что ты не испуган, хотя тебе известны некоторые стороны моей натуры. Знаю, видел тогда тебя на площади… Ничего, друг, не впервой мне встречать таких бесстрашных. Поверь, возжелай я только заставить тебя плакать и умолять, это непременно осуществилось бы. Ты даже не представляешь какие средства имеются в моем распоряжении. А твое состряпанное при помощи силы воли бесстрашие было бы мне только на руку в подобной ситуации — мужчины, не пасующие перед лицом правосудия на первых парах, обычно непомерно горделивы, и для них большим потрясением является всякое унижение. Я скажу тебе, что наиболее действенным способом в данных случаях являются пытки с применением сексуального насилия. Например, есть специальные колючие проволочки, которые при помощи полых стержней всовываются в определенные отверстия в организме, а потом высовываются, только на сей раз все обходится без участия посторонних предметов. Это лишь одно средство, а таких — уйма. Есть специальные люди, которые на выдумки горазды. Очень помогает, знаешь ли, в моем деле. — Ларватус улыбнулся, а после сотворил подобие добродушной гримасы. — Но ты не беспокойся, тебя подвергать этому я не желаю.

— Тогда зачем ты здесь? — задал я очень волновавший меня вопрос.

— Ну как зачем, — интонацией глуповатого простака отвечал Иоанн, — бумаги о тебе кое-какие принес. Должны же стражи порядка обладать достоверной информацией о преступнике! Способствую, как видишь. Да и другие делишки у меня с тобой. Конечно, я бы мог сюда не приходить и ничего тебе не рассказывать, но такое огромное желание имел с кем-нибудь поделиться своими задумками, что никак не смог его перебороть. Как говорится, очень неприятно, когда всю грандиозность твоих планов знаешь и оцениваешь по достоинству только ты. И так получилось, что лишь тебе могу открыться: другие превратно поймут. — он вновь улыбнулся.

— И что же я должен услышать?

— Многое! — за этим словом последовал меланхоличный вздох. — Ведь душа моя переполнена всякой всячиной! Я знаю, что ты смотришь на меня и видишь только кровожадного тирана, ненавидишь меня, призираешь. Не человек для тебя я вовсе, а некий образ, образ ужасного и отвратительного. Для всех вас я таков. Мне ли не знать? Почему же так? Только ли из-за моей суровости? Нет, это по меньшей мере всего лишь один из двух серьезных факторов, который, кстати, лишен права быть главенствующим. Да, именно так, не удивляйся! — слегка повышенной интонацией вставил Ларватус, заметив, что я скорчил недоверчивое лицо. — И дело тут в том, что есть еще кое-что — мы просто с тобою из разных классов. И так уж случилось, что мне довелось родиться в семье из более привилегированной касты. Знаешь, а ведь я, в бытность свою ребенком и подростком, думал, что мир просто идеален. Все заботы ограничивались рамками наслаждения и обучения. Люди кругом были такими счастливыми, красивыми, все у них ладилось и все у них получалось, если они брались делать что-то новое. Никто мне тогда не рассказывал, что по миру разбросаны города, полные человекоподобных монстров… Ты уж извини, но первая встреча с твоими собраться оставила именно такое впечатление. И вот жил я себе до юности в таком ласковом до умопомрачения блаженстве. Но крепчавший со временем ум прибавил наблюдательности и рассудительности. Сначала стал замечать политическое закулисье, мерзкое и отвратное, надо признаться — знаешь, вся эта борьба, конкуренция, притворство и тому подобное. Тогда-то и пошатнулась моя убежденность в идеальность человечества, хотя мать и отец всячески пытались оберегать меня от встречи со смрадом, но неизбежное в данном случае быстро восторжествовало… В общем, потом я узнал все, узнал на чем зиждется мое умиротворение и райская жизнь в Зоне 15.2. Думаешь, мне удалось все это легко проглотить? Нет! Терзали меня муки совести, пугало меня то, что делают мои сородичи, ведь меня же, совсем молодого паренька, почему-то никто не решил подготовить! Могли бы хоть Мальтуса дать почитать что ли, — он усмехнулся, отобразив тем самым свою иронию. — Я вырос на прекрасном, а жизнь мне предстояло прожить в нечистотах.

— Какого хрена ты мне все это рассказываешь?! Думаешь, что я разжалоблюсь и скажу «виноваты все они, но не ты»? Мне плевать, чем ты руководствуешься, я просто хочу, чтоб ты сдох! — выпалил я, будучи разгневанным его непонятно зачем рассказанной байкой.

— Справедливая злость! — сказал он и засмеялся, а потом продолжил. — На твоем бы месте я вел себя аналогичным образом. Зачем рассказываю тебе? Ну, должен же ты знать, что из невинных людей получаются неукротимые в своей жестокости монстры! Теперь мой долг — всему миру отомстить, и двигаюсь по пути, ведущему к достижению цели, я с наслаждением. К таким как ты волей-неволей приходится относиться с брезгливостью, а себе подобных презираю! И знай, что всему виной справедливость. Из-за нее я стал ненавидеть ваших угнетателей и захотел их побороть.

— Ничего получше выдумать не мог? — в полголоса произнес я.

— Получше? А разве есть такое? Ладно, предположим, что я, соприкоснувшись с вероломством, восстал и переметнулся на сторону уродов. И как я им могу помочь? Консолидирую вокруг себя и поведу в атаку на войска тиранов? Смех, да и только! Сколько же наивности должно быть в готовом предпринять подобное! Меня задавят и растопчут вместе с горсткой примкнувших ко мне идиотов. Бессмысленно. Да и с другой стороны, зачем тебе восстание? Понимаю — свобода и прочая чепуха. Это очень хорошие стимулы, но что дальше? Ну, если дело выгорит, то добиться получится лишь разрушения государственности. Если честно, мне такая перспектива по вкусу: занятная забава, но по какой причине необходимо выбирать столь трудный путь? Я вот, например, выбрал куда более простое решение, которое в то же время намного эффективнее.

— Что ты несешь?! — спросил я, начиная запутываться в логической цепочке говорящего.

— Постой-постой, друг! Разве ты не знаешь, что мои судебные процессы избавляют величественную планету Земля от тонн килограммов бесполезного мяса, давно сгнившего, но по ошибке продолжающего осквернять ее? Но это мясо так ценят те идиоты, что когда-то посадили меня на должность судьи. Скажи, разве это не бунт против системы? — он на некоторое время замолчал, видимо, с целью перевести дыхание, а потом продолжил совсем спокойным голосом, который до этого позволил себе несколько возвысить. — Однако этим я не ограничиваюсь, есть и другие средства. Кстати, отчасти поэтому я здесь и нахожусь: ты — мое средство.

— Что ты имеешь ввиду? — озадачено поинтересовался я, а после присел на корточки, ощутив, что ноги мои начинают неметь.

— Друг мой, — снова улыбнувшись, говорил Ларватус, — я искренне рад тому, что ты стал якшаться с этой недалекой девицей. Если бы не данное обстоятельство, то я никогда бы не отдал приказ следить за тобой, а это значит, что твои тайны так и остались бы никому неизвестными… Ты понимаешь, что скажи я одно слово, и в глазах общества уродов и общества прекрасных ты становишься отвратительным преступником? Похитителем, насильником и убийцей бедных женщин! Ай-ай-ай! — как-то глуповато выразил он свое назидательное псевдонегодование. — Но я пока ничего не скажу, и сейчас ты лишь подозреваемый в похищении, но ни в чем более. Именно в таком амплуа тебе предстоит пробыть некоторое время.

— Какая тебе разница, ты же сидишь и думаешь только о том, как бы поскорее отвести меня на Площадь семи цветов и алой розы. — безразлично сказал я.

— Узко мыслишь, друг Ид Буррый! Тебя туда не отправят, более того, скоро ты выйдешь на свободу.

— Не понимаю? — позабыв о всякой предосторожности, спросил я.

— Ну, недавно встретиться мне довелось с твоей подружкой. Я, приняв печальный вид, поведал ей грустную историю о твоем несправедливом аресте. Не бойся, про украденную шлюху я не говорил, так что любите себе друг друга, пока не надоест. Она думает, что ваша связь повинна во всем. И знаешь где сейчас твоя избранница?

— Где?

— Порхает вокруг своего папочки и требует от него ходатайства в твоем деле. В общем, зная этих людей, я заключаю, что скоро ты будешь освобожден благодаря вмешательству главы Департамента всеобщей справедливости. Понимаешь? Сам господин Виктор Марптон будет вызволять тебя! Ранее никто еще не удостаивался этого! — с какой-то чрезмерной торжественностью объяснился судья.

— Зачем тебе это? — после недолго молчания поинтересовался я.

— Признаться, я думал, что ты более смекалистый парень, ну да ладно. Все затем, чтоб стереть в порошок эту мразь! Вот и в действии мои средства!.. Представляешь, какой шум поднимется в правительстве, когда я докажу, что Марптон покровительствовал серийному насильнику и убийце Иду Буррому? Когда же сюда примешается влюбленная в маньяка дочурка, то старожилы скажут, что такого накала страстей свет не видывал! Подумать только, я поначалу думал, что великой удачей для меня является факт твоего общения с этой Евой — мол, попробую на этом сыграть, авось что-нибудь да получится, но, видимо, быть счастливчиком на роду мне написано. — затем Ларватус начал философствовать, но я почти не слушал.

Значит, меня освобождают и дают какой-то шанс на спасение. Эту информацию по праву можно считать наиболее важной деталью повествования судьи. На противостояние этих ребят мне плевать, да и не ровня я им, чтоб таскаться с их четой. Сейчас главное придумать, как бы сделать так, чтоб меня не пустили в расход. А этого не миновать, если мозг мой не зашевелится — любой исход этой борьбы заставит пожертвовать Идом и еще кем-нибудь. Надо спасти свою шкуру и по возможности прихватить с собой Еву, ей ведь тоже может не поздоровиться, если ее родитель потерпит поражение. Любовь, мать ее так! Не очень-то удачное время для этого чувства, но ничего не поделаешь — таково уж оно. Что же делать? Надо будет все хорошо обдумать, как выберусь отсюда.

— На этом заканчиваю! — воскликнул Ларватус, завершая какую-то очередную свою мысль. — Мне пора уже, а ты сиди и спокойно жди гостей. Я уверен, что они придут, если же нет, то желаю не спотыкнуться, когда тебя будут вести на обряд очищения. Но поверь, вероятность этого очень не велика. Скоро здесь будет Евочка со своим папочкой. Ну, до встречи. — судья встал, подошел к двери, но выходить сразу не стал, вместо этого он предпочел некоторое время неподвижно стоять, по всей видимости, в раздумье. Эта теория подтвердилась, когда он обернулся ко мне и сказал следующее.

— И кстати, насчет этой твоей шлюхи… Я было хотел ее тебе оставить, но придется забрать: понадобится в будущем. Мне точно известно, что она по-прежнему в твоем доме. Будь иначе, мои соглядатаи разведали бы все детали, но ты не вывозил мешки или хотя бы пакеты. Мне плевать, жива она или мертва, похоронил ты ее или расчленил. В общем, пока ты будешь ждать освобождения, мы заедем к тебе и прихватим девчушку с собой.

«Ну что? Прощай Ипполит» — подумал я, смотря на закрывающуюся за Ларватусом дверь. Да, с ученым вряд ли будут так сюсюкаться, как со мной. Вспомнят ему былые грехи, приплюсуют новые… Да уж, только мне удалось обрести отца в лице своего ближайшего соратника, как я вынужден сразу же расстаться с ним. Его спасти, кажется, совсем не возможно. Прости, папа! Будь все в моей власти, ты бы стал одним из самых счастливых людей в мире, несмотря на то, что твои уста ни разу не произнесли обращенного ко мне слова «сын»…

История у меня, конечно, далеко не прозаическая. Мать умерла после родов, а затем отец инсценировал свою смерть, чтобы скрыться. Почему так все? У меня есть мыслишки, но близки ли они к реальности? Мне почему-то кажется, что родившая меня Фина Креоль была убита Ипполитом, который таким образом заметал какие-то следы. В пользу этого говорит и его исчезновение, имевшее место быть сразу же после кончины матушки моей. Если данные гипотезы верны, то получается, что именно я всему виной — видать, мой организм есть результат опытов дорогого доктора. Не зря же он упоминал будто бы присущую мне идеальность и утверждал, что именно моя половая система является наиболее подходящей для зачатия нового человека. А коли так, до далеко ли ушел Ид Буррый от названного им подделкой Кита Лера? Ученый по фамилии Рад сотворил меня, используя свое семя, яйцеклетку какой-то женщины и кучу научных приборов. Значит, мать моя ничем не отличается от десятков украденных мной женщин, и ей, как и им, была отведена роль инкубатора? Понятно, почему добряк-папаша уничтожил ее, но зачем он сделал так, чтоб все считали его мертвым? Наверное, кто-то стал подозревать его в чем-то, во всяком случае только такое предположение придает абсолютную стройность моей теории. Была пора, да прошла, теперь результат опытов тех времен сидит на полу в камере и думает о том, как бы спасти свое брюхо от крайне вредоносных посягательств сильных мира сего. Так что сейчас надо сконцентрировать мысли на собственной персоне.

В общем, я скоро вновь возвращаюсь на волю, но свобода моя будет безопасной очень непродолжительный промежуток времени. Это говорит о том, что мне придется скрываться, ибо дом мой теперь является запретной зоной, однако хотя бы раз мне его посетить еще придется: нужно забрать все деньги, что там есть, приспособления для наложения грима и еще кое-какие вещички. Потом придется постоянно менять свою внешность и место жительства. План, конечно, не идеальный, но так у меня хотя бы будет больше шансов оставаться вне пределов полицейской досягаемости… Да уж, как же легко я смирился со своим падением: еще пару часов назад метил в отцы нового человечества, а теперь обдумывают как бы получше обустроить предстоящую крысиную жизнь. Не думается мне с сожалением почему-то о том, что все рухнуло и, выходит, все совсем напрасно было. Накрыли нас до тех пор, как удалось достичь желаемого, да так накрыли, что даже времени не оставили для ухода в подполье. Ну, мне-то позволяют туда нырнуть, а вот Ипполита лишили данной возможности, а без него никогда ничего не получится, так что моя жизнь вне закона ни к чему толковому не приведет — лишь тысячи дополнительных глотков воздуха, до безобразия похожих друг на друга и абсолютно бесцельных. Так зачем же прятаться, если жизнь не представляет никакой ценности? В том-то и дело, что незачем, а очень хочется — совсем нет никакого желания обзаводиться безруким и безногим телом, которое будет верным спутником моего разума до самого конца. Вот это хороший стимул! Надо бы с Ларватусом поделить своими умозаключениями…

Глава VI

И вот дверь моей камеры открывается опять, но на сей раз я вижу так обожаемое мной девичье личико, принесшее мне спасение. Ева, войдя в помещение первым делом громко произносит «Ид!» несколько раз и ждет ответа, замерев в одной позе недалеко от входа. Милая сценка, до того милая, что аж жить только ради такого и хочется, а может, сейчас я просто оправдываюсь, пытаясь не в столь постыдной форме представлять свою готовность к жизни на дне. В любом случае появление моей возлюбленной в участке было очень радостным и бодрящим событием для меня, а философское разглядывание первопричин этих замечательных эмоций не представляет важности и интереса.

Я откликнулся и почему-то решил присовокупить к своему ответу фразу «Как же я обожаю тебя!». За сим последовало искание на ощупь не скрывающего свою любовь узника, в конце концов поиск увенчался успехом, и мы с Евой первым делом крепко обнялись, а потом и поцеловались. Сантименты продлились недолго, так как суждено их было прервать понукаемому столь полезным для меня приказом полицейскому, пришедшему отцепить мою руку от металлической трубы.

Недавно утраченная свобода наконец-таки обретена вновь, стоит оценить ее по достоинству на сей раз и надо не разбазаривать почем зря драгоценные минуты, будучи ласкаемым вольными ветрами со всех сторон.

Когда мы вышли из главных дверей отделения № 31, я, чего, признаться, не ожидал, не увидел фигуру постоянной спутницы моей нареченной, сейчас ее роль, как мне удалось понять, исполняли несколько полицейских, которых Ева отослала, когда мои уста прошептали ей на ушко, что за нами по пятам следуют эти угрюмые ребятки. Вероятно, именно они и доставили сюда слепую вместе с указанием выпустить меня.

Стоит ли рассказать об услышанных в камере вещах той, что идет со мной под руку? Нужно ли ей знать, что отец ее, можно сказать, только что ввязался в жесткое противостояние с Ларватусом, которому, как ни крути, удалось заранее совершить несколько удачных ходов? Почему бы и нет — быть может, ее родитель, получив предупреждение, сумеет выкрутиться и сократить отставание от противника в этой идиотской игре, а там уже будет полегче заполучить победу или хотя бы ничью. Да и свое положение ей стоит объяснить: как-никак я, уходя на дно, собираюсь забрать с собою эту красавицу.

— Ева, — заговорил я, когда мы очутились поблизости от «Мира кровавого туза», к которому пришли как-то совсем бессознательно, — есть много вещей, о которых я должен рассказать тебе. И самое важное из этого всего то, что мой арест и освобождение есть части большого замысла судьи Иоана Ларватуса.

— Что ты такое говоришь, любимый? — почему-то слишком ласково говорила девушка. — Он, конечно, плохой, но сегодня благодаря ему я и узнала о твоей беде.

— Я знаю, потому что он мне сам все и рассказывал. Ларватус за несколько часов до твоего появления был в моей камере. — и после этого я поведал ей все услышанное мною от судьи, изменив лишь некоторые детали: незачем моей возлюбленной было знать, что выдвигаемые Иоанном обвинения в похищении и убийствах являются абсолютно обоснованными.

Ева восприняла содержание моего монолога очень серьезно и заявила, что обязательно доложит все отцу, который «непременно поставит на свое место много о себе возомнившее дерьмо». Именно такие слова использовала моя спутница, причем делала это не без видимого горделивого удовольствия. Сие, конечно, не очень соответствовало ее прекрасному образу, но ругать девушку я не брался — данная горячность порождена встречей невинного сознание с несправедливость, полной при этом отвратительной злокозненности. Мне такие чересчур идеалистичные трактовки не по нраву, но в случае Евы за их применение вполне можно браться — уж мне ли не знать величие ее прозрачной души? Жаль только, что никто не видит этого в ней или в некоторых других и не берется строить мир на этих человеческих началах. Плевать, ведь один Ид Буррый — не все человечество, тогда какое право он имеет делать такие вот глобальные выводы?

Столь милому упованию на отца Евы я был бы больше рад, если бы только в руках Иоанна Ларватуса не было два серьезных козыря — Ипполит и Кира Лязем. Как же все повернулось по-дурацки! Старый болван рассчитывал лишь на труп девки, а тут ему на блюде преподнесен ученый, творящие какие-то безумные эксперименты над вполне себе живой и способной говорить подопытной! И все это связано со мной и неведомым покровителем поневоле — Виктором Марптоном. Да, выпутаться будет намного сложнее, чем это кажется дочери моего благодетеля.

Остается затаить дыхание и ждать развязки, которая решит в том числе и мою судьбу, правда, вот, предчувствую для себя только два варианта исхода — плохой и ужасный. Взяться мне сейчас же стоит за обработку моей второй половины — надо подготовить ее к тому, что теперь ее возлюбленный в бегах. Может, она продемонстрирует свою преданность и последует за мной, куда бы не ступила нога моя.

— Ева, все это очень хорошо, и я верю, что все кончится хорошо, — начал я свое убеждения с небольшой щепотки лукавости, — но ты же понимаешь, что мне лучше сейчас пропасть на время? Если этого не сделать, то жизнь моя будет под угрозой. Пешки Ларватуса в любой момент могут меня арестовать, вздумай он только поскорее начать реализовывать свой план.

— Ид, не переживай, — по-матерински ласково заговорила девушка, — я сделаю все, чтобы защитить тебя. Скоро снова увижу папу и попытаюсь уговорить его забрать тебя отсюда в Зону 15.2. Он не очень-то великодушен, но я знаю как на него давить.

— Мне кажется, что эта затея может плохо кончиться. Окажись я там, судье будет намного легче убедить твоих собратьев в том, что руководитель Департамента всеобщей справедливости замешан в пособничестве убийце. В общем, надо действовать иначе.

— Любимый, что ты предлагаешь? Я все сделаю. — сказала девушка, и тем самым ответила на многие мучавшие меня вопросы. Значит, не стоит переживать по тому поводу, что участь изгоя не будет облегчена присутствием дорого сердцу существа, существа женского пола, что не маловажно.

— План мой не сложен, но некоторые неудобства могут возникнуть. — стал я вводить в курс дела слепую. — Сейчас я провожу тебя до Пункта транспортировки, и ты отправишься домой беседовать с отцом и так далее. Я же отправлюсь домой и приведу в порядок некоторые дела. Потом же мне надо будет каким-нибудь образом избавиться от слежки. Вряд ли она была снята, после освобождения.

— И как это сделать? — озадачено спросила Ева.

— Не знаю толком. Нужно, наверное, большое скопление людей, а остальное приложится. Не знаешь ты случайно, когда состоится обряд очищения?

— Знаю, любимый, — будто сильно обрадовавшись отвечала красавица, — и, кстати, знаю еще то, что ты обманул меня! В прошлый раз все было по-настоящему. Не понимаю, зачем ты соврал, но верю, что не из плохих побуждений. Видимо думал, что я из числа особо впечатлительных барышень.

— Оберегал тебя, любимая, — с какой-то фальшью, непонравившейся мне самому, в голосе сказал я.

— Поверь, я не такая. Сам подумай, путешествовала бы я по миру, будь иначе? — после этого я вдруг вспомнил, как дрожала в ладони моей рука Евы, когда уши ее донесли до мозга крики безумствовавших возле моего дома троянцев. Тогда она врала мне или сейчас врет?

— Значит, завтра? — переспросил я.

— Ага. Кажется, скоро эта забава каждую неделю будет устраиваться.

— Как так? Неужели так много преступников?

— Ну, таковых всегда найдут, но тут дело не в этом. Кто-то посчитал, что этот обряд будет очень неплохим развлечением для граждан нашей страны. В общем, на потеху публике, как говорится.

— Как не парадоксально звучит, но я почему-то уверен, что скоро этот обряд станет неотъемлемой частью досуга большого числа обитателей нашего города.

— Не только нашего Ид, — с большим азартам поддерживала Ева новую тему, будто позабыла о моем положении. — В других городах по всему миру тоже творится такое.

— Да так они через лет сто всех людей на земле уничтожат. — усмехнувшись, произнес я. — Ну да ладно, любовь моя, — решив, что пора переменить тему разговора, начал развивать я новое вступление. — речь сейчас о другом. Значит, завтра будет много людей на Площади семи цветов и алой розы, а это говорит о том, что мне выпадает шанс скрыться от этих клонов, засланных Ларватусом.

— Мне-то что делать, любимый? Тебе ведь нужно пропасть, а я… — в голосе девушки чувствовалась легкая обида.

— Никогда тебя не покину! — с какой-то театральной интонацией сказал я, а затем обнял Еву. — Я уже все обдумал, моя прекрасная. Приходи завтра на площадь, когда будет казнь, желательно не с той компанией, что сегодня тебя сопровождала. Возьми Викторию или еще кого-нибудь, кому доверяешь. Когда очутитесь там, то станьте в первом или во втором ряду так, чтоб статуя Кромвель, стоящая справа от сцены, была прямо напротив вас. Так у меня получится отыскать тебя. Остальное решим на месте.

На этом сошлись, и каждый из нас посчитал такой вариант приемлемым.

Я отвел Еву к Пункту транспортировки и передал право быть ее поводырями тем полицейским, что сегодня уже были удостоены такой чести, а потом быстрым шагом направился к своему жилищу, которому, увы, более не суждено быть убежищем для меня.

Дом не оцеплен, и ни одной живой души нет как около него, так и в нем. Интересно, а почему Ларватус сразу не организует очередной мой арест? Ему это было бы только на руку — у меня не останется шанса сбежать, и я буду в нужный момент у него под рукой. Впрочем, может случиться так, что отец Евы вновь возьмется меня освобождать, и тогда уже всем может начать казаться, что судья и в самом деле что-то зачастил без конкретных обвинений арестовывать актеришку. Глядишь, и подумают, что действительно все подстроил, а раз подстроил, то и обмануть может. Да, он хочет выждать немного, притворяется усердно работающим и рыщущим по всем направлениям. А когда чуток поуляжется шумиха, и государственные мужи забудут обо всем, Ларватус вдруг наткнется на невероятные находки: актер Ид Буррый — похититель и душегуб, оказывается, а Виктор Марптон — его покровитель. Впрочем, откуда мне знать, что в голове у этого явно психически нездорового идиота?

