Владислав Савин

Восточный фронт

Лазарев Михаил Петрович. В 2012 капитан 1 ранга, командир атомной подводной лодки «Воронеж», СФ. В 1945 альт — исторической реальности, контр — адмирал, Трижды Герой Советского Союза, назначен командующим Тихоокеанским флотом. Владивосток, штаб ТОФ, 9 мая 1945.

Годовщина Победы. В этой исторической реальности, Великая Отечественная Война закончилась тоже 9 мая, но 1944 года. Нет еще традиции военного парада в этот день (зато он был 1 мая, как и до войны). Но, в отличие от той истории, день уже объявлен нерабочим. (прим. — тут Лазарев ошибается. 9 мая был нерабочим с 1945 по 1947 годы, отменен 23 декабря 1947. Вновь объявлен в 1965. И тогда же, в честь 20–летия Победы, впервые состоялся парад, в этот день — В. С.). Город и корабли украшены флагами и портретами Вождей, Ленина и Сталина, все офицеры и матросы в парадке, настроение соответствующее. Ровно год, как Советский Союз живет в мире, после такой войны!

И считанные недели до войны новой. Поскольку провокации японской военщины переходят уже все мыслимые границы. Мне, как моряку, вспоминаются реалии трехсотлетней давности, «нет мира за этой чертой». Когда в Европе войны нет — но если далеко в море встречались корабли недружественных держав, то залп всем бортом, затем саблю в зубы и на абордаж! Послы после предъявляли ноты — но если не было желания воевать по — крупному, то тем дело и кончалось. Ну а утопшим морячкам уже все равно.

Как мы сюда попали, выйдя в 2012 в учебно — боевой поход, с Севера в Средиземку? Пусть о том думают академики. А мне без разницы, произошло это в силу неведомого природного феномена, или побочным результатом научного эксперимента над пространством — временем в каком‑нибудь веке тридцатом, или даже желанием того, кто явился мне однажды во сне, если это все же не было сном! Главное, что в этой исторической реальности, или параллельном мире (зовите как угодно) Великая Отечественная завершилась на год раньше — и, по разным оценкам, от шести до восьми миллионов советских людей остались живы. А насколько это нарушило высшее равновесие — нам до того нет дела. Потому что мы намерены менять историю и дальше. Чтобы здесь СССР никогда не узнал, что такое «перестройка», и предательство Вождей.

Там, в несветлом будущем, я не был сталинистом. Хотя слышал, что прадед мой в тридцать седьмом пострадал. Но слишком давно это было, и текущие дела надо было решать — так что, не задумывался, просто служил. Хотя к Солженицыну и прочим «демократам» относился крайне враждебно — за то, что они сделали с великой страной. И вот, попал в прошлое, сам того не ожидая, был удостоен личной встречи с Самим, и не единожды. И показался мне Вождь — «был культ, но была и личность»! Я не восторженная институтка, чтобы поддаться чьему‑то обаянию — а офицер, повидавший всякого, за свои сорок четыре года (там я в семидесятом родился), живший в совсем не романтическое, а очень циничное время. Но я скажу, тем кто против — кто вместо него? Если не нравится «За Родину, за Сталина» — то назовите альтернативу? С условием, из числа живущих здесь — без варианта, что прилетит волшебник в голубом вертолете, или добрые инопланетяне, или мудрые прогрессоры из двадцать второго века, и разрулят все, никого не обидев. Помню, в том времени в литературе был моден жанр «попаданства», — и такого как мы, и еще было, читал не раз, как сознание человека из будущего вселяется в какую‑то историческую личность. Так вот вам год 1924, кто по — вашему мог бы сыграть лучше — Троцкий, Зиновьев, Киров, Бухарин (список продолжить)? Обоснуйте — а я посмотрю!

Тем более что Сталин, узнавший будущее и решивший его изменить — уже заметно отличается от себя самого в той истории. И что бы про него ни говорили — но он не дурак, и искренне старается за Державу, а не за свой карман. Так что шансы лечь на новый курс есть, как и загубить все, как было в девяносто первом: ничего еще не решено! Но я надеюсь дожить до здешнего 1991, и услышать, «в СССР все спокойно». Уже перевела история стрелку — посмотрим, что будет дальше!

Звенели колеса, летели вагоны;

Гармошечка пела: «Вперед!»

Шутили студенты, скучали «погоны»,

Дремал разночинный народ.

Песня из репродуктора. Тоже, три года назад все началось, с «концерта по заявкам» на радиопеленгатор, когда мы, тогда еще «Морской Волк», предкам посылку передавали, трофейный немецкий катер, а на нем распечатки с наших компов, вся информация, что показалась нам важной на тот момент. Это уже после у нас на борту старший майор НКВД Кириллов появился, с тех пор бессменный главный охранитель нашей Тайны — и была установлена с предками постоянная связь, и вышло в итоге, что зачислили нас в списки ВМФ СССР, и поставили на довольствие. А тогда мы не знали еще, как нас встретят — Карское море, август сорок второго, охота на «Шеер». Который в этой истории с тех пор носит наш флаг и славное имя «Диксон». (прим. — о том см. «Морской Волк» — В. С.). А песни так и разлетелись, как по ветру в фильме «Волга — волга». Какие‑то сразу в обиход вошли — а какие‑то спустя время. Товарищ Пономаренко, который тут главноответственный за идеологию и пропаганду, говорил, что едва ли не сам Сталин добро дает, что на публику выпускать. «Дорога» весной сорок четвертого вышла, как раз когда наши солдаты на дембель из Европы ехали — и не раньше, чтобы народ «погонами» не смущать, которых еще не было в сорок втором, когда мы сюда провалились. «День победы» и «Как скажи тебя зовут» прозвучали на московском Параде. «Комбат — батяня» я в Полярном слышал, весной сорок третьего. А вот «Давай за жизнь», тоже от Любэ, впервые крутили по радио буквально неделю назад. Только слова там заменили, вместо «Берлин сорок пятого», поют:

В старом альбоме нашел фотографию

Бати, он был командир Красной Армии.

Погиб героем, под Волочаевкой,

Убит проклятыми самураями.

Подготовка общественного мнения к тому, что скоро начнется? И вроде, Волочаевка, 1922 — там Красная Армия с белыми дралась, а не с японцами? Хотя самураи своими зверствами тогда такую память о себе оставили, что никакой пропаганды не надо! А слова и заменить можно — как в нашей истории «Три танкиста» в двух вариантах есть. Уж если здесь даже «Есаула» тальковского перекрасили, он тут «за помещичью власть» идет воевать, и «жизнь на чужбине», в эмиграции, а после его немцы расстреливают за отказ служить Краснову. Вообще, пропаганда тут сильнейшая, за социализм — коммунизм конечно тоже, но и — возвращение к истокам, к русской славе. Началось еще в сорок третьем, когда вместе с введением погон разрешили носить и царские «Георгии», официально приравняв их статус к солдатской «Славе». Было тогда сказано, что царизм конечно несправедливый и захватнический — но солдаты кровь честно за Отечество проливали, а потому заслуживают такого же уважения. (прим. — в реальной истории проект такого Указа, в 1944, не был принят — В. С.). Конечно, и в нашей истории очень многие заслуженные люди, такие как Буденный (награжден был пять раз, но одного лишен), Жуков, Малиновский, Рокоссовский, Ковпак (все — по две креста) носили свои «Георгии» явочным порядком, не подвергаясь за это никаким репрессиям — но тут имело значение законодательное приравнение к «Славе»: напомню что по статусу, трехкратный кавалер «Славы» равен Герою Советского Союза, со всеми положенными привилегиями, а кроме того, при награждении третьим орденом автоматически получает следующее воинское звание. Личному составу для прочтения прямо рекомендуются «Порт — Артур» Степанова (написан в сорок четвертом, у нас Сталинскую премию получил в сорок седьмом, а здесь уже), «Цусима», «На сопках Маньчжурии»… и «Богатство», и «Каторга», в нашей истории написаны Пикулем, а тут фамилия на обложке мне ничего не говорит? А уж что японцы давно зарятся на нашу землю, что в нашу Гражданскую (и это правда — если прочие интервенты, англичане, американцы, французы, высаживались лишь чтобы пограбить и уйти, то самураи тогда всерьез намеревались отхватить территорию до Байкала, как перед этим Корею присоединили), что в эту войну, только ждали случая, нам в спину ударить — о том политработники всем нашим военнослужащим в мозги вбивают со страшной силой, начав еще по пути из Европы сюда. А теперь еще и гражданских вовлекают — поскольку в воюющем СССР фронт и тыл едины по определению.

— А если я путину сорву? Что мы все тогда жр… есть будем?

Нет товарищ из крайкома не был врагом и саботажником, он все понимал. Но черт побери, так уж вышло, что мне и в той, прошлой жизни не пришлось служить, и даже бывать на Дальнем Востоке! Сейчас, отправляясь сюда, я тщательно ознакомился со всей информацией, по военному и военно — морскому аспекту. Как и с военно — экономическим обзором, касающимся в основном, производственных и ремонтных мощностей, транспортной структуры, мобилизационных ресурсов. О прочем же было сказано коротко — «в питании населения большую долю занимает рыба и морепродукты». А если подробнее, то Дальний Восток еще с царских времен кое‑как обеспечивал себя продовольствием (за исключением Камчатки и Чукотки, которые и в позднесоветское время плотно сидели на «северном завозе»). Но угроза японского нападения в 1941–42 заставила формировать новые дивизии взамен убывающих на фронт, из местного населения, то есть изъять из хозяйства несколько сот тысяч трудоспособных мужиков! А освоение этих земель в тридцатые, при всем пафосе и романтике, только начиналось. В итоге, теперь, когда число народонаселения в этих краях выросло в разы, с учетом перебрасываемых с запада войск, с провизией стало не то что напряжно, установленную норму снабжения обеспечим — но рыба, вылавливаемая здесь же, играла значительную роль и обойтись без нее было никак нельзя!

И где ловили? Взглянув на карту, хватаешься за голову — ладно бы, только в «нашей» части Охотского моря, так ведь и возле японских пока еще Курил, и по ту сторону, в океане, и в Японском море! Где флот никак не может прикрыть рыбаков — а ведь есть еще план мобилизации, по которому сейнеры должны стать тральщиками, сторожевиками (существенная прибавка, при малом корабельном составе флота), причем эти мероприятия должны начаться еще до войны! И еще одна головная боль, как сохранить секретность, ведь всем будет ясно, скоро начнется! А еще и японцы в тех же водах ловят — у них с рыбой в питании положение аналогично (ну хоть что‑то хорошее) — но это ведь и шпионы, «рыбачки», мне еще на Камчатке докладывали, что экипажи их траулеров, на наш берег сойдя, военной подготовкой занимались, штыковым боем и метанием гранат (с палками и камнями), а все их матросы здорово на переодетых солдат похожи. И что на их тральцах стоят слишком мощные дизеля и рации — передать хоть прямо в море пару 20–мм автоматов, глубинные бомбы, станцию ГАС, и вот уже готовый противолодочник! А в японском флоте таких — за сотню штук.

Отчего это я должен был заниматься и таким делом? Так решением Ставки (читай, Сталина) ТОФ отвечал за весь морской фронт, включая Сахалин, Камчатку и Курилы. Соответственно, в оперативное подчинение передавались расположенные там сухопутные части и авиация. И это было логично, и удобно — но с объявлением военного положения, на флот ложилась ответственность и за гражданский тыл! А вы думаете — стратегия!

А я в той, прошлой уже жизни, был всего лишь командиром атомарины! И мечтал о должности комдива как о своем потолке. Здесь, слава богу, успел не только в море, «вольным корсаром», на рубке «Воронежа» цифра «92», а еще «неофициально» потопленные есть, числом еще за два десятка — но и приобщиться к штабной работе, да еще под началом таких легендарных личностей как сам Кузнецов, бессменный нарком ВМФ всю войну, Головко, такой же бессменный командующий СФ, и Зозуля — ас штабной работы и будущий начальник Главморштаба (в мое время именами всех этих адмиралов были названы корабли — вот юмор, если здесь лет через пятьдесят спустят атомный авианосец «Адмирал Лазарев»?). И вроде, у меня получалось, как сказал Николай Герасимович — но все же в штабах и в Наркомате ВМФ я «ведомым» был, а здесь, самостоятельная роль!

А сталинское время — оно не жестокое, а жесткое. Я уже понять успел — здесь не «кровавая гебня» зверствует, а ошибок не прощают никому. Справился с делом — почет тебе, награда, и новое задание! Провалил — не взыщи! И даже мои три Золотые Звезды (первая за «Шеер» и Петсамо, вторая за уран для советского Манхеттена, третья за Средиземку) лишней жизни, как в компигре, не дают, а всего лишь допуск на высший уровень. И сорваться вниз можно с любого. Тут уже услышать успел про Блюхера, легендарного героя Гражданской, первого кавалера ордена Красного Знамени (в то время, когда еще не было звания Героя — высшая советская награда!), героя — победителя на КВЖД в двадцать девятом. Что под конец он откровенно опустился, пил не просыхая, все развалил — а каков поп, такой и приход, армия была просто небоеспособна, ну как назвать, когда в танковой бригаде на помощь погранцам, атакованным японцами, находятся лишь шесть исправных танков, а до места кое‑как доползают четыре, постоянно ломаясь по пути — когда бой уже давно завершился?

Причем в обстановке нервной — могут и особенно не разбираться! Тут на ТОФе в 1937–38 два командующих сменились: сначала Викторов был расстрелян, за ним Киреев (при царе оба служили на Балтфлоте, первый — из дворян, окончил Морской Корпус в 1913, участник Моонзундского сражения, на броненосце «Гражданин», в ВКП(б) с 1932, второй из рабочих, унтер — офицер, механик, в ВКП(б) с революции, был комиссаром в Ледовом походе 1918 года). Различия в биографии не помогли — но вот флот у Киреева принял именно Кузнецов, в январе 1938, уйдя через год на Наркомат ВМФ. И тот факт, что флота на Тихом Океане у нас по существу и не было, на фоне японской военно — морской мощи, уверен, сыграл в судьбе прежних командующих не последнюю роль! Торпедные катера Ш-4 (для Финского залива еще кое‑как годились бы), и подлодки М VI серии (для учебных целей, может быть) — а комфлот лишь руками разводил, а что я могу? Вот и доигрались оба — при Кузнецове уже стало в строй вступать что‑то серьезное, не только «москиты». Но все равно, считаю, что нам дико повезло, что при Хасане и Халхин — Голе японский флот (по сугубо внутриполитическим причинам) сохранял олимпийское спокойствие — на суше, положим, мы бы потягаться с самураями уже могли, но потерять и северный Сахалин было тогда абсолютно реально!

Вот и вспоминай теперь слова шукшинского героя, из фильма «Они сражались за Родину» — ой, мама, зачем ты меня генералом родила? И Сталина — «ну где я возьму Гинденбургов, приходится обходиться теми, кто есть»! В воду тебя бросят — и плыви, а мы посмотрим, не утопнешь ли? Так и получаем Жуковых отечественного розлива, естественным отбором. И хватило бы способностей, характера и удачи, оказаться не проигравшим!

Хорошо, к званию не только обязанности, но и права прилагаются. И коль уж в начальство выбился — первое правило, не оставляй без работы своих заместителей! Раков Василий Иванович, тоже личность легендарная, Герой еще с финской (вторую Звезду в этой реальности не получил еще — не топили здесь «Ниобе» в Котке летом сорок четвертого), зато уже генерал — майор (на пять лет раньше, чем там), а то полковнику авиацией целого флота командовать несолидно. Взял на себя все авиационные заботы — и справляется отлично. Еще в Военный Совет ТОФ (по уставу — «совещательный орган при командующем войсками и силами флота, предназначен для обсуждения, а иногда и решения принципиальных вопросов организации боевых действий, управления, войсками, подготовки и обеспечения войск») входят:

Начальник Политуправления ТОФ, Иван Васильевич Рогов. На тот момент начальник Главного политуправления Флота, но постоянно совмещал эту должность с обязанностями ЧВС наиболее активных действующих флотов. Комиссар Гражданской, с 1939 переведен на флот, но сохранил сухопутный чин, армейский комиссар 2го ранга, равный генерал — полковнику (прим. — напомню что в альт — реальности унификация воинских званий 1943 г. не коснулась политорганов и ГБ — В. С.), имел прозвище «Иван Грозный» за крутой характер, но в то же время, по отзывам современников, «в нем привлекала оригинальность мысли, шаблонов он не терпел», то есть меньше всего его можно было сравнить с чернильной душой в футляре. Мне доводилось встречаться с ним еще в Москве в Наркомате. Кажется, ему было не слишком приятно попасть ко мне в подчинение — но я в его глазах был не «штабной душой», а воюющим командиром самой результативной подлодки советского ВМФ, а подводников Иван Васильевич уважал, еще с Балтфлота сорок второго года.

Зозуля, начштаба ТОФ. Без него я был бы как без рук, вот не было у меня навыка управлять сложной машиной штаба целого флота, как дирижер оркестром! Случались конечно, огрехи — но гораздо меньше, чем я ожидал. Все ж подавляющее большинство офицеров штаба оценили перспективу, ускоренной выслуги чинов военного времени, и будущую строку в послужном списке, «имеет боевой опыт» — естественно, при условии общей победы. Так что нерадивых было мало — особенно если желающих на твое место, с трех западных флотов, найти не проблема!

Степанов, мой первый зам. Прибыл на ТОФ вместе со мной, в декабре, первое время исполнял обязанности начштаба, пока не вернулся Зозуля из «стажировки» у американцев.

Юмашев, Иван Степанович. Полный адмирал (с 1943 года), прежний командующий ТОФ, с 1939. Очень много сделал для повышения его боеспособности (не его вина, что ресурсов было мало в войну, на тыловой театр), и был подвинут с должности, на мой взгляд, лишь потому, что Сталину категорически не понравилось его слишком осторожное поведение там, в августе сорок пятого. Человек с крепкой житейской сметкой, прошедший путь от балтийского матроса — большевика семнадцатого года, преданный советской власти, но вот засело в нем, что японцы сильны, и нам, как бы чего не вышло, надлежит сидеть тут в глухой обороне. А нам уже по силу задачи наступательные, провести которые, как сказал Кузнецов, по силам уже другому человеку — это что, снова намек, вот попробуй не справиться, товарищ Лазарев М. П.? Что с того, что ты красивую теорию создал, и план — Куропаткин — Мукденский тоже этим славился, и что в результате? По легенде, Скобелев у которого Куропаткин был начштаба однажды прямо сказал:

— Боже тебя упаси самому пытаться реализовать самый гениальный из твоих планов. У тебя никогда не хватит на это решимости!

Еще начальник Особого Отдела флота. Еще Первый секретарь Камчатского обкома ВКП(б). Еще начальник Камчатского пограничного округа, генерал — лейтенант Антонов Константин Акимович, принимавший меня в Петропавловске неделю назад. Еще зам по тылу. Еще особый зам «товарищ Эрих», от ГДР, учитывая наличествующий в частях немецкий персонал. Еще один «германец», но наш, русский, отвечающий за боеготовность техники иностранного (в подавляющем большинстве, немецкого) производства. Вот весь наш Военный Совет — где я председатель. Совет, которому, в случае начала войны, принадлежит вся власть на подотчетной территории, военная и гражданская. Причем последняя вызывала у лично меня наибольшую головную боль.

— А если я путину сорву? Что кушать будем?

Вопрос решали комплексно. Что‑то удалось получить — увеличением поставок с «большой земли». Что‑то — по ленд — лизу от американцев (транспорта с продуктами пришли в Петропавловск только вчера). И черт побери, если корейцы выращивают огороды (а время самое «огородное», это я еще по прежней жизни в будущем помнил), то отчего нашим нельзя? Найдите людей, учредите подсобные хозяйства, да тех же наших корейцев припашите! И готовьтесь по приказу «в час икс» брать на абордаж японских рыбаков в наших водах — зачем топить, если у них рыбка в трюмах, кстати подумайте заранее, куда их вести и разгружать? Заодно пополним вспомогательный флот — вот чем мне нравятся японцы, у них еще задолго до войны был принят закон, что все новопостроенные суда должны иметь возможность «двойного использования», и как гражданские, и как военные, для чего в конструкцию заранее вносились изменения, например палуба подкреплялась для установки пушек — и судовладельцам за это шла дотация от казны. Значит, ценные будут трофеи!

А вообще, эта война задумывалась как «блицкриг». Ну не нужна СССР сейчас еще одна долгая (даже на несколько месяцев) война, выдержать‑то мы ее выдержим, но какой ценой?

Вспоминаю как я ехал сюда — долгий путь на восток, через деревянную Россию, именно это бросается в глаза, из окна вагона поезда, спешащего по Транссибу. В начале двадцать первого века следы промышленного пейзажа стал привычным, даже в глухомани — то опоры ЛЭП вдали, то какое‑то ржавое железо валяется, или бетонная плита. А тут даже платформы на станциях часто с настилом из досок. И проводов контактной сети не увидишь над рельсами, вдали от Москвы — зато непременный атрибут железной дороги, это гидроколонки для заправки паровозов. А вокзалы если не деревянные, то красного кирпича, типичная архитектура конца девятнадцатого века.

— Вы лучше поездом отправляйтесь, товарищ Лазарев, обстановка пока позволяет. А то погода сейчас часто нелетная, мало ли что.

Это был намек на тот случай в восьмидесятых, когда в Пулково все командование ТОФ разбилось? Или констатация того факта, что по земле еще и быстрее может выйти, с учетом того, что самолеты пока что не Ту-154, летят не только в разы медленнее, но и с частыми посадками, а я даже в девяностые однажды в аэропорту погоду пережидал четверо суток — слава богу, было у кого остановиться, чтобы на чемодане не сидеть. А климат тут суровый — Сибирь, зима, декабрь. Едем скорым, хоть читай, хоть в окно гляди — а в купе рядом, офицеры оперативного отдела терзают гитару:

Я ехал в вагоне по самой прекрасной,

По самой прекрасной земле.

А я смотрел в окно, воочию ощутив, насколько СССР сорок пятого года был беднее, чем РФ 2012. А ведь мы ехали там, где не прокатилась война — на западе, рассказывают, еще во многих местах в землянках живут. И пашут на коровах, или буквально, на себе — техники никакой нет. Все фронт забирал — да и без того, наиболее распространенный автомобиль в хозяйстве, это полуторка, по меркам двадцать первого века, как «газель», ну трехтонка еще — перед «камазом» или «уралом» выглядит бледно. И довелось мне однажды видеть трактор СТЗ, мощностью аж в пятнадцать лошадок — в нашем времени на мотоциклах был мотор сильнее! Но и этого сейчас в большинстве колхозов нет, наша промышленность на мирные рельсы перестраивается, поставки из ГДР только начались — и подозреваю, во многом идут прежде всего в «оборонку».

Но СССР выиграл самую страшную войну. И в той исторической реальности, и в этой. Мы здесь лишь подсобили чуток.

Я ехал в мягком спальном вагоне, комфортом не уступающему будущим «СВ». А ведь бывало куда страшнее:

«Мы выехали морозным утром 28 января. Нам предстояло проехать от Ленинграда до Борисовой Гривы — последней станции на западном берегу Ладожского озера. Путь этот в мирное время проходился в два часа, мы же голодные и замерзшие до невозможности приехали туда только через полтора суток. В дачных, не отапливаемых вагонах, температура же в те дни не поднималась выше 25 градусов мороза.

Была ночь. Доехали, кое‑как погрузились в грузовик, который должен был отвезти нас на другую сторону озера (причем шофер ужасно матерился и угрожал ссадить нас). Машина тронулась. Шофер, очевидно, был новичок, и не прошло и часа, как он сбился с дороги, и машина провалилась в полынью. Мы от испуга выскочили из кузова и очутились по пояс в воде (а мороз был градусов 30).

Чтобы облегчить машину, шофер велел выбрасывать вещи, что пассажиры выполнили с плачем и ругательствами (у нас с отцом были только заплечные мешки). Наконец машина снова тронулась, и мы, в хрустящих от льда одеждах, снова влезли в кузов. Часа через полтора нас доставили на ст. „Жихарево“ — первая заозерная станция.

Почти без сил, мы вылезли и поместились в бараке. Здесь, вероятно, в течение всей эвакуации начальник эвакопункта совершал огромное преступление — выдавал каждому эвакуированному по буханке хлеба и по котелку каши. Все накинулись на еду, и когда в тот же день отправлялся эшелон на Вологду, никто не смог подняться. Началась дизентерия. Снег вокруг бараков и нужников за одну ночь стал красным. Уже тогда отец мог едва передвигаться. Однако мы погрузились. В нашей теплушке или, вернее, холодушке было человек 30. Хотя печка была, но не было дров…

Поезд шел до Вологды 8 дней. Эти дни как кошмар. Мы с отцом примерзли спинами к стенке. Еды не выдавали по 3–4 дня. Через три дня обнаружилось, что из населения в вагоне осталось в живых человек пятнадцать. Кое‑как, собрав последние силы, мы сдвинули всех мертвецов в один угол, как дрова. До Вологды в нашем вагоне доехало только одиннадцать человек. Приехали в Вологду часа в 4 утра. Не то 7, не то 8 февраля. Наш эшелон завезли куда‑то в тупик, откуда до вокзала было около километра по путям, загроможденным длиннейшими составами. Страшный мороз, голод и ни одного человека кругом. Только чернеют непрерывные ряды составов.

Мы с отцом решили добраться до вокзала самостоятельно. Спотыкаясь и падая, добрались до середины дороги и остановились перед новым составом, обойти который не было возможности. Тут отец упал и сказал, что дальше не сделает ни шагу. Я умолял, плакал — напрасно. Тогда я озверел. Я выругал его последними матерными словами и пригрозил, что тут же задушу его. Это подействовало. Он поднялся, и, поддерживая друг друга, мы добрались до вокзала…

Больше я ничего не помню. Очнулся в госпитале, когда меня раздевали. Как‑то смутно и без боли видел, как меня стащили носки, а вместе с носками кожу и ногти на ногах. Затем заснул. На другой день мне сообщили о смерти отца. Весть эту я принял глубоко равнодушно и только через неделю впервые заплакал, кусая подушку…»

Это из воспоминаний Аркадия Стругацкого, которые оказались у Ани на компе, и я прочел, еще до отъезда из Москвы. Насколько тяжело было нашим людям даже в тылу, при том, что и сама жизнь была беднее. Ничего героического, только тяжелый труд за выживание — и свое, и страны. И те, кто переживут — будут и десятилетия спустя говорить, «только бы не было войны».

Мы, полторы сотни человек, экипаж атомной подводной лодки «Воронеж», неведомым науке путем попавшей из 2012 года в лето 1942, были избавлены от этих тягот и лишений. Попали прямо из похода — и поняли, и приняли, что в самой трудной для нашей страны войне придется напрячься сверх обычного, так что обойдемся без межпоходовых домов отдыха и подменных экипажей — а жизнь на борту атомарины одинаково проходит в любое время. Девяносто три только официальных победы, потопленных нами фашистских корабля. Война кончилась здесь в сорок четвертом, и тоже 9 мая. И настал мир. Или подготовка к будущей войне — «холодной», но готовой перейти в горячую, если мы покажем слабину?

Можно принять, что стоимость постройки такого корабля как «Воронеж», атомный подводный крейсер проекта 949, примерно равна таковой у линкора. Или же как у танковой армии. Или же — построить нормальное жилье населению немаленького города, где в этом времени у половины даже не комната в коммуналке, а барачная «система коридорная», при совершенно диком уплотнении.

«На одного жителя Москвы в среднем приходилось лишь 4,15 квадратного метра жилой площади. Половина населения столицы жила в коммуналках, другие — в бараках, и только небольшая часть имела отдельное жилье.

…семья из пяти человек жила в одной комнате, разгороженной деревянной перегородкой.

…четверо (муж, жена, новорожденный ребенок, мать жены) жили в одной комнате на площади 16 квадратных метров.

…семья из пяти человек жила в бывшей кухне, с кафельными стенами, каменным полом и одним небольшим окном.»

Это — из документов тридцатых годов. И за годы войны стало хуже — часть жилья была разрушена, разобрана на дрова, и надо было куда‑то селить эвакуированных! Условия были такие, что довоенные примеры, приведенные выше (все ж отдельная комната на семью!) казались просто раем. И решить в значительной степени жилищный вопрос удалось лишь в шестидесятые, что бы ни говорили про «хрущевки», но именно они, дешевые и быстро возводимые, стали реальной альтернативой баракам, полуподвалам и комнатах в коммуналках. Но это будет — еще через пятнадцать лет.

А мы, пришельцы из будущего, от этого избавлены, даже здесь! В Молотовске (еще не Северодвинске), даже старшины живут, говоря по меркам 2012 года, в «общежитии квартирного типа», по одному в комнате. Офицерам — так и вовсе, отдельные квартиры! А лично мне и Анюте, четырехкомнатное жилье в Москве, в «генеральском» доме на Ленинградском шоссе. Условия, сопоставимые с теми, что имели там, у себя (ну только бытовой электроники не хватает) — чем в этом времени пользуется лишь высшее руководство, верхушка научной и технической интеллегенции и людей искусства. И это лишь плата за то, что мы совершили, во славу советского народа, и аванс за то, что еще совершим, вкупе с верой в то, что мы на это способны.

Победа в той истории стоила нам не только крови. Чтобы обеспечить армию на передовом мировом уровне при более слабой экономике чем у наших оппонентов, у нас все шло на войну, в оборонку и сопутствующее ей, вроде тяжмаша — а собственно населению оставалось лишь затянуть пояса. При том что немцы до Сталинграда почти не сокращали выпуск потребительских товаров, в сравнении с довоенным! В этой реальности удалось на год укоротить войну с ее расходами и потерями — и я надеюсь, выйдет и сократить траты на ядерный щит, благодаря нашей научно — технической информации, и на кораблестроение, хотя сказал Сталин еще год назад, «советскому атомному флоту — быть», и кипит уж работа на Севмаше, и на Втором Арсенале, как называется тут «хозяйство» Курчатова. И уже запущен исследовательский атомный реактор (вместо 1946 года иной реальности). И еще многие отрасли советской науки получили импульс развития, после знакомства с технологиями будущего (что‑то уже внедряется, где‑то ведется работа). Так что альтернативный СССР бесспорно, станет сильнее, и богаче — а значит, и счастливее.

А когда настанет наконец мир — капиталисты козни строить не прекратят, тесен земной шарик для их рынков сбыта и сфер влияния, как заметил еще Ильич — так что всегда будет у них соблазн, отнять и поделить. Как в девяностых американская сучка (Кондолиза или Мадлен, не помню уже, да и какая разница?) заявила, что «богатства Сибири должны принадлежать не одной стране а всему человечеству». А до того, в последние годы СССР, убеждали нас что капитализм постиндустриальной эры — уже не агрессивный, демократический, белый и пушистый. Один раз поверили уже, хватит!

— Вам, товарищ Лазарэв, дай волю, вы Третью Мировую войну начнете? — заметил Сталин — не таких ли как вы будут очень скоро «ястребами» называть?

— Только если на то последует воля и приказ политического руководства СССР, и никак иначе — ответил я — считаю, что долг для любого военного человека, это выполнить любой приказ своего правительства!

Понравилось это Иосифу Виссарионовичу, или нет — не знаю. Но мое назначение комфлотом он утвердил. И дал напутствие — что советский народ ждет от вас победы, так что постарайтесь надежд не обмануть. Придется постараться.

После уже задумался я над его словами. А возможно ли вообще мирное сосуществование нас и капиталистов? Пришел к выводу, что ответить не могу. Свой опыт на меня давит, неодолимым грузом — как поверили мы в это (я ведь то время как раз застал) и чем это кончилось. Вот вы бы простили того, кто вас предал? Может и есть иной ответ на этот вопрос — но я, будучи лицом пристрастным, ответить не в состоянии. Слишком уж меня жизнь поколотила.

И повезло же этой исторической реальности, что наш «Воронеж» в 1942 году сюда выбросило! А не в разгар Карибского кризиса, через двадцать лет. Когда мы, будучи еще никому не подчинены, а значит полностью свободны в поступках, в ответ на весьма возможное нападение на нас в море, врезали бы термоядерным «гранитом» по американской авианосной эскадре. И начался бы тогда Армагеддон!

Но это, слава богу, осталось за гранью. Сейчас же у меня других, конкретных забот полно. И не уровень комфлота заниматься политикой! Когда в Наркомат ВМФ вернусь, или в Главный Штаб — тогда еще посмотрим! А пока — Вождь мне прямой и недвусмысленный приказ дал? Надо исполнять!

— Ай, ай, товарищ Лазарев! — послышался какой‑то голосок из подсознания — не вы ли в иной реальности (в вашем сне — или как посмотреть?) самым злостным образом не подчинились прямому приказу законнейшего вашего правительства, и отдали приказ о ядерном ударе по Америке (прим. — см. Врата Победы — В. С.), чем это кончилось там и для всего мира, и персонально для вас, показать? Там вы свою волю проявили — а не «за нас думает фюрер», ах простите, Вождь!

Ты что ли, рогатый — так нету тебя, брысь в баню! Или у меня уже глюки начинаются, от бессонницы? Я по своей Правде поступать буду — а ты пшел вон! И пока что эта Правда политике товарища Сталина полностью соответствует!

А из купе рядом все доносится, уже хором:

Дорога, дорога,

Осталось немного,

Я скоро приеду домой.

Да, осталось немного. Всего лишь раздолбать самураев, чтоб не Цусиму впредь вспоминали, а то, что мы им сейчас учиним! И тогда лишь, выполнив эту задачу, я вернусь домой. Где ждет меня Анечка — Анюта — так ведь и не женился я там, в свой сороковник уже! А тут, я даже сына нашего, перед отъездом родившегося, успел увидеть. И пока война не завершится, дороги назад мне нет. Что ж, там нам месяца хватило — думаю и здесь не затянем.

За Родину, за Сталина — бей самураев! И так, чтобы и сто лет спустя ни один гад про «северные территории» и пискнуть не смел!

США, Уорм — Спрингз. Ноябрь 1944.

Присутствуют президент США Франклин Рузвельт, вице — президент Генри Уоллес, государственный секретарь Корделл Хэлл и его первый заместитель Эдвард Стеттиниус, министр финансов Генри Моргентау, военный министр Генри Стимсон, министр ВМС Джеймс Форрестол, начальник ГШ Джордж Маршалл, шеф УСС Уильям Донован.

— Джентльмены, рад Вас видеть — доброжелательно приветствовал членов своего кабинета, прибывших на неофициальную встречу Рузвельт — позвольте предложить Вам кофе, сигары, или, может быть, что‑то покрепче?

Мнения присутствующих предсказуемо разделились — некоторые гости отказались от спиртного, некоторые сочли возможным немного выпить.

— Итак, джентльмены — открыл деловую часть встречи Рузвельт, после того, как долг гостеприимства был выполнен — сегодня нам следует сформулировать наши цели, которые нам надо будет достичь в Стокгольме. Война выиграна — теперь надо выиграть мир, конвертировав нашу победу в долгосрочную выгоду для Америки. Кто начнет, господа?

— Если Вы разрешите — подал голос Джордж Маршалл — то, начну я.

— Прошу Вас, Джордж — доброжелательно улыбнулся Рузвельт, обладавший редким даром делать своими сторонниками почти всех, тесно общавшихся с ним, людей, находя приемлемое для всех, или почти всех, решение — это и объясняло такой состав его команды; иначе трудно было бы представить в одной команде левого Уоллеса и, очень правых, Форрестола с Донованом.

— Я должен признать, что мой план строительства новой Европы, дружественной США, с опорой на обновленные Германию и Францию, под большой угрозой — начал Маршалл — для его реализации требовались три вещи. Первое, сохранение под нашим контролем большей части Европы — особенно развитых в экономическом отношении стран, нищета с востока вроде Словакии или Болгарии не в счет. Однако никто не ждал, что немцы так быстро сломаются и сдадутся — в итоге, на европейском поле мы прижаты к краю, и еще должны делить эту территорию с англичанами! Второе, доллар должен был стать единственной резервной валютой, что позволило бы нам переложить бремя нашей инфляции на плечи европейцев, даже входящих в советскую зону. И третье, война в Европе и на Тихом океане должна была завершиться с небольшим разрывом по времени. Ничего этого не соблюдено — причем если нам удавалось предвидеть ходы британцев, действовавших вполне искусно, но точно так же как раньше, а значит, предсказуемо, то русские показали неожиданно высокий класс игры на чужом поле. У них прежде хорошо получалось выигрывать войны, но проигрывать мир — теперь же они сделали ряд очень успешных и неожиданных ходов.

Прежде всего, это предложение Сталина о трех мировых валютах — за которое тут же ухватился Черчилль, по понятным причинам. Русские в своей зоне заняты не грабежом, а именно интеграцией экономик захваченных стран в свою, восстановлением промышленности — причем национализация касается прежде всего крупных предприятий, прежние владельцы которых запятнали себя сотрудничеством с нацистами, прочие же заводы остаются частными, хотя в восточноевропейских странах, как в Чехии и Польше, при управлении собственностью создаются так называемые «рабочие комитеты», несущие скорее контрольно — наблюдательные функции; однако же никакого «экспорта социализма» с хаосом и разрушением экономических связей не происходит. Наиболее радикальные меры приняты в банковском секторе — когда финансирование решительно переключается на структуры, подобные Московско — Берлинскому Банку, или идет непосредственно через русское оккупационное Казначейство, прежние же игроки или ставятся в подчиненное положение, винтиками в новой системе, или прекращают существовать. Конкретные же промышленные успехи пока ограничены — хотя известно уже, что швейные и обувные фабрики Германии и Чехии получили крупные партии шерсти, кожи, овчины из Монголии. Также начато перепрофилирование заводов 'Фольксваген' и 'Шкода' с выпуска бронетранспортеров на созданную еще до войны модель дешевого массового легкового автомобиля «жук»… тут есть шанс вступить в долю и нам, поскольку «Опель», доля в котором принадлежит нашей Джи — Эм, также получил заказ на аналогичную модель «кадет», предполагавшуюся не только для немецкого, но и для русского рынка. Советы решительно прибрали к рукам германскую химическую промышленность — в докладе, который у вас на столе, приведены подробные цифры, коротко же могу сказать, что выпуск взрывчатых веществ резко сокращен, зато быстро растет производство химических удобрений, которые уже идут не только немецким фермерам, но и в русские колхозы. Увеличивается выпуск сельскохозяйственной техники, взамен танков и тягачей, изготовление которых прекращено совсем.

— То есть, германская танковая промышленность уничтожена? — спросил Стимсон.

— Насколько нам известно, оставлен лишь ремонт уже изготовленных машин, и выпуск запчастей — ответил Маршалл — хотя немцы, в своей традиции, уже готовят замену. Так, «даймлер — бенц» интенсивно работает над некоей универсальной машиной, могущей служить легким вездеходным грузовиком, сельскохозяйственным трактором, артиллерийским тягачом, и шасси для бронетранспортера или бронеавтомобиля (прим. — будущее семейство многоцелевых машин «унимог» — В. С.). В целом же, военное производство свертывается на глазах — сохранено изготовление зенитных орудий и артиллерии большой мощности, а также некоторого количества боеприпасов. Однако же, не подверглись сокращению авиационная промышленность, военное кораблестроение, производство приборов и средств связи. Причем новейшие истребители Та-152, не успевшие к войне, в значительном количестве поступают в советские части ПВО.

— Развитие «фокке — вульфа-190», которые при налетах на Германию доставляли нам массу проблем — заметил Стимсон — русские уверяют, что новая техника нужна им ввиду будущей войны с Японией, но мы‑то все понимаем! У японцев нет бомбардировщиков хотя бы сравнимых с В-17 или «либерейторами», не говоря уже о В-29.

— Также на заводах «хейнкеля» начат выпуск тяжелого бомбардировщика Хе-277, по своим параметрам стоящего между нашими В-17 и В-29 — продолжил Маршалл — однако же темп производства, от пяти до восьми машин в месяц, совершенно недостаточен, чтобы создать авиационную группировку, угрожающую нам.

— В сравнении с более тысячей одних лишь В-29, уже находящихся в строевых частях, с опытными экипажами, а также почти десятью тысячами В-17 и В-24 — усмехнулся Форрестол — это просто смехотворно!

— Мы собираемся воевать с Россией? — спросил Маршалл — лично я считаю, что мы должны сначала присвоить себе плоды победы в этой мировой войне до того как влезать в следующую. Или, по крайней мере, подготовить наш тыл. Джентльмены, я считал и считаю, что у нас есть все шансы победить в торговой войне. Проблема в том, что Сталин дьявольски удачно выбрал момент — пока не закончена война с японцами, у нас просто нет избытка товарной массы гражданского назначения, которую мы можем выбросить на рынок. Оттого Советы осуществляют свою экономическую экспансию в тепличных условиях — подобно тому, как Гитлер поглощал Европу в сороковом — сорок первом. Но мы знаем, чем это для него кончилось — и потому, я не сомневаюсь в нашей конечной победе. Это наше поле, наша игра — вопрос лишь, с каких рубежей мы начнем наступление? А пока, приходится отступать с арьегардными боями — но это лишь до тех пор, пока мы не бросим все ресурсы на этот фронт.

— Однако же, угроза для Америки недопустимо велика — сказал Моргентау — до того, как ваш замечательный план все же заработает, причем в меньшем объеме, все же Германию и Италию мы потеряли, чем мы загрузим нашу промышленность, а ведь послевоенный спад производства неизбежен, если не будет значительного количества иностранных заказов? Раскроете мне секрет, каким образом предотвратить резкий рост инфляции после отмены ограничений военного времени по снятию денег со счетов — если не экспортировать нашу инфляцию европейцам посредством навязывания им доллара взамен национальных валют? Как удержать от экономического коллапса Великобританию, единственного по — настоящему надежного союзника Америки в Европе, если не дать ей возможность хотя бы частично решить ее проблемы за счет Франции — или Вы хотите, чтобы в Англии на выборах победили левые?

— А отчего мы должны защищать британцев? — огрызнулся Маршалл — они не только наши союзники, но и конкуренты, черт побери! Пусть выплывают сами, как умеют — можем дать им кредит, под хороший процент! И кстати, не вижу причин, отчего мы должны уважать британский фунт больше чем франк, дойчмарку, лиру, или хоть датскую крону? Давайте договоримся, какой план осуществляем — мой, который все же имеет шансы сделать Америку властелином мира, пусть через некоторое время, или ваш, уже успевший напугать французов? Кстати, не подскажете, откуда про него взялась утечка информации в прессу? Или ваши друзья в Лондоне уже начали свою игру, забыв предупредить нас? Франция сейчас — ключевое звено моего плана, или вы собираетесь американскую экономику за счет Бельгии с Голландией вытягивать, ах да, там еще огрызок Италии болтается довеском, и что‑то еще по мелочи.

— Простите, Джордж, а не могли бы Вы подробнее рассказать, что происходит во Франции сейчас? — Рузвельт был по — прежнему подчеркнуто мягок и доброжелателен — и каковы наши шансы на успешную игру?

— Если коротко — то это игра на нашем поле, с нашими правилами, и с нашей публикой на трибунах — заявил Маршалл — все дело в том, что французы, в отличие от соседей — немцев, не промышленники, им куда ближе образ рантье. И еще в прошлую Великую Войну, многие французские заказы за их золото делались на наших заводах, за межвоенный период этот совместный бизнес только расширился, и сейчас в него вовлечено, с выгодой для себя, большая часть деловых людей во Франции, Ротшильды в этом процессе выступают лишь администраторами, распорядителями. Отлично налаженная система, деловые связи, обязательства — все это очень дорого стоит. И русским, при всей заманчивости их предложений, пока нечего противопоставить — да, они обещают многое, но в весьма туманной перспективе. Советы пока чужие в большой финансовой игре, и никто не знает, как реально будет работать их «рублевая зона». А говорить о допуске французских товаров на рынки СССР и Восточной Европы просто смешно, с учетом зависимости французских промышленников от наших контрагентских поставок. При том что как я сказал, собственно товары занимают относительно малую долю во французском экспорте, если не говорить о колониях. Франция в основном экспортирует капитал — а русские уже показали, как они относятся к чужим банкирам. Так что в экономическом плане, в игре на французском поле у нас преимущество, как в игре чемпиона лиги с дворовой командой. Если только не вмешается политика — на которой русские и пытаются играть.

— Вы согласны с тем, что французам, коль уж с прочих датчан и бельгийцев взять особо и нечего, придется заплатить нам не только в будущем, но и здесь и сейчас? — сказал Моргентау — далеко идущие планы, это прекрасно, но, позволю себе обратить внимание собравшихся на некоторые мелочи. Мировая экономика устроена таким образом, что денежная масса должна находиться в равновесии с товарной массой — от брюк и шляп до заводов и электростанций. Равно должно быть определенное равновесие между спросом и предложением — на произведенный товар крайне желателен платежеспособный покупатель. Перед войной имелся дефицит платежеспособного спроса, поэтому, чтобы обеспечить загрузку имеющихся мощностей, и было принято решение о беспрецедентном увеличении денежной массы — разумеется, ценой многократного роста государственного долга, не говоря уже об иных издержках. Если бы первоначальные планы были реализованы, то ничего плохого не случилось — денежная масса была бы связана в Европе, а доллар стал единственной мировой валютой, товарное покрытие которой обеспечивал бы весь мир, включая Советы. А сейчас мы имеем полный хаос на мировой шахматной доске. Колонии европейских держав, которые мы планировали включить в систему свободной торговли, выведя из зоны исключительных экономических прав метрополий — надеюсь, вы не забыли содержание «Атлантической хартии»? — дестабилизированы всерьез и надолго, а значит, все планы по превращению их в наших клиентов, покупателей американских товаров, откладываются до неизвестно каких времен. Зато в мировую экономику вдруг вламываются русские, как слон в посудную лавку. Что Сталину удалось договориться с немецкими военными и промышленниками, еще можно объяснить давними связями русских и немцев. Но его сговор с Ватиканом — фактически, это союз старой континентальной элиты с русскими коммунистами! Если вспомнить отношение европейской элиты к большевистской революции — нет, я понимаю, что в России были потеряны огромные вложения французов, бельгийцев, немцев, англичан, не говоря уже о том, что никому не хотелось оказаться в подвалах берлинской, парижской, римской ЧК; мне понятно и то, что с точки зрения экономики Вторая Мировая война была попыткой реванша континентальной элиты у нашего союза с кузенами за их поражение в Первой мировой войне — как, дьявол их побери, они договорились?! Я этого не понимаю! Я уже не говорю об отношении коммунистов к католическому духовенству и наоборот! Этого не могло быть — но это есть! А расплачиваться за эту чертовщину придется нам — вы понимаете, господа, что на горизонте маячит призрак новой Великой Депрессии, если мы не найдем какого‑либо способа решить наши финансовые проблемы?

— Генри, вы немного преувеличиваете — заметил Форрестол — но признаю, что проблемы могут быть. Я согласен, что в свете сегодняшнего положения, стоит отменить часть заказов верфям — но настаиваю, чтоб это коснулось лишь тех кораблей, к постройке которых фактически не приступали. Или меня линчуют судостроители. Как вы представляете будущее Америки без мощного флота?

— В таком случае, Джеймс, объясните, зачем вам шесть «Монтан»? — спросил Моргентау — если даже мне, штатскому человеку, однако же следящему за ходом войны, ясно, что линкоры уступают свое место опорной силы флота авианосцам. Скажите честно, вы настаиваете на их завершении лишь потому, что первые два, «Монтану» и «Иллинойс» уже успели спустить на воду, а «Огайо» и «Мэн» к этому близки? Понимаю, что адмиралам хочется наиграться в кораблики с большими пушками — но я обязан думать, во сколько это обойдется казне.

— Господа, я, как солдат, обязан думать о безопасности Америки — сказал Форрестол — если после разгрома Японии, в мире останутся лишь две силы, сопоставимые с нами, и теоретически, могущие быть нашими противниками. В случае гипотетической войны нас с Россией, или с Британией, одним из основных театров становится Северная Атлантика, с примыкающей к ней арктическими морями. Зимой там настоящий ад, хуже лишь у мыса Горн и в «ревущих сороковых». Посадка на авианосец в полярную ночь, при качке, в снежный заряд — это цирковой номер, или занятие для самоубийц, а волнение там всегда. И на взгляд экспертов из моего штаба, где‑нибудь возле Мурманска зимой, линкор гораздо боеспособнее авианосца. Разумеется, если вы поклянетесь на Библии, что война с русскими абсолютно исключена…

Какое‑то время стояло молчание.

— Джентльмены, таким образом, с одной стороны мы в долгосрочной перспективе заинтересованы в превращении Франции в нашего клиента, верного и платежеспособного, с другой же нам жизненно важно что‑то получить с них немедленно, как и бульдогу Уинни? — спросил Рузвельт — что ж, мне кажется, я нашел выход. Чем русские пугают несчастных французов?

— Вот — Маршалл достал газету — «Юманите», рупор парижских коммунистов. Французы, вы вольны выбирать между превращением в протекторат Англии и США, и положением действительно суверенной, нейтральной страны. В первом случае французская экономика попадает под американо — британский контроль, де — факто, ее рынок сбыта будет ограничен частью собственно французского рынка, поскольку янки и англичанам надо будет сбывать свои товары, а с рынка Центральной и Восточной Европы французов просто выкинут, и о рынках колоний тоже придется забыть. Политически же, если Франция станет англо — американским плацдармом в Западной Европе, то точно так же она может превратиться в поле боя будущей войны. И конечно, вы заплатите огромную контрибуцию, о которой уже открыто говорят в Лондоне, а также получите переход собственности в чужие руки, беспошлинный наплыв чужих товаров, разоряющий французского производителя. Что кстати, свидетельствует, насколько русские слабо знают реальное положение во Франции — тот факт, что французские активы в США гораздо больше, чем таковые в Восточной Европе, ну а про «французского производителя» я уже сказал.

— Полагаю, было и то, что не вошло в газеты?

— Именно так, мистер Президент — вступил в разговор Донован — установлено, что часть французской деловой элиты (список лиц и содержание беседы прилагается) через представителей Ватикана вышли на русских и зондировали почву, что им может предложить мистер Сталин. Соглашения не достигли, по уже прозвучавшим здесь причинам. Во — первых, французы категорически не хотят разрушать свой американский бизнес, а это, я повторю, и вложенные активы, и налаженные деловые связи. Во — вторых, со стороны русских пока наличествуют лишь заявления о намерении, проект еще не реализованный, а потому его прибыльность есть неизвестная величина. Хотя русские предъявили не только пряник, но и кнут — пообещав, что об организации колхозов в Шампани и Бургундии речи не пойдет, они тут же объявили, что за французские войска на Днепре и карательные операции в Белоруссии придется заплатить. Цена была названа — половина капиталов, инвестированных в советской сфере влияния плюс юридически оформленное списание всех средств, некогда вложенных в Российскую Империю, совмещенное с возвратом царского золота — примечательно, что был даже торг, следует ли французам платить проценты с этого золота, в итоге русские милостливо согласились снять это требование. Да, «пряником» еще было обещание Советов приложить все усилия для минимизации англо — американских контрибуций, допуск французских товаров на контролируемые СССР рынки, и предложение стать основным торговым мостом между русскими и англосаксами. И гарантии военной безопасности Франции — в виде заключения договора о ненападении между Францией, СССР и Германией, подкрепленного вступлением французских и бельгийских концернов в проталкиваемый русскими Европейский союз угля и стали.

— Что ж, джентльмены, мы покажем зарвавшемуся Джо что такое игра в высшей лиге — сказал Рузвельт — поскольку официального оглашения нашей позиции по французскому вопросу еще не было. Завтра по закрытым дипломатическим каналам до французов дойдет информация, что в Правительстве США борются две точки зрения: одна, уже известная им, от мистера Моргентау, ограбить так, что Бисмарк покажется благотворителем, и вторая, более разумная, «Франция, это витрина, бастион и торговый мост западного мира». И пусть в Париже решают: или они принимают сторону русских, тогда у нас берет верх первый вариант, и еще мы спускаем с цепи английского бульдога — останется ли после во Франции что‑то дороже пяти центов, это большой вопрос, и Сталин никак им не поможет, не защитит, просто потому, что во — первых, это наша зона, с нашими войсками и администрацией, а во — вторых, мы ведь тогда можем потребовать контрибуции с Германии, с чего это русские ведут там свои дела в одиночку? Или же французы принимают наши условия — причем в обмен на то же самое, что обещали им русские: минимум платы британцам, допуск на американский рынок (как я сказал, товаров к нам они практически не экспортируют, а с их уже вложенными активами выйдет просто сохранение статус кво), предложение стать торговым мостом между западом и востоком (но уже на наших условиях, и что‑то мне кажется, русские не будут категорически против), ну и гарантия безопасности в виде договора о взаимной защите с США (законное основание для наших военных баз на французской территории). Вот только наше предложение, в отличие от русского, будет иметь твердое обеспечение. И я готов держать пари, что французы согласятся — сороковой год показал, что они очень благоразумный народ.

— Все хорошо, но какая‑то плата нам необходима сейчас — упрямо сказал Моргентау — может, не в таком размере, как по худшему варианту, но все же…

— Генри, мы же джентльмены — напомнил Рузвельт — которые сами устанавливают правила. После того, как выбор будет французами сделан, всегда можно что‑то изменить, а уж найти предлог… Помнится мне, сами галлы так же поступали в захваченных колониях: увеличивали подати, возлагаемые на население, не сразу а постепенно, во избежание бунта. Может быть это и не потребуется, если все же сумеем бюджет и так свести. В конце концов, сами французы не отказываются от того, что они, как Еврорейх, должны что‑то заплатить победителям? Пусть платят!

— Англичане будут категорически недовольны — сказал Хэлл — в этом варианте, они решительно за бортом, не получают ничего.

— С учетом того, сколько они нам должны, их возражения просто неуместны — ответил Рузвельт — и если бедный Уинни станет жаловаться на пустую казну, мы поможем ему кредитом, как добрые христиане. Есть еще вопросы?

— На кого во Франции ставим? — спросил Уоллес — Тассиньи слишком «пробританская» фигура.

— А чем вам не нравится Де Голль? — спросил Рузвельт — мне он показался вполне разумным человеком. И если он будет с нами с самого начала — значит, уже не сможет быть против нас. Хотя если он не согласится, будем искать замену.

Юрий Смоленцев. В 2012 старлей, подводный спецназ СФ.

А все же Де Голль — сволочь! Хотя и раньше я слышал: что для простого человека подлость, для политика — удачный ход.

Так неужели и меня таким пытаются сделать? Как сказал Пономаренко (хотя не он мне приказ отдавал, и задачу ставил — но при том присутствовал) «ухорезов у нас сейчас много, умных и знающих не хватает». И оказались мы с Валькой на подхвате у контр — адмирала Большакова, на тот момент главы Советской Контрольной Комиссии в Европе. Три года назад, в году 2012, Андрей Витальевич был простым кап-3, старшим нашей группы спецназа СФ, прикомандированного к атомной подлодке «Воронеж». И вот теперь — большой человек стал!