В лаборатории все на своих местах, за исключением Ипполита и его подопытной, в остальных помещениях тоже нет никаких изменений. Почему они ничего не забрали в качестве улик? Иоанн настолько уверен в успехе своего замысла, что ему этого не требуется? Может и так, мне-то какое дело? Да и я сам ничего отсюда брать не буду, кроме, разумеется, жизненно важных предметов. Сейчас таковыми для меня являются финансы, накладки, парики, краски и прочая гримерская мелочевка. Было бы неплохо с собой прихватить аппарат для внутривенного кормления, но громоздкость сооружения никак к этому не располагает. Что ж, придется в будущем обходиться более классическими способами парентерального питания; благо, что на улицах много молодцев, всегда с радостью готовых продать пакеты с нужными смесями. Голодная смерть не грозит, но как-то все равно грустно расставаться с ипполитовым изобретением, сотворенным специально для меня. Да и вообще, я буду скучать по своему жилищу: так много было пережито в нем! Какая же великая роль отводилась этим покоям — мы верили, что именно здесь возьмет начало новое человечество, прекрасное и готовое по-настоящему оценить дар быть полноценным. Но не судьба, нет ни дара, нет ни человечества, и мы с Ипполитом выдохлись, точнее нас заставили выдохнуться.

Я зашел в свою комнату и открыл большой шкаф, котором пользовался уже достаточно давно. У этого предмета двойное дно и стены — в полости помещались деньги. Похожая ситуация и с большим количеством прочей мебели — в свое время мы обо всем позаботились, правда никто тогда и подумать не мог, что в конечном итоге мне одному придется выламывать эти щепки и забирать пачки купюр. Мы рисовали себе все в более ярких красках.

Деньги были собраны, а вслед за ними в мешок погрузилось большое количество гримерских принадлежностей, помимо этого я позаимствовал из лаборатории несколько флаконов с ядом и снотворным — вдруг пригодятся. Остается только положить все в автомобиль, а потом попробовать умчаться, как ветер, от своих надсмотрщиков. Именно такому плану присвоена буква А.

Как я и ожидал, со всем этим вышла накладка — машина раскурочена так, что даже самый терпеливый механик рано или поздно, отчаявшись в надежде на успех, взял бы кувалду и окончательно размозжил бы груду этого хлама. Нет, внешне все выглядит идеально, как и было, а вот внутренностям всем конец. Заботливо Ларватус обошелся со мной: лишил способа быстрого передвижения, но оставил возможность эстетически наслаждаться созерцанием много значившего для меня транспорта.

Остается план Б, который, в принципе, тоже может легко накрыться медным тазом, но ничего иного в голове моей почему-то не возникает. В общем, ночевать сегодня я остаюсь в своем доме, а завтра под чутким надзором судейских информаторов направлюсь, прихватив с собой деньжата и кое-какие элементы грима, на площадь, дабы увидеть там обряд очищения и попробовать скрыться.

Я подошел к кровати и рухнул на нее, даже не раздеваясь и не разуваясь. Нежься, Ид, в последний раз на своем любимом ложе, и молись, чтобы оно не стало смертным одром из-за какой-нибудь очередной прихоти властителей мира сего.

Проснуться мне довелось около полудня. К моему великому счастью, положение мое на первый взгляд ни на каплю не ухудшилось, а значит, еще остается надежда на прогресс. До полуночи уйма времени, так что нужно заняться приготовлениями, которым суждено помочь мне вырваться из цепких лап мерзкого, как кажется, в своей несправедливости ларватусовского правосудия. Для начала я решаю спуститься в подвал и наполнить свой организм питательными веществами, чтобы сегодняшний день не представлялся чисто с физической точки зрения тяжелым испытанием. Мне редко приходилось самому пользоваться этим уникальным творением моего друга, но с принципом действия я ознакомлен достаточно хорошо, чтобы не напортачить на сей раз.

Ах, мой милый сгусток проводов, контейнеров, трубочек, кнопок и много прочего! И ты вместе со всем остальным, что есть в этом доме, уходишь из моей жизни! Я прикоснусь раскрытой ладонью к твоему металлическому корпусу со всей той нежность, на которую только способен человек, прощающийся с дорогой его сердцу вещью.

Я пронзил сначала вену на правой руке и нажал соответствующую кнопку; спустя десять минут иголка была введена в сосуд на левом предплечье. Все быстро кончилось. Вот я и выхожу, вероятно в последний раз из лаборатории под моим домом.

Теперь передо мной стоит один очень раздражающий ответственные за мышление нейроны вопрос — как быть с деньгами и гримом? Надо все это постараться незаметно вынести отсюда и, представляется, габаритные пакеты не очень будут способствовать воплощению данного замысла. Бог с ним с гримом — возьму лишь несколько вещиц, способных на короткое время ввести в заблуждение моих не очень доброжелательных нянек, но к деньгам надо отнестись серьезнее, и следует забрать их как можно больше.

В общем, ничего лучше я выдумать не смог, кроме как сделать пояса из денег, которые предстояло крепить к телу при помощи клейкой ленты. Поверх этих ремней, которыми я хотел покрыть почти всю поверхность тела, будет надето две пары одежд. Одна будет снята на площади, вторая же станет надеждой на спасение.

Я взглянул на часы — 11:50, пора бы начать одеваться, если хочу подоспеть к самому разгару. Когда с банкнотами и одеяниями было покончено, я вдруг сообразил, что план Б тоже может легко провалиться — разве нет ничего подозрительного в том, что всего за ночь объект слежки пополнел в два раза, умудрившись при этом сохранить худобу лица? Конечно, может оказаться так, что именно идиотам поручено меня опекать, но, наверное, не очень стоит на это рассчитывать. Впрочем, можно уповать на покровы ночи, которым, как известно, присуще свойство искажать образы. Ну, пора! Остается только прихватить с собой парик и пару накладок, при помощи которых можно за минуту соорудить несколько ужасных шрамов на лице — это будет использовано в тот момент, когда я буду готов покинуть объятия многолюдной толпы.

Улица принимает очередного скитальца, быстрым шагом движущегося по направлению к месту проведения прекрасной в своем церемониальном ужасе забавы. А ведь и в самом деле, каким бы жестоким ни был обряд очищения, он все же является отличным инструментом правосудия. Урод, рожденный без ног, имеет, скажем, руки, и оттого его жизнь не лишена каких-никаких развлечений. И если спросить у него, согласился бы он за пускай даже большие богатства отдать единственную пару своих конечностей, то последует отрицательный ответ, причем завернут последний будет в ругательную форму. Таким же образом все обстоит и у безруких — доводилось же мне много раз видеть, как многие ребята с подобным недугом строили, можно сказать, карьеру на уличных боях, а чем это не развлечение? Зачастую подобного рода потехи служат отличным средством отвлечения рассудка: такой урод, насильно погружая себя в жизнь ради забавы, просто не хочет осознавать всю огромность своей ничтожности. Но если забрать у каждого из них, то, что они имеют, то разум вдруг просветлится и сбросит пелену мрака с суровой действительности. Отсюда можно сделать вывод, что тюрьмы, убийства и прочие меры наказания не способны внушить современному обществу страх перед преступлением, а вот обряд очищения — другое дело! В тюрьмах не так плохо, скажут многие, ведь там тоже можно веселиться; а смерть… сегодня подсознательно к ней тянутся все.

Пришел я, никем не остановленный, на площадь в тот момент, когда судьи еще не было, однако все прочие участники трагикомедии уже собрались на сцене. Мне достаточно легко удалось отыскать Еву, преданно ждавшую меня вместе со своей мужеподобной подругой в указанном месте.

— Любовь моя, я здесь. — сказал я тихо, приблизив губы свои к уху слепой, а после легонько тронул ее за плечо. Ответная реакция не заставила себя долго ждать — девушка сразу же повернулась и прислонила свою голову к моей груди; мы обнялись, и мне от этого почему вдруг стало очень приятно.

— Как я рада, что ты пришел. — произнесла Ева.

Я отделался парой каких-то ласковых фраз, а потом сообщил ей, что здесь и сейчас начинается моя новая жизнь. Она поинтересовалась, как же теперь мы будем с ней видеться.

— Наиболее подходящим местом мне кажутся Шахты. — таково неофициальное название одного из почти незаселенных ныне районов нашего города. — Там я и осяду… — когда эта фраза была произнесена, я кинул быстрый взгляд в сторону помоста и узреть мне довелось, как к толпе выходит Иоанн Ларватус. Почему он снова берется проводит этот процесс? Неужели нет занятий поважнее или нет других поселений на планете? На самом деле все очевидно: в этом городе сосредоточены его интересы, и он не на столько глуп, чтобы покидать его в тот момент, когда игра уже началась.

Увидев судью, я вернул свой взор в прежнюю позицию и продолжил разговор со своей возлюбленной — не очень мне хотелось смотреть на все происходящее.

— Если, конечно доберусь, — следует продолжение моих слов.

— Понятно, любимый. — серьезно сказала собеседница. — Значит, туда я и буду приходить, надо только какое-нибудь конкретное место для встречи придумать.

— Ева, тут есть некоторая трудность. За тобой могут следить. — произношу я и слышу на заднем плане, как Ларватус приказывает очищаемому посмотреть на статую Иоганна Климента.

— С чего ты это взял, мой дорогой? — с небольшой долей непонятного мне изумления вопросила Ева.

— Не сложно представить такое. Не просто же так начали за мной следить. Видимо, изначально под надзором была ты. Отец или, что вероятнее, еще кое-кто приставил к тебе без твоего ведома полицейских, когда ты вдруг надумала стать путешественницей. Когда же рядом с тобой оказался я, то и для меня кто-то подготовил пару надсмотрщиков. Судя по всему, заправилой является никто иной как этот шут на помосте.

Как раз в момент произнесения последних слов, я снова обращаю взгляд на сцену и вижу, что раздетый пленник уже лежит на роковом столе, а Ларватус тем временем раскрывают свою злосчастную папку, содержащую приговор. Лица очищаемого мне не видать, так как тело бедолаги находится в горизонтальном положении. Я снова отвел свои глаза от приготовлений к демонстрации силы судебной системы, но тут до моих ушей донеслись следующие слова: «Справедливость снизошла. Мы, судия Иоанн Ларватус, верша упомянутую справедливость во имя всевеликого блага и с соизволения народа, налагаем чистое наказание на сего человека, имя коего Ипполит Рад. Члены его, причастные к убийству двенадцати сотрудников научного центра и к посягательству на жизнь и здоровье невинной девы, отныне перестанут существовать. Долгие годы обвиняемый, движимый преступными помыслами, скрывался от правосудия. Но возмездие настигло его, и сейчас он здесь, перед вами! Пускай же изречет свое последнее слово перед тем как очиститься. Говори, если есть что сказать!».

— Забавляйтесь! — лишь это произнес до боли знакомый мне голос.

Потом был врач со своим опиумом и несколько полицейских, растянувших конечности обреченного в разные стороны, а завершал церемонию тот же самый гигант со сплошным капюшоном на голове и с острой пилой в руке. Так было суждено сгинуть рукам, которые могли бы сделать счастливыми всех этих уродов, с таким любопытством смотрящих сейчас, как эти самые руки теряют связь с всегда контролировавшим их великим мозгом — ключом от двери в новый мир.

Мне жаль, что так случилось, отец. Мне жаль, что всему виною послужила моя беспечность и мне жаль, что остаток дней своих ты проведешь в страданиях и в печали по неисполненной мечте. Мне остается только надеяться на то, что ты скоро умрешь — смерть будет избавлением для тебя. Надейся и ты на это, тогда думы твои будут не столь грустными.

Когда руки и ноги были ампутированы, а раны прижжены, Ипполита подняли, как и Помта, над своими головами те люди, что до этого держали его. Его взгляд был либо слишком пустым, либо чересчур полным, так казалось по той причине, что смотрел он, как говорится, в никуда. Может, это из-за наркотика, а может, рассудок бывшего ученого перестал желать воспринимать то, что принято называть реальностью. Но при этом всем очи его не были сконцентрированы на одной точки неведомого для глазеющих зевак пространства, а это значит, что они блуждали — Ипполит глядел этим странным взором на лица то одних, то других. И в какой-то момент это странствие взора привело к тому, что четвертованный отец увидел лик опального сына. Его зрачки сфокусировали свое действие на мне, и я понял, что он узнал меня. В душе моей вдруг что-то надломилось, а сердце сжалось. Мне не хотелось проявлять слабость, но из глаз все же потекли слезы, которые, кажется, не остались незамеченными моим дорогим доктором. Обрубок вдруг слегка улыбнулся и громко сказал:

— Иди дальше, идеальный! Забери у них девку! Всего одну девку! Всего одну девку! — последнюю фразу он повторял без конца. Вероятно, все зрители сочли данные слова за наркотический бред, но я сообразил, что они на самом деле являлись последним отцовским напутствие, обращенным ко мне. Отче, чадо твое слышит тебя, и будет оно усердным в исполнении наставления сего!

Я, несмотря на стиснувшую мои потроха тоску, вспоминаю о необходимости побега. Осталось мало времени, так что действовать надо немедля и слаженно.

— Ева, сделай все, чтобы наверняка затеряться, а после приходи к главному входу на рынок, что в Шахтах. Начиная с завтра я буду каждый день приходить туда в 10:00 вечера. — не дождавшись ответа и ничего не присовокупив к сказанному, я начинаю втискиваться вглубь толпы, надеясь, что она послужит хорошим покровом. Во время движения руки мои снимают с тела предметы верхнего комплекта одежды, что способствует быстрому изменению внешнего вида за счет имеющихся дополнительных одеяний. Затем на пригнутую голову водружается пышный парик, а на лицо приклеиваются два фальшивых шрама, идущих по диагонали, минуя при этом глаз, от правой надбровной дуги к левому углу рта. Для сотворения как можно более отличного от меня образа, я опустошаю один из рукавов, пряча прижатую к деньгам руку под укрывающей корпус материей, и добавляю хромоты.

Дождавшись, когда задние ряды начали рассыпаться, хромой и однорукий толстяк, созданный моим актерским талантом, вместе с прочим людом двинулся покорять владения ночных улиц. Может ли кто-нибудь в этом бедолаге узнать Ида Буррого? Буду надеяться, что нет, ведь только это мне и остается.

Поняв, что большинство моих сограждан из числа толпившихся на площади стекается к «Миру кровавого туза», я пошел туда же — как-никак больше подозрений вызывает человек, в одиночестве идущий в сторону безлюдной окраины города, нежели направляющийся вместе с толпой к зданию главного центра разгульной жизни города.

В бар я даже зашел и решил провести в нем некоторое время. За минуту мне удалось отыскать нужного человека, с радостью продавшего «тридцать граммов кокаина», хотя на самом деле, судя по весу в два раза меньше. После этого в каждую ноздрю была впихнута бычья доза порошка, и Ид Буррый, почуяв эйфорическое блаженство, стал смотреть на свое и ипполитово положение, как пришедший к желанным апатии и атараксии стоик. Неотвратимое пришло, и незачем роптать на судьбу, давным-давно определившую для занимавшегося экстремально рискованным делом старика итог жизни. Значит, его реальный долг выполнен, и теперь мирозданием он вышвырнут на свалку по причине ненадобности. Зато остался я, причем тот я, который смог услышать и понять брошенные изувеченным слова «Забери у них девку». Почему об этом раньше никогда не велось речи? С таким знанием можно было избежать многие трудности, но уже ничего не поделаешь. Главное, что сейчас мой мозг хранит данную информацию, а это говорит о продолжении! Актер воскрес и готов дальше быть активным участником спектакля, сюжет которого намотан на идею перерождения, и все из-за короткой реплики ушедшего навсегда со сцены персонажа! Если бы Ипполит знал, что в моих руках уже давно имеется «девка», то, наверное, радость сопутствовала бы ему всегда и везде, даже в приюте для очищенных, о котором упоминал Кит Лер.

Значит, и одному мне под силу довести наш замысел до торжественного конца? Стоит ли верить словам одурманенного наркотиками обрубка? Действительно ли моя половая система, объединившись с таковой у Евы или любой другой полноценной, способна зачать нового человека для уродов? Если такое возможно, то очень интересно можно ли будет получившееся чадо называть первым полноценным, вышедшим из убого мира калек? Даже если нет, то мать его будут почитать как великодушную благодетельницу, если, конечно, будущее соответствует самым лучшим моим представлениям.

Вдруг кто-то прервал приведенные размышления толчком о мой стул. Я обернулся в нужном направлении и увидел, как одноногий, держа рюмку в своей единственной руке, пытается встать со своего места. Именно он потревожил меня, видимо, в тот момент, когда отодвигал свое сиденья для того, чтоб было сподручнее подняться. За его столом располагаются еще двое, которые, как и нарушитель моего спокойствия, выглядят серьезно пьяными, в пользу чего говорят три пустых бутылки водки, расставленные на столе. Похоже, стоит ждать тост, иначе зачем вставшему было прилагать такие усилия для отрывания зада от удобной опоры, когда при этом у него отсутствует 30 % тела? Я отвожу взгляд, чтобы предупредить всякие недоразумения, но почему-то с большим желанием ожидаю зачина речи соседа по столикам.

— Зачем встаешь-то? Так и упасть можно, — говорит с отеческой заботой в голосе один из собутыльников готовящегося разразиться речью калеки.

— Не переживайте, о друзья мои! — близким к басу тенором торжественно взывает стоящий. — Скоро предстоит воплотиться предложенному вами возвращению на прежнее место, но а пока я хочу выпить… За вас, разумеется! Без друзей алкоголь становится отравляющим жизнь развлечением. Однако не будем браться за умаление достоинств этого чудесного вещества. Пью за вас и пью за алкоголь! Не надо ни о чем думать, надо просто веселиться.

По завершению этой бредовой тирады раздался звон ударяющихся друг о друга рюмок, потом же странный оратор сел, вновь не сумев не задеть мой стул.

— Это ты хорошо сказал, — заговорил голос за моей спиной, который принадлежал кому-то из «друзей» восхвалителя спиртосодержащих напитков, — но ты же постоянно пьешь. Каждый день, когда у меня получается свидеться с тобой, я прихожу пьяный, причем в стельку. Я бы и рад, каждый день так потешаться, но рано или поздно это приведет к тому, что появится пренебрежительное отношение к работе. Заберется во все еще хмельную голову однажды утренняя мысль — плевать на это завод! Все равно хуже не будет — оглянуться вокруг достаточно, чтоб понять. Но мне все же кажется, что к большой беде таковое может привести…

— Конечно! — не без чувствуемого сплетничьего азарта в голосе заговорил второй «друг». — Так на себя большую беду накликать проще простого.

— А тебе откуда знать-то?! Говоришь так, будто постоянно дома сидишь, на работу не ходишь и сосчитываешь количество пришедших напастей. — с укором молвил первый комментатор тоста.

— Знать я знаю, ты уж поверь! У меня в цехе паренек один работает, так вот он рассказывал, что бывает с прогульщиками.

— И что ж?

— Ну, он сам как-то раз не пришел. Кажись, он ставки на петушиных боях делал. Как раз тогда день финала был — два красавца здоровенных таких, говорит, сошлись. До этого каждый из этих петухов без каких-либо проблем разорвал в клочья дюжину своих противников. Вот, парень тот весь месяц, пока турнир длился, ходил и делал небольшие ставки. Все без толку, но на последней неделе вдруг повезло — что ни день, то выигрыш. Он просто приметил, что красный петух постоянно побеждает, вот и начал на него ставить.

— Давай к сути ближе!

— Да по делу все! В общем, почуяв, что везет, он решил все за неделю полученные деньги поставить в финале на этого самого красного петуха. На четыре часа ночи назначили поединок, то есть за два часа до начала работы. Пришел веселый человек в положенное время, букмекеру отдал деньги и стал наблюдать за ходом событий. Спустя пару минут началась драка. Жуть, что там творилось! Каждая из пташек была столь сильна, что никому победа не доставалась. Организаторы, приметив, что птицы устают и начинают медленно атаковать друг друга, при этом держась на равных, ввели раунды. Шоу же должно быть зрелищным, а не вялым. Ну, от этого и затянулось все действо. К девяти только паренек освободился.

— А что ж он, дурак эдакий, не бросил все и не пошел на завод?

— А ты бы пошел, когда три тысячи каний отдал? Так они тебе все десять при этом могли бы принести. Деньга, знаешь ли, всем нужна! В общем, пропустил тогда работу он. Ну, говорит, прихожу домой, открываю двери, а на пороге два полицейских стоят, помимо них сквозь рядом со входом располагающееся окошко видно, как внутри дома еще кто-то чужой есть. Стал спрашивать у клонов, что, мол, случилось, а они как неживые вовсе — словом не обмолвятся. Ну, думает, зайду вовнутрь — вроде, пропускают. Ступает он за порог и встречается с начальником нашей мастерской. Вы, ребята, — обратился к своим слушателям рассказчик, — должны его знать. Лысый такой, одноглазый и кривой, постоянно пополам скрюченным ходит. Вот он-то и стоит, да с женушкой моего товарища болтает о чем-то. Начальник, как заметил пришедшего хозяина, так весь заулыбался, потом вежливо поздоровался, и наконец вполне спокойно поинтересовался, где же был его подчиненный. Последний поначалу выкручивался, что-то выдумывал, однако в конечном итоге раскололся. «Ничего страшного, дружок, — весело говорит ему руководитель цеха, — разберемся. Ты только поди к дверям да ребят позови». Тот подчинился, и через десять секунд привел за собой в комнату полицейских. И тут началось такое! Начальник говорит, что прогулом своим сотрудник нанес серьезный ущерб заводу, а это означает, что надо все компенсировать. И знаете, что в качестве платы взял этот изверг? Жену горемыки, тысячу раз после этого проклявшего петушиные бои! Так помимо нее еще и дочурку тринадцатилетнюю прямо у папки на глазах…

— Да заткнись ты уже! — гневно вдруг сказал голос, принадлежащий до этого все время молчавшему любителю напиться. — Где ты откапываешь только весь этот шлак? Сам выдумываешь или настолько наивен ты?

— Он сам рассказывал… — с какой-то робостью и обидой растерянно вставил ответчик.

— Какой же это бред все-таки. Аж слушать тошно, — продолжил разозлившийся. — По-твоему, таким должно быть наказание для тунеядцев? Раз уж ты говоришь, что этот кривой начальник привел с собой представителей правоохранительных органов, то так и получается. Да вот, не помнится, чтобы полицейские потакали кому-нибудь из нас, когда мы беремся реализовывать свои похотливые желания… Надо ж так, в большом почете безобразные, значит — последнюю фразу человек сказал значительно тише, чем все предыдущие, и такой интонацией, будто говорил с самим собой.

— А как по-твоему? — все еще надеясь выкрутиться, заговорил рассказчик баек. — Сколько хочешь не ходи — никто тебя не тронет? Ага, куда там!

— Тронет, конечно, в этом можно не сомневаться. Только отвечать заставят именно прогульщика, а не его домочадцев.

— И как же?

— Думаю, что просто насильно доставят на завод и принудят работать. Повторишь во второй раз свой опрометчивый поступок — вряд ли потом вообще сможешь покинуть завод, превратят в perpetum mobile, так сказать! — сказав это, отвечающий засмеялся.

— А разве это многим лучше рассказанного Эдгаром? — спросил менее склонный к сплетничеству друг алкоголика.

— Для кого? Для руководства завода — намного, ибо они не задевают таким образом наиболее возвышенных чувств провинившегося — желание быть заступником, например, — видимо, используя именно этот пример, говоривший хотел задеть Эдгара, — однако умудряются при этом подавлять эмоции работника, связанные с его эго — узник томится и испытывает к себе жалость, но ничего более. Если же он узнает о вероломстве по отношению к своим близким, то может восстать… В общем, именно по этим причинам когда-то давным-давно в беглецы подавались лишь несчастные один-два процента от общего числа каторжников.