В Париж на несколько дней. Командир наш вроде чрезвычайного посланника к Де Голлю — ну а мы, как туманно сказано, «прикрыть и посмотреть». Надеюсь, как в Киеве не будет — тоже на пару дней слетали? В скольких европейских столицах я уже побывать успел — Варшава, Будапешт, Рим, Берлин — список городов где я бывал: стрелял, взрывал, убивал. Хотя лучше бы без этого — тихо пришли, сделали то, что приказано, и так же тихо исчезли. Время сейчас такое неспокойное — и не надо говорить, что уже полгода как закончилась война! Там где мир и тишина — туда нас не посылают!

— Вся власть Учредительному Собранию — перевел Андрей Витальевич плакат — прямо как Петроград восемнадцатого года.

Или Париж же сто лет назад. Еще когда мы за ураном от «Манхеттена» ходили (прим. см. «Белая Субмарина» — В. С.), по пути туда на атомарине нам делать особо нечего, кроме как на койке в каюте, и читать. А библиотеку нам давно на берег свезли, для изучения, своей заменили. Что там прочесть — попались мне вместо классики Маркс с Энгельсом, что‑то там про восемнадцатое брюмера и 1848 год — начал читать со скуки, так удивился, насколько похоже, наши девяностые и Франция полтора века назад. Там еще после Наполеон — племяш повторил деяние своего дядюшки — вошел с солдатами в парламент, Собранием называвшийся, и заявил, что подумал и решил отныне править единолично, а вы все пошли вон.

— Собственность, семья, религия, порядок! Франции нужен мир!

Мальчишки — газетчики заголовки выкрикивают, Большаков переводит. А я по — французски не разумею, хотя вроде на итальянский похож. Когда твоя любимая жена, «носитель языка», тут через пару месяцев будешь сам говорить совершенно свободно! А с французами такой практики не было, даже с Кусто в Марселе я по — итальянски объяснялся, в южной Франции язык римлян многим знаком. Но мы‑то в Париже сейчас!

— Французы, нужна ли вам диктатура Де Голля? Неужели вам еще мало войны?

По улицам маршируют «батальоны республиканской безопасности», бывший Первый Корпус «сражающейся Франции», генерала да Тассиньи — в английской форме, только трехцветная французская кокарда на черных беретах, и нашивка «France» на рукаве — в отличие от Второго Корпуса Де Голля, обмундированного и вооруженного по — советски. Хотя номинально Генерал остается главой «свободной Франции», реально в Париже распоряжается Тассиньи, назначенный Главным военным Администратором Франции, по праву первого вступившего в Париж (2я танковая дивизия Леклерка, принадлежала к его корпусу). Против этой традиции, законного права триумфатора, даже сам Де Голль не возражает, вслух и публично. Вот только как‑то незаметно, и с помощью союзников, Тассиньи де Голля от реальных рычагов управления оттеснил, по крайней мере в Париже. Возникла еще одна власть, аппарат Военного Администратора — всем непонятливым отвечают, там же все люди из «сражающейся Франции», какие вопросы… вот только «сражающиеся» тоже разные бывают, хотя о том не принято говорить, есть те, кто с де Голлем пришел из СССР, а есть те, кто остался с де Тассиньи в Англии, и кто в Администрации, вам объяснить, или сами догадаетесь? В строгом соответствии со Вторым Штутгартским Протоколом, именно де Тассиньи, по поручению союзников, замкнул на себя всю практическую работу по организации гражданской власти, фильтрацию местных органов, полиции и жандармерии — причем под предлогом «нелояльности», «подозрении в сотрудничестве с оккупантами», выгоняют не только коллаборционистов, но и людей де Голля, оставляя лишь угодных англичанам!

А дальше — созыв Учредительного Национального Собрания (поскольку то, прежнее Собрание, разогнал Петен, и оно, по присоединению Франции к Еврорейху, как бы утратило законность). Учредительное Собрание примет Временную Конституцию уже Новой, Четвертой Республики — где будет подробно расписана система выборов на всех уровнях — и утвердит состав переходного Правительства, исполнительной власти до утверждения постоянного Правительства Республики. Генерал де Латр Тассиньи, как отвечающий за ситуацию в стране во время всего процесса, скрепит своей подписью «решение о признании выборов состоявшимися», собственно Учредительным собранием. Затем акт должен подписать глава союзной Военной Администрации. С началом первой сессии по утвержденной во временной конституции процедуре депутаты должны утвердить первый кабинет IV Республики. И самой первой задачей Национального собрания станет отработка и определение процедуры принятия уже постоянной конституции Республики.

— За скорейшее заключение мирного договора! Вернем Франции прежний статус великой Державы!

Какой первый внешний признак неблагополучия государства? Когда блошиные рынки повсюду — вспомните наши девяностые. Так и в Париже сейчас торговали всем, и везде — был бы антикваром, со временем и деньгами, столько бы интересного найти мог! Причем продавцами нередко были не местные (эти‑то как раз понятно), но и американские военные, и в чинах — сам видел, как целый подполковник ходил по рынку со связкой наручных часов, налетай, покупай, кто желает? Едва удержался, от того, чтобы подойти и спросить, ну и нахрен ему это надо? Тем более что часы, скорее всего, были краденые — нам рассказали в посольстве, что тут союзники мародерят, нам такое и не снилось! Причем чем выше звание, тем больше аппетиты — рядовые тащат сумками и рюкзаками, офицеры грузовиками, генералы поездами и пароходами. И это явление уже получило название «хаулиганизм», в честь особо отличившегося на этом поприще американского генерала Хаули. Который не брезговал присвоить даже эшелон с цементом — коль уж есть приятели на нью — йоркской бирже, где все можно легко продать! С нашими не сравнить — про деяния маршала Жукова, расписанные демократами в «перестройку» я наслышан, вот только не было в СССР товарных бирж, так что при желании не продашь, например, партию немецких пулеметов куда‑то в Бразилию или Уругвай (еще один подвиг мистера Хаули), поневоле приходится ограничиваться личным потреблением. И если у нас с мародеркой всерьез боролась военная прокуратура, то у янки эта обязанность была возложена непосредственно на командиров, теоретически должных следить за подчиненными, ну и какой офицер — фронтовик станет своих людей наказывать за набивание рюкзаков?

— Франция должна заплатить, за свое членство в Еврорейхе! Покаяться, признать вину, и заплатить за ущерб — лишь тогда соседи нас простят!

Надо отметить, что Париж пострадал мало. Хотя попадались дома, так и не восстановленные еще с мартовской бомбежки сорок третьего, полтора года назад — но перед многими другими французскими городами, при штурме разбитыми англо — американской авиацией до состояния щебенки, как день и ночь! Повстанцы (здесь как и в нашей истории, было выступление партизан в последние дни) и войска «сражающейся Франции» генерала Де Тассиньи, первыми вступившие в Париж, старались щадить свою столицу, ну а немцам уже не хватало ни боеприпасов, ни желания драться по — настоящему. На разборке завалов совсем не было видно пленных фрицев, как в наших городах — зато мелькало множество каких‑то восточных рож. Что, эпоха толерантности наступила раньше времени — нет, это турки и арабы, которых Исмет — паша успел продать в Рейх, рабочей силой, теперь их и запрягли на неквалифицированный труд, копать и таскать.

— Работайте, негры, солнце еще высоко — буркнул Валька, глядя на эту картину — интересно, а куда они пленных немцев дели?

— Ясно куда — отвечаю — в свой Иностранный Легион загребли, как было уже.

А в целом Париж мне показался — город как город! Хотя отец — адмирал наш, Лазарев Михаил Петрович, когда мы еще в Москве с ним разговорились, признался, что его тоже тянет на Париж взглянуть — не на Лондон, Берлин или Нью — Йорк. За тем же что и мне — увидеть, сравнить. Может это в нас гены предков говорят, которые Францию за эталон считали? Так вроде не было у меня в родословной дворян, с Волги мы… прапрадед у меня вроде, по купеческой части был, а впрочем, не знаю. Впрочем, тот старый Париж, что знаком нам по романам Дюма, был практически полностью снесен и перестроен еще в середине девятнадцатого века, вместо тесных кварталов с лабиринтом узких улочек — многоэтажные доходные дома, и широкие прямые бульвары, вдоль которых так удобно действовать артиллерией, подавляя беспорядки, тут ведь еще до Коммуны было, год 1830, 1848. Парижского шарма и вкусов, я тоже как‑то не заметил — а что до парижанок, так на мой взгляд, и в Москве и в Риме девушки и красивее, и наряднее. И взяла с меня Лючия клятву, что «ни на одну французскую шалаву даже не взгляну»! Да куда ж я от тебя денусь, мой галчонок — вот успею домой вернуться до того, как ты мне наследника родишь, или приеду, и увижу? А парижанки мне совсем не показались — было бы на что смотреть!

Успел уже увидеть, и не раз, как толпа гнала, поодиночке или группами, наголо остриженных женщин, облитых грязью и помоями — премерзейшая картина! Это наказывали тех, кто с немцами себе позволил, как в Еврорейхе призывали, «вместе работать, учиться, влюбляться и отдыхать». Но и в обыденной жизни среди прохожих на улице таких «немецких шлюх» легко можно было узнать, так как им было запрещено покрывать бритые головы, даже в холод. И любой мог сказать — пойдем со мной, раз ты не отказывала немцам, то не смеешь отказать доброму французу, а тем более, английскому или американскому солдату! Впрочем, я видел, как американцы днем, при всех, подходили к любой француженке, показывая купюру, или упаковку чулок. Видел и как однажды трое солдат — янки тащили в джип девушку (не бритую!), она визжала и пыталась отбиваться, а все на улице делали вид, что ничего не замечают. Ничего подобного не могло быть в Италии, да и в нашей зоне на юго — востоке Франции, вокруг Марселя! Здесь же нам строжайше было приказано, не вмешиваться, во избежание провокаций — это не наша территория, и не наши проблемы!

Глядя на доблестных союзников в Париже, у меня возникало стойкое дежа вю с Римом до начала событий — еще не тронутый войной, веселящийся город, и немецкие морды на улицах. Точно так же, английских и американских военных в Париже отличала не только форма, но и самодовольное выражение на лицах, хозяев жизни, как у дойче юберменьшей. На второй день здесь, я и Валька зашли в кафе — бистро. После того, как пару часов болтались по улицам — святое правило, раз уж попал сюда, ознакомься с территорией, карта и опрос знающих людей, это само собой, но личной рекогносцировки ничто не заменит. Ныряли в проходные дворы, в одном нас даже пытались ограбить, ну баловство одно, какие‑то трое апашей, даже не с огнестрелом, а с ножами — решили, наверное, что двое чистеньких штатских (мы были не в форме) испугаются их грозного вида? Совершенно не обратив внимание на некий длинный предмет у меня в руке, завернутый в газету. Мы же не в Голливуд играем, даже от этой шатрапы по дури можно было стать «трехсотым» и выйти из строя, так что обошлось все предельно быстро, без красивых сцен и долгих нравоучений, ну не играет нож против нунчак, а работать против них, не имея ствола, это надо быть Брюсом Ли или Чаком Норрисом. А после зашли в бистро, где уже сидели трое американских военных (система званий у них сложная, и нашего аналога не имеющая, вот как перевести, например, «главный дивизионный сержант»?).

Нам по барабану, мирно проходим, делаем заказ, садимся поодаль, лицом к двери, это уже на автомате. Кроме нас и янки, еще какие‑то французы обедают. И тут входят еще двое американцев, судя по возгласам, знакомые присутствующей тройки. Желают присоединиться, один свободный стул находится сразу. Американец хлопает по плечу одного из французов, тот встает, янки спокойно забирает его стул и двигает к своим (пять шагов к свободному столику, чтобы оттуда взять, сделать было лень). Наглеж — однако же, не наши проблемы.

Доели, встаем, тихо — мирно выходим. И тут один из янки, тот самый, что стул отбирал, встает и хочет отвесить мне пенделя! Дурачок, это блокируется легко, и рук поднимать не надо, просто разворот «от бедра», вторая рука на подхват, настоящий «май гири» так хрен возьмешь, пробьет, ну а хулиганский пендель, нефиг делать! Его стопа в захвате, довернуть носком внутрь и до упора — оп — па, янки летит мордой вниз, и с воем, тут минимум разрыв сухожилий, а если еще и мелкие кости в стопе переломаны, срастаться будет долго! Остальные, надо думать, к дракам привычные, вскакивают — вот только двоим пока стол мешает, третьим Валька занялся, а самому ближнему я, мгновенно переключившись (хромой валяется и не мешает пока, а затопчут, его проблемы) влепляю с правой ноги «его — гири» в живот, он воет и падает. Валька своего уже уложил, а вот теперь может всерьез начаться, если янки, оставшись двое против двоих, решат стрелять, тогда их валить придется, у меня метательные ножи в обоих рукавах закреплены, как раз полсекунды — секунду выиграть, чтобы после пистолет достать. Нет, на кулачках пытаются, ну тем хуже. Простите, мне с вами возиться некогда, еще на шум ваши приятели заглянут, или патруль, так что достаю нунчаки. И сверху, по рукам, снизу ногой в бедро или в живот, работает безотказно! Все это занимает меньше времени, чем рассказ о том — вылетаем из бистро, в спину нам злобный вопль:

— Мы вас еще найдем, паршивые лягушатники!

Ну, ищите, не жалко. Французам не завидую, кто под горячую руку мстителей попадет — но это уже их проблемы. Ну что стоило Де Голлю поторопиться и войти в Париж первым? А теперь терпите, раз впустили гостей.

Через три квартала патруль у нас документы спросил — англичане. Стали любезнее, услышав что мы русские, из посольства. Предупредили, что «скоро тут может быть опасно — возможен бунт».

— Я из Ковентри — сказал английский лейтенант — нам к разрушенным домам возвращаться, а эти еврорейховцы, лягушатники, не желают платить за горшки, что побили на нашей кухне? Нет уж, мы все с них взыщем, чтобы было честно!

Что готовят союзники для Франции — можно было узнать из «Юманите», еще месяц назад. Полная свобода торговли для английских и американских товаров. «Капитализация» по списку французских фирм, то есть выпуск дополнительных акций в свободную продажу — очевидно, что результатом будет скупка иностранцами контрольных пакетов. Обеспечение франка не только золотом, но и долларами и фунтами, то есть по сути, импорт американской и британской инфляции. Особый, секретный договор, по которому вступление в должность Президента и Премьер — Министра Французской республики должно согласовываться и утверждаться в Вашингтоне. Ограничение армии самой минимальной численностью, при запрете иметь военную авиацию, линкоры, подводные лодки — или же, отсутствие ограничений, при условии подчинения французских вооруженных сил некоему «Западноевропейскому оборонительному союзу», то есть по факту, английским генералам. Американские и английские военные базы, аэродромы, гарнизоны на французской территории. Если это не конец французского суверенитета, то что тогда?

Причем мы, советские, из источников, которые разглашать не берусь, точно знали, что это правда! Что для французских обывателей промелькнуло как «одно из мнений», на фоне множества других, а также воплей о будущем «осовечивании» и «околхоживании» стран советской зоны; вот только на редакцию коммунистической газеты буквально через два дня напала толпа неустановленных личностей и устроила погром. И как раз после в прочей прессе резко усилились вопли о возможной «диктатуре» Де Голля в союзе с коммунистами. Откуда‑то возникли банды фашиствующих молодчиков, наподобие довоенных кагуляров (прим. — в 30е, французский аналог НСДАП — В. С.), на этот раз под патриотическими лозунгами, «бей левых ради порядка», «нам не нужны подвиги — нам нужен мир». Уже доходили сведения из провинции, что выборы в Учредительное Собрание на местах часто напоминали «сицилийскую демократию» Дона Кало. Что же будет твориться на выборах в Национальное Собрание — по правилам, которые утвердит такая «учредиловка»? И есть ли сомнение, что такое Собрание послушно проголосует за все, что укажут Лондон и Вашингтон?

Когда мы вернулись в посольство, то получили выговор за то, что ввязались в драку. А если бы это провокация была, чтобы вывести вас из строя? Если бы американцы начали стрелять? Да и в рукопашке — их же пятеро было, против вас двоих!

— Ситуация была под контролем — отвечаю я — и трое стали небоеспособными в первые две секунды. А прочие — кто схватился бы за пистолет, тот покойник. Так что вероятность получить ранение для нас была совсем невелика.

— Но все ж была! — сказал третий секретарь посольства (и наш куратор) — а нам завтра назначено, быть у Генерала. И вы тоже — может быть, его заинтересует встреча с «тем самым» Смоленцевым, кто фюрера брал.

Мы как пионеры — всегда готовы. Тем более что встреча полуофициальная, а значит и парадные мундиры не нужны. Де Голля я издали уже видел, весной, когда он торжественно вступал в уже освобожденный нами Марсель, во главе колонны своих войск, сидя верхом на башне танка В-1 (нашли же раритет, привет из сорокового года!). Понятно, зачем нам сейчас нужен Генерал — патриот подлинно независимой Франции, а не американской подстилки. Союзники уже сейчас вспомнили, хотя всю войну его Генералом называли — что формально, по Уставу, его бегство в Англию в сороковом было дезертирством со службы, причем на тот момент его представление на чин бригадного генерала, правительство еще не успело утвердить! Так что, полковник де Голль, вот вам орденок за заслуги, и почет, как спасителю Отечества, и даже генералом в отставке, с пенсией и мундиром, сделать вас можем — но политику оставьте другим, а вы мемуары пишите, и выращивайте виноград. Ну а Франция в этой истории станет аналогом ФРГ из нашего мира — оплотом НАТО, набитым американскими войсками. И нафиг это СССР?

На аудиенции присутствовал еще один человек, представленный Генералом как Армад Мишель, начальник его личной охраны, и «просто, хороший друг». А также, переводчик — ведь вам, мсье Смоленцев, легче будет говорить на родном языке? Что за фрукт, вот не было его в нашей картотеке, из эмигрантов что ли — ведь после революции и Гражданской, очень многие белогвардейцы в Париже осели. Если так, то во втором поколении, молод слишком чтобы быть из «поручиков Голицыных». Но явно волчара — когда после любезностей, перешли к моему рассказу (в общедоступной редакции), как фюрера ловили, то все понимает быстро, не переспрашивая, и переводит сразу, не задумываясь, подбирая слова. Будет мне лишняя забота дома — в рапорте подробно эту новую фигуру описать, чтобы отныне его в раскладе учитывали.

И вот дошло до обсуждения главной темы.

— Господин генерал, на посту Президента вы были бы куда предпочтительнее для СССР — сказал Большаков — мы заинтересованы в сильной, подлинно независимой Франции, ведущей собственную политику. Которую можете обеспечить лишь вы, а не Тассиньи, и не какая‑либо иная фигура. И нас интересует, что вы намерены предпринять, в свете последних политических событий.

— А не ваша ли сторона в Штутгарте, при подписании капитуляции Германии, выкинула нас из числа победителей? — резко ответил Де Голль — а теперь, вы озабочены последствиями?

— Генерал, я надеюсь, вы не собираетесь теперь поступить, как на востоке говорят, «повеситься на воротах своего врага»? Объективно, у СССР и Франции сейчас наличествует общий интерес. И не в статусе дело — взгляните на ваших соседей — испанцев, от которых янки и британцы не получили ничего! Да еще как бы должны не оказались, за «Гибралтарский инцидент». Когда крейсер «Канариас» был без всякого повода потоплен британской подлодкой, что, как считается, послужило поводом для присоединения Испании к Еврорейху.

Ага, британцы! При мне топили — я ж тогда на борту «Воронежа» был. Но о том промолчу. И англичане наверное, догадываются — но докажите? А может, там немецкая субмарина была?

— Я знаю, что было на конференции в Мадриде — ответил Де Голль — когда Святой Престол, СССР и каудильо выступили единым фронтом, а Лондон и Вашингтон даже меж собой не могли договориться, и конечно, проиграли. Но Франция — не Испания и тем более, не Италия. От меня‑то вы что хотите?

— У вас не будет другого шанса, Генерал — говорит Большаков — нация помнит героев, но так же быстро забывает тех, кто отказался от борьбы. Признаю, что вы имеете некоторые проблемы — но все же положение намного легче, чем в сороковом, когда вы не подчинились Петену. Не могу поверить, что вы не ведете какую‑то свою игру — это ваше право, но согласитесь, любая игра будет успешнее, если ее согласовать с теми, кто заинтересован в успехе не менее вас.

Вспоминаю что было в нашей истории. Там Франция вошла в число победителей. И Де Голль, в чьих заслугах никто не сомневался, вполне мог позволить себе «взять отпуск» — а когда эти недоумки напортачат, то позовут меня, спасать Отечество! Ну а если не напортачили бы — то могу предположить, что Генерал, все ж не мальчик уже, вполне бы удовлетворился житьем на покое и писанием мемуаров, порядок ведь в стране! Вот только сейчас положение совсем иное — кажется, союзники всерьез вознамерились взыскать с Франции все свои убытки, причем так, что Бисмарк с его пятью миллиардами контрибуции покажется добрым благотворителем! И если это удастся, то ходить французам с протянутой рукой как минимум до конца столетия! Неужели Де Голль этого не видит — ведь не дурак же?

— …требования англичан о возмещении вами их убытков незаконны — говорит тем временем Большаков — что с того, что Петена избрал президентом законный парламент? Если после Петен разогнал парламент и отменил конституцию, на что права не имел. То есть, с этого момента, он узурпатор, и любые его решения, в том числе и по вступлению в Еврорейх, незаконны! Ну а после того, как немцы сгноили Петена в концлагере, и поставили Францию под управление своих генералов, вообще ни о каком участии Франции в Еврорейхе говорить не приходится! Что до французов, служивших Гитлеру, так вы, формируя свой корпус из пленных, взятых нами на Днепре, наслушались историй об их «добровольности» — когда людям предлагали выбирать, концлагерь за саботаж, или добровольцем на Восточный фронт? Впрочем, если и были те, кто шли по — настоящему добровольно, так их и будем судить, ну а Франция тут при чем? У Гитлера были добровольцы из Швеции, Швейцарии — но никто не говорит об участии этих стран в Еврорейхе? Был даже Британский Легион СС! А как на оккупированных немцами Нормандских островах, британские чиновники исправно исполняли приказы немецких комендантов, а «бобби» патрулировали вместе с фельджандармами? И вообще, не англичанам обвинять французов — после Мерс — эль — Кебира, Дакара, Мадагаскара, случившихся еще до Еврорейха, когда Виши официально считался нейтральным!

— В политике, в отличие от уголовного суда, действуют иные правила — усмехается Де Голль — вердикт выносится заранее, исключительно из политической целесообразности и реального соотношения сил. А всякие юридические формальные ухищрения нужны, лишь… Как когда‑то один наш король сказал министрам, «я буду действовать, а вы после искать законные объяснения моим действиям!». И нет дураков спорить — кому дорога голова на плечах, а не на плахе! А еще я могу привести слова Ленина, который сравнивал вашу страну после революции с «человеком, которого избили до полусмерти — и оттого не следует ждать от него героизма». Так и Франция устала, никто не хочет дальше воевать. Вы же хотите, чтобы французы опять шли на баррикады, за ваши интересы? При том, что солдаты Тассиньи получают жалование в британских фунтах — да и англичане, возмущенные что мы, бывший Еврорейх, не хотим возмещать убытки, станут стрелять в нас без колебаний. Но зато ваша, советская позиция в Европе многократно усилится. Ценой жизней многих французов, и урона их собственности!

Верно, французы — куркули еще те! Видел я под Марселем французскую деревню — дома как крепости, каменные, обычно двух, даже трехэтажные, с громадным подворьем, сараями, конюшнями, все забором обнесено. Они тут все куркули — нет, оказывается, труд многих поколений, можно встретить крестьян, помнящих свою родословную подобно дворянам, со времен Ришелье, а то и Столетней войны! И очень боятся все потерять — ведь если на все это упадет шальная бомба, то не помогут ни соседи, ни государство, ни у кого не будет до этого дела, и лишних средств. Помня, что творилось у нас в раскулачивание — что же будет, когда заморские дяди попросят этих, поделиться честно нажитым?

— Это в наших общих интересах — говорит Большаков — неужели вы не понимаете, что «общий рынок» вас разорит? И никогда не будет сильной, богатой, суверенной Франции — за нее все решать будут в Лондоне и Вашингтоне!

Я слушаю, и не понимаю. Не мог Генерал сдаться так легко — даже если шанс на успех невелик. Во Франции оккупационная администрация и англо — американские войска — и даже часть «свободофранцузов» под командой Тассиньи открыто на их стороне, они зальют кровью любое выступление! Так что будь я на месте Де Голля… пожалуй, тоже, не вступил бы в безнадежный бой, но ведь и он в сороковом, когда все было кончено, вовсе не бросился с гранатой под немецкий танк, а улетел в Англию, выступив с заявлением, что продолжает сражаться. Цинично рассуждая, выигрышным ходом с его стороны было бы, устроить в Париже восстание, «вторую Коммуну», а самому, погромче кукарекнув, удирать в нашу зону на юго — востоке, от Лиона до Марселя и Ниццы. Эта версия обсуждалась у нас в посольстве — было даже высказано предположение, что Генерал попросит у нас карт — бланш, бросить на убой местных коммунистов, местью за Штутгарт. И было сказано, что СССР не будет возражать!

— Все, что нужно Франции сейчас, это мир — заявляет Де Голль — как некий французский генерал сказал великому Наполеону, на его гнев по поводу сданной крепости. «Мой Император, у меня было на то тридцать причин — во — первых, совершенно не было пороха». И Наполеон ответил — мне достаточно этой причины, остальные можете оставить себе. Французы устали, и не будут воевать, ни за чью идею. Вот мой ответ — и я не вижу смысла в нашем дальнейшем разговоре. Однако же, будьте уверены, что если мне понадобится от вашей страны содействие, то я за ним обращусь. А свои проблемы мы решим сами. Честь имею!

Полный аут! И когда мы уже встали из‑за стола, ко мне подошел Армад Мишель, обменявшийся парой слов с де Голлем. И сказал по — русски — товарищ майор, можно вам, просьбу? Протянул мне листок бумаги.

Там было написано — Ахмедия Джабраилов, Азербайджан, район Шеки, село Охуд.

— Это я — сказал начальник охраны де Голля — сержант разведроты… полка, … дивизии РККА. Раненым попал в плен в мае сорок второго, под Харьковом, здесь во Франции бежал, партизанил. Нашим передайте, что живой я, не без вести пропал, и Присяге не изменил. И после вернусь обязательно — вот только не могу сейчас Генерала оставить. Как только наши здесь победят — так и вернусь. (прим. — в нашей истории, А. Джебраилов, «Армад Мишель», личный друг де Голля, вернулся в СССР в 1951 году. Работал агрономом в родном селе. Встречался с де Голлем в его приезд в Москву в 1965. Трагически погиб в 1994 — В. С.).

У машины на площади меня ждал не только Валька, но и какой‑то британский офицер. Подошел, представился, и сказал:

— Мистер Смоленцев, официально уведомляю вас, что генерал де Латтр де Тассиньи подписал Акт час назад. Честь имею!

Это он про Акт, который послезавтра должны? Англичане меня за руководителя команды ликвидаторов приняли, «нет человека, нет проблемы»? И теперь сообщают, что Тассиньи (наверное, напуганный до ужаса), свою власть уже Собранию передал, так что убирать его нет смысла? Вот репутация — и что мне с ней делать? Скоро еще и на улице узнавать начнут, черт побери!

Мы не уезжали еще несколько дней — как англо — французы из Москвы в тридцать девятом, после подписания пакта Молотова — Риббентропа. Ждали что Генерал одумается, или решит открыть карты? Пока же иногда болтались по улицам — и когда зашли в один из вечеров я и Валька в то самое бистро, ввалилась толпа американцев, голов с десяток. А пара морд точно, знакомые — кого мы тогда побили! Вот только мы сейчас в форме, со всеми регалиями — а это уже другой правовой статус, подозрительного штатского пристрелить могут, в посольстве рассказывали, были уже прецеденты, а вот офицера союзной армии, это будет полный беспредел и проблемы всем причастным. Короче, стрелять вряд ли решатся — а так, мы вдвоем справимся, хотя мебель поломаем! Суки, вот если мне хоть одну звездочку с груди оторвут, я точно кого‑то пришибу!

Узнали. Но вместо того, чтобы толпой в драку — сначала один подходит, на морде фингал виден еще.

— Рашн?

— Русские — отвечаю — чего надо?

А тот в ответ заулыбался, и стал говорить, что извиняется за тот случай, ну вы сами виноваты немножко, что ж сразу не сказали, что не лягушатники? А еще, вы классно деретесь, это и есть «русбой»? Френку ногу сломали, ну так он подонок, всегда нарывается, вот и получил. Еще через минуту, сидим мы уже в компании с янки, они галдят и смеются, как «Рашн, америка, френдс», ну как дети, да пацаны и есть, возраст чуть за двадцать, и похоже, не воевали всерьез. При этом, с детской непосредственностью, не сомневаются в своем праве трясти тех, кто слабее, раз лягушатники эту войну начали — они же заодно с Гитлером были? — и проиграли, то теперь обязаны платить за все. В конце концов, мы же их всех не убиваем на месте, и в концлагеря не гоним — а морды набить, это дело житейское, при случае. Такая психология, хулиганистых пацанов — в разных чинах армии США.

Кто‑то заинтересовался моими нунчаками. Ну я и выдал историю, как стоит где‑то в Сибири заведение у дороги, и приходят туда крутые русские мужики, которые по лесам медведей гоняют. Народ очень суровый, и как поспорят, то все могут разнести, хозяину убыток, а как ему одному дерущуюся толпу разнять? Стрелять нельзя — тогда и те начнут, в ответ. А этой штукой можно уложить нескольких человек, даже с ножами — если вежливо, то просто руки ломает, если построже, ребра, ну а самым буйным, в голову, насмерть. И компактное, в помещении работать удобно, и хрен рукой перехватишь, в отличие от дубинки — полицейское оружие, не боевое. Откуда у хозяина, бог весть, может привез кто, а может и сам придумал. А ведь всерьез слушают, запоминают — вот будет юмор, если теперь в Америке у полицаев нунчаки в обиход войдут?

На следующий день отбыли без проблем. В той жизни, в веке двадцать первом, Париж лишь на экране видел, здесь впервые взглянул вживую на мировую столицу культуры, и прочей там моды. Как о несбывшемся мечтаю, приехать сюда еще раз, туристом, влезть на Эйфелеву башню, пройти по Монмартру, осмотреть Собор Парижской Богоматери — вместе с Лючией, моим Галчонком, кто красивее всех парижанок! Ощутить под ногами парижских улиц вековую пыль — и положить цветы к могилам коммунаров на кладбище Пер — Лашез, все ж самыми первыми в мире сражались и умирали за коммунистическую идею, уважаю! Ошибок конечно наделали, на которые после Ильич наш указал — так ведь опыта еще не было, методом тыка шли. Интересно, там, в мире двухтысячных, не был я фанатом коммунистической идеи, а вот здесь… Не только оттого, что присягу сталинскому СССР принял. А потому, что увидел — есть шанс, что Союз не развалится, и будет в этом 2012 году Великий Русский Мир!

А пока что — провалили миссию. Правда, не по нашей вине.

В Москву летели все вместе. И Большаков тоже — и с отчетом, и по своим «морпеховским» делам. И нам тоже — рапорты писать, ну а после, ждет нас дорога дальняя, на очень Дальний Восток! Удастся мне добыть настоящую самурайскую катану, как мечтал?

И приходят новости из Франции. Было Учредительное Собрание, сейчас стало уже полновластное Национальное Собрание. И этот парламент, все обсудив и постановив, решил…

Что??? Де Голль — Президент?!!!

И его вступительная речь — ну прямо Черчилль в Фултоне, в иной истории! Русские, вон из прекрасной Франции! Да, и флот в Тулоне не забудьте вернуть.

Истинный политик! Что ему янки и британцы наобещали?

Из доклада Госдепартамента — Президенту США. 4 декабря 1944 года. (после вошел в историю как «Французский меморандум»).

Проведение «плана Моргенау» по отношению к Франции, при кратковременной выгоде для финансов и экономики США, влечет за собой значительные политические, экономические и военные трудности в будущем.

Существенным является то, что Франция — в недавнем прошлом Великая Держава, одна из старейших европейских стран, и одно из первых буржуазных государств, с высокой культурной репутацией. И отнестись к ней с чрезмерной и несправедливой жестокостью — значит повторить ошибку даже не Версаля 1919 года, а Гитлера, объявившего всех людей «не арийской расы» вторым сортом, тем самым вызвав всеобщее фанатичное сопротивление, наиболее наглядно проявившееся в России. В последующем будет трудно объяснить ценности американского образа жизни, народам Германии, севера Италии, и Восточной Европы — увидевшим, что стало с французами. Напротив, европейцы (вошедшие в советскую зону влияния), будут убеждены, что «дикие туземцы» для нас начинаются уже за Английским каналом — и что всякий, кто не англосакс, тот в нашем понимании, человек второго сорта. Причем это, без сомнения, будет усилено коммунистической пропагандой — а вот наша пропаганда, даже при максимально возможной эффективности внутри Франции (полное подавление у французов воли к сопротивлению, принятие существующего положения), вне ее пределов даст противоположный эффект.

Также следует учесть обременительность для США содержание многомиллионной армии в мирное время. Оттого возможность переложить хотя бы часть этого груза на плечи сателлитов становится жизненно необходимой для американской национальной безопасности. Однако жестокий, фактически оккупационный режим во Франции, полностью исключит использование в наших интересах военно — промышленного и мобилизационного ресурса этой страны — напротив, потребует дополнительных затрат на поддержание порядка. Которые, будучи постоянными (содержание во Франции группировки Армии США, достаточной для ведения боевых действий против СССР и Германии, а также подавления внутренних беспорядков) быстро превзойдут разовую выгоду от «плана Моргенау».

В то же время, превращение Франции в «парадную витрину свободного мира» даст значительный полезный эффект.

Альтернативы Франции в этом нет. Бельгия, Голландия, Дания, Норвегия — слишком малы. Югоиталия и Испания — имеют специфические проблемы с менталитетом (сильное и не полностью лояльное нам влияние Католической Церкви, склонность населения к независимости). В то же время превращение Франции в образцовую капиталистическую страну позволит не только пресечь дальнейшее распространение в Европе коммунистической идеологии, но и, при соответствующей пропаганде, влиять на электорат стран русской зоны, и даже СССР.

Следует учесть, что Франция, как «фарватерный союзник», совершенно не опасна для интересов США. Представляется маловероятным, чтобы она, в обозримом будущем, поднялась выше роли региональной державы. В то же время, в качестве таковой, Франция безусловно полезна для США, как противовес коммунистической Германии, а также Британии. Вооруженные силы Франции могут заменить значительную часть американских сухопутных войск в Европе, а ВМФ взять на себя часть ответственности за Средиземноморье.

Необходимые затраты капитала на начальном этапе вполне приемлемы для американской экономики. И эти расходы многократно окупятся, при легко достижимом условии включения Франции в долларовую зону. Также очевидно, что в условиях «свободного рынка», при честной конкуренции, американский капитал неизбежно займет во французской экономике доминирующие позиции — однако этот процесс, смягченный и растянутый во времени, будет выглядеть как естественный ход событий, гораздо менее заметный и возмутительный.

«Вашингтон пост». 6 декабря 1944. «Франция — не Еврорейх».

Отчего Франция не может сидеть на скамье подсудимых рядом с Германией, по обвинению в развязывании минувшей ужасной войны? Для этого, зададим вопросы:

Начинала ли Германия агрессивные войны на протяжении последних семидесяти лет, с самого своего основания?

Да, начинала! Само провозглашение объединенной Германии, Кайзеррайха, произошло на захваченной ей территории, в Версале, в 1871 году! И если та, франко — прусская война, имела целью господство в Европе — то последующие, начатые немцами в 1914 и в 1939, ими самими провозглашались, как ведущиеся за мировое господство!

А Франция? Лишь оборонялась — в подобных агрессивных устремлениях не замечена!

Совершала ли Германия ужасающие военные преступления?

Да, совершала! Расстрелы заложников, взятых среди гражданского населения, еще в войну 1870 года, как и в прошлую Великую Войну, беспричинное уничтожение бельгийского города Лувэн вместе со всеми жителями, а также старинным университетом и уникальной библиотекой, варварская бомбардировка Льежа. А о зверствах нацистов в эту войну всему цивилизованному миру известно из русского фильма «Обыкновенный фашизм», все факты из которого полностью подтвердились!

А Франция? В этом не замечена!

Было ли все это суверенным и ответственным решением Германии?

Да! Все это было с полного одобрения подавляющей части германского общества, германского народа. И величайший преступник в истории, Адольф Гитлер с его гнусной бандой, пришел к власти не в результате военного переворота, а самым демократическим путем! Немцы с восторгом приняли его учение о своей принадлежности к «высшей расе», которая в силу этого должна править миром — и связывали свои надежды с победами нацистской армии.

А Франция? Была втянута в Еврорейх грубой силой и угрозами, на правах пушечного мяса, расходного материала! Причем это было не решение всего французского народа, а единоличное согласие Петена, незаконно узурпировавшего высшую власть! Есть множество свидетельств, что французских солдат немцы гнали в бой, угрожая расстрелом, а на всех кораблях французского флота уставом была введена должность немецкого «кригс — комиссара», особого чиновника с правом немедленной казни на месте любого, показавшегося нелояльным!

Имел ли место факт рецидива данного преступления?

Со стороны Германии — да! Поскольку немцы, потерпев поражение в прошлой Великой Войне, не могли не осознавать, что их положение после — следствие их добровольных и осознанных действий. Однако же они решили, что всего лишь были недостаточно жестоки и беспощадны, и привели к власти Гитлера, захотев попробовать еще раз.

Со стороны Франции — вопрос беспредметен, поскольку не было первого преступления, а значит, нет смысла и говорить о рецидиве! Да и во втором случае — есть разница между виной бандита, злостно и намеренно идущего на убийство и разбой — и того, кто был принужден этим бандитом к невольному соучастию, под угрозой расправы?

Так в чем же вина несчастных французов? В том, что они капитулировали перед Гитлером в 1940 году, вместо того, чтобы сражаться до конца? Но все помнят, как тогда же были разбиты и бежали англичане — и если бы не чисто географическое обстоятельство, в лице пролива Ла — Манш, не была бы Британия тогда же разбита и порабощена с такой же быстротой? Тогда немецкая армия была, бесспорно, сильнейшей в Европе — так следует ли попрекать французов, что они приняли благоразумное решение в той, конкретной обстановке? В отличие от русских и японцев, у цивилизованных европейских наций не принято предпочитать самоубийство плену! Точно так же, общеизвестно, насколько «добровольным» было решение французов дать в армию Еврорейха солдат — вплоть до того, что нередко таких рекрутов хватали из дома и гнали в казарму немецкие жандармы; так насколько самостоятельным было участие Франции в так называемом Еврорейхе — а ведь даже в уголовном праве указано, что ответственность наступает исключительно за поступки, совершенные при свободе воли, а не по принуждению в безвыходных обстоятельствах!

Вопрос, а откуда взялась сама идея отнестись к нашим братьям французам, оказавшим нам громадную помощь еще в Войну за нашу независимость, сто семьдесят лет назад — с совершенно незаслуженной жестокостью? Тут надлежит вспомнить давнюю, еще с времен Столетней Войны, многовековую англо — французскую вражду! До сих пор в разговорном французском языке «английское» является синонимом подлого или плохого! Известно, что Британия никогда не упускала случай нажиться за чужой счет — и где найти лучший момент, когда твой давний конкурент повержен и заключен в тюрьму; да, он вам был должен — но как легко здесь не удержаться от соблазна, перед судом заявить об астрономических размерах этого долга, включая все движимое и недвижимое имущество должника! Экономическое положение Британской Империи в настоящий момент весьма незавидно, из‑за военных потерь и очень дурного ведения дел в колониях — и у кого‑то в Лондоне возникло искушение разом поправить свои дела банальным грабежом. Впрочем, на войне, в отличие от Дикого Запада, это зовется цивилизованно — контрибуцией или репарацией. Хотя по существу является тем, что известно любому владельцу питейного заведения — кто после драки останется проигравшим, платит за весь нанесенный ущерб. Но что бы вы сказали, если хозяин погромленного салуна потребовал бы с неудачника, кому не повезло, миллион долларов за битую мебель?

Уже бывший «фюрер германской расы». Штутгарт, заседание Международного Трибунала.

Все тот же опостылевший зал заседаний. Места за барьером, окруженные русскими солдатами в парадной форме. Судьи в президиуме, обвинители, адвокаты — хотя роль последних просто смешна. Публика в зале — в основном, журналисты русских и западных газет. Зачем нужно это судилище, если и так все ясно — в живых не оставят никого?

— Вы признаете себя виновным?

Интересно, есть ли в зале хотя бы один немец? Предатели, отрекшиеся от своей расы — иных бы сюда не допустили! Мерзавцы, отчего вы не умерли на развалинах горящего Берлина! Германская раса непобедима в сражениях — но всегда проигрывала из‑за гнусного предательства! Когда при неудачах, вдруг самые верные, спасая свою шкуру, предают. Роммель, казавшийся последним героем Рейха — теперь военный министр в правительстве русских марионеток! Мерзавец Штрелин, «канцлер» растоптанной Германии — его давно надо было повесить! Даже простые солдаты, стоящие в наружной охране этого дворца — ведь раньше присягали Рейху, а не какой‑то ГДР?

— Вы признаете себя виновным?

Историю пишут победители! Теперь из меня сделают исчадие ада — а ведь когда‑то возносили хвалу как «величайшему политику Европы»! Сами перечеркнули свой позорный Версальский договор, сами в Мюнхене сдали мне Чехословакию — а теперь говорят о вероломстве? Если бы я победил, вас всех бы просто не существовало — вы бы стали пеплом из труб крематория Маутхаузена или Аушвица! Но во всем мире был бы один порядок!

— Вы признаете себя виновным?

Будь прокляты боги, если они есть — и судьба! Зачем надо было чудесно спасаться при множестве покушений, чтобы кончить свой путь так? Погибнуть Вождем Нации от злодейской руки, или умереть как солдату на своем посту, или даже погибнуть в осажденном русскими варварами Берлине, оставаясь в своей столице до конца, как доктор Геббельс, было бы куда достойнее! Но судьба протягивала руку спасения — чтобы вознаградить таким неслыханным позором! Быть преданным своей же охраной, в руки даже не врага, а низших существ! Славяне сродни обезьянам — если их дрессирует арийская раса, то даже русские могут быть похожи на людей, но когда ими управляют проклятые евреи, то возникает страшная угроза всей человеческой цивилизации! И русские сами сделали свой выбор в семнадцатом году, отдавшись под власть Сиона — а потому, должны были быть безжалостно уничтожены! Но мне не дали этого сделать!

— Вы признаете себя виновным?

Нет, не признаю! Вы, гнусные предатели — я обращаюсь не к презренным славянам, а к вам, представителям англосаксонской расы! Разве не для вас, и с вашего одобрения я старался, кардинально решить русский вопрос, раз и навсегда?! Но вы предали меня лишь за то, что я не хотел быть послушным орудием в ваших руках, а желал еще и достойного места для Германии! Это вы виноваты, что я здесь, а русские орды на Рейне, топчут несчастную Европу как дикие гунны! Это вы, так же силой захватив свою «империю, над которой никогда не заходит солнце», не захотели, чтобы возникла еще одна Империя, от Атлантики до Урала! Как будто русские дикари чем‑то лучше негров и индусов!

Ватикан меня проклял, вместе с русской Церковью? Что ж, может я и буду гореть в аду — но гореть в аду за Германию! Если германская раса не сумела покорить мир — то она недостойна и жить!

Большаков Андрей Витальевич, в 2012 кап-3, командир группы подводного спецназа, прикомандированного к АПЛ «Воронеж», в 1944 контр — адмирал.

В сорок третьем легче было. Когда уран от «Манхеттена» у берегов Конго брали, за что я Героя и получил. Взять пароход в океане, чтобы никто и не пикнул — даже взвода амерских маринеров на борту не оказалось, лишь команда, правда вооружены были все. Бочки с рудой на наш подошедший пароход «Краснодон» в темпе перекидали, и назад на атомарину, отдыхать — Лазареву после куда больше мороки было сопровождение обеспечить, чтобы ни одна собака не только не помешала, но даже в свидетелях не была. В итоге, сначала линкор «Айова» под торпеды «немецкой» лодки попал, а затем пиндосы с настоящими немцами сцепились — история была, прямо голливуд, вот только не экранизуют ее здесь никогда, поскольку гриф секретности и подписка всем участвующим. Ну а после я на фронте, непосредственно на линии огня, считай что и не был.

Была после река Волга, учебный лагерь морской пехоты. Которую в этой истории решили специализировать, из «морских стрелковых бригад», во всем обычная пехота, лишь флотского происхождения — в части первого броска на вражеский берег, не обязательно моря, но и при форсировании реки. А это и подготовка как у штурмовых частей, с десантной спецификой, и оснащение плавающей техникой, и насыщение автоматическим оружием и переносными противотанковыми средствами. Чтобы поставленная задача решалась успешно и с наименьшими потерями. Удалось ли нам это — надеюсь! Жалко мужиков, полегших на Днепре, Висле, Одере — но суммарные потери наших войск при форсировании укрепленных водных рубежей действительно оказались существенно меньше, чем в иной реальности, откуда мы провалились сюда.

Теперь следующий этап. Сами морпехи обижались на прозвище «речная пехота», хотя и на море тут им приходилось работать, на коротком плече — Выборгский залив, Эгейское море, Крит. По новому плану, предстоит советской морской пехоте стать аналогом американской — экспедиционными войсками большого радиуса действия, кому придется защищать интересы социализма в дальнем зарубежье… но это будущая перспектива, а пока дай бог нам Курилы взять. Что потребует от частей морской пехоты большей автономности (дистанция от места посадки не средиземноморская, а так в тысячу километров) и огневой мощи (артиллерию придется резко усилить, причем так, чтобы все это можно было перевозить и выгружать на необорудованный берег). То есть, переходить от бригад к дивизиям, с полноценным тылом. Всю морскую пехоту на новый штат перевести не успеть уже — но пара дивизий должны быть к весне готовы!

И еще, работа в Контрольной Комиссии, после нашей Победы в Европе. По флотской части. Кто мне такое сосватал, хотел бы я знать? «Вам, товарищ Большаков, очень нужэн и дипломатический опыт». Морпеховские дела пришлось срочно перекинуть на моего зама Гаврилова, в 2012 старлей был, тут уже до полковника дослужился. Но завидовать нечему, военное время да еще при Сталине, это не арбатский округ и не либеральные двухтысячные, тут ответственность огромная, а ошибок не прощают. И нервов в тылу сгорает как бы не больше чем в боевом выходе!

Что я должен был думать, когда меня, по делам службы приехавшего в Москву в наркомат флота, вдруг вызывают к Самому? Косяков за собой не видел — если не считать предложения укомплектовывать первые дивизии морпехов немецкой техникой, 210мм трофейные гаубицы легче наших, и «хуммель» конечно не «тюльпан» (в этой реальности так назван тоже 240мм миномет, на шасси Т-34 или Т-54), но тоже легче почти вдвое. Так война — тут не за отечественного производителя хватаешься, а за то, что удобнее. Тем более что вся немецкая оборонка сейчас под нами.

— Скажитэ, товарищ Большаков, что такое «институт конфликтологии», что вы предлагаете создать? Какие у него будут задачи? Да еще «международный»?

Вспомнил ведь Сталин мою докладную, что писал я еще летом! И подчеркивал — что важно это сделать, именно сейчас, пока в памяти все еще живо, и с союзниками не расцапались.

— Это, товарищ Сталин, замышлялось как расширение функции военно — исторической науки. Поскольку в будущем «горячая» война станет лишь последней фазой конфликта, причем даже не всегда обязательной. Ей будут предшествовать, в формально мирное время, создание благоприятных условий — политических, экономических, дипломатических — так и «размягчение» противоположной стороны, посредством пропаганды, опять же дипломатии с торговлей, культурной экспансии, убеждения в собственной правоте. Венгрия, Чехословакия, «цветные» революции и майданы. И конечно, 1991 год. Надо подробно изучить эти случаи «войны без войны», чтобы быть во всеоружии, иметь уже наработанные планы противодействия. Еще случай — когда такие конфликты могут возникать по какой‑либо причине между дружественными нам странами — надо изучить причины и такого, и наработать средства по их гашению.

— У нас есть марксистко — ленинская философия и диалэктический мэтод. Вы считаете, что этого недостаточно?

— Во — первых, они не помогли СССР там, в конце восьмидесятых. Во — вторых, там несколько иной объект для изучения, сугубо классовый аспект. Но как с классовой стороны объяснить войну между социалистическими Китаем и Вьетнамом? Или между Сомали и Эфиопией в шестидесятых — тоже объявивших о выборе социалистического пути? Афганистан, где именем социализма, сначала Амин сверг Тараки, а затем его самого убили по приказу Кармаля? Да ведь и Пол Пот в Камбодже искренне считал себя марксистом! А как по Марксу объяснить события в «третьем мире», когда освободившиеся от колониального ига страны дружно клялись нам в верности и тут же предавали?

— Вы не упомянули еще события в странах соцлагеря в восьмидесятые. И такое явление как «еврокоммунизм». Товарищ Большаков, вы сами, лично, веритэ в победу коммунизма во всем мире?

— Товарищ Сталин, я не только верю, но и знаю, что поражение дела коммунизма будет поражением для всех нас, а значит, и для меня лично. В то же время я считаю, что для победы не только марксизм — ленинизм должен быть не догмой, сводом застывших правил, а развивающимся живым учением, но и он нуждается в дополнении прикладными науками для решения частных вопросов. Конфликтология должна стать одной из таких наук.

— Настоящей наукой? С присвоением ученых степеней?

— А это уже неважно. Главное, чтобы была Контора, институт, рассматривающий все конфликты с самых разных сторон, ни в коей мере не ограничиваясь одной лишь военной. Стрелять начинают, когда накопились противоречия — как, откуда они взялись, что их усиливало или ослабляло?

— Но — мэждународный институт? У нас в СССР будут работать иностранцы, получая допуск к секретным вопросам?

— А это мы будем решать, к чему давать допуск, а к чему нет. И сами тоже иметь доступ к иностранным источникам. Хотя конечно, основа будет нашей, советской — а большинство контактов лишь внутри нашей зоны соцстран. Но сейчас можно и до западных свидетелей добраться, и в архивы там руку запустить — под предлогом, мы все только что пережили самую ужасную войну в истории человечества, и обеспокоены тем, чтобы это никогда не повторилось!

— И кого же вы предлагаете начальником этой конторы?

— Кого‑нибудь из политиков, гражданских. Военные, боюсь, будут гнуть в свою сторону. И рассматривать конфликт лишь с момента первого выстрела, ну а что было до, это лишь подготовка. А она бывает гораздо значимее.

— Что ж, товарищ Большаков, я подумаю. Но есть мнэние, что такой институт нужен. Последний вопрос — если вам предложат там работать, вы беретесь?

Ну а куда я денусь? Думаю, что скоро уже лабуда с Контрольной комиссией закончится? Чтобы историю мировых конфликтов изучать.

Генерал Де Голль.

Ограбят — и никуда не деться. Проклятый маразматик Петен, ну что ему стоило потерпеть с выбором?

Отчего мне не поступить, как Франсиско Франко в Испании? Который, когда его попытались обобрать, призвал народ к единству, и стал грозить всеобщей гверильей? И ведь он не блефовал — вздумай янки ввести там оккупационный режим, в их солдат стреляли бы и правые, и левые, из‑за каждого куста! При том что Церковь призвала народ поддержать каудильо — при полном одобрении Ватикана и русских. Как и сто сорок лет назад, при Наполеоне, испанцы оказались очень боевитым народом — может, это следствие низкого уровня развития, цивилизованный человек гораздо больше ценит свою жизнь? А может причина еще банальнее — Испания так бедна, что ее даже грабить невыгодно, усмирение дороже обойдется?

А как бы хотелось и самому! Как Наполеон перед своим легендарным Итальянским походом:

«Солдаты! Франция в опасности! Англосаксонские торгаши и мародёры хотят превратить нашу страну в свою колонию! Пока я жив, не позволю им грабить и унижать Францию! Вы все пошли за мной добровольно. Я знаю, вы все хотите домой к своим семьям. Я никого не стану удерживать силой! Мне нужны только для кого честь и независимость Франции дороже всего! Кто готов сидеть дома, пресмыкаясь в нищете, пока Францию топчет враг, кто хочет сложа руки смотреть как его жена идёт на панель продаваться английскому лавочнику, индусу и чёрт знает какому ещё дикарю в британском мундире, и как его дочь насилуют заокеанские бандиты и негры в американской форме, пусть выйдет из строя, положит оружие и уходит!».

Отчего я так не сделаю? Этого не понять русским, с смешным представлением о чести. Беда всех плебеев — выходцев из низших классов, поднятых наверх революцией, что было и при Кромвеле, и при Бонапарте. Плебей может быть и талантлив, и профессионален — но у него никогда не будет должного кругозора. У русских очень хорошие командиры поля боя — но, в отличие от выпускников Сен — Сира, их обучали лишь тому, что необходимо на войне. Верно, что навыки политика, дипломата, финансиста — излишни для командования полком. Но они нужны — чтобы подняться над собственно полем сражения!

У русских все просто и ясно. Лев Толстой справедливо писал про «дубину народной войны»: они не умеют проигрывать! Даже там, где это было бы наилучшим решением, с точки зрения своих минимальных потерь. Хотя Гитлер был идиотом, с самого начала объявив войну на истребление, так что может быть, у Сталина и не было иного выбора, чем сказать тогда, «братья и сестры», и объявить народную войну, где все средства хороши. Но у нас в сороковом — был этот выбор!

Да, немцы тогда переиграли всех. Мировая военная наука просто не знала такого инструмента, как стремительные и глубокие клинья танковых дивизий, поддержанных авиацией. И было слишком мало времени, чтобы найти противоядие — всего через полтора месяца после начала боев, германская армия вошла в Париж! И я тогда сделал все, что мог — бежал в Англию, чтобы организовать Сопротивление. Какое?

Во Франции нет лесов, как в России. Так что роль Сопротивления ограничивалась разведкой, ну еще спасением сбитых англо — американских летчиков. Но если смотреть стратегически, то любая гверилья в военное время имеет две цели, с военной же точки зрения. Или террор на коммуникациях — где значение имеют даже не столько нанесенные врагу потери, как затруднение снабжения его армии на фронте — или помехи в эксплуатации врагом захваченной территории. Русские успешно достигали обоих — за что обозленные немцы обрушивались с репрессиями на мирное население — впрочем, там и без того зверств хватало, так что альтернативы не было. Но что могли сделать французы?

Во Франции обе стратегии не имели смысла! Глубокий тыл, основные боевые действия далеко, и даже через несколько стран. На обстановку на фронте гверилья повлияет слабо — ну разве что отвлечением некоторого числа второстепенных охранных частей, ценой резкого возрастания репрессий к французскому населению. И зачем? Первоначальный шок от немецких побед прошел, война стала затяжной, а что такое лезть в Россию зимой, знал Наполеон, а не идиот ефрейтор! И после Сталинграда было ясно, что не только немецкой победы не будет, но и удержаться на достигнутом Гитлеру не удастся, потому что янки и британцы копят ресурсы и рано или поздно высадятся на континент. Вот только до этого времени дожить надо — и не считайте это трусостью, тут каждый только за себя! Надо было выждать, сберечь силы для послевоенного мира — и не случайно контрразведка «сражающейся Франции» с гестаповской жестокостью преследовала торопыг, рвущихся в бой под британским флагом. Доходило до пыток и казней — но ничего личного, эти прекраснодушные идиоты могли увлечь за собой других и вовсе оставить меня без солдат, и что тогда делать, когда наступит мир? И вот, он наступил.

Для посторонних мой поступок выглядел, как капитуляция. Не перед американцами — перед банкирами. Слишком многие во Франции, и не только Ротшильды, имеют американские облигации. Как когда‑то в массе имели русские, еще царских времен — которые сейчас Советы стребовали себе, за освобождение французских пленных. Подобные облигации, заботливо спрятанные в шкатулку, были хорошей добавкой к доходу самой обычной французской семьи, не обязательно буржуа. И как отнесутся французы к тому, кто посмеет объявить войну Америке — считающейся союзником еще со времен Лафайета, с которым прежде никогда не возникало серьезных трений, в отличие от проклятых англичан? Если строительство флота в тридцатые обеспечили деньги Церкви, то прочие военные расходы тогда покрыли возникшие как бы «из ниоткуда» концерны типа SOMUA (а в авиации — просто прямые закупки у тех фирм США, в которых работало французское золото времен еще прошлой Великой Войны. Это были деньги американских «родственников» возвращавших долги той войны. Французы помнят, что становление американской авиации тогда произошло, в очень значительной мере, именно на деньги Франции, и с использованием французских идей и изобретений — да и в вооружении сухопутных войск американцы ориентировались именно на французов, танки «рено» были основными машинами Армии США в начале двадцатых (прим. — с тех пор и по сегодня в полевой артиллерии США остались «французские» калибры 105 и 155 — В. С.). Деловое сотрудничество американских и французских фирм не прекращалось и в межвоенный период — а с началом «странной войны» транспорты с золотом сновали через океан как челноки, золота у Франции было в достатке — но не было достаточно развитого массового производства чтобы быстро нарастить объемы военной продукции. Вернее такое производство находилось за океаном — и обходилось, даже с учетом доставки, гораздо дешевле, чем свое.

Во Франции финансовая система и государство — независимы и обособлены друг от друга. Этого в принципе не могут понять русские, у которых казна есть не более чем государственный карман и инструмент. Это кажется странным и американцам — у которых наоборот, государственный аппарат играет роль наемных управляющих для серьезных деловых людей. Но во Франции деньги и власть равнозначны, и отношения между ними строятся на договорах по каждому конкретному случаю. Причем нет «своих» приближенных банкиров — неважно, кто главенствует на финансовом рынке, лишь бы он был договороспособен! И вся эта система была неразрывно связана с США, с самым тесным переплетением интересов — и французские Ротшильды были тут скорее не монополистами, а «диспетчерами», распорядителями этой Системы, эффективно работающего аппарата движения капиталов, приносившего прибыль обеим сторонам. Что сделают простые французы с тем, кто посмеет поставить эту систему под удар — о том не хочется и думать!

Смешно — Франция, еще недавно великая Держава, сейчас как Сиам конца девятнадцатого века! Когда мы, только что покорив Индокитай, подступали к его границам с востока, а Британия, захватив Бирму, приблизилась с запада. И начался разговор на повышенных тонах — кризис 1893 года, уже за три года до Фашоды дело могло кончиться войной, но благоразумие победило. Причем существенное влияние на события оказала позиция России, тогда поддержавшей Париж — кто помнит, что первоначально Антанта, русско — французский союз, имел не только антигерманскую, но и антибританскую направленность? А ведь тогда мы вполне могли, без русского демарша, не только потерять сферу влияния в Сиаме, но и Камбоджу с Вьетнамом не удержать, при господстве на море британского флота! Но в итоге все остались при своих, и даже Сиам (мнение которого вообще никто не спрашивал) сохранил независимость, благодаря нашим противоречиям с англичанами. А русским мы ответили черной неблагодарностью, всего через одиннадцать лет, заявив что их война с Японией нас не касается, «поскольку Россия и Франция союзники лишь в европейских делах». Мы же не какие‑то варвары, лить свою кровь за чужой интерес? Кто ж думал, что через полвека мы сами окажемся в положении Сиама?

Но США в отличие от русских дают надежду на восстановление статуса Державы. Конечно, в благотворительности янки никогда не были замечены, свои деньги они всегда получали назад, с хорошим процентом. Как писали в газетах когда‑то, что такое американский кредит — «в Гватемале, на деньги гватемальцев, руками гватемальских рабочих, построили железную дорогу, для вывоза гватемальского богатства — и Гватемала еще осталась за все должна». А для банкиров с Уолл — Стрит, разве есть разница между гватемальцами и французами? Они ведь и своих союзников англичан при случае ограбят, не чихнув! Вот только рассуждения американского посланника про «витрину Запада» были вполне правдоподобны. Американо — британские противоречия реально имеют место, и США совсем не нужна сильная Англия, соскочившая с крючка американского долга! И был прецедент — двадцать пять лет назад в Версале Франция хотела разорить и ослабить до предела побежденную Германию, а Британия выступила против, поскольку уже тогда в ее планы входил противовес французам на континенте. Сейчас идет та же игра: в роли разбитой Германии — Франция, в роли Франции — победительницы — Англия, ну а в роли англичан — США.

Бонус в том, что американцы обещают признание за Францией статуса одной из Держав — победительниц. Поскольку «Сражающаяся Франция» была признана воюющей против Гитлера стороной еще тогда, в сороковом, и замолчать этот факт не удастся даже Черчиллю! А это означает, удаление с территории всех иностранных войск и восстановление наконец целостности Франции! И уж конечно, больше не будет основания относиться к нам как к завоеванной стране — когда английские и американские солдаты хватают на улицах француженок, а устроить в кафе или магазине погром в ответ на просьбу заплатить, считается хорошим тоном у бравых заокеанских вояк. А еще это означает приток капитала в ослабленную экономику, рабочие места, товары в магазинах. И возвращение Франции к прежним высотам… американцы сказали, что даже позволят нам снова поиграть в державность, и в «нейтралитет»!

Вот только русским придется снова испытать наше предательство. Поскольку секретным протоколом к соглашению будет — после вывода всех союзных войск, Франция совершенно независимо и суверенно заключает с США договор о взаимной обороне!

— Мы уважаем ваш суверенитет — говорил американец — но неужели вы надеетесь обеспечить его собственными силами? Вспомните о судьбе Бельгии в ту войну (прим. — на 1914 год нейтралитет Бельгии «в любом европейском конфликте» был гарантирован всеми Державами, включая Англию Францию, Германию. Но территория лежала на пути армии вторжения, и договор был назван немцами «клочком бумажки» — В. С.). Как вы рассчитываете устоять, если на вас решат напасть Германия и СССР? Нет, и еще раз нет — именно ради защиты вашей независимости, мы вынуждены настоять на подписании вами Договора о взаимной обороне, согласно с которым на территории Франции будут размещены военно — воздушные, военно — морские базы и сухопутные войска США! Разумеется, временно — на тот период, пока вы сами не сумеете обеспечить свою обороноспособность.

Временно. Ясно, что нет ничего более постоянного — когда срок не оговорен! И не факт что кто‑нибудь из моих преемников на посту Президента не поддастся уговорам подписать то же самое на уже постоянной основе! Но другого выхода нет. Допустим, я не соглашаюсь, и выбираю войну. Тогда последует — о нет, даже не грабеж, лютый и беспощадный, а то же самое, что обещали: провозглашение Франции одной из сторон — победительниц, и требование вывода с территории всех иностранных войск, вкупе с обещанием вложения капитала и предоставлением кредита. Что выберут французы, даже «русской» зоны на юго — востоке, это очевидно, с учетом вышесказанного — американцы, благодетели, снова не оставили нас в беде! И все будет по тому же сценарию, вот только наверху буду не я, а кто‑то.

А у русских я слышал — «если не можешь предотвратить, возглавь». В рамках предложенной игры, американцы просто должны будут предоставить мне известную свободу действий. Шанс освободиться невелик — но он есть!

Всеми правдами и неправдами сохранить индустрию, особенно военную. И армию с МВД, уделив особое внимание расстановке правильных командных кадров на правильных командных постах. Чтобы к тому моменту, когда настанет пора сказать «хватит!», был полный контроль над армией, жандармерией, полицией и органами финансового аудита. А реальные промышленники Франции и владельцы национальных СМИ должны знать, что они и их состояния существуют только благодаря изворотливости и прозорливости Президента! Удачно, что судя по всему, новая республика намечается парламентской, а не президентской! Понятно, что американцам проще иметь дело с толпой депутатов, на кого легко повлиять поодиночке. Но это значит, что и ответственность за все лежит не на президенте, а на премьере! И даже лучше, если этого «козла отпущения» назначат американцы. Тактика простая — будет экономический и политический успех — заслуга президента. А все плохое — вина премьер — министра. Именно так когда‑то Луи Наполеон, первоначально назначенный на скромную исполнительскую должность президента, стал Императором — сначала набирал авторитет у толпы и армии, приписывал себе все заслуги, и валил на Национальное Собрание все грехи, ну а когда дошло до кондиции, повторил славное деяние своего дяди, «я буду править, а вы все вон». Ну а сейчас ситуация просто идеальная: кто распродаёт экономическое достояние Франции — по должности, премьер — министр! А кто против (хотя не решающим голосом, но это толпе не заметно) — президент!

И если в Германии всего через четырнадцать лет пришел Гитлер, сволочь и мерзавец, но все же поднявший побежденную страну с колен — значит и здесь игра не закончена? Ведь Франция была уже дважды поставлена на колени, в 1815, в 1870 — и поднималась снова. Значит, поднимемся и сейчас! Ждать, когда расклад на мировой доске будет благоприятным… сумел же Гитлер без всякой войны добиться отмены всех Версальских ограничений?!

Ну а русским — придется снова стерпеть французскую неблагодарность. Хотя лично Де Голль уважает тех из них, кого считает своими друзьями — Зиновия Пешкова, Армада Мишеля. Но какое отношение это имеет к высокой политике? Важно лишь — что русские никак не могут на ситуацию повлиять. Что с того, что у них весь юго — восточный угол, отделенный рекой Рона, от Арля до Лиона, и дальше по Роне же, до швейцарской границы у Женевы, а также Саар, большая часть Эльзаса, и кусок Лотарингии… но тут можно быть спокойным, ведь на будущей Конференции, которая установит наконец долгосрочный порядок в Европе, никто не потерпит настолько вопиющего изменения границ — так что русским скоро придется уйти, если они не хотят восстановить против себя весь мир (а уж Европу, точно) наглым разбоем? Русские потребуются нам лишь в последний момент — когда настанет час вышвырнуть американцев и заявить о своем нейтралитете! И очень вероятно, что СССР ухватится за это предложение, забыв старые обиды, если это будет соответствовать его политическим интересам!

Американцы не дураки, разгадают игру? Так в сороковом было куда труднее. Есть еще надежные люди, тоже патриоты Франции — которых можно втихую расставить на ответственные посты!

Надо играть — другого выбора нет. Или только отойти от политики, с громким заявлением, что он не пойдёт против мнения французов, самих выбравших новый курс. И ждать у себя в имении, писать мемуары и разводить виноград — и публиковать критические статьи в газетах, чтобы народ его помнил. Как русские рассказывали, именно так их Вождь Ленин в Швейцарии дожидался семнадцатого года.

Франция сейчас как росток под стеклянной банкой в весенние заморозки. Надо подрасти, потом стеклянный потолок начнёт ограничивать и придётся попросить банку побольше. А вот окрепнув, можно будет и разбить эту банку, да так, что по всему полю звон пойдёт…

Карикатура во французских газетах (перепечатана многими британскими и американскими).

Фельдмаршал Роммель (портретное сходство, с военным министром ГДР). За окном маршируют колонны Фольксармее. На стене портреты:

Какой‑то военный, в прусской каске, подпись, «Седан, 1870».

Еще кто‑то, в мундире прошлой Великой Войны, подпись, «Марна, 1914».

Сам Роммель, сидя на танке, на фоне Эйфелевой башни — «Париж, 1940».

Подпись — клянусь своими предками, и собственной памятью, у нас по отношению к Франции самые мирные намерения!

Италия, регион Молизе. Май 1945.

Цветет итальянская весна. Яркая, бурная, радостная — совсем не похожая на северное послезимье.

В этом городке самым главным был Дон Джакопо — большой человек, поставленный самим Доном Кало, не мэр, но реально все решал. Все жители повинны были платить ему налог с любого своего заработка, ну а крестьяне, приезжающие на рынок — с выручки. В размере, большем, чем по закону — но тех, кто пробовал возмущаться, или не мог уплатить, избивали, отнимали имущество, бросали в тюрьму. Ибо тот, кто не в силах выполнить свой долг перед обществом, не имеет права в этом обществе жить! — это любил повторять Дон Джакопо, беседуя с должником. Мы же не разбойники с большой дороги, чтобы сразу… сначала войдем в положение, дадим возможность погасить долг, конечно, с процентами, хе — хе! А уж если не сумеешь и тут — лишь тогда примем физические меры, и к тебе, и к твоей семье. Ну а если и после будешь упорствовать — может статься, и тела твоего не найдут!

Дон был либералом. Настолько, что даже велел карабинерам не трогать жителей «красных» деревень, когда они приезжали в город. Кто ж тогда будет торговать, еду привозить, и заводской товар покупать — без рынка, сплошной убыток! Вот только платить «красные» должны в двойном размере! И уж конечно, была категорически запрещена коммунистическая пропаганда, в любом виде. Единственные, кто могли вести свой бизнес бесплатно, были американские военные, их база была расположена в десятке миль. Конечно, бравые янки чаще были в городке покупателями, но также нередко и продавали — тушенку, сигареты, ботинки, сухпайки, прочее имущество; ходили слухи, что из‑под полы можно купить и оружие с боеприпасами, и джип, и грузовик. А покупали, в первую очередь, антиквариат с ювелиркой, но также и свежие продукты, и выпивку (особенно ценилась доставляемая с севера контрабандная русская водка), и услуги местных рестораторов и женщин. Торговля шла, и город не то что процветал, но и не бедствовал, жить было можно.

Когда пришли гарибальдийцы, то они сразу заняли ратушу, над которой подняли свой флаг, вместо прежнего — а также телеграф, вокзал, казармы карабинеров. Сопротивления почти не встретили — часть партизан были в форме, похожей на русскую, с красными звездочками на шапках, и русскими автоматами ППС, и молниеносно пронесся слух, что это не итальянцы, а русский осназ (причем больше всего в распространении этих сведений позже усердствовали сдавшиеся полицаи). А драться с бешеными советскими, которые недавно разбили немцев — придумайте более гуманный способ самоубийства! Да и кто Дон Джакопо карабинерам, чтобы за него рисковать жизнью? И нет больше самого главного Дона Кало в Неаполе — за кого помирать? Ну а русские, в отличие от немцев, бессмысленной жестокости не любят, так что выбросившим белый флаг ничего не грозит, а вот если их разозлить, тогда не простят! Лишь доверенным подручным Дона Джакопо пощады не было, сам Дон успел пуститься в бега, но убежал очень недалеко, был пойман, возвращен в город, и водворен в тюрьму; туда же бросили тех из его сообщников, кому повезло уцелеть, не попав гарибальдийцам под горячую руку. Все было завершено за какой‑то час, и в городе снова воцарился порядок.

— И это только начало — подумал Луиджи Кремона, командир Первой Красной Бригады Юга Италии — как учили советские товарищи, после взятия власти, надо ее удержать, а это будет куда трудней!

Ведь теперь мы отвечаем не только за себя, но и за этот город, и деревни вокруг, за всех их жителей, за их нужды. Война, это главное сейчас, ведь завтра из Неаполя могут прислать карабинеров, восстановить их поганый прежний порядок. Но бойцов надо кормить — и мы уже не дома, где односельчане добровольно делятся запасами, для своих защитников. Что‑то можно обеспечить трофеями, и помощью с севера — но далеко не все и не всегда. Придется заниматься экономической и налоговой политикой. А я не умею, меня этому не учили!

— Надо, товарищ Кремона, надо! — сказал русский — учитесь! Никто, кроме таких как вы, порядок не наведет, чтобы снова капиталисты вам на шею не сели. А мы подскажем, поможем советом.

«Товарищ Айвен», с которым Луиджи был знаком еще с зимы сорок четвертого, с тех, самых первых Красных Бригад, приехал с севера еще неделю назад. И был рядом почти все время — но право командовать оставлял Луиджи. Успел уже посетить арестованных — и после сказал, что Дона и еще двоих ждет путешествие на север, «по оперативному интересу», ну а прочих же рекомендую расстрелять, и лучше сегодня же. Что ж, хочется надеяться, что в застенках НКВД Дон еще пожалеет, что не умер быстро и легко! Когда эту тварь тащили в тюрьму, он криком угрожал, что за него вступятся большие люди и Соединенные Штаты, и что завтра прилетят американские бомбардировщики и разнесут весь этот городишко в пыль.

Американцев, оказавшихся в городе, никто не трогал. Увидев это, янки обнаглели настолько, что даже фотографировались на улице вместе с гарибальдийскими патрулями. Правда, очень быстро до них дошло и то, что отныне приставать к приличным синьоритам, буянить, и не платить за покупки, категорически не рекомендуется — провинившимся предлагали, или в тюрьму, или на месте уплатить штраф, причем долларами. Самых упрямых пришлось все же сунуть в камеру — а затем объясняться с очень раздраженным американским офицером, который в итоге отбыл, забрав своих подчиненных, после уплаты штрафа — вот и пополнение бригадной, теперь уже городской казны!

— А если они и впрямь завтра придут, с пушками и танками? — спросил Луиджи — мы не сдадимся, будем драться. Но против авиации у нас шансов нет.

— Все будет хорошо — ответил русский — и думаю, что очень скоро американцам будет не до вас.

Стокгольм. Международная мирная Конференция. Май 1945.

У русских в основном получалось выигрывать войны — гораздо реже у них выходило, выиграть мир. Но ведь всему хорошему можно и нужно научиться?

Конференция открылась 9 мая, в немного нервной обстановке — поскольку считалось, что именно в Швецию сбежал из обреченного Рейха пока еще не пойманный Гиммлер, имея под командой несколько сотен, а возможно и тысяч боевиков СС. Потому, Стокгольм был фактически на осадном положении, собрав добрую половину всей шведской армии. Что до союзных Держав, то они, уважая суверенитет хозяев, воздерживались от ввода своих войск — но на стокгольмском рейде собралась внушительная эскадра боевых кораблей под десятком различных флагов, как на довоенном морском параде в Спитхэде. США были представлены линкорами «Айдахо» и «Миссисипи» (старички, однотипные с перл — харборскими утопленниками, но после модернизации выглядевшие вполне современно), новейшим авианосцем «Боксер», крейсерами «Сан Пауло» и «Бремертон», десятком новых эсминцев. Британия прислала линкоры «Малайя» и «Уорспайт», также с эскортом. СССР смотрелся скромно — крейсер «Киров», эсминцы «Статный», «Строгий», «Стройный» — но ведь нам и не требуется пускать пыль в глаза, когда и так ясно, кто внес наибольший вклад в победу? Еще были, под флагом «свободной Франции», эскортные миноносцы «Сомалиец», «Алжирец», «Ла Комбатант» — издевательство и унижение, если учесть что все три были временно переданы Франции по ленд — лизу, от США (первые два) и Англии (третий) — вместо, например, авианосца «Беарн», крейсера «Жанна дАрк», трех великолепных «фантасков», не говоря уже о застрявшей в Бизерте эскадре Мальгузу. Довеском шли Дания (броненосец береговой обороны «Нильс Джуэль»), Польша (эсминцы «Блыскавица» и «Буря»), Норвегия (эсминцы «Свеннер» и «Сторд», тоже ленд — лизовские), Голландия (крейсер ПВО «Хеесверк»), и даже Бельгия, Португалия, Турция и Бразилия. И надо полагать, английские войска из Дании, и советские с Моонзундских и Аландских островов, были готовы к переброске в Стокгольм в случае осложнений. Так что для шведской армии и полиции сохранение идеального спокойствия и порядка было делом чести и принципа.

После процедуры открытия, где было сказано много красивых и торжественных слов, приступили к обсуждению важных вопросов. Таковых было два: первый, это установление постоянного, а не временного миропорядка в Европе (включая сюда границы, политический строй государств, а также валютные зоны и владение собственностью). Второй же включал меры по предотвращению будущих войн, как создание Организации Объединенных Наций (качественно иного уровня, чем довоенная Лига Наций, лишенная реальных средств воздействия на нарушителей своих постановлений), учреждение Международного Института Конфликтологии, и принятие мер по разоружению (или хотя бы ограничению вооруженных сил).

Черчилль, для которого этот месяц был последним гарантированным в кресле премьера (впрочем, он надеялся сохранить это место и после июньских выборов, набрав выигрышные политические очки), с апломбом предложил, взять за первоначальную основу положение на 1 сентября 1939 года (для СССР на 22 июня 1941), и обсуждать изменения, которые могут быть разрешены лишь при согласии всех заинтересованных сторон. На что Сталин возразил — во — первых, отчего на эту дату, вы аншлюс Австрии, раздел Чехословакии и Мемельский кризис выводите за скобки? А во — вторых, тогда законным представителем Германии следует считать Адольфа Гитлера, нам его сюда из Штутгарта доставить, прямо с заседания Трибунала? А вместо Муссолини, поискать по тюрьмам Италии старшего из его сообщников, оставшихся в живых?

— Я имею в виду лишь жертв агрессии, а не ее виновников! — ответил сэр Уинстон — например, мы обеспокоены, что законное правительство Польши, первой подвергшейся нападению, не может приступить к своей работе. После уже второй страшной войны, потрясшей европейский континент всего за полвека, человечество вправе ждать установления наконец спокойствия и порядка. Что подразумевает, прежде всего, следование законам и договоренностям, даже если кто‑то с ними не согласен. Довоенная Польша была процветающей мирной страной, островом стабильности в сердце Европы. Теперь прискорбно видеть, что легитимное польское правительство, сумевшее спастись от фашистского нашествия, не может вернуться в свою страну, опасаясь за свои жизни. Также будет справедливо, если Польша за свои страдания получит существенное приращение территорией, на западе и на востоке.

Старину Уинни можно понять — подумал Рузвельт — для него Стокгольм вполне может стать «лебединой песней». Поскольку всего через две недели в Англии парламентские выборы — и аналитики в Вашингтоне уверяют, что шансы потерять место премьера у Черчилля весьма высоки. А финансовое положение Британии явно оставляет желать лучшего — и английский электорат, надо думать, уже задает вопрос, а за что собственно воевали, «плохой парень Адольф» повержен, это конечно хорошо, но где послевоенный мир, который лучше довоенного? Была Империя, над которой солнце не заходило — и что осталось? Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка уже по существу, не британские, а американские сателлиты, замкнутые на товары из США, перевозимые на американских судах! Индию у япошек отбили — но до порядка там еще очень далеко, и вместо дохода в британскую казну, бывшая «жемчужина Империи» пока требует огромных расходов, а ведь война еще не кончена, надо Бирму, Малайю, Сингапур освобождать! В Африке вообще черт знает что творится, особенно на востоке, всяких там независимых чернокожих фюреров развелось, как блох на дворняге, ну прямо как в Мексике девятнадцатого века, когда любой главарь, за которым сотня головорезов, объявляет себя «генералом» и в упор не видит никой иной власти, кроме своей собственной. И эта зараза, «черные братья, режь белых» активно распространяется на запад, уже и в бельгийском Конго неспокойно — что неудивительно, если вспомнить как бельгийцы там относились к местному населению, руки у детей отрубали показательно, за плохую работу на шахтах и плантациях! А это очень нехорошо — согласно Атлантической Хартии, рынки колоний должны быть открыты для свободной торговли, но для того там хоть какой‑то порядок должен быть! Чертовы итальяшки, с их походом на юг, «дойдем до Кейптауна» — дальше Кении не продвинулись, но в итоге в Африке оказалась куча оружия, и что еще хуже, значительная часть местного населения, худо — бедно обученная воевать! И полыхнуло так — что в Лондоне иные чины всерьез говорят о массированном применении боевой химии, иначе не усмирить — «а кто там уцелеет, тот снова станет нашим верноподданным». Бедный Уинни, был одним из строителей Империи — и видеть, как она падает в пропасть?

— Господин премьер — министр, похвально, что вы думаете об интересах всего человечества — произнес Сталин — ну а я по долгу обязан думать прежде всего об интересах своей страны. И хорошо помню, каким «мирным» соседом была та Польша, напавшая на нас в двадцатом. Да не только на нас — литовское Вильно, германская Силезия, чешский Тешин — это просто поразительно, как возможно такое, за неполные двадцать лет быть в ссоре абсолютно со всеми соседями. Теперь же я полагаю, будет по справедливости, если советский народ больше не станет ждать нападения от своей западной границы? И какое вам, собственно, дело до Польши — или вы из Лондона намерены Восточной Европой управлять? Или все‑таки позволим польскому народу самим выбирать свою судьбу — включая правителей и политический строй?

— Господин маршал, а вы верите в свободное волеизлияние в окружении ваших штыков? И что при этом у власти окажутся те, кто действительно выражает желания польского народа?

Сталин усмехнулся. Небрежно протянул руку — в которую молчаливый помощник тотчас же вложил документ, извлеченный из папки.

— «Дейли телеграф», от 4 февраля. Где вы, господин премьер — министр, восторгаетесь наконец свершившимся выбором французского народа, после «временной военной диктатуры», не жалея хвалебных слов. При том, что на время выборов в Национальное Собрание, генерал Тассиньи держал Париж на осадном положении — не подскажете, от кого? И что за инциденты со стрельбой на улицах, с убитыми и ранеными? И несколько сотен лиц, без всякой вины, а лишь потому что были сочтены «подозрительными», были схвачены и брошены в тюрьмы — а в провинции, как ваши и французские газеты пишут, людей по списку на стадионы загоняли и держали там сутками, опять же без обвинений. В Польше же и в Народной Италии, где еще у нас выборы происходили, такого не было — никого превентивно не арестовывали, лишь за то, что они «не за тех».

— Вас неправильно информировали: на особом, а не на осадном положении — бросил Черчилль — причем войска применяли оружие лишь в крайнем случае, а обычно старались обходиться пожарными машинами и слезоточивым газом. А среди пострадавших есть не только смутьяны, но и солдаты. И большинство задержанных были все же отпущены, по истечении нескольких дней. Господин маршал, я отлично понимаю, что эта война слишком многое изменила в Европе. Но во избежание анархии я предлагаю принять за точку отсчета положение на 1939 год, и чтобы лишь созданная нами ООН выдавала мандат на любые изменения, после тщательного рассмотрения ситуации, и с проведением установленной процедуры.

— И как вы это представляете? — спросил Сталин — например, в Польше, раз уж речь о ней зашла, насильно посадить «правительство», ненавидимое подавляющим большинством населения настолько, что вы правильно заметили, никто не может дать гарантии безопасности тому же пану Миколайчику, если он решится приехать? А после решать, куда менять — и с большой вероятностью прийти к тому, что реально там сейчас? Никто не может отрицать, что Польская Объединенная рабочая партия из всех политических сил пользуется наибольшим авторитетом. Аналогично и по другим странам: если например, болгарский царь Борис разделил со своей страной судьбу все эти годы — то что скажет народу югославский или греческий король, соизволивший вернуться из эмиграции? Однако же, мы начали о Франции говорить. Скажите, как могло случиться, что ФКП, будучи одной из наиболее массовых французских политических партий не получила ни одного места в Собрании на выборах в контролируемых вами округах? Депутаты — коммунисты прошли на Юго — Востоке — но им всячески не давали приступить к своим обязанностям, чиня самые разнообразные препятствия по пути в Париж, устраивая провокации, арестовывая «для выяснения личности». А что за толпы вооруженных громил там избивают на улицах коммунистов и тех, кого считают «смутьянами», причем полиция безмолствует?

— Простите, господин маршал, но это сугубо внутренние французские дела!

— А разве я в этом сомневаюсь? — сказал Сталин — всего лишь хотел заметить, что если это «демократия», то очень плохой образец для подражания. И вам любой кто побывал сейчас в Германии подтвердит, что там куда больше порядка — заводы работают, население занято делом, в магазинах есть хлеб. Вообще, я предлагаю обратить на франко — германскую границу самое пристальное внимание, раз уж мы задались целью избавить мир от следующей войны. Вы согласны, что три больших европейских конфликта за семьдесят лет, это слишком много — так давайте же навеки разберемся, где там чье: Эльзас, Лотарингия, Саар! Плебисцит — и пусть люди сами решают, кто им ближе. И выведите наконец свои войска из Пфальца — а мы уйдем с востока Бельгии и Голландии.

Тут неугомонный британский премьер вспомнил про север Норвегии — по какому праву русские заняли территорию до Тронхейма, и не желают уходить? Строго говоря, это было не так — от Тронхейма до Буде советские, успев влезть отдельными гарнизонами и комендатурами, еще мирились с тем, что одновременно с ними на эту территорию вошли отряды норвежской «милиции» (прим. — «проанглийские» норвежцы, успевшие эмигрировать в Швецию и организованные там УСО в боевые отряды. В нашей реальности именно они после Петсамо — Киркенессой операции в октябре 1944 стали «прокладкой» между Советской Армией и немцами, на севере Норвегии — В. С.). Но от Буде на север СССР установил свою власть, целиком и полностью, заодно прибрав к рукам и Шпицберген! И король Норвегии уже открыто и во всеуслышание, не стесняясь в выражениях, обвинял Сталина в воровстве, и требовал от союзных Держав помочь восстановить законный порядок!

— Северная провинция, Финнмарк, это исторически русская территория, как Печенгский край, уступленный Финляндией — ответил Сталин — и отчего финны, напавшие на нас совместно с Гитлером, должны платить, а норвежцы, полноправно входившие в Еврорейх, нет? Ведь вы же именно это обстоятельство ставите в основу, требуя с французов просто астрономическую контрибуцию? Что до Шпицбергена, то его положение определялось, когда Россия, пребывая в Гражданской войне, не имела возможности отстаивать свои законные интересы. Теперь же статус этого архипелага будет определен более справедливо!

— Повторяется история с «Мэнскмэном»? — ядовито спросил Черчилль — «что с бою взято, то свято»?

Крейсер «Мэнксмен», один из «спасителей Мальты», получив в Средиземном море немецкую торпеду, с трудом был отбуксирован до Гибралтара (прим — соответствует нашей истории — В. С.), чтобы в мае сорок третьего оказаться там застигнутым немецким вторжением. Легкий крейсер — минзаг с ходом в сорок узлов (причем достигавшимся длительное время, без форсировки машин) показался ценным приобретением пресловутому адмиралу Тиле, который распорядился перетащить трофей в Тулон для восстановления. Где корабль, у стенки завода, был взят уже Советской Армией. Когда англичане узнали об этом, они затеяли с Москвой переписку на самом высоком уровне, требуя вернуть крейсер, ради уважения к британской морской традиции, никогда еще корабль Королевского Флота не ходил под чужим флагом! Русские же ответили, что поскольку объект спора на момент захвата числился в списках Кригсмарине, то является законным трофеем, принадлежность которого не может быть оспорена — «что с бою взято, то свято».

— Украдет даже кошелек из вашего кармана! — подумал Сталин о британском премьере — что за мелкий человек!

На следующих заседаниях встал вопрос об основании ООН — взамен полностью дискредитировавшей себя Лиги Наций. Устав, структура, сферы деятельности, бюджет новой Организации — к удивлению Рузвельта, у русских оказался готовый проект. Местом пребывания штаб — квартиры ООН был избран Стокгольм, а вот касаемо роли Организации в будущем мире, у американского президента, в отличие от глав правительств малых европейских стран, была трезвая оценка. Хотя в отличие от прежней, «беззубой» Лиги, предполагалось, что ООН будет располагать неким военным контингентом, выделяемым на временной основе из состава армий стран — участниц, очевидно, что это могло сработать в качестве полицейских сил лишь при войне между малыми странами, но никак не в глобальном конфликте между Державами. Интересы которых будут все определять и в мирное время — так что ООН станет не более чем еще одним «полем боя», игровой доской, где вести партию будут Большие Игроки. И кстати, тут русские уже загоняют себя в угол. Когда здесь на первом же заседании новообразованной ООН будет принят «Акт о Странах — Жертвах гитлеровской Агрессии», оказавшихся в двусмысленном положении из‑за своего участия в Еврорейхе. Статус этих стран должен быть нормализован, в том числе и территориально: кто они — жертвы, которым полагается компенсация, или пособники агрессора, обязанные платить эту компенсацию, другим?

Рузвельт представил, сколько чернил прольют на этом юристы, специализирующиеся на международном праве, от всех заинтересованных сторон. Пикантность ситуации была в том, что общепризнанных юридических норм не существовало — поскольку то, что происходило сейчас, было не менее значимым, чем Версаль 1919 года, «чтоб ты жил в эпоху перемен», так кажется желали проклятия недругу древние китайцы? И Сталин верно уловил тот факт, что государства — детища Версаля, или получившие независимость за десятилетие до него, как Норвегия, никак не могли ссылаться на древние традиции и требовать святой незыблемости своих границ! Так что СССР вполне мог сделать, например с Польшей, «этим уродливым детищем Версальского договора», все, что хотел — тем более что границы предвоенного польского государства, положа руку на сердце, никак нельзя было назвать справедливыми! Прибалтийские страны вообще не имели никаких традиций государственности, до 1918 года — даже у Черчилля хватило ума и такта не заикаться о попранной независимости Литвы, Латвии, Эстонии, которые к тому же не были эталоном демократии и процветания, но ведь и Финляндия по существу не отличалась от них ничем, и лишь милостью Сталина сейчас сохранила независимость, хотя и лишилась доброго куска территории! Теперь выясняется, что и словаки с чехами категорически не желают жить в одном государстве. А чья Трансильвания, на которую и Венгрия, и Румыния претендуют в равной степени — причем с исторической точки зрения, обе имеют равные права? И по какому праву (кроме дозволения Сталина) болгары захватили Македонию (по куску от Югославии и Греции), утверждая что нет никакой нации «македонцы» равно как и македонского языка, а есть «западные болгары», искусственно отторгнутые от отечества? А заодно и Западную Фракию (принадлежащую им до прошлой Великой Войны) с портом Александруполис на Эгейском море, который уже обживает советский флот. Наконец, самый больной вопрос для Британской Империи — судьба Проливов, где внаглую уселись русские, заключив с Исмет — Пашой договор, такой же «равноправный», как США с какой‑нибудь Панамой?

— Турция вела свою, шакалью войну — сказал Сталин — в самое трудное для СССР время, когда немцы стояли под Сталинградом, фашиствующие янычары точили зубы на наше Закавказье. Точно так же, как позже, найдя момент удачным, напали на британские владения в Ираке! В этих условиях, мы просто вынуждены были принять меры — и наш договор с Исмет — Пашой касается лишь СССР и Турции, прочие стороны тут при чем? Как на востоке говорят, «невеста согласна», ну а дальше, совет да любовь!

Зато норвежский король (чувствуя за спиной поддержку Британии) настроен очень воинственно! Положим, «вышвырнуть русских варваров силой», это для публики сказано, но в ООН советских ждут очень бурные обсуждения, а на каком собственно основании Норвегия должна передать СССР свои северные провинции? Если законное норвежское правительство во главе с королем капитуляцию не подписывало, а, пребывая в Лондоне, находилось в состоянии войны с Германией? Квислинг не представлял никого, кроме себя — мало ли какие коллаборционистские формирования существовали во всех странах, в том числе и в России? И если русские будут настаивать на праве «что с бою взято» и применительно к территориям — то это чревато полным подрывом только создаваемой системы международной безопасности! Сталин должен понимать, что тогда, в глазах европейцев, он будет наглым агрессором — и единственным гарантом чьего бы то ни было суверенитета к западу от Рейна будет оборонительный союз североатлантических государств, о создании которого уже говорят в Комитете Начальников Штабов в Вашингтоне. СССР в ответ, несомненно, заключит военный союз с Германией, Италией, и всякой мелочью вроде Польши и Румынии — и ждет тогда Европу новый кошмар коалиций, грозящий разразиться новой большой войной! Но нужно ли это самим русским?

Еще один вопрос, который в прошлые времена мог бы привести к англо — американской войне! Какая рожа была у Черчилля, когда он услышал американское предложение, все же считать Францию среди Держав — победительниц?! Первый Штутгартский протокол говорил лишь о капитуляции Германии и роспуске Европейского Рейхсоюза (в разговорной речи известного, как Еврорейх), Второй Штутгартский регламентировал временный порядок на территориях, занятых войсками союзных Держав. А где тут сказано, что «сражающаяся Франция», которую признали за воюющую с Гитлером сторону и Англия и СССР, является правопреемником Петена? Если имеется прецедент — как в Италии, правительство Тольятти, по категорическому заявлению Сталина, не может отвечать за преступления Муссолини!

Признает ли мировое сообщество (в лице лидеров трех ведущих Держав) суверенитет Франции, представленной Де Голлем и всем, что называется «свободной Францией» и происходит от нее — то есть Учредительное собрание и утвержденные им акты, органы местной власти? С учетом непреложного факта, что названная организация («ко — беллетрент» — юридически равноправная государству) непрерывно воевала с гитлеровцами и не имела никакого отношения к преступному и незаконному режиму Петена. Очевидно, что при постановке вопроса на голосование, когда ООН наконец начнет работать, итог будет однозначен! Как бы выглядел СССР перед французами (включая население «русской» зоны на юго — востоке), выступи Сталин против? Ну а Британия — в самом худшем случае, придется подождать поражения Черчилля на выборах!

Ну а поскольку французское государство сейчас, это правопреемница «сражающейся Франции», а не Петена, то нет никаких оснований не считать Францию среди держав- победительниц! Пикантность в том, что тогда и Германии придется еще один акт о капитуляции подписывать, перед французами! Что ж, будет приготовлен Первый Штутгартский протокол на французском языке, и Роммелю придется поставить подпись еще раз, признавая капитуляцию Германии также и перед Францией — имеющей полное право на свою часть германских репараций! А также на армию и флот, свободные от всяких ограничений. И восстановление территориальной целостности — русские, не слишком ли вы в Марселе задержались? Де Голль обнаглел настолько, что заикнулся даже о возмещении убытков — ну, милейший генерал, надо все же и честь знать, вам и так слишком много дается! «Хаулиганизм» это конечно, нехорошо получилось — но тогда кучу чинов Армии США придется призвать к ответу, а найти укра… исчезнувшее, это и вовсе непосильная задача! Тем более что тут и немцы раньше успели порезвиться, вывозя в неизвестном направлении, например, предметы искусства из музеев и частных коллекций — и разобраться, что уехало в Германию, а что уплыло за океан, не сумел бы и Шерлок Холмс. И британцы в своей зоне, от Булони до Руана, Труа и Меца (Париж на линии разделения, там совместная, англо — американская комендатура) тоже вывозили к себе все, что могли. Да и русские у себя в зоне что‑то демонтируют — после может быть, и предъявим им счет к уплате, но не сейчас!

А русские, неужели знали про предполагаемое изменение французского статуса? Или Джо так умеет держать удар? Никак не показал свого неудовольства, лишь покосился на Де Голля. А затем, без задержки, выложил встречные предложения:

— Отрадно, что вы, господин президент, так обеспокоены интересами французского народа. Но скажите, чем хуже народ Италии? Если даже в английских газетах — тут Сталин взглянул на Черчилля — так называемое «правительство» в Неаполе именуется шайкой проходимцев, не избранных никем, а самовольно присвоивших право выступать от лица каких‑то политических партий? Положительно, это какой‑то злой рок для южных итальянцев — стоило избавляться от власти дона Мафии, чтобы посадить себе на шею целую банду непонятно кого? В то время как остальная часть Италии, под руководством Тольятти, успешно идет к процветанию: восстановлен порядок и закон, развивается промышленность и торговля — на юге, о чем пишет даже ваша пресса, творится нечто похожее то ли на Дикий Запад, то ли на дремучее средневековье! Господин президент, ваша страна гордится что была «первым оплотом свободы от деспотии». Так отчего вы сейчас поддерживаете правящий режим, не имеющий никакого уважения даже у собственного народа, и сидящий, по весьма распространенному в Италии мнению, исключительно на американских штыках?

— Господин маршал, вас неверно информировали — улыбнулся Рузвельт — верно, что молодая итальянская демократия испытывает сейчас некоторые трудности. Подобное часто бывает в самом начале существования самого прогрессивного государства — вспомните хотя бы ваши годы революции и гражданской войны? Что до американской армии, временно находящейся на итальянской территории, то разве советские дивизии не стоят возле Рима? Мы все желаем новой Италии исключительно мира и процветания, при торжестве демократии и свободы.

— Тогда не вижу оснований, отчего судьба Италии должна отличаться от французской — прищурился Сталин — точно так же, законное правительство Тольятти в Риме происходит от «сражающейся Италии», не имеющей никакого отношения к режиму Муссолини, и находящейся с ним и немецкими оккупантами в состоянии войны. И такой же статус «ко — беллетрент» был признан за «сражающейся Италией» не одним СССР, но и союзными державами, в феврале сорок четвертого. А откуда взялось «правительство» Дона Кало, кем оно было избрано, и кого представляло? Неужели Мафия на юге Италии настолько сильна, что даже вашу оккупационную администрацию сумела на свою сторону склонить?

Проклятые недоумки! — раздраженно подумал Рузвельт — лишившись своего Дона (а заодно и умудрившись поссориться с Церковью, что там не поделили Папа и кардинал Лавитрано?), они не придумали ничего лучше, чем устроить свару между собой. Показав при этом полную неспособность заниматься и политикой, и экономикой. А в «красном поясе», примыкающем к линии раздела с коммунистическим Севером, уже открыто не признают законную власть, теперь и в городах, а не только в горных деревнях, свой порядок установили, поставили мэрами своих людей, организовали фактически армию, «силы самообороны», налогов в столицу не платят (сборщики с карабинерами туда и лезть боятся — убьют). Югоитальянская же армия, по докладу нашего военного атташе, это полный сброд, трусливое отребье — лишь увидев гарибальдийских повстанцев, они бегут в панике, крича про русский осназ; этим воякам даже дай «шерманы», как еще Дон Кало просил — не поможет! Впрочем, где и когда каратели были хорошими солдатами? В Неаполе даже не думают справиться сами, а требуют, просят, умоляют, чтобы Армия США порядок навела, и даже призывают нас бомбить мятежные деревни, на формально своей территории, в мирное время — большего доказательства, что ситуация полностью вышла из‑под контроля, и не найти!

Хотя надо признать, что в будущем Плане, который предлагает Маршалл, значение южного огрызка Италии с Францией совершенно не соизмеримо! Из‑за плачевного состояния экономики, изначальной бедности и беспредельной коррупции, перспектив у нового «неаполитанского королевства» нет никаких, по крайней мере, в ближайшие годы. А вот Франция, это «шверпункт», ключевая позиция — взяв которую, можно легко получить и все остальное! Потому что никто, кроме США, не может в ближайшие годы вложить миллиарды в какую‑то европейскую страну. Вывозить капитал оказывается еще выгоднее, чем товары. Превратив Францию в витрину, в образец для подражания, мы выиграем много больше, чем ограбив ее до нитки. Уинни не понимает, что главными в мире сегодня становятся противоречия СССР — США, а значит нет смысла ослаблять того, кто будет твоим союзником, причем заведомо слабейшим, без претензий на лидерство. Овладев Францией, мы овладеем и Европой, сначала Западной, а затем и Восточной. Чтобы захватить страну, не обязательно ее завоевывать — капитал чаще работает так же успешно, ну а армия выступает не больше чем в роли сил правопорядка, чтобы оппонент соблюдал правила, и при проигрыше не переходил к мордобою, отказываясь платить. Главное в Европе было достигнуто — Франция оказалась в «долларовой» зоне, на территории ее, и колоний, доллары принимались к обеспечению так же как и золото. И все идет к тому, что Бельгию, Голландию, Данию, Норвегию и Португалию тоже продавим! Югоиталия стоит гораздо меньше, скоро там за доллар чемодан лир будут давать! С Испанией еще разберемся — все ж тот договор с Франко был ошибкой, при гонке к Парижу, когда ничего еще не ясно, совсем не нужны были осложнения в тылу и лишний спор с Ватиканом — теперь же надо вспомнить, что соглашения соблюдают лишь до тех пор, пока они выгодны. Еще Турция — но тут Сталин резко выступил против, узнав что кредит мы собираемся, помимо прочего, еще и оружием давать, да, не нужны Джо тысяча турецких «шерманов» на своей границе, хотя не идиот же Исмет — Паша, чтобы с СССР воевать? Зачем с Советами — всего лишь навести порядок в Курдистане, а то какой‑то там вождь Барзани обнаглел вконец!

После долгих дебатов было решено, что СССР в трехмесячный срок выводит свои войска из Юго — Восточной Франции — в обмен на уход американцев с юга Италии. Рузвельт со злорадством представил, как правительство Тольятти, вместе с Советами, будет поднимать этот «чемодан без ручки», нищий, безнадежно коррупированный (продовольственная помощь раскрадывается практически полностью!), зато с Мафией, на усмирение которой надо потратить еще уйму ресурсов и времени! По заверениям аналитиков, североитальянцы с большой вероятностью подавятся этим «подарком», не в силах переварить! Хотя адмиралы хотели оставить у себя в аренде базу и порт Таранто — но тогда и русские не захотят из Тулона уходить! Довеском к решению Конференции пошел Пфальц, который воссоединялся с Германией, в обмен на очищение русскими занятых им районов Голландии, Норвегии, Дании. Тут Сталин заявил, что если Голландию еще можно считать «ко — беллетрент», сражающейся стороной, поскольку король и правительство честно бежали в Англию и продолжали официально состоять с Германией в войне, то короли Дании и Бельгии, сознательно подписали договора о вступлении в Еврорейх, и потому должны считаться такими же преступниками, как Гитлер. Который, кстати, дал на процессе показания, о своих личных переговорах с датским королем в августе сорок третьего, что полностью доказывает сознательный и добровольный характер присоединения Дании к Рейхсоюзу, равно как и отправку датского корпуса на советско — германский фронт!

В итоге, соглашение все же было достигнуто — после спора, где дошло едва ли не до геометрического измерения взаимно передаваемых территорий. Что до Дании, то условились что Северный Шлезвиг и остров Борнхольм временно остаются в русской оккупации, до решения ООН по этому вопросу. Будущее Эльзаса, Лотарингии и Саара должно быть определено плебисцитом населения этих земель, также под патронажем ООН. Если учесть, что именно на ООН перенесли и окончательное решение проблемы северонорвежских земель (к крайнему неудовольствию короля Хакона, он что, думал что мы из‑за Нарвика войну русским объявим?), и определение статуса Франции (уже ясно, что СССР и Британия будут против — но пусть Де Голль верит, для него восстановление «державности», что морковка перед носом осла) — то заседания молодой Организации обещали быть очень бурными! И широкой публике вовсе не обязательно знать про секретный протокол, идущий для французов обязательным приложением к будущей поддержке от США в данном вопросе! По которому Франция обязуется заключить после военный договор, о размещении у себя американских войск, авиации и флота, ради защиты французских границ, пока сами французы будут воевать в Индокитае или Марокко, приводя свои колонии к приличному состоянию, для американского рынка. Тут и Сталин возразить не сможет — ведь его армия из Германии и Италии не выводится? Де Голль, распушив перья, требовал себе аж границу по Рейну — на что даже Черчилль, не выдержав, ответил словами Ллойд — Джорджа, сказанными в Версале девятнадцатого года.

— На каком основании Франция требует себе территориальных приращений — ее разбили еще раз? (прим. — в Версале это было сказано итальянцам — В. С.)

Вторым важнейшим пакетом вопросов, после установления порядка и границ в Европе, был Дальний Восток. Еще в Ленинграде, в декабре сорок третьего (прим. — в альт — мире, аналог Тегеранской конференции — В. С.) было обговорено, что СССР вступит в войну с Японией, так скоро как будет готов. Уже год прошел после окончания войны в Европе — как вы, господин маршал, просили нас когда‑то открыть второй фронт, так теперь, Армия и ВМС США одни несут тяжелое бремя битвы с японским агрессором! Вы намерены выполнять свои обязательства?

— Я помню, что там было сказано и об обязательном учете при этом интересов СССР — ответил Сталин — мы не отказываемся, но есть несколько пунктов, на которых мы будем настаивать. Первое — восстанавливаются все права России, нарушенные вероломным нападением Японии в 1904 году. Иначе советский народ просто не поймет, за что мы должны снова лить свою кровь. Нам возвращается южная половина острова Сахалин, а также Ляодунский полуостров с Порт — Артуром и Дальним, и КВЖД, включая ее южную ветку. Также, преимущественной сферой влияния СССР признаются Маньчжурия и Корея.

— По Сахалину нет возражений — сказал Рузвельт — но Корея тут при чем?

— В 1904 напавшие на Россию войска шли через Корею. В 1918–1921 годах японские интервенты на наш Дальний Восток прибывали из Кореи. В 1931 японские войска из Кореи пришли в Маньчжурию и полтора десятка лет угрожали нашим дальневосточным границам, причём в 1938 и 1939 дошло до военных конфликтов. Мы этого больше не хотим. Поэтому Корея должна быть в нашей сфере влияния, чтобы никакие враждебные нашей стране силы больше не могли нам угрожать с её территории — ответил Сталин — но продолжу. Второе, Советскому Союзу передаются Курильские острова. Под которыми понимается весь архипелаг, до берегов Хоккайдо. Вам надо разъяснить, что такое «японская таможня», делающая буквально невыносимым развитие нашей Камчатки и Чукотки, конечных пунктов Севморпути? Третье — сохраняется настоящее положение Монголии.

Сказанное почти полностью повторяло то, что было в иной истории. Вот только здесь Сталин, помня тот урок, совершенно не собирался отдавать пол — Кореи, и получить очаг войны возле своих границ. А с Монголией вышло интересно… там сказано было про суверенную МНР, которую китайцы упорно считали своей, как и Туву. Здесь же положение монгольских товарищей подобно статусу Финляндии в Российской Империи — вроде как и ассоциировались, а во внутренних делах автономны. Но в сорок третьем угроза японского вторжения казалась им абсолютно реальной, вот и сумел СССР их уговорить. Положа руку на сердце, возможно, поторопились — вызвав резкое напряжение с китайцами, что с Мао, что с его оппонентами, и те и другие восприняли это не только как покушение на целостность Китая, но и как опасный прецедент. Так что с Маньчжурией и Синцзяном будет все не так гладко… и никак еще не определено!

— Четвертое. Судьба некитайских народов, живущих на территории Китая, будет отдельно решаться после завершения войны. И пятое. При оккупации Японии, и заключении с нею мирного договора, СССР пользуется равными правами с другими Державами — победительницами.

То есть русские и в Японии намерены получить оккупационную зону — подумал Рузвельт — что ж, есть тут очень интересный вариант, но о нем после. Существенно, что возможности русских на море не идут ни в какое сравнение с нашими, а Япония пока еще остров. Однако, если не связать СССР договором, Сталин сам возьмет то, что сочтет нужным… нам никак не успеть войти в Корею раньше Советов! И Маньчжурия тоже, по заверениям экспертов, крепкий орешек, при всем уважении к русскому умению воевать на суше. Чисто географически, там трудно развернуть значительные силы, как и снабжать, и местность вдоль границы, непроходимая горная тайга, почти как джунгли в Бирме. Или горный хребет Хингана с простором пустыни Гоби. У японцев шансов нет — но быстрой победы русских не будет, военные аналитики оценивают срок, от четырех месяцев до полугода. Этого должно нам хватить, чтобы подступить к Японии вплотную! На Филиппинах все завершается. И взяли Иводзиму, теперь налеты на японскую метрополию станут такими же убийственными, как на Германию в самом конце. Еще пара сражений — и от японского флота не останется ничего. Джо еще скромен — он требует себе лишь то, что мог бы взять и сам!

И все это — уступки русским в Италии, вывод союзных войск из Пфальца, согласие с русскими требованиями на Дальнем Востоке — за их признание Франции — победительницы! Тактические уступки сейчас — в обмен на крупный выигрыш после!

Вот только завязывается новый узел — китайский. Пока СССР, занятый европейскими делами, опасался японского удара, то был заинтересован, чтобы япошки увязли в Китае сильнее. А после разгрома Японии, и Китай станет Советам гораздо менее ценен. Или напротив — сильный, коммунистический Китай, вот это будет настоящим кошмаром, для нас!

Следовательно, сейчас надлежит, добивая Японию, уже готовиться разыгрывать китайскую карту. Согласившись пока на русские условия — а что мы можем сейчас противопоставить? — уже думать, кто станет нашей проходной фигурой, Чан Кай Ши… или Мао? Или даже оба?

Впрочем, вопросы мира после той войны будут уже в компетенции ООН. Как раз три месяца и потребуются, чтобы наладить ее работу, решить процедурные вопросы. При том, что реально решать все будут по — прежнему Великие Державы — как сейчас, четверо (если точнее, то трое, и примкнувший к ним француз) приватно договариваются между собой, после ставя прочих перед фактом принятого решения.

Выйдет ли послевоенный мир (ясно, что япошки долго не продержатся, еще год максимум) лучше, крепче и надежнее прежнего? Рузвельт вспоминал годы с 33–го по 40–й, когда на грани между крахом экономики и социальным взрывом удержаться удалось великим чудом, воистину милостью Господней! Если даже среди высшего класса, а особенно среди интеллектуалов были модны разговоры на тему «а если бы у нас было как в СССР», их пятилетки на фоне нашей Депрессии! Экстраординарные меры, принятые с согласия хозяев большинства американских корпораций — такие, как запрет американцам владеть инвестиционными золотыми слитками и монетами, с принудительным выкупом уже находящегося в частном владении инвестиционного золота, разделения банков на инвестиционные и спекулятивные (прим. — закон Гласса — Стиголла; отменен в 1999 году — В. С.), принятие подоходного налога и введение пенсионной системы, создание Корпуса общественных работ и стимулирования промышленности за счет заказов федерального правительства, военных и инфраструктурных — позволили лишь временно отодвинуть падение в пропасть, настоящим спасением стала война, позволившая загрузить промышленность. И это было смешно, что коммунисты обвиняли капиталистов США в том, что это они развязали войну в своих интересах — наивные люди, не понявшие того, что эта война, ставшая продолжением прошлой Великой войны, была неизбежна даже если бы все бизнесмены Америки поголовно стали убежденными пацифистами! Он, Франклин Рузвельт, первым понял, что своими силами США не спасутся от катастрофы, которую в 30–е годы удалось лишь временно выставить за дверь. А еще он понял, что марксисты были абсолютно правы, говоря о «системном кризисе капитализма» — капитализм, в его классическом виде, действительно исчерпал себя. Собственно, это произошло уже к началу XX века, после окончательного раздела мира — дальше мира быть не могло, по той простой причине, что капитализм является динамически, но не статически устойчивой системой. Проще говоря, капитализм подобен езде на велосипеде — он устойчив только, пока едет вперед. А дальше, или падение, или передел мира!