— Так ты, получается, готов из-за своей пьянки пойти на такое?

— Ну, я еще ни разу не сказал, что собираюсь перестать ежедневно посещать свой завод. Пока что мне всегда удавалось совмещать отдых с работой. — он усмехнулся. — Вы тут предполагаете, но если смотреть на все радикально, то отвечу, что приключись со мной нечто подобное, то я совсем бы перестал работать.

— Как так? Ты же сам сказал, что тебя бы насильно заставили.

— Да, но я говорил в общем, а, вот, о себе скажу, что даже под гнетом полицаев и прочих надсмотрщиков руки мои ни черта бы не делали. Все терпел бы — побои, издевательства и прочее.

— Как же по-дурацки! Какой смысл в этом всем? Не лучше ли работать и быть хотя бы в какой-то мере хозяином своей жизни. А если по твои мыслям судить, то получается, что хорошо быть унижаемой тварью. — заговорил любитель баек про петушиные бои и сексуальное насилие.

— Не буду оправдываться, а расскажу небольшую притчу. Мне ее еще отец рассказывал. Когда-то на планете, еще задолго до Войны жило племя. Все у этих людей было хорошо — ели вдоволь, веселились по-своему, бед особо не знали. Но в какой-то момент земли этих счастливцев и они сами оказались на примете у другого народа, более сильного в военном плане и более охотливого до насилия и завоевания. Кончилось тем, что вторые быстро поработили первых — забрали их пастбища, заводы, а самих заставили трудиться на благо завоевателей. Долго униженное племя было в рабстве — никак не получалось тирана сбросить, ибо все восстания заканчивались неудачей и красной от крови бунтарей землей. Так продолжалось могло еще очень долго, если бы в среде угнетенных не появился один очень необычный человек. Он не стал мудрым полководцем, который, изменив подход своего народа к солдатскому ремеслу, изгнал самозванцев, и не выпала ему честь быть изощренным дипломатом, сумевшим убедить могучего супостата вернуть свободу слабым. Но несмотря на это, ему удалось высвободить свой народ из оков рабства.

— Что ж в нем такого было? — спросил Эдгар.

— Любовь к народу. — с задором отвечал знаток древних историй. — Он сумел довести до собратьев своих мысль о том, что не стоит подчиняться, но при этом нет никакой нужды прибегать к кровопролитию.

— Что-то непонятно…

— Да чего тут непонятного?! Все рабы разом бросили выполнять свою работу на заводах и прочих производствах. Хозяева стали недоумевать — мол, как так?! Спустя время негодование переросло во злобу, которая в свою очередь привела к массовым убийствам и прочим наказаниям отказавшихся трудиться для чужого брюха. Погибли многие, но спустя относительно небольшой промежуток времени сильный враг ушел, так и не сумев побороть новую идеологию слабого.

— Что за бред! Как можно верить в такую несуразицу? Хочешь знать, что будет, если все мы сейчас перестанем работать? Не то, что детей наших начнут насиловать, вместе с ними и нас! — вслед за этой шуткой раздался коллективный смех. — Ты скажи, — продолжал Эдгар, — ты и в самом деле думаешь, что до такого мог кто-нибудь додуматься?

— Почему бы и нет. Думаю, что при определенных условия таковое вполне могло иметь право на существование.

— Какая же глупая вера. Сказки тем и заманчивы, что в них хочется верить, — с претензией на апломб заявил Эдгар. — Впрочем, чему тут удивляться. Люди склонны наиболее невероятные теории за правду почитать. Например, рассказывали мне ребята одни, что когда-то предки наши были убеждены в том, будто когда-то Земля принадлежа огромным ящерицам. Вот дурость! Подумать только. Тогда, наверное, все поголовно идиотами были.

— Может и были, только я вот тебе скажу, что эта их вера ничем не нелепее веры в те байки, что ты рассказал.

Мне осточертело их слушать. Поначалу нравилось, как одноногий-однорукий рассказывал свои истории, а потом, когда я обнаружил отсутствие хоть сколько-нибудь стоящих выводов, все стало походить на ахинею. Зачем была рассказана история о рабах и поработителях? К чему ее можно приложить сегодня? Я допускаю, что ранее, когда в мире существовало много государств и были миллиарды людей, такое могло случиться. А что будет сегодня, если все заводы перестанут работать по причине отказа уродов? Просто кончится жизнь. Даже если этим недальновидным «негативистам» вдруг удастся добиться удаления от власти нынешних ее держателей, то за этим последует полных крах человеческой цивилизации — калекам, увы, не дано самостоятельно построить новый мир! Одних из этого племени надо вести, других — поддерживать и так далее. С первого раз построить модель, которая никогда ранее не существовала по причине своей ненадобности, никогда не получится, а тут, что очевидно, права на ошибку нет. Ведь ранее, как нам говорили, все государства основывались на принципах, некогда регулировавших жизнь их предшественников. А когда- и где новое правительство формировали исключительно калеки? Даже если отобрать самых дееспособных из нас, то что получится? Скажем, слепые всегда вынуждены из-за своего недуга иметь под рукой какого-нибудь верного человека, а люди с синдромом Дауна (и т. п.) вряд ли предрасположены к принятию глобальных решений, на коих обязательно должен лежать отпечаток строгой объективной адекватности. Да и вряд ли у кого-то из уродов есть соответствующие политические задатки: современный мир не выращивает мыслителей и философов, способных вывести хоть даже чуточку годную идею для создания новой страны. Так что все это ерунда, способная лишь раздражать.

Лучше уж я подумаю после заправки очередной дозой кокаина о чем-нибудь ином.

Да, кстати, а что имеет ввиду Ид Буррый, когда говорит о прекрасном будущем для потомков нынешних земных обитателей? Мне толком и самому неизвестно… Ну родит Ева от меня, урода, полноценного ребенка, и к чему это приведет? Он-то будет идеальным, но как ему преобразить мир под стать себе? Не будет же его семя, если он окажется мужчиной, столь чудодейственным, чтобы еще и переделывать в нормальные яйцеклетки современных женщин. Получается, что ему будет необходима похожая на его мать соратница — полноценная, но тогда его чадо, родись таковое, будет иметь мало чего от меня, представителя очередного до тошноты похожего на все остальные поколения Гипербореи. Так мы не обретем спасителя, а дитя мое будет всего лишь случайной ошибкой современной природы человеческой. Да, с Ипполитом все было бы намного проще. Он сумел сделать меня, значит, сумел бы сделать подобных мне — мужчин и женщины, могущих зачать нормальных людей. Ах, моему ребенку подобная пара была бы очень кстати, ибо в таком случае его отпрыск стал бы еще более близким к уродам полноценным человеком. Ипполит, будь все по плану, передал бы свою технологию выращивания «почти идеальных» потомкам, и с каждым новым поколением количество нормальных только бы возрастало. Разве не великолепно? Разве не прекрасно? Мир стал бы принадлежать всем в одинаковой мере, и, если не утратит память о устройстве «Объединенных городов», очищенное человечество будет жить в вечном благоденствии!.. Впрочем, я идеализирую. Все могло бы завертеться по иному сценарию — ипполитов способ мог бы стать в будущем средством очередного раскола социума. Прошло время, окончились все волнения, связанные со свержением правительства, все пресытились радостью от победы и так далее. И тут встает вопрос, что же делать теперь? Конечно же нужно строит свое государство, только, вот, кто имеет больше прав на власть в нем? Возможно, те, кто вели бы свой род от самых первых полноценных, стали бы узурпаторами. Конечно, Бог его знает, как выглядел бы в том будущем мир, но почему-то кажется, что склад души своей человек не изменил бы, а это… одни пороки.

Плевать мне! Я сделаю свое дело, во всяком случае буду идти до конца, имея уверенность в скорой победе. У меня появится идеальный сын или идеальная дочь, а что потом? Возможно, снова удастся выкрутиться, ведь, если подумать, во мне есть что-то от баловня судьбы. Будь не так, руки и ноги мои уже бы не существовали как части одного организма. В общем, вставай, Ид, и иди по дороге, ведущей к идеальному человеку, который, быть может, станет ваятелем истории.

Я встал со своего стула, и вышел из бара. Никого не видать кругом, хотя внутри «Туза» полно народу. Вот теперь-то и пора шествовать в сторону окраины города, где суждено залечь мне на некоторое время.

Шахты представляют собой почти полностью покинутый район, а когда-то жизнь здесь била ключом. И дело тут в следующим.

На самом деле я немного недоумеваю по тому поводу, почему среди народа за этой частью города закрепилось упомянутое название, ведь никаких шахт в прямом смысле слова тут не было и нет. Зато есть два колоссальных размеров бассейна, ныне пустующих и прибывающих в плачевном состоянии. Эти огромные воронки раньше выступали в роли резервуаров с нефтью. Наш да и многие прочие города уже как последние двести лет извлекает ресурсы из вот этих самых гигантских углублений. Некогда, как рассказывают нам историки, чиновники вдруг заметили, что ресурсы вот-вот иссякнут, поэтому они решили избавиться от содержания нефтепроводов, газопроводов и прочих подобных коммуникаций. На ряду с этим был введен режим строгой экономии сырья — на каждый город стали выделять определенное количество веществ, которые, согласно каким-то неведомым расчета правительства, должны поддерживать нормальную жизнь населения в течении пяти десятилетий. Выделенные литры и килограммы свозят к окрестностям и помещают в заранее подготовленные хранилища: жидкости — в очень глубокие и в меру широкие бассейны, а сухой груз — в подземные склады. Рядом с каждым схроном строится соответствующих возможностей завод или группа заводов.

То место, куда пришел я, еще пять лет назад было зоной извлечения и переработки нефти, сейчас же, когда ресурс полностью выработан, все предприятия переместили. Не знаю, почему в эти же самые исполинские дыры не залили очередную выделенную порцию углеводородной смеси, а предпочли вырыть новые в пятнадцати километрах от города, но в любом случае сейчас мне это только на руку. Большое количество пустующих домов, в свое время служивших приютом для работников местных производств, сулит мне будущее не без крова. Соседи у меня, конечно, будут, но, представляется, пара нищих бедолаг не станет чересчур большой обузой для моей бдительности. Уроды же поопаснее сторонятся этих мест — сразу после ухода рабочих, здешние закоулки облюбовала всякого рода шпана. Ребятки, соблазнившись уединенностью и удаленностью Шахт, рассчитывали проводить свои операции в обход полицейских. Но последние оказались очень дотошными в вопросе сбора неофициальных податей и налогов — почти каждый день в течении месяца сюда совершались рейды. Всякого уличенного в незаконной деятельности и при этом забывшего отщипнуть процент в пользу государства тогда казнили. В общем, в середе криминальных отбросов за этим районом закрепилась столь дурная слава, что до сих пор, спустя годы, никто из них не решается сунуть сюда нос. Клонов опасаться особо тоже не стоит — им просто незачем здесь появляться. Единственным островком жизни в этом районе служит небольшой рынок, привлекающий покупателей с всех районов наличием разного рода диковинок и редкостей. Местные торговцы часто продают нелегальный товар, но их бизнес процветает за счет тесного сотрудничества с полицейскими, которые всегда своевременно получают 50 % от прибыли почти каждого из них.

В общем, остается только выбрать жилье, хоть как-нибудь обустроить его, закупить смеси для внутривенного питания, набрать принадлежностей для скудного грима и по возможности приобрести автомобиль. Потом же надо будет что-нибудь придумать с Евой. Необходимо во чтобы то ни стало сделать так, чтоб она забеременела от меня. Плевать, что у моего ребенка ничего не получится, и он просто растворится среди уродов: главное, что такой целью я обосновываю свое право на историческое существование.

Глава VII

Еву ждать мне пришлось десять дней. Именно столько времени ей понадобилось для того, чтоб избавиться от слежки и наконец-таки суметь прийти к рынку в Шахтах. Она первым делом рассказала мне веселую историю о введение в заблуждение наблюдавших за ней полицаев. Ее способ очень напоминал мой, однако отличия тоже имеются. Слепая в сопровождении Виктории пришла на один из заводов «Будущего за технологиями», там барышни, чтобы слиться с персоналом, переоделись в робы с инициалами фирмы и спустя время, когда рабочий день кончился, вместе с потоком уходящих домой пролетариев покинули предприятие. Конечно, такой метод серьезно уступает моему, если смотреть на данные вещи сквозь призму конспиративности, однако бесполезным его назвать никак нельзя. Впрочем, возможно, Ева и вовсе не избавилась от хвоста, а лишь себя в подобном убедила, но уже ничего не поделаешь — девушка здесь, передо мной, и если она все еще под надзором, то я обязательно скоро об этом узнаю.

Мы, избавившись от третьего лишнего, некоторое время потратили на хождение по рынку, купили пару смесей для моего питания и какие-то безделушки для нее. Оттуда же я повел ее к заброшенному двухэтажному зданию, в котором мне приглянулась одна из квартир. Убежище это было не особо роскошным, однако за неделю моего пребывания в нем оно существенно преобразилось — появились большая кровать, два дубовых шкафа, наполненных в основном одеждой и гримом, и прочая мебель, так же приобретены были посуда со столовыми приборами, которые в принципе лично мне совсем не нужны, и все прочая необходимая для относительно комфортной жизни мелочевка. Тарелки, кружки и остальные кухонные причиндалы я купил специально для Евы — если моя задумка реализуется, то моей возлюбленной предопределено долгосрочное нахождение в этих стенах, и было бы намного лучше, если бы бытовые трудности не отравляли в этот период ее жизнь. Возможно, со всем этим я поспешил: может же она в конце концов отказаться от моего предложения, но буду рассчитывать на лучшее.

В комнате мы не которое время уделили насыщению своего сладострастия, что, конечно же, значительно улучшило мое настроение, затем же последовал небольшой разговор о несерьезных вещах. Когда период милого пустословия кончился, я, терзаемый вполне оправданным любопытством, завел речь о баталиях, которые непременно должны разворачиваться на политическом фронте Объединенных городов.

— Ева, Ларватус уже раскрыл свои карты? Что вообще там у вас происходит сейчас? — задал я вопросы, и тем самым прервал байку моей собеседницы о каком-то глуповатом парнишке, второй день пытающемся навязаться ей в друзья. — Ты такой веселой выглядишь, что я начинаю думать, будто и вовсе никакой шумихи нет. — нежно сказал я, а после усадил полураздетую Еву к себе на колени.

— Любимый мой, шум поднялся, конечно же. Но, кажется, все складывается хорошо. Папа мой такой молодец, скажу тебе! Как ты и предсказывал, судья действительно выдвинул обвинения против отца. Представляешь, он явился прямо на заседание сотрудников Департамента всеобщей справедливости и заявил, что у него есть серьезные основания полагать, что Виктор Марптон замешан в преступной деятельности. В связи с этим главный судья направит в Совет по разбирательству дел членов высшего руководства запрос на проведение проверки по данному вопросу. Разумеется, у него имеются соответствующие полномочия. Анализом деятельности моего отца упомянутая инстанция уже занимается. — после это она замолчала и стала целовать мою шею, что, конечно, хоть и было приятно, но все же не очень своевременно.

— Так, а доводы какие-нибудь Ларватус приводил?

— Нет, он просто упомянул тебя. Мол, полиция располагает твердыми доказательствами твоей виновности в страшных преступлениях. Он не упомянул, что именно ты сделал, но заявил, что ты «достоин обряда очищения». После этого этот ублюдок огласил во всеуслышание, что отец недавно поучаствовал в твоем освобождении из камеры, когда полицейские уже чуть ли не получили твое признание. До чего же мерзок этот тип! Ранее меня он раздражал, теперь же просто от понимая того, что он есть, мой желудок самопроизвольно выворачивается!

— Ну, не горячись ты так, прекрасная моя. — сказал я и чуть покрепче прижал к себе тело девушки. — А что же твой отец? Его не изумили такие обвинения?

— Нет… ну, мне не кажется так. Он очень сдержанный человек, чтобы как-то прилюдно нервничать, да и к любому повороту событий судьба и воспитание его подготовили. Отец заявил, что ничего не знает о личной жизни Ида Буррого, в том числе и о вменяемых ему преступлениях. Отпустить же его он был вынужден по причине «публичности и важности» — мол, для общественности ты представляешь огромную ценность. «Нельзя просто так брать и сажать в тюрьму полезных для государства людей», повторял дома папа свои слова, сказанные им во время нарушенного появлением незваного гостя заседания. Причастность твоя к чему-либо нехорошему тоже будет проверяться, — заверял немного взбудоражившихся сотрудников своего Департамента отец, — и если таковая обнаружится, то «актера необходимо будет передать в руки правосудия».

— А как Ларватус на это отреагировал?

— Да никак, усмехнулся и сказала: «Ну посмотрим», потом ушел со свои мелким помощником. А вообще, мой дорогой, знаешь, что говорят в папином Департаменте и в правительстве? — было понятно, что этот вопрос носит исключительно риторический характер. — Все думают, что Ларватус просто хочет насолить папе. Скоро Временному Комитету № 38, сформированному в рамках Департамента политической компетентности, предстоит выбрать нового главу правительства вместо вконец одряхлевшего от старости и почти совсем выжившего из ума Пина Манкея. Главным претендентом на это место является Виктор Марптон. Ларватус же явно не в лидерах, и таким вот трюком, полагают многие, он хочет одновременно сместить отца и привлечь больше внимания к своей персоне.

Не знаю, началась ли игра в соответствии с теми правилами, что пытался установить Иоанн, или его потуги служат лишь разочарование для него сейчас, но мне почему-то стало несколько легче, как только Ева рассказала обо всем этом. Очень хорошо, что выборы нового вождя наши властелины назначили на то время, когда господин судья надумал потешить свое полное мизантропии нутро. Великолепное все-таки совпадение. Хотя может быть так, что я слишком тороплюсь с выводами — возможно, Ларватус просто наплел мне баек про свое человеконенавистничество, а на самом деле он только и думал о том, как бы при помощи моей преступной натуры пошатнуть лидерские позиции Марптона. Если так, то чего же стоит ждать от него в будущем?

Закончив разговоры о мире политики, мы переключились на наши отношения. Ева с уверенностью говорила, что все скоро кончится и мне удастся выбраться из опалы, я в свою очередь особо не протестовал, но и не соглашался. Все это очень мило и занятно, но к нужному мне развитию реальности никакого отношения не имеет — я жажду заполучить идеального ребенка, и для этого необходимо милое брюшко моей прекрасной возлюбленной. Однако маниакальность моих возвышенных помыслов не станет причиной огорчения для замечательной Евы, потому как нет во мне жестокости начала — все свершится абсолютно естественно, без участия подгоняющего, от того и кажущегося лишним, фактора. Наше чадо, помимо того, что будет полноценным, родится еще и во любви, и пускай у это любви одна половина уродлива…

Я сказал слепой, что совместная прогулка до Пункта транспортировки не состоится, ибо свобода моя — нынче вещь очень нестабильная. Эта информация вначале немного испугала ее, оно и понятно — в голове ее сразу возник вопрос «Разве он не сознает, что я не могу самостоятельно туда попасть?», но после того, как я объяснил ей, что мы найдем подходящего провожатого, который за пару сотен каний согласится доставить ее в любое существующее место, она успокоилась. Однако волнение не совсем покинуло ее, чему способствовала недоверие по отношению к неведомому поводырю. Эту трудность я решил при помощи заверения ее в том, что позади нее на расстоянии сорока-пятидесяти метров будет всю дорогу катиться безногий колясочник с густой бородой — очередное мое воплощение (для подобного мне просто понадобиться сесть задом на собственные икры, в такой позе водрузиться на кресло и прикрыться покрывалом). По правде говоря, мне уже осточертели все эти шпионские заморочки и сопутствующая им суета. Чувствую себя каким-то умственно отсталым болваном, одержимым верой в то, что за ним следят тайные агенты правительства, с опаской относящегося к каким-то его взглядам. Но ничего не поделаешь, частая смена образов дает мне больше шансов на выживание.

Я переоделся в нужные одежды и сел на коляску, после чего мы с Евой направились к рынку. Там без особого труда удалось подобрать доброжелательного на вид парнишку, согласившегося доставить «сударыню» в целости и сохранности в нужное место. Свои услуги он оценил в 98 каний, что не могло не заставить меня усмехнуться — почему нельзя назвать круглой суммы? Нужен был эффект просто — фальшивая точность часто кажется людям верной спутницей правдивости. Это в общем, ну а в данном случае подобный подход дельца к предоставлению своих услуг вряд ли можно назвать надувательством: скажет же любой, даже самый недалекий экономист, что выгодную сделку провернул человек, потративший по завершению операции несколько меньше, чем изначально предполагал. Радоваться бы надо.

98 каний были пущены с толком — поводырь из нанятого получился очень даже годный. Я увидел, как парень довел мою ненаглядную к Пункту транспортировки и там передал ее на попечение одного из полицаев. Спустя пару десятков секунд мои глаза совсем потеряли из виду Еву, и я со вполне спокойно душой двинулся в нужном мне направлении.

Не знаю сколько еще мне отведено времени гулять на свободе, но в любом случае надо стараться тратить его как можно более рационально. Именно благодаря таковому убеждению мною было заключено, что неплохо было бы навести кое-какие справки о моем дорогом докторе.

Воплощение данной затеи оказалось делом не из числа плевых. Узнать о расположении приюта для очищенных удалось достаточно просто, чему способствовало мое присутствие на состоявшемся три дня назад обряде очищения — по завершению этой процедуры я не предпринял бесцельных скитаний по городу, а решился дождаться того момента, когда конвой с обрубком начнет свои перемещения, которые, как и всякое путешествие, обязательно должны иметь конец. В общем, спустя примерно час мои знания о недавних модификациях современной пенитенциарной системы несколько пополнились — приют, в противоположность ставшим моим убежищем Шахтам, располагается в самой северной части города. Можно предположить, что в связи с совсем малым количеством казненных по новому методу, обнаруженный мною пансионат для очищенных пока еще не имеет аналогов — бессмысленно же содержать много помещений, когда даже одно из них не заполнено и на четверть. Исходя из этого, я убедил себя, что, если Ипполита и заключили в какое-нибудь специализированное заведение, то именно в то, месторасположение которого мне теперь уже известно. Но этим открытием не удалось добраться и до половины дела, так как далее предстояло встретиться с куда более серьезными трудностями. И все тут упирается в ответ на один вопрос — зачем я ищу Ипполита? Конечно же, для того, чтоб повидаться с ним, а там недалеко и до какой-никакой консультации, ведь только ему под силу разъяснить мне некоторые аспекты нового способа реализации нашего великолепного плана. Эту идею, наверное, можно отнести к числу разумных, да вот загвоздка в дополнении «благо» к данному слову. Да, есть ли благоразумие в данном предприятии, если последствия могут выйти для меня боком? Риск быть обнаруженным все же значительно повышается, но, кажется, робость перед дерзновениями нельзя отнести к числу характеризующих меня качеств. Последнее и стало причиной того, что я все же решился проникнуть в здание, которое предположительно служило своего рода тюрьмой для моего отца.

Но несмотря на всю решимость, действовать напролом я не решился — в любом случае, каким бы опасным дело не было, стоит прибегать к предосторожности. Например, моих мыслительных способностей хватило для того, чтоб додуматься до сотворения фальшивых документов. Благо, что в этом мне могут помочь определенного сорта специалисты, занимающиеся своей полулегальной деятельностью в пределах ранее упоминаемого рынка. Мне надо будет всего лишь войти в очередную роль, а затем обратиться к ним. Тут осложнений возникнуть не должно. Тем не менее этим решается далеко не все, и множественные преграды так не устраняются. Например, мне очень интересно, как наблюдающие за Ипполитом, — а таковые точно имеются, — отреагируют на появление какого-то странного парня, интересующего положением ученого. Вряд ли примут его за обычного посетителя из числа добрых родственников, ничего не ведающих о наверняка уже разыскиваемом Иде Бурром. Конечно, можно положиться на силу актерского таланта и сказочную доверчивость полицейских, которые при просмотре документов подозрительного персонажа не заподозрят в нем нужного господину Ларватусу убийцу. Впрочем, я не исключаю того, что мне и вовсе не придется демонстрировать стражам порядка документы — быть может, все ограничится общением с персоналом заведения, который, как мне удалось разведать, состоит из обычных граждан Объединенных городов. Если так, то надо молиться, чтоб никто из желающих меня схватить не расслышал моего обращения к заведующему в приемной. Слабоватые, надо сказать, меры предосторожности, но выбор у меня не велик — таковы уж условия и столь ничтожны ресурсы.

Когда с поддельным удостоверением личности и прочими приготовлениями было наконец покончено, я пришел к приюту для очищенных и проник в занимаемое им здание. Недалеко от входа располагался стол, за которым восседала частично разбитая параличом девица с красивым лицом, искаженным, однако, сложенными в неестественной позиции губами. Причудливо скрученные члены ее и сильно деформированный сколиозом позвоночник навели меня почему-то на мысль, что в таковом убогом состоянии женщины повинен боковой амиотрофический склероз. Я просто некогда встречался с этим не очень распространенным в современном мире заболеванием и, признаться, меня очень впечатлил механизм его воздействия на человека. Когда-то мне удалось узнать, что почти все рожденный с этим недугом на первых этапах своей жизни практически не испытывают никаких трудностей, и им под силу тягаться со всяким полноценным, если подразумевать в том числе и спортивные состязания. Но так длится недолго, и полный счастливой жизни молодой индивид всего за несколько лет скомкивается, будто сжатый гигантским кулаком, в произвольной форме безжалостной хворью. Да уж, такое вот развлечение у провидения имеется.

Судя по всему амиотрофический склероз дал этой секретарше о себе знать не очень давно, ибо она все еще не утратила возможность относительно внятно говорить и двигать руками. Ничего, красавица, подожди еще пару лет, и ты познаешь что такое не уметь самостоятельно дышать…

— Здравствуйте, я хотел бы посетить знакомого. — обращаюсь я к девушке, и в этот момент смотрю на табличку, размещающуюся на столе перед ней и информирующую меня, что бедняжку зовут Глория Вита.

— Назовите, пожалуйста, имя жителя. — отвечает она весьма милым голоском, резко контрастирующим с ее безобразно искореженным телом.

— Ипполит Рад.

Она ответила «Одну минута» и принялась рыться в недрах сначала одного, а затем второго блокнотов, лежавших на ее рабочем столе. По всей видимости ее глаза пытались отыскать названного человека и, возможно, помещение, в котором такового могли поместить. Но, к моему удивлению, закончив с изучением бумаг, Глория обратила на меня безразличный взор своих голубых глаз и спокойно сказала:

— Ипполит Рад был доставлен сюда 10 жерминаля и размещен в комнате № 6. 11 жерминаля он был перемещен в неизвестном направлении тремя приставами, имена коих в целях конфиденциальности не разглашаются. Все действия носят законный характер, так как государственными приставами был продемонстрирован соответствующий указ Высшего судебного департамента. В настоящий момент местонахождения Ипполита Рада неизвестно, так как сие является государственной тайной.

Уста говорившей сомкнулись, и это означало, что узнать больше о судьбе моего товарища мне не суждено. Как оказывается, ученого не так-то просто найти. Как же я сам не догадался, что Ларватус вряд ли будет держать в дали от себя столь важного человека? Порой очевидности остаются незамеченными даже тем, кто обладает самым пытливым умом, и всему виной азарт, чудесным образом умеющий толкать людей на глупости.

И тут я было начал предаваться думам о роли Ипполита в политической игре, зачатой господином судьей, отчего даже позабыл поспешно покинуть помещение. Но в один из моментов этих размышлений, мой взгляд упал на экран большого телевизора, располагавшегося за спиной Глории Виты. Что же я увидел? К моему удивлению, мне случайно удалось обрести желанное, а именно — встречу с дорогим доктором. Да, безрукий и безногий Ипполит предстал перед мной во всей своей новой красе. Его взор был потуплен; слушая речь взявшего длинный монолог диктора, он молчал и лишь пару раз кивнул головой. Так продолжалось около минуту, по завершению которой репортер, находившийся все время за кадром, задал вопрос:

— Так что же вас побудило 28 лет назад устроить взрыв в той лаборатории?

— Тогда я, — начал подавленным, но не тихим голосом ответчик, — занимался опытами со стволовыми клетками. Я преследовал цель постоянно омолаживать свой организма за счет введения чужих стволовых клеток.

— Разумеется, эти ваши исследования не были частью государственного проекта или проекта исследовательского центра, на который вы тогда работали? — спросил собеседник обрубка таким тоном, будто на этот вопрос даже теоретически не может быть дано более одного ответа.

— Да, — спокойно сказал Ипполит и ничего более не присовокупил, хотя, по всей видимости, какого-то дополнения от него ждали, в пользу такого предположения говорило длившееся около семи секунд молчание, которое наступило сразу по окончанию последней реплики доктора.

— И к каким же действиям вы прибегали, стремясь достичь желаемого?

— Я извлекал стволовые клетки из граждан Объединенных городов.

— Ваши доноры шли на сделку с вами добровольно?

— Нет, все они были похищены мной.

— Ясно. А что же происходило со всеми этими людьми потом? Неужели вы возвращали им свободу?

— Я их убивал, — сказал доктор, а после кинул полный театральной наигранности свирепый взгляд прямо в камеру. Хитрый ход! Как же все-таки изобретательны эти журналюги, действующие по указке власть имущих! Заставили Ипполита настолько хорошо отрепетировать эту сцену, что всякий зритель волей-неволей готов поверить в изуверскую сущность этого несчастного обрубка. Даже я на момент чуть было не подумал, что творились все эти манипуляции в лаборатории под моим домом только из-за девиантных наклонностей моего старшего соратника.

— Прошу, объясните насчет взрыва. — прервав тишину, годившуюся для небольшого накала страстей, заговорил человек за кадром.

— Я инсценировал таким образом свою смерть. Мне стало известно, что тогдашний младший помощник верховного судьи Иоанн Ларватус заподозрил меня в преступной деятельности.

— После инцидента на заводе вы скрылись и, как нам известно, продолжили творить беззаконие. Конец же всему этому положил ваш арест, состоявшийся 9 жерминаля сего года.

— Все именно так…

Далее последовал ряд глупых вопросов, основной целью которых было изобличение сатанинского нутра моего товарища. Причем ответы диктор получал всегда желанные. Этот факт надоумил меня, что подчиненные Ларватуса неплохо поработали с ученым, и теперь он с большим увлечением исполняет роль марионетки в руках господ. Как-то слишком быстро во власти правосудия человек превращается в жалкое создание.

Когда с самоочернением было покончено, начался разговор на новую тему:

— Скажите, а вы в одиночку совершали все ваши преступления? — интересовался опрашивающий.

— Нет, — после недолгого раздумья вымолвил мой отец.

— А вы готовы назвать имя того человека или тех людей, что помогал или помогали вам в ваших гнусных делах? — все это было произнесено такой интонацией, будто диктор предвкушал самую умопомрачительную сенсацию.

Быстрый ответ не последовал. Даже морально уничтоженный Ипполит, готовясь выполнить четкое указание своих кукловодов, не смог не запнуться, когда речь зашла обо мне. Дополнял всю эту трогательную картину один небольшой элемент — выражение лица доктора было таковым, будто он вот-вот разразится тихим плачем, и при этом не одна мышца на его лице не сократится. Говорят, что такие слезы характеры мудрецам, которым довелось встретить на своем пути непреодолимую — в том числе и при посредничестве мудрости — преграду, сулящую великое горе.

Но великолепному в своей трогательности моменту предстояло длиться совсем недолго, ибо губы героя начали свои движения:

— В преступлениях мне помогал известный актер Ид Буррый.

На этом процесс внимательного прослушивания интервью был завершен, но, покидая приют, я все же уловил пару слов обо мне и моей биографии. Этот замечательный репортаж натолкнул меня на не менее замечательную мысль — нужно приобрести телевизор. Так я смогу следить за тем, как развивается направленная против меня травля, и делать кое-какие заключения.

Интересно, а для чего вообще Ларватус устроил трансляцию этого интервью? Чтобы в мозги уродов запихать нужные мыслишки? Организовывает, так сказать, общественное давление на верхи? Бредово как-то, но попытку формировать общественное мнение все же нельзя не назвать очком в пользу судьи. Давления снизу, конечно, никакого не будет, однако, можно быть уверенным, что если поверили внизу, то рано или поздно поверят и наверху. Главное чаще об этом говорить и стараться не попадаться под горячую руку разъяренного и не менее могущественного противника. Хорошо, что у Иоанна таковой имеется, буду надеяться, что Марптон что-нибудь предпримет — как-никак это и в его интересах. Мне же остается лишь смиренно таиться на дне и наблюдать за тем, как великие мира сего решают все за меня.

Ну что? Не все так уж и плохо — Ид Буррый оказался никем не обнаружен, и никто даже не удосужился спросить у него фальшивые документы, когда он очень нагло позволил себе ворваться в государственное учреждение и интересовался там о своем преступном товарище. Не знаю, толи меня и вправду плохо ищут, толи я просто никому не нужен, но как-то слишком легко мне удается оставаться на свободе. Наверное, все дело, как любят говорить различных мастей оккультисты, в карме. В общем, буду радоваться, и пуская эта радость сопутствует мне, пока не кончится черная полоса.

Глава VIII

Это случилось — она наконец забеременела от меня. Теперь внутри нее развивается доселе невиданная форма жизнь — результат скрещивания двух различных видов. Зачем этому плоду появляться на свет? Я не знаю ответа на этот вопрос, но философ, находящийся внутри меня, говорит, что все творится символизма ради. Миру ведь всегда нужны герои, припорошенные мученической и романтической пыльцой истории. И чем больше иррациональности в существовании этих персонажей в тот или иной момент времени, тем больше их любят потомки. Смысла в существовании моего дитя лично я пока не вижу никакого. Разве что потешить тщеславие его появлением можно, да и только. Правда, может оказаться, что не лишено мое нутро родительского начала, но это уже никакого отношения к великим замыслам не имеет. Тогда какой смысл в моей опале и четвертования Ипполита? Эх, как же все-таки бессмысленна вся земная жизнь! Чего бы мог найти в ней такого посторонний наблюдатель, прибывший из далеких космических глубин, чтоб не дать умереть себе со скуки? Интересно, а так было всегда или только нынешний люд охотлив до такого жалкого существования?

Весть о изменениях состояния своего чрева Ева принесла мне спустя две недели с нашей последней встречи. Меня эта новость сильно обрадовала, что можно списать на сопоставление моим сознание этого зачатия с целью всей моей жизни. Сама же будущая мать почему-то печалилась, и находила утешение в слезах и моих объятиях. Она говорила, что теперь судьба начала по-настоящему издеваться над ней. И тут я понял, что боль всего человечества стали для нее ничем перед лицом личных невзгод. Вся ее дрянная филантропская философия вдруг куда-то испарилась, и мыслитель в одночасье обратился в плаксивую девчушку.

Поначалу я никак не мог понять, что так огорчает Еву, так как из уст ее на протяжении многих минут не раздавалось ни одного мало-мальски годного для моего понимания предложения. Но со временем она чуточку поуспокоилась, в чем не последнюю роль сыграли мои лобызания и обнимания, и разговор наконец-таки начался:

— Ид, скажи, что же теперь будет? — положив голову мне на колени, спросила слепая.

— Смотря о чем ты говоришь, любовь моя, — ласково отвечал я, поглаживая при этом ее волосы.

— Наш ребенок… — едва слышно, будто боясь, что у стен и в самом деле есть уши, произнесла она.

— С ним все будет в порядке.

— Нет! — с неожиданной злобой выкрикнула девушка. — Как с ним может быть все нормально, Ид? Неужели ты действительно так думаешь? Ты же понимаешь, что его рождение никому не нужно. Его убьют, я точно знаю…

— Не говори такое. Мы обязательно придумает что-нибудь. Для того, кажется, родители и существуют, чтобы ребенок смог вырасти и достойно жить.

— Так бывает только тогда, когда новорожденному младенцу не противостоит целое государство. Ты же должен понимать, что правительство сделает все, чтобы в мире не существовали такие, каким суждено быть ему.

Ее слова можно назвать пророческими прямо сейчас, однако только в том случае, если будет соблюдено следующее условие — отец Евы, которому выпадет счастье одним из первых узнать о бремени дочери, самолично вызовется лишить жизни собственного внука. Я не сомневаюсь, что Марптон пойдет на такое: только так можно спасти его репутацию, если, конечно, весть о рождении неведомого гибрида станет достоянием общественности. Но не зря же думать дозволено почти всем, в том числе и уродам, а Ид Буррый, кажется, к последним относится. Именно благодаря таковой возможности, я и постараюсь придумать что-нибудь для спасения дитяти своей. При нынешних обстоятельствах можно заключить, что лишь один единственный метод достоин того, чтоб именоваться эффективным — Ева должна перестать возвращаться в Зону 15.2. О выпирающем животе волноваться, разумеется, пока не стоит, а вот иные признаки беременности, сопутствующие таковой на ранних этапах, могут насторожить некоторых домочадцев, особенно женскую их половину, моей суженной. В общем, решено! Надо придерживаться такого пути, раз иного нету, остается лишь убедить ту, что носит зародыш моего отпрыска в своем нутре.

— Ева, я люблю тебя, — такая преамбула нужна для того, чтоб расположить к себе слушающую, и чтобы мои слова воспринимались серьезнее.

— А я люблю тебя, — тихо ответила девушка и на мгновенье крепко сжала мое бедро, которое она обнимала, пока голова ее лежала на моих ногах. Наверное, это объятие было чем-то наподобие безмолвной благодарности за слова, выражающие чувства.

— Ева, я знаю, как нам избежать будущего, омраченного великим горем. — именно такую формулировку я нашел уместной для эффектного вступления. Она произнесла в ответ что-то, в чем чувствовался скептицизм, а потом, кажется, вновь заплакала, но на сей раз тихо. Мне пришлось крепко поцеловать ее, чтобы вывести из будто введшего ее в транс меланхоличного настроя. Когда мною было обнаружено, что лобызания подействовали и что страсть хоть как-то воскресила в Еве ее уверенную в себе и философствующую по всякому поводу половину, я взялся вслух анализировать все детали сложившейся ситуации, а после начал растолковывать ей какой у меня есть вариант и почему у него нет аналога. В конце концов надежды оправдались, и сердце мое почувствовало большую радость, когда из гортани красавицы вырвались следующие слова:

— Ид, ты прав. Так мы и сделаем. — далее следует какая-то лирическая вставка, недостойная напряжения внимания и забитая какой-то милой чепухой, на смену же ей приходит таковое заключение:

— Я вернусь домой, побуду там некоторое время, а потом, как соберусь ехать сюда снова, постараюсь взять с собой побольше денег.

— Да, это будет очень кстати.

— И будем мы с тобой жить здесь. — как-то немного грустно сказала слепая, — пока…

— Пока не родится наш ребенок. А к тому времени, я уверен, — лгал я, — все наладится.

— Хотелось бы так думать.

На такой полугрустной ноте кончился очередной разговор.

Вот и все, можно сказать! В жизни опять появился какой-то смысл. Конечно, все это напускное, и только из-за самооправдания в голове моей присутствуют убеждения, что ноша Евы имеет прямое отношение к тому, что мы с Ипполитом хотели искусственно вывести, но с этой фальшью по белу свету ходить мне почему-то легче.

Как было оговорено, так и сделали. Мы попрощались, условились, что завтра в 10 часов после обеда она будет возле Пункта транспортировки, потом она вместе с Викторией постарается избавиться от хвоста, и мы наконец воссоединимся.

Под моим надзором Ева была доставлена к Пункту транспортировки очередным нанятым на базаре парнишкой, проявившим себя, надо сказать, безупречно. Видать, деньги делают людей лучше и им под силу даже преображать уродов. При моей-то наблюдательности до подобного умозаключения можно было и раньше дойти?

Я, освободившись от хлопот, направился на рынок и приобрел телевизор, которому суждено быть чем-то вроде прорицателя для меня: теперь только он, раз уж Ева переезжает, может рассказать мне о том, чего ожидать — беды ли, избавления ли? На последнее и надеяться не стоит. Надо готовиться к жизни донной — зарыться в норке своей, прикрыться илом и водорослью, выходить приплод, а потом, через пару десятков лет, никем незамеченным уйти в вечность. Неплохо для того, кто неугоден правительству, если так подумать, так что мне в пору ликовать, коли уж будущее обустраивается сим образом. Хотя и тут есть загвоздка — где много денег мне взять, чтоб столько времени на этом самом дне спокойно провести?

Телевидение, как мне удалось заметить, сильно изменилось с тех пор, как я оказался вне закона. Все фильмы и рекламы с моим участием исключили из трансляции, а это значит, что зрителю, охотливому до художественного кинематографа, придется помирать со скуки, раз за разом просматривая одно и то же, так как к сотворению не менее 60 % фильмов, выпущенных за последние шесть лет, в большей или меньшей степени приложил свою руку актер Ид Буррый. Ну, теперь и телевидение превратилось окончательно в шоу уродов — одно олигофрены да безрукие с безногими, так хоть почти полноценный я вносил какое-то разнообразие. Да и вообще, странных каких-то актеров подбирают сегодня — почему бы слепых не брать или им подобных? Хоть по телевизору красивую жизнь народу транслировали бы, так нет же! Надо везде и всюду о плачевном состоянии мироздания трубить. Ну, в какой-то мере справедливо — знай, что грезы твои о прекрасном несбыточные!.. Что-то я расчувствовался. Зачем задумываюсь об отсутствии комфорта у калек? Раньше мне на все было наплевать, а тут вдруг жалеть начал. Да уж, просто раньше я был намного дальше от них — на том расстоянии, которое лежит между уродом и чудотворцем, готовым облагородить весь мир; сейчас же пьедестал, возвышавший меня, рухнул, и мое лившиеся в одночасье своей бесценности тело свалилось прямо на головы всех этих несчастных. Оно и понятно, из очень уж непрочного материала был сделан пьедестал — всего-навсего порожденный тщеславием замысел. Плевать, в общем-то, а вот то, что фильмы со мной перестали транслировать, мне неприятно: столько часов терпеливо потрачено на весь этот безалаберный шлак, и все оказывается без толку… Лгу сейчас сам себе — откуда у меня есть эта небольшая, но очень удобная кровать? На какие денежки была куплена? Именно, на те самые, которыми пичкали меня все эти бездарные людишки, возомнившие себя талантами и назвавшиеся режиссерами. Ну, собственно говоря, я таков же — от актера во мне все равно что в кабане от дирижабля, но меня-то оправдывает идеология, творцом основ которой уверено можно окрестить Ипполита. Не от извращенного толкования понятия искусства стал Ид Буррый кривлякой, нет! Голова его озарена была идей о прекрасном и великолепном! А актерство — лишь деньги, без которых, как говорил один из древних, и великие не могут быть великими.

Отец Евы оказался не настолько дураком, как можно было предполагать ранее. Он, видимо, быстро распознал причину, по которой его дочурка то и дело норовит попасть в мой город. Да и в конце концов, не подозрительно ли выглядит привязанность полноценной к какому-то вшивому актеришке из числа недоделков? Не просто же так она кинулась вымаливать свободу для него, когда Ларватус схватил его и бросил в пустую камеру. Ну, я бы догадался сразу, что что-то между ней и Буррым есть — какие-то связи не очень определенного характера.

Марптон, представляется, тоже умом до сего дошел, раз уж очередной приезд Евы из Зоны 15.2 не совершился по тому сценарию, который сопутствовал нескольким предыдущим ее прибытиям. Теперь он привязал к ней двух полицейских, которым строго-настрого было приказано не покидать, даже если девушка само того попросит, объект своей опеки. Вместо привычной Виктории, являвшейся с момента начала моей опалы надежной доставщицей Евы в район Шахт, на сей раз были клоны. Я узнал об этом, когда прибыл к Пункту транспортировки в 10 часов вечера. Мне хотелось посмотреть на то, как девушки будут теряться от соглядатаев, но так оказалось, что шоу сегодня отменили, взамен него будет другое, участникам которого предстоит полагаться на импровизацию. Что ж! придется и мне внести свою лепту… Надо же как-то избавить прекрасную принцессу от бесчувственных преследователей, только и знающих о том, как бы лучше выполнить приказ своих господарей.

Я проследил за ними, и почему-то на душе стало чуточку легче, когда глаза мои увидели, как заходят они в «Мир кровавого туза». Ева, сама того не зная, несколько помогла мне, выбрав посиделки в качестве времяпрепровождения — пока они там, у меня есть время что-нибудь придумать.

Для начала надо избавиться от этой парочки в форме, но никак нельзя забывать об их коллегах, которые обычно играют втемную. А забавно ведь получается — эти последние и в самом деле недоумки, раз дважды им удалось упустить бегущую ко мне на свидание незрячую: в противном случае меня бы уже поймали. Кажется, в интересах правительства внести в законодательство некоторые изменения, предусматривающие новые методы выведения клонов — генетическое прививание шпионских навыков. Впрочем, зачем сдались сегодня эти самые шпионы? Разве что для таких экстраординарных случаев, как мой.

Первым делом я осмотрел территорию и, уподобившись военному стратегу былых времен, прикинул как воспользоваться всеми ее преимуществами и как минимизировать влияние фактора недостатков.

За баром, как это бывает почти всякий вечер, устраивались бои безруких. Зрителей, участников и распорядителей в общей сложности собралось человек сорок, что, если подумать, не так уж и мало. Передо мною это величественное зрелище предстало, когда я на своей коляске, помогавшей мне в очередной раз прикидываться безногим, проехал по проходу, который образовывают здание «Туза» и рядом находящееся строение, и который ведет к задним дворам — тут и творился весь кураж. Промежуток этот меж домами можно назвать большой щелью, потому как шириной он на столько узок, что пройти по нему одновременно могут лишь два человека, да и то прижавшись вплотную друг к другу. Разумеется сие мой мозг взял на заметку.

Я присоединился к веселящейся толпе, воплями реагировавшей на каждый удар ноги здоровенного детины, явно доминировавшего на импровизированном ринге. Но забавляться мне совсем не хотелось — просто в этом скопище наверняка удастся отыскать пару-тройку ребят, желающих подзаработать. Нет, тройкой тут не отделаешь, нужен десяток, а то и полтора — точно дельце выгорит.

Одному из нанятых я дал листок, на котором до этого по-быстрому написал небольшое стихотвореньице, некогда посвященное Еве. Не то чтобы, на мою долю выпало мастерство стихотворство, но иногда таким образом упражняю свой жалкий умишко. Как оказывается, сейчас мне этот мой недоталант должен подсобить — им будет подманена слепая. Человек принял бумажку, быстро взглядом пробежался по строчкам, сказал «Не дурно», а потом спросил «Что дальше?». Я объяснил, что ему следует стоять у главного входа в «Мир кровавого туза» и внимательно рассматривать покидающих заведение. Когда же его глаза увидят темноволосую девушку в зеленом платье, выходящую в компании двух полицейских, то ему надо будет начать громко читать первые строки стихотворения. После того, как он убедится, что слепая обратила на него внимание, ногам его предстоит как можно быстрее уносить его тело за угол строения, в тот узенький проход. Чтение зарифмованных строчек при этом должно продолжаться. Конечный пунктом маленького побега сего добряка станет известный задний двор, располагающийся позади бара. Как раз у окончания прохода, предваряющего попадание на этот пустырь, я, восседая на кресло-каталке, и буду поджидать своего компаньона. Остальным двенадцати ребятам, вызвавшимся соучаствовать, было приказано пока стоять за моей спиной на почтительном расстоянии и ждать оговоренного сигнала. Их марш будет преддверием занавеса, во всяком случае мне так хочется.

В общем, роли розданы, остается ждать. Пока я доволен, несмотря на то, что отдал все имевшиеся в карманах деньги — пять тысяч шестьсот каний. Ничего, невелика потеря! Ведь за эту сумму мне предстоит ввергнуть себя в пучину вечной любви, грозящей четко определить причину своего природой узаконенного существования — во любви сей родится чудесное чадо. Этого мне хватает…

Прошло много времени, а представление никак не начиналось. Я уже было начал грешить на чтеца — мол, проморгал мою возлюбленную, но потом списал долгое ожидание на то, что Ева сама специально тянет время, позволяя таким образом себе в относительном спокойствии пораскинуть мозгами и решить, как же быть. Данная гипотеза оказала правдой, и зря была подвергнута сомнению бдительность оказывавшего мне услуги человека.