Ясно было и то, что состоявшийся передел мира в Версале никаких проблем не решил — лучше всего по этому поводу сказал маршал Фош: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет». Причин на то было много: предельное истощение всех европейских участников конфликта, которое, совокупно с серьезнейшими социальными конфликтами, после войны выбравшимися наружу, провоцировало поиск выхода в новой войне; незавершенность конфликта, как на уровне государств, так и на уровне элит; замена имперских идеологий в Европе примитивными националистическими идеологиями; сомнительность новых границ с точки зрения практических надобностей обеспечения экономических интересов и военной устойчивости. Словом, причин, веских, крайне серьезных, хватало с избытком — и не последней из них был пример России, нашедшей свой, весьма нестандартный, выход из создавшегося положения.

Рузвельт пытался понять, где был источник не просто силы русских, но их способности непредсказуемо меняться на глазах, снова и снова превращаясь во что‑то качественно новое. Поначалу русская попытка построить «рай чертей в аду» не вызывала у Рузвельта ничего, кроме иронии — нетрудно перебить старую элиту, еще проще объявить новой элитой «рабочих от станка» — но это совершенно не отменяет необходимости иметь в мало — мальски достойном этого определения государстве, да и любом крупном сообществе людей, дееспособную элиту, способную, как минимум, удерживать имеющиеся позиции страны в безжалостной мировой конкуренции. Русские же революционеры пошли даже дальше своих французских коллег, в процессе своей революции и Гражданской войны разнеся свою страну еще более основательно, чем это сделали в свое время французы. Результаты были вполне очевидны и предсказуемы — нищая, бессильная страна, неспособная ни толком обеспечить себя, ни защититься от сильного врага, ни предложить остальному миру ничего материального, кроме некоторых видов сырья. Но идеи, победившие в этой стране, пугали европейские элиты, все без исключения, до холодного пота и ночных кошмаров. Потому что Европа была истощена Великой войной до предела, так что выделить своим народам хотя бы столько же ресурсов на потребление, сколько выделялось до войны, было никак нельзя. А с войны вернулись люди, видевшие смерть и научившиеся убивать, и нашли дома недоедавшие семьи — а хозяева жизни, в течение всей войны подставлявшие карманы под золотые реки, ручьи и ручейки военных заказов, посредством политиков и газет, рассказывали им о национальной гордости, патриотизме и необходимости стойко переносить тяготы послевоенного времени. Но рассказами о патриотизме трудно накормить голодных детей — а о примере русских, физически уничтоживших своих 'жирных котов', нажившихся на войне, знали все. Тогда эту проблему удалось решить путем реформ — так, в Великобритании впервые ввели всеобщее пенсионное обеспечение — но не было никаких гарантий, что при резком ухудшении экономической ситуации все не начнется снова.

Защититься от «русского варианта» можно было четырьмя способами — предложив своему народу более высокий уровень жизни, чем в Советской России, за счет экономического роста в рамках классического капитализма; совместить этот высокий уровень с новой идеологией, альтернативной коммунистической идеологии; обеспечить высокий уровень жизни, вместе с серьезными реформами капиталистической системы; и, наконец, просто стереть красную Россию с политической карты мира. Первый вариант, дополненный косметическими реформами, попытались реализовать в Западной Европе после Великой войны — пока был послевоенный рост, имевший своей базой отложенный спрос военного времени, он неплохо работал, но, стоило этому росту закончиться, сменившись Великой Депрессией, как 'призрак коммунизма' снова материализовался. Кое‑как удалось удержаться на плаву Великобритании и Франции, в основном, за счет прибылей, получаемых от эксплуатации колоний — но США и Германия оказались на краю пропасти. Германская элита, осознавая тот факт, что от коммунистической революции ее отделяет всего один шаг — за ГКП голосовала треть немецких избирателей — сделала ставку на идеологию национальной исключительности и реванша, дополненную тратой основного капитала на подготовку к завоевательной войне и повышение уровня жизни народа. Успех должен был компенсировать все — в случае поражения ничего хуже победы красных быть не могло. Американская элита, напуганная разве что чуть менее немецкой — многотысячные демонстрации под лозунгами 'Сделаем так, как в России', и тридцатикратный, за три года, рост популярности социалистической партии, улучшившей свои результаты на выборах с 0,1 % до 3 %, наводили на вполне определенные размышления — предпочла второму варианту третий, согласившись на существенное уменьшение своих прибылей ради хотя бы относительного социального мира. Последний вариант, при всей его привлекательности, довести до стадии реализации не удалось ни в конце 10–х годов, ни в начале 30–х — в первом случае слишком велика была усталость армий и народов Европы от войны, так что никто не мог с уверенностью сказать, что отправка английских или французских армий на войну в Россию не отзовется революцией в Великобритании или Франции; во втором случае не смогли ни найти денег на большую войну, ни договориться о разделе добычи. Довести его до стадии реализации сумел лишь объединивший континентальную Европу под властью Германии Адольф Гитлер — что едва не кончилось катастрофой для всего мира, когда бешеный пес, старательно вскармливаемый против указываемого ему врага, вдруг сорвался с цепи и бросился на своих хозяев. Что ж, теперь бывшему фюреру предоставлена возможность размышлять об ошибочности своего поведения — за время, оставшееся ему до петли.

Начатая Сталиным и его группой политика индустриализации поначалу тоже вызывала улыбки — заводы и фабрики бесполезны без подготовленного персонала; и, даже в том случае, если бы его каким‑то чудом удалось бы подготовить в полуграмотной стране, вовремя и нужного качества, то, даже самая лучшая промышленность бесполезна в отсутствие достаточно компетентной элиты, способной квалифицированно использовать имеющиеся возможности — Великая Французская революция дала тому столько примеров, что Рузвельту было просто лень перечислять всех этих адвокатов, плотников и конюхов, молниеносно сделавших карьеру — и блистательно проваливших все возможное и невозможное. А Сталину удалось невозможное — он сумел не просто обеспечить движение общества вперед за счет слома социальных, сословных и иных перегородок, но и преобразовать эту энергию в качественный рост общества. Это казалось невозможным и неправдоподобным — такого не делал даже Наполеон, сумевший вырастить новую военную элиту и качественно реформировавший французское общество, но в гражданских делах опиравшихся на людей, состоявшихся до революции. Неким подобием можно было считать Парагвай первой половины XIX века — но даже парагвайцы одно время бывшие второй индустриальной державой Америки (после США), не смогли вырастить у себя элиту мирового уровня, хотя они имели для этого полвека относительно спокойной жизни. На это нельзя было смотреть без восхищения, смешанного с ужасом — сказка о Золушке, на глазах превращающейся в принцессу, становилась реальностью. Большевики с блеском перехватили «американскую мечту» — вера в то, что «любой чистильщик обуви может стать миллионером», если сумеет пройти жизненные испытания, тускнела перед русской реальностью, в которой сыновья крестьян, рабочих, мелких клерков становились инженерами и директорами заводов, офицерами и врачами, причем, все зависело только от них. Рузвельт никогда не был особенно религиозен, хотя, конечно, он не был и атеистом — но, работая с информацией по этой России, ему иногда вспоминались строчка из Библии 'К новому небу и новой земле..'..

Коллективизация не особенно удивила его — было понятно, что индустриализация невозможна без концентрации и перераспределения ресурсов; также было необходимо модернизировать сельское хозяйство России в очень сжатые сроки, что было невозможно без жестокой ломки старого уклада.

Так же не вызвало особого удивления уничтожение революционной элиты, так сказать, элиты первой волны — это было закономерно, на смену горлопанам и дилетантам должны были прийти профессионалы.

Поражало другое — скорость, с которой менялась Россия. Вчерашние малограмотные крестьяне становились не самыми худшими рабочими; их сыновья, в старые времена, при всех своих талантах, обреченные крутить хвосты свиньям, заканчивали открывавшиеся во множестве университеты и колледжи (называвшиеся у русских техникумами), становясь на путь, который вел умных и смелых, талантливых и работящих, к вершинам власти. Этих людей можно было бы сравнить с юными французскими лейтенантами, вошедших в историю, как 'Железная когорта Бонапарта' — но Рузвельт слишком хорошо понимал, насколько приблизительно это сравнение. Речь ведь шла не о горсточке людей, возглавивших пусть и победоносную армию, но о десятках миллионов, меняющих суть своей страны и о сотнях тысяч, достаточно компетентно руководящих этим изменением. Так что при всей похожести изменений, происходивших во Франции в конце XVIII века и России первой трети XX века, при несомненном внутреннем родстве процесса перехода от революционной республики к военной Империи, различия были не количественными, а качественными, поскольку Наполеон всего лишь закреплял буржуазное общество, а Сталин созидал качественно новое общество, не просто с новыми социальными отношениями, но и с новым качеством образования и квалификации, патриотизма и ответственности.

Не меньше впечатляла и способность красного императора применяться к обстоятельствам. По всем расчетам, переброска ресурсов в тяжелую промышленность и национальную оборону, бывшая единственно возможным ходом в тех обстоятельствах, в которых находилась Советская Россия, неизбежно должна была привести к жесточайшему дефициту продуктов питания и товаров народного потребления. Многие, далеко не худшие, аналитики прогнозировали социальный взрыв в Советском Союзе, справедливо указывая на образовавшийся структурный перекос в советской экономике, предотвратить который можно было только за счет частной инициативы — но, это было невозможно из‑за коммунистической идеологии. Сталин сделал это — и он ведь не просто сумел решить проблему товарного дефицита, разрешив частную инициативу 'под флагом' артелей, но добавил советскому обществу новую степень свободы, при этом, не разрушив его единства. Теперь то меньшинство, которое не желало быть частью новой имперской машины, предпочитая ему пусть маленький, но свой бизнес, получило возможность легально воплотить свое желание в жизнь, при успехе своего начинания становясь уважаемыми членами имперского общества, с неплохим социальным статусом и защищаемой законом собственностью.

Франклин Делано Рузвельт вспомнил свою беседу с начальником разведки Госдепа, принесшим ему подробный доклад о новом сталинском нэпе. Опытный разведчик искренне иронизировал по поводу того, что как большевики ни экспериментировали со своим коммунизмом, а в итоге им пришлось вернуться к доброму старому капитализму. Он так и не понял, что делает Сталин — а Рузвельт не стал объяснять ему, что Сталин строит не общество — мечту оторванных от реальной жизни идеалистов, а общество, способное стать материализовавшейся мечтой для 95 % европейцев и американцев, не говоря уже об азиатах и латиноамериканцах. Тем он и страшен для существующих элит Запада, а вовсе не танками и бомбардировщиками, даже не пропагандой идеалистов из Коминтерна. Но, к ужасу Рузвельта, мало кто даже из элит США понимал это, искренне считая нынешнюю бедность русских неотъемлемой частью их строя, а не 'болезнью роста' еще вчера очень отсталой страны.

Рузвельт очень хорошо понимал Папу Пия XII, пошедшего на союз с русскими, не слишком желая этого — Папа увидел, перед каким выбором он стоит: либо положить тысячелетний авторитет католической Церкви на весы реализующийся мечты итальянцев, сделав его составной частью этой мечты, либо противопоставить авторитет Церкви этой мечте, и потерять его, независимо от исхода противостояния. Президент мог только позавидовать Папе, которого поняли и поддержали многие высшие иерархи РКЦ — его попытку противопоставить 'русской мечте' 'Второй билль о правах', попросту списанный с социальных гарантий русской Конституции 1936 года, не понял почти никто. Собственно, этого следовало ожидать — Рузвельт вспомнил ожесточенную борьбу в Конгрессе и Сенате по поводу его проекта 'Администрации долины реки Теннесси'. Тогда даже его сторонники, за редким исключением, не видели, что речь идет не только о колоссальном инфраструктурном проекте, но и том, чтобы Америка получила опыт использования государственных средств в проектах, лежащих за пределами возможностей частных инвесторов — опыт, подобный советскому опыту концентрации ресурсов на ключевых направлениях; опыт, который так пригодился в последние четыре года. Сейчас же его выслушивали из вежливости — даже лучшие члены его команды, за исключением, разве что Уоллеса, просто не понимали, что русские, продолжая совмещать принципы конкуренции с социальными гарантиями, концентрацию ресурсов в ключевых отраслях промышленности с частной инициативой внизу, имеют все шансы не просто быстро справиться со своими 'болезнями роста', но и уйти в отрыв от Америки, доведя до высокой степени совершенства свое общество. Образно говоря, пока Америка будет ехать на 'Кадиллаке', Советский Союз пересядет на В-29.

События в Германии и Италии превзошли самые худшие опасения, мучавшие Рузвельта еще в 30–е годы; опасения, буквально заставившие его 'поставить на кон' свой авторитет, заработанный в течение всей жизни — да, он отдавал себе отчет в том, как подавляющее большинство 'хозяев Америки' отреагирует на предложенный им 'Второй билль о правах'. К его сожалению, он оказался прав в своих ожиданиях относительно реакции большого бизнеса США на этот проект.

Гитлеровское вторжение в Россию отвечало его ожиданиям — фюрер, как и его генералы, так и не смогли в полной мере осознать всю важность морской мощи, так что их обращение к привычной континентальной стратегии было вполне естественным. С точки же зрения долговременных интересов США это вторжение было подарком судьбы — два опаснейших стратегических конкурента США предельно ослабляли друг друга в ожесточенной схватке. Конечно, Рузвельт был слишком умен для того, чтобы открыто демонстрировать профессиональный цинизм государственного деятеля и аналитика высочайшего класса, в отличие от Рэндольфа Черчилля и покойного Гарри Трумэна — мимолетная глупость могла очень дорого обойтись впоследствии, когда надо будет юридически закреплять итоги войны. Русофобия фюрера, напрочь отключившая присущие Гитлеру здравый смысл и звериную интуицию, стала проклятием Германии и великим благом для США — теперь, когда Гитлер во всеуслышание объявил русских недочеловеками, по отношению к которым не должны соблюдаться ни законы и обычаи ведения войны, ни элементарные нормы гуманизма, все русские, неважно, сторонники или противники Сталина, большевики или националисты, становились смертельными врагами Германии, объединенными в этой борьбе. От Сталина же Рузвельт не ждал глупостей, очень уж тот был умен, предусмотрителен и осторожен — и не ошибся, узнав о сказанной красным императором в тяжелейшем для России феврале 1942 года фразе 'Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается..'. Выводы из этого были для Рузвельта очевидны до неприличия — Сталин уже тогда был уверен в конечной победе СССР, и, начал психологическую подготовку своего народа к построению послевоенного мира — мира, в котором СССР будет тесно взаимодействовать с Германией, где не будет Гитлера. Популярная среди аналитиков армии и Госдепа версия, что речь идет о подготовке к заключению сепаратного мира, на взгляд президента, не выдерживала критики — этому категорически противоречили русские заказы, сделанные еще во время визита Гопкинса. Да и действия русских летом и осенью 1941 года совершенно не были импровизацией, это признавали сами разведчики. Дальнейшие события подтвердили оценку президента — но, оставалось неясным, откуда у Сталина была эта уверенность. Доклады разведок США не давали ответа на возникавшие вопросы — наоборот, странности только множились, не получая внятных объяснений.

Рузвельт анализировал действия Сталина перед войной и в начале войны — по его глубокому убеждению, именно там следовало искать корни происходящего сейчас. С учетом склонности Сталина планировать все на двадцать ходов вперед, версия о серии удачных импровизаций русских не заслуживала даже иронии, она была просто смехотворна. Не поняв происходившего тогда, невозможно было понять причины нынешнего положения дел — а, не понимая сути происходящего сейчас, немыслимо было планировать будущее. Итак, во второй половине 30–х начинается уничтожение старых революционеров, с последующей заменой революционной идеологии имперской — и, тогда же, судя по строительству заводов — дублеров, начинается подготовка советской промышленности к возможной эвакуации на Восток; той самой эвакуации, которая была осуществлена во второй половине 1941 года. Выражаясь проще, расчищается место для имперской элиты и имперской идеологии — и, одновременно, тогда же начинается подготовка к запуску плана 'В', рассчитанного на тот случай, если в Европе дела у СССР пойдут плохо. Судя по той уверенности, которую Сталин демонстрировал на переговорах с Гопкинсом, у него уже были основания рассчитывать на успех плана 'В'. Заказы на станки, оборудование, стратегическое сырье служили лучшим доказательством того, что эта уверенность не была 'хорошей миной при плохой игре'. Чтобы иметь такую уверенность в конце июля — начале августа 1941 года нужны были крайне веские основания — Германия превосходила Советский Союз по величине подконтрольного ей экономического и демографического потенциала, оперативному и тактическому мастерству армии; а о 'втором фронте' тем временем можно было только мечтать.

После возвращения Гопкинса из СССР Рузвельт задал себе два вопроса — допустим, речь идет не об импровизации в сложившихся обстоятельствах; в таком случае, что представлял собой план 'А'? Допустим, Сталин не играет, изображая уверенность в своих силах — на что он рассчитывает, при таком неравенстве сил?

С ответами на первый вопрос все было очень плохо — версия доктора Геббельса, гласящая, что Сталин готовил агрессию против Германии, и, его удалось упредить в последний момент, вызывала у профессионалов взрывы хохота. Рузвельт не был военным, но, доводы военных были более чем убедительными — при отсутствии наступательного развертывания, при том уровне подготовки и материально — технического обеспечения, который был у Красной Армии летом 1941 года, она просто не могла начать наступательную войну против Германии. А, если бы, все‑таки, СССР начал агрессию против Германии, то быстрый разгром РККА в Польше и Румынии был бы неизбежен. Равно не выдерживала даже малейшей критики версия о том, что Сталин ждал антигитлеровского переворота в Германии — в 1941 году 'казус Роммеля' был невозможен по определению. Примыкавшая ко второй версии версия о том, что союз СССР со старой европейской элитой был заключен еще до войны, была не убедительнее второй — никто не станет заключать союза с заведомо слабейшей стороной. Четвертая версия, выдвинутая аналитиками уже в отчаянии, поскольку логичного объяснения поведению Сталина не было, гласила, что Сталин ждал англо — американского вторжения в Европу, а, до этого надеялся оттянуть время. Комментировать это Рузвельту было просто некогда — времени не хватало на серьезные дела.

Так же плохо обстояли дела с ответом на второй вопрос — кадровая армия была уничтожена, потеряны территории, на которых до войны была сосредоточено больше половины экономического потенциала СССР. Да, удалось эвакуировать промышленность — но из этого совершенно не следовало, что, во — первых, удастся запустить производство в нужные сроки, во — вторых, что удастся производить технику пристойного качества в нужных количествах. Поражение Вермахта в Московской битве сняло угрозу быстрого краха СССР — но военные специалисты были едины во мнении, что исход войны на Востоке далеко не предопределен. Сталин, тем временем, по докладам разведчиков и дипломатов, со спокойствием человека, имеющего на руках четыре туза и джокер, занимается развертыванием военной промышленности на востоке страны и готовит стратегические резервы. Он сохраняет спокойствие в ситуации, когда СССР оказывается едва ли не ближе к катастрофе, чем осенью 1941 года — летом 1942 года советские войска разгромлены под Харьковом, танковые группы Вермахта рвутся к предгорьям Кавказа и ближним подступам к Сталинграда, угрожая лишить Советский Союз и основного района нефтедобычи, и ключевого маршрута транспортировки нефти и нефтепродуктов с Кавказа в центр страны. Конечно, оказавшись перед перспективой краха Советской России из‑за отсутствия горючего, США оказали бы помощь — но ни по иранскому маршруту, ни по дальневосточному перебросить миллионы тонн нефтепродуктов было невозможно даже теоретически; а арктический маршрут оказался на грани фактического закрытия из‑за успехов немцев.

И вот тут наконец‑то фактор 'Х', который многие сподвижники Рузвельта считали плодом излишне живой фантазии специалистов из его 'мозгового треста', вопреки завету Конфуция ищущих отсутствующую в темной комнате черную кошку, проявил себя. Тогда что‑то начало проясняться — до этого аналитики ожесточенно спорили о природе этого предполагаемого фактора 'Х', и доминировало мнение, что он представляет всего лишь выход советского общества на новый качественный уровень развития, подобно тому, как изменились США после эпохи Реконструкции, или Германия после эпохи грюндерства, став из аграрно — индустриальных стран обществами индустриально — аграрными Империями мирового класса. Этого мнения поначалу придерживался и сам Рузвельт — точка зрения меньшинства аналитиков, что фактор 'Х' представляет собой нечто сложное, включающее в себя и некую внешнюю компоненту, представлялось тогда президенту весьма спорным. Любимый аргумент меньшинства аналитиков о наличии внешней компоненты — реформация структуры большевистской партии, Рузвельт считал некорректным, хотя, конечно, в лицо он этого не говорил. Нет, отрицать тот несомненный факт, что большевики прошли путь от вполне обычной экстремистской партии, совмещающей легальную политическую деятельность с подрывной работой против своего государства, включая восстания и террор, похожей, например, на ирландскую ИРА, до правящей партии довольно нестандартного образца, и, далее, до структуры орденского типа, крайне напоминавшей орден тамплиеров времен его расцвета, было глупо. Естественно, первый этап не вызывал вопросов — суть дела была логична и понятна; также все было вполне понятно и очевидно со вторым этапом — оказавшись в хаосе Гражданской войны, в ситуации развала государственного аппарата, большевики вынужденно повторили путь якобинцев, превратив свою партию в структуру управления государством, правда, заметно успешнее; а вот, третий этап, превращение в орденскую структуру, наводил на серьезнейшие размышления — да, само по себе успешное совмещение идеи и идеологии, с управленческими функциями, было весьма нетипичным вариантом; но осуществление такой структурой буквально прорыва из времени паровозов и лошадей в эпоху дизелей и самолетов, давало пищу для размышлений на порядки большую. Когда сторонники второго варианта прямо говорили президенту, что единственный пример преобразований сопоставимого масштаба, на сопоставимой территории, структурой такого типа — это деятельность ордена тамплиеров, фактически создавших не просто орденское государство на территории западноевропейских государств, но первую в истории Европы единую финансово — торговую структуру, охватывавшую и почти всю Европу, и Средиземноморье. Это было нечто качественно новое — единое государство в государствах, объединенное общей идеей и железной дисциплиной, единая финансово — торговая структура, общие вооруженные силы и секретные службы — и эффективность этой системы настолько превосходила обычные для этой эпохи образцы, что ее поспешили уничтожить, пока это еще было возможно. Но орден тамплиеров создавался элитой европейского дворянства, при активнейшей поддержке Ватикана — Сталин мог только мечтать о таких стартовых условиях, и, надо заметить, о таком качестве человеческого материала, какими располагали создатели и иерархи ордена. Прийти к этой идее, говорили сторонники этой версии, он мог и сам — но, воплотить ее в жизнь с таким успехом, при активном противодействии старых революционеров? На это Рузвельт резонно отвечал, что основания для сомнений в единоличном авторстве Сталина такой трансформации большевистской партии, безусловно, есть — но, нет доказательств посторонней помощи. Кроме того, совершенно неясно, кто бы мог и желал помочь мистеру Сталину с этим бизнесом.

После показательной резни, устроенной Арктическому флоту Рейха русским Северным флотом, доселе незамеченным в особых свершениях, Рузвельт совершенно спокойно ждал продолжения — если это было началом явного вступления в игру фактора 'Х', имеющего внешнюю составляющую, то продолжение должно было последовать, и скорее всего, на юге России, чтобы снять угрозу русским нефтяным месторождениям. Предположение подтвердилось не сразу, вначале последовали репетиции на севере и в центре советско — германского фронта — но его реализация вызвала шок у американских генштабистов, не сразу поверивших в реальность такого разгрома. Если до сей поры противостояние Красной Армии и Красного Флота с Вермахтом и Кригсмарине напоминало Рузвельту поединок парня с фермы, пусть и сильного, и разучившего приемы бокса, но совершенно неопытного, с признанным чемпионом штата среди любителей, с вполне предсказуемыми результатами — то, теперь, чемпион США среди профессионалов, методично, с усердием хорошего повара, превращал в отбивную котлету чемпиона штата среди любителей. Результат также был очевиден — но, нужно было найти ответы на некоторые вопросы. Кто тот тренер, превративший парня с фермы в непобедимого чемпиона? Каковы его планы, насколько далеко он собирается зайти? Насколько его цели совпадают с целями его подопечного? Возможно ли выйти с ним на прямой контакт — или переговоры придется вести с мистером Сталиным? Можно ли вообще с ним договориться на приемлемых для США условиях — или жесткая конфронтация неизбежна?

Сотрудники 'мозгового треста' президента трудились как негры на плантации — но, информации для анализа катастрофически не хватало. Если удалось вычислить два наиболее вероятных варианта ответа на первый вопрос, то с ответами на второй вопрос дела обстояли намного хуже — предположительно, речь шла о доминировании, но, ограничивается ли это доминирование Европой, Евразией, или же, всем миром, ответить было невозможно. Неясно было и то, идет речь о классическом доминировании — или, доминирование является средством для достижения некой сверхзадачи. На третий, четвертый и пятый вопросы ответов не было вовсе.

События в Италии, Испании и Германии намного превзошли худшие ожидания — тренер сделал из своего ученика не просто воина, пусть и непобедимого на поле боя, но, еще и блестящего экономиста и дипломата. Впрочем, Рузвельт подозревал, что 'университетский курс' начался отнюдь не в 1942 году, а, самое позднее, лет на пятнадцать раньше — очень уж хорошо укладывалась в единую систему трансформация Советского Союза и его общества, завершением которой стала трансформация его вооруженных сил, внешнеэкономических отношений и внешней политики. Оставалась сущая мелочь — попытаться донести понимание всего этого сначала до своих сподвижников, а, затем, до 'капитанов' американского бизнеса. Совсем недурно будет, подумал Рузвельт, если они не сочтут, что я несколько переутомился от тяжких трудов на посту президента — или, что моя болезнь начала влиять на ясность моего рассудка. Рузвельт прекрасно отдавал себе отчет в интеллектуальных способностях, как первых, так и вторых — очень умные, великолепно образованные люди, отлично умевшие просчитывать ситуацию 'в статике' и, очень хорошо — 'в динамике', они, за редким исключением, с большим трудом выходили за грань привычных шаблонов. Им не хватало таланта, которым, без ложной скромности, обладал сам Рузвельт — не просто выйти мыслью за грань, но и совместить это с текущей реальностью, с несомненной пользой для последней — кроме него, из числа его сподвижников, этой способностью обладали умиравший от рака Гопкинс и присутствующий здесь Маршалл. Еще, пожалуй, с изрядной натяжкой, можно было добавить в список отсутствовавшего Аллена Даллеса, выдающегося бизнесмена и дипломата.

Чем ум отличается от хитрости? Тем, что он видит суть вещей, в то время как второе, это лишь нахождение частных решений применительно к условиям. Старина Уинни безусловно был очень хитрым и многоопытным бойцом за могущество Британской Империи. Он с яростью сражался за каждую мелочь — Шпицберген, Нарвик, французская контрибуция, оплата по ленд — лизу, границы фунтовой зоны, статус Проливов, курдская проблема, Афганистан, что‑то там еще. Но все это не имело никакого значения — если где‑то рядом пряталось нечто, способное перевернуть игровой стол, причем ключ к нему был в кармане у одного из игроков, кто сейчас отмахивается от нападок Уинни, вполсилы, даже не выходя из состояния олимпийского покоя.

Так неужели аналитики были правы, в одном из предположений, на вид совершенно безумном?

Рузвельт с трудом дождался окончания заседания. Проклиная свою прикованность к коляске — насколько легче было бы просто к Сталину подойти, чтобы задать один вопрос! Или просить через переводчика о минутном разговоре один на один? Но все обернулось как лучше — раскрасневшийся и злой Черчилль первым выскочил за дверь, за ним последовал его секретарь — переводчик. Сталин неспешно встал и тоже собрался выйти.

— Господин маршал, можно вас на минуту? — сказал Рузвельт — у меня к вам есть важный вопрос.

Если Сталин и удивился, то вида не подал. Вернулся на прежнее место, сел в кресло напротив.

— Господин маршал, я хотел вам сказать — тут Президент США на секунду запнулся, подбирая слова — знаете ли вы, что бывает с волком, присвоившим общую добычу? Его рвут всей стаей. Если к вам, волею судьбы или господа, попало то, что по праву принадлежит всему человечеству. Господин маршал, у вас есть доступ к машине времени?

Сталин лишь усмехнулся. И произнес:

— Вероятно ваши аналитики так и не смогли найти причину побед нашей армии над врагом, и придумывают для объяснения этого самые невероятные причины. Нет у меня машины времени, и даже волшебной палочки нет. Все это сделано руками наших, советских людей.

И сверкнул взглядом.

— Под всем человечеством вы, видимо, имели ввиду Соединенные штаты? Да и слова про стаю волков мне придется иметь ввиду в дальнейшем.

— Вот черт! — подумал Рузвельт. — я не только ничего не прояснил, но еще и подставился! Но каков же он — матерый волчара! Хотя… в таком разговоре все ж не комильфо лгать в глаза? Умалчивать, говорить иносказательно или двусмысленно — да. Но не отрицать имеющееся!

— Интересно, господин Президент, а как бы вы ответили на подобный вопрос? — продолжил Сталин — впрочем, даже если допустить что что‑то подобное имело место, неужели вы, американцы, стали бы этим делиться? Вспомним времена «золотой лихорадки» на Аляске, гениально описанные господином Лондоном — золотоискатели столбили участки, становящиеся их собственностью. Посягательство на чужой участок каралось смертью — но, любой имел право застолбить свое место на незанятой земле и искать там золото. И если ему это удавалось — это его удача и его право, которое он мог защищать. И никто не ссылался на «право стаи». Впрочем, господин президент, мы с Вами собрались здесь обсудить мировые проблемы, которые ждать не могут? А о фантастике, я полагаю, можем поговорить позже, например в компании с господином Уэллсом, он ведь ещё жив?

30 мая от советской делегации в Москву ушло шифрованное сообщение. Которое содержало лишь одно слово, «согласие».

В этот день вечером в Генштабе, и некоторых других Учреждениях, допоздна горел свет. А линии ВЧ, идущие на Дальний Восток, наверное, раскалились от звонков.

Все дипломатически решено — можно начинать! За Родину, за Сталина!

Контр — адмирал Лазарев Михаил Петрович. Владивосток, штаб ТОФ, 30 мая 1945.

Готовясь и изучая национальный характер будущего врага, я удивился, насколько мы похожи. И мы, и японцы — «тягловые», у нас во главу ставится служение. По причине трудностей жизни: у нас это были постоянные набеги самых разных завоевателей, и суровая природа, а у японцев жизнь буквально на вулкане, тут и тайфуны, землетрясения, цунами, и крайняя ограниченность ресурсов, когда три четверти и так невеликой территории составляют бесплодные горы. Потому и у нас и у них торговое «третье сословие» не то что не возникло, но никогда не имело большой силы в сравнении со служивыми. И даже капитализм, прямо по Ильичу, «был склонен к высшей концентрации», то есть был крепко связан с государством.

Различие же в том, что японцам некуда было податься со своих островов — в отличие от нас, бегущих от Москвы на новые земли, «встречь солнцу», от крепкой царской руки. Ну и чисто восточная специфика (все ж Япония очень много в плане культуры взяла от Китая) — в итоге, японское общество гораздо жестче нашего, и жестоко даже к своим (а о чужаках вообще молчу!). Второе отличие — что, если не считать полумифического вторжения монголов, Японию никто не пытался завоевать, и японцы воевали исключительно или между собой, или как захватчики. И третье, что тайфуну, в отличие от иноземцев, сопротивляться бесполезно — а потому надлежит капитулировать перед неодолимой силой, а не сражаться до конца. Интересно, что было бы, сумей Хубилай оказаться таким же удачливым как норманн Вильгельм Завоеватель?

Маленькое отступление: мне слабо верится во вторжение «монголов». Поскольку не представляю, как из степных кочевников можно сделать моряков. Как в турецком и арабском флотах служили отнюдь не бедуины из пустынь, а уроженцы Леванта. И припоминаю, что еще в той, прежней жизни, в двухтысячных, попался мне переведенный роман какого‑то современного японского автора про те героические времена, что‑то про «монах — ниндзя», ну как полагается, отважные самураи, живота не щадящие за свое отечество… вот только про армию вторжения прямо сказано, что корабли и матросы были корейскими, десантная пехота — китайской, монголы были лишь кавалерийским корпусом; конечно, это худлитература, но значит, в самой Японии помнят именно так? А так как еще Лев Гумилев писал, что китайцы, будучи плохими всадниками, всегда предпочитали нанимать конников — степняков — хуннов, тюрок, и тех же монголов — то может быть, это какой‑то китайский богдыхан решил попробовать завоевать Японию, но обломилось?

Но это все лирика. А грубая реальность, что войну, которая начнется вот — вот, СССР обязан не просто выиграть, расплатившись наконец за Порт — Артур и Цусиму — но и сделать это быстро и с минимальными потерями. И нет у меня сейчас туза в рукаве, непобедимого «чудо — оружия» в лице атомной подлодки, могущей истребить целую эскадру из этих времен. Можно спорить, прав был Сталин или нет, уже тогда эксплуатируя уникальную боевую единицу на пределе ее возможностей — без преувеличения скажу, что именно мы вымели немецкий флот с Севера, обеспечив бесперебойную работу северного маршрута ленд — лиза, сыграли решающую роль в Средиземноморской кампании, а уж уран для «манхеттена», вместо того попавший к Курчатову на «арсенал два», реально может обеспечить резкое ускорение советской атомной программы. Но за все надо платить — и хотя «Воронеж» перед самым провалом в прошлое побывал в капитальном ремонте, ресурс его не бесконечен, в последнем походе случилась утечка в одном из реакторов, слава богу, без ужасов в стиле голливудской К-19 обошлось, а кап-1 Серега Сирый бесспорно, самый лучший командир БЧ-5, какого я знаю — но идти подо льдами Арктики на Тихий океан (где к тому же нет такой научной и ремонтной базы, как Севмаш), было признано слишком опасным. Так что, товарищ Лазарев, воюйте тем, что есть в этом времени! Что есть — вот, весь Тихоокеанский флот под вашей рукой.

Замечу кстати, что в той реальности, где Победа была в 1945, а не в 1944, в войне с Японией наш флот, в отличие от армии, и даже Амурской флотилии, показал себя откровенно бледно. И успехи на морском фронте — взятие Курил, десанты в Корее — были следствием того, что японский флот, бывший когда‑то третьим в мире, к августу сорок пятого после Сайпана, Филиппин, Окинавы представлял из себя лишь тень былого, жалкие ошметки. А здесь события на Тихом океане, из‑за сражений в Атлантике между флотами англо — американских союзников и Еврорейха (рейды «берсерка» Тиле, Гибралтар, Лиссабон) оттянулись где‑то на полгода позже, хотя последовательность их, в целом, сохранилась. Сейчас, весной 1945, американцы заканчивают очищать от японцев Филиппины. А в юго — восточной Азии англичане, ликвидировав наконец японское вторжение в Индию, пока присматриваются к Бирме, Малайе, Индонезии. Но японский флот, хотя и понес очень серьезные потери, еще не уничтожен, и кроет наш ТОФ с его парой крейсеров и десятком эсминцев, как бык овцу. Так что задача победить, причем быстро и без потерь — ну очень не тривиальная!

Нашими козырными картами были (кроме послезнания), авиация и подплав. Подводные лодки с Балтфлота (двенадцать бывших немецких «тип XXI» и два минных заградителя) вместе с ленд — лизовской эскадрой (эскортные авианосцы «Владивосток» и «Хабаровск», тип «Касабланка», шесть эсминцев типа «Флетчер», шесть эскортных миноносцев, восемь десантных кораблей) пришли в Петропавловск — Камчатский 5 мая. Экипажи там опытные, и должны хорошо освоить корабли за время перехода — но как им удастся включиться в общий план? И как справится Котельников — один из лучших подводников СФ, но бывший всего лишь командиром дивизиона, теперь же ему предстояло бригаду подплава сформировать, за месяц всего!

Подвел Дальзавод. Раньше в Камчатский дивизион подлодок входили семь «ленинцев» и три «щуки». Но поскольку «тип Л» были относительно новые, то решено было их, по нашему опыту, довести до стандарта североморских «катюш» — новые гидролокаторы, радары, приборы управления торпедной стрельбой, системы регенерации воздуха, даже механизмы успели на амортизаторы поставить. Вот только в результате (новую технику надо было опробовать, по сути экипажам пройти курс боевой подготовки), лодки застряли во Владивостоке, и на позиции к восточному побережью Японии не успевают никак — через Корейский пролив самураи не пропустят, там у них противолодочный рубеж, минные заграждения, на которых уже погибло несколько американских лодок. Два дня назад Л-7, Л-8 и Л-19 ушли из Владивостока на север, пойдут Татарским проливом, будут в Петропавловске не раньше чем через неделю. А у меня остаются лишь десять по — настоящему современных лодок, восемь «ленинцев» и две «эски», С-52 и С-53. Еще есть «щуки» ранних версий, и «малютки», которые вообще можно не считать, ну если только японцы не попытаются с моря штурмовать Владивосток.

«Бофорсами» удалось разжиться, по принципу «что дают». На крейсера, «Калинин» и «Каганович», поставили по четыре установки, две спарки, две одиночные. На эсминцы по две или три, тут полный разнобой, кому‑то шесть стволов досталось, кому‑то два. Остается лишь надежда, что японской авиации при нашем господстве в воздухе будет очень неуютно. Зато часть одноствольных «бофорсов» сумели поставить на «шнелльботы». Торпедных катеров у нас целых две бригады: одна, в четыре десятка больших мореходных «немцев», вторая на американских «восперах», переброшена с СФ, причем командует Шабалин, которого я знаю еще по бою у Нарвика весной сорок третьего. Дислоцированы катера в Совгавани и Николаевске, работать им предстоит у южного Сахалина и в проливе Лаперуза. И не на всех, но хотя бы на флагманах звеньев катеров установили радары — а главное, подали новейшие торпеды с самонаведением на кильватер, не так много, как хотелось, но все же… и экипажи успели отработать с ними учебно — боевые задачи, так что японцев ждет сюрприз!

Ну и авиация. За ПВО я в общем, спокоен, «перл — харбора» не будет, истребителей у нас много, новых моделей, налажено наконец взаимодействие с РЛС. Штурмовые полки, на Сахалине и на Камчатке, готовы к работе. Головная боль — недостаток ударной авиации, в сравнении с количеством целей. И аэродромов не хватает — количество авиации на ТОФ достигло насыщения, дальше просто негде размещать. Правда, появился такой новый для нас компонент, как палубная авиация — как я сказал, американцы расщедрились на два авианосца — эскортника. В составе авиагрупп «хеллкеты», могут работать и как противолодочники, и как легкие штурмовики. Что до главной ударной силы, то число бомберов, в той или иной мере обученных применять управляемый боеприпас (КАБы, по типу немецких «фриц — Х») удалось довести до десяти полков на Ту-2 и До-217, один полк на Хе-177 (по докладам, пилоты не в восторге, очень капризная машина). И есть еще отдельная разведывательная эскадрилья, имеющая в составе пять Хе-277, два Пе-8, один В-17 и один В-24 (последние подобраны в Европе, восстановлены из числа совершивших вынужденную посадку на нашей территории).

Именно с этой эскадрильей — напряг наибольший. Доразведка, уточнение целей, летали не только над морем, но и над японской территорией, и над южным Сахалином, и над Курилами, и даже над Хоккайдо и Хюнсю! Благо, «хейнкель» забирается на тринадцать тысяч, где его японские истребители просто не могут достать — а цейссовская оптика все видит! Вот только гонять тяжелые бомберы ежесуточно, это возможно лишь в книге Резуна — в норме же, при всем старании техников, межполетный интервал достигает двух — трех дней, и каждый новый вылет расписан штабом на недели вперед!

А пришлось нарушить! 10 мая, прорвался ко мне Юрка Смоленцев, только прилетевший из Читы. И после положенного здравия и приветствий, предъявил мне грозную бумагу с требованием оказать полное содействие.

— Ты мне прямо скажи, что от флота надо — говорю я ему — если в пределах наших возможностей, какие вопросы?

— Воздушная разведка в район Харбина — отвечает — и срочно. Возможно, потребуется уточнение. Но кровь из носу, через три дня, самое позднее, мы должны иметь всю информацию. Со мной штаб, ребята от Маргелова, вы их не знаете, Михаил Петрович. Непосредственную поддержку нам Дальняя авиация окажет, но нужно точно все цели расписать.

Пытаюсь вспомнить, что там возле Харбина было. Неужели?

— Юр, так ты что водопроводчиком решил поработать?

— Ага, номер 731 — усмехается он — эту лавочку взять, чтобы живыми и с бумагами. Но я вам ничего не говорил! (прим. — под вывеской «управления водоснабжения Квантунской армии» был «отряд 731», по изготовлению и применению бактериологического оружия — В. С.). Важно лишь, чтобы разведчика самураи за В-29 приняли, не встревожились — оттого и надо, чтобы летел курсом отсюда, а не с севера. Ну а мы туда пойдем — поскольку нас обучали в полной химзащите работать, в отличие от местных. Еще из наших Шварц будет, и Андрюха, который «чечен», и команда с СФ, кого мы успели натаскать. И батальон десантуры в прикрытие.

Звоню Ракову, ставлю задачу. Поскольку эта цель бесспорно, более приоритетна, чем какой‑нибудь укрепрайон на Сахалине. Как в вооруженных силах принято — надо! Измените график, или найдите подмену. Но чтобы срочно был сфотографирован район — диктую координаты.

Как водится, нашли еще время посидеть, поболтать с полчаса. Юрка обмолвился, что успел во Франции побывать, «а Де Голль сука». Передал мне привет от моей Анюты и своей Лючии, вот повезло человеку, два месяца назад в Москве был, обеих видел. Анюта с Владиком здоровы, ждут и скучают — а Лючия в январе сразу двойню родила, мальчика и девочку, назвали Петром и Аней. И скорее бы эту войну закончить — надеюсь, управимся так же быстро, как там, в августе.

— Ну, бывай, и удачи! Если что, обращайся — флот поможет, резервы изыщем.

Такая вот фронтовая встреча. Разбросала нас судьба — экипаж «Воронежа» на Севере, Большаков, первый командир нашего спецназа, где‑то в Европах, его зам полковник Гаврилов здесь на ТОФ, но в Совгавани, еще ребята на Камчатке. Дай бог, встретимся еще все вместе, после уже этой войны!

Помнится мне, в той истории генерал Исии со своей бандой сбежать успел — надеюсь, что тут его повяжут, как Адольфа?

Над Татарским проливом опять было сражение. График разведки никто не отменял, и вместо высотного «хейнкеля», перенацеленного на Харбин, на Сахалин пошел Пе-8, его на отходе настигли «рейдены» — хорошо, наши истребители из 905го полка успели тоже. В итоге, разведчик совершил вынужденную посадку на нашем берегу, в экипаже трое погибших — но отснятую пленку спасли. И один наш Та-152 сбит, причем пилота, похоже, подобрали японцы. Самураев по докладам, свалили четырех, «и еще два уходили с дымом и снижением». Такое вот мирное время.

Есть надежда, что нашего вернут. Поскольку Пе-8 и силуэтом на американский В-17 похож, да еще (при выполнении разведывательной миссии) окрашен был не в наш зеленый с синим, а в серо — серебристый цвет, как ВВС США. И бывало уже, что их бомбардировщики с Сайпана, подбитые над Японией, тянули не к себе домой, а на советские аэродромы. И всегда их встречали наши истребители, перехватывали над морем и провожали до посадки — приходилось даже и японцев с их хвоста отсекать. Так что летчики проинструктированы и на такой крайний случай — утверждать, что вели американца, ну а что влезли в драку, так исключительно с целью самообороны! Так и было официально заявлено, в ответ на японскую ноту.

Уже после ко мне умудрился пролезть японский консул. Не в штабе ТОФ, кто бы его сюда пустил — а в городе, когда я решал вопросы в крайкоме. На вполне понятном русском языке выкрикнул что‑то про «мир между нашими странами», и что «мы обеспокоены участившимися инцидентами». Я приказал охране его гнать — только вежливо, дипломат все‑таки. И через пять минут о том забыл.

Если завтра война, если завтра в поход… Да когда же начнется наконец, когда приказ из Москвы придет? С одной стороны, хорошо конечно, что мелкие доработки успеваем провести. А с другой, все на нервах уже, кто знает.

Ней Сабуро, вице — консул Японии во Владивостоке. 30 мая 1945.

Я привык уже к грубости гайдзинов, совсем не знающих этикета. Но русский командующий отнесся ко мне как к пустому месту, и взглянул мимоходом, как на муху, жужжащую у лица в неподходящее время.

Он никогда не посмел бы так поступить, не получив на то одобрение от своего Императора, сидящего в Москве.

Значит, там решение уже принято. Это — война!

Первый Курильский пролив, 30 мая 1945. Крейсер Императорского флота «Миоко».

Русские не сворачивали с курса. И не сбавляли ход. Лишь их эсминцы выдвинулись между транспортами и японской эскадрой. И развернули свои орудия и торпедные аппараты, нацелив на японцев.

Два эсминца, довоенной постройки, по четыре пятидюймовых орудия на каждом. Против тяжелого крейсера и четырех больших эсминцев «специального типа». Японское превосходство в огневой мощи даже не в разы — на порядок. Что Советы везут на Камчатку в таком количестве — шесть больших транспортов, низко сидят, значит, груженые до предела — явно не мирный товар! Пусть нет пока войны, и это нейтральные воды — и прежде, русские суда обычно отпускались после досмотра — но тем самым Япония демонстрировала, что свобода мореплавания здесь зависит исключительно от ее воли! И вдруг, русские перестали признавать это право — что не могло остаться без ответа. И крейсер с дивизионом эсминцев был послан, чтобы восстановить порядок!

Нет пока войны? Полвека назад, легендарный адмирал Того, будущий победитель при Цусиме, тогда еще командуя крейсером «Нанива», также в мирное время взял на себя ответственность за потопление английского парохода «Коушинг», везущего в Корею китайских солдат! Зная что война вот — вот начнется — и тогда эти китайцы будут стрелять в японцев. При том, что Британия тогда считалась Первой Великой Державой, и союзником Японии! Так что Того не знал, что получит он по возвращении домой — благодарность, или приказ сделать сеппуку? Но для истинного самурая польза для страны Ямато должна быть выше собственной судьбы!

Отдать приказ — и эти русские исчезнут с поверхности моря. Ну а после — война. Хотя инциденты с самолетами происходят каждую неделю, а месяц назад было настоящее побоище возле Сахалина — но тронуть чужой военный корабль, это игра совсем другого уровня, какого ни одна уважающая себя держава не прощает! Даже державой быть не обязательно — в сорок третьем, потопление «неизвестной» подводной лодкой крейсера «Канариас» послужило поводом для вступления Испании в войну! А русские стали очень агрессивными в последнее время, как у них здесь новый командующий флотом. Потому — будет война!

Чего ждут офицеры Армии. Моряки мало общались со своими сухопутными коллегами, но кое — какие сведения о разговорах среди них проникали и на Флот. Русские явно готовились к войне, собирая у границы свежие части, закаленные победой в Европе. Так не лучше ли ударить первыми, напасть пока враг не ждет — ведь наступление всегда лучше обороны? Это было преобладающим мнением средних чинов, от капитана до полковника, особенно у квантунцев — генералитет же проявлял гораздо большее благоразумие. С которым Флот был согласен — поскольку морские офицеры всегда превосходили армейцев образованием и интеллектом. Когда дела Империи очень тяжело идут в Южных морях, глупо еще и дразнить спящего русского медведя!

Упрямого медведя. Русские, не сбавляя хода, входили в пролив. А предполагалось, что они все же остановятся к досмотру, увидев, что силы не равны. Но они шли вперед, остановить их можно было лишь огнем. И начать войну.

А что будет после? Камчатский берег на горизонте — и пусть батарея на мысе не противник восьмидюймовкам крейсера. Но ведь очень скоро появится и русская авиация — да вон, два самолета уже крутятся высоко в небе, сами по себе не опасны, но ударную группу наведут. А по оценке разведки, на камчатских аэродромах может быть полторы — две сотни одних лишь бомбардировщиков. Еще где‑то в этих водах в глубине ходит русская «моржиха» — может, потому эти эсминцы и ведут себя так нагло? Тогда мы не успеем даже расправиться с этим конвоем — жить нам останется несколько минут, время хода русских торпед.

А Япония не так богата, чтобы менять тяжелый крейсер и четыре новых эсминца — на какие‑то транспорты. И доблесть самурая вовсе не в том, чтобы бездумно махать мечом — но и в том, чтобы уклониться от боя, когда он не нужен.

Командир крейсера опустил бинокль. И, приняв решение, приказал повернуть влево, расходясь с русскими на контркурсе. Японии не нужна война еще и с северным медведем — мы ничего не забудем, и все припомним, но только не сейчас. А когда на юге станет легче — ведь янки уже высадились на Филиппинах, и Флот не сумел этому помешать!

Так пусть Япония насладится еще каким‑то числом дней мира на севере. А дальше — все в руках богов!

Юрий Смоленцев «Брюс». 3 июня 1945.

Бюрократия — она и на войне бюрократия. И без не никак!

Боевой приказ N …… (выдержки). Командир ….вдп ….вдд, 19–00 «__»____1945 г. СЕКРЕТНО

1. По данным разведки…

3….вдп ….поставлена задача высадкой тактического десанта в районе….нарушить оборону противника, коммуникации и связь, штурмом овладеть объектом….. с целью….

4. Штурмом овладеть объектом «Водокачка». Для чего, после нанесения силами ….. авиаудара по объектам противоздушной обороны района и узлу связи, радиоцентру противника…..осуществить высадку планерного десанта (боевые группы воздушного десанта и разведывательные группы) в количестве…, в районе аэродрома… с задачей нарушить оборону и управление противника, сосредоточенным огнем подавить огневые точки противника,…. захватить пленных из числа…(фото генерала Исии прилагается), а также обеспечить всестороннее содействие приданной… вдд специальной группе гв. майора Смоленцева, выполняющей особое задание ставки ВГК.

5. Специальной группе гв. майора Смоленцева, численностью 45 чел., осуществить поиск и изъятие необходимой документации, иных, представляющих оперативный интерес материалов, освободить заключенных, содержащихся в тюремном блоке объекта «Водокачка».

7. Время посадки десанта… … ч………мин. «…» …. 1945 г. Остальным вспомогательным подразделениям быть в полной готовности для высадки последующими эшелонами…

10. В целях обеспечения операции и для недопущения контратак противника, все направления возможного его появления прикрывать выделением малых групп. Разведку обеспечить силами приданных разведчиков…

11. Сигналы управления — ранее установленные, связь — радио, ракеты, дымы….

Командир ….вдп….вдд гв. подполковник ………………. Нач. Штаба …вбп…вдд гв. майор…………………….."

Зачем нам это — а не как союзники с Пенемюнде, в иной истории, послать несколько сот бомбардировщиков, чтобы все там смешали с землей? Так, цинично рассуждая (но народу о том знать не обязательно) при всем изуверстве, японцы получили там уникальный экспериментальный материал — весьма полезный нам, при решении проблемы борьбы с эпидемиями. Добыть который иначе мы не можем — даже в сталинском СССР по версии мадам новодворской не доходили до того, чтобы так обращаться с людьми. В переданной нами предкам "Опыте военной медицины" в тридцати томах, оказавшемся на компьютере нашего доктора, был готовый результат, уже в форме рекомендаций. А здесь предстояло получить базу, фундамент — пригодную для дальнейших выводов.

Это сказал мне в неофициальной беседе товарищ Бурковский Андрей Станиславович (которого мы тут же перекрестили в "Дока") — старший из медиков нашей спецгруппы. Военврач 2го ранга (после переаттестации, подполковник — но сам, сбиваясь, иногда представлялся именно так), по виду насквозь штатский, уже в возрасте, физически не тренирован, в очках (боеспособность ноль, если что!). Хотя в экспедиции, по его словам (и послужному списку) ходил, работал в Монголии в тридцатых. Однако же, был уникален тем, что не только врач — эпидемиолог, но и знал в совершенстве японский, причем с медицинской терминологией! Еще в группе были пятеро медиков без знания языка, трое от слова "совсем", присланы из Европейской России, хорошо хоть, что двое из них фронтовики, и еще двое владели чем‑то на разговорном уровне, и десять командиров — погранцов, эти пленного могли допросить свободно, но вот разобраться в медицинской документации вряд ли бы сумели. Еще товарищи из политотдела, для сбора и изъятия улик, и увековечения состава преступления на пленку. Ну а собственно волкодавов — скорохватов, двадцать два человека, считая меня. Вот так сорок пять человек личного состава и набралось.

Переводчики нужны — поскольку я по — японски ни бельмеса. Честно пытался спрашивать у приданных товарищей, хотя бы самые азы, но быстро плюнул. Впрочем, читал где‑то, что не осилил и Лев Толстой, знавший почти все европейские языки, и в девятьсот четвертом решивший изучить японский. Сами принципы совсем другие, не фонетика, а иероглифы, обозначающие целое слово — причем произношение у различных может совпадать, так что суди по контексту, что в конкретном случае означает! Причем слышал, что оттенки вроде превосходства или уничижения, которые у нас добавляются суффиксами, у японцев показываются отклонением какого‑то из штрихов (вот отчего у них так ценится каллиграфия!), а в разговоре — интонацией. И с падежами так и не понял, есть они вообще, или нет — или тоже надо закорючку в нужную сторону, а в диалоге взвыть или мяукнуть когда надо? Дикари однако — на западе так еще в древнеегипетские времена было, а тут все еще с пиктограммами мучаются, вместо простых и понятных слов?

— Зато иероглифы понятны здесь всем — ответил Док — и японцу, и корейцу, и китайцу, северному или южному. Различия в написании есть, но небольшие — даже меньше, чем у нас русский от белорусского отличается. А вот произношение у каждого свое — тут самый пример, мы слово "чай" от северных китайцев взяли, из Кяхты ведь возили, а англичане из Гонконга, у них и стало южное "тее". Бывает забавно иногда, когда японец, представляясь, пальцем в воздухе чертит написание своего имени — если среди "близнецов" по звучанию есть что‑то оскорбительное, так чтоб не спутали. Впрочем, для непонятливых есть и целых две азбуки — хирокана и катакана.

Ну и пес с ними — у меня своих дел полно! Исии с командой такого наворотить успели, что в нашу историю вошли — нашлась среди прочего на компе у Сан Саныча (штурман с подлодки, любитель военной истории) книга "Кухня дьявола", про этот самый "отряд 731", с картой объекта и фотографиями, это не считая Супотницкого "История бактериологического оружия", где целая глава была про то же самое, но в основном, цитаты из первого источника. И описание, что эти сволочи там творили — причем на конвейер и наши, русские шли! Так что у нас на самом высоком уровне решили это непотребство пресечь, результаты использовать, а Исии повесить — а то в нашей истории он сбежал и американцам сдался в плен! И еще летом сорок четвертого был сформирован отдельный 101й десантно — штурмовой батальон, в октябре к нему добавились еще два, 102й и 103й — неофициальное название в узких кругах, "химики", поскольку по замыслу, это должны быть части первого броска в очаг химического, бактериального (а в будущем, и радиационного) заражения, после применения нами ОМП, прямо на головы еще не опомнившегося врага. А поскольку в 2012 году бой в полном комплекте ОХП был одной из наших штатных задач, то угадайте, кого поставили инструкторами?

Ну не учили здешние ВДВ работать в полном комплекте химзащиты! Даже пехота наша, на Висле и Одере, какой‑то опыт получила — и то, очень ограниченный, не решились все ж немцы против нас газы применить, так что свелось все к проверке наличия и исправности противогазов и защитных костюмов, и быстрому облачению в них по команде; если ротный особенный садист и педант, то мог приказать, пробежку в тылу в полной выкладке — а так, в обороне сидеть разница невелика, в противогазе или без него. А как вам атака после прыжка с парашютом, или ближний бой сразу после приземления на головы врагов? А у нас однажды на учении и такое было!

В степях Казахстана построили подобие "объекта 731". В центре трехэтажное здание, квадрат с вписанным крестом, четыре внутренних дворика — блок "ро", основные лаборатории и производства, и тюрьма для подопытных в подвале. С юга соседствует административный корпус — канцелярия, бухгалтерия, отдел кадров, кабинеты начальства (и самого Исии, на втором этаже), там же жандармский участок, и оружейка. К востоку расположена электростанция, севернее склады — все это считается цитаделью объекта, окружено рвом, земляным валом, и проволокой под током. К югу, вне огороженного периметра, жилая зона — здание хозяйственного управления, телеграф и почта (узел связи!), кухня со столовой, магазин, кинозал, штаб и казармы охраны, плац для построений, в западной части квартиры для сотрудников отряда. К западу от "блока ро" сельхозугодья, подсобное хозяйство. А к востоку — аэродром, ангары и мастерские, и две взлетные полосы, расходящиеся веером на северо — восток и юго — восток. Возле аэродрома, к югу — радиоцентр. Всего на объекте находится до трех тысяч человек — но военнослужащих не больше пятисот: караульная рота, зенитчики и аэродромная обслуга. И все больше заточено на охрану, чем на оборону: пулеметные вышки все же не доты, артиллерии (кроме зениток) нет, как и бронетехники, минных полей нет. А если учесть, что даже в японских пехотных дивизиях, по штату, половина личного состава (не только тыловые, но и артиллеристы) вооружена лишь холодным оружием, то и тут вряд ли у каждого солдата есть "арисака". Хотя в мемуарах прямо говорится, что при угрозе бунта винтовки раздавали из арсенала вольнонаемному персоналу — то есть считаем по максимуму, все лаборанты, санитары, и прочие мээнэсы знали, "я принадлежу к такой‑то роте, взводу резервного ополчения, командир такой‑то, по установленному сигналу я должен бежать получать оружие и занимать позиции по боевому расписанию". Итого считаем, три тысячи, в большинстве слабообученного мяса, вооружены исключительно магазинными винтовками (с автоматами у японцев было еще хуже, чем у нас в сорок первом), есть с десяток пулеметов на вышках, наибольшая опасность — зенитки. Три тысячи мяса (да и которые солдатики, те мирного времени, ну с кем они тут воевали — не было в Маньчжурии партизан?), против батальона десантников, семьсот с лишним человек, все фронтовики, с АК-42, прочее все по штату — пулеметы, снайперки СВД, гранатометы РПГ и "рысь", даже легкая броня: взвод танков Т-60 и десяток английских бронетранспортеров "универсал", на половине из них крупнокалиберные пулеметы ДШК. Спустимся, порвем японцев как тузик тряпку — особенно после массированного авиаудара! Вот только как эту высадку обеспечить?

В двадцать первом веке, после бомбежки, пошли бы первой волной ударные "крокодилы", добили бы огнем все что уцелело и пытается стрелять (благо, ПЗРК еще нет). А затем уже транспортные вертушки высаживали бы десант хоть прямо на крыши интересующих нас объектов. Дальше — с нашей стороны, зачистка, а со стороны противника — то, что в ультиматумах зовется "бессмысленное сопротивление". Но нет еще вертушек — вернее, видел, прислали уже что‑то, так это в сравнении с Ми-8 как "Фарман" перед "Дугласом", одного человека поднимает, кроме пилота, а двоих уже в перегруз.

Парашютисты? Как в фильме Туманишвили, на учениях мирного времени. А пока что, десантура, это легко вооруженная и немоторизованная пехота. Бросать ее прямо на голову противника можно, лишь если он совсем уж ловит ворон. Ни о какой компактной высадке говорить не приходится — вот приземлился ты, и где твое отделение, взвод, рота, где командир, где тяжелое вооружение (которое еще и не нашли, не распаковали) — надо собраться, организоваться, привести часть в боеспособное состояние, и если в этот момент враг атакует хотя бы ротой на броне, будет мясорубка. Что полностью подтвердил опыт этой войны — огромные потери немецких парашютистов на Крите, гибель нашего Днепровского десанта (в той истории). И у американцев там было, в Италии в сорок третьем — когда батальон парашютистов по ошибке был выброшен прямо над лагерем отдыхающей немецкой дивизии — так храбрые янки, только приземлившись, сразу поднимали руки, увидев что силы не равны (прим. — история реальная — В. С.). На Сицилии и в Нормандии, десанты союзников успешно выполняли свою задачу, лишь когда у фрицев не было времени и сил заниматься ими всерьез — там же где таковые находились, была Арнемская катастрофа. Да и в книге про "отряд 731" упоминается, что якобы наши выбросили парашютистов рядом, но они были раздавлены японскими танками!

А танки у японцев были. Среди разведматериалов фото, снятое надо думать, нашим агентом — нелегалом? На улице Харбина — "пантеры", уж их ни с чем не спутать, из числа тех, что Гитлер успел самураям на одном из конвоев прислать, в кадр две шутки попало, а сколько их там всего? А Харбин от объекта всего в двадцати километрах, для танка полчаса хода — в тот раз нашим и меньшего хватило, а не роты "пантер", каковая по разведданным в состав Харбинского гарнизона и входит. И каким бы мясом не были япошки — их хватит, чтобы занять оборону по периметру, и поднять общую тревогу. Пока десант соберется, пока атакует — подошедшие танки с мотопехотой ударят в тыл, и все!

— Да кто ж в Харбине "пантеры" по первому требованию против десанта пошлет? — сказал начальник разведотдеда — сколько я знаю порядки в японской армии, для командующего харбинской группировкой это сверхценный противотанково — штурмовой резерв. Гнать их давить десант — на это япона генерал должен получить личную команду с самых "верхов". Вы, товарищ майор, с немцами не путайте — здесь у япошек оборона объекта рассчитана максимум, на появление отряда китайских партизан, числом в неполный батальон. Против которого, роты легких танков с мотопехотой хватит с избытком. Но полагаю, что японцам в этот день будет сильно не до того!

Сказал здесь товарищ Сталин — у нас ухорезов хватает, нам умные нужны. Вот и приходится штабными делами заниматься. Не придется мне здесь к генералу Исии на крышу прыгать — решено было тут, после обработки с воздуха, все ж высадить парашютистов, чтобы при штурме они "песочку в механизм" военной машины японцев подсыпали. Но не изобрели еще парашют — крыло, на которых мы в 2012 в воздухе маневрировали, уверенно приземляясь в квадрат три на три, есть только купола, почти неуправляемые, ну только чуть в сторону скользнешь, стропы подтянув — то задачка будет еще та! Казалось бы, конструкция простая, крыло вместо купола — так для него нейлон нужен, в СССР еще не выпускается в товарных количествах! Потому, делают новые парашюты в очень малом числе — и личного состава, с ними обученного, тоже пока почти нет. А тут не просто умение, мастерство нужно — ночью, или в сумерках, попасть не просто на площадку, выложенную на земле, а на плоскую крышу корпуса "ро"! И кого послать?

Меня там не будет. Директивой Ставки, я назначен командиром спецгруппы, в составе уже названного особого батальона, и всех приданных, из наземных частей. То есть, главноответственным за все, что пойдет не так — после выброски. До того — надо мной еще временный штаб операции, с включением офицеров от ВДВ, АДД, ВВС фронта. Этим штабом разрабатывается план, который должен быть утверждён командованием ВДВ и штабом 1–го Дальневосточного фронта. Где четко определены все моменты взаимодействия десанта с авиацией и войсками фронта — включая наличие передовых авиационных наводчиков, выделение эскадрильи самолетов — ретрансляторов для радиосвязи штаба спецгруппы с командованием фронта (они же выполняют функции РЭБ — глушат все передачи на "японских" частотах), формирование оперативной группы от командования Девятой Воздушной армией, должной обеспечить нам выброс, прикрытие и поддержку — под контролем начальника штаба ВВС РККА.

В плане должны содержаться подробные указания по месту базирования и сосредоточения спецгруппы, по её маскировке от авиации и разведки противника, должно быть названо время начала десантирования, даны подробные планы и схемы организации противовоздушной обороны района десантирования и разъяснения по непосредственной авиационной поддержке. К плану воздушно — десантной операции должна быть приложена плановая таблица десантирования, подписанная командующим ВДВ и начальником штаба фронта — а разработанная командиром и штабом спецгруппы, совместно с командиром транспортной авиагруппы, с утверждением их командующим ВДВ. И окончательно разработанный план должен утвердить представитель Ставки ВГК — если у него не будет замечаний.

Такая вот военная бюрократия с кучей бумаг — и я еще далеко не все сказал. Не сымпровизируешь "на коленке", или не понадеешься на крайняк на своего представителя в штабе, кто должен все разруливать. Слишком много сил и средств вовлечено, дислоцированных в сотнях километров друг от друга — и все должно отработать синхронно, как часы! С минимальным "ефрейторским зазором" — предусмотреть, что когда командир спецгруппы объявит личному составу приказ на десантирование и боевые действия, у командиров подразделений должно быть время для доведения задачи подчиненным, для уточнения вопросов взаимодействия внутри воздушного десанта и с авиационной поддержкой, для окончательного уточнения плана боя после приземления. А ведь я даже еще не подполковник — ой, что дальше будет?!

Два дня на взводе. И вот, наконец — "сегодня в Москве будет сделано заявление". Как и в нашей истории — с учетом разницы между московским и токийским временем, так что у самураев останется всего один час, правительству информация уйти успеет, а вот директивы в войска, уже нет! Мы начинаем — ну, с богом, мужики! Проиграть не имеем права!

Настроение личного состава? Сложный вопрос. Нет уже надрыва, "умрем за Родину, за Сталина" — все уже успели привыкнуть, что то, на чем в сорок первом умывались кровью, в сорок четвертом решали походя, не сильно отвлекаясь от выполнения основной поставленной задачи. Устали уже все за три года, хватит уже подвигов и славы на всю оставшуюся жизнь. Домой хочется — но надо, не уживемся мы на этой земле рядом с фашистами, хоть немецкими, хоть японскими — вот политработники и стараются! Кстати, к ним отношение в этой истории более уважительное — тут с сорок третьего принято, что в ротные политруки назначают не присланных мальчиков из училища, а наиболее сознательных из сержантов, краткосрочные курсы в тылу, и офицерские кубари (напомню, что тут на полевой форме, под разгрузку или бронекирасу, оставлены петлицы, а не погоны). И по крайней мере, в низовом звене, гниль среди политсостава встречается не в пример реже. А уж накачка, какие японцы сволочи и агрессоры, велась в войсках со страшной силой — даже придумывать было не надо, очень помогали встречи с теми, кто тут на границе стояли в сорок первом — сорок втором. Так что общая уверенность была — что справиться должны. Даже Док, узнав наконец, что предстоит сделать, сказал:

— А я еще с двадцатых, как на холере был, на каждый год жизни смотрю, как на последний. И знаете, даже красочнее так стало, интереснее жить. Но вот не берет меня смертушка — хотя по статистике, у врача — эпидемиолога вероятность погибнуть такая же, как у солдата на войне.

Такой вот штатский человек. А я, со всем своим послужным списком и личным кладбищем, откровенно чувствую мандраж! Поскольку бацилла, она невидимая — вот подцепишь заразу, и загнешься в таких мучениях, что легче застрелиться! Тем более что слышал, в этом времени еще полностью убойной вакцины от чумы нет — если в легочной форме, или бактерии в рану попадут, то покойник однозначно. Или успели уже информацию из будущего обработать — что‑то нам уже вкололи, для иммунитета, но проверять эффективность совершенно не хочется!

И — был я раньше как перекати — поле, без дома, без рода и племени. А теперь меня в этом мире моя итальянка якорем держит. Ладно, ей тут с детьми пропасть не дадут — и пенсия ей будет очень хорошая положена, и "адмиральша" Аня поможет, они с Лючией лучшие подруги. А все ж охота мне узнать, в кого мои дети вырастут, успел я на них взглянуть. Отчего так назвали — Петя, в честь собора Святого Петра, где нас венчали, этот апостол вроде как теперь покровитель наш на небесах, если бог есть, ну а Анна, ясно в честь кого!

А вот не думать о том, что "не вернусь"! А то и впрямь, погореть можно. Только о деле — все ли предусмотрел, все ли погрузили, и не подвели бы летуны с графиком? Поскольку чем сложнее план, тем больше он уязвим. Но запас прочности имеется — вот только потери будут больше.

Взлетаем, еще в последние мирные минуты. Здесь мы — часть еще большего Плана, по которому в воздух поднята вся ударная авиация Девятой Воздушной, а войска выдвигаются к границе. Пролетали бы над ней в этот момент, увидели бы море огня — как несколько тысяч тяжелых калибров, и "катюши", разом ударили по той стороне. Лопухнулись самураи в тридцатые, строя свои укрепрайоны вплотную к границе — в расчете на свою агрессию, что можно свои части вторжения поддерживать огнем. Теперь же выходило, что все их позиции были не только в зоне досягаемости нашей артиллерии, но и хорошо разведаны, вскрыты наблюдением, за столько лет!

И работает наша авиация — по штабам, узлам связи, аэродромам, железнодорожным станциям. И по Харбину — так что бой в двадцати километрах южнее будет для командования Квантунской армии лишь "одним из".

К цели вышли еще в утренних сумерках. Первым, на большой высоте — самолет РЭБ, а попросту, Пе-8 с радиоглушилкой, забить японцам всю связь, а заодно и локаторы, если таковые вдруг обнаружатся. Почти одновременно с ним — "яки" из группы расчистки воздуха, однако японских истребителей не было видно. Затем два полка Пе-2, точечно отработали по зенитным батареям (которых было установлено три — две восточнее объекта, к северу и югу от аэродрома, одна западнее, на окраине жилой зоны), а также по электростанции, ангарам и радиоузлу. Выделены были звенья целеуказателей — сначала сбросили САБы, подсветить цель, затем маркеры, по которым бомбит уже целая эскадрилья. Японцы сопротивления почти не оказывали — зенитный огонь, открытый с большим запозданием, был слаб и неточен, два истребителя пытались взлететь, когда над полосой уже зашли в атаку "лавочкины" — из‑за большой дальности для штурмовиков, задачу обстрела наземных целей пришлось возложить на Ла-11. Обоих самураев срезали на взлете. По регламенту объекта 731, базирующиеся тут истребители имели право сбивать даже своих, вторгшихся в запретную зону без разрешения — но силы были неравны, против одной эскадрильи, три наших истребительных полка полного состава, два на "яках" и один на "ла" — и самолеты уровнем выше!

А над целью уже следующие участники парада — всего лишь эскадрилья "Дугласов". С безопасной для малокалиберных зениток высоты, бросают несколько десятков манекенов на парашютах. Чтобы вызвать огонь уцелевших зенитных стволов, и заставить японцев повыскакивать из укрытий, готовясь к отражению десанта. И тут, с минимальным зазором, появляется полк Ту-2, с еще одной новинкой, изобретенной в иной временной реальности: бомбовые кассеты РРАБ уже были, а вот шариковые бомбы, это уже с нашей подачи. Тяжелые фугаски могут и в "блок Ро" угодить, разрушив хранилище бацилл, и взлетную полосу изуродовать, на которую нам еще десант сажать. А вот хорошо проредить японцев, кто спешит сейчас занять места по боевому расписанию, это то, что надо!

Первый эшелон десанта сбрасывается одновременно с манекенами — но не над объектом, а севернее. Валить столбы телефонной связи, заминировать мостики через овраги и ручьи (есть тут такие), и занять позицию рядом. Даже если японцы немедленно вышлют помощь из Харбина — чтобы не успели подойти вовремя, застав нас в момент развертывания. Наверное, этого не хватило нам в той истории — когда наш десант, меньшего состава, был уничтожен. Но ружья ПТР хорошо дырявят японские жестянки, а РПГ-1 и "пантеру" вблизи пробьет!

Последняя эскадрилья Ту-2 работает с пикирования — и плевать на деформацию планера, даже если после самолеты придется списать! И на земле вспыхивают кратеры огня, рвутся баки с пирогелем — по южному сектору, где казармы и жилье. Считается, что человек, попавший под напалм, даже если не пострадает, неспособен к активным осмысленным действиям на срок от нескольких минут до часов. Даже сверху смотреть страшно, а каково же японцам? Чтобы меньше живой силы было у противника, когда мы станем периметр прорывать!

Как только уходят "тушки" с двух "Дугласов", будто бы отставших от строя, сбрасывается еще десяток парашютистов. Это уже не манекены, а воздушная часть нашей группы захвата — старший там капитан Кулыгин, из наших, "из будущего", Андрей — второй… теперь уже без уточнения, с тех пор как его тезку, Андрюху Каменцева, под Зееловом убило. Зато остальные там из местных, прошедших особую прыжковую подготовку. С главной задачей — не дать японцам уморить узников, пустив газ. Ну и кому не повезет попасть на крышу, под шумок отстреливать слишком резвых и активных японцев. Если бы меня не поставили во главе всего банкета — на месте Андрея был бы я.

Появляется второй эшелон десанта — "дугласы", тянущие за собой планеры. Были, оказывается, в транспортной авиации два особых полка, которые всю войну только этим и занимались — таскали планеры. Перед операцией полки перевооружили на новенькие ДС-3, полученные от союзников (ленд — лиз еще работает) с неизношенными моторами, с радиокомпасами, с приборами для слепого полета. Планеры Г-11 (в отличие от А-7 Антонова, и даже от более крупных КЦ-20, имели важное достоинство: большую дверь, куда проходил миномет, крупнокалиберный пулемет, бочка или ящик с грузом). Восемнадцать планеров, при нормальной загрузке по десять человек — усиленная рота.

Это — точка невозврата, до нее я еще могу, если что‑то категорически пойдет не так, свернуть операцию, не лезть всеми силами в капкан. Потому что эвакуировать десант, находящийся в тесном боевом контакте с врагом, это дело абсолютно невозможное! Но не вижу причин для отказа!

Слово "гроза" в эфир, повторенное несколько раз. "Штиль" означал бы отход. Планеры, в отличие от парашютов, позволяют высаживать подразделения компактно, и с тяжелым оружием. И должны садиться прямо на летное поле, не загромождая полосу, она для другого будет нужна. Задача этого эшелона — занять радиоузел, ангары, позиции зенитных батарей. Еще на борту резервная группа управления, и аэродромная команда, порядок на поле навести — а то сюда, где прежде эскадрилья старых истребителей базировалась, сейчас целый полк сядет. Через несколько минут с земли сообщают — японцы уничтожены или отступили. Взлетно — посадочные полосы в порядке. Зенитки выведены из строя. Потери — один планер разбился, попав под сосредоточенный зенитно — пулеметный огонь, экипаж и десант погибли, еще три имеют повреждения, и "двухсотых" и "трехсотых" на борту, но все же сели и разгрузились.

На посадку заходит третий эшелон. Мой "Дуглас" первым. Каждый самолет — или взвод десантуры, двадцать два человека, или взвод 82мм минометов с расчетами и боеприпасом, или отделение десанта и два пулемета ДШК (или четыре ПТР, или расчет станкового гранатомета, аналог СПГ-9 "копье"). Посадка идет на обе полосы, самолеты сразу выруливают в сторону. Один Ли-2 умудрился подломить шасси, на что‑то наехав, или угодив в яму, а еще два столкнулись, опять же, хорошо что на рулежке, без жертв. Начальник аэродромной команды, полоса свободна? Сейчас ведь "большие" садиться будут!

Ну вот, последний эшелон — десяток ТБ-3. Громоздкие, неуклюжие — но очень грузоподъемные. Под брюхом подвешены "универсалы". И на закуску, идут четыре огромных "немца", Ме-323, доставившие четыре Т-60 и батарею "барбосов". Есть теперь у нас и легкая броня. Первый, доложите обстановку! Пока все идет точно по плану — так, что даже тревожно: значит, тем большие гадости ждут после?

Это же время и место.

Внизу сильно горело. Что было хорошо — если на объекте три тысячи японцев, то сколько выбыло еще до фазы наземного боя, попав под напалм? И в свете пожара была видна цель — крыша главного корпуса. Но было также и плохо — поскольку парашюты из этого времени, даже с доработками, управлялись гораздо хуже, чем привычные "крылья". Хотя в фильме "В зоне особого внимания", виденном бесконечно много лет тому назад (или тому вперед, как измерить?) десантники Каунасской дивизии ВДВ реально приземлялись на мост пятиметровой ширины на таких же куполах с управляющими щелями. Только надо было идеально попасть по направлению ветра — а возле такого костра воздушные потоки гуляют непредсказуемо. Хотя "огненный шторм" возникнуть, по расчету, не должен был — все‑таки горючего материала тут куда меньше, чем в Дрездене или Токио, иных времен. Но планировать, видя под собой огонь, было все‑таки напряжно — если чуть не рассчитаешь, не дай бог!

На крыше оказались шестеро. Троих унесло куда‑то в сторону, за склады — там тотчас же началась стрельба, но ничего не было видно, никак нельзя было помочь, оставалось лишь продолжать выполнять поставленную задачу, в надежде что те трое выпутаются сами — не новобранцы, чай, бывали и не в таких переделках. А Пермяка срезал самурай, выскочивший на крышу в самый последний момент — за секунды до приземления, и Репей с Барсом успели подхватить тело, не дав ему свалиться с крыши, пока Чечен, приземлившийся первым, как и положено командиру, одной очередью прошил обоих японцев, откуда они тут взялись, сволочи, вон ведь еще тела валяются, как "яки" всего за несколько минут до того тут все проштурмовали — и саму крышу, и все вокруг!

А ведь прыгали бы с надетыми противогазами, как предполагалось — кто‑то еще бы лег, наверняка! Не заметив автоматчиков на крыше — кто сказал, что японцы все с "арисаками", у этих двоих было что‑то похожее на наши ППШ, хорошо что один даже выстрелить не успел, а второй лишь короткую очередь, и пуля — дура Пермяку прямо в голову. Прости — тебе уже все равно, а нам надо делать то, за чем пришли. Разбиваемся на тройки — со мной Барс и Батый. Два лестничных тамбура выходят на крышу — нам, кажется, нужен этот, южный. Если точен план внутренних помещений (добытый, вероятно, уже "штирлицами" в этом времени — не было его в книге). Маски надеваем — и за Родину, за Сталина, вниз!

Сначала — отсек вентиляторов. Хотя электричества нет (станцию разбомбили уже, и угольный склад рядом хорошо горел, сверху было видно), но если аварийный генератор включат? Репей, прикрываешь, пока мы работаем! Ну вот, провода ек, а тут еще и закоротить — когда включат (если включат!) весело будет! Можно было заряд сюда, и рвануть — но зачем до времени предупреждать самураев, что мы уже здесь?

Стрельба в коридоре! Четверо японцев готовы, у наших потерь нет. Вниз, скорее, к переходу в тюремные блоки, занять там оборону и никого не пропускать пока наши не подойдут! Сколько потребуется батальону фронтовой десантуры, поддержанному легкой бронетехникой, чтобы раскатать толпу тыловых японцев, даже большей численности? По разведданным, тут собственно пехоты, одна усиленная рота, еще внутренняя охрана, и жандармерия. А сколько непосредственно охраняют тюрьму?

И тут навстречу густо полезли японцы. Причем многие — с автоматами. Первых сразу свалили огнем, Нукер успел прямо в толпу влепить заряд картечи из КС-23, а Шолом бросил за поворот коридора гранату, не "феньку", а РГД, но и этого в помещении было достаточно! Там заорали — а затем началась и стрельба в ответ. Хуже всего было то, что самураи появлялись и сзади, и с боков, они все же гораздо лучше знали местную планировку. А надо было не просто отбиться, но и прорываться к цели!

"Чечен", в миру Андрей Кулыгин, имел позывной не по национальности, а по своему участию в тех делах, на исходе девяностых. Откуда вынес стойкое убеждение и реальный опыт, что заметить опасность первым, означает жизнь. Не случайно именно на Кавказе в войсках первыми начали носить банданы вместо касок. А вот боевая химия оставалась для Чечена вещью сугубо абстрактной — даже на Одер в этой исторической реальности он не попал, схватив осколок еще в Будапеште, и провалявшись в госпитале до самой Победы. Какая может быть химия или бациллы, если враг лупит в тебя из нескольких автоматических стволов — причем с той стороны все без противогазов? И если сейчас подвернуться под пулю — о чем тогда вообще разговор?

Нет, он не отдавал никаких приказов. Просто сам сдернул маску — решив, что надеть снова, когда припрет, это дело нескольких секунд. Спецназ не пехота, тут бойцам дается больше свободы — и ответственности тоже. Вот только остальные бойцы (из этого времени), увидев, что делает их старшой (который был почти наравне с самим легендарным Смоленцевым, Дважды Героем, бравшим самого фюрера!) поспешили последовать его примеру.

Они почти прошли — все же на их стороне была гораздо лучшая подготовка, слаженность хорошей команды, отработанная тренировкой (в том числе в похожем здании, со стрельбой шариками краски вместо пуль). Но японцев было слишком много. Впереди оставался коридор, который было никак не проскочить — но и японцы не могли там появиться. Зато они постоянно лезли мелкими группами, и даже поодиночке, откуда‑то сзади.

Хотя, если это тот самый коридор, ведущий к тюремному блоку… По схеме выходит так. Но тогда получается, что пока мы здесь, то и самураям не пройти. Надо лишь продержаться, пока наши подойдут! Позиция у нас удобная — может и можно броском вперед пробиться в "блок семь", но добегут точно, не все! А погибать, когда знаешь точно, что скоро Победа и в этой войне, очень не хочется!

Может быть, будь на месте Чечена уроженец этого времени, все в итоге сложилось бы иначе?

Генерал Сиро Исии. Объект 731. 3 июня 1945.

Если бы генерала кто‑то в лицо назвал бы палачом и садистом, то Сиро Исии был бы искренне оскорблен.

И дело было даже не в том, что он лично ни в кого не стрелял и никого не убил — по должности занимая мирный пост главного военного врача Первой армии. И никого сам не резал, не привязывал к столбу возле места будущего подрыва боеприпаса с бациллами, не запихивал в барокамеру с разреженной атмосферой, или в холодильник, где строго до минуты замерялось время до смерти конкретной особи. Не был он, пожалуй, и оголтелым расистом, считая японцев "сверхчеловеками" рядом со всеми прочими. Он просто знал, что жители страны Ямато, это прямые потомки богини Аматерасу — ну а от кого произошли прочие гайдзины, наверное, от обезьян, как они сами и признают? Но даже это не было главным.

Что для самурая жизнь — горстка пыли под ногами судьбы! Если сам он, Сиро Исии, рожденный в деревне Сибаяма в префектуре Тибу, еще застал время, когда зимой в голодный год стариков отвозили умирать в лес, потому что не хватало еды тем, кто мог работать? Любой японец знает, что жизнь беспощадна, как тайфун — и горе тому, кто не успел от него укрыться. Землетрясение 1923 года погубило в Японии больше людей, чем погибло в войну с Россией, за восемнадцать лет до того — сто семьдесят тысяч погибших, еще свыше полумиллиона числятся пропавшими без вести, это значит, что даже тел не нашли! А когда Сиро Исии было четыре года, на берег в префектуре Иватэ, к северу от Тибу, обрушились огромные волны цунами, убив несколько десятков тысяч человек. Оттого в Японии философски относятся к жизни, и к смерти — которая лишь переход в другое состояние, не более того. Так совершает ли зло тот, кто всего лишь отправляет кого‑то в иной мир на перерождение — зная, что завтра он сам может так же попасть туда, по прихоти богов?

И если жизнь соотечественника — японца так легка на весах судьбы, то сколько же весит никчемная жизнь гайдзина? Если ее забирают не ради собственной прихоти, а блага Японии?

Потому, зверства японцев в эту войну на занятых ими территориях — вовсе не являлись таковыми, в их собственных глазах. Не может быть жизни без послушания низших высшим, ослушник должен быть сурово наказан, без различия, японец или гайдзин — и люди с завоеванных земель, кто не желают быть покорными, сами виноваты в последующей каре! Любой, попавший под власть Японии, должен или подчиниться общим правилам, или умереть! И если эти правила кому‑то кажутся излишне жестокими — так вся жизнь такова, и мы, японцы, к тому привыкли.

И так исторически сложилось, что Япония, изолированная на островах, практически не вбирала в себя другие народы, даже своей расы — а потому, не видела иного порядка, чем жестко согнуть чужаков под себя, а при отказе убить. Умение понимать соседа, услышать его чаяния, уважать его идеи — то, что хорошо выходило у русских — любой японец счел бы за преступную слабость, подлежащую искоренению. Нет, даже от гайдзинов можно перенять что‑то полезное, и даже веру — как в Японию когда‑то проник буддизм, а в последнее время и элементы христианства — но в этом случае заимствование становится уже японской верой.

А потому, исходя из вышесказанного, обитатели подвальной тюрьмы, кого называли "бревнами", лишив даже имен — были для генерала Исии такими же подопытными животными, как крысы. Которых подвергают опытам не ради лицезрения их мук, а ради получения новых знаний.

И — генерал был искренним патриотом родной Японии! Пусть гайдзины сильнее, у них больше людей, ресурсов — но есть то, чего они боятся до ужаса, с тех пор, как столетия назад чума истребила в Европе, в разных странах, от трети до половины населения. И если научиться управлять этой болезнью, взять ее под контроль, насылать ее на врагов Японии, когда это надо — это будет властью над миром!

Но все шло не так. "Бревна" расходовались сотнями, но так же легко убивать людей в обычной обстановке не получалось. Распыление аэрозоля с бактериями не давало нужного эффекта. Чумные блохи дохли от недостатка кислорода, погибали при взрыве вышибного заряда бомбы. Удавалось добиться кратковременного повышения вирулентности чумных бацилл — но это оказалось весьма нестабильным. Зато за время существования "отряда 731", несмотря на все предосторожности, заразилось и умерло свыше трехсот сотрудников! Еще и поэтому Исии как правило, сам в "виварий" не ходил и на полигон не ездил — не потому что он был трусом, нет! Но его ум подсказывал, что его жизнь слишком ценна для Японии, чтобы без надобности ей рисковать. Его дело — общее руководство! Ознакомиться с результатом эксперимента, предписать новый порядок его проведения. Казалось, что истина где‑то рядом — еще чуть — чуть, и Япония получит Абсолютное Оружие, перед которым померкнут и бомбы, и линкоры, и эскадры "летающих крепостей"!

В тот день — вернее, ночь, под самое утро, Сиро Исии любил работать ночью, а днем спать — когда генерал уже собирался ложиться, то услышал шум множества самолетов. Надо позвонить в Харбин, уточнить, что за внеплановые учения, и напомнить, что воздушное пространство над Объектом является запретным!

Рев моторов нарастал. И вдруг сменился воем бомбардировщиков, входящих в пике. Генералу захотелось упасть на пол, броситься под стол, но его остановила мысль, что в кабинет может зайти кто‑то из подчиненных, и увидеть своего начальника "потерявшим лицо". А кроме того, это никак не помогло бы при попадании бомбы.

Взрывы, сразу оборвавшие стрельбу зениток. И вой сирены, и тревожные голоса снизу. Бежали солдаты, на ходу передергивая затворы винтовок, вот они остановились по команде, стали целиться куда‑то в небо. Исии посмотрел вверх, и увидел болтающиеся под куполами фигурки — это десант? Это война, и начали ее русские (ну не янки же — им сюда просто не долететь)!

И погас свет. В телефонной трубке молчание, связи с Харбином нет. Даже звонок вызова адъютанта не работает — генералу пришлось кричать, самому распахнув дверь кабинета. Немедленно отдать на радиостанцию вот это — Исии вырвал из блокнота листок, стал торопливо писать, при свете фонарика — слава богам, лампы вспыхнули снова, сумели устранить неисправность, или запустили дизель — генератор? Надо задернуть шторы, для затемнения, ведь война же!

И тут мир за окном сначала взорвался стальным дождем, затем осветился огнем, затмившим рассвет. Стекла в окнах разлетелись брызгами, вскрикнул адъютант. Генерал снова выглянул наружу. Внизу лежали тела, солдаты и вольнонаемные, их было много, кто‑то шевелился, кто‑то уже нет. Бомбы взрывались от удара о землю, и град осколков прошелся в основном понизу — не повезло тем из персонала, кто, согласно расписанию, поспешил к арсеналу за оружием. И горело хозяйственное управление, горели казармы, горели квартиры сотрудников — весь жилой квартал, "деревня Того", был охвачен огнем, и слышались жуткие крики. А центральный блок "ро" был цел — или русские промахнулись?

— Ранен? — спросил Исии адъютанта, увидев бледность его лица и кровь на его мундире.

— Разрешите исполнить ваш приказ — ответил тот — после пойду на перевязку.

Со стороны аэродрома была слышна стрельба, из множества автоматических стволов. Что там происходит, неужели русские высадились? Исии был генерал, но не фронтовик, он не знал тонкостей командования пехотным подразделением в бою. Кроме истинно самурайского — стоять насмерть, уничтожая врага, как можешь! Разве этого мало?

Зазвонил телефон на столе — внутренняя связь работала. Докладывал начальник аэродрома. Русские высадились, силой до батальона, захватили летное поле, ангары, радиоцентр, обе батареи в восточном секторе. Он сам сумел отступить, с остатками личного состава, ведем бой возле электростанции, откуда и звоню. Сейчас русские подорвали проволочное заграждение в трех местах, и прорываются внутрь периметра. У них много автоматического оружия, они забрасывают нас гранатами, мы не можем дольше держаться, что делать?!

— Идиот, сделай себе харакири, если не можешь драться! И умри за Императора!

Стрельба и взрывы приближались. Пожалуй, тут небезопасно! Раненый адъютант куда‑то исчез — и генерал, спустившись на первый этаж, приказал офицеру жандармерии:

— Приготовить автомобиль. И дайте четырех человек охраны. Приказываю обороняться здесь, по прибытия помощи из Харбина!

Русские (или все же, американцы?) атакуют с востока. Значит, дорога на запад, мимо горящей "деревни Того", а дальше поворот на север, еще свободна? Хотя кто‑то же оборвал телефонную связь? Но если бы там было много врагов, они бы атаковали и оттуда! Значит, еще есть шанс проскочить — пока держится периметр!

Гаражи находились к востоку от административного корпуса — а дальше, за железной дорогой, были видны трубы электростанции. Оттуда, совсем уже недалеко, доносился шум боя. Солдаты забегали, засуетились — вряд ли кто‑то из них останется в живых, если там действительно, большие силы русских? Но это неважно — главное, что он, Сиро Исии, спасется! И не с пустыми руками — да где же эти остолопы, которым приказано собрать и принести из архива папки, отмеченные особым знаком? Там квинтэссенция всех его работ, самые последние результаты, полученные за годы труда!

И тут рухнули ворота за железнодорожным переездом. И показался танк, за ним еще один. Очередь из автоматической пушки разорвала в клочья двух солдат, и подожгла автомобиль. Исии замер, не зная куда бежать — к его счастью, танк повернул вправо, чтобы добить тех, кто еще оборонялся у электростанции.

— Бегите, мой генерал! — крикнул офицер, появившийся рядом — а вы, за Императора, вперед, в атаку!

И взмахнул мечом, увлекая за собой два десятка солдат. Никто не добежал, танки расстреляли всех. Но Исии успел скрыться в дверях блока "ро". И обнаружил внутри в холле десяток даже не солдат, а напуганных санитаров, сжимавших в руках "арисаки".

— Запереть дверь! — заорал Исии — и забаррикадируйте ее чем‑нибудь тяжелым, скорее! Там гайдзины, их много, сейчас они ворвутся и всех нас убьют! И кто‑нибудь, найдите и позовите Такео!

Он смотрел, как эти олухи, суетясь и мешая друг другу, тащат какие‑то ящики и шкаф. И ждал, что сейчас вылетит дверь, и внутрь ворвутся гайдзины. И его, ученого с мировым именем (если бы не проклятая секретность), поднимет на штык безграмотный русский варвар! За дверями трещали автоматы, и слышались взрывы гранат — русские добивали там кого‑то, или штурмовали административный корпус? Еще хватит времени уничтожить секретные документы и убить подопытных в тюрьме. Русские не прощают жестокостей над своими — так ведь подавляющее большинство "бревен", это китайцы. И даже те, из Харбина — для Советов не соотечественники, а эмигранты! Демоны, там же плененный советский пограничник сидит! Уничтожить немедленно — а в документ вписать, что он из Харбина!

Прибежал Такэо. Родной брат, здесь он командовал внутренней охраной — полсотни человек, набранных исключительно из односельчан, все в той же деревне Сибаяма — младшие сыновья, которым не светило наследство. Личная дружина Сиро Исии, фанатично ему преданна — в нее отбирали именно по верности и усердию, но не по уму, чтобы не рассуждая, выполнили любой приказ. Пятьдесят верных "асигару", вооруженных маузерами, катанами и дубинками. Сколько вас здесь, в центральном блоке?

— Восемь, брат! Остальные отдыхают в деревне.

Значит, уже мертвецы — подумал Исии — а кто уцелел, тот не сможет сюда попасть. Но отчего так мало, дежурная смена должна быть больше?

— Русские на крыше и третьем этаже, брат. Они убили всех, кто там был — и персонал, и моих парней. Но мы держим лестницы, не даем им спуститься!

Откуда там русские, демоны нас побери? Неужели с неба спустились, на парашютах? Но тогда их не может там быть много! Поднимитесь, и убейте их всех!

— Мы пытаемся, брат! Уже потеряли еще троих моих парней, и с десяток жандармов. Сейчас там дерутся люди из "отряда 516", а мы лишь держим оборону при спуске на второй. У русских автоматы, и даже что‑то вроде ручных пушек, они в коридоре все сметают, не уцелеть!

Это хорошо, что под рукой оказалась команда из "пятьсот шестнадцатого", прибывшая лишь вчера. Еще удачнее, что именно там, где надо. Хотя, что они делали в блоке "ро" возле тюрьмы — ведь по плану, мероприятия должны осуществляться лишь завтра?

— Брат… в Седьмом бунт! — Такэо, на которого прежде со страхом смотрели не только заключенные, но и сотрудники, выглядел жалко — "бревна" вырвались из камер и бегают по коридору. По докладу надзирателя, зачинщиком был русский, из камеры 16. Он, и еще один, которого туда вчера подселили, напали на охранника и отобрали ключи. Мы успели вызвать боевиков из "516", и тут началось! Но мы блокируем коридор, так что смутьянам не вырваться наружу! (прим — история реальная. Бунт в тюрьме "объекта 731 случился "в первой декаде июня 1945" — В. С.)

— Что!? — заорал Исии, теряя самообладание (недопустимо для самурая — но к демонам все!) — значит, и вам в коридор к тюремным блокам не пройти? Немедленно пустить газ в седьмой блок!

— Брат, так ведь пульт управления на третьем этаже! Мы не можем отрезать наши помещения! Если только… во все сразу?

И тут двери содрогнулись от мощного удара.

— Эй, япона — мать! — проорал кто‑то снаружи — предлагаем сдаться по — хорошему. Жизнь всем обещаем… до трибунала, хе — хе! Иначе начнем штурм, и тут уж, пленных не берем! Если по — русски понимаете — то всем выходить без оружия, с поднятыми руками. А если нет — Ким, переведи по — ихнему! И скажи, пусть думают быстрее!

Другой голос прокричал все по — японски. Глупые варвары, не знающие, что такое путь самурая! Когда жизнь сдавшегося не стоит и пыли под ногами. И оттого, бесполезно склонять голову — все равно не пощадят, только еще и позор навлечешь! Сказано ведь в кодексе буси — до: если ты не достигнув цели, останешься жив, ты трус. Если же ты умрешь, не достигнув цели — то может быть, смерть твоя будет напрасной, зато честь не пострадает! И вообще — никогда не следует задумываться над тем, кто прав, кто виноват. Никогда не надо задумываться над тем, что хорошо, и что нехорошо. Следуй своему долгу — и никогда не вдавайся в рассуждения!

— Сколько здесь моих людей, Такэо? Не считая людей из "516"?

— Дежурная смена, и кто успел прибежать сюда по тревоге! Наверное, сотня вольнонаемных, три десятка солдат и жандармов, и моих восемь. Оружие есть почти у всех — но боеприпасов мало!

К демонам! — подумал Исии — даже солдаты в большинстве, новобранцы, не фронтовики. А персонал вовсе не обучен — поскольку Объект числился военным учреждением, то служащие здесь, даже вольнонаемные, были вроде как солдаты, в отличие даже от рабочих военных заводов! Потому их не ставили под ружье — считалось, что они уже. И при напряженной научной и производственной программе, не было времени для учений — из лаборантов и санитаров, многие даже ни разу из "арисаки" не стреляли, хотя были расписаны по "вспомогательным ротам охраны", и дисциплинированно выполнили приказ, по сигналу получив в арсенале оружие, и как положено, по пять обойм на винтовку! И неоткуда ждать помощи, по крайней мере, в ближайшие часы — радиоузел и телеграф уже захвачены. Если бы рядом оказался полк, совершающий марш, и услышавший шум боя — но нет на это надежды, потому что само место для Объекта выбиралось так, чтобы это был тупик, в транспортном смысле, без всяких иных дорог рядом. Когда русские начнут штурм, нам не устоять. Что ж, остается самое последнее средство!

— Всем надеть противогазы — крикнул Исии — через несколько минут здесь будет смерть!

Бегом в кабинет дежурного по корпусу "ро". За ширмой в стене сейф. Набрать код — Сиро Исии помнил его наизусть — за открывшейся дверцей рубильник. Даже если свет отключен — у этой системы автономной питание от аккумулятора. Рубильник вниз — по всему корпусу воет сирена. На табло вспыхивает подсветкой иероглиф — запрос подтверждения. Не раньше, чем через минуту, но не позже, чем через три, надо снова рубильник вверх и вниз. И в каналы вентиляции — общие, на все здание! — пойдет цианистый водород. Надеюсь, что все, слышавшие сигнал, успеют надеть противогазы, хранящиеся на рабочих местах, в расчете на всю дежурную смену персонала и охраны. Что будет с теми, кто прибежал "внештатно", и даже с людьми из "отряда 516", которых никто не предупредил специально — лучше не думать! Впрочем, русские все равно не пощадили бы никого!

Шестьдесят секунд истекли. Подтверждение — да! Включаю!

В это время на первом этаже двери разнесло в щепки, вместе с баррикадой. Такэо, оставшийся у входа вместе с двумя своими охранниками и шестерыми сотрудниками (ровно столько в шкафу здесь нашлось противогазов) — еще были четверо солдат, плотно замотавшие лица какими‑то тряпками и старающиеся не дышать, в надежде умереть не сразу, а успеть выстрелить хоть по паре раз, когда ворвутся русские — успел увидеть, как в помещение влетают какие‑то предметы. В следующее мгновение ярчайшая вспышка резанула по глазам так, что все лишились зрения — кто лежал ничком, уткнув голову в пол, на секунды, кто смотрел в том направлении, на минуты, ну а кто при этом еще и оказался слишком близко, то насовсем. Одновременно ударил такой звук, что невозможно было устоять на ногах — и Такэо почувствовал, что его кишечник и мочевой пузырь предательски расслабились, даже самурай не может владеть своим телом на уровне инстинктов! Японцы лежали на полу, страдая от слепоты, тошноты, боли в ушах, в полной тишине, у всех были порваны барабанные перепонки — и не видели, как внутрь проскользнуло с десяток фигур в резиновых костюмах и в противогазах странного (для 1945 года) вида, со стеклянным забралом на пол — лица. Оценив небоеспособность противника, они устремились внутрь здания — а через дверь проникли еще два десятка солдат, тоже в защитных костюмах, и в обычных противогазах с "хоботами" и сумками на боку, эти занялись японцами, скручивая им руки и вытаскивая наружу.

Генерал Сиро Исии в кабинете на втором этаже готовился к сеппуку. Не путать с презренным харакири, которое мало того, что представляет из себя упрощенный, "походно — полевой" вариант, так еще и обычно предлагалось победителем поверженному врагу — которому прямо на поле проигранной битвы бросали меч — вакидаси и милостливо соглашались подождать минуту, а то отрубим голову сами, покрыв несмываемым позором весь твой род, семью и потомков, чтобы и через столетия говорили, "это тот, кто даже последнего права самурая не был удостоен, а как последний бродяга сдох". Конечно, сейчас не будет подлинного сеппуку — с прощальной трапезой с друзьями, омовением, медитацией — и не будет того, кто в последний момент избавит от мучений. Но бусидо говорит — харакири делает тот, кто признал себя проигравшим. А уйти с улыбкой, непобежденным, глядя в лицо врагам — это все‑таки, благородное сеппуку!

Двери кабинета охраняли четверо сотрудников, с винтовками и катанами. Сиро Исии надеялся, что они смогут задержать русских хотя бы на время, чтобы сложить прощальное хокку — не просто ритуал, а обращение к богам! Катана и вакидаси на столе — а уж как правильно резать себе живот и не потерять сознание от боли, мальчикам в самурайских семьях объясняют еще с восьмилетнего возраста! Если только русские не станут стрелять прямо с порога — но наверное, гайдзинам отдан приказ, захватить его, генерала Сиро Исии, живым?

В здании шел бой. Слышны были выстрелы "арисак" и автоматные очереди. Не задерживаясь на одном месте — значит, защитникам нигде не удавалось организовать оборону! Кажется, русские уже захватили весь первый этаж, лезут на второй. Скоро уже будут здесь… и тут прямо за дверями бухнул выстрел, очень громкий, еще один. А затем дверь распахнулась, влетела граната — и генерал Исии испытал все, что немногим раньше пережил его братец Такео. Успев еще почувствовать, как его, в полубессознательном состоянии, схватили под руки и потащили на выход.

Юрий Смоленцев "Брюс".

Андрюха Кулыгин был еще жив, когда мы высаживались на летном поле, в километре от главного здания. Когда мы добивали японцев, ошеломленных авиаударом, захватывая зенитные батареи, ангары, радиоузел. Когда наш второй эшелон прогрызал периметр, расстреливая пулеметные вышки и взрывая проволоку под током. Когда мы наконец ворвались на сам объект, добивая разрозненные группки самураев.

Их было десять — но Пашка Коробов из Полтавы (один из тех, кто брал со мной фюрера!), промахнувшись мимо крыши, сломал ногу, и отбивался до последнего от набежавших самураев, а после подорвал себя гранатой. А Гошу Мартынова из Перми расстреляли в воздухе перед самым приземлением — на крыше "корпуса ро" был парный пост, по счастью лишь со стрелковкой, а не с зенитным пулеметом, и японцы успели выстрелить по нескольку раз, прежде чем их скосили очередями. И еще Леха Стриж из Ростова и Вадик Второв из Питера приземлились севернее, среди складов — им повезло уцелеть, хотя Стриж был ранен. На крыше оказались лишь шестеро — из которых один Кулыгин Андрей Степанович, 1987 года рождения, был из "воронежского" состава, а остальные уроженцы здешнего СССР. И все они были из нашей команды, роты подводного спецназа СФ — каждого из них я знал не хуже, чем своих "единовременников". Что такое две чеченские войнушки и всякие мелкие дела, а тем более учения — в сравнении с этой великой войной?

Было ли моей ошибкой — вместо немедленного броска к главной цели, "корпусу ро", сначала собрать достаточные силы, во избежание лишних потерь? Как я уже сказал, первый высадившийся на аэродром эшелон десанта лишь обеспечил приземление последующих — да, была и "разведка боем", когда два взвода взорвали ограждение и зацепились на той стороне, но решительное наступление на периметр, "цитадель" объекта я приказал начать, лишь когда весь десант уже высадился и развернулся, включая бронетехнику. В итоге, мы потеряли не так уж и много времени — и наступали, не бросаясь грудью на амбразуру, а прежде всего давя японцев огнем.

Был применен еще один прием "из будущего". В воздухе нарезал круги на вид обычный транспортник, немецкий Ар-232 — помню, как удивились местные товарищи, увидев работу этого чуда на полигоне! "Ганшип", с двумя 23–мм пушками ВЯ на борту, и еще одним чудом, двумя многоствольными пулеметами Слостина (первый образец испытан еще в 1941, даже внешне похож на "вулканы", что ставили на подобные машины американцы). Слышал в штабе у летчиков, что больше всего труда было, пилоту отработать такой режим полета, устойчивый вираж без потери высоты, на тяжелом транспортном самолете — потому в итоге взяли не "дуглас", как первоначально хотели, а немца, с идеально настроенным автопилотом. К этой технике большой интерес проявило даже не армия а ГБ, в предвидении мятежей всяких там "лесных" и тому подобной сволочи — противника, заведомо не имеющего никакой ПВО, а то в нашем времени в семидесятые такие самолеты не единожды сбивались в Никарагуа сандинистскими партизанами (ПЗРК мы им еще не поставляли — работали пулеметы ДШК). Не я, а летчики сами предложили задействовать "огненного дракона" (как прозвали его наши острословы, за вид при стрельбе трассирующими), ради испытаний в боевой обстановке и получения опыта — не ожидая ни вражеских истребителей, ни сильного зенитного огня. Ну а я согласился, вспомнив прочитанную давно историю из вьетнамской войны — когда залегшие на рисовом поле американские морпехи орали в рацию, к черту "фантомы" (перед этим по ошибке отбомбившиеся по своим), давайте немедленно "ганшип"!

Вопрос целеуказания был решен просто. Помимо рации у авианаводчика — связь с абонентом с позывным "гром" (кстати, связь была двухсторонняя — на "ганшипе" сидел и офицер — наблюдатель, включенный в общую радиосеть и могущий навести штурмовики на цель вне зоны поражения собственных стволов). Но еще быстрее оказалось, залегшей пехоте дать очереди трассирующими в направлении цели, причем одновременно с трех — четырех точек по сектору, так что получался хорошо видимый сверху огненный "веер" — в основании которого тут же и прилетало с неба, да так, что "ближе ста метров не стоять". Потому мы прорвали периметр, почти не понеся потерь, ну а дальше — "гром", пресечь любое движение к югу от объекта (там, где все еще горело), ну а тут мы справимся сами!

Еще пришлось выковыривать японцев из штаба — здания, вплотную примыкавшего к "корпусу ро". Там был лишь взвод японцев с одним пулеметом — они не сдались, но и воевали неумело, ну что за тактика, сесть и палить с одного места, не меняя позиции, до тех пор, пока их не расстреливали из танка, или зашвыривали гранатами? А их офицер на нас с саблей выбежал, ну и сдох от очереди в пузо, тут не поединок, а война!

И лишь после мы занялись главное целью — окружив, блокировав, выставив прикрытие. Сначала предложили японцам сдаться, не особенно на то и надеясь — пока штурмовая группа из двенадцати человек облачалась в химзащиту (маски по образцу двадцать первого века, чтоб удобный обзор), еще взвод должен был держать нам спину и зачищать уцелевших. Мы были разбиты на четыре тройки, как отработано на полигоне — причем вооружены в каждой, двое с ППС, переделанными по 9мм парабеллумовский патрон (в иной истории такие автоматы делали финны и испанцы — всем хорош АК, но пули склонны к рикошету даже при калибре 7.62, когда ведешь бой в помещении, это уже опасно, а среди пробирок с чумой?), а у одного крупнокалиберный помповик КС-23 (тоже, привет из следующего века), когда враг без бронежилетов, то сноп картечи не менее эффективен, чем автоматная очередь, и также, свинец не рикошетирует от стен. Легко стрелять из такой пушки (четвертого калибра!) один лишь Шварц мог, она лягается почище противотанкового ружья — зато коридор перед тобой выметает начисто, выводя из строя хоть десяток врагов, настоящая "окопная метла".

Еще с нами хотел идти кинооператор. Человек видно, очень опытный — вел себя грамотно, в первые ряды не лез, но и страха не показывал — все ровно так в меру, чтобы снять, что надо, и остаться живым. Разговорившись с ним уже после, узнал, что Владислав Владиславович с сорок первого на фронте, известная личность на ЧФ, снимал в осажденной Одессе, из Севастополя по последней подлодке был раненым вывезен, и с парашютом прыгал — как в спецназе, только оружие, кинокамера. С такой бандурой бегать, и не разбить, уважаю — у отца помню, дедова еще камера "Лада", выпуска где‑то шестидесятых, на восьмимиллиметровую пленку, так в сравнении с этой, все равно что ТТ перед кремневым пистолем. Но это уже перебор — так что подождите, товарищ Микоша (прим. — В. В.Микоша, будущий Народный артист СССР — В. С.), здесь пока, а после все кадры ваши. Ведь кино для того и взяли, чтобы преступления японской военщины увековечить — так что ваше от вас не уйдет.