Сначала я услышал, как лирическим тенором из-за угла посыпалось

«Моих мыслей, иссушенных женскими губами,

Не жажду я ни днями, ни ночами…»,

а потом увидел знакомую фигуру, приближавшуюся ко мне и продолжавшую цитировать мои стихи:

«В страхе заточенное мое Сверхчеловечное

Стремлением мечты сковывает разгул и беспечность.

Иди ко мне,

Не показывай глаз обманчивый цвет…».

И тут-то я услышал голос Евы, который спрашивал:

— Откуда это?

— Да это какой-то оборванец, — отвечал ей один из ее спутников.

— Где он находится?! — не без какой-то забавной капризности вымолвила девушка.

— За угол пошел, — отвечал тот же.

«Отведай лишь кожи моей, что на шее, вкус —

Может от боли такой я широко улыбнусь…

Да, так широко я никогда не демонстрировал свое нутро,

Дивись! Пред тобой сумасшедшей души простор!»

Продолжал громко декламировать мой соратник, подойдя вплотную ко мне, а после, как это было уговорено, просунулся в зазор, образовывавшийся стенкой и коляской, и, обойдя меня, скрылся за располагавшимся менее чем в метре от моего кресла углом; там он и остановился, не переставая при этом произносить нужные речи.

— Отведите меня к нему! — потребовала Ева. — Я хочу слушать его.

И спустя десять секунд я увидел, как по направлению ко мне двигается процессия из трех человек. Впереди шел полицейский, который за руку вел ценительницу моей поэзии, замыкал же шествие еще один страж порядка.

Теперь их от не угомоняющегося чтеца отделяют лишь десяток-другой сантиметров и безногий бородач.

— Гражданин, предоставьте дорогу! — повелительно обращается ко мне клон. Я обращаются взор на его лицо, затем чуть, на расстояние вытянутой руки, откатываюсь назад, чем наверняка усыпляю бдительность полицая. И тут я резко встаю на жутко онемевшие, но позволившие мне устоять ноги и сильно бью снизу в челюсть моего визави. Он пошатывает и в надежде не свалиться наземь опирается плечом на одну из стенок. В этот момент мои руки шарят около его пояса и за какие-то доли секунды отцепляют дубинку от ремня. Прижав локтем голову сраженного мной жандарма к кирпичной опоре, я размахиваюсь дубиной, вложенной в свободную руку, и, стараясь не задеть Еву, обрушаю мощный удар где-то в области темени второго ее охранителя. Раздался похожий на глухой треск звук, возвещавший о том, что выбранная моим глазом цель достигнута — человек в форме моментально упал и начал содрогаться в конвульсиях. Тем временем напарник издыхающего, по всей видимости оправившись от краткосрочной потери сознания, изловчился выползти из под моего локтя и занялся первым делом тем, что вцепился мне в шею. Вновь дубина оказалась в воздухе и вновь ей предстояло нанести травмы стражу порядка. Я попал куда-то в район носа, однако на сей раз удар пришелся несколько вскользь, но этого вполне хватило для того, чтоб организм мой перестал испытывать проблемы, связанные с дыханием.

Пока мы боролись, Ева, не понимая что происходит вокруг, предприняла попытку к бегству. В тот момент, когда полицейский за ее спиной рухнул, она стала пятить назад, и по этой причине ей довелось споткнуться об умирающего — прелестные ножки подкосились и тем самым опрокинули свою владелицу на спину. Слепая, начав говорить что-то нечленораздельное, быстро перевернулась и сперва на четвереньках, а после на двух ногах стала отдаляться от меня, впрочем не очень стремительно. Возможно, позволь я себе промедлить или затянуть баталию с противником, Еве бы удалось уйти от меня на расстояние, никак не располагающее по причине множества факторов к воссоединению, но сего судьбой предначертано не было.

Я позвал ее «Ева, это я, иди ко мне!». Окликнутая остановилась и повернулась в мою сторону, а я тем временем добивал все еще сопротивлявшегося бедолагу с разбитым носом и сильно кровоточащим ртом. Жертва была повержена, а ладонь Евы через мгновенье оказалась в моей руке. Ей удалось каким-то чудом не споткнуться еще раз и без происшествий пристыковаться ко мне. Я повел ее аккуратно, но очень быстро в сторону внимательно следившей за нами толпы, которую формировали нанятые мной люди. Когда мы оказались перед коляской, мешавшей нам преодолеть последних пару саженей прохода, я ногой оттолкнул ее, и она вылетела, словно пробка из бутылки, за пределы проема. Данная манипуляция была сигналом к тому, чтоб пялившееся в основном на мою спутницу сборище принялось организованной демонстрацией шествовать мимо нас и мимо валявшихся на земле полицаев. Заполнять узкую полоску пространства они стали как раз в том момент, когда нам удалось отойти на метр или полтора от выпихнутой моей ногой кресла-каталки. Мне почему-то хотелось думать, что скрытые от глаз шпионы, вряд ли будут находиться где-нибудь на задворках — не думали же они, что Ева побредет в ту сторону, а успеть переместить за ту несчастную минуту, пока была баталия, они вряд ли могли. Такой-то план. Гениального в нем немного, но зато он сработал! После всех этих действий мы побежали с Евой по задним дворам, стремясь как можно быстрее избавить свой слух от тревоживших с каждым сжатием бешено колотившегося сердца мое тело шумов, издаваемых разномастной толпой у «Мира кровавого туза».

Подумать только, я собственноручно убил человека. Убил его ради, как говорится, любви. Да, скорее всего тот бедолага преставился, иначе зачем ему валяться на земле и сокращаться, как посыпанной солью слизень? Дошел до дна, раз уж опускаться на него, так целиком и сразу. Похоже, так в моей душе все и обустроилось — смирился с новым стилем жизни я, да и никак нельзя теперь отступиться. Приходиться кормиться той кашей, что жизнь накладывает, а качество корма, как известно, очень сильно влияет на состояние организма в целом. Видать, успело эволюционировать мое нутро и сколотить себя под стать изменениям… Так что, для него нет ничего катастрофического в насилии и последующем убийстве. Зачем думать об этом, когда не испытываешь сожаления по содеянному? Этика, надо полагать, во всем повинная, а за нею следует глупый традиционализм на хромых ногах, которым в пору бы давно отвалиться — мир не подходящий!

Интересно, а какова величина греха сего? Расшиб же я голову не обычному человеку, а, можно сказать, искусственному, копии. Нам на каждому углу твердят, что ценность дубликата в десятки, а то и в тысячи раз меньше ценности оригинала. Значит получается, что хоть я и убил тварь с душою, человекоубийцей все же назвать меня нельзя… Не распинать же, в самом деле, на кресте за каждого прихлопнутого таракана! Так крестов не напасешься… Что-то и циничность у меня какая-то кривая получается, фальшивая — актерская привычка всему виной. Да и в конце концов, все эти мысли давным-давно были передуманы: наверняка человечество на заре клонировании погрязло в схизме. Одни были против и приводили свои доводы, другие приветствовали новинку. Тогда-то кто-нибудь да и изложить нечто подобное, так что мыслишки мои из разряда заурядных. Нечего сейчас им предаваться, и оттого превращаться в посредственность — плохо кончу, а мне хочется по-прежнему бороться.

Мы бежали долго, и я не обращал внимание на ее восклицания, которые раздавались всякий раз, когда моя слепая спутница ударялась о что-то или спотыкалась. Туфельки с ее премиленьких стоп были давно сняты — моя инициатива. Мне показалось, что так ей будет намного легче перемещаться, да вот только у этой затеи были некоторые неприятные последствия — кожа на ногах Евы сильно изранилось, отчего ей было с каждой минутой все сложнее и сложнее поспевать за бешенным темпом нашего побега. В итоге, она в изнеможении упала прямо на пыльную землю и, воздев к небу скорченное в плаксивой гримасе лицо, жалобно сказала:

— Я не могу больше! Не могу, Ид! — она заревела горько, а потом села и почему-то с силой порвала одну из бретелек своего платья, частично обнажив тем самым грудь, кожа которой из-за света располагавшегося недалеко фонаря отдавала красивой белизной. Картина мне показалась завораживающей и достойной того, чтоб художники рисовали ее, раз за разом совершенствуя. Спустя столетия образ сидящей на земле девицы в зеленом платье обрастет легендами, и потомки придадут некий религиозный смысл свисающему чуть ниже ключицы клочку материи, растрепанным волосам и скатывающейся по правой щеке слезе необычайно крупных размеров. Все это на фоне тусклого света, окруженного почти что всеобъемлющим мраком. Так не рисует нынче, но когда-нибудь найдется нужный художник и выдумает нечто подобное. Его будут превозносить за этот шедевр, но не сразу, а чуть погодя — скажем, лет через пятьдесят после того, как творец прикажет долго жить.

Заминка произошла не очень вовремя. Отдалились мы серьезно, но вероятность того, что нас обнаружат, сократилась все же незначительно, раз уж спустя двадцать минут всякое перемещение прекратилось: они с каждой минутой будут увеличивать зону поиска и спустя час или два нас наверняка поймают, если не раньше. Во чтобы то ни стало надо идти к Шахтам. Там нас тоже, быть может, найдут, но не так быстро, а этот факт дарит надежду на спасение. Так что восстать бы надо девушке изможденной, дабы плоду внутри нее жизнь дарована была.

— Ева, — обратился я к ней, судорожно обнимая ее, будучи разгоряченным побегом и нервозностью, — Нам надо идти. Скоро ты отдохнешь! Только скорее вставай!

— Не могу! Иди сам. — крикнула она, а после опустила до этого на миг прижавшуюся к лицу ладонь на землю и угодила в маленькое кровяное пятно, образованное ранами на ее ногах. — Ид, я не могу! — еще раз истерично выдавила она из себя эту начинавшую повергать меня в гнев фразу.

— Ева! — с злостью в голосе сказал я. — Если ты не пойдешь, мы сдохнем! Понимаешь? сдохнем! Завтра же меня четвертуют, а ребенка нашего убьют! И ты будешь виновата во всем этом!

Слова мои не возымели желанного эффекта, благодаря им мне удалось лишь усугубить стенания девушки. Вот тут я несколько растерялся — что же остается делать? Бросить ее и тем самым сохранить шкуру свою целой? Неплохо, если бы дальше виделось мне что-то, а так… одна лишь забота у меня — Ева и ее положение. Иного мне не дано — помирать от скуки, а потом и от голода придется, и при этом никаких событий, целей, возможностей, да и подыхать мне без нее неинтересно как-то будет. А вот если поймают меня спустя время, когда чадо уже будет полно жизнь, я, сначала погоревав маленько, с гордостью пойду на помост и заявлю всем, что мне-де не стыдно столь убогую судьбу принять за правое и великое дело. У людей же потом все сотни раз переменится, глядишь, и обо мне вспомнят, да и в мученики тоже запишут. Почему бы и нет… Да, похоже, для великого тела моя душа выкована была, раз только такие мысли и посещают меня. Не подвело бы жалкое мясо…

Я бросил попытку вразумить Еву и заставить ее, превозмогая боль, идти дальше. Вместо этого, она почти насильно была оторвана от земли и водружена на мое плечо. Поначалу где-то в глубине мозга зародилась идея — мол, сделать же ей можно из, скажем, рубашки моей пару чехлов на ступни, однако до реализации замысла так и не дошло: и времени немало понадобилось бы, да и не сработало бы, так как ноги сильно изранены; все равно не согласилась бы идти. Она взвизгнула легонько и пару раз ударила ладонями меня в спину, но потом успокоилась и даже что-то сказала, из чего мне удалось разобрать слова «люблю» и «прости». Основываясь на расслышанном я заключил, что возлюбленная моя вполне одобряет такой способ передвижения.

И так мы шли по ночному городу, выбирая в качестве пути и одновременно укрытия малолюдные улицы. Почти весь путь до Шахт был проделан по самым периферийным районам поселения. Данная тактика оказалась выигрышной — ни один полицейский не был встречен, да и обычных людей было почти не видать. Попалась пара проституток, пьяный бродяга и, кажется, все. Вполне возможно, что нас мог видеть кто-то еще, но буду надеяться, что нет — дышится так легче, тем более после всех этих атлетических упражнений.

Попали в мою обитель мы перед самым рассветом. Первым делом я уложил Еву на кровать, а после омыл водой ее ноги. Она стонала помногу, но очень тихо, отчего мне было почему-то приятно. Когда ее ступни наконец были отмыты от крови и грязи, я обнаружил, что не так уж и велико количество порезов и травм. Была сантиметровая рана и две неглубоких ссадины на левой пятке, выше имелось еще несколько повреждений, но они не выглядели хоть сколько-нибудь способными к мало-мальски серьезному испусканию крови. Другая нога пострадала и того меньше. Значит ли это, что Ева симулировала по большей части, или, быть может, я просто несправедлив по отношению к ней?

Глава IX

Время пронеслось и даровало стремительным ходом своим массу изменений. Конечно, они не глобального масштаба, но для того, чтоб заставить меня изумиться, их хватает. Первым из них является беременность Евы. Живот ее за полгода значительно вырос, и теперь он временами стал самопроизвольно сокращаться — так новая жизнь вымащивает себе дорогу в наш мир.

Как ни старался я чисто по-философски глядеть на будущее отцовство, мне все же не удалось сохранить стоическое спокойствие — радость сопутствовала каждому толчку внутри беременной, каждому ее капризу и многому прочему. Неизвестно точно, хорошо или плохо таковое восприятие влияет на родителя, кажется, и наука в смятении, тем более нынешняя. У уродов рождаются уроды, и всем весело, а подумать над тем, стоит ли дальше размножаться, раз всем последующим поколениям грозит одно и тоже — унижение, ну просто никак нельзя. Кто-то ссылается на физиологию и вручает все бразды в ее мерзопакостные руки, а кто-то твердить «в руце Божье все, в том числе и я со своим вечно пустым желудком». Забавно судить об этом, когда сам не понимаешь, зачем тебе нужно это размножение, но при этом оборачиваешься и полным нежности взглядом изучаешь все складки тела обрюхаченного тобою существа. Таков я, таковы все остальные. Но мне-то известно, как оправдываться надо — сейчас, например, скажут мои уста, что дело не в какой-нибудь беременности, а в той, что является предтечей идеального человека! И Иду Буррому выпала честь быть великим отцом. Вот и все, и оплеван будет тот, кто посмеет возразить.

Вторая метаморфоза связана с совсем другой частью моей жизни. Снова Ларватус, только теперь он предстает в ином свете — его обращают в жертву. Политика — безжалостная вещица, и сейчас свой оскал она демонстрирует тому, кто неумело с ней обращался. Судья просчитался, ошибочно оценив мощь противостоящего ему человека. Теперь Марптон заправляет балом, и, надо отметить, он абсолютно беспощаден.

По телевидению снова транслировали Ипполита, и теперь он говорил новые вещи и отрекался от старых. Мой неудачливый соратник, отвечая на вопросы того же невидимого диктора, объявил, что двадцать восемь лет назад он взорвал завод не из-за страха перед скорым разоблачением, а из-за нажима Ларватуса. Мол, тогда еще помощник судьи по какой-то причине притеснял инженера — ему-де не хотелось, чтобы новые протезы, грозившие революцией миру технологий и удобств, попали на рынок. Дескать, сие шло в разрез с его интересами, не просто интересами, а предпринимательскими — вдруг выяснилось, что судья сколотил целое состояние на протезировании. Говорил об этом диктор, вставляя свои комментарии в перерывах интервью. Откуда эта информацию у него появилась, неизвестно, но перед каждой репликой, обнажающей темные стороны жизни Судьи, ведущий говорил «И у нас появилась сенсация». Выглядело глупо, но правдоподобно — если бы я не знал откуда растут ноги, то наверняка бы, как и многие прочие, принял информацию за чистую монету.

В общем, так все обернулось для моего самого опасного недоброжелателя. Выкрутится ли он? Не думаю. С каждым новым днем будет все больше и больше «сенсаций», и в конечном счете ситуация совсем выйдет из под контроля Ларватуса. Он, вероятно, потеряет место, и станет изгоем в своем племени. Ева объясняла мне, с чем связан такой резкий поворот событий — политическая элита практически единогласно поддерживает Марптона, а это значит, что ларватусовские козни никому особо не нужны. Зачем будоражить устои, когда давным-давно всем стало ясно, что ничего лучше пока выдумать нельзя. Тот же, кто вдруг вздумал нарушить уже успевший сложиться механизм перехода власти из одних определенных рук в другие, не менее определенные, походит на бунтаря. Бунтарям же волю давать никак нельзя — всякого сметут, лишь бы было все в соответствии с их мировоззрениями. Интересы в опасности! Защищать их надо. Да, так судье ни за что не победить, один не может бороться с тысячью, разумеется, если не забывать, что речь о политике. Может в другом каком месте один и имеет возможность повергнуть на колени своих врагов, но а в данном случае шансы равны абсолютному нулю — ни единой миллионной процента, и плевать, что математика утверждает обратное. Непонятна сей науке душа человечья и ее консистенция.

Ликовать, значит, мне надо? Не думаю — вряд ли исчезновение Евы осталось незамеченным. И мне почему кажется, что папочка догадывается, куда запропастилась его ненаглядная дочурка. Странно только, почему Марптон не предпринял более серьезные меры для того, чтоб оградить Еву от моей компании. Мог же он заточить ее в пределах Зоны 15.2, но почему-то не решился? От большой ли любви к чаду своему? Или, быть может, всему причиной чрезмерная занятость этого благородного мужа, ныне разрывающегося меж приготовлениями к выборам и борьбой с Иоанном? Как бы то ни было, нагло высовывать свой нос, не замаскированный многими граммами грима, мне пока не стоит. Даже если милосердия в главе Департамента всеобщей справедливости чрезмерно много, предусмотрительности ради надо обождать. Все должно рано или поздно кончиться, а пока все неспокойно, мне лучше лежать тихонько, зарывшись лицом в дно, и помалкивать, особо ни о чем не помышляя. Да и могу же я в таком вот жалком на первый взгляд состоянии найти себе серьезные занятия, дабы скука отступила. Например, скоро супружница моя будет готова разродиться, и тогда уж буду упиваться величайшим за всю историю мироздания достижением. Все дело в восприятии! Как там говорили древние — человек есть мера всех вещей. Так и в моем случае, поэтому-то и буду считать, что мое дитя вполне соответствует по всем параметрам тому гипотетическому существу, что мы с Ипполитом пытались вывести. Так сказать, долгожданный успех!

Сегодняшний день был немного неприятным, во всяком случае он омрачил своим существованием ту череду милых и почти совсем беззаботных месяцев, сопутствовавших нашей семейной жизни. Началось с того, что я, прогуливаясь в районе близ располагающегося с нашим жилищем рынка, обнаружил повышенную концентрацию одной очень мерзопакостной субстанции в округе. Раньше эта гадость не просачивалась в столь больших количествах в мой тихий район, да и вообще ее природе всегда была чужда здешняя атмосфера — если сия зараза и проникала сюда, то надолго не задерживалась; убиралась восвояси. Сейчас же какой-то неведомым защитный механизм, доселе ограждавший местных жителей от посягательств субстанции, не сработал, и полицейские наводнили рынок, тем самым выдворив неизвестно куда спокойствие моей души. С чем бы это могло быть связано? Уж я-то знаю ответ — кое-кто, вдруг доглядев, что Ида Буррого нет нигде в городе, решил расширить зону поиска. Долго что-то они тянули со всем этим, причем настолько долго, что мне уже стало казаться, будто никто из них сюда соваться и не будет. Эх, не заладилось с расчетами, ну да Бог с ними.

Основываясь на анализе количества и расторопности полицейских, я пришел к выводу, что предпочтительнее совершить переезд из квартир в Шахтах ближайшей же ночью. Именно в связи с этим мне выпала возможность совершить путешествие по многим частям города. Я искал место, которое могло послужить безопасной пристанью для двух влюбленных друг в друга скитальцев.

Не скажу, что успехом увенчался мой поход, однако, полагать, что совсем грустный исход у него был, тоже нельзя. Один могучий старик, заведующий кладбищем, согласился предоставить кров обнищавшей, как было ему сообщено, семейной паре, ожидающей пополнения, причем он не требовал документального фиксирования данного факта. Это хорошие новости, а вот к плохим можно отнести то, что новая наша обитель представляет собой неказистую деревянную лачугу в две комнаты. Граничит это издевательство над архитектурой с домиком самого хозяина, который, исходя из собственных взглядов на комфорт, поселился в непосредственной близости от места работы. Да, это означает, что жить нам предстоит на кладбище.

Все бы ничего, да вот только новые вести оказали удручающее влияние на Еву. Покончив с суетой уличной, я вернулся домой и, обняв, свою последнее время прибывающую в меланхоличном расположении духа возлюбленную, зачал разговор:

— Ева, кажется, нас ищут. Сегодня мне встретилось не меньше дюжины полицейских.

— Где ты их видел? — безразлично спросила она, мило потянувшись на диване, который в момент беседы являлся пристанище для нас обоих.

— Здесь, совсем рядом. На рынке. Они ходят и расспрашивают продавцов, покупателей и всех прочих, кого там только можно встретить.

— Ясно, — еще более отстраненно произнесла она, а потом повернулась на бок, предварительно погладив себя по выпирающему животу. Я посмотрел на ее обнаженную спину, провел как-то неосознанно большим пальцев вдоль позвоночника и почувствовал, как она вздрогнула, когда ощутила прикосновение в области сочленения хрящей с копчиком. «Перестань» — как-то кокетливо вырвалось у нее из рта, и уста мои невольно растянулись в улыбке.

— Так значит, ты готова к переезду? — весело поинтересовался я после того, как снова оказал выше обозначенное воздействие на ее спину и обнаружил, что оно более не вызывает у нее содроганий.

— Куда мы переезжаем? — чуть более оживленно сказала Ева и повернулась на другой бок, предоставив тем самым мне возможность смотреть в ее глаза.

Я рассказал ей о своих сегодняшних похождениях, приложив к рассказу немного приукрашенное описание той халупы, что с такою любезностью согласился предоставить нам работник кладбища. Несмотря на все старания, красноречия моего не хватил для того, чтоб Ева спокойно восприняла предстоящее переселение.

— Ид, — обратилась она каким-то издевательским тоном ко мне, — скажи мне, ты надо мною издеваешься что ли? Сначала это, а теперь — еще хуже. Неужели ты не понимаешь, что я человек? Я тоже чувства испытываю какие-то и тоже жить хочу… Вот, зачем нам переезжать, скажи на милость?

— Как зачем? — несколько робко начал я, растерявшись из-за натиска Евы, от которой раньше мне никогда не доводилось слышать подобного рода вещи. Сдержанность в манерах, отсутствие излишней требовательность и скромность, порой доходящая до аскетической, всегда были неотъемлемыми частями ее характера. И даже беременность, за которую говорят, что она отрицательно влияет на эмоциональную гармоничность, не смогла, казалось, переменить норова моей второй половины. Что же теперь с нею произошло? Слепые очи отверзлись и, пересытившись деталями отвратительноq картины, вдруг надоумили свою владелицу посетить следующий зал галереи? Нет, сударыня, так не пойдет! Не кажется ли вам, что в таком оправдании слишком много противоречий и абсурда?! Ладно, если б только формулировочка хромала, так нет же — корень гниловат! Вздумали капризы распускать, когда один опрометчивый шажок может привести к полному фиаско! В общем, надо постараться обратно водворить в ее голову куда-то вдруг улетучившееся благоразумие.

— Как зачем? — повторил я свой не требовавший ответа вопрос на сей раз более уверенно. — Я же сказал тебе, что видел большое множество полицейских. — во время произнесения этого мне все еще удавалось оставаться спокойным. — Или ты думаешь, что они за покупками сюда пришли? Ну, может тебе и в самом деле так кажется, а я почему-то все же уверен, что здесь они работают. Понимаешь, работают?! — я слегка повысил голос, а затем сел на кровати и свесил с нее ноги. Мне почему-то не хотелось повышать тон и смотреть при этом в страшно пустые из-за слепоты глаза собеседницы.

— А работка у них, если ты забыла, — продолжал я, — только в том и заключается, как бы получше выслужиться. И перед кем же они выслуживаются? Именно, пред теми людьми, которые сейчас почему-то очень недовольны нашими с тобой взаимоотношениями, да настолько недовольны, что аж с удовольствие пустят кого-нибудь из нас под тесак того огромного парня с красным капюшоном на голове… А, точно, ты-то его не видела, оттого, наверное, и не понимаешь, всю неприятность процедуры, называемой обрядом очищения. — съязвил я, подумав, что черный юмор в данной ситуации вполне сгодится для вразумления. — Спроси тогда у меня. Мне доводилось лицезреть…

— Да перестань ты! — не без небольшой доли презрительности в тоне произнесла Ева. — Уши мои уже устали слушать, как ты, будто совсем не мужчина, жалуешься на тягости свои. Надоело! Постоянно только тебе все позволено, а мне стоило лишь разок возразить, как ты начал какие-то нравоучения рассказывать. Вот живу я уже в этих комнатах семь месяцев, и ни черта не происходит. Скучаю до невозможности, но молчу, а ты будто и не догадываешься, что тошно мне! Ходишь рядом, говоришь о любви, да ничего не делаешь. Человек так должен жить по-твоему? Тем более тот человек, что ребенка твоего носит под сердцем.

— Ева, — в принципе поняв природу давящей на нее тягости, сказал я спокойно, — мне жаль что так, но в моих руках нет силы… Что же ты можешь предложить?

— Да ничего, могу лишь обвинить тебя и все. Ты затащил меня сюда и заставил жить так… Да, ты делаешь меня бесчувственной, а ведь я душу свою отдала тебе, любовью одарила. На такие подарки, кажется, отвечают не менее бесценными вещами. Я бы предпочла счастье. Но его нет, и, судя по всему, ты и не собираешься предоставить его. Что ж мне остается? Дальше гаснуть, и в итоге начать тебя ненавидеть? Неужто не знаешь, что скука и унижение хуже всего прочего влияют на человечность? Отравляют ее и уничтожают в итоге.

— Ева, — жалобно простонал я, чувствуя, как беспощадно она бичует мою душу, выворачивая при этом свою собственную, — остановись…

— Да нет уж, дослушай, любимый мой! — сильно повысив голос, молвила жестокая. — Дослушай и познай, что ты всему виной! Ты забрал у меня жизнь и дал какой-то безобразный сон, пришедший после воздействия наркоза, именуемого любовью… — она начала хныкать и запнулась, хотя было видно, что хотела еще что-то добавить. Я подумал, что плач — это удачный сигнал для того, чтоб обнять Ева, однако первая же попытка заключить ее в свои объятия оказалась неудачной, потому как руки мои были оттолкнуты. Почему-то это сильно разозлило меня, и мне вдруг довелось почувствовать, как в венах моих кровь уподобляется водам горной реки, бурлящей с неистовой силой.

— Я виноват, значит! — закричал я. — В чем же? Знаю — в том, что полюбил тебя. Так получается, если тебе поверить. Хочешь свободы и веселья, раз скукой насытилась? Тогда катись, куда хочешь! Проводить тебя к папочке? Да уж, он встретить тебя ласково, погладит по волосам и скажет «Дай-ка мне посмотреть, что там у тебя», а после раскроит твое тело! Достанет оттуда своего внука, плюнет ему в лицо и вышвырнет в мусорное ведро. Ну а потом, дорогая моя, у тебя появится возможность веселиться хоть все дни напролет, до самой смерти! Или, быть может, к господину Ларватусу хочешь в гости?! Ну этот затравленный зверь со все еще острыми клыками растопырит свои руки, давая тебе знать, что он в жизни не принимал более дорогих гостей! Он потрошить не будет тебя, напротив — бережливым будет чересчур, а потом, как содержимое твоего живота поможет ему стереть в порошок репутацию Марптона, судья, если, конечно, еще захочет, привяжет тебя на цепь и сделает своим домашним живот. Некуда тебе будет податься, раз уж отец оплеван и, быть может, повешен! А со мной тебе слишком скучно… Ну что, провожать тебя?

Мне удалось размазать, как кувалде руку неумелого помощника кузнеца, всю ее прыть. Ей оставалась лишь плакать и что-то тихо причитать. Весь день я не подходил к ней и не заводил разговоров, хотя она пару раз звала меня нежным голосом и, кажется, просила прощения. Мне почему-то захотелось, чтоб душа ее пострадала немного, почувствовав себя брошенной, оттого и беззащитной. Но в конце концов, я не мог более выносить этого печального зрелища, приправляемого стенания, и подошел, дабы завести следующую беседу:

— Ева! — она, расслышав откуда исходит до этого все время не раздававшийся голос, почти сразу же подбежала ко мне и крепко обняла, выражая тем самым, как мне показалось, радость и покорность. Ее действия на некоторое время заставили меня прерваться, но на заминку было потрачено не более нескольких секунд, и я продолжил.

— Нам пора уезжать? Ты готова.

— Да, любимый, да! Прости меня! Прошу, прости… — она плакала, но теперь, вероятно, от счастья. И тут понеслось! Я столько замечательных эпитетов в свой адрес услыхал; никогда даже и подумать не мог, что в одном человеке может так много добродетелей уместиться. В какой момент она только успела это все во мне разглядеть? Еще недавно неистовствовала, а тут вдруг оказывается, что чуть ли не богохульством занималась, смея поругивать почти что святого. Причем без какой бы то ни было фальши каждый из двух спектаклей ею отыгрывался — когда она была злой, я действительно верил, что нутро ее так и переполняется ненавистью, когда же она раздобрела, то всякий ее возглас был соткан исключительно из нежности или исключительно из любви. Нет, не игра это, голову на отсечение ставлю, не игра! Забавно, причем до того, что аж мило, и все потому, что такой прекрасной женщине принадлежит все это буйство эмоций… Романтик, видать, я.

С переездом вышло как нельзя лучше — иначе просто не могло. Оно и понятно, ведь мы не тащили с собою никакого скарба, а просто взяли и пошли налегке. Так всегда легче перемещаться, тем более в такие моменты, когда по пятам за тобой следуют грозящие жестокой расправой ищейки.

Кладбище ночью приятнее чем днем — возвышающиеся невысоко над землей земляные холмики делают похожим это место на множество идущих параллельно друг другу чрезвычайно ухабистых трасс. Единственное, что выдает в этих кучах грунта мрачные ложа — гранитные камни. Они понатыканы у изголовья каждой могилы, и главной целью их является передача информации об усопшем. Впрочем, информация эта очень скудна — никаких дат, никаких иных сведений, лишь имена. Не знаю точно, почему для столь незначительной цели государи наши заповедовали нам именно гранит использовать, но смею предположить, что дело в долговечности сего материала, а так же в его устойчивости к капризам природы. Впрочем, по этим параметрам с ним может конкурировать великое множество веществ, так что плохой из меня толкователь тех или иных правительственных решений.

У входа на территорию кладбища нас встретил старик, тот самый, что сегодня днем вызвался быть нашим арендодателем. Он не урод, но от полноценного в нем нет ровным счетом ничего, ведь полноценность — это гармония духа, тела и рассудка. Описать его недуг можно очень хорошо одним старым словом, некогда применявшимся в отношении людей блаженных — юродивый. Он сумасшедший, но как-то в меру, так сказать, безобидно безумен. Этот факт пребывает в забавном сочетании с другим — исполинским ростом и, по всей видимости, огромной силой. Да уж, работку как раз под стать ему подобрали — роет умело и с удовольствием погребальные ямы и дум никаких тяжелых не имеет, лишь насвистывает веселый мотивчик и ловко орудует лопатой. Интересно, а до тех пор, пока этот гигант сам не слег, ему додумаются предоставить более молодого соратника, которому суждено будет перенять все таинства мастерства, а потом в соответствии с выученными правилами похоронить своего наставника? Или смерть могильщика обнаружится только тогда, когда кто-то заметит, что трупы, свозимые к кладбищу, никем не расфасовываются по ямам, так и продолжают себе лежать у одного из краев скорбного места, во временном хранилище; ни чьей рукой нетронутые, никем не забальзамированные? По-всякому может быть, мне-то какое дело до судьбы этого идиота? Никакого, так что же говорить о покрытом трупными пятнами теле?

Звать этого человека Ливий, дополнительного имени он не назвал, очень возможно, что такового и нет вовсе.

Встретил Ливий нас с располагавшей к симпатии улыбкой на лице, правда только губы, образовывавшие эту самую улыбку, были почему-то перекрещены одним из указательных пальцев старика. Узнать причину необычного приветственного жеста удалось спустя пару мгновений, когда мне посчастливилось оказаться на очень небольшом расстоянии от чудака. Он вдруг прильнул к моему уху и громким шепотом сказал в него, видимо, даже не посмев подумать, что я мог бы расслышать всякую его речь и за три метра:

— Весь день вас не было, а теперь поздно пришли. Мне так хотелось, что бы днем пришли. А теперь никуда не деться уже. Главное только теперь не шуметь. Разбудить нельзя.

— Кого? — спросила прекрасно разобравшая слова могильщика Ева. Вопрошенный одарил девушку быстрым взглядом, не лишенным искреннего изумления, а потом ответил:

— Как кого? Всех их. — и он развел руки в стороны, видимо, пытаясь указать таким способом на все могилы.

После этого случая в голове моей все то время, пока мы молча шли к халупе, вертелся вопрос — хорошо ли поступил я, когда в разговоре с возлюбленной не упомянул умственной отсталости Ливия? Вертелся, вертелся, а ответ на него так и не появился, потому как нельзя было на тот момент сделать никаких конкретных выводов.

— Проходите, посланцы Божьи, — ласково произнес юродивый, когда отворил перед нами деревянную дверь лачуги и стал в позу, должную отображать гостеприимное расположение хозяина.

Первая комната представляла собой жалкий по размерам клочок пространства, вырванный, по всей видимости, Ливием у бесконечности с огромным трудам, во всяком случае такое представление внушали бугристые стены, у нижних частей своих обсыпанные пылью отошедшей от них глины, которой здесь некогда было замазано абсолютно все — в том числе и пол. Сейчас же этот материал местами продолжал обволакивать поверхности твердынь, формирующих комнату, но большая часть его давно обратилась в непригодную для облицовки массу. Из предметов мебели здесь был лишь деревянный стул, весь измазанный коричневой трухой и печально стоявший посреди помещения. Из единственного же окна наблюдателям предоставляется возможность любоваться живописными кладбищенскими видами.

Вторая комната имела убранство более богатое. Тут стены и потолок были отделаны каким-то камнем, похожим на мрамор. У меня в голове промелькнула мысль, что Ливий, дабы соорудить тут все, промышлял не очень благородным дельцем — воровством предназначавшихся для надгробий булыжников. Ну да и Бог с ним, не навредил же он никому — мертвым необидно, а я буду только рад тому, что возлюбленная моя сможет ночевать на аккуратной кровати, воткнутой в один из углов, и не бояться, что ей на лицо постоянно будет сыпаться глиняный порошок. Печалит лишь тот факт, что помимо это маленького ложа здесь имеется лишь стол, два кресла, обтянутых какой-то зеленой материей, истоптанный палас и раковина, украшенная дугой ржавого краника. То есть я не смогу проводить ночи в объятиях своей беременной супружницы — больно уж не велики габариты кровати; придется довольствоваться местом на полу. Не великое горе, если брать во внимание то обстоятельство, что наиболее важное место в моей жизни занимает скрытность, которой редко сопутствует комфорт.

— Ну как? — приблизив края своего рта к ушам, вопросил Ливий, и, кажется, даже не смея предположить, что возможен ответ, продолжил. — Недурно, да? Не закончил кое-что, но вам же срочно надо было…

— Да, хорошее место. — решив расположить к себе таким комментарием симпатии гиганта, изрек я.

— Очень. Да только соседи не очень… Поосторожней с некоторыми надо быть. Вот там, — он ткнул пальцев в сторону одной из ближайших могил, — бабка одна живет, недавно заселилась. Редкостная, скажу между нами, скотина! Давеча в гости приглашала, да так мило все обставила, что я подумывать аж стал, будто приема лучше, чем у ней, быть не может. Прихожу, весь наряженный, цветочки какие-то даже прихватил, а там вместо чаев и угощений ждет меня грошовая комедия. Представляете, вместо «Здравствуйте, господин Ливий», я получаю пощечину в лицо и полный ушат сомнительного происхождения воды, вылитый прямо на парадные одежды мои. «Ну, как, — говорит она, — вам? Нравится? Кажись, не очень. Ничего, разок потерпите, да позабудете, а я вот постоянно маюсь в сырости этой! Никуда не деться мне от ней, а вы, несмотря на то, что в ваши прямые обязательства входит уход за постояльцами, ни черта не предпринимаете!». Ну и продолжала она так до тех пор, пока вся вода с меня не стекла, и я наконец в подавленном настроении ушел домой. — он умолк на пару мгновений и устремил глубокомысленный взгляд на меня, как бы пытаясь раскусить то, как я смотрю на всю эту ахинею, а затем устало добавил. — Тяжело с ними, изматывают! Их много, а я один, ну от силы два. — последняя сентенция никакого отношения к полоумия говорившего не имела, ибо являлась ничем иным как шуткой, о чем мне дал знать последовавший за нею смех. — Ладно, обустраивайтесь, но ухо — востро! — после сих слов он развернулся и вышел, весело напевая что-то незатейливое.

Я снова окинул взором вторую комнату, и нашел, что для изгоев она вполне себе комфортабельна. Будем жить-поживать, пока от бремени не разрешиться Ева, а там уж что-нибудь придумаем. Мне-то сил претерпевать хватит, главное, чтоб спутница жизни моей не подвела.

Все-то время пока Ливий разглагольствовал насчет дурной соседки, лицо Евы, как можно было заметить, не покидало напряженное выражение. По сему я заключил, что она внимательно слушала диковинные истории, и мне почему-то кажется, в голове ее появилось множество вопросов. Стоило только уму моему озадачиться обозначенным, как девушка сама же помогла мне выпростаться из пучины полумечтательных размышлений на данную тему:

— Ид, — тихо обратилась ко мне слепая, когда почувствовала, как я беру ее ладонь и припадаю к ней поцелуем — он ушел?

— Да, любовь моя. — ответил я в перерыве между прикосновениями к ее коже.

— Ид, о чем он говорил? — с каким-то волнением получилось вымолвить у нее это. — Какая старуха? Какой ушат?..

— Ева, не обращай внимания. — попытался я отделаться столько легким ответом, хотя на самом деле мне просто-напросто было трудно подбирать нужные слова для того, чтоб объяснение мое не произвело негативного эффекта на слушательницу.

— Ид, не могу не обращать. — изумленно заявила девушка. — Тут рядом с нами обитает какая-то…не знаю, как ее назвать, вредитель, что ли. А ты так спокойно реагируешь. Я, между прочим, беременна… если ты, конечно, считаешь это серьезной причиной для беспокойства. Ид, нельзя так просто мириться с тем, что под боком у нас живет какая-то сумасшедшая. Надо…

— Ева, — улыбаясь, прервал ее я, — нет тут никакой сумасшедшей.

— Как нет? Говорил этот только что…

— Вот так, просто нет. Зато есть сумасшедший. Но за него не переживай: он у меня в руках… — и после этого я, понимая, что Еве просто необходимы мои заверение о подконтрольности всей ситуации, нагородил несусветной чепухи. Мол, старикан безумный у меня на привязи и тому подобное. Сделано все было мастерски — по-моему, девица мне поверила, во всяком случае, в физиономию мою после этого бреда не плюнула и к протестам не прибегала, «Как замечательно!» — только всего и сказала, причем не без видимого умиротворения на свое милой мордашке.

Так начался новый этап нашей истории, главная печаль которого кроется в бедности. Да, когда мы только переезжали на кладбище средств уже было мало. Когда же мы провели всего месяц в этих апартаментах, я обнаружил, что, если не сократить расходы, скоро нам предстоит очутиться в ужасных объятиях нищеты. И это несмотря на то, что ничего лишнего не приобреталось, за исключением маленького приемника, при помощи которого можно быть в курсе событий. С связи с этим я перешел на более дешевые смеси для парентерального питания и стал кормиться намного, насколько это только казалось возможным, реже. Истощение не заставило себя долго ждать — появилась постоянная усталость и сонливость, которым сопутствовал упадок физических и психологических сил, но мне все же удавалось как-то держаться, балансируя на грани между бодрствованием и летаргическим сном. Рацион Евы изменен не был, что, разумеется, связано в первую очередь с ее положением, однако удовлетворению ее многочисленных маленьких прихотей пришел конец — никаких цветов, никаких милых подарков и никаких новых платьев. Ее это опечалило, и поначалу скандалам не было счету, и всегда в ее глазах причиной бедствий был я. В какой-то мере она, конечно, права, но с другой стороны — никто же не просил ее влюбляться в меня, во всяком случае, мне не помнится, чтобы уста мои молили о сем. Все произошло само собой, а значит, искусственности никакой нету, получается тогда, что и сейчас все естественно — именно так, как должно быть, и начало этому положено в тот самый вечер, когда мы оба решили посетить «Мир кровавого туза».

Спустя же время, ссоры кончились, Ева умолкла и стала переносить все молча, впрочем, я чувствовал, что она затаила на меня какую-то злобу.

Глава X

Час почти что пробил — судя по количеству прошедших месяцев, мы с Евой заключили, что скоро ей предстоит рожать, и сейчас для нас все цели жизненные сосредоточились в поисках повитухи. Надо успеть ее найти до того, как чадо начнет выбираться наружу — так можно будет оградить себя от многих нежелательностей. И, надо признать, дело это не простое. Роды в нынешнее время производятся в больницах или дома, что, как мне известно, имело место быть и во все прошлые времена, и не ново также то, что рождение того или иного человека должно быть зафиксирована на бумаге. Последнее и ставит меня в тупик — мне совсем не нужно, чтобы в каком-то бланке было написано о рождении полноценного. Для себя и Евы можно выдумать фальшивые личины и соорудить соответствующие удостоверения при помощи промышляющих нужным делом людей — этого на некоторое время хватит для того, чтоб завести в заблуждение бюрократов, но с ребенком такое не пройдет.

С мыслями об акушере я в один прекрасный день покинул просторы нашей халупы и побрел по кладбищу к выходу. По пути мне встретился Ливий, с которым мы за последнее время сблизились — сумасшедший оказался толковым малым. Он поинтересовался куда меня «потащило», на что я ответил правдой. Тогда старик предложил мне обратиться к мужчине, «проживающему в 392 номере». «Доктором раньше был, а сейчас на покой ушел, но, думаю, вам не откажет, если вежливо обойдетесь с ним» — посоветовал Ливий, а затем будто немного даже огорчился, когда я с улыбкой поблагодарил его, но твердо отказался прибегать к услугам постояльца из 392 комнаты.

Выйдя за пределы кладбища, я решил было пронырнуть снова в район Шахт, а именно — к рынку. Возможно, там удастся отыскать нужного человека, ведь всякой же швали там навалом, так почему бы среди нее не затесаться повивальных дел мастеру?

Нет, этот огромный базар не способен оказать мне услугу — никто не смог подсказать имя персоны, которой было бы под силу принять роды и при этом не быть особо любознательной. Все отправляли меня в больницу, за исключением некоторых, считавших, что женщины могут нормально рожать и сами. Я бы с удовольствие присоединился к числу сторонников этого убеждения, если бы риски не были, на мой взгляд, слишком велики.

В общем, день прошел безо всякой пользы, и к вечеру мои сильно уставшие ноги несли мое тело обратно на кладбище. Будет, что будет! Не виноватым же себя считать, коли на весь город нету ни одного подпольного врача или хотя бы даже повивальной бабки. Остается только ждать, когда начнутся схватки, а там сымпровизирую — пойду в больницу и срочно вызову акушерку, сославшись на тяжелые роды и продемонстрировав последние имеющиеся у меня денежные банкноты. Кажется, лучше ничего придумать нельзя… Эх, был бы Ипполит, тогда бы все прошло как нельзя лучше; все ему под силу было — и роды принимать, и новые виды гоминид выводить. Но его нет, и он никогда более не вернется, даже если очень сильно захочет, так что Ид крутись, вертись, и познай, каково это — быть одному на всем белом свете. А ведь мой дорогой доктор когда-то сам был в подобном положении: еще до моего рождения он бился над решением самой величайшей загадки — способ воздействия Гипербореи на половую систему. И тогда не было ему помощи ни от кого. А потом Ипполит, подобно мне, оказался в опале, и умудрился все-таки каким-то образом выжить, умудрился отыскать свое детище и умудрился убедить меня заниматься нашим делом. Лихое было время, но я так скучаю по нему, и тошно оттого, что кувырком все пошло. Надо вновь найти силы в своем изможденном организме и наплевать в очередной раз на вечно досаждающее через воспоминания прошлое.

Это свершилось — начались схватки. Через два дня после моих безуспешных поисков, Ева принялась стонать и охать, причитая что-то нечленораздельное на какой-то странный лад. Поначалу я растерялся, расценил ее стенания как заболевание и решился было хлопотать вокруг нее, но она прервала мою решимость ухаживать за ней четко произнесенной фразой «Ид, скоро буду рожать». Тогда я, позабыв о маскировке и всем прочем на свете, кинулся прочь на улицу, устремившись к ближайшей больнице. Недалеко от входных дверей мне повстречался Ливий, который почему-то направлялся в сторону нашей обители.

— Куда ж бежите? — веселым тоном спросил он. Я до того торопился, что умудрился по инерции пробежать мимо вопрошающего и отдалился от него на пару метров. Он как-то скучно проводил взглядом мою фигуру и, кажется, немного удивился, когда она все-таки остановилась и повернулась к нему лицом.

— Рожает.

— А, ну это ясное дело. — спокойно произнес он. — Торопитесь тогда, а то без вас родит.

Я почему-то сначала поблагодарил Ливия, а только потом попросил его побыть во время моего отсутствия подле роженицы и по возможности выполнять ее просьбы. Он ответил, что «ни на шаг» не отойдет. Не знаю почему, но мне казалось, что Еву лучше не оставлять одну в таком положении, пускай с ней рядом будет хотя бы этот безобидный, но далеко не бесполезный идиот.

Бежать мне пришлось недолго, так как ближайшее медучреждении располагалось всего в километре от кладбища.

Я ворвался в парадную дверь и, увидев первого человека в докторском облачении, кинулся к нему. Это была невероятно дистрофичной внешности лысая женщина с гигантскими очками на носу. Она выглядела очень комично в своих синих одеждах, и похоже сама это понимала, так как мне показалось, что внимание со стороны незнакомого мужчины с приличной внешность ее несколько смутило — румянец выскочил на впалых щеках, а взор вперился в пол.

— Прошу, нужна ваша помощь! — жалобно обратился я, как-то машинально схватив за плечи женщину, и даже не заметив сразу этого своего действия, потому как и сама она почему-то не попыталась намекнуть мне, что можно бы и без обниманий обойтись.

— Обратитесь в приемную или отдел распределения, — робко и тихо произнесла тощая милым альтом.

— Никак не могу! Прошу вас, помогите. Я дам вам денег… что угодно дам! Только пойдите со мной. — вырывались слова ломанной мольбы из недр моей глотки.

— Что у вас произошло? — мельком глянув на меня, поинтересовалась врач.

И я рассказал наигрустнейшую в мире истории мучающейся неизвестно который уже час роженицы. Все было вскользь запичкано в новеллу — и душераздирающие крики, и муки адовые, и горячка, и бред, и, наконец, обретение в лице случайного прохожего, то есть меня, спасителя. По завершению рассказа слушательница моя сказала, что такими вопросами занимаются доктора совсем иного профиля, но это не смогло склонить меня к опущению рук. В итоге, я смог убедить ее последовать за мной. Она ответила «Одну минутку», а после подошла к секретарю, располагавшемуся на расстоянии около десятка метров от нас. Моя благодетельница попросила свою сообщницу какой-нибудь легальной пеленой, запротоколированной в соответствующей документации, замаскировать ее отсутствие.

Спустя миг я в сопровождении врача, звали которую, как мне удалось узнать при помощи маленькой карточки, висевшей у нее на халате, Этем Актуи, шел по направлению к Еве. Я чуть ли не бежал, и заставлял перемещаться так же быстро свою спутницу, держа ее за предплечье одной из рук. Она не сопротивлялась, но иногда говорила, что следует убавить темп. Несмотря на кратковременные замедления, у кладбища мы оказались примерно через пять минут после выхода из больницы. Завидев могилы, дистрофичная остановилась и, вопросительно посмотрев на меня, сказала всего одно слово:

— Кладбище…

— Да, я нашел эту несчастную в нескольких шагах от того места, где мы с вами стоим сейчас. Нельзя же было оставлять ее прямо здесь… Я обратился за помощью к работнику кладбища — он был ближе всех. Мы отнесли ее к нему.