Гранаты из боекомплектов изъяли, заменили на светошумовые (делать их в этом времени уже научились). Рябой поставил заряд на дверь и на несколько окон — но в последние, лишь чтобы гранаты кидать, а не лезть самим, как было бы в обычном случае — сейчас же порвать о стекло костюм и после сдохнуть от бацилл совершенно не хотелось. В холле лежало штук пятнадцать тушек — убедившись, что среди них нет боеспособных, мы пошли дальше, оставив группе поддержки заботу о возможных "языках". Это была привычная уже работа, на взгляд со стороны похожая на компьютерную игру, квест с прохождением подземелий с монстрами — вот только в отличие от игры, не было тут ни сэйва, ни волшебных пилюль, мгновенно восстанавливающих твое здоровье, и умирать, если что, пришлось бы по — настоящему. И неизвестно, как бы повернулось, будь против нас игроки уровня даже не нашего, а хорошей пейнтбольной команды, были бы тогда и у нас "двухсотые" и "трехсотые" — но японцы, встреченные в процессе, по моему впечатлению, были вообще штатскими, ну что за подготовка, увидев нас уже в помещении, судорожно дергать затвор "арисаки", кто ж тебе время на то даст, дурачок? Больше проблем доставляли те, кто спешил поднять руки — пока мы были на первом этаже, то просто пинками гнали их на выход, к нашей группе зачистки, чтобы уже те приняли и выкинули этих гавриков наружу, а там будем разбираться, ценный язык или нет? А на втором этаже чаще просто стреляли, чтобы не возиться. Удивляло, что некоторые из японцев уже лежали мертвыми, хотя не было видно ни крови, ни ран — а все живые были в противогазах. Самураи что, смертоносные бациллы выпустили наружу, в последний момент — и здесь внутри, все заразно как в чумном бараке? Так вроде чума мгновенно не убивает — или Исии особо опасную разновидность вывел? На всякий случай, старались к трупам не подходить. Даже нас, обученных, что такое ОМП (оружие массового поражения), проняло — а каково же предкам?

Охрану, стоявшую у входа в место пребывания важной персоны, Шварц снес в два выстрела из помповика — успев перезарядиться быстрее, чем кто‑нибудь из тех придурков вскинул винтовку. Дверь была обычная, лишь пнуть покрепче, светошумовую внутрь, и принимай еще одного пленного — судя по двум мечам, лежащим на столе, это и впрямь был какой‑то начальник? Мечи, длинный и короткий, я тоже прихватил, на память. Надеюсь, у Дока хватит дезинфекции, чтобы обеззаразить? Давно мечтал, настоящую самурайскую катану добыть!

А после, нашли мы Андрюху. И остальных. В коридорах лежали, на третьем. И ведь были у них противогазы… у некоторых так ненадетыми и остались. Там еще Володька Барсуков и Равиль Зелимханов тоже с Золотыми Медалями были, за поимку фюрера — через такое дело прошли, а тут, против каких‑то япошек… И остальных я хорошо знал — Саня Репьин с нами еще подо Мгой был в сорок втором, Витя Фридман и Даур Мехметов с Нарвика в "песцах", тоже хорошо воевали. И в тюремном блоке во дворе — то же самое. Нас удивило, что камеры были открыты, узники в коридоре лежали. После уже узнали мы, от пленных японцев — что было там все, как в книжке описано, восстание в блоке семь, и наш, неопознанный, вожаком! Имя его тогда так и не узнали, даже у японцев по картотеке он лишь под номером проходил. Люди до свободы минут не дожили — вот он, проклятый японский фашизм! А генерал Исии, как оказалось, тот важный японец и был — не удрал, сволочь, ну теперь он за все ответит, хрен останется живым!

Док орет в рацию — живо антидот вколоть, и тащите сюда! Мы своих похватали, и бегом вниз — противогазы им натянув, шприц — тюбики вколов. Сколько на задание ушло — столько и должно вернуться, и даже если так, лежать вам, ребята, в родной земле! А теперь остальных, из тюрьмы, тоже — и окна все нахрен, чтоб воздух в здании очистить! Если вентиляторы не работали, то отрава растекалась своим ходом — а это на порядок меньше и скорость распространения, и итоговая концентрация! А человеческий организм индивидуален — могут быть и живые! Так что — противогазы, укол, и сюда! Где лишние противогазы найти — да хоть у японцев возьмите, в том числе и у дохлых!

И бегали, и таскали. Мы‑то, ударная десятка, на этом этапе лишь еще раз здание прошли, смотрели, чтобы неучтенных живых японцев не осталось. А взвод поддержки, и еще один, срочно облачившись, тела выносили — адова работа, если в химзащите. До сих пор вспоминаю, как я, еще салагой, в самый первый раз в ОЗК в учебную атаку бегал. Чисто физически очень тяжело — не то что в болоте, в большой луже запросто увязнешь, тем более что в атаке никто не придет на помощь по условиям задачи, не марш — бросок. Я тогда прошел, а вот Валька в тот раз застрял, через час пришел на рубеж без химзы, и досталось же ему после от майора — все уже исходили паром на пригорке, а он в десятый раз команду "газы" исполнял. Но тут чьи‑то жизни от нас зависели — и бегали ребята по лестницам, по двое, за руки и за ноги, или даже поодиночке на плече, мелкие они, китайцы. Вытащили в итоге восемьдесят три тела. И это все на Дока и его пятерых подчиненных, десантников еще припахали — но ясно, что отравление боевыми ОВ, или инфекция (и о ней думать приходится — что там в корпусе с бациллами?), это не уровень ротного санинструктора, так что помощь от не медиков лишь "подай — принеси".

А по плану Док еще должен заниматься отбором документации! Махнув рукой, приказываю грести все бумаги — в таком месте, и кадровая бюрократия должна быть интересна — как минимум, для установления виновности тех, кого мы отловили! В японском гараже нашли исправный грузовик, тут же пристроили для транспортировки макулатуры на аэродром. Тут подбегает ко мне батальонный комиссар, из приданных от политотдела, и требует, чтобы грузили также и вещественные доказательства. Это он про "музей" — ну все, как в книге описано, в банках заспиртованные части тела, и отрезанные головы, на лицах гримаса боли, и глаза выколоты, или еще что‑то отрезано — я, как увидел, так даже мне было ну очень погано! А товарищ батальонный ходит, как в анатомическом театре, "лейкой" щелкает — а после еще меня попросили в акте расписаться, что тут же составили, чтобы задокументировать самурайские зверства. Ну, если это поможет не одного Исии, а еще кого‑то, например в Токио, на виселицу отправить — то благое дело! Я подписал, и Шварц, и Рябой, и Док, и еще кто‑то — как свидетели. Что все это непотребство (которое большей частью очень скоро огнем сгорит) было в натуре, никому не приснилось! И кинооператор здесь же, там еще головная боль, его охранять, чтоб не случилось чего.

Док сказал — Саня "Репей", Витя "Шолом" и Даур "Нукер", живые! Они у меня еще после на губе насидятся — бегу к ним, узнать, как же так лопухнулись? А Саня отвечает — командир, Андрюха "Чечен", нас и спас. Бой был, довольно вялый, за стенами стреляют уже близко уже. И тут запах, едва заметный — может и раньше был, просто не чуяли? Чечен заорал "газ" — и тут японцы как взбесились, полезли толпой, причем кто‑то из них уже в противогазе был — орут, стреляют, саблями машут. И секунды лишней нет, и к "двадцать третьему" патроны все. Чечен, Барс и Батый нас прикрыть хотели, чтобы мы надели маски, затем они — так и сзади выскочили японцы, пришлось и нам стрелять… вроде, противогаз все же нацепил, а дальше не помню ничего!

И кто же тут у самураев такой резвый? Переводчики документы успели глянуть — "отряд 516", это тут как у немцев зондеркоманда, специализировалась на зачистках и прочих особо гнусных делах. Вооружены были поголовно, немецкими МР-28, закупленными для спецподразделений, наверное еще до войны. Вся эта команда тут и осталась — целиком на счету у группы "Чечена" и от собственного же газа. Выполнил, выходит, капитан Андрей Кулыгин свою задачу?

На территории при прочесывании поймали еще десятка три японцев, уцелевших при бомбежке, почти никто из них сопротивляться даже не пытался. Первыми рейсами надо отправить генерала, прочих пленных, и архив. А также наших погибших, которых всего было тридцать девять — дома похороним, не здесь! И раненых, числом под сотню, тоже домой — даже легких, а то предупреждали медики, что инфекция в рану, это верная смерть, никакая вакцина не спасает. Не ставилась перед нами задача удержать объект до подхода наземных войск — да и помнится мне, в той истории Харбин лишь на десятый день был освобожден. И смысла нет — все ценное мы уже извлекли, опасное уничтожим — виварий, отдельно стоящий, огнеметом сожгли вместе со всем крысятником, в подвале корпуса "ро", где бациллы варились, заложили заряды и втащили бочки с бензином из гаража. Взрывчатки не хватало, потому минировали точечно, под несущие опоры и стены, а также в ключевые места систем вентиляции, электро- и водоснабжения; так как у нас не было уверенности, что здание рухнет, то не брезговали и обычными ловушками из гранат, на дверях и в коридоре — предположив что после осматривать объект будут не только японские саперы, но и ценные специалисты, на предмет определения ущерба и возможности спасти что‑то из своего дьявольского оружия.

Тут пришло сообщение от "Днепра-4", одной из групп прикрытия, выдвинутой к железке на Харбин. В гости пожаловали японцы, причем судя по составу, не транспорт, а тревожная группа — две сцепленные бронедрезины (по виду, бронеавтомобили на железнодорожном ходу), тянут платформу с солдатами. Дрезину подорвали (мины под полотно уже были заложены), пехоту расстреляли из пулеметов, даже в плен никого взять не удалось. Однако это уже было "звоночком" — что можно ждать более крупных сил.

Жалко было бросать бронетехнику. Но быстро погрузить восемнадцать единиц, да еще на специально оборудованные борта, было никак невозможно. Тем более, тяжеловесы не остались ждать на аэродроме, а взлетали домой сразу по окончании разгрузки. Кроме того, машины должны были еще сыграть свою роль — в эвакуации групп прикрытия. Потому, пока мы закруглялись на объекте, "универсалы" были высланы в степь, к дозорам, а танки и самоходки выдвинулись к дороге, ведущей на Харбин.

Радио с Большой Земли — "Дугласы" с истребителями эскорта вылетели к нам. В дополнение к тем, что так и дожидались на летном поле — чтобы хватило места и тем, кто прибыл на планерах, и эшелону прикрытия, и экипажам боевых машин, и на вывоз пленных с архивом. Час проходит в бешеном темпе "бегай, таскай". Согласно плану, "наши" транспорты начали взлетать за тридцать минут до посадки прибывающих, чтобы освободить поле, и сократить время погрузки. Собираясь в тройки, в девятки, они уходили на юго — восток — где наши истребители должны были взять их под охрану. Вот уже и появились самолеты с востока, пустые идут, заходят на посадку. Команда на отход, по установленному графику!

И тут сообщение от группы, оседлавшей шоссе:

— "Ростов", я "Днепр-3". Вижу колонну, три шакала, до двадцати овец, четверо с приплодом, короткие. (три легких танка, два десятка грузовиков, у четверых пушки на прицепе, "короткие", это или 75мм полевые, или 70мм батальонные гаубицы). Квадрат 70–41, по рулетке три. Нас пока не обнаружили.

По карте — это шесть километров от Объекта. Если развернут артиллерию, могут достать нас огнем.

— "Днепр-3", я "Ростов", дистанция?

Тысяча пятьсот. У нас там все "барбосы" и Т-60, так что японцам ничего не светит. Но время! И Харбин недалеко — запросто могут прислать подкрепление. В том числе и тяжелую артиллерию выдвинуть гаубицы, и накрыть аэродром. Хотя для того самураям надо знать точно, что объект — уже не их.

Рядом со мной авианаводчик, капитан от ВВС, при нем солдат с рацией — "шитиком". Ставлю им задачу — и через три минуты эскадрилья истребителей нанесет по японцам штурмовой удар. А "Днепр-3" добавит — как раз на дистанцию стрельбы подойдут!

— "Ростов", я "Днепр-3". Хорошо врезали, четыре грузовика горят, пехота разбегается! Мы начинаем!

На летном поле уже идет погрузка. Гремят взрывы, и вспыхивает огонь в "корпусе ро". Десантники организованно отступают к аэродрому. А в шести километрах идет бой. На помощь "Днепру-3" пришли "Днепр-2" и "Днепр-4" — а вот "Днепру-1", самому левофланговому, пожалуй, там делать нечего — ему приказ, на отход!

После я узнал, японцам влепили очень удачно. "Барбосы" сожгли все три танка, не может "ха — го" по полю боя вертеться, как тридцатьчетверка, и броня у него слабая, 76мм снаряд не держит никак. А Т-60 выбили оставшиеся грузовики, досталось и артиллеристам — пушки были не противотанковые, а полевые, свою пехоту поддерживать могут хорошо, но по быстродвижущейся цели стрелять неудобно, замучаешься хвостовик однобрусного лафета ворочать, а он еще и в землю зарывается! Да и не ожидали самураи здесь увидеть нашу броню — максимум, диверсионную группу, или отряд китайских партизан с одной лишь стрелковкой.

— "Днепр-3", я "Ростов", сколько техники у японцев осталось?

Что, танки и машины все? Тогда — отход! "Дуглас" уже запускает моторы, готов принять меня и группу управления, на поле осталось еще пять машин, ждут, чтобы забрать "Днепров". А в прикрытии, над головой две четверки "лавочкиных" круги нарезают — готовы отсечь японцев, если те попытаются мешать. Вижу, как на горизонте появляются облака пыли — в бинокль различаю знакомые силуэты "барбосов", "шестидесяток", и английских бронетранспортеров, спешат. Не беспокойтесь, никого не оставим!

Накаркал! Выстрел — и рядом с полосой встает фонтан разрыва. Японская пушка стреляет с холма — как после оказалось, упертые самураи на руках толкали ее полкилометра, и затянули на гребень, откуда был виден аэродром. Повернуть кого‑то из отходящих "Днепров"? Нет, истребители уже заметили, даже без команды наводчика, и два Ла-11 пикируют на тот холм, расстреливая японцев.

Но пушка успевает сделать еще два выстрела. Один из снарядов разрывается метрах в сорока, а вот второй… Когда я убедившись, что все идет как надо, готов загрузиться в самолет. Ведь командир отходит если не последним, то одним из них?

И тут что‑то бьет меня в спину. Вроде и не больно, но земля ударяет по лицу, и перед глазами все плывет. Как в тумане вижу и слышу, что меня подхватывают, заносят — и вырубаюсь.

Войну без царапины прошел — а тут шальной осколок схватил по дури!

Одно утешение — катану и вакидаси, лично взятые мной у генерала Исии, ребята в самолет успели закинуть. Всегда мечтал настоящий японский клинок заполучить — думаю, у такого Чина, будет раритетный меч старых времен, а не новодел?

Генерал Сэйити Кита, командующий 1 м японским фронтом (3я и 5я армии). Харбин, 3 июня 1945.

Мы знали, что русский медведь скалит на нас зубы. Но что мы могли сделать, превратившись по существу, в тыловой отстойник вооруженных сил Империи?

Чем может помочь "повышенная готовность ПВО", если у нас просто не было достаточного количества зенитных орудий? Если считалось, что потребности в истребителях должен покрывать авиазавод в Мукдене, лишь недавно перешедший с выпуска древних Ки-27 на "хаябусы", которые тоже могли считаться современными лишь в начале этой войны — а новейшие Ки-61 и Ки-84 выделялись нам Ставкой едва ли не поштучно? А о радиолокационных станциях мы могли лишь мечтать!

В Харбине объявили воздушную тревогу, лишь когда уже начали рваться русские бомбы. Хотя в городе были разрушения и жертвы, бомбежка была сосредоточена на военных объектах, в число которых попал узел связи фронта, а также все аэродромы вокруг. ПВО было подавлено в первые же минуты, немногие истребители, успевшие взлететь, были сбиты. Всю первую половину дня мы применяли огромные усилия, чтобы восстановить порядок и управление войсками, получить достоверные сведения о происходящем. И только к 12 часам в штабе узнали о захвате Управления Водоснабжения русским десантом.

Состав сил противника, высадившихся всего в двадцати километрах, был оценен как воздушно — десантная бригада с ротой легких танков. И это было воспринято как самая непосредственная угроза Харбину! Один из крупнейших городов Маньчжурии, железнодорожный узел, важный промышленный центр, место расположения штаба 1го фронта — имел гарнизон в составе всего двух бригад, 47й пехотной, и 131й смешанной. С учетом морской пехоты Сунгарийской флотилии, охраны складов, прочих тыловых и учебных подразделений, а также Кэмпентай, я имел под командой не более сорока тысяч человек, из которых почти половина не была вооружена! В то же время я, имея пример успешного Делийского десанта, мог с достаточным основанием считать, что располагая аэродромом, русские в состоянии быстро развернуть в нашем тылу группировку в составе двух — трех дивизий (приняв соотношение между высаженными в первой волне, и развернутыми впоследствии как 1 к 6, аналогично Дели). Там критичной ошибкой нашего командования была недооценка темпа и качества наращивания сил противника — который, как оказалось, превышал скорость подхода наших подкреплений. Если русские сейчас покажут такой же темп развертывания, имея в своем распоряжении полностью работоспособный аэродром — то уже через сутки они могли достичь численности, достаточной для штурма Харбина! После чего западный и северо — западный фланг не одного 1го фронта, но и всей Квантунской Армии рушатся быстро и неизбежно!

Действовать надо было быстро! Уничтожить десант, пока он еще относительно слаб — и особые надежды возлагались на входящий в состав 131й бригады танковый полк и приданную ему танковую роту Резерва ГК ("пантеры"). И все было поставлено под угрозу из‑за трусости и малодушия всего одного человека, гайдзина!

Обязанности командира Особой танковой роты исполнял майор Фогель (из числа так называемых "советников", присланных с последним конвоем из Германии) — исключительно благодаря его стараниям, "пантеры" поддерживались в исправном техническом состоянии. Я знал его как образцового немецкого офицера, безупречного внешнего вида и дисциплины — и был поражен, увидев его до безобразия пьяным, и посмевшим так явиться в штаб. Выслушав же мой приказ, готовить роту к маршу и бою, он, вместо того, чтобы немедленно приступить к выполнению, расхохотался мне в лицо.

— Вы знаете, что такое русский танк Т-54? — выкрикнул он — то, что называете танками вы, это не больше чем средство поддержки пехоты, короткая и не слишком тяжелая дубинка. Наши кошечки, это истребители танков, острый прочный стилет. А русские, начиная с БТ, совершенствовали оружие глубоких прорывов, подобны вашей катане, рассекающей тело врага! У их танков пушка калибром десять сантиметров, броня толще чем у "пантеры", скорость почти как у БТ, и дальность без дозаправки четыреста километров — и они всегда идут в бой массой, чем вы их собрались останавливать, идиоты? У нас были тяжелые противотанковые пушки восемь — восемь, и "кошечки" в обороне, и авиация — а что у вас? Пушки калибра 37 и 47, которые русским лишь краску на броне поцарапают? Такие же на ваших так называемых танках — экипажи которых вы можете уже числить погибшими, отправляя их в бой! Про авиацию молчу — я сам видел над Харбином, наверное, несколько сотен русских самолетов, и лишь три японских, которых к тому же сбили, у меня на глазах! У русских есть не просто танки — у них есть танковые армии, с хорошо отработанным взаимодействием с артиллерией и авиацией. Враг уже наносит удар, его катана летит к вашей шее, а вы даже не видите, связи с фронтом у вас нет — но я не сомневаюсь, что русские уже идут, и за эти минуты, что я говорю, они уже прошли еще пару километров. Вы надеетесь остановить русскую танковую армию, да еще при их господстве в воздухе, двумя десятками "пантер", сколько всего таковых у вас есть — прочие жестянки в счет не идут, единственная польза, что они будут отвлекать на себя часть русских снарядов? Такой подвиг не под силу даже Манштейну с Гудерианом, окажись они на моем и вашем месте! Так что советую вам начать паковать имущество штаба, чтобы не жалеть об оставленном, когда придется убегать! Или готовиться умереть за вашего Императора — но я‑то тут при чем?

И прежде чем я успел отдать приказ арестовать мерзавца, он залпом выпил флягу с русской водкой. И рухнул на пол в пьяном бесчувствии. Не воин — паршивое гнилое мясо. И эти гайдзины, побежденные в двух войнах только в этом веке, еще думают чему‑то учить нас, пока не проигравших ни одной войны?! Впрочем, что можно ждать от тех, кто склоняет голову перед врагом, продолжая жить — вместо того, чтобы поступить так, как известно любому самураю? Германские гайдзины, при всем их самомнении, еще хуже гайдзинов русских — если вспомнить, кто уже дважды брал Берлин! Честь у них заменена всего лишь оружием — потому, видя что враг вооружен лучше, они считают должным сдаться. Они никогда не могут поступить, как Миямото Мусаси, великий мастер меча, который не раз выходил на поединок с боккеном — тренировочным деревянным мечом — против стальной катаны, и побеждал! Слава Аматерасу, мы не немцы — и пока страна Ямато сохраняет этот дух, она непобедима!

К сожалению, я не мог немедленно казнить труса и изменника, ввиду его бесчувственного состояния, в котором он не мог бы осознать боли и страха смерти. Потому он был помещен в тюрьму, в ожидании своей участи — а нам пришлось решать неожиданно возникшие проблемы. Одну из "пантер" так и не сумели завести. Вторая заглохла в самом начале марша, и ее пришлось тащить на буксире, назад в мастерские, третьим танком — сорок пять тонн были не по силам ни одному нашему тягачу. И нас очень душила русская авиация, нападая даже на одиночные машины и мотоциклистов. Лишь в темноте нам удалось приблизиться к русским позициям и начать решительный штурм. Зато я мог спокойно доложить, не теряя лица, что русский плацдарм уничтожен, сожжено более двадцати единиц вражеской бронетехники, у нас потерь нет (при собственно бое — если не считать потери в пути от авианалетов).

Мы победили в этом первом бою! За Императора! Тэнно хэнка банзай!

Из докладной записки в штаб 1го Дальневосточного фронта. Обобщение опыта операции "Снегопад".

Авиация — все поставленные задачи в целом, выполнены успешно. Однако большое расстояние от аэродромов на нашей территории (400–500 км) вызывало трудности со своевременным оказанием авиаподдержки (подлетное время, больше часа). Блокирование района звеньями и даже парами истребителей дальнего действия было совершенно недостаточным, так как при обнаружении значительных японских наземных сил четверка истребителей может штурмовым ударом нанести ущерб, но не остановить полностью движение колонны. Также, истребители могут быть связаны боем японскими самолетами, в самый неподходящий момент. Именно это являлось причиной, по которой группировка японцев (до двух рот мотопехоты с танками) сумела беспрепятственно подойти к прикрываемому объекту. Опасных последствий удалось избежать, лишь благодаря оперативному перенацеливанию эскадрильи 892 иап, оказавшегося в данном районе в связи с выполнением своей боевой задачи — что было далеко не оптимальным решением.

Представляется лучшим, с самого начала придать десанту эскадрилью непосредственной поддержки, с базированием на захваченном аэродроме. Вопросы тылового обеспечения могли быть решены переброской на Ли-2 необходимого персонала и снабжения. Также возможным было бы использование транспортных ТБ-3 как танкеров, с заправкой истребителей на земле из их баков.

Исключительно хорошо работала служба авианаведения, приданная десанту — обеспечившая авиаподержку при отражении наземной атаки японцев. Но следует отметить, что большое значение имел и высокий приоритет операции, установленный штабом 9й Воздушной Армии.

Применение самолета огневой поддержки наземных войск в целом себя оправдало. Но необходим высокий уровень подготовки летных экипажей, так как из‑за неточного пилотирования, отклонение огневого воздействия на цель доходило до 50, а в отдельных случаях до 100 метров. В итоге, наземные части, указав цель, поспешно отходили назад, что замедляло их продвижение и могло повлечь неоправданные потери.

Высадочная часть — применение планеров, а в дальнейшем и посадочного десанта вместо парашютистов, в данном случае себя оправдала. Но следует учесть, что это было возможным исключительно из‑за пренебрежения японцев к малокалиберной зенитной артиллерии. Поскольку при захвате десантниками зенитных батарей в районе аэродрома оказалось, что часть орудий была исправной, т. е. не выведена из строя предшествующим авиаударом.

Полностью оправдало себя включение в состав десанта легкой бронетехники. Даже легкие танки Т-60 оказались успешны при подавлении огневых точек и действиях против пехоты противника при отсутствии у нее средств ПТО. Однако последующее оставление техники с выводом ее из строя представляется допустимым лишь в исключительных случаях — обстановка вполне позволяла повторный перелет к месту десантирования тяжелой транспортной эскадрильи, с эвакуацией техники.

По наземной части — предварительная оценка низкой боеспособности японских войск, охраняющих объект, оправдалась. Однако недостаточно была учтена готовность японцев к уничтожению своих же сил (при штурме тюремно — производственного здания, до 30 процентов японских потерь были от собственного газа). Лишь уничтожение десантом системы вентиляции объекта, и своевременно принятые медицинские меры позволили избежать полной гибели заключенных (спасено 36 человек из 83), и уничтожения штурмовой группы (50 процентов потерь!).

По обеспечению — явно недостаточной была численность медико — санитарной группы, приданной десанту. Обеспеченность медикаментами была удовлетворительной, но остро не хватало дезинфецирующих средств. Равно как и упаковки для изымаемой документации и вещественных доказательств (герметичных резиновых мешков) — в итоге, опасный груз перевозился без мер эпидемиологической предосторожности, что потребовало последующей трудоемкой дезинфекции самолетов (два транспортных авиаполка выведены из строя на пять дней).

Категорически не были соблюдены рекомендации на территории объекта действовать исключительно в средствах защиты, с последующим их сожжением. В итоге, весь личный состав 101 шбхз пришлось подвергнуть карантину. К настоящему времени случаев заболевания заражения среди л/с не обнаружено.

Из кн. А. Сухоруков "В небе Маньчжурии и Китая". Из интервью с летчиком 776–го ИАП 32–й истребительной Краснознаменной авиационной дивизии 9–й ВА 1–го Дальневосточного фронта полковником И. Ф.Гайдаем (Альт — история 2002 г.)

А. С. Вы уже говорили, что в 1943 г. ваш полк снова перевооружили — на какую модель?

И. Г. На Як-9Д. Вначале 1–ю эскадрилью, потом 2–ю, потом 3–ю. Где‑то за месяца два — три уложились. А старые Як-7Б списали — и изношены были к тому времени, и сделаны коряво, да и двигатели слабоваты.

А. С. И как вам '9Д'?

И. Г. Понравился. Он был быстрее, у него более мощный двигатель, больший запас горючего. Иногда бывало лётчик потеряет ориентировку, заплутает, тогда запас очень помогал. Спокойнее действуешь, когда знаешь, что горючего хватит.

А. С. А по маневренности?

И. Г. Такой же как Як-7Б, а на вертикали даже чуть и получше. Я, например, особой разницы в маневренности не видел, но 'девятка' была явно быстрее.

А. С. У Як-9Д вооружение было послабее, чем у Як-7Б — один пулемёт, а не два.

И. Г. Мы тогда на это особого внимания не обращали. Дальний Восток, войны нет. Нам запас горючего был важнее, чем мощность вооружения. Главное, что пушка есть, а пулемёты это только дополнение.

А. С. По оборудованию кабины эти самолёты сильно отличались?

И. Г. Почти не отличались, но кабина Як-9Д была сделана намного аккуратнее.

А. С. Пополнение тогда в ваш полк приходило? Если да, были ли фронтовики?

И. Г. Пополнение приходило. В основном младшие лейтенанты из авиаучилищ. Фронтовиков только двое. Как раз тогда у нас сменили командира полка и штурмана полка. Прислали двух 'варягов' — майора Новоселова и майора Дубинина. Вот они были фронтовиками. Новоселов сразу стал для нас большим авторитетом. Очень умелый лётчик и с большим опытом. И Дубинина мы тоже уважали. У нас в полку тогда была постоянная нехватка младших специалистов — техников, оружейников, механиков, прибористов и прочих. Лётчиков хватало, а вот 'спецов' нет. Только после окончания войны их число довели до полного штата.

А. С. Летали в 1943–м много?

И. Г. Мало. Постоянная нехватка ГСМ. Летом ещё ничего. Бывало 1–2 полёта в неделю, а зимой могли и 1 раз месяц слетать. Конечно, хотелось больше, но все прекрасно понимали, что горючее на фронте нужнее.

А. С. Учебные воздушные бои тогда вели? На полигоны летали?

И..Г. И бои, и полигон. Составлялся план учебного боя и по нему вели отработку боевого маневрирования. На полигонах стреляли по наземным целям из пушки и пулемёта. Пару раз стреляли по конусу, только из пулемёта. Были полёты и на отработку групповой слётанности, и 'по — маршруту'. В 1943 г. мы летали куда больше, чем в 1942, но всё равно, мало. По — нормальному начали летать только в 1944–м, ещё война шла, а нам уже план полётов начали составлять с полным количеством лётных часов.

А. С. Как встретили окончание войны?

И. Г. Я на аэродроме тогда был. Прибегает посыльный из штаба и что есть мочи кричит: 'Война кончилась! Победа!' Что тут началось! Шум, объятья!.. Оружейники притащили ракетницы, начали из них стрелять! Хорошо, что у летчиков пистолетов с собой не было, а то бы весь боекомплект расстреляли.

А. С. А что лётчикам пистолетов не давали?

И. Г. Только на полёты. Идёшь в полёт — в 'оружейке' получаешь пистолет, приземлился — пистолет сдаёшь. В день окончания войны погода была нелётной, поэтому пистолетов ни у кого не было.

А. С. А как стало после окончания войны.

И. Г. Летать стали больше. Где‑то месяца через три, комполка объявил лётчикам, что будет наш полк истребительно — бомбардировочным, с упором на штурмовые действия. Оружейники установили на плоскости бомбодержатели ('дер — какие‑то…' — номер сейчас не помню) и стали мы летать на полигон, бросать бомбы.

А. С. Я читал, что Як-9Д не был рассчитан на несение ударной нагрузки, у него было слишком много горючего.

И. Г. Может так и было, но мы с бомбами при полной заправке никогда не летали, максимум при половинной.

А. С. А какие бомбы использовали?

И. Г. 25–ти и 50–тикиллограммовые, практические. В основном 25–ти.

А. С. Бомбили с пикирования?

И. Г. Только с пикирования! Подвешивают тебе бомбочки и летишь на полигон. Там уже пункт наведения даёт тебе команду. Становишься на курс, сбрасываешь скорость, валишься на крыло, ловишь мишень в прицел, пикируешь, рвёшь рычаг, бросаешь бомбы и на вывод!..

А. С. Бомбосброс был рычажный, механический?

И. Г. Да, и поначалу это сильно мешало. Рвёшь левой рукой рычаг (а там тянуть надо было сильно) и 'автоматически' тянешь на себя и ручку правой, цель из прицела и уходит. Мимо!.. Со всеми отсюда вытекающими неприятными оргвыводами. Потом приноровились, стали нормально попадать.

А. С. Нормально это как?

И. Г. Где‑то с 1,5–2 тысяч попадали в 50–тиметровый круг обеими бомбами, в 25–тиметровый — одной.

А. С. И сколько за день могли так слетать?

И. Г. Обычно один — два раза, но иногда и больше. Я как‑то так четыре раза подряд слетал, так после четвёртого из кабины вылез, а ручки‑то дрожат!.. И ножки дрожат!.. И как‑то мне совсем нехорошо… Но молодой был, восстанавливался быстро, на следующий день уже было всё более — менее нормально.

А. С. Ещё какие‑нибудь интересные полёты были?

И. Г. Стали летать на полигон 'на полную дальность'. Заправят тебе истребитель 'по — пробки' и летишь на километров 500–600. Там стреляешь по наземным целям (выжигали боекомплект полностью, делали по 3–4–5 заходов!) и назад. На экономичном режиме это часа полтора — два туда и столько же обратно. И где‑то минут двадцать — тридцать над полигоном. Вначале летали 'шестёрками' и эскадрильей, потом четвёрками, а потом когда уже набрали большой опыт, стали летать парами. Причём на разные полигоны, но всегда далеко. Самый ближний был где‑то в 450 км, а самый дальний в 'шестиста с чем‑то'. У Як-9Д ёмкость баков позволяла полёты на дальность до 1300 км.

Но главное даже не это. Вот возвращаемся мы с полигона (это был у нас или первый, или второй полёт на 'полную дальность'), приземляемся, вроде всё нормально. Собрались, обсуждаем. Тут, смотрим, 'виллис' с Новоселовым.

Построились, я как комэск докладываю об успешном вылете на полигон, а Новоселов ему: 'Вылете кого?!..'

Я оторопел!.. А он снова: 'Вылете кого?!..'

Я ему: 'Истребителей эскадрильи …'

Тут Новоселов аж взвился:

— Каких ещё истребителей?!!.. Вы — не истребители!!! Вы… тюхи!!.. Дырки слепоглазые!!.. Ни хера не видите!..

Оказывается, на обратном пути нас условно атаковало звено из 32–го ГвИАП (они недалеко от нас базировались). Они произвели несколько атак и ни одну мы не увидели. Представляешь!.. 12 человек и никто ничего не видел "Лавочкиных" (32–й ГвИАП был Ла-11 вооружён, для армейского полка летом сорок пятого редкость, эти самолеты больше флотской авиации шли).

А после их комполка позвонил нашему Новосёлову и похвастался: 'Сделали мои твоих, как щенков!.. Приезжай Новоселов я тебе фотоснимки покажу, вместе со мной полюбуешься…' Ну, а Новосёлов потом 'веселье' устроил нам!..

А. С. На ваш взгляд, почему у лётчиков 32–го ГвИАП получилось вас так легко победить?

И. Г. Ну, они хорошо повоевали, опыт у них был богатейший, их на Дальний Восток из Германии перебросили, причем новичками не разбавляя — все там были "звери". Мы по сравнению с ними были неумехами и недоучками. В то время не сравнить (потом в Китае мы наверстали).

Именно из‑за таких атак, потом в этих вылетах на 'полную дальность' мы никогда не расслаблялись, а это сильно выматывало. Летишь и головой постоянно крутишь. За три часа непрерывного верчения шею растирали себе все, а некоторые даже до крови. И шёлковый шарф не помогал. Потом приноровились. И смотреть по сторонам научились. Стало нас трудно подловить (хотя иногда и бывало…). Помню, был у нас один такой вылет звеном, когда нас на пути 'туда' атаковали один раз, и на пути обратно — трижды, и ни разу не подловили.

А. С. Учебные бои во время таких вылетов вели?

И. Г. Нет. Полагалось, при обнаружении атаки развернуться и зайти на атакующего 'в лоб', показать ему, что ты его обнаружил, вести же воздушный бой запрещалось. Учебный бой группой без плана, опасен, столкнуться можно, а этого никому не надо.

А. С. А как Як-9Д выглядел на фоне Ла-11, 'кингкобры', японцев?

И. Г. С Ла-11 вопрос, тут сильно от пилота зависело, и общий уровень, и насколько освоил именно этот тип истребителя. Более поздний Як-9П пожалуй, чуть быстрее был. С "кингкобрами" взаимодействовали чаще, на них рядом с нами 190я истребительная дивизия летала, трехполкового состава (17й, 494й, 821й полки), с 17 иап мы даже было, аэродром делили. Сравнивали конечно, в учебном бою — мы в лоб им зайдём, проскочим и тут же сразу на разворот и им в хвост, хорошо успевали. Все были согласны, и пилоты "семнадцатого" тоже, что 'кингкобра' на малых высотах 'утюжок'. Правда на пикировании она, как и Ла-11 очень легко от нас отрывалась — тяжёлая, больше 4 тонн. И металлическая, обшивку им на пикировании не сорвёт. Бывало и так, пристроятся они к нам сбоку, и начинаем мы газу потихоньку добавлять. И они добавят. Смотрим кто быстрее. И выяснилось, что никто. Одинаковые по скорости истребители. А вот с японцами… тут лишь за то что видел говорю. Нам чаще всего из их истребителей Ки-43 "хаябуса" попадались, так это примерно как И-16 последних серий, да еще пилоты на них в большинстве, зелень — так что нам, на один зуб, мы их как добычу воспринимали, не противников. Были у японцев еще более древние Ки-27, которые еще Халхин — Гол застали — про них вообще разговора нет, мясо, летающие мишени. Но нам рассказывали, что есть у них и более современные машины, и какое‑то количество немецких "фок", все тупоносые, силуэтом похожи. Над Мукденом мы несколько раз с ними бои вели — "фоки", и есть "фоки", в Европе справлялись, сумели и здесь. После войны по документам узнали, что это были Ки-84. В целом, слабее — истребитель поколения середины войны, а у нас было уже следующее.

А. С. А на каких высотах вы на 'полную дальность' летали?

И. Г. Не выше 4000, обычно до 3000, а парой могли вообще и на 1500.

А. С. Как я понял, летать вы стали много?

И. Г. Да, три — четыре полётных дня в неделю, а бывало и больше. И воздушный бой отрабатывали, и по конусу, бывало, стреляли, но бомбометание и стрельба 'по наземным' были в подготовке главными.

А. С. А как матчасть стала себя показывать после длительной и интенсивной эксплуатации?

И. Г. В целом неплохо, но уже к весне 1945 инженер полка стал докладывать Новоселову, что на обшивке крыльев у многих самолётов появились длинные трещины, и если дело так пойдёт дальше, то он скоро начнёт списывать самолёты по износу планера. Комполка доложил об этом кому надо и месяца за два до начала войны с Японией, наш полк снова перевооружили. Причём, на этот раз перевооружили очень быстро, буквально за три дня. Лётчики — перегонщики пригнали нам 40 истребителей — 18 Як-9УД — Т и 22 Як-9УД — Л — на три эскадрильи и звено управления. 'Улучшенный, дальний, тяжёлый' и 'улучшенный, дальний, лёгкий'. Мы их называли 'У — Дэ — Тэ' и 'У — Дэ — эЛ', а со временем они стали 'ударником' и 'удалым'.

А. С. О них хотелось бы подробнее, ибо это не самые массовые советские истребители.

И. Г. Цельнометаллические, по планеру ничем не отличались от Як-9П. Лишь другие двигатель и вооружение. На 'УДЛ' и 'УДТ' был обычный карбюраторный ВК-107Б (на Як-9П — более мощный ВК-107ФН с непосредственным впрыском). На Як-9УД — Л стояла мотор — пушка 23мм НС-23 и два синхронизированных 12,7мм пулемёта БС, а на Як-9УД — Т вместо НС-23 была 37мм НС-37 и те же два пулемёта (на Як-9П стояли НС-23 и синхронизированная 20мм Б-20М). У НС-37 боезапас был 30 патронов. И ещё, если раньше все наши 'яки' были с саратовского авиазавода, то эти были с тбилисского. Распределили самолёты просто, все 'тяжелые' ведущим, все 'лёгкие' — ведомым, звену управления — только 'лёгкие'. Мне достался 'тяжёлый', я тогда уже был комэском и старшим лейтенантом. (Но бывало летал я и на 'лёгком'.)

А. С. Ну и как вам показался Як-9УДТ после Як-9Д?

И. Г. Смесь восхищения и настороженности. Качественно совершенно другой самолёт, у него всё было электрифицировано, даже перезарядка оружия и предохранители. И бомбодержатели с электросбросом. (Потом на полигоне мы это оценили. Намного удобнее бомбы сбрасывать одним нажатием кнопки, а не тугим рывком рычага.). Хотя внешне оба этих самолёта были очень похожи, но 'УД' был намного лучше — и быстрее, и резвее на вертикали, при горизонтальной маневренности на уровне Як-9Д. В общем, чем больше я на Як-9УД — Т летал, тем больше он мне нравился.

А. В. По оборудованию кабины сильно различались?

И. Г. Все Як-9УД были намного лучше приборно оборудованы, чем Як-9Д. Принцип оборудования кабины, а значит и расположения приборов, не изменился, но стало больше циферблатов и тумблеров, зато меньше рычагов. К тому, что было на Як-9Д, на 'УД' добавились авиагоризонт и радиополукомпас, радиостанция была стояла намного лучше, а на 'ударном' ещё указатель количества снарядов (кстати, очень ценный прибор). Кресло было куда удобнее. И даже появился писсуар. Да, по всем статьям Як-9УД был отличный истребитель, хоть в тяжёлом, хоть в лёгком вариантах.

А. С. Специалист до сих пор спорят, а нужно ли было вооружать лёгкий истребитель такой тяжёлой пушкой как НС-37? Может быть стоило немного подождать и устанавливать куда более лёгкую Н-37, у которой к тому же и куда меньшая отдача?

И. Г. Пушка была действительно тяжёлой, килограмм 150, и отдача немаленькая. Но она была очень мощная. И очень точная. И надёжная.

А. С. Точная? А пишут, что в цель попадал только первый снаряд, а все остальные шли в 'разброс' из‑за 'раскачки'. А от отдачи истребитель так просто 'тормозил'.

И. Г. Понимаешь, 37мм пушка оружие специфическое, а это значит, что стрельба из неё требует определённых специфических навыков, которые не выработать в процессе стрельбы из оружия малых калибров. У меня такой навык был. Вот как я на Як-9Д стрелял по конусу — догоняю буксировщик, сближаюсь, подсбрасываю скорость, ловлю конус в прицел, стреляю, потом снова даю газ. И так же стреляли все остальные. По наземным целям тоже самое — вначале сбросил газ, отстрелялся, потом снова дал газ.

Когда я так начал стрелять на 'ударнике', то поначалу ничего путного не получалось — не попадаю. Или точно так же как ты говоришь — только первым снарядом. Потом я стал думать 'а на кой чёрт я сбрасываю газ, если пушка и так 'тормозит'?'. Попробовал 'подсброс газа' исключить полностью — стал стрелять намного точнее. А потом я пошёл ещё дальше, в момент стрельбы я стал газ прибавлять — жму на гашетку пальцем правой, а левой 'сектор' двигаю вперёд (понятно, что на пикировании этого не делал). И стало всё отлично, ни потери скорости, ни разброса. Вот тут и выяснилось, что пушка‑то очень точна. Траектория её снаряда была почти прямой, а трассер у него ого — го!.. — такой огненный 'волейбольный мячик' с полуметровым огненно — жёлтым хвостом.

Вот когда я специфику орудия понял и освоил, я 'отсечку' стал ставить только на 'три выстрела' и все три снаряда в мишень укладывал, а в Китае мне случалось три снаряда укладывать в один грузовик. Если в кузов даже пара 37мм — осколочно — фугасных попадала, то всё там рубила в фарш.

А. С. Кстати, насчёт 'отсечки', она из кабины лётчика переключалась или её оружейник устанавливал?

И. Г. Из кабины. Там переключатель стоял на три положения — 'два', 'три' и 'откл'. Т. е. он же и предохранитель. На 'лёгком' в том же месте был переключатель на две позиции — 'огонь' и 'откл'.

А. С. У этой пушки был дульный тормоз или пламегаситель?

И. Г. Пламегаситель. У нас были ухари, которые его снимали (он несколько километров скорости сжирает). И пушка стреляла нормально — никакой разницы по отдаче. Зато потом один из этих ухарей в поздних сумерках случайно пальнул, да ещё и 'тройкой' — так потом долго в глазах 'зайчиков' ловил… (Там ведь так устроено, что вручную отсечь пушечную очередь невозможно, если нажал один раз, то будет либо два, либо три выстрела, это не пулемёт.) Как он не гробанулся, сам не знает — вообще ничего в кабине не видел. Но об оружии тебе с нашим эскадрильным оружейником Манзоном надо поговорить, он бы всё до тонкостей рассказал.

А. С. На Як-9УД вы летали на 'полную дальность'?

И. Г. Конечно. Только для полётов на самый дальний полигон мы стали подвешивать два 150 литровых подвесных бака из фибры, с ними 'УД' имел дальность до 1700 км, при экономичном режиме. Если основная часть полёта в режиме скоростной дальности, то тогда до 1550 км.

А. С. А 'УД' позволял подвеску бомб на полной внутренней заправке?

И. Г. Позволял. На 'лёгком' до 100 кг на плоскость, на 'тяжёлом' до 50 кг, хотя это считалось перегрузом. И в Китае мы с такой нагрузкой пару раз слетали, но обычно если летали с бомбами, то горючего 'недоливали'. Як-9П позволял подвешивать до 250 кг на плоскость, но у него и двигатель мощнее. Бомбы использовали, на полигоне 50 кг практические, а в Китае и Маньчжурии — ФАБ-50 и ФАБ-100.

А. С. И всё‑таки меня интересует маневренность — 'тяжёлый' от 'легкого' сильно отличался?

И. Г. 'Лёгкий' конечно был пошустрее и на вертикали получше, он же легче. На горизонтали никаких отличий. Но тут отставание 'тяжёлого' критичным не было, мне в учебных боях случалось на своём 'тяже' побеждать и того, кто был на 'лёгком'.

А. С. А с Ла-11 или Та-152, Як-9УД в поединке не сводили?

И. Г. Нет, но лично у меня был интересный случай. Мы парой возвращались с полигона. Уже подлетаем к своему 'Комиссарово', когда мне мой ведомый Колька Рассохин по радио передаёт: 'Со стороны солнца!..' Гляжу, точно, заходит на нас пара!.. Я как полагается, подождал, пока они подойдут поближе и резким 'боевым разворотом' им в лоб! Проскакиваем, ага Ла-11, 32–й ГвИАП!.. Я им сразу же полупетлёй в хвост! Истребитель новый, двигатель мощный, баки почти пустые, догоняю!.. 'Нащёлкал' их на ФКП, они даже не маневрировали!.. До этого, с Як-9УД они не сталкивались, привыкли, что в пике они сразу отрываются, точно так же как "кобры". Наверное, ошибкой их в этот раз было, что с нами в "бой" вступили с почти полной заправкой, тяжелые, Ла-11 так тоже был "утюговат". И как только они газ подсбросили, я их ведущего и догнал, сбоку пристроился и показываю ему!.. Знаешь, так это ребром ладони по сгибу локтя!.. Он на меня смотрит и поверить не может — 'як' Ла-11 догнал на пикировании! В себя он пришёл быстро и показывает мне, мол, что это за труба у тебя на носу? Пламегаситель увидел… И движение у него получается такое неприличное… Я по рации: 'Колька, газуем!..' Как дали и оторвались от них как от стоячих! Знаю что Ла номинально разгонялся до 690, так это во — первых, на пяти — шести тысячах, а во — вторых, при весе на тонну большем так быстро скорость не наберет.

Прилетаю, докладываю Новоселову. Так, мол, и так, подвергся учебной атаке, увернулся, догнал, снял на ФКП. Новоселов сразу же: 'Плёнку в лабораторию немедленно! Снимки мне на стол!..' И уже через час звонил командиру '32–го': 'Слышь, Сиротин, сделали мои 'тыловики' твоих 'фронтовиков', как щенков!.. Приезжай, я тебе фотоснимки покажу, вместе со мной полюбуешься!..' Отомстил.

И после, когда 32–й ГвИАП с нами рядом сидел, вот не помню уже, "Комиссарово" или другой аэродром, тот лётчик меня нашёл: 'Мне комполка из‑за тебя такую 'клизму' вставил!..' Потом мы подружились.

А. С. На горючем с каким октановым числом летали?

И. Г. ВК-107Б полагался бензин с октановым числом не ниже 98. У нас всё время бензин улучшался. Як-7Б летал на "92–м", Як-9Д — на "95–м", а Як-9УД — на "98–м" и "100–м".

А. С. А когда вы поняли, что будет война с Японией?

И. Г. А мы никогда не сомневались, что рано или поздно начнется, а к лету 1944–го, когда стали отрабатывать ударные операции, а штурман полка нас заставил качественно изучать карты территории Маньчжурии, стало понятно, что до войны считанные месяцы, максимум год. Можешь мне не верить, но к началу войны, я всю территорию Северной Маньчжурии вплоть до Харбина включительно, знал, как свои пять пальцев. Все основные ориентиры, расположение населённых пунктов, их основные аэронавигационные признаки, особенности рельефа и т. д., и т. п. Что же касаемо самого Харбина, то по зоне в 50 км вокруг него, наш штурман Дубинин устроил специальный зачёт, на котором гонял нас 'как чертей'. И пока все не сдали на 'отлично', не успокоился.

А. С. Вас не удивило такое внимание именно к Харбину?

И. Г. Нет. Мы же были дальние истребители, а Харбин крупный промышленный центр, вполне могло быть, что мы туда будем сопровождать бомбардировщики. Да и сами могли с бомбочками туда слетать. По крайней мере, это объяснение нас вполне устраивало. Кроме территории Маньчжурии, мы стали очень подробно изучать ТТХ японских и американских самолётов. Справочники по ним тогда доставили просто замечательные, с рисунками, фотографиями и подробным описанием особенностей характеристик. В общем, наша разведка тогда хорошо постаралась. Так что войну мы встретили во всеоружии.

А. С. Первый день войны помните?

И. Г. Конечно! То, что до войны остались считанные дни, я понял, когда на аэродром завезли тройную норму боекомплекта к пушкам и пулеметам, сделали запас бомб и заполнили бензином все резервные емкости.

И вот, после ужина, объявляется построение полка и нам зачитывают приказ командующего 1–го Дальневосточного фронта о начале военных действий против империалистической Японии. Сразу же провели митинг. Затем летчикам раздали их ТТ и по два магазина патронов. Технический состав был отправлен на аэродром, готовить самолёты. Баки заправили под пробку, подвесили ПТБ. Зарядили полный боекомплект. Опробовали двигатели. Приказ на боевые вылеты получили с рассветом. Зона Харбина! 500 км от границы! Сильно волновался? Нет. Не до того было. Хотя было немножко не по себе.

Вылетали парами, каждой из которых определили зону 'свободной охоты'. Уничтожать следовало появлявшиеся самолеты противника, обстреливать воинские колонны на земле. Попутно вести разведку. Обязательно докладывать по волне взаимодействия о всех воинских подразделениях противника численностью выше взвода, особенно о бронетехнике и артиллерии. Сообщили пароли для опознания, позывные наземных пунктов наведения.

А. С. Вы о знаменитом десанте знали?

И. Г. Конечно! Нас специально предупредили, не ходить выше 2000, ибо десант будет прикрывать гвардейские истребительные, а там 'волки' такие, что вначале собьют, а потом будут спрашивать. После оказалось, что среди них 32й ГвИАП был, и еще два, тоже фронтовые. Еще сказали, что одновременно с нами вокруг Харбина будут работать и наши Ту-2, и "пешки", так что не сбейте ненароком — а вот помочь, если японцы на них насядут, нужно обязательно. Начальник связи опять подолбал нам 'темечко' насчёт радиомолчания и радиодисциплины. С тем и полетели.

А. С. Вы к Харбину летели на какой скорости и высоте? И как взлетали, по — светлому или по — темноте?

И. Г. Взлетали довольно поздно, уже было светло, а в районе Харбина мы вообще оказались около 12 часов. Летели на экономичной. Вначале шли где‑то на 4000, а подлетая к Харбину опустились до 2000, а потом я вообще ходил на 1500.

А. С. И как вам Маньчжурия показалась?

И. Г. Да земля как земля, только лесов поменьше, а полей побольше. Японцы совершенно не ожидали появления нашей авиации в глубине своей территории. Я даже на окраину Харбина залетал — никакого зенитного огня. Почему? Не знаю. Может быть зенитчики не были уверены, что самолёты советские (Ки-61 на 'як' был довольно сильно похож).

А. С. Что вы атаковали первым?

И. Г. Мотоциклиста! Да, первый кто нам подвернулся, был мотоциклист. На обычном мотоцикле без коляски. Я переключил 'отсечку' пушки на 'два', зашёл на него со спины в 1/4, предупредил ведомого: 'Колька, если вдруг мазану, атакуй!..' — и на пологом пикировании… Дал короткую пристрелочную очередь из пулемётов, а потом врезал из пулемётов и пушки. Пушечная лента была снаряжена 'через один' (мне мой оружейник сообщил) — на один бронебойный, один осколочно — фугасный — вот этот осколочно — фугасный у него в переднем колесе и рванул. Он через руль… кувырк! Об землю — шмяк!.. И всё. Я после вывода делаю кружок, смотрю, лежит не шевелится. А потом и мотоцикл загорелся. Не взорвался, а именно загорелся. А мы дальше полетели.

А. С. Потом?

И. Г. Летали довольно долго. Ничего! Видимо до японцев стало доходить, что что‑то не то, тем более, что в окрестностях Харбина работал не только наш полк, но и бомбардировщики. И ты знаешь, как ни странно, но это пугало. До полудня на дорогах вообще всё вымерло. Были отдельные путники, но явно не воинской форме — чересчур цветастые.

Но какое‑то ощущение, что вот сейчас что‑то будет. И оно случилось, засекаем воинскую колонну. Да нормальную такую колонну!

Я переключаюсь на волну взаимодействия: 'Я-'Казак', в квадрате таком‑то… воинская колонна, три танка, три броневика, десять грузовиков с пехотой, три пушки, двигаются в южном направлении…' Буквально мне через несколько минут отвечают: ''Казак', я 'Главный', атакуйте их немедленно!.. Выбивайте танки!.. Приказываю вам задержать их!..'

Оба — на! Вот это влетел! 'Приказываю задержать их!..' это означает, что штурмуйте их своей парой пока они не разбегутся, или вас не собьют.

Страшно ли мне было? Конечно, страшно. Ну, не верил я, что такая колонна не имеет зенитного прикрытия. Штатное ПВО у японской пехоты, это пулемет 13,2 в каждой роте положен — надо думать, в кузове одной из машин едет, и сейчас его достанут, установят, и нас встретят! За одну свою успешную атаку я ручаюсь, пока внезапность на моей стороне. Но вот следующие…

Ладно, чего тут думать!.. 'Колька! Бьём по танкам! Я по головному, ты — по второму!..'. Заходим со стороны солнца, 10 градусов по направлению движения колонны, ловлю в прицел головной танк ('отсечка' на 'три' уже стояла) — очередь из пушки и пулемётов! Ещё успеваю увидеть как мои трассеры утыкаются в танк, который тут же вспыхивает!.. И выход со скольжением вправо!..

Разворачиваемся на второй заход!.. Гляжу, оба танка горят.

Второй заход по концу колонны — бьем по грузовикам с пушками, после моего попадания грузовик сразу вспыхивает!.. Опять уходим вправо!

Третий заход! Бьём по броневикам! Вижу как один вспыхивает! И уходим уже влево!

Ещё заход!.. Бьём по разбегающейся пехоте. И снова вправо! И ещё заход!

Разворачиваюсь, и тут как‑то громко в наушниках прозвучало: 'Эй 'Казак', ну дай и нам повоевать!..' Оглянулся, выше нас не меньше эскадрильи 'яков'.

И тут 'отпустило'. Гляжу на счётчик снарядов — остаток 6 штук. М — да… хорошо пострелял. Огляделся — ведомый сзади.

Стал смотреть, как эту колонну добивают 'яки'. А с земли трасс не видно — не было у японцев пулемета, или в машине расчет накрыло. Гляжу на указатель топлива, надо уже возвращаться.

Только об этом подумал, как в наушниках мне приказывают: 'Казак', я — 'Главный', в квадрате таком‑то встретьте 'Дуглас', приказываю вам сопроводить его до границы!..'. Полетели, всё точно, смотрю идёт 'дуглас'. Домой полетели вместе с ним.

Уже у самой границы, вижу, что со стороны солнца заходит на нас четвёрка. Мне аж нехорошо стало! Но тут мне с 'Дугласа' сообщают: 'Спокойно, 'Казак', это свои!..' Точно, "лавочкины"!.. Сразу стало легче. Опознались, пароль — отзыв, лети домой, 'Казак'!.. Полетел домой.

Но и это был не конец, буквально на границе, вижу одинокий самолёт, и летит в нашу сторону. Метрах на пятистах, а у меня позиция удобная, со стороны солнца. И любой неопознанный самолёт считается вражеским, до момента его надёжного опознания как своего. Пикируем, подныриваем, смотрю — моноплан, хвостовое оперение однокилевое, но шасси неубирающиеся. Штурмовик японский!.. То ли Ки-36, то ли Ки-51 — они похожи. Ору: 'Колька, это японец! Атакуем!..' Ловлю его в прицел, бью! В последний момент японец маневрирует. Мимо!.. Три снаряда 'в молоко'! Колька атакует и тоже неудачно. 'Ах ты, сука!..' — думаю, и снова в атаку! И снова неудачно. И у Кольки тоже неудачно. Правда и оборонительный стрелок 'японца' по нам не попал. В общем, срезал я этого японца только на пятой или шестой атаке, чисто пулемётным огнём.

А потом на 'последних каплях' приземлились в 'Комиссарово'. Всё‑таки большой запас горючего это большой плюс. Тут Сабуро Сакаи был прав.

Вот такой насыщенный у меня был первый день войны. Вылез из кабины и тут понял, что еле стою, так сильно устал, а ведь в воздухе какой‑то собой усталости не чувствовал.

А. С. А зенитки по вам били?

И. Г. Уже на аэродроме в консоли моего крыла нашли дырку от пулемётной пули. Но сказать от чего она была — били ли по мне зенитные пулемёты, или просто японская пехота отстреливалась от меня из винтовок, или это попадание заслуга 'стрелкача' японского штурмовика, вот этого я сказать не могу. Лично я никакого зенитного огня не видел.

А. С. А как другие лётчики отлетали?

И. Г. Да так же. Били всё, что подвернётся. Были и те, кто и воздушного противника атаковал. 'Охота' это штука такая, никогда не знаешь ни кто тебе попадётся, ни кому ты попадёшься.

А..С. Какие потери у вас в полку были в первый день?

И. Г. Один человек.

А. С. Один?

И. Г. Я же говорю, японцы совершенно не ожидали массового появления в воздухе советской авиации в своём глубоком тылу. Да и этот единственный наш погибший в первый день, погиб по — дурацки. Молодой летчик, оторвался от ведущего. Уже возвращаясь из‑под Харбина, на границе увидел наземный бой. Решил по собственной инициативе помочь нашим и обстрелять замеченную им пулемётную точку. Но свои позиции на границе японцы зенитками прикрывали хорошо. Вот во время атаки зенитка и подожгла его самолет. Он выпрыгнул с парашютом и приземлился на 'нейтралке', но ближе к японцам. И попал в плен, потому что японцы наших опередили. Позже, когда наши войска продвинулись, нашли его обезображенный труп. Его пытали, потом расстреляли. И скажу тебе, что в гибели своей он в значительной степени был виноват сам — получив патроны к пистолету, он почти сразу, развлечения ради, расстрелял их по консервной банке. И когда к нему кинулись японцы стрелять ему было нечем. Будь у него патроны, тогда, глядишь, на несколько минут японцев бы и задержал. Был бы хороший шанс спастись. Но он вообще был очень недисциплинированный …'

Генерал Ямада, командующий Квантунской Армией.

Русские все же решились. Нанесли подлый удар в спину стране Ямато, напрягающей все силы в сражении у Филиппин!

Не было сомнений, что армия выполнит свой долг. Но размах русского наступления, бешеная энергия, высокий темп и количество войск оказались для нас сюрпризом. В первый день мы даже не имели достоверной информации, поскольку узлы связи оказались среди приоритетных целей для русских авиаударов, а радиосвязь к тому же массово глушилась преднамеренными помехами. И с самого начала оказалось, что наша авиация не может противостоять русской, не в силах прикрыть свои войска от жестокого избиения с воздуха — доходило до того, что в прифронтовой зоне стало невозможным дневное передвижение даже отдельных машин или мелких подразделений по дорогам!

Из‑за хаоса и потери связи, лишь к полудню 3 июня стало известно о русских десантах в места дислокации "отряда 731" и "отряда 100". Попытки наших контратак, явно недостаточными силами, были отбиты с большими потерями — на каждый их объектов русские высадили, по докладам разведки, не меньше воздушно — десантной бригады с легкими танками. Лишь к вечеру доблестной японской армии удалось захватить объекты, полностью уничтожив русский десант, я лично видел предъявленые мне фотографии сожженных русских танков — в этих боях очень хорошо себя показали немецкие "пантеры", но к сожалению, их было мало, всего пять "особых танковых рот резерва" по четыре машины, на всю Квантунскую армию!

Так как все строения на объектах "100" и "731" были взорваны и сожжены, то оставалось неясным, было ли биологическое оружие уничтожено, или запас его вывезен русскими для последующего применения против нас, а возможно, и Метрополии! Был очень неприятный разговор с Токио, где мне был дан намек поступить, как надлежит настоящему самураю. Однако же я решил, что сначала мне надлежит разбить армию вторгшихся русских гайдзинов!

Только к вечеру 3 июня в штабе Квантунской Армии наконец получили полную картину. На западе русские, сбив наши пограничные заслоны, продвигались в предгорья Хинганского хребта — тогда это направление было сочтено мной не представляющим опасности. На севере и на востоке, русские войска вгрызались в наши укрепрайоны — но храбрые сыны Ямато отбивали все атаки. Огромное беспокойство доставляла лишь авиация — командующий ВВС Квантунской армии к исходу дня заявил, что самолетов у него практически не осталось, и просил моего дозволения достойно уйти. Я не дал разрешения — пока не завершена война, умирать надлежит лишь в бою с врагом!

Я знал, что японские войска ведут успешное наступление в Китае. И просил Ставку о переброске оттуда свежих дивизий, а особенно, авиачастей. Ответом было удивление подобной просьбе в первый же день войны. Но я видел, насколько опасно развивалась ситуация — северный и восточный фронты держались, но из‑за дезорганизации железных дорог русскими авиаударами, подвоз подкреплений и снабжения был крайне затруднен.

Катастрофа разразилась 6 июня. Русские захватили перевалы через Хинган, и стало ясно, что там наступает танковая армия, готовая вот — вот вырваться на оперативный простор, в наши незащищенные тылы, останавливать ее было нечем! На севере Сунгарийский укрепрайон был прорван на всю глубину, и было очевидно, что полное падение этого рубежа, вопрос ближайших дней! На востоке русские продвинулись до Мудандзяня — отчаянная попытка остановить их во встречном сражении показала полное превосходство танков Т-54, сопровождаемых тяжелой и реактивной артиллерией, при господстве в воздухе их авиации — свидетельством тому служит факт, что рота "пантер" (самых лучших в мире средних танков, по заверению наших немецких союзников), брошенная в сражение моим личным приказом, просто исчезла там без следа!

К утру 8 июня стало ясно, что удержать Мудандзянь не удастся. Дорога на Харбин с юго — востока была открыта — но опасность надвигалась и с севера: если на западе в нашу незащищенную плоть вонзился клинок танковой армии, то с севера, подобно ему, в прорыв вошла русская Амурская флотилия, поднимаясь по Сунгари с десантом. В ее составе шли бронированные мониторы, поддерживаемые авиацией, и наши батареи по берегам, и немногочисленные канонерские лодки, не могли ничего сделать — поскольку река была важной коммуникацией для снабжения наших гарнизонов, то и заминировать фарватер мы не успели, даже навигационные знаки стояли на своих местах! И будто этого было мало, русские самолеты сбросили над Харбином листовки с фотографиями жертв "отряда 731", и текстом обращения освобожденных из его тюрьмы (русских эмигрантов), "вот что делают с нами проклятые японцы". Результатом стал бунт в Харбине, и русского, и китайского населения — подавить его уже не было ни времени, ни сил!

Харбин пал 12 июня. В этот день Шестая танковая армия русских, преодолевшая Хинган, соединилась с войсками Владивостокской группировки. И лучшие дивизии Квантунской армии были обречены погибать в громадном котле, дальневосточном "Сталинграде". Возле границы где‑то еще сопротивлялись гарнизоны отдельных УР, но это была уже агония. Север Маньчжурии, на всем протяжении бывшей КВЖД, был полностью потерян всего за неделю! А война лишь начиналась!

Последней нашей надеждой оставалась 1я танковая армия (в составе двух дивизий), имеющая помимо стандартных "чи — хе" и "ха — го", какое‑то количество "пантер", а также новейших танков "чи‑то" и "чи — ри" (японские аналоги "тигра" и "пантеры"). А также три свежие пехотные дивизии, наконец прибывшие из Китая — с высоким боевым духом, привыкшие к победам. И я намеревался дать гайдзинам решающее сражение севернее Мукдена — чтобы остановить их дальнейшее продвижение на юг, и выиграть для Японии время.

Солдаты! Ваши деды, на этом же поле разбившие русских гайдзинов сорок лет назад, смотрят сейчас с небес на своих потомков!

Где‑то в Голливуде. 2005 г.

Послушайте, я может ничего не понимаю в тонкостях режиссуры — но зато я отлично знаю, как надо делать рекламу! И образ Америки, это такой же товар, который надо впихнуть в мозги обывателю — конечно, если вы настоящий патриот. И кому дело до мертвецов давно прошедшей войны — важно, что сейчас будет думать электорат!

Фильм называется "Великая Победа"? Тогда какого черта там в каком‑то эпизоде показаны русские в Берлине? Изобразите лучше простых американских парней в военной форме, как они ликуют, узнав что кончилась война — на фоне Эйфелевой башни в Париже, каких‑то там ворот в столице Рейха, и что там есть примечательного, в Варшаве и Будапеште. И обязательно покажите, как у наших бравых, подтянутых парней в безупречно чистых мундирах, просто образец солдата — голодные ободранные русские выпрашивают сигареты и жвачку. Послушайте, я сам читал опубликованный дневник великого Паттона — где он ясно пишет, что "при встрече на Рейне меня поразил совершенно не грозный, не воинственный вид русских солдат". Что вы говорите, наших парней не было в Варшаве? Так изобразите на компьютере, мне вас что ли учить?

Тихоокеанские баталии показаны эпично. Хотя при таком бюджете могло быть и поэффектнее. "Когда над городом появляются тысячи В-29, меркнет солнце, а бомбы падают как дождь" — где это, я вас спрашиваю, отчего у меня при просмотре нет ощущения раздавляющей воздушной мощи, противиться которой бесполезно? Примените тот же операторский прием, каким вы показали флот Хэллси — вот самолет с бомбами на палубе, затем целая эскадрилья, камера все отъезжает, и в кадре тысячи кораблей, заполняющие море от горизонта до горизонта! В сравнении с жалкой кучкой японских лоханок. Ясно, что "хорошие парни" просто обязаны победить!

Про этого японца, Исии, все переделать! Зритель любит, чтобы по — новому, сокрытое показать, с неожиданной стороны — ну так сделайте! Никакой Исии не преступник, а чистый возвышенный ученый — как изобразить, вы наших умников что ли не видели? — главный врач всей японской армии, отвечающий за снабжение ее питьевой водой! И русские сбросили десант, еще до начала войны, захватив станцию водоочистки в Харбине, и хотели заразить воду чумой, дьявольски эффективный план, все японское войско мрет от эпидемии, а Советская Армия беспрепятственно занимает весь Китай! Но Исии, как истинный самурай, отказывается помогать русским, а они сами в сложном техническом хозяйстве разобраться не могут, и оттого зверски пытают всех плененных японцев, отрезают им руки и ноги, изобразив после что это будто бы сам наш герой, врач — гуманист, проводил какие‑то бесчеловечные эксперименты над живыми людьми! И обязательно после укажите — это правдивый эпизод, ведь эпидемии тогда так и не было, а Квантунская армия оказала бешеное сопротивление, русский план не удался!

Подписание капитуляции Японии — тоже можно показать по — другому. Прямо на борту линкора "Монтана", первым вошедшего в Токийский порт. И американские солдаты на японской земле, на улицах их городов, всюду звездно — полосатые флаги, и белые звезды на танковой броне. Япония наконец сокрушена, завоевана и оккупирована! Без всякого участия каких‑то русских, англичан и китайцев!

Послушайте, вы просто напрашиваетесь — чтобы снимать одни рекламные ролики, ближайшую пару лет! Может быть, тогда поймете — история, это не то что было, а во что верят! А толпа всегда верит в то, что ей внушат — а что есть искусство внушения, реклама! То есть, раскрутить, например, новый сорт сигарет, и изменить прошлое — это в принципе, одна и та же рекламная задача, различающаяся лишь масштабом, временем, и конечно, затратами.

Лючия Смоленцева (Винченцо).

О мадонна, я лишь теперь узнала, как это трудно, быть женой рыцаря! Или Господь так испытывает нас, посылая за полосой счастья тернии?

Как мы сидели на Новый Год (русские отмечают 1 января, а не Рождество, как итальянцы), в квартире Лазаревых — я, мой Юрий (только вернувшийся из Франции), Анна, Мария Степановна (женщина средних лет, которую Пономаренко назначил Анне в помощницы), и даже две домработницы, тетя Паша и тетя Даша (приставленные вести хозяйство в квартирах, Лазаревых и нашей). В углу стояла елка, украшенная блестящей мишурой, на праздничном столе были картошка с салом, вареная колбаса, шоколад, яблоки, а также бутылка шампанского и блюдо по рецепту от моего Кабальеро, названное им "салат оливье". Анна несколько раз вскакивала из‑за стола к Владику, когда он просыпался в кроватке… ну а я думала, что мне это очень скоро предстоит. В полночь мы слушали по радио обращение Сталина к советскому народу — запомнились слова, что "в новый 1945 год будет жить лучше и веселее".

— Ну да! — сказала Мария Степановна — год уже без войны!

Она не знала то, что уже было известно моему рыцарю — война будет. И очень скоро нам снова предстоит раставание.

Мне подошел срок 7 января. В том же госпитале, где за полтора месяца до того была Анна — но мне, в отличие от нее, пришлось куда тяжелее, я даже боялась, что умру, и обращалась с молитвами к Мадонне! Но не божественная воля, а русские врачи сделали чудо — и у меня оказалось сразу двое, мальчик и девочка! И мой рыцарь еще успел увидеть их — а после уехал, далеко и надолго! И я не видела его, до сих пор.

Я знала, как ухаживать за детьми — в Италии большие семьи. Но все равно, Петр и Анечка поначалу поглощали все мое время. Так, что я даже фактически переселилась к Лазаревой в первые месяцы, так оказалось удобнее, готовить вместе, и помогать друг другу, и просто беседовать, когда выпадали спокойные часы. Но это было редко — вы представляете, что такое четверо детей в доме (считая еще и Сашу Марьи Степановны), на нас троих? В заботах прошла зима — показавшаяся мне совсем не страшной, напрасно пугали меня русскими морозами, снегом и метелью! Хотя я почти не была на улице, за продуктами тетя Паша и тетя Даша ходили, и к врач к детям обычно на дом являлся. Анна сказала, что следующей зимой она меня непременно на лыжах ходить заставит, чтобы спортивную форму не потерять. Ну а пока что она требовала от меня каждый день делать гимнастику, вместе с ней, сначала самую простую, а как я окрепла, то все больше усложняя — "а то расплывешься, станешь некрасивой и толстой". Весна уже настала, все было хорошо, я приноровилась все успевать и не сильно уставать — но странно, чем меньше я была занята, тем тяжелее становилось у меня на душе. Неужели и дальше я не буду видеть своего мужа по полгода, и больше?

— Люся, ну глупая ты! — отвечала мне Лазарева — думаешь, мне не хочется, взять Владика в охапку, и к моему Адмиралу? Успеешь еще навоеваться — вот запомни, не будет нам в этой жизни покоя, а сплошной вечный бой. Так что пользуйся, что затишье пока! Ну, если хочешь чем‑то себя занять…

Через пару дней мне доставили толстую папку бумаг, киносценарий — "вы, товарищ Смоленцева, прочтите, не будет ли замечаний, а мы вас в консультанты впишем". Мадонна, вот никогда не думала что стану героиней увлекательного романа — хотя признаюсь, там сильно приукрасили реальные события! Я еще не была партизанкой, когда встретила в Риме моего рыцаря — и он, приехавший с миссией к Папе, не отбивал меня в кафе от банды пьяных эсэсманов, я не была с ним в тот раз на аудиенции у Его Святейшества, нас не застиг в Ватикане штурм черного воинства сатаны, мы не бежали все вместе по подземелью. И в гарибальдийском отряде мне ни разу не пришлось стрелять в немцев, хотя я несколько раз сопровождала моего рыцаря, когда партизаны ставили мины и устраивали засады на горных дорогах, однако была лишь ординарцем и связной, но не пулеметчиком, снайпером, минером. Я даже не была на борту подводной лодки, когда спасали Папу из гестаповской тюрьмы на острове Санто — Стефания — и не гребла в резиновой шлюпке ночью к берегу, вместе со всеми, не убивала немецких часовых. Только эпизод, когда после на причале у трапа Его Святейшество, сходя на берег, благословил меня, бросившуюся на шею моему рыцарю, был в действительности! И в поезде Гитлера — мадонна, я там в вагоне дралась врукопашную всего лишь с бешеной немецкой сучкой, а не со здоровенным эсэсовцем — адъютантом! Зато Киев, где меня и Анну хотели убить проклятые бандеровцы, не показали совсем! А в завершение, Москва — как это место называется, Воробьевы горы? — когда мы идем, отдыхом наслаждаясь, о любви и счастье говорим, я такая нарядная, как настоящая римская дама, солнце светит — и вдруг тучи, гроза, и нет в мире покоя, такой вот финал. Даже есть, как Юрий меня на руках нес — интересно, кто сценаристу рассказал? Вот только было все до Парада Победы, а не после, и с нами там еще Анна с мужем были, и Валька, со смешным прозвищем "Скунс".

— Люся, это же художественный фильм, не кинохроника — сказала Анна — чтобы ярче, показательнее, это там приветствуется. Как в жизни, серые будни в памяти не остаются — так и в книжке или кино, лишь о выдающемся, делают из жизни концентрат. Да и — так ведь могло быть? Радуйся — ведь теперь тебя не только весь СССР, Италия тоже увидит!

А мне плакать хочется! В этот день по радио объявили — снова война, пусть далеко где‑то, но ведь мой единственный и дорогой там, а вдруг убьют его, о мадонна и сам господь, спаси его и сохрани! Как представлю, что одна могу остаться — так сердце замирает!

— Вернется твой Юра — решительно сказала Лазарева — он два года на фронте, из таких переделок выходил! А эта война долгой не будет — месяц, ну два.

Железная она, что ли? Я много позже узнала, что ее мужа японцы убить хотели, еще без войны — и она, оказывается, о том слышала, и никаких слез! Не умела я еще тогда жить по правилу — если тебе плохо, то плакать должна не ты, а твои враги, кто в этом виноват!

— Опять война, чего хорошего? — сказала Марья Степановна — но я тебе, Люся, по — простому скажу, как понимаю: если эти японцы такие сволочи и фашисты, то правильно сказал товарищ Сталин: коль не нам сейчас, так нашим детям с ними воевать пришлось бы обязательно! Так лучше уж мы сейчас — привычные уже. Чтоб никаких фашистов в мире больше не осталось! Ну а чему быть, того не миновать. Мой вот тоже с осени в Литве с какими‑то "лесными" воюет — пишет, что может быть, скоро в отпуск, а после снова туда.

Приехал Пономаренко. У него и раньше были с Анной какие‑то дела, секретные даже от меня (нет, не думайте — Лазарева даже в мыслях не может быть неверна своему Адмиралу, так же как я моему Кабальеро — ну как можно самого лучшего человека на земле, на кого‑то променять?). Только в этот раз он, после разговора в кабинете, за закрытыми дверями, вызвал меня, и Марью Степановну тоже.

— Сегодня в 16.00 знакомый вам Иван Антонович Ефремов делает доклад в Союзе Писателей — сказал он — думаю, что вы, Аня, можете поприсутствовать там вместо меня. А вы, Люда (Пономаренко отчего‑то так меня называл), составите компанию? Зис с шофером в вашем распоряжении, за два — три часа обернетесь. Марья Степановна, можете пока за подрастающим поколением проследить?

Ой, а что мне надеть? И прическу… Успею себя в порядок привести?

Анна Лазарева.

Съездить в правление ССП, на улицу Воровского. На этот раз не к врагам — бандеровцам, а к нашим, советским писателям, которые не вполне правильно понимают политический момент. За пару — тройку часов, на казенной машине.

— Ефремов, это ведь ваш протеже, Анна Петровна? Заодно развеетесь, в свет выйдете, как раньше говорили. И Людочку можете с собой захватить, пусть на московскую жизнь посмотрит.

Похоже, Пантелеймон Кондратьевич (мой непосредственный начальник, что по партийной линии, что по "инквизиции") окончательно решил меня на фронте идеологии и пропаганды использовать? Разбираться не с врагами, а со своими, у которых убеждения не вполне соответствуют? Читала я про журналы "Звезда" и "Ленинград", дело о которых в той истории было в следующем году — так "Возвращение Онегина" (нашлось, как мне сказали, у нашего "диссидента" Родика на компе) на мой взгляд, просто юмор, никакой антисоветчины нет. И рассказы Зощенко, написанные в войну, вполне патриотичные. Вот только не так все просто — после Киева твердо я усвоила, что в тихом омуте могут водиться самые жирные черти. И Пономаренко мне сказал, еще в прошлую беседу:

— Строго между нами. Если там товарищ Сталин был убежден, что главная дорога уже пройдена, и надо лишь стабилизировать, к порядку привести — то здесь он понял, что чем дальше, тем больше… ну ты понимаешь. И вызов этот он принял! Так что ждет нас действительно, веселая жизнь — в семейном быте не зачахнешь. Конкретно же касаемо всяких там Ахматовых — будем смотреть, что за теми до нас дошедшими сведениями стояло. Беспристрастно смотреть — мы палку перегнули, или и в самом деле эти подрывали авторитет Советской Власти.

Ну а сейчас — всего лишь съездить, Ивана Антоновича морально поддержать. И конечно, после рапорт Пономаренко на стол!

День солнечный и жаркий, скорее как для июля, чем для июня. Так что можно в одном платье — натягиваю свое любимое крепдешиновое "солнышко" в горошек, в котором я и за своего Адмирала замуж выходила, и в Киев летала (легче всего себя чувствую в нем, привыкла). В груди чуть тесно, зато в талии как прежде — ура, не растолстела почти, хотя надо перед Пантелеймоном Кондратьевичем вопрос поставить, насчет тренировок, как себя в форме поддержать. В зеркало себя оглядываю, вид как раз для культурного учреждения, и в то же время официального мероприятия — строгое закрытое платье с длинным рукавом, узкой талией, и широкой юбкой до середины голени, к нему туфли — лодочки, перчатки, сумочка. Соломенную шляпку с вуалеткой перед зеркалом надеваю, и особой булавкой к прическе прикалываю, чтобы не ловить при каждом порыве ветра. Моему Адмиралу нравится, когда я так одета — да и мне намного приятнее, чем в военной форме!

Люся, и ты готова? Платье на мое похоже, лиф облегающий, талия тонкая, юбка солнцеклеш, и шляпка с большими полями, и без вуали лицо затеняет (смотрится эффектнее моей, но не будем обижаться, мы же подруги) — жалко, что Юрка тебя не видит сейчас! Ну вот, остается лишь ждать, когда за нами машина придет.

Что такое Союз Писателей и для чего он нужен? Так считается, что люди творческие, иных достаточных заработков не имеют, а потому надлежит их поддерживать, помимо гонораров, ну и конечно, снабжение, лечение, отдых и творческие командировки. И работа с людьми — и с улицы приходящими, кто приносили собственноручно написанные творения (в большинстве графомания, но иногда попадалось и стоящее), и со своими же новопринятыми — их почтенные мэтры наставляли на путь истинный, своими советами, которыми лучше было не пренебрегать. Хотя мероприятие вроде как и неофициальное — обсуждение творческих планов Ефремова И. А. Что там могло встревожить Пономаренко? Послушаем, решим!

Внутрь я и Лючия прошли свободно, никто у нас не спросил, куда и зачем. Зато охотно показали, в какой комнате будет все происходить. Увидели Ивана Антоновича, поздоровались, он тоже был рад. Зал большой, мужчины в костюмах с галстуками, женщин меньше, и они четко разделяются на две группы: кто нарядные, как мы, так обязательно с кем‑то из мужчин под руку, надо думать, это писательские жены или близкие знакомые? А те, кто пришли одни, одеты строго по — деловому, как "товарищ брекс", эти сами пишут? Председательствующий тут же подошел, улыбаясь — товарищ Ефремов, представьте меня вашим очаровательным дамам?

— Простите, а почему не начинаем? — спрашиваю я, демонстративно взглянув на часы.

— Человека из ЦК ждем — ответил он, смотря на дверь — предупредили нас, что будет. И не один, а с помощником — референтом. Знаете, начальство не опаздывает никогда — оно лишь задерживается.

— Тогда можете приступать — говорю я серьезно — вот мое удостоверение.

И показываю "корочки" Инструктора ЦК ВКП(б). У товарища вид, в первую секунду, совершенно ошарашенный.

— Тогда, товарищ Лазарева, прошу в президиум.

Хорошо, что тут сцены нет, и трибуны на ней. А просто стол со стульями, за которым тотчас находится место для меня и Лючии. Товарищи с ответственным видом кладут перед собой блокноты и карандаши. А я — свою сумочку, не в руках же держать все время, и на коленях неудобно? И мероприятие начинается.

Насколько я поняла, Иван Антонович, после издания сборника своих рассказов, задумался о фантастике — ой, это выходит, раньше чем в мире "Рассвета", там ведь у него еще "На краю Ойкумены", две книги вышли, и лишь после "Туманность Андромеды"? И еще больше десяти лет до того — хотя если человеку уже под сорок, характер сложился, опыт набрался, мировоззрение сформировалось, то вполне может взяться — вот только будет это совсем другая вещь, интересно! И кто же это идею подал — или Ефремова кроме меня еще кто‑то опекает? Хотя мог и сам дойти, раз он после такие замечательные книги написал, значит сидело уже это у него в душе? И "андромеда" там начала издаваться в "Технике — молодежи" с января 1957, еще до спутника, это уже после космическая фантастика косяком пошла — вот интересно, кто это на "Воронеже" такой любитель, и кто мне на ноут подборку делал? Которую я читала, среди прочих занятий — когда в Москву вернулась, а Владик не родился еще, времени свободного было навалом. Так вполне мог Ефремов беляевской "Звездой КЭЦ" вдохновиться, или "Прыжком в ничто". Если сумеет еще один важный компонент в книгу добавить…

А мэтры считают фантастику чем‑то несерьезным. И советуют прекратить баловство, и заняться соцреализмом, то есть воспеванием боевого и трудового подвига советских людей. Что кое‑кто из них в кулуарах называет "обязаловкой", "тягомотиной" и даже "моральным госзаймом", есть уже сигналы, с конкретными именами — но это пока другая история. Ой, как очередной критик обличает, с каким пылом — не иначе, от зависти, что кто‑то может летать мыслью, а ему не дано! Однако, надо Ивану Антоновичу помочь — а то заклюют! И не родится Великая Книга — ну не может же человек на взлете своего таланта плохую вещь написать!

— Простите, товарищ, отчего вы сравнили фантастику с "пинкертоновщиной"? — спрашиваю я — лично мне например, очень нравятся книги Александра Беляева. И Жюль Верна. Что на ваш взгляд плохого, если наши советские люди, в первую очередь молодежь, будут читать подобные повести и романы?

Критик в ответ начинает говорить о долге советского писателя, выдавать на — гора продукт высшего сорта. А это очевидно, что развлекательное чтиво никогда не сравнится с настоящей литературой.

— Тогда, будьте добры, дайте определение что такое "настоящая" — продолжаю я — что вы сказали, это сложный вопрос, не литературоведу не понять? Вы для литературоведов пишете, или для широкой публики?

Снова словесная вода минут на пять. Слушать устала — и кажется, не только я одна.

— Может вы, товарищ Инструктор, проясните линию партии? — спрашивает председательствующий — если конечно, вы беретесь судить о литературе.

Ах так? Еще и с намеком? Ну, получите!

— Я не берусь судить о литературе как таковой — начинаю я — но вы согласны, что литература не сама по себе нужна? А чтобы люди, читая, сами становились лучше, духовнее, умнее, добрее. То есть, решалась задача образования — возможно, в художественной форме, где на фоне сюжета сообщаются сведения из естественных наук — что очень хорошо выходило у Жюля Верна. Или задача воспитания — но для того нужно, чтобы герои были настолько реальными, живыми, что их жизненный опыт становился вашим, после прочтения. Вы, товарищ, хотите возразить?

Еще один критик, начинает ссылаться на классиков. Что это общеизвестно, классическая литература тем и отличается, что ставит во главу именно философские, человеческие проблемы.

— А разве мы не об одном говорим? — удивляюсь я — вот скажите, чем переживания какого‑нибудь молодого Вертера или Чайльд Гарольда лучше формирования характера нашего советского человека? Вопрос лишь — сумеет ли писатель сделать своих героев настолько настоящими? У вас есть сомнения, что у товарища Ефремова это получится?

Еще кто‑то встает, и призывает, ну и пусть тогда автор про наших современников и пишет, как они строят коммунизм. Зачем фантазию приплетать без меры?

— Простите, товарищ, а что тогда такое художественная литература, как не вымысел? — отвечаю я — или по — вашему, писатель должен репортером быть? И если вы к фантастике относите по принципу, действие в будущем происходит, то отчего это исключает достоверность образов героев, то есть истинную "классичность", как я уже сказала? На мой взгляд, любая книга, и про современность, и про будущее, может быть как истинно художественной, так и "чтивом", это уже от мастерства автора зависит. И вы товарищу Ефремову заранее отказываете в таковом?

И так еще с полчаса. Уф, отстояла я Ивана Антоновича — он конечно, не мальчик, много в жизни прошел и повидал, но перед мэтрами робел поначалу, как я в Киеве, перед "заслуженными партийцами". Главное, чтобы сам он в себя, именно как в писателя, поверил!

А то ведь — настоящая фантастика, это не только и не столько высоконаучные изобретения! Вот прочла я изданную недавно "Тайну профессора Бураго", так уверена, забудут ее очень скоро — потому что живых людей там нет, а научное быстро устареет. В то же время "Аэлиту" и "Гиперболоид инженера Гарина" и в конце века будут читать, мне мой Адмирал говорил! Так и Ефремова — не забудут. За то, что он напишет — можно и поспорить, подраться!

А когда все встали и начали расходиться, подходит ко мне интеллегентного вида человек средних лет, чуть полноватый, в очках, и спрашивает:

— Простите, Анна Петровна, а вам не кажется, что это противоречит самому духу творческой интеллегенции? Писать не то, что хочет душа и совесть, а чего изволит власть? О нет, я не мечтаю вас переубедить — поставлю вопрос иначе. Вам не кажется, что тогда "правильная" бездарность будет выше чем "неправильный" творец? И все затопит волна серости — исповедующей безупречно правильные политические взгляды.

— Отчего же выше? — отвечаю я — "правильные" взгляды в данном случае, это не больше чем намерение выпустить продукцию. А если вышел брак — то отвечай за это!

— Предлагаете судить писателей за вредительство?

— Зачем? — удивляюсь я — если кто‑то за работу инженера возьмется, и не справится, его в подсобники разжалуют, заготовки таскать, может, лучше получится. Так и тут, если не получается быть писателем — на производство иди. Кстати, товарищ, вашего имени — отчества не расслышала?

— Наш английский гость — влез председательствующий — профессор Исайя Берлин, из Оксфордского университета. Друг СССР, приехал изучать историю русской литературы, и демократического движения — творчество Герцена, Белинского, Чернышевского.

А по — русски говорит чисто! Быстро вспоминаю, что читала про эту фигуру — это верно, что профессор Оксфорда, философ, экономист и литературовед, но в данном случае еще и второй секретарь английского посольства, работающий на МИ-6! Родился в Риге в 1909, в семье капиталиста, не принявшей революции и эмигрировавшей 1921 году в Британию. Философии его не помню, что‑то там про свободу как абсолют. Любопытно, а здесь он случайно оказался, или?

— Но все же согласитесь, творческий процесс не равен производству. Творец не может по приказу сесть и написать "Войну и мир". Ему нужна свобода, как необходимость.

— А наших писателей кто‑то лишает свободы? — отвечаю — я кажется, упомянула лишь одно обстоятельство. Если членство в Союзе Писателей подразумевает получение неких благ от государства — то будьте добры государству быть лояльны! А то непорядочно выходит. Не согласен с чем‑то — так попробуй издаваться сам, наш закон этого не запрещает… если издатель найдется.

— Вы отлично знаете, что такого изгоя никто не издаст! — сухо отвечает Берлин — и выходит, что у вас творческие люди лишены свободы. Или издавайся, славословя — или молчи. В то же время в любой демократической стране существует свобода слова. Как сказал Вольтер, "я не согласен с этим человеком — но я готов отдать жизнь за его право высказывать свои убеждения". О нет, я не собираюсь никого переубеждать — но интересуюсь, разве вы не видите, что ваши ограничения приводят к скудости интеллектуальной жизни и обеднению мысли, в конечном итоге?

— А разве у вас иначе? — спрашиваю я — неужели разрешили бы напечатать того, чье мнение идет вразрез с официальным? Насколько мне известно, в Британии тех, кто выражал даже словом в частной беседе поддержку Гитлеру, ждали реальные тюремные сроки! И ваша свобода разве дозволяет — критиковать свое же правительство?

— Неизбежные ограничения военного времени — ответил англичанин — что до остального, то да, у нас, цинично говоря, имеет место принцип, кто платит, тот в своем праве. Однако же согласитесь, это справедливее, чем диктатура — потому что владеющих достаточными средствами может быть больше, чем руководящих бонз! И собственность безразлична к политическим взглядам — значит, среди заказанных точек зрения неизбежно будет и плюрализм.

Ага, плюрализм в мозгах, это шизофрения! Как в "перестройку" и случилось — но про то английскому гостю знать не надо! В своих заморочках — сами разберемся, без заграничных советчиков! Поскольку, вот не верю ни на копейку в их бескорыстие и беспристрастность!

— Бесспорно, вы, русские, очень талантливый народ — тем временем говорит англичанин — однако же и талантам нужен простор для реализации…

Он говорил еще что‑то, слова оплетали как паутина. Так, что мне даже хотелось спать — но в то же время я с удивлением заметила, что отношусь к этому Исайе с растущей симпатией и доверием. Это было неправильно… ой, опять нить потеряла, о чем это я?

— Ань, ты что? — Лючия дергает меня за руку.

И наваждение ослабевает. Что это было, гипноз? Ах ты сволочь, скандал поднять, или… а вот не смотреть ему в глаза, только на плечо. Понял он или нет, что не получилось?

— Анна Петровна, мне интересно, кто же был автором того множества стихов и песен, вошедших в обиход два — три года назад. Даже в ВУОАП (прим — Управление по охране авторских прав — В. С.) не знают имен, ссылаясь на неких моряков Северного флота или солдат Ленинградского фронта.

— Она ничего вам не скажет! — заявил подошедший Иван Антонович — а вас я попрошу уйти!

И англичанин как‑то вдруг стушевался, и почти убежал. И что же что было? Какая симпатия — лишь брезгливость чувствую, будто меня прилюдно попытались раздеть!

— Видел я подобное в экспедиции в Туркестане — сказал Ефремов — не гипноз, но что‑то похожее. Тот, кто там мне это демонстрировал, хвастался, что так можно продать любому самый негодный и ненужный ему товар! Тут главное, не смотреть в глаза. И помогает также резкое движение или шум. И конечно, если вы с самого начала относитесь к "продавцу" не нейтрально, а настороженно. Но каков гусь!

— Ань, ты стояла, слушала, и мне вдруг показалось, что тебе нехорошо — вставила Лючия — ты будто смотрела и не видела ничего.

— Спасибо тебе — отвечаю — и вам, Иван Антонович. Это не гусь, это враг! Пойдем, пора нам уже!

И никто больше — ничего необычного не заметил! Пожалуй, надо на вооружение взять, узнав подробнее, что это такое. Помнится мне, у потомков я читала что‑то про "нейролингвистическое программирование" — похоже на это? Интересно, а если вуаль на лицо опустить, это бы помогло? Слабость накатила — может, присесть? Нет, лучше домой!

— Я провожу — говорит Ефремов — а то мало ли… На мое плечо обопритесь!

Ну нет, я пока еще на ногах стоять могу. И что люди подумают? Неспешно идем по коридору. Англичанина не видно нигде.

— Создав живых героев, хороший писатель воспитывает читателей — задумчиво говорит Иван Антонович — но тогда верно и обратное. Злой гений может талантливо и эффективно людей развращать, оскотинивать. Талант выходит оружием, могущее служить и добру и злу, он не ценен сам по себе. И на писателе лежит ответственность за то, куда он зовет?

— Именно так! — киваю я — так вы возьметесь за фантастическую вещь о людях будущего? О нет, я вас не тороплю — понимаю, что это очень трудно, заглянуть за горизонт. Но когда‑нибудь после, возможно очень скоро, вы это напишете.

— Постараюсь — ответил Ефремов — как только пойму, о чем писать.

Снова в глазах темнеет? Ведь еще не вечер, чтобы сумерки. Зато небо затучило, и сразу стало прохладно, и еще ветер поднялся — напрасно плащ не накинула, выезжая! Платье на мне треплет и облепляет, пока к машине, нас ожидающей, идем.

— Простите, Анна Петровна, вы наверное, спортом занимаетесь? — спрашивает Ефремов.

— Есть немного — соглашаюсь я, одергивая подол — а что?

— Да просто… — смутился Иван Антонович — вам никто из скульпторов не предлагал, с вас греческую богиню лепить?

Ой, только этого мне не хватало! Однако же, приятно: значит, форму сохранила. Нет, мой Адмирал меня, конечно, всякой… но стройной и красивой, ему приятнее будет. И мне тоже — представляю в мечтах, как мы когда‑нибудь вместе, и на большом белом пароходе, на палубе стоим, а вокруг синее море, яркое солнце, и свежий ветер. Снова мое платье подхватил, юбку солнцеклеш высоко взметнул, я еле поймать успела, пока не случилось "мерилин"! С моим Адмиралом наедине, был бы лишь повод улыбнуться — а Инструктору ЦК на службе и "мини" недопустимо, чтобы подол выше колен!

— Будет буря? — Лючия озабоченно глядит на небо, хватаясь за шляпу.

— Я знаю! — отвечаю я спокойно.

Итальянка посмотрела на меня с удивлением. А это просто слова из фильма иных времен, про стального человека и восстание машин, там этот диалог героини, Сары Коннор, в самом конце. С тем же смыслом — надвигается новая война. И необязательно "горячая" — тому, что там с СССР случилось в девяностых, Гитлер бы аплодировал, заодно с англо — американскими империалистами!

А Лючии кстати, посоветую эти слова в сценарий ее фильма вставить. Тоже в последний эпизод! Поскольку "Терминатор" (вот, название вспомнила!) в этой истории вряд ли будет выпущен у нас на экраны.

Предлагаю Ефремову его подвезти — он отказывается, ему в другую сторону. И, простившись с нами, спешит к автобусу, пока не начался дождь. А я на свежий воздух выбравшись, после сидения в четырех стенах, даже рада! В небе картина, как из горьковского "Буревестника" — тучи стеной надвигаются, вот и молния блеснула, гром ударил, ой и прольется сейчас! Ветер было притих, и снова задул, гонит пыль столбом, с шумом гнет деревья в сквере, у прохожих шляпы и фуражки с голов летят, у женщин юбки взбесились и прически улетают — все оглядываются, ловят полы и подолы, ищут где укрыться, переждать. А я стою и улыбаюсь надвигающейся буре, петь хочется или стихи читать — ветер, ветер, на всем белом свете!

— Аня, пойдем! — Лючия тянет меня за руку — промокнем ведь! И Мария Степановна ждет, как она там с нашими…

— Еще минуту — отвечаю я — когда еще такую красоту увидим? Ты в машину сядь, а я еще чуть воздухом подышу.

Ой, какая гроза будет! Темные тучи все ближе, все выше, и от земли до неба ветер — крутит, пляшет, со свистом носится вокруг, захлестывает нас порывами как волнами, совсем как в тот памятный день на Воробьевском шоссе, прошлым летом, когда мы все вместе были, вот только сейчас никто меня за талию не обнимает, далеко мой Адмирал, на самом дальнем Востоке, когда он вернется ко мне… ой, разревусь, не сметь плакать! Люблю и жду — а пока, хочу на бурю, что сильнее грянет, посмотреть, и с ней побороться! Ветер, ветер, ты могуч — платья на нас рвет, как паруса надувает, вот взлетим, если дунет еще сильнее! Лючия двумя руками в шляпу вцепилась, поля широкие до плеч, с головы рвет, удержать невозможно, слетит сейчас! Да не мучайся ты — наш Зис-101 рядом, и шофер уже мотор заводит, нас увидев. А я еще немного постою: вот заметила, что приятно мне буйство стихии, а затишье стало тоску вызывать.

— Аня, я же тебя охранять должна! — итальянка губы поджимает, даже обидевшись — а вдруг бандеровцы нападут? В такую погоду, это гораздо легче!

А это верно! Шум, все летит — резкое движение и звук не будут заметны! И свидетели разбегаются, по сторонам не глядя. Хотя вижу, двое военных, на той стороне улицы, с интересом смотрят, как у нас на ветру юбки превращаются в "мини", словно в смешном кино из будущего про бриллиантовую руку. Глазеют на наши чулки, до подвязок открывшиеся, и скалятся пошло — тоже мне, офицеры! А если это не наши, советские люди, а переодетые бандеровцы, как в ту ночь в киевской гостинице "Националь"? Хотя Москва не Киев — да и как бы нас нашли, подготовились, если еще утром я сама не знала, что сюда поеду? Но англичанин ведь знал? Или он просто на собрание забрел, и случаем воспользовался? Пытаюсь вспомнить его слова — вот было там, что он конкретно меня связал с Северным флотом? Он из политической разведки, а в Молотовске были из разведки флота, и УСО — теперь вспоминаю курс, где нам их организацию рассказывали, как обмен информацией налажен? Доклад Пономаренко я сразу напишу, как приедем, чтобы этого профессора — шпиона потрясли — но и собственные выводы желательно вставить, для лучшей характеристики!

— И в самом деле, красиво — замечает Лючия, взглянув на небо — красное и черное, как на картине про войну света и тьмы! Аня, ты плачешь?!

— Нет, ничего! — отвечаю я, смахнув слезу — это все ветер. Наверное, пылинка в глаз попала.

Тучи солнце наконец закрыли, тень надвинулась, все вокруг стало серым. И тут дунуло так, что нас едва наземь не сбило, мы даже друг за друга схватились, чтобы на ногах устоять, шляпки отпустив — тотчас же их сорвало и унесло, моя к прическе была приколота, так вместе с булавкой и улетела, ну просто беда у меня, головные уборы в непогоду терять! Согнувшись, мы бежали до автомобиля десять шагов с таким же усилием, как стометровку, ветер бешено рвал на нас платья и волосы, крепдешин в горошек мне лицо облеплял, а я лишь сумочку к груди прижимала, испугавшись что выхватит из руки, там удостоверение и пистолет, чем их потерять, лучше уж "мерилин" побуду! Только в машину сесть успели, как снаружи дождь хлынул — ой, каково тем, кто на улице сейчас! А растрепать нас успело, просто ужас, какие‑то метлы на головах вместо причесок!

— Моя бедная флорентийская шляпка! — печально произносит Лючия — Юрию так нравилось, когда я в ней! Как героиня фильма, где кто‑то жениться не мог, потому что его лошадь шляпку съела.

Я настораживаюсь. Римлянка к нашей Тайне пока не допущена, кто ей фильм на ноуте показал? Из будущего, наш, советский, но на французский манер, там герой еще поет про "иветту, жоржету", и дамская шляпка "из флорентийской соломки" очень похожа на ту, что головку Лючии еще недавно украшала. Нет, если она прибор из 2012 года видела, не репрессировать же ее за это, наш человек — но разговор будет очень неприятный, и у меня с кем‑то, и с мной. Или Юрка ей просто содержание фильма пересказал?

— Аня, ты не понимаешь, это стиль такой, соломенная, с большими полями — говорит Лючия — мне очень нравится, как раз к лицу. Я давно о такой мечтала, как кино посмотрела, еще до войны.

Как до войны? Хотя если тот фильм по какому‑то французскому роману, причем явно не современному, судя по костюмам и антуражу — так может, еще одна экранизация была? Уточняю у Лючии, она кивает, был фильм еще немой, двадцать девятого кажется года (прим. — Лючия ошибается. Французский фильм "Соломенная шляпка", снят в 1927 году, режиссер Рене Клер — В. С.). Ох, а я уже подумала — слишком подозрительной становлюсь? Ничего, Люся, нам ни в какую Флоренцию ехать не надо, а пойдем мы завтра в то же самое Мосгорателье номер два, где эти шляпки покупали. Я тоже такую хочу, чтобы поля в ширину плеч, а если еще и вуаль прицепить, то буду даже не как Анна Тимирева, возлюбленная главного врага Советской власти в Сибири (какой эта дама в фильме изображена), а персонаж из поэмы Блока. Ну так я еще этой дуре Брекс в Киеве сказала — коммунизм вовсе не запрещает нам красивыми и нарядными быть, если не в ущерб делу!

— И еще зонтики нужны — добавляет итальянка — к каждому платью или пальто свой, в цвет, чтобы смотрелся аксессуаром, даже в ясную погоду. У нас богатые синьоры и синьорины так ходили летом. Или просто, как тросточка в руках.

Ну, если для тихой погоды — в такую бурю зонт сразу вывернет, или даже вырвет и унесет. Вот интересно, а ведь раньше я ненастья особо не замечала, и не запоминала? На войне, это понятно — но ведь и прежде, в Ленинграде, я даже зонтик в руках почти не держала, да и был‑то он у нас один на всю семью, черный и старый. И шляп модных я не носила, пока не начала за собой следить, наряжаться, как нравится моему Адмиралу, да и мне самой тоже — но оборотная сторона, что в дождь неприятно, и в ветер неудобно. Может, и практичнее одеваться, как те тетки — но не хочу, лучше потерплю как‑нибудь! Пусть товары по карточкам еще, или по коммерческой цене, но я ведь денежное довольствие не только свое получаю, мне и Михаил Петрович часть своего переводит.

— …хорошо, что я новое платье, клеш от плеча не надела — тем временем размышляет Лючия — хотя для такой погоды, его можно с пояском носить. Аня, да что с тобой? Тебе плохо?

— И тут война — отвечаю я — совсем не обязательно на ней стреляют, имей в виду! Просто заговорить с врагом, выслушать его — тоже может быть опасным. Так что не бойся — не заскучаешь.

Лючия сразу подобралась, глазами сверкнула:

— Аня, этот …. (непереводимое итальянское выражение) хотел сделать хуже этой стране, нам, и нашим детям? Так может, надо было его убить? Это ведь очень плохо, когда тебе делают зло, а ты не можешь ответить! Мой Кабальеро говорил…

— Помню — отвечаю я — если тебя ударили по левой щеке, то выруби злодея, а затем подставь правую. Если он не встанет, тогда его прости. Интересно, здесь Иван Антонович останется таким пацифистом?

— Аня, о чем ты?

— А, не бери в голову — машу рукой — была тут история одна.

Не рассказывать же римлянке про категорически не понравившийся мне эпизод из "Часа быка"? Когда высокомудрые земляне предпочли погибнуть, хотя могли уничтожить нападавших. Сжечь голов сто, прочие бы сами разбежались!

Ой, мамочки, а как на меня Иван Антонович смотрел — нет, именно как художник? Вот не помню, он лишь писателем был, или рисовать умел тоже? Вроде было, что в экспедиции он зарисовки всяких там откопанных костей делал.

И если он и тут "Час быка" напишет, или еще что‑то подобное — то с кого он будет Фай Родис изображать?! Кстати, можно это имя себе взять пока, псевдонимом!

Ой как льет на улице — едем, будто плывем! Владик дома проснулся, или нет? — вот жалко что нет у нас "сотовых", не изобрели еще! Сейчас приеду, покормлю его — и сразу за рапорт для Пономаренко!

Буря с грозой в тот день была ужасная! Мы все же вымокли до нитки, когда уже у дома нашего, от машины через тротуар до подъезда бежали. А ведь был с утра такой солнечный день!

Лазарев Михаил Петрович.

Третье июня сорок пятого. Первый день войны — какой он был для меня?

Будничное ощущение очень тяжелой, ответственной работы.

Отчего в той реальности, из которой мы сюда попали (где война завершилась 9 мая 1945 года), здесь на Дальнем Востоке, в августе сорок пятого, наши сухопутные войска, и Амурская флотилия, действовали решительно, энергично, с инициативой — а Тихоокеанский флот откровенно не блистал, уйдя в глухую оборону и боясь нос высунуть из баз? Крейсера "Калинин" и "Каганович" стояли в ремонте, так как планами их использование не предусматривалось, из десятка эсминцев лишь один или два под конец совершили "боевой поход", доставив батальон морской пехоты на усиление в уже взятую Маоку на Сахалине (никакого противодействия японцев не встретив), подводники за месяц боевых действий сумели потопить лишь один японский транспорт и один сторожевой корабль, ценой гибели Л-19, не было ни одной победы и на счету торпедных катеров, хотя командовал ими легендарный Шабалин, североморец и Дважды Герой. Малоуспешными были и действия авиации против морских целей — далеко не дотягивая до уровня, что показывали в войну летчики КБФ, СФ, ЧФ. Характерными были случаи (согласно информации с компьютера нашего Сан Саныча):

… при вылете пары торпедоносцев Ил-4 на "свободную охоту", один вернулся ни с чем, второй обнаружил одиночный транспорт — но из‑за ошибки штурмана, не удалось сбросить торпеду.

… поступило донесение об обнаружении конвоя, идущего вдоль корейских берегов на юг. Несмотря на то, что в этот момент перед тремя минно — торпедными полками не стояло никаких срочных задач, командир дивизии выделил для атаки лишь две пары (от 4го и 49го полков). Одна пара цели не нашла, вторая сумела потопить один транспорт.

… разведка доложила об обнаружении пары японских эсминцев. Были посланы три пары ДБ-3Т (еще одна не сумела взлететь из‑за плохого технического состояния самолетов). Из взлетевших, две пары целей не нашли и вернулись на базу. Пара, возглавляемая капитаном Андрющенко, обнаружила противника — причем "эсминцы" оказались сторожевиками, осуществляющими конвоирование транспорта. Ведущий принял решение обогнуть конвой и зайти для атаки со стороны солнца, маскируясь фоном берега. Однако его ведомый, лейтенант Рыбкин, решив что командир струсил, устремился в атаку самостоятельно — и Андрющенко ничего не осталось, кроме как поддержать. Японцы открыли очень точный зенитный огонь — не выдержав которого, наши сбросили торпеды с дистанции 10–12 кабельтовых, без надежды на успех.

Последний случай показателен и тем, что на старых ДБ-3Т часто не действовали рации. Оттого, шли в бой глухими и немыми, организуя взаимодействие лишь "что вижу сам". А вот японцы противодействовали умело, включая в состав конвоев, и выпуская в одиночное плавание суда — ловушки — мелкосидящие старые корыта, набитые зенитной артиллерией.

…во время "свободной охоты" пары торпедоносцев, был обнаружен японский транспорт. Ведущий отчетливо наблюдал след торпеды, прошедший под его днищем. По возвращении на базу выяснилось, что ведомый самолет исчез, хотя падения его в воду никто не видел.

…штаб 2й мтад получил приказ из штаба ВВС ТОФ атаковать конвой из 11 японских транспортов с сильным охранением, обнаруженный разведчиком из 50го рап. Приказ был получен через полтора часа после факта обнаружения противника, еще два часа ушло на составление плана вылета, утверждение его в штабе ВВС ТОФ и подготовку самолетов. Наконец взлетели семь ДБ-3 и девять Ил-4 (еще два ДБ-3 не смогли взлететь из‑за неисправности), в это число входят и три самолета — дымзавесчика. В итоге, в точку обнаружения конвоя прибыли через пять с половиной часов. Были обнаружены лишь три транспорта, из которых два оказались ловушками. Дымзавеса была поставлена неудачно, и больше мешала своей же атаке. Был потоплен транспорт "Теншо мару" (3035 брт), сбит Ил-4 лейтенанта Ильяшенко, причем пилот остался жив и попал в японский плен.

"Из‑за неисправности" означало: у изношенных моторов на старых ДБ-3 не хватало мощности, чтобы взлететь с торпедой. Напомню, что в той истории ДБ-3, служившие наверное, с времен Халхин — Гола, составляли почти половину от числа ударных самолетов ВВС ТОФ! А остальное, в большинстве, были Ил-4, лишь немногим моложе, только один 49й полк был вооружен "бостонами", Ту-2Т не было совсем, было лишь несколько Ту-2 разведчиков в 50 м рап. И если при поддержке десантов, и ударах по берегу, морская авиация (совместно с сухопутчиками) работала вполне успешно, то действия ее в море, для чего она собственно и была предназначена, никак не могли быть признаны сколько‑то удовлетворительными. Героизм был — чтобы летать на вконец устаревших ДБ-3, против японцев, привыкших иметь дело с американскими палубниками, это действительно подвиг! Вот только полезный результат от него будет невелик, если здесь и впрямь придется иметь дело с Флотом Империи!

В той реальности, в августе сорок пятого, японский флот, бывший еще недавно третьим в мире, уже представлял из себя мнимую величину. Которая однако выглядела реальной в планах штаба ТОФ, где всерьез ожидали то ли "перл — харбора" во Владивостоке, то ли высадки японских десантов на нашу территорию. И считалось аксиомой, что японцы будут господствовать на море — потому наверное и были наши действия на морском театре робкими и неуверенными (ну куда нам до уровня битв при Гуадаканале или в заливе Лейте!), десанты высаживались уже когда стало ясно, что никаких японских линкоров в наших водах нет, и то — крейсера и эсминцы мы держали в базе (а вдруг утонут), зато артиллерийской поддержкой десанта занимались сторожевики, тральщики и минзаги (кого не так жалко). И в завершение, граница ответственности по морю между нами и американцами проходила так, что из зоны наших действий выпадали наиболее "вкусные" районы в плане японского судоходства — но у США конкретно в августе 1945 там не было никаких военно — морских сил (подводная стая Локвуда резвилась в Японском море в июне — июле). А вот в этой реальности все иначе!