Опять грустное повествование в пару минут, и подозрительная нерешительность госпожи Актуи испаряется. Вереницы надгробий преодолены, и вот мы у двери, отворив которую, я первым делом пропускаю доктора, а затем прохожу сам. На произведенные нами шумы отреагировал Ливий и вышел, будучи сопровождаемым стонами, из комнаты Евы навстречу.

— Ну как? — спрашиваю я у гиганта.

— Плохо. Страдает. — грустно ответил тот и быстро улизнул через открытый проход на улицу; видимо, роль сиделки пришлась ему не по вкусу.

Мы же с доктором проходим дальше и оказываемся в покоях моей возлюбленной. Актуи ставит прихваченный с собой чемоданчик на стол и, повернувшись ко мне, рассматривающему в это время лежащее на постели тело, говорит:

— Оставьте нас с ней наедине.

Разумеется, я повиновался, в доказательство чего вышел не в соседнюю комнату, а аж на улицу, и опустился у порога прямо на землю. Ко мне подошел Ливий, до этого успевший куда-то пропасть, несмотря на то, что разлука наша с ним длилась не больше минуты. Он посмотрел на меня, зевнул, а потом сел на корточки возле меня.

— Не нравятся они мне что-то сегодня, — смотря куда-то вдаль задумчиво произнес он. Говоря о «них», он говорил о мертвых. Несмотря на то, что я знаю его уже почти два месяца, мне так и не удалось сообразить, в каким отношениях он состоит со своими подопечными. Иногда о них говорилось, как о мертвых, а иногда они наделялись чертами самых что ни на есть активных людей. Я почему-то не решался уточнять у него — не хотелось нарушать его диковинную гармонию с трупами.

— Молчаливы больно, — добавил старик спустя некоторое время.

— И часто так? — спросил я, пытаясь отвлечь себя от волнения, вызванного событиями, которые происходили всего в паре метров от меня, в маленькой комнате прямо за спиной.

— Нет. Поэтому и не нравятся… Люди-то разные бывают. Одни покойны, другие беснуются, третьи размерено живут. Оттого в любое время признаки жизни в мире проявляются. — с видом сознающего свою мудрость философа изрек мой собеседник и почесал обросшую небольшой щетиной щеку. — А тут тишина, ни шороха. Не хорошо это.

Ливий шумно выдохнул, а затем встал на ноги и побрел в сторону своей коморки, более ничего не прибавив, чем не мало меня озадачил — как-то мистически многозначительны были слова его. Я сначала смотрел ему в спину и пробовал думать над тем, почему «признаки жизни» неразрывно связаны с шумом, но мне быстро это надоело, и голова моя наполнилась совсем другим. Глаза вдруг перестали четко воспринимать окружающий меня кусок мира, и их будто окутала пелена. Пред взором предстала Ева с ребенком на руках. Она улыбнулась мне и протянула закутанный в каких-то многочисленных простынях комочек, мило сказав: «Посмотри, какой красивый». Я тянусь руками, чтобы взяться, но после прикосновения преподносимое исчезает, а Ева плачет горькими слезами и молит у меня прощения для себя.

Наверное, это было что-то вроде галлюцинации, так как картина рассеялась, когда плечо мое ощутило, как на него опустилось что-то тяжелое. Это была ладонь Ливия.

— Жизнь. — широко улыбаясь сказал он непонятно к чему, а затем присовокупил. — Тебя зовет та, что умирает.

— Кто?! — ужаснувшись вопросил я и резко подорвался на ноги.

— Ты привел ее сегодня… Умирает она, говорю тебя — не протянет долго. У нее тело исчезает. — важно отрапортовал гигант и тем самым успокил меня. Все же забавно, что речь его столь странна.

Я вошел в дом, и в первой комнате встретился с доктором, которая уже собрала свой чемодан, и всем видом своим она сообщала, что в ее намерениях как можно быстрее покинуть нас.

— Давайте выйдем на улицу. Надо поговорить.

— А как ребенок? — чувствуя волнение, спросил я первым делом.

— С ней. Не тревожьте их пока. Давайте выйдем, — она подошла и увлекла меня за дверь.

Мы вышли и по ее инициативе отдалились от дома на почтительное расстояние. Она помолчала немного, будто размышляя над тем, как завести разговор, а потом тихо начала:

— Эта женщина разыскивается, — на меня был брошен испытующий взгляд. И после этого мне было поведано то, что я прекрасно знал и сам. Работников больниц и многих прочих учреждений предупредили, что пропала Ева Марптон, дочь главы Департамента всеобщей справедливости, предположительно она прибывает именно в этом городе; листовки с портретами прилагались. Всем располагающим какой-либо информацией следует обратиться к правоохранителям. В общем, классический вариант.

— Большая удача, что вы на нее нарвались, — подытоживала Актуи свой рассказ. — Нам надо немедленно сообщить о ней.

Вот, значит, в каком виде приплелся ко мне вестник моего краха? А я-то, дурак, думал, что возлагать на себя такую ответственность будет кто-нибудь покрупнее и посерьезнее — Марптон что ли, ну или Ларватус на худой конец. Нежданно-негаданно! Как же судьба иронична, когда подбирает глашатаев для наиболее важных событий в жизни возомнивших себя адептами идей Великого.

— И что же нам нужно теперь делать? — спросил я, прервав ее продолжительный монолог, в котором уже не раз был озвучена точка зрения говорившей на сей вопрос; просто-напросто нечего более было спросить.

— В участок надо идти.

— Да, действительно. Что ж это я… Однако, одну же ее оставлять нельзя. То есть без присмотра. Кому-нибудь из нас стоило бы остаться. — сказал я максимально располагающим к сотрудничеству тоном.

— А как же этот мужчина? Может, пускай он и станется? — немного неуверенно произнесла она.

— Не думаю, что это будет правильно. Видите ли, пока вы принимали роды, я с ним пообщался немного. Он безумен, оказывается. У меня даже на мгновенье мысль возникла, может это он все и учинил с бедной девушкой… — заговорщицки выдал я. — Все же будет лучше, если кто-то из нас будет возле нее. Если вы желаете, то я могу пойти за полицией, а вы побудьте здесь. — я знал, что это предложение наверняка будет отвергнуто, так как заметил в глазах эскулапа страх еще в тот момент, когда говорилось о возможности того, что Ливий маньяк.

Как и ожидалось, Актуи забраковала такой вариант и вызвалась сама идти «за помощью», как она выразилась. Договорившись о скорой встрече, мы расстались — она пошла к выходу из кладбища, мне же досталось возвращение в халупу.

Зайдя в дом, я постоял около десяти секунд, прибывая в состоянии тяжелого размышления, затем же обернулся и вновь устремился вон. Быстрый темп перемещения позволил мне настигнуть Этем Актуи еще до того момента, когда она успела покинуть владения Ливия. С каждой секунд мое тело было все ближе и ближе к ней, а она, будучи в меру расторопной, шла уверено к своей цели и не оборачивалась. Но вот, наконец, звук шагов донесся до ее ушей, и лицо ее, доселе недоступное моему взору, предстало перед мною. Доктор сначала развернулась в мою сторону и лишь потом окончательно остановилась, до этого сделав несколько шагов назад.

— Что вы… — удивленно произнесла женщина.

— Я забыл сказать вам… — кинул я и не сбавил ходу, несмотря на то, что расстояние, меж нами лежавшее, располагало к остановке. Я, подойдя вплотную, сделал шаг таким образом, что правая нога опустилась на ступню Актуи, после же этого руки мои с силой толкнули ее в грудь. Она молча повалилась на спину, и при этом откуда-то снизу раздался звонкий хруст, возвестивший о том, что в зоне щиколотки у мадам Этем образовался перелом, возможно, не один.

Я опустился сверху на нее так, что талия ее очутилась меж моих колен. Из горла у нее начали как-то робко вырываться не очень громкие крики. «С запозданием» — подумал я, и вцепился руками в ее шею.

Первая попытка оказалась неудачной — я душил ее до тех пор, пока она не отключилась, после встал и потащил тело в сторону недавно примеченной мной свежевырытой могилы. Но во время опускания его в яму мои глаза заметили, что в это тощем до отвращения организме по-прежнему теплица жизнь — ребра продолжали совершать привычные движения, а это означало, что женщина все еще дышит. Мертвые не могут дышать… На это разве что Ливий возразит. Видимо, для того, чтобы убить, я неправильно обхватывал шею. Похоже, она потеряла сознание из-за передавленной артерии, которая снабжает кислородом мозг, и тем самым ввела меня в заблуждение. Ужасно, но мне пришлось браться за дело снова, только теперь оно должно быть обставлено наверняка. И опять ладони мои заключили в свои цепкие объятья шею обреченной.

Несмотря на то, что сознание так и не вернулось к ней, конечности ее все же задергались, когда конец ее жизненного пути оказался настолько близко, что хватило бы и пары жалких мгновения до перехода в мир иной. И вот, этот скачок совершен, и она вознесена или низвергнута, а я отнимаю руки от объекта, более не имеющего никакого отношения к живому.

— Говорил же, что скоро исчезнет ее тело. — смотря сверху на меня, орудующего в могиле, вымолвил Ливий после того, как неслышно подошел к краю углубления. Я смутился поначалу очень и приготовился к какой-нибудь пренеприятной сцене, но на мое удивление лицо могильщика было невозмутимо.

— И что же с ней теперь станется? — риторически вопросил он. — А знаешь что? Присыпь ее хорошенько, да утрамбуй потом сверху… — кратковременное молчание. — Хоть и худюща сильно, но все ж теплее будет так. А завтра мужчину к ней подселим. Он-то рассчитывал на уединение, но ничего не поделаешь. — после этих слов идиот удалился. Очень интересное у него безумие, прямо не знаю, как к нему относиться.

Когда с телом Этем Актуи было покончено, причем вся процедура прошла именно так, как то советовал Ливий, я, умыв руки и лицо, воротился в наше с Евой жилище.

Почему-то не хотелось сразу же заходить в комнату, где располагалась недавно подарившая мне чадо и, собственно, само чадо. Поэтому я уселся на грязный стул в пустом помещении и задумался. Что-то неладное со мной… Откуда столько жестокости? Уже вторая жертва на моем счету, но в первый раз убийство совершалось впопыхах, отчасти случайно — печальный результат драки, а сейчас все было обдумано, несмотря на то, что действовать приходилось на скорую руку. Твердо помню, как в голове у меня вырисовалось «убить, и только так остановить». Ради чего же это? Ребенка? Да, так оправдаюсь, но, по правде говоря, я и сам толком не знаю, что побудило меня вычеркнуть из списка земных жителей бедную женщину.

Такого характера думы, возможно, еще долго бы мучали мой мозг, если бы меня не отвлек плач ребенка, начавшийся с пары очень своеобразных всхлипываний, после обратившийся в неприятный для уха монотонный шум… А мне ведь до сих пор неизвестно, кто это кричит — сын или дочь?

Я встаю со стула и, чувствуя сильную усталость, бреду к источнику режущего мой слух звука.

Слепая обнимает своего ребенка, прижимает его нежно к щеке и, плача горькими слезами, пытается успокоить кричащее существо. Как же ей, наверное, горестно от того, что ребенка своего она никогда не сможет увидеть. От такого понимания для меня картина становится еще более драматичной, несмотря на то, что два основных персонажа, ревмя ревя, и так на славу постарались для того, чтоб навести на наблюдателя такую тоску, которую мало кто ощущал.

— Ева, это я. — сказал я в меру громко, аккуратно усевшись на краюшек кровати, возле той, кому адресовывалось обращение. Никакой реакции не последовало, и это при том, что я, рассчитывая на ответ, промолчал не менее полуминуты.

Дитя, не очень плотно обвернутое в простыню, как-то смешно копошилось, стараясь, по всей видимости, своими еще слабыми конечностями разорвать оковы материи. Личико его при этом некрасиво морщилось и выглядело так, будто оставили на нем свое клеймо нестерпимые муки. Мать же пребывала в полном неведении. Занятно было бы, если бы не было так жалко их обоих, и я даже не знаю почему сердце кровью обливается во время созерцания этого.

Я снова посмотрел на лицо сморщенного гуманоида и заметил, что в перерывах между залпами плача, он причмокивает губами, будто стараясь ими нащупать какую-то ценную вещь, давно разыскиваемую, но никак не обретаемую. Наверное, это первый намек с его стороны на хотя бы легкий ужин. Надо поделиться с Евой своими наблюдениями, и пускай она осчастливит его, пускай испуганный этим поганым миром познает, что здесь может быть не так уж и дурно, если ты в тепле и брюхо твое не страдает от издевательств голода.

— Он хочет есть. — говорю я Еве.

— Как?! — слегка оживившись, восклицает она. — Уже? — лик ее преображается улыбкой. — Только родился, а уже есть хочет. Ну что ж, придется кормить.

Засим следовало выполнение указанного обещание. Еще не успел почувствовать себя родителем, а уже делаю успехи на поприще отцовства. Для доказательства этого достаточно посмотреть на в миг умиротворившегося младенца. Стоило ему только коснуться груди, комната наполнилась тишиной, почти ничем не тревожимой, разве что едва различаемыми по временам причмокивания, да нашими с Евой вздохами.

— Мальчик или девочка? — сказал я, после того как заметил, что процедура кормления подошла к концу.

— Мальчик. — последовал ответ.

— Дай мне его. — Ева сразу же выполнила мою просьбу. Наконец-то я держу в руках своего долгожданного сына, и, надо, сказать, ожидания не оправданы — нету внутри меня ликующей души, да и волнительного трепета телом не ощущаю. Да уж, надеялся на что-то другое, на более интересное состояние; сейчас кроме легкой радости ничего не испытываю. Чересчур, видать, важной для меня стала борьба на пути, ведущему к достижению цели, причем настолько важной, что умудрилась заставить поблекнуть саму мечту.

«Интересно, а идеален ли он?» — подумал я, когда ребенок смешно поморщил нос, а потом выдавил из себя короткий звук, напоминавший хрип. Ну, желудок у него точно есть, не в отца, значит, пошел. Руки с ногами тоже прощупываются сквозь простыню. Похоже, физически он полноценен — если бы какие-то внутренние органы были поражены, то, мне кажется, на его внешности это отразилось бы, ну или он не переставая плакал бы. Но подобных признаков какой-нибудь патологии не наблюдается — розовая кожа, здоровый аппетит и такой же сон. Не соврал старикан — видать, моя половая система и в самом деле является уникальной, во всяком случае для искалеченного Гипербореей человечества. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь урод породит прекрасного! Никто, кроме меня и Ипполита, но последний уже не в счет. Жалко, конечно, что с ним случилась беда, но будь он сейчас здесь, то, уверен, радость его была бы куда более неистовой и искренней, нежели моя. Вся жизнь моего дорогого доктора была отдана вот этому мирно нежащемуся в объятиях сна на моих руках комочку мяса и косточек, которому-то всего пару часов отроду, что никак не помешало Ипполиту посвятить себя ему еще несколько десятилетий назад. Но вот, казалось бы, цель достигнута, а тот, кто был рабом ее, никогда не сможет насладиться своим свершением.

Я отдал ребенка обратно Еве и сказал, что скоро ей будет преподнесен ужин, который обычно готовит Ливий. С целью навестить жилище последнего, мною была покинута халупа, ныне превратившаяся в обитель нового человека — идеального.

Старик повстречался мне по пути, и в руках он держал поднос с парой каких-то блюд. Всегда так пунктуален этот безумец, ни разу еще не запаздывал, оттого мне иногда кажется, что он предугадывает мои действия, когда я в назначенное время подумываю о том, что пора бы попросить обед для моей супруги. Странное дело, почему сумасшествие не влияет на его хорошие черты? Да и Бог с этим, как-то слишком уж я устаю в последнее время — никаких веселий и забав, одни только трудности, да еще в придачу суета. Раньше на все это я смотрел бы проще, и в серьез не воспринимал бы многие вещи, но с тех пор, как питание мое стало великим облегчением для меня, по причине больших разрывов меж днями, отведенными под впрыскивание в вену веществ, стало тяжело делать почти все. Плевать, главное ведь не сдохнуть, а то какой из меня герой тогда будет?! «Умер с голоду» напишут потомки, а это все равно, что написать «умер в нищете». Унизительно даже подумать, ведь нищете, как полагают многие, всегда сопутствует духовная деградация. Получится, эдакий оскотиненный образ родителя первого идеального человека. Не хочется.

Я отношу Еве пищу, а затем уваливаюсь спать, так сказать, пользуюсь последним оружием против истощения. Надо быть готовым к начинающейся семейной идиллии. Все теперь для этого есть — отец, мать, ребенок, и даже своего рода слуга (готовит же Ливий вкусные блюда для Евы и убирает же он в нашей лачуге). Радуйся, Ид, жизнь наладилась, хотя кругом по-прежнему смрад и мрак. Радуйся, несмотря на то, что ничего никогда не изменится, пока тот источник, что дает людям разум и сознание, не иссякнет совсем. Подождать, кажется, чуть-чуть еще надо, а затем… да здравствует благоденствие.

Глава XI

— Сегодня был найден в районе площади Семи цветов и алой розы изуродованный труп мужчины. Тело, несмотря на усердную работу сотрудников полиции, было опознано лишь к вечеру сегодняшнего дня. Убитым оказался Верховный судья Иоанн Ларватус. — говорит голос по радио, будучи прерываемым треском помех. — Согласно основной версии, причины убийства кроются в профессиональной деятельности Ларватуса. Более того, полиция располагает уликами, которые указывают на вероятного исполнителя преступления. Лейтенант Кит Лер в беседе с нашим корреспондентом заявил, что главным подозреваемым на данный момент является ныне скрывающийся от правосудия знаменитый актер Ид Буррый. — далее идет перечень грехов, и опять упоминается сообщничество злого гения и богатого артиста, ну а потом прогноз погоды следует.

Ну что я могу сказать, господин судья? Доигрались вы! Нельзя было с таким рвением действовать — переусердствовали, вот вас и утихомирили, не очень оригинальным способом, правда, но зато чрезвычайно эффективным!

Не могу сказать, что новость таковая меня совсем не обрадовала, напротив — даже улыбка посетила мое лицо: больно уж трудной мою жизнь сделал Ларватус. Тем не менее, это чувство не смогло сделать так, чтоб я не задался вопросом «почему?» Да, почему его убили? Ясно, что не за добродетели, а за привычку быть занозой во всевозможных местах, так чувствительных по отношению к даже легчайшему раздражению, но неужели у них не было способа более милосердного по отношению к своему собрату? Может и нет, а может и да, но в любом случае так они покончили со всем раз и навсегда. Мне-то какое теперь дело до размышлений на тему взаимосвязей чиновничьего сословия?

Куда более интересен тот факт, что именно меня обвинили во всеуслышание в лишении жизни Иоанна. И снова этот верный пес вторгается в мою жизнь, а я уже совсем позабыл о Ките Лере. Шутки ради что ли, именно его назначили заниматься данным делом? Впрочем, просто-напросто совпадение исключать нельзя. Главное, что теперь я в числе опальных, требующих наибольшего внимания как со стороны государства, так и населения. Стимул у граждан хороший появился для того, чтобы помогать полицаям меня разыскивать — не останется же без милости господ тот, кому удалось отыскать главного врага правительства, не чурающегося уничтожать его членов. Не всякий урод самостоятельно до такой мысли дойдет, но я почему-то уверен, что через радио, телевидение всем все растолкуют. Хотя, не стоит удивляться, если мое предположение окажется ошибочным — известно, что в случае с Ларватусом такая концепция не сработала: не помнится мне, чтоб всюду и везде только и говорили о том, как бы было хорошо обнаружить Ида Буррого. Население пассивно, его и милость верхов не особо интересует, разве что в исключительных случаях — не всегда все могут увязать ее с деньгами и прочими дарами. Поэтому логичнее напрямую заявлять, что наиболее удачливый сыщик получит такую-то сумму. Додумаются ли нижестоящие товарищи Марптона до такого? Буду надеяться, что нет. В данном случае мне можно рассчитывать еще на кое-что. Все же думают, что я убил судью, причем того самого, что Объединенные города в страхе держал. Боялись его и одновременно ненавидели за жестокость и готовность раздавить каждого токмо из-за прихотей своих. И наверняка многие новость о его смерть восприняли как хорошее событие, чуточку облегчающее существование; конечно, облегчение имеет более иллюзорный характер, но все дело в том, что и страх перед судьей по большей части был точно таковым: не загубить же ему, как того он не желай, каждого урода. В общем, обо мне могут подумать, как о некоем избавителе или как о благородном убийце. Если так, то очень хотелось бы, чтобы и потомки в далеком будущем присоединили сие к моей биографии.

Ну а так — радоваться нечему, и зря я улыбался — выходит, что смертью своей Ларватус ознаменовал новый этап моей опалы, более суровый, более опасный. Теперь-то мне наконец удалась разглядеть отеческую любовь господина Марптона! А то до этого никаких серьезных действий для поимки дочери своей даже не предпринимал — всего-то и додумался до того, чтоб толпу почти бесполезных клонов по городу разослать. А эти ребята искать, видать, не умеют — им под силу лишь усмирять, вот они и слоняются бесцельно, делая вид будто что-то ищут. Теперь хоть до травли умудрился дойти.

Все эти события, связанные с политическими играми и моей судьбой, как нельзя вовремя произошли. Удачно так приладились они к прочим заботам. Например, нынче у меня совсем нет средств. И я, сидя у одной из могил со свешенными в яму ногами, о том только сейчас и думаю, где бы достать пропитание для своих домочадцев. Ни сегодня-завтра все ресурсы иссякнут, и что тогда я скажу Еве, когда она осведомит меня, что у нее, как говорится, под ложечкой сосет? «Дорогая, голодай» — разве что только это, но ведь последует справедливое возражение «Я бы с удовольствие, да вот грудью кормить мне сына надо». Его же убедить в том, что не мешало бы пока подзатянуть пояса, вряд ли получится.

Какая же это мука на самом деле! Бессилие… да я бессилен. Голова моя, вдруг начавшая с недавних пор казаться мне такою светлой (связываю это с измождением), обдумала все возможные и невозможные способы пополнения семейной казны, но ничего подходящего для реализации так и не нашла. Впрочем, не совсем бесполезной она оказалась. Например, когда у меня ничего не осталось, она помогла мне отсрочить полный конец. Сейчас вот, я выжимаю последние капли из ливиевских карманов и шкафов. Удалось мне убедить полоумного оказывать гуманитарную поддержку нашему семейству. Но доходы его столь микроскопичны, что их едва хватает на него самого, а все остальное из числа того, что можно было взять у него и съесть или продать, уже уничтожено. Собственно говоря, так мы и прожили эти три относительно беззаботных месяца жизни, в течение коих мне посчастливилось ощущать себя радостным отцом.

Насчет того же, что делать дальше, я всерьез задумался около недели назад, когда могильщик, проходя недалеко от меня, обращался к самому себя, сетуя на чрезмерные запросы кого-то из своих «постояльцев»: «Где я ей возьму картофель? Нету же его! Скоро и хлеб иссякнет, что уж там говорить о картофеле». Не знаю, может таким способом он украдкой оповещал меня, а может ему и в самом деле представлялось, что у него потребовал один из «жильцов» упомянутый продукт, но я все равно обратился к нему с соответствующим вопросом. Ливий взял меня за руку, и мы пошли исследовать его закрома. Не густо оказалось.

Обмозговывая выход из сложившегося положения, я думал о том, что не плохо было бы, если б кто-то взял меня на какую-нибудь работенку. Пошел бы и поденщиком, но, как мне известно, в нашем городе среди обычных его жителей непринято нанимать работников. Связывать это можно, либо с низким уровнем жизни, либо с контролем со стороны государства; склоняюсь к первому.

Податься в преступники. Такая идея навещала меня не однократно. Однако, сию стезю выбрать я так и не решился. Отнюдь не по причине трусости, а из-за предусмотрительности — существенно увеличиваются шансы того, что меня обнаружат.

А вот Ева, которую было решено не держать в блаженном неведении, предлагает еще кое-что. Она говорит, что надо пойти на контакт с Марптоном. Ей кажется, что отец, ранее всегда склонный потакать капризам дочери, смилостивится, и обустроит нам в конце концов достойное житие. Стоит только ей прийти к нему на поклон, полагает моя возлюбленная, как он сразу же закроет глаза на невиданность нашего с ней союза и простить все на свете, и даже младенцу не причинит никакого вреда. Поначалу я воспринимал сие предложение как бред, но в последние дни отыскиваю все больше и больше доводов за него. Почему отец не может простить дочери следование по пути своих чувств, если до этого он не ограничивал ее практически ни в чем? Теоретически, допустимо. Да и на наш брак закрыть глаза ему под силу — выделит нам где-нибудь в безлюдном части Зоны 15.2 уютный домик и скроет таким образом нас от глаз соратников своих. Выдаст ребенка моего потом за сына своего, или что-нибудь в этом роде… Немного утопично, но не настолько, чтобы не иметь оснований притязать на то, чтобы быть правдой. Наверно, так и рискнем — глядишь, получится.

Я встаю и иду в дом. В первой комнате, как обычно, пусто, во второй находится Ева, восседающая на кровати возле колыбели, в которой сладко спит младенец. У нее грустное лицо и понуренная голова. Да, ей тоже не мила реальность, в которой нам отведена роль ничтожеств. Ничего, потерпи еще чуть-чуть, моя любовь, скоро все изменится, правда только не знаю, в худшую или лучшую сторону, но уверен, что скучать точно не придется.

— Давно спит? — начал я почему-то с постороннего ответа.

— Минут десять назад как уложила его. — печально ответствовала слепая.

— Ну и пускай спит, — глупо сказал я, но быстро ретировался, продолжив: — А я к тебе с разговором пришел.

— Это хорошо. — безразлично вымолвила Ева. — С каким?

И после этого ей было пространно объяснено, какие чувства обуревают меня, какими взглядами я руководствуюсь, и какое решение было в итоге принято. По мере того, как монолог развивался, черты слушательницы постепенно просветлялись. В тот момент, когда губы мои сомкнулись, ознаменовав таким образом окончание речи, Ева была в самом наилучшем расположение духа, если говорить, конечно, за последнее время. К ней вновь вернулась ласка, которую она то и дело направляла по моему адресу то при помощи кратковременных объятий, то при помощи поцелуев и нежной интонации в голосе. Милая картинка, конечно.

В общем, спустя полчаса Ева была полностью собрана и готова, как ей казалась, ко встречи со отцом. Она облачилась в премиленькое платье красного цвета, и это существенно ее преобразило — все следы, что умудрилась оставить на ее лице жизнь, полная лишений, пропали, и она стала походить на ту самую Еву, что мне некогда довелось повстречать впервые, в баре «Мир кровавого туза».

Я обратился с просьбой к Ливию проводить незрячую до ближайшего полицейского участка. Он дал согласие, а после выслушал короткую лекцию о том, что несмотря на необходимость передачи Евы на попечение того или иного стража порядка, самому ему следует остаться незамеченным. После небольшого обсуждения, мы единогласно заключили, что таковое поручение вполне выполнимо.

Моя возлюбленная целует несколько раз продолжающее спать дитя, а затем, ведомая сначала мною, а потом сумасшедшим, добирается до выхода из кладбище, где на некоторое время останавливается.

— Ид, я люблю тебя, — радостно говорит она и на прощание обнимает меня. — Все будет хорошо. Ты тоже так думай. Я уверена в этом, а ты доверься мне.

— Да, конечно. Но удачи все равно пожелаю. Удачи! — говорю я и чмокаю ее в щеку.

После этого они уходят, оставляя тем самым меня в одиночестве, но таковое продлится совсем недолго, потому как в лачуге имеется напарник для компании. Вот к нему и пойду, пускай займет внимание и отвлечет от дум грустных.

Все еще спит. Удивительно. Неужели все младенцы могут обходиться практически полностью без бодрствования? Если не все, то вот этот, что моим сыном является, точно умудряется так жить — он не спит лишь когда ест. Бывает еще поплакивает маленько, но не особо к этому тяготеет: пару раз ночью завизжит, пару раз днем, вот и все.

Чему я удивляюсь? Так начинает жизнь почти всякий человек, в том числе и великий. Хм, великий… Главное вырасти тебе, парень, а там не заржавеет, чего-нибудь точно достигнешь. Не станешь отцом для нового человечества — не беда, поступишь в актеры, как отец твой, и можно не сомневаться, что местечко тебе кто-нибудь выделит. С твоей-то внешностью… Что за бред в моей голове?! Какой актер, какое местечко?! И вправду оскатиниваюсь, даже к идеализированию не прибегаю — верный признак того, что идентифицирующий себя человеком склоняется к жизни в гармонии с животным началом. Разум затупляется и перестает постепенно выполнять функции, заключающиеся в том, чтоб раздвигать рамки реального, и чтоб помогать владельцу сознания ощущать собственное величие… О абстракции, называемой душой, как-то и вспоминать мне не хочется.

К чему это я? Как же тяжело все-таки истощенному следить за ходом своих мыслей. Стартуешь с одного, оно приводит тебя к другому, далее встречаешься с третьим, и так начинается кажущееся порой чуть ли не бесконечным путешествие. Причем переход од одной думы до другой не занимает почти никакого времени, в голове все существует будто одномоментно. Прекрасное состояние, да только вот сознание ограничено, и ему не под силу справляться с этим.

Обуреваемый подобными мыслями, я уснул на ложе, расположенном менее чем в метре от кроватки ребенка.

Разбудил меня плач. Что побудило на сей раз его заставить воздух разносить по комнате звук, не знаю, но как только малыш был взят на руки, он снова умолк и чуть погодя уснул. Странный, право, малый! Просто ему вдруг захотелось, чтоб кто-то потаскал его, освободив таким образом от давления заградительных стенок колыбели.

Сон мой был, по всей видимости, относительно продолжительным, так как выйдя со своей крохотной ношей на улицу, я повстречал воротившегося Ливия.

— А, встал уже! Не хотел будить. — как бы немного оправдываясь сказал он. — Ждал когда сам проснешься… В общем, проводил ее.

— Очень хорошо. Без происшествий?

— Да какие там происшествия. Оставил возле участка ее и ушел. Издали потом увидел, как к ней кто-то подошел и завел вовнутрь.

— Спасибо тебе. — сказал я, а затем вошел обратно в дом, вынес оттуда облепленный глиной стул и, установив его недалеко от входа в жилище, сел. Дитя все это время дремало и его не тревожили те манипуляции, что к нему применялись, пока отец, державший его в своих руках, занимался доставкой упомянутого предмета мебели в нужное место.

Гигант последовал моему примеру, и, скрывшись ненадолго от глаз в своей обители, вышел из таковой уже с небольшим табуретом в руках. Последний был размещен близ меня, и Ливий умастился на нем. Я посмотрел на его лицо, такое светлое и такое доброе, и мне почему-то стало жаль великана. Такой человек не нужен миру, нигде ему нельзя найти применения, разве что вот здесь — среди могил. Только мертвыми он может быть понят, а для живых, даже для уродов, он посмешищем будет. Может по этой причине какой-нибудь бюрократишко сжалился над ним и отрядил работать на кладбище, дабы общество не могло досаждать ему? Да нет, никто ему не досаждал бы, просто он сам по причине своих добродушности и чистосердечия окончательно выжил бы из ума, а потом быстро зачах бы. С этими моими идиотским заключениями идет в разрез тот факт, что он привязался ко мне — не отличающемуся особыми благородством и порядочностью уроду. Хорошая головоломка. Надо бы разрешить, пока есть время и пока не хочется грустить, предаваясь представлениям о том, какой может быть результат у Евиного визита.

— Ливий, — он слегка вздрогнул после обращения, чем дал мне знать, что в этот момент его мозг точно не подбирал слов для того, чтоб начать разговор со мной, а куда-то далеко отсюда унес своего владельца.

— Ага, — не без растерянности произнес потревоженный.

— Скажи мне, друзья у тебя есть?

— А что это ты спрашиваешь? — сквозь голос его чувствовалось смущение, на некий миг завладевшее им.

— Да, так… Смотрю на тебя, и кажется мне, что людей особо к себе не подпускаешь ты. — с хитрости начал я, целью которой была попытка расположить собеседник к словоохотливости.

— Ну это ты зря. С чего это мне не подпускать? Вон скольких подпустил, — он кивнул головой в сторону кладбища.

— Так они ж все мертвые. — как-то машинально сказал я, хотя ранее почему-то никогда не брался убеждать старика, когда он говорил о трупах, как о живых, что их всех людьми уже назвать нельзя.

— А что это меняет? — спокойно спросил Ливий. — Для меня ничего не меняет. Заботы требуют? Конечно! У того дожди размыли холм, у того камень накренился, у того травою все поросло.

— Но ты же ухаживаешь за ними не потому, что они просят тебя… — я хотел продолжить, но был прерван возражением.

— Так значит, надо ждать до тех пор пока попросят? Или думаешь, что если не просят и даже точно знаешь, что никогда не попросят, делать ничего по собственному желанию не надо? Выходит тогда, что человека и вовсе можно не предавать земле.

— А если и в самом деле можно и не хоронить? — решил я узнать, почему это мой товарищ по беседе считает необходимым рытье могил и последующее уложение в них бренные полочки, расставшиеся с душами. Ответа сразу не последовало, и наступившее совсем недлительное молчание, по всей видимости, было употреблено Ливием для подбора более удачной формулировки своей точки зрения. Наконец, он вновь вступил в диалог:

— Смрадом земля наполнится! — с ним не поспоришь, это действительно аргумент, достойный того, чтоб быть самым что ни на есть железным фактом. — А если ухаживать за каждым из них в положенное время, серчать не будут, да заботливых своих собратьев, все еще предпочитающих по большей части вертикальное положение, пощадят.

— Слушай, — веселым голосом заговорил я, будучи наведенным умозаключением Ливия на забавную мысль, — тебе бы в историки податься. Там любят, когда говорят примерно такими словами, как ты сейчас, о вещах прошлых. Поэтично получается для истории, это всем и нужно.

— Не понимаю. — твердо изрек полоумный, видимо, и вправду не сумев понять, что можно всеми этими «заботами, трупами, смрадом» метафорично выражаться, когда толкуешь о минувшем, и пытаешься препарировать рассуждениями таковое.

— Бывает. Ясно, в общем, все с мертвыми, а что насчет живых? Какого мнения о них?

— С ними… тут тоже забота нужна. Но все сложнее.

— Отчего же?

— Навязываться надо, а это дело не из легких. Всякий сам себе только вспомогать хочет и думает, что поодиночке лучше. А если кто и пришел с предложениями вспомоществовать, то сразу врагом становится. Мол, вид у него только добрый, а на самом деле беду хочет принесть: или заберет что-то, или из-за неуклюжести, — а многие только в том и уверены, что дела вести лучше них никто не горазд, — помощью своей хуже сделает, причем настолько, что в тартарары вся прежняя жизнь, хоть и неказистая, но привычная, канет.

— Может и так, но неужели только помощью ограничиваются взаимоотношения? Ты, кажется, больше ничего и не упомянул. — сказал я, чувствую, что мне очень нравится слушать интересные объяснения безумного, который, если присмотреться, не так уж и безумен.

— А чего тут еще упоминать-то? Веселье? Развлечение? Ради такого нету во мне не то что желания, но даже мочи набиваться кому-то в друзья. Это приложиться потом должно. Как говорится, в следствие естественных причин содружества на основе взаимодополнения.

— Сильно сказано, — широко улыбаясь, одобрил я своеобразно завернутую мысль Ливия. Ничего не скажешь, говорит хорошо, но сразу чувствуется, что ему абсолютно неведома суть человечьей природы. Взял за образец себя и сделал абсолютно не имеющие никакого применения к обществу выводы. Эти законы действенными будут лишь в среде блаженных. А обратить всех в таковых никому не под силу. Однообразие, конечно, пришить можно, но лишь такое, что потворствует процветанию имеющихся у всех и далеких от прекрасного черт, тех, о которых человек даже задумываться не может, ибо ни формируют его основы, животные основы. Насчет же вещей возвышенных каждый наговорит уйму слов и придерживаться будет только того мнения, какое опять-таки не противоречить обозначенному животному началу. В общем, получается, дрянной философ из моего полоумного товарища.

После это разговор потек вяло, но несмотря на это, мы умудрились просидеть на свежем воздухе рядом друг с другом не менее пары часов. За это время по-прежнему находившееся у меня в руках дитя успело проснуться пару раз и выдавить из себя небольшое количество мало напоминавших плач нечленораздельных звуков, но до какофонии не дошло.

— Ну что, я, пожалуй пойду, — сказал я, чувствуя, что устал сидеть, а затем поднялся.

— Да, да. — ответил Ливий, и я заметил, что вид у него такой, будто он к чему-то усердно прислушивается.

— А ты продолжать пойдешь? — осведомился я, подразумевая не докопанную могилу.

— Непременно, только сначала узнаю, чего они хотят. — вымолвил могильщик и направил руку в каком-то направлении. Я подумал, что он опять говорит о трупах как о живых, но машинально все равно посмотрел в ту сторону, куда указывала его ладонь.

И там действительно кипела жизнь — не менее дюжины полицейских автомобилей один за одним парковались у главного входа в кладбище. Когда последние еще окончательно не остановились, из первых уже вылезали клоны, один уже даже открывал калитку.

Ужас овладел мной, и я, будучи целиком и полностью скован им, не двигался с места несколько секунд, затем же, совершив над собой многого стоившее усилие, развернулся и побежал. Ноги несли меня в направлении, подразумевавшем возможность отдалиться от преследователей.

Ни разу не оглянувшись и крепко вцепившись в сверток, в котором хранилось начавшее верезжать чадо, я достиг ограды, представлявшей собой барьер в половину моего роста. В момент преодоления последней мой взгляд был обращен в сторону гнавшихся за мной. Трое из них были совсем близко, на расстоянии не более тридцати метров. В руках они держали рукояти пистолетов, а их раскрасневшиеся лица были невозмутимы.

Когда я уже отвернулся и продолжил бегство, кто-то из этой тройки крикнул «Остановитесь!». Через пару мгновений за спиной моей раздались выстрелы, а над головой засвистели пули.

Вот он рядом, лес! Сейчас это сборище деревьев и трав является шансом на спасение. Добежать бы и не испустить при этом дух. Вдруг я чувствую легкий толчок в левую руку, и думаю, что в меня попали, однако боли никакой не ощущаю. Наверное, адреналин в крови заглушает сигналы нервов, пытающихся рапортовать в мозг, что нарушена целостность организма.

Непрерывный бег длился не менее пятнадцати минут. Выстрелы сначала становились менее громкими, а потом и вовсе перестали быть различимыми вместе с редкими окликами клонов. Сильно устав, я в изнеможении сел на землю, и стал смотреть на окровавленную руку и окровавленную простыню, укутывавшую младенца. Странно, даже сейчас нет ни малейшего намека на боль, хотя, казалось бы, такое количество темно красной жидкости должно говорить о серьезном ранении. Ну да ладно.

Из-за бешеного темпа побега ткань, обволакивающая тело моего сына, перестала быть в нужном порядке сложенным куском материи, вследствие этого малыш был укутан с головой. Я стал разворачивать налегшие друг на друга слои пеленки, стараясь как можно быстрее высвободить его лицо.

Губы неподвижны, глаза закрыты, и каждый мускул расслаблен. Мне вспоминается, что сын перестал кричать почти сразу после того, как рука моя получила толчок. Именно этой рукой, согнутой тогда полукольцом и упиравшейся кулаком в бок, я и держал его. Пуля досталась не мне, поэтому не было боли и поэтому лишь легкое, едва ощутимое воздействие почувствовало мое тело.

Пуля пробила насквозь его стопу чуть ниже пальцев, а затем под небольшим наклоном устремилось к промежности. Она проделала дыру в паху и затерялась где во внутренних органах: выходного отверстия нет.

Так умер несостоявшийся отец нового человечества, так умер спаситель. Умер, даже не успев стать человеком.

Что же мне делать теперь? Что угодно, главное только закончить с недавно начатым делом, главное только дорыть голыми руками маленькую яму, чтобы потом положить в нее тело убиенного сына моего.

Эпилог

Приговор будет приведен в исполнение через два часа, а пока я могу продолжать наслаждаться своими руками и ногами. Меня схватили вчера, а на сегодняшнюю ночь уже назначили «очищение». Слажено и быстро работают.

Мое бессознательное тело было обнаружено посреди леса полицейскими. Руки были испачканы кровью и, как почти все остальное, землей. В таком плачевном состоянии я был доставлен сначала в госпиталь. Там меня привели в порядок — отмыли, нарядили и ввели внутривенно питательные вещества. О этих всех манипуляциях, производившихся над моим организмом, мне известно лишь по догадкам, так как в сознание я пришел уже в камере. В пользу обозначенных предположений говорит измененный внешний вид и самочувствие — чист и сыт. Догадаться же о конечном пункте доставки моего тела не составляло труда, да и металлические прутья, замещавшие одну из стен заточавшей меня комнаты, недвусмысленно намекали на природу этой чертовой богадельни.

Пробуждение произошло ночью, ему сопутствовала мертвая тишина, так что заключить можно, что вернулся к реальности я абсолютно самостоятельно. Первая мысль пришедшая в голову была навеяна суицидальными мотивами. Мне стало досадно оттого, что я не успел повеситься в том самом лесу по завершению погребального обряда, проводившего сына в мир иной. Потом вдруг произошло озарение — убить себя и сейчас можно. Достаточно снять одежду, сделать из нее подобие веревки, а затем полученное одним концом обмотать вокруг шеи, другой же приладить к верхним частям решетки. Однако, все это было выброшено из недр мозга. Философствовать особо не стал на тему жизни, смерти, триумфа и унижения, а просто заключил, что пока буду продолжать существовать. С таким убеждением и уснул.

Проснулся уже утром следующего дня. На сей раз меня потревожили двое полицейских — они сообщили весть о предстоящем обряде очищения, а так же предложили воспользоваться услугами местного медика, который вполне способен ввести мне в кровь причитающуюся дозу питательной смеси. Я отказался — не хочется, чтоб чувствующий себя комфортно разум по причине лености, всегда приходящей вслед за насыщением, снабжал меня тусклыми мыслишками и притупленным восприятием. Один из охранников хмуро прокомментировал «Зря», а потом поинтересовался насчет «быть может, имеющихся желаний». Я попросил книгу, которую минут через десять мне и предоставили. Это был какой-то скучный роман, длиною аж в три тома, страниц по четыреста каждый. Не знаю, издевательства ли ради полицай принес столь гигантское произведение, хотя прекрасно знал, что предстоящей полночью меня уже будут подготавливать к ампутации конечностей. Впрочем, возможно, он просто выполнял поручение, никак не связывая таковое с прочими событиями.

Прочитав страниц тридцать, я убрал с колен книгу и встал с кровати. Мне почему-то казалось, что так лучше мыслить, но из-за навязчивости одного из персонажей отложенной в сторону повести, что стоя, что сидя, что лежа думалось плохо. Бросив попытки забраться в шкуру ко всему готового мыслителя, ценящего жизнь земную не больше чем досаждающую в момент единения жизненной силы с ноосферой муху, я бесцельно побрел в сторону решетки. Как раз в этот момент где-то недалеко загремели засовы и раздались прочие металлические лязги. Спустя минуту предо мною предстал один из клонов. Он безразлично выдал фразу «Приготовьтесь ко встрече. К вам посетитель», а потом ушел. Как подготавливаться? Оправиться в парадные одежды, придвинуть к стеклянному столику пару кожаных кресел, разместиться на одном, а второе предоставить в полное распоряжение гостю, когда таковой соизволит ввалиться в уютную обитель мою? С удовольствием бы, но негде взять все перечисленное.

Гостем оказалась Ева. Тот же полицейский, что информировал меня о визитере, подвел слепую за руку к решетке моей камеры. Он помог ей повернуться лицом ко мне, а потом что-то очень тихо шепнул ей и скрылся.

Поначалу бледная красавица предпочитала полную неподвижность, но, успев насытиться ею за десяток-другой секунд, наконец-таки вымолвила слово «Прости» и накрыла лицо руками, продемонстрировав тем самым готовность разрыдаться. Собственно говоря последнее и случилось, когда Ева смекнула, что отсутствие реакции на ее реплику что-то слишком затягивается.

— Где ребенок? — спросила она, когда прекратила стенания, сообразив, видимо, что я не склонен первым начинать диалог.

— В лесу, — спокойно ответил я.

— В лесу?! Боже мой, я знала, что ты спрячешь его! — не без радости воскликнула девушка.

— Да, я надежно его спрятал. Зарыл в землю. — последние слова были произнесены дрожащим голосом.

Вслед за этой фразой наступило молчание, во время которого моя визави вновь обрела абсолютную статичность, и лишь вздымавшаяся периодически грудь выдавала живую в ней. Ну а дальше последовало то, что вполне можно было ожидать — слезы, громкие рыдания и неразборчивый бред, из которого, однако, мне удалось выделить и понять одну небольшую часть, представлявшую собой следующее предложение «он же сказал, что не тронет его!».

— Кто сказал?! — обратился я к Еве сразу после того, как услышал кусок ее причитаний.

— Отец, — немного погодя вымолвила она по истечению некоторого промежутка времени, требовавшегося ей для того, чтоб успокоиться. — Он сказал, что сыну ничего не грозит.

И мне была поведана история о том, как суровый родитель не внял мольбам дочери. Марптон и слушать не хотел о том, чтоб пощадить меня, и, разумеется, еще более немыслимым ему казалось мое дальнейшее пребывание в качестве супруга его ненаглядного чада. Ему было нужно совсем иное — узнать местонахождение Ида Буррого и его отпрыска, о существовании коего он узнал из по опрометчивости брошенных слов своей дочери. Но желаемое не так-то просто получить — Ева уперлась и сказала, что не дрогнут ее уста, пока отец не пообещает сделать все так, как у него требуется. В общем, обещание было дано.

— Он сказал, что не причинит вам вреда, а лишь заберет из города… Но я понимала, что тебя он не оставит так просто… Сколько бы я не умоляла, он все равно сделал бы по-своему. — сквозь слезы увещевала она меня. — Но ребенка, внука своего, мог же он пощадить?! Мог! Мог! Ид, прости… я должна была сохранить ребенка… Это был шанс.

Мне удалось ее понять, и, как ни грустно все это и как ни обидно, удалось воздержаться от обвинений. Да, можно было еще вчера догадаться, что давая согласие на Евину поезду, я подписываю себе приговор. Если бы она молчала, мне бы все равно лучше не стало — сдох бы и все, да еще и ребенок на муки голода обречен бы был. А так имелась хотя бы надежда, что будущий глава Правительства Объединенных городов проявит жалость по отношению к малышу…

В общем, как предполагалось ранее, так и свершилось: я пророчил себе два варианта исхода — плохой и еще более худший. Интересно только, что хуже, нынешнее мое положение или голодная смерть?

К нам подошел охранник и сказал посетительнице «За вами приехали». Ева перестала плакать, приняла строгий вид и спросила у меня, может ли она чем-нибудь помочь. Я попросил попробовать устроить мне встречу с Ипполитом. Обещания дано не было, однако последовали заверения в том, что будут приложены все имеющиеся в ее распоряжении силы для организации данного дела.

И она ушла, ушла навсегда, так как больше я не видел ее красивого лица и мутных от слепоты и слез глаз. Зато вместо нее пришел очередной, ранее мной не встречаемый, клон. Пришел для того, чтоб сообщить весть о кончине Ипполита Рада. На вопрос о том, при каких обстоятельствах это произошло, был ответ «самоубийство». Я, очень озадаченный тем, как таковое с собой мог сделать безрукий и безногий человек, обратился за очередной порцией разъяснений. Оказывается, что мой отец откусил себе язык и умер от потери крови. Не знаю, говорят ли мне правду или лгут, предпочитая скрывать истинные причины гибели ученого, но что-то подсказывает, что оглашенный метод суицида будет мною когда-нибудь опробован.

А пока… а пока я готов к тому, чтоб частично удовлетворить естественную потребность человечества в регрессе. Чем это не жажда перерождение?

КОНЕЦ.

17.05.2015 07:22

Content

Заур Караев
Место, которое есть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Эпилог