Начать с того, что японский флот — еще живой, хотя и изрядно побит. Но появление в нашей зоне полновесной авианосно — линейной эскадры — абсолютно реально! И границы этой зоны, согласно договору с США, проходят — на юге по 34й параллели (южнее Корейского полуострова, так что наш и Корейский пролив с островами Цусима, и даже Желтое море), а на востоке, вдоль Курильской гряды, двести миль от нее в сторону океана, затем вдоль берегов Японии, до широты Сангарского пролива (так что воды, окружающие Хоккайдо, наши, а также целиком Охотское и Японское моря). И мы играем на этой "доске", то есть на собственно морском театре, самым активным образом, с самого начала — и намерены выиграть!

Там нам просто не хватило времени. Новая техника начала поступать буквально накануне войны, за месяц — другой. А перебрасываемые с запада, плохо знали театр. И была явно недооценена ударная компонента, в пользу оборонительной, истребителей ПВО. Здесь же — авиаполки и дивизии получали новейшую матчасть еще осенью — зимой сорок четвертого, и проходили интенсивную боевую подготовку на Каспии и Черном море, причем бензина и учебных боеприпасов не жалели. В итоге, мы имели к 3 июня в составе ВВС ТОФ, вместо одной — четыре минно — торпедные дивизии, на Ту-2, "бостонах" и До-217, причем часть авиаполков была обучена применению управляемых боеприпасов. Это не считая пикировщиков, штурмовиков — и даже истребители, хотя и не несли бомбы (конструкция Ла-11 этого не позволяла), но могли могли при необходимости наносить штурмовые удары по катерам и малым судам. И помимо техники, совершенствовалась организация — на командный пункт ВВС флота в реальном времени поступала информация, в том числе и с радаров, о месте своих и противника, что позволяло отдавать команды пилотам, наводя на обнаруженную цель; на играх отрабатывались штабные задачи, как скорейшая организация массированного удара по обнаруженному конвою или эскадре. А разведывательная авиация передавала сведения не только в штабы ВВС, но и, если это было обговорено, напрямую подводным лодкам и прочим силам флота в данном районе (что потребовало организации радиосети, с установленным порядком связи).

— Михаил Петрович, вы всех своей энергией заражаете — сказал мне Раков — в штабе говорят, что тут до вас было в сравнении с сегодняшним, так просто сонное царство!

Ох, надеюсь что японского "Штирлица" в штабе нет? Поскольку "любой план живет в неизменном виде лишь до столкновения с действительностью", а потому должен существовать в виде основы, "скелета", и множества вариантов. А еще лучше — инструментария, готового к решению любых возникших задач. Вот и приходилось, помимо текущей работы, проводить командно — штабные учения, где все причастные должны были, в идеале, до автоматизма отработать алгоритм своих действий в любой стандартной ситуации. А ведь и текучку тоже никто не отменял! И еще приходилось устраивать проверки реальной боеготовности, чтобы убедиться, что самые лучшие планы могут быть реально воплощены в жизнь. Офицеры штаба ТОФ работали почти без выходных, как и я. Кое‑кто роптал — но немногие. Прибывшие с Запада уже привыкли к такому режиму, ну а коренные тихоокеанцы сообразили, что будущая война, это еще и карьерный рост, и ускоренный срок выслуги, и строка "имеет боевой опыт" в послужном списке. Но честно скажу, я не справился бы без Зозули — показавшего себя истинным гением штабной работы. А также единственным человеком здесь, во Владивостоке, знающим тайну "Рассвета" (код, под которым проходил в этом мире сам факт нашего попаданства из 2012 года). Еще в его распоряжении был ноутбук, охраняемый молчаливым адъютантом с повадками "волкодава" СМЕРШ — куда еще в Москве закачали всю необходимую информацию по японской войне 1945 года из того мира, где я родился — и который сейчас, ловлю себя на мысли, уже воспринимаю как чужой. Хотя искренне желаю, чтобы там удалось наконец выправиться, и снова занять нашей стране достойное место в мире, и объединить вокруг себя отпавшие "СНГ", и навести наконец порядок! А уж здесь я сделаю все, от меня зависящее — чтобы этот СССР не развалился, а устремился к звездам!

3 июня, прошел приказ, курок спущен! На сухопутном фронте все от товарища Василевского зависит (да, поразмыслив, Сталин поставил главкомом тут его — справился в иной истории, справишься и сейчас). Ну а на мне — морской фронт. Где я собираюсь переиграть, устроив самураям не простое занятие территории "на излете", а подлинную "анти — цусиму". А территории, естественно, пунктом первым.

Потому что план мой по существу, с той же идеей, как был японский, ведения всей войны! Быстро занять территорию, перебазировав береговую авиацию до того, как придет вражеский флот, и встретить его, обороняя периметр. Использовав тот факт, что в зоне ответственности все еще третьего в мире японского ВМФ, лежат пока еще обширные территории в Южных морях, отдать которые самураи не могут (нефть!). А еще им надо проталкивать в Японию конвои из Ост — Индии, и рубиться с англичанами вблизи Малайи. В то же время будущая зона боевых действий ТОФ гораздо меньше и компактнее, и примыкает к нашим берегам, с нашими базами. И у японцев явно недостаточно войск, для обороны "северных территорий" (чтоб в этой версии истории никогда не прозвучали эти слова!). Так что шанс был — очень хороший!

Начала, как полагается, авиация. Список целей был заранее утвержден, причем японские аэродромы подлежали непрерывному воздействию, ежедневно, не давая вражеской авиации работать. Били по южному Сахалину, по объектам на Курилах, по портам Кореи, и даже по Хоккайдо. "Блицкриг" удался — японцы активного противодействия в воздухе не оказывали, их самолеты появлялись лишь эпизодически и мелкими группами, а то и поодиночке.

На Сахалине войска 16й армии (56й стрелковый корпус, усиленный двумя танковыми бригадами, двумя штурмовыми инженерно — саперными бригадами, двумя тяжелыми танковыми полками прорыва, четырьмя самоходно — артиллерийскими полками, двумя тяжелыми артиллерийскими полками РГК, дивизией реактивной артиллерии, одним минометным полком большой мощности — в итоге, в составе ударной группировки артиллерийских полков было едва ли не больше чем пехотных) проламывали Котонский УР, где закопалась в землю и бетон всего одна, 88я пехотная дивизия японцев. Одновременно были высажены десанты в порты Торо (прим. — совр. Шахтерск — В. С.) и Маока (прим. — совр. Холмск — В. С.). Авиация, поддерживающая наши войска там, была в основном, от армейцев. Но работали и флотские, 12я штурмовая авиадивизия и два полка пикирующих бомбардировщиков, а три бомбардировочных дивизии флота (не путать с торпедоносцами — хотя матчасть та же, две на Ту-2, одна на До-217) несколькими волнами били по японским аэродромам. Пока все развивалось четко по утвержденному плану, не выходя из графика.

Торпедоносцы вылетали на "охоту" по ту сторону Сахалина, в залив Терпения. Поскольку предполагалось, что с перехватом нашим десантом у Торо сухопутного сообщения с фронтом, японцы попытаются везти подкрепления. или напротив, вывести войска по морю, через порт Сикука (позже будет носить имя Поронайск). Наш плацдарм у Торо был совсем рядом, всего в семидесяти километрах, но отделен от восточного побережья Западно — Сахалинским хребтом, который, как назло, имел там наибольшую высоту. За ним тянулась с севера на юг заболоченная долина реки Поронай, по правому берегу которой, прижимаясь к горам, проходила железная дорога. А дальше за рекой, так же в меридиональном направлении, тянулись Восточно — Сахалинские горы (высотой за километр — как Урал), не имеющие, впрочем, как и берег за ними, никакого стратегического значения — по причине отсутствия там населенных пунктов, портов и дорог.

Было ясно, что Сахалин японцам не удержать — силами одной дивизии и отрядов так называемого "ополчения". Хотя существовало опасение, что эти отряды, из фанатичного японского населения, могут перейти к партизанским действиям. Оттого, в состав 56 корпуса был включен и отдельный полк НКВД, ну как же без Тех Кто Надо? Тревогу вызывали лишь сроки, Сахалин надо было взять не просто быстро, а очень быстро, уже через неделю наша авиация по плану должна работать с аэродромов в южной части острова! И все командиры и штабы имели четкие указания: захват аэродромов, желательно в неповрежденном состоянии, это приоритетная задача!

На Курильском фронте был высажен десант на острова Шумшу и Парамушир. Несмотря на то, что наша авиация поработала очень хорошо, захватив господство в воздухе, и хорошо "размягчив" японскую оборону, самураи оказали ожесточенное сопротивление — в отличие от иной версии истории, когда битва за Курилы шла уже после заявления микадо о капитуляции, что сильно убавило японский боевой дух. В итоге, гарнизоны островов так и не капитулировали, а были почти полностью истреблены — в плен попали лишь небольшое число раненых и контуженных одиночек. Но о тех событиях еще будет отдельный рассказ.

Если береговая авиация была нашим козырным тузом, то подводные лодки — следующей по весу картой. Номинально ТОФ имел больше ста лодок, в том числе двенадцать "Н" (бывших немецких "тип XXI"), и четыре североморские "Катюши ПЛО", также неплохи были одиннадцать больших подводных минзагов "Л" и две "эски", да и "щуки", которых насчитывалось больше трех десятков, как минимум не уступали японским лодкам своего класса. Слабым звеном были тридцать "малюток", годных лишь для ближнего базового дозора. Но даже без них, мы имели больше лодок чем японцы — на всем Тихом Океане! Кроме того (зная о кратковременном характере войны) я мог позволить не держаться схемы "одна лодка на позиции, одна в базе на ремонте и пополнении запасов, две на переходах туда и обратно", а вытолкнуть в бой всех, по максимуму. Даже немцы в свои "жирные годы" не могли позволить себе роскоши иметь в море девять десятков лодок одновременно! А японская ПЛО была, по меркам войны в Атлантике, недопустимо слаба.

Но все же — как я жалел, что не имею под рукой "Воронеж"! Глядя на карту, где были размечены участки — позиции наших лодок: по одной на зону, шириной в несколько десятков, а то и в сотню миль! Потому что лодки этого времени еще не умели взаимодействовать ни между собой, ни с надводными кораблями, обнаруживали противника на очень небольшой дистанции, могли применять оружие на еще меньшей, и имели максимальный ход даже в надводном положении, равный экономическому ходу эскадры боевых кораблей! Если перевести на язык войны на суше, то атомарина тактически была подобна танковому полку, а дизелюхи этого времени — группам пеших диверсантов — партизан: покусать могут, но не способны ни нанести противнику решительного поражения, ни оборонять рубеж. Так что подводникам предстояло работать на подхвате у авиации.

Что же до надводных кораблей, то и тут мы могли потягаться с японцами. При соблюдении принципа каратэ (как мне объяснил Смоленцев), максимальной концентрации во время и на месте удара. Высадить десанты в зоне господства нашей авиации, и добивать уже ослабленного противника. Отдельно следует упомянуть бригаду "шнелльботов", немецких торпедных катеров, оснащенных РЛС (больше чем наполовину) и самонаводящимися торпедами (к сожалению, не в такой степени, как хотелось бы!), имеющих очень хорошую мореходность и дальность (достаточную для действий в проливе Лаперуза, и даже у берегов Хоккайдо). Очень к месту оказались и десантные корабли спецпостройки (в том числе и большие танко — десантные, которые не поставлялись нам в иной версии истории). То есть теперь мы могли высаживать не только пехоту, но и поддерживать ее броней.

Подводные лодки Камчатской бригады вышли на позиции еще накануне. Уже днем 3 июня лодка Н-13 доложила, что потопила транспорт, на полторы тысячи тонн, шел вдоль Курильской гряды на север — должно быть, вез снабжение островным гарнизонам, один, без охранения, не успели японцы понять, что тут война. Первая победа ТОФ — нет, почти одновременно К-2 сообщила о потоплении японской подлодки, причем согласно донесению, эта атака произошла на полчаса раньше, чем у Н-13. Тут я встревожился и отдельно запросил подробности — получил ответ, что наша лодка (командир кап-2 Уткин) подверглась торпедной атаке, но своевременно обнаружили, отвернули, погрузились. И на лодках типа К, как я уже рассказывал, стояла новая система стрельбы управляемыми по проводам торпедами, точно такая же как на "Воронеже", когда нас под изделия из этого времени переоборудовали, только вместо компьютерного БИУС следующего века, грубый аналог на лампах и реле, против атомарин бы не сработало, да и против "двадцать первых" под вопросом — но тихоходная и неповоротливая "японка" увернуться не сумела, акустики на К-2 четко слышали не только взрыв, но и звуки разрушения корпуса. Первая победа советских подводников (если не считать попавший из будущего "Воронеж") в подводной дуэли — но точно ли японца потопили, а не "своя своих не познаша"? Из Петропавловска в ответ доложили, что расследование уже провели, и ни одна из наших лодок в том районе и в то время не находилась, а бывшие на позициях по соседству К-3 и Н-9 ответили, что у них все в порядке.

Гром грянул 5 июня, когда пришел запрос от американцев, известно ли штабу ТОФ о судьбе подводной лодки ВМС США "Боунфиш", пропавшей без вести восточнее Курильских островов (пропустившей два подряд сеанса связи). И теоретически, она как раз могла оказаться в нашей оперативной зоне, ошибившись в навигации на полторы сотни миль? У командующего флотом ответственность больше, чем у командира "Морского Волка", так что реакция Москвы и персонально Сталина могла быть непредсказуемой — ну а мне, валидол пей? Очень кстати пришел доклад от радиоразведки, что японцы потеряли, примерно в то же время и в том же районе, свою лодку I-47. Что и было окончательно записано в журнале боевых действий ТОФ, как результат атаки нашей К-2. Ну а о судьбе американской лодки нам ничего не известно, этот ответ и ушел союзникам.

Скажу и о продолжении этой истории, известному, к счастью, лишь советской стороне… Когда уже в конце июня в Петропавловск вернулась У-214 (хорошо себя показавшая в этом походе — но о том разговор отдельный), и герр Байрфилд (мой "крестник", которого я сам брал в плен у берегов Норвегии), среди прочего доложил, что в ночь на 4 июня атаковал и потопил большую японскую подлодку, в районе, смежном с позицией К-2. У немцев привычка осталась еще с Атлантики, в эфир выходить редко, и докладывать уже по прибытии в базу. А силуэт и размеры американской ПЛ тип "балао", и японской I-47 (тип С2), согласно справочнику, похожи, особенно если ночью через перископ смотреть! Но мать — перемать, так кто же кого потопил? И как тогда понимать ответ штаба Камчатской бригады, относительно К-3 и Н-9, бывших на соседних позициях, в то время как судьба У-214, следующей на минную постановку к берегам Японии, оставалась неизвестной?

Котельников лишь руками разводил — недосмотрели! Поскольку пятый, "немецкий" дивизион бригады казался пасынком, довеском. Кого теперь героем делать, а кого наоборот — вопрос ясный (не своего же!). Однако же и герр Байрфилд, корветтен — капитан будущих Фольксмарине ГДР, показал себя вполне прилично, причем не на "двадцать первой", а на старой "VIID", а победителей разве судят? Решили немцу эту конкретную победу вписать в разряд "неподтвержденных", хватит с него и прочего, а главное — что под трибунал не отдадим.

Авиацией было потоплено, силами одной лишь 2й минно — торпедной дивизии (а ведь по целям в заливе Терпения еще и сухопутчики работали) свыше тридцати кораблей и транспортов. Хотя к боевым следует отнести лишь два сторожевых корабля (тип C или D — 900 тонн, дизель или турбина, вооружены одинаково, три 120мм пушки, от четырех до шести автоматов, глубинные бомбы). И только три транспорта были морскими судами свыше тысячи тонн, прочее же — мелочь, включая даже сейнеры — "кавасаки". Наши топили все, что попадалось — зная достоверно, что своих в этих водах нет и быть не может, работали не столько торпедами, как топмачтовым бомбометанием, и даже батареей пулеметов 12.7. Японцы оказывали противодействие, исключительно силами зенитной артиллерии, их истребители уже с четвертого числа в небе над Сахалином практически не появлялись. Наши потери — два самолета. Причем экипаж одного наши спасатели на "каталине" сумели найти, сесть и подобрать. Но следовало ожидать значительного возрастания японского сопротивление, когда наконец вступит в бой и авиация с Хоккайдо — а это, по нашим наметкам, должно будет случиться уже через два или три дня.

На суше войска Первого Дальневосточного фронта успешно прогрызают японскую оборону у Мудандзяня, на пути к Харбину.

Война… Гибнут люди, которых я, своим приказом, отправляю в бой — и пусть наши потери много меньше японских, попробуйте объяснить это тем, кто получит похоронки на своих родных! Но это необходимо — для лучшей жизни наших детей. Чтобы послевоенный мир был для нашей страны лучше, чем довоенный!

Гадом был Николай Второй — территорию отдал (а ведь сами японцы уже и не настаивали!), а нам теперь за ее возвращение кровь лить?!

Генерал — лейтенант Л. Г.Черемисов 'Прорыв Котонского укрепрайона'. Сборник 'Война с империалистической Японией'. Москва, Воениздат, 1965 год, АИ МВ.

К маю 1945 года наша 16–я армия напоминала себя прежнюю, годичной давности, только номерами частей и соединений. Пополненная ветеранами, прошедшими войну с германским фашизмом, перевооруженная новейшим оружием и боевой техникой, прошедшая дополнительное обучение, учитывающее опыт сражений Великой Отечественной войны, армия стала грозной силой, способной на равных драться с любым врагом.

Конечно, это не было поводом для шапкозакидательства — нам противостоял сильный, хорошо обученный и фанатичный враг, занимавший подготовленные позиции. А ведь нам надо было не просто прорвать их, но сделать это очень быстро — после чего ввести в прорыв подвижную группу армии, в задачу которой входил бросок на юг, на соединение с морским десантом.

Котонский, или, как еще его называли, Харамитогский, укрепленный район, был крепким орешком. Расположенный между городом Котон и государственной границей, он имел протяженность по фронту до 12 км, глубину до 16 км (общая глубина КУР, считая с полосой обеспечения и тыловыми позициями — свыше 30 км). Фланги КУР упирались на западе в горный хребет, на востоке прикрывались лесисто — болотистой долиной реки Поронай, непроходимой для техники, линия постов наблюдения и полоса обеспечения проходили на удалении 8 км от основного рубежа. Всего было 17 ДОТ и свыше 130 артиллерийских и пулеметных ДЗОТ, а также 150 железобетонных убежищ, в которых гарнизон мог укрыться при массированных авианалетах или артиллерийских обстрелах. Все узлы сопротивления и опорные пункты были подготовлены для ведения круговой обороны, окружены противотанковыми рвами, проволочными заграждениями и минными полями, обеспечены годичным запасом продовольствия. Гарнизон укрепрайона состоял из 125–го пехотного полка и разведывательного полка (фактически, разведывательного батальона) 88–й пехотной дивизии, усиленных артдивизионом 88–го артиллерийского полка — всего 5400 солдат и офицеров, 28 орудий и минометов, 27 гранатометов, 42 тяжелых пулемета, 94 легких пулеметов.

Характерным примером японских укреплений был "форт Хандаса", прикрывающий мост через реку Коттонкай (приток Пороная). По периметру трехметровый земляной вал, в стенах которого через 5–6 м бетонные бойницы, на северо — западном и северо — восточном углах блокгаузы, приспособленные для круговой обороны, гарнизон до сотни солдат с одним 37–мм противотанковым орудием и двумя тяжелыми пулеметами. Вал выдерживал прямые попадания наших 76мм снарядов, а болотистая местность затрудняла маневр танков и самоходок.

В целом же обстановка была похожи на "линию Маннергейма" — при относительно малой численности войск, слабости или даже отсутствии танков, артиллерии, авиации, противник занимал долговременные укрепления, отлично вписанные в очень сложную местность и хорошо замаскированные. Причем главная линия обороны была отнесена от границы, вне досягаемости нашей дивизионной артиллерии, и проходила по цепи средневысотных вершин, тянущихся от труднопроходимых предгорий Камышового хребта до марей Поронайской долины. И обойти было нельзя — укрепрайон прикрывал единственную дорогу, ведущую на юг острова.

Надо низко поклониться нашим разведчикам — из штаба фронта была доставлена схема, на которой были помечены все узлы обороны, ДОТ, артиллерийские и минометные позиции, почти все ДЗОТ. Теперь мы точно знали, где нас ждут самураи.

Первоначальный замысел операции предусматривал классический прорыв укрепрайона фронтальной атакой 56–го стрелкового корпуса при поддержке артиллерии и танков; также предусматривались два вспомогательных удара западнее и восточнее укрепленного района. После получения уточненных данных стало очевидно, что так прорвать УР, в отведенные сроки, не удастся — поэтому план операции был кардинально переработан. Даже тяжелая артиллерия без корректировки подавляла бы японские укрепления недопустимо долго. Потому, основная часть работы по уничтожению узлов сопротивления возлагалась на авиацию — для нанесения ударов по КУР морские летчики выделяли две штурмовые авиадивизии и дивизию пикирующих бомбардировщиков, армейская авиация добавляла к этому две гвардейские бомбардировочные дивизии 2–го гвардейского бак и 255–ю сад. Всего для непосредственной поддержки планировалось задействовать более 600 самолетов. Разведчики провели фотографирование укрепрайона, данные разведки были совмещены с аэрофотографиями, были определены ориентиры на местности. Венцом всего стал подробный макет КУР, на котором были тщательно отработаны все варианты действий.

Еще одной новацией стало оборудование аэродромов подскока в 20 километрах от границы — теперь, нашим летчикам, взлетевшим со стационарных аэродромов на севере острова, после выполнения задания не было нужды возвращаться на них. Они могли сесть, дозаправиться, пополнить боекомплект — и, буквально через полчаса снова бомбить позиции самураев.

В первом эшелоне шли 10–я и 19–я штурмовые инженерно — саперные бригады, (каждая из которых имела в составе инженерно — танковый полк, и огнеметный танковый полк). Как после рассказывал на допросе японский полковник, видевший атаку Красной Армии под Волочаевкой в 1922 году, самураи и теперь ждали повторения чего‑то подобного, кровопролитной атаки масс пехоты сквозь шквал огня. Японская армия не прогрессировала с тридцать девятого и не знала разницы между линейными частями РККА времен Халхин — Гола, и "бронегрызами" сорок пятого года. Причем и штурмовики, и обычная пехота, действовали в тесном взаимодействии с артиллерией и авиацией — к штабам батальонов были прикомандированы группы авианаводчиков и артиллерийских корректировщиков. Был изменен и первоначальный план обходного маневра — в первом варианте плана предусматривался обход японских укреплений с востока, через заболоченную пойму реки Поронай, силами 179–го полка под командованием подполковника Кудрявцева, то, теперь решено было высадить планерный десант в составе усиленного штурмового батальона на ближних подступах к городу Муйке.

Для обеспечения беспрепятственного движения подвижной группы армии была предусмотрена высадка групп ОСНАЗ НКВД — они должны были уничтожить охрану мостов и туннелей на шоссейной дороге, предотвратив их взрыв японцами.

В ночь на 2 июня штаб армии получил короткую шифровку, состоявшую из одного слова — фамилии героя обороны Порт — Артура генерал — майора Р. И. Кондратенко. Это значило, что через 24 часа, утром 3–го июня мы начинаем.

Днем 2 июня в частях и соединениях армии командиры и политработники, отбросив дипломатию, прямо ставили задачи войскам. Выступая перед личным составом, говорили, что пришло время рассчитаться за предательское нападение на Россию в 1904 году, что самураям придется заплатить за кровь наших отцов и дедов, пролитую в русско — японскую войну и интервенцию; и, понятное дело, мы спросим с них за кровь наших братьев, пролитую в бесчисленных провокациях на границе. Как сказал командир 79–й сд генерал — майор Батуров: 'Надо доходчиво растолковать желающим откусить кусок нашей земли, что, если кому это и удастся, за счет временной слабости нашей Родины — рано или поздно, мы вырвем проглоченное вместе с зубами агрессора!'.

В ночь на 3 июня границу перешли разведывательно — диверсионные группы ОСНАЗ НКВД, пограничников и войсковых разведчиков. Они снимали секреты японской пограничной охраны, ликвидировали наблюдательные посты в полосе обеспечения, расчищая дорогу войскам. Ночью же с наших аэродромов поднялись самолеты, буксирующие планеры с группами ОСНАЗ, которым предстояло действовать на японских коммуникациях.

3 июня в 6.30 утра я приказал передать по радио 'Воздух!' — это было последнее подтверждение для артиллеристов, саперов, пехотинцев, танкистов и самоходчиков. Авиация к тому времени уже была поднята.

В 7.00 началась артиллерийская подготовка — дивизионная и корпусная артиллерия сосредоточили огонь по передовым опорным пунктам на горах Лысая и Голая. Части АРГК вели огонь по опорным пунктам в районе Хандаса, по которым в это же время нанесли массированный удар пикировщики Пе-2И 2–го гвардейского бак.

В 7.10 границу перешли штурмовые части — 8 км полосы обеспечения были пройдены за полчаса, к 7.40 бойцы 10–й ШИСБР начали атаку опорных пунктов на горах Лысая и Голая. С воздуха их поддерживали два полка штурмовиков 255–й сад. Эти опорные пункты были взяты с ходу — уже в 8.05 на КП армии был получен доклад об овладении этими горами. Операция была спланирована таким образом, что никаких возможностей для сопротивления у японцев не было — сначала их позиции обработали три артполка, два корпусных и дивизионный; потом уцелевших прижали к земле штурмовики, методично уничтожавшие эрэсами и огнем пушек и пулеметов оставшиеся огневые точки. Проходы в минных полях были проделаны с помощью катковых тралов, за считанные минуты — как с горечью сказал потом один из танкистов: 'Эх, нам бы такие тралы в 41–42 — сколько бы жизней удалось сберечь!'.

К 8.30 наши передовые части вышли к району Хандасы — там их встретил, по выражению генерал — майора Алимова, командовавшего первым эшелоном, 'лунный пейзаж'. Это было неудивительно — к этому времени пикировщики уже сделали второй вылет, и, подвешивали ФАБ-1000 для третьего. Почти все доты и дзоты были разрушены, полевая оборона была перепахана еще и артиллерией, так что боеспособных японцев оставалось немного. Уцелевшие укрепления расстреливались самоходками или сжигались танковыми огнеметами — а пытавшиеся отстреливаться пехотинцы были прижаты к земле пулеметами и забросаны гранатами. Огневая подготовка была настолько мощной, что офицеры разведотдела, пытавшиеся допросить немногочисленных пленных, не смогли этого сделать — японские солдаты, получившие по нескольку контузий, попросту не слышали и не понимали задаваемых вопросов.

К 10.00, после нескольких скоротечных перестрелок с японским охранением, наши части достигли главной полосы обороны — по ней с 7.00 работали две дивизии штурмовиков и дивизия пикирующих бомбардировщиков морской авиации, к этому моменту сделавших по четыре вылета; с 8.30 к ним подключились и пикировщики 2–го гбак, к 10.00 сделавшие по два вылета. Все же японцы пытались из орудий и минометов среднего калибра обстреливать наши войска, однако огонь был плохо скоординирован — управление артиллерией у самураев было уже потеряно, японская оборона сильно потрепана, хотя и не подавлена до конца. Я приказал выдвинуть дивизию гвардейских реактивных минометов, в 11.00 ею был нанесен массированный огневой удар.

К этому времени вышли на связь десантники — 2–й батальон 179–го сп под командованием капитана Л. В. Смирных, усиленный батареей 105–мм немецких безоткатных пушек обр. 1940 года, двумя батареями 82–мм минометов и зенитно — пулеметной ротой, стремительным ударом взял город Муйке. Капитан Смирных действовал умело и решительно — оставив в городе одну роту, он начал штурм крупного опорного пункта, прикрывавшего важный железнодорожный мост. Не стал бросать своих бойцов в атаку на многочисленные японские дзоты — наоборот, их расстреливали, один за другим, из безоткатных пушек, для чего хватало трех — пяти прямых попаданий 15–кг снарядов. К полудню опорный пункт был взят, две роты японской пехоты уничтожены, мост захвачен — и все это было достигнуто при минимальных потерях с нашей стороны.

Капитан Смирных запросил штаб о дальнейших действиях — батальону требовались боеприпасы, надо было вывезти раненых, и, требовалось определиться с дальнейшими действиями — удерживать город Муйке и мост, или развивать наступление на город Котон (ныне г. Поронайск).

К полудню же пришли донесения от моряков и командования 113–й стрелковой бригады — город Торо был взят морским десантом. Таким образом, тыл Котонского укрепрайона был окончательно взломан.

Боеприпасы батальону Смирных сбросили с самолетов — что же касается вывоза раненых, то, подходящей площадки для посадки на плацдарме не было. И впервые в боевых условиях были использованы вертолеты, немецкие "колибри", сумевшие вывезти нескольких тяжелораненых, чье состояние вызывало наибольшие опасения, и в то же время допускало транспортировку. Остальным пришлось ждать прорыва главной линии японской обороны.

Японские позиции на перевале Харами — Тогэ к этому моменту были похожи даже не на 'лунный пейзаж', а трудно сказать на что, буквально воронка на воронке — но, некоторые доты и дзоты, непонятно как уцелевшие, тем не менее, продолжали стрелять. Положение затрудняло то, что эти укрепления находились на крутых склонах холмов, так что нельзя было, как на хандасской позиции, подвести к бетонному блокгаузу СУ-122, прикрываемую автоматчиками и расстрелять прямой наводкой. Пришлось прибегнуть к подрыву дотов группами саперов. Несколько дотов были уничтожены именно так, благо пехотного прикрытия у них уже не было, а, с одним произошла интересная история. Когда наши бойцы подобрались к доту, японцы прекратили огонь, и, начали что‑то кричать. Наши рявкнули 'Сдавайся!' — и, тут броневая дверь открылась. Когда наши заглянули в дот, само собой, со всеми предосторожностями, они увидели троих японцев, прикованных железными цепями за ноги к орудию и пулемету (Прим. — реальная история — В. С.).

В 13.10 перевал Харами — Тогэ был взят — соответственно, дорога на город Котон была открыта.

К 14.00 10–я ШИСБр соединилась с десантниками капитана Смирных на подступах к Котону. После сорокаминутного штурма город был взят. Отчаянные попытки японцев отбить город успехом не увенчались — полковник Кобаяси (командир 125–го японского пехотного полка), собрав всех, кого смог, предпринял психическую атаку на позиции наших войск, с развернутым знаменем. Основные силы японцев наступали на позиции, занимаемые бойцами капитана Смирных. По приказу комбата наши воины подпустили японцев на 50 метров — и уничтожили почти всех (прим — эпизод реальный — В. С.).

Котонский укрепленный район был прорван и разрезан надвое. Дорога на юг была свободна, наши войска вышли на оперативный простор. В 16.30 в прорыв была введена подвижная группа армии, состоявшая из 214й танковой бригады. Вторым эшелоном шли 10–я ШИСБр, 409й самоходно — артиллерийский полк, и 178й отд. тяжелый танковый полк. 19–я ШИСБр и части АРГК занялись уничтожением оставшихся японских укреплений.

Лазарев Михаил Петрович. Воспоминания (и черновые заметки) к книге "Тихоокеанский шторм". Изд. М., Воениздат, 1960. Глава "Морские десанты на юге Сахалина".

Главная проблема была в том, что очистить от японцев Сахалин было необходимо в предельно сжатые сроки: самое позднее через неделю авиация с южносахалинских (и Курильских) аэродромов уже должна быть готова к отражению нападения японского флота, подошедшего из Южных морей (да, не имея авианосцев — подвижных морских аэродромов — мы вынуждены были решать задачу оперативной подвижности авиации именно таким, лобовым способом!).

(заметка карандашом на полях. В МР (прим. — "мир Рассвета", так в альт — истории обозначалась наша реальность — В. С.) освобождение Южного Сахалина заняло две недели, с 11 по 25 августа 1945. Причем Тойохара (Южно — Сахалинск) так и не был взят штурмом — японцы капитулировали, после декларации Императора 18 августа. Здесь же на это рассчитывать не приходилось — враг сопротивлялся фанатично. Следует также помнить, что в МР американцы три месяца сражались за Окинаву, меньшей территории чем Южный Сахалин — имея намного более мощную авиационную и корабельную поддержку).

В рамках выполнения поставленной задачи, флоту была передана в оперативное подчинение 16я армия и части ВВС на севере Сахалина. Кроме того, штаб ТОФ непосредственно распоряжался флотской авиацией, соединениями морской пехоты, и вышеупомянутой 113й бригадой. План Южно — Сахалинской операции предусматривал высадку двух тактических и одного оперативного десанта — все в первый день войны, 3 июня.

Десант в порт Торо (ныне г. Шахтерск) был рассчитан с целью подстраховать операцию 16–й армии по прорыву Котонского укрепрайона — этот порт был глубоким тылом КУР. Конечно, 16–я армия имела подавляющее превосходство в силах и средствах, в особенности, авиации, артиллерии и танках, над 88–й пд, которую японское командование 'раздергало' по всему Южному Сахалину, пытаясь обеспечить и удержание советско — японской границы, и противодесантную оборону побережья, и контроль ключевых населенных пунктов — но, рисковать было нельзя.

Было решено высаживать десант одновременно с началом операции по прорыву японской обороны, утром 3 июня.

Благодаря разведке мы знали состав японских сил, дислоцированных в Торо и вблизи — это были три роты 125го пехотного полка, усиленные взводом крупнокалиберных пулеметов, еще имелось местное ополчение, сформированное из допризывной молодежи и стариков (также около 100 человек). Долговременная фортификация в Торо отсутствовала, однако же возле порта была развернута зенитная батарея (четыре 75мм орудия).

Это 'грозное воинство', естественно, ни при каких обстоятельствах не могло противостоять нашей морской пехоте — но, существовала опасность подрыва ими портовых сооружений и оборудования железнодорожной станции. Кроме того, нам нужен был целым и невредимым подвижный состав, находившийся на станции — в СССР просто не производилось паровозов и вагонов под узкую колею японского образца. Поэтому было решено действовать по принципу 'Кашу маслом не испортишь' — в первой волне десанта шел 1–й батальон 2–го полка 1–й дивизии морской пехоты (командир — подполковник Тавхутдинов); во втором эшелоне — 2й батальон 113–й сбр, которому предстояло стать гарнизоном города (командир — майор Хазиев). Десантники должны были, если армейцам не удастся быстро прорвать Котонский УР, ударить в тыл японцам, наступая на город Котон. В соответствии с этим десант получил средства усиления — батарею СУ-54–150 (прим. — установка немецкого орудия StuH43L/12 от САУ "Брумбер" на шасси Т-54. — В. С.).

Для высадки десанта были выделены 6 пехотно — десантных судов (4 немецкие БДВ и 2 близкие к ним по характеристикам ленд — лизовские LSI). Три больших танкодесантных корабля (ленд — лизовские LST) перевозили бронетехнику — кроме упомянутой батареи СУ-54–150, еще рота (девять ед.) зенитных самоходок (при отсутствии воздушного противника и слабой ПТО, привлекались и для огневой поддержки пехоты), дивизион (12 ед) легких САУ, рота самоходных 120мм минометов. Транспорта (суда тип "Либерти") "Якутск" и "Охотск", оборудованные в виде десантно — штурмовых (на борт взяты по четыре малых десантно — высадочных средства, дополнительно установлены 20мм эрликоны), приняли батальон 113й сбр со средствами усиления и тылами. Огневую поддержку десанту оказывали мониторы Амурской флотилии "Перекоп" и "Хасан" — в отличие от эсминцев, эти корабли имели большую огневую мощь, (по шесть 130мм орудий), броневую защиту и меньшую осадку, что позволяло им стать на якорь у самого берега, не опасаясь ответного огня. Изначально, они строились для обороны Амурского лимана — но в текущей обстановке, японский десант под Николаевском выглядел крайне маловероятно (и хуже лишь для самих японцев). В охранении были два тральщика АМ, восемь катеров МО и восемь "шнелльботов".

Десант вышел в море в 23.00 2 июня. На переходе его прикрывали истребители Ла-11 — но, к нашему удивлению, японцы не вели воздушного патрулирования в Татарском проливе, так что десантный отряд прошел к Торо без каких‑либо нежелательных встреч. Штаб высадки находился на "Хасане", как и представитель от ВВС. В 4.55 эскадрилья штурмовиков нанесла удар по зенитной батарее, а затем еще в течение двадцати минут оставалась над районом высадки, в ожидании указания новых целей, если бы десант встретил ожесточенное сопротивление. Первыми в 5.07 на бетонный волнолом спрыгнули лейтенант Егоров и старший сержант Емельянов. Морским пехотинцам потребовалось 10 минут, чтобы высадится в порту и на песчаную отмель севернее ковша — здесь многих десантников вода накрывала с головой. Высадка прошла без единого выстрела, затем показался отряд японцев, числом до взвода, с одним крупнокалиберным пулеметом. Противник был уничтожен, но список боевых потерь десантников открыл старший лейтенант Пякин, командир взвода автоматчиков, успевший лично убить четырех японских солдат.

К 8.00 город Торо был взят. К этому времени был разгружен и вступил в бой батальон 113–й бригады, вместе с приданной ему артиллерийской батареей, а танкодесантные корабли приступили к выгрузке техники прямо на захваченные причалы. Однако следует отметить, что сопротивление и численность противника оказались гораздо выше ожидаемого. Так, помимо уже названных трех пехотных рот и зенитной батареи, в Торо оказались (и приняли участие в сражении), т. н. "специальный отряд обороны" (ок. 200 чел, резервисты старших возрастов, все имеют стрелковое оружие, а также 1 горную пушку и 2 пулемета), "добровольческие боевые отряды" (ок. 350 чел., в т. ч. женщины, проходили интенсивное обучение под командой офицеров кэмпентай, были вооружены бамбуковыми копьями, саблями, некоторым количеством винтовок), "отряды школьников и студентов" (ок.600 чел, в возрасте от 14 до 18 лет, вооружены копьями и палками). Несмотря на очень плохое вооружение, японцы не только не отступали, но и бросались в яростные контратаки. Показателен также факт, что мэр Торо Абэ, начальник полиции Мацуда и командир местного отряда ополчения Ямагути вышли с белым флагом на переговоры с десантниками — но не просили принять капитуляцию своих сил, а требовали капитуляции нашей!

После этого и случилась "бойня под Торо". Когда, согласно плану операции, морские пехотинцы, совместно с бойцами 113й бригады, начали развивать наступление, захватывая близлежащие поселки — командир гарнизона Торо, майор Есино Тэйго (в плен не попал, совершив сеппуку) приказал послать в лобовую атаку всех еще оставшихся у него солдат, а также ополченцев вышеперечисленных отрядов, и даже, как впоследствии выяснилось, всех местных мужчин — японцев, в возрасте от 14 до 70 лет. Эта живая волна, насчитывавшая более двух тысяч человек, в подавляющем большинстве 'вооруженных' топорами, ломами, рыбацкими острогами, просто палками, с дикими воплями 'Банзай' бежала на позиции десантников. Как потом рассказывали наши офицеры, их спасли наработанные рефлексы — если бы они начали думать, что надо делать, вполне возможно, их бы смяли — а, так, если на тебя кто‑то прет с оружием, значит, это враг; ну а как надо поступать с врагом, знали все. Минометчики открыли огонь по сумасшедшей толпе, после короткого замешательства, ну не доводилось им еще видеть такое. И зенитчики развернули стволы в горизонталь, начали поливать скопления безумцев. А остатки были выкошены плотным пулеметно — автоматным огнем.

И никто тогда не понимал, что происходит — ну не было тогда даже в разведке профессиональных культурологов, специалистов по менталитету различных народов, относящихся к разным цивилизациям, или, говоря уже, специалистов по межкультурным коммуникациям, своего рода переводчиков между разными цивилизациями.

Лейтенант Асагуро, командир 3й роты 1го батальона 126го полка. Из протокола допроса.

Насколько мне известно, около 6.00 из штаба дивизии, в ответ на наше сообщение о высадке русского десанта, пришел приказ: "Отвести все боевые отряды в Камиэсутору, который должен стать последним рубежом обороны". Однако пока я и другие офицеры пытались восстановить командование над отрядами ополчения, русские оседлали все дороги, контролируя их пулеметно — минометным огнем. Во вверенной мне роте к этому времени осталось в строю 20 солдат. Ваши корабли обстреливали нас из больших пушек, ваши самолеты бросали бомбы и летали совсем низко, над крышами, что вызывало панику среди жителей. И у меня, как у подавляющего большинства людей, не было сомнения, что когда вы захватите город, то поступите с населением точно так же как мы в Китае, с вражеской деревней, оказавшей сопротивление.

Это подтверждалось судьбой господина мэра. Нет, он не собирался требовать от вас капитуляции — фраза "положить оружие" означала всего лишь предложение перемирия для спасения мирного населения! Когда господин Мацуда, единственный кто вернулся, рассказал, что господин Абэ в ответ на свои слова был застрелен на месте русским офицером, как и господин Ямагути, пытавшийся обнажить саблю, то стало ясно, что русские не пощадят никого. Тогда и было предложено, всем боеспособным мужчинам вместе с остатками гарнизона прорываться по дороге к Камиэсутору, а всем прочим готовиться к смерти. Нет, я не был в Китае! Но слышал не раз, что когда войска входили в партизанскую деревню, то всем мужчинам отрубали головы, женщинам после группового насилия вспарывали животы, детей насаживали на колья. Таковы законы войны, для побежденной стороны!

Как я попал в плен, и отчего не самоубился? Был оглушен близким разрывом. А когда очнулся, вокруг были ваши солдаты. Я единственный наследник в семье, мои два брата погибли, в Индии и на Кварджелейне, и мои престарелые родители в Нагасаки умрут от горя, прошу это учесть!

3 июня 1945. Возле Торо, Южный Сахалин.

Замполит шел по поселку, даже не злой, а, не знающий на каком свете он находится — не далее как четверть часа назад он руководил снятием повесившейся японской семьи, состоявшей из старой женщины, видимо, бабушки, молодой женщины, и четверых детей, 'на глаз', где‑то от трех до девяти лет отроду. Старший политрук (прим. — в альт — истории унификации званий политработников не было — В. С.) видел в своей жизни многое, он принял первый бой, обороняя Одессу в сорок первом, потом защищал Севастополь, потом полгода лежал в госпиталях, потом форсировал Днепр, Вислу и Одер — но сейчас его трясло, и от увиденного, и от непонимания его смысла.

Он знал — что у японских "благородий", самураев, принято резать себе живот, потерпев поражение, это как у наших проигравшихся голубых кровей, пуля в лоб. Но жители этого поселка, страшно бедного по советским меркам, ну никак не тянули на японское дворянство (ну что за халупы? Уж на что у нас без роскоши живут, но чтоб в такой собачьей конуре, и с семьей? Ну может еще, по первости, но на второй, третий, ну пятый год любой хозяин себе обязан справный дом поставить)! Да и не было ни у кого из самоубившихся распоротого пуза — вешались, топились, детям головы разбивали! Зачем?

Он слышал, что в Германии — Геббельс в бункере в Берлине со всей семьей, и детьми сдох, им яд дал, сам застрелился. Это еще как‑то понять можно, "чем вспоминать, что был подобный папа — уж лучше стать с пеленок сиротой", ну вот представить, что у Гитлера дети были бы, в малолетстве, и наши бы не тронули — и как им после жить, когда вырастут? Но этим‑то простым японцам с чего нас так бояться?

Да и глупо к тому же. Чем детей убивать, и самим следом — так, цинично говоря, лучше за углом притаиться с вилами или топором, чтобы как враги войдут, хоть одного успеть с собой… Да и те мужики с дубьем, могли ведь спрятаться и внезапно броситься, или мирными поначалу притвориться и вдруг напасть — все равно погибли бы все, но и у нас могли бы быть потери. Ну а так, пробежать метров четыреста, сколько там было, под плотным огнем, шансов нет никаких, там одна ЗСУ может роту выкосить, ну а батарея их, еще минометы, и под две сотни ПК и АК? Будто для японцев и победа была не важна — а лишь бы самим умереть. Зачем?

И тут политрук заметил старика японца, спокойно чинившего сеть возле своего домика. Замполит сорвался, слишком уж велик был контраст между этим тихим кошмаром повесившихся мирных людей и этим стариком, буднично занимавшимся привычным делом. Он сам толком не помнил, что он кричал старику, что‑то вроде: 'Что у вас, гадов, творится — детей повесили, а, ты, старый хрен, которого черти обыскались, небо коптишь!'. В конце концов, офицер 'выпустил пар' — и собрался идти дальше, дел было полно. И тут старик, невозмутимо слушавший его крики, спокойно спросил, на не слишком плохом русском, хоть и сильным акцентом: 'Ваше благородие, Вы хотите знать, что случилось?'.

Старший политрук был поражен — но, придя в себя, и, объяснив рыбаку, что к советским офицерам так не обращаются, попросил объяснений. Оказалось, что рыбак родом с севера Хоккайдо, в 80–е годы прошлого века перебрался жить во Владивосток, где и ловил рыбку — а, заодно научился говорить по — русски. Так он и жил — до 1904 года, когда Божественный Император повелел всем японцам вернуться на родину, перед самой войной. После войны рыбак перебрался с семьей на южный Сахалин, или, как его называли сами японцы, Карафуто.

— Дед, так скажи толком, что произошло?!

— Понимаете, вы, русские, считаете себя таким же народом как и все прочие. А мы, японцы, избранные Богиней Аматерасу. Находимся под ее покровительством, и нами правит ее прямой потомок, Божественный Микадо. И за все время от начала времен никогда еще враг не вторгался на священную землю Ямато, разве что во времена Хубилая — но захватчики тогда же были истреблены Божественным гневом.

— Дед, это‑то тут причем?! Я тебя совсем не об этом спрашиваю!

— Понимаете, это законы мироздания, в которых не сомневается любой японец. Которые не нуждаются в доказательствах — само сомнение, это уже кощунство! Боги насылают на Японию природные бедствия — но зато обязуются быть на нашей стороне в споре с любыми низшими народами. И когда чужие, варвары, гайдзины топчут нашу землю — это означает лишь одно. Боги отвернулись от нас, и больше не защищают наш народ. А когда рушится мир, зачем жить? Так сказал нам староста, и мы должны были выполнить его волю!

— Это с какой стати Сахалин, ваша земля?! И ваш сельский староста велел мужикам с топорами идти на наши пулеметы, а бабам с детьми вешаться — а вы пошли, как бараны на бойню?

— Молодой офицер, я вам рассказываю, как устроена жизнь нашего народа — без этого вы ничего не поймете! Понимаете, у нас Император другой, не такой, как ваш царь Николай, в старые времена; ваш царь — просто царь, человек на троне, с которым можно не соглашаться, против которого можно даже бунтовать, как ваш народ сделал; наш Император — живой Бог, это основа жизни каждого японца; его приказ немыслимо не выполнить — это даже не закон, который можно нарушить, это именно воля Бога. Потому, у нас даже мятежи бывают исключительно за лучшее понимание и толкование Императорской Воли! А та земля, на которую ступил хоть раз Император, становится неотъемлемой частью, Японии, в понимании любого японца. Вот отчего Император никогда не совершает зарубежных визитов, чтобы наш народ не потерял лицо, ведь тогда мы должны будем признать территорию, где он был, своей, и идти за нее воевать!

— А при чем тут ваш император, который про ваш поселок и не слышал?

— Молодой офицер, если Император наш живой Бог — то те, кто поставлен им нами править, все наши начальники, от министров и генералов, до сельских старост и командиров ополчения в любой деревне, тоже говорят не свои слова — считается, что они доносят до простых японцев волю Тэнно, Божественного Императора. И противиться им — все равно что пойти против Бога. Тем более, если наши Боги отвернулись от нас. В наших священных книгах записано, что это значит, настал час Последней Битвы, когда Аматерасу заберет на небо достойных. И это будет то, что вы называете раем — а прочим, зачем жить никчемной жизнью на проклятой богами земле? Что до смерти, то мы, японцы, относимся к ней намного легче прочих народов. В любой миг земля может разверзнуться под ногами, или прийти большая Волна, или твой дом будет разрушен тайфуном. И я помню совсем недавние времена, когда мы сами убивали своих стариков, детей, калек — в голодный год, когда еды не хватало на всех. Потому, для нас грань между жизнью и смертью тонка и призрачна — было время жить, пришел час умереть.

Замполит не верил своим ушам — но, глядя на старика, он понимал, что тот говорит ему чистую правду. То, что говорил старый рыбак, производило впечатление полного сумасшествия — но, то, что он только что видел своими глазами, тоже было настоящим безумием. Одно безумие соответствовало другому — поэтому он и поверил старику, хотя это и было дико для него. А впрочем, разум тут же подсказал ему объяснение. Японцы такие же люди, как и мы — только головы у них напрочь засорены гремучей смесью из доморощенного фашизма и поповско — монархической пропаганды. "Высшая раса, избранный народ", и еще "царь — батюшка, непогрешимый помазанник Божий" — знаем хорошо, что это такое! Сейчас, как сила не на их стороне, то овечки, головы склонили — а было бы наоборот? В Харбине живых людей на опыты резали, как крыс или хомячков — еще в Совгавани агитматериалы показывали, после чего в батальоне дружно решили, что в плен к самураям лучше не попадать, это страшнее, чем к фрицам! И был грех, здесь разозленные морпехи нередко стреляли даже в тех японских солдат, кто уже бросил оружие и поднял руки — но по отношению к мирному населению, и это замполит хорошо помнил, действовал строжайший приказ, не допускать бесчинств!

— Спасибо, отец, ты мне очень хорошо объяснил, в чем дело. Скажи теперь вот что — как нам предотвратить эти самоубийства? Ведь не все же покончили с собой? Ты живой — и мы еще нескольких баб с детьми нашли. И никто у нас их тронуть не посмеет — мы в безоружных не стреляем!

Тут замполит немного покривил душой. Потому что час назад видел два трупа у двери одного из домиков — старики, мужчина и женщина, в темных одеждах, обоих срезало одной автоматной очередью, зачем? Ведь у них не было никакого оружия, даже палок! Замполит доложил об увиденном начальнику Особого отдела, тот отнесся серьезно и пообещал разобраться, какое подразделение наступало по той улице, и при каких обстоятельствах это произошло. Если при штурме, тут и впрямь могли стрелять во все, что показалось подозрительным — и имела место случайность, неизбежная на войне. Но если убийство произошло уже после, когда поселок был захвачен, и не вызывалось никакой военной необходимостью — это преступление, за которое виновные должны быть наказаны!

— Я слишком долго жил у вас и успел заразиться вашим духом — ответил старик — а кто‑то просто хочет жить, вот и все. Даже японцу, и выполняя волю Тэнно, очень страшно — убить себя, своих близких, родителей, детей. Я могу предложить вам лишь одно — захватывайте наши поселки, города быстро! И потом обязательно собирайте жителей, говорите им, что вы новая власть — и требуйте жить как прежде, сохраняя порядок. Мы, японцы, привыкли подчиняться власти — это может подействовать'.

— Но твердо ты этого не можешь сказать, отец? — спросил старший лейтенант.

— Я не мудрец, молодой офицер — я простой рыбак — прямо ответил японец — что знал, я сказал.

— Спасибо, отец, ты мне помог — поблагодарил старика замполит — скажи, тебе чего‑нибудь надо? Вообще, я могу для тебя что‑то сделать?

— Спасибо, молодой офицер, у меня все есть, что мне надо — отказался старый японец.

После этой беседы старлей помчался к рации, докладывать командиру десанта обо всех этих вывертах японского ума. Командир десанта тоже недолго думал, благо ему доложили обо всех этих ужасах — и связался со штабом ТОФ, подробно доложив и о самоубийствах, и о разговоре со старым рыбаком.

И было короткое совещание в штабе ТОФ. После которого в приказы о занятии японских населенных пунктов вошло — если позволяет военная обстановка, стремиться к скорейшему захвату местной гражданской администрации (старост, мэров), и требовать от них призвать население сохранять порядок и выполнять все распоряжения советской военной администрации. Которая и является здесь высшей властью, до окончания войны.

Если сами самураи, вторгнувшись на Камчатку в девятьсот четвертом, поставили столб с надписью "эта земля принадлежит Японии, кто против тот будет убит". Столб этот и сейчас в Петропавловске в музее хранится. Значит, и к себе такое же отношение должны понять правильно?

Отдельно же для политорганов было разъяснено — что СССР, придя на землю, которую считает своей, не претендует на мирное японское население. Которому после будет предоставлен выбор — остаться, приняв советское гражданство, или быть репатриированным в Японию.

Из кн. А. Сухоруков "В небе Маньчжурии и Китая". Из интервью с летчиком 776–го ИАП 32–й истребительной Краснознаменной авиационной дивизии 9–й ВА 1–го Дальневосточного фронта полковником И. Ф.Гайдаем (Альт — история 2002 г.)

А. С. А второй день войны помните?

И. Г. Помню. Накануне очень рано легли спать, сразу после ужина. Все вымотались.

На следующий день разбудили очень рано, в 04:00, было еще темно. Позавтракали, пошли на аэродром. Пока техники готовили самолёты, получили новое полётное задание, практически такое же, как и в первый день — 'свободная охота' с сопутствующей разведкой, парами, на коммуникациях в японских тылах, в пределах 150–200 км, от границы. Поэтому в этот раз подвешивали не ПТБ, а бомбы. Редкий случай, когда мы имели ударную нагрузку при полной заправке внутренних баков. Я на своём 'тяжёлом' имел две ФАБ-50, а Колька Рассохин на своём 'легком' — две 'сотки'.

На предполётном инструктаже особенно заострили внимание, что приоритетные цели, это автоцистерны, бронетехника и паровозы. Когда взлетали, то солнце только — только показалось краешком.

Поохотились мы очень удачно. Вначале подвернулась небольшая колонна из трёх автоцистерн и трёх грузовиков гружёных бочками. Мы отработали по ним бомбами, а потом прошлись из пушек и пулемётов. Судя по тому, как заполыхало и в автоцистернах, и в грузовиках был бензин. Потом уже без бомб, накручивали круги над всем квадратом, расстреливая всё, что подвернётся. В основном это были автомашины, одиночные и по три — четыре. Подвернулась нам и колонна пехотинцев, численностью где‑то около роты. И её без внимания тоже не оставили. Был и гужевой обоз в телег двадцать, и по нему разок прошлись, патронов не пожалели. Вернулся я тогда без снарядов и имея в пулемётах патронов тридцать. Воздушного противника мы не встретили.

А. С. А не боялись, что подвернётся вам воздушный противник, а вы без боеприпасов?

И. Г. Почему без боеприпасов? В пулемётах патроны были. В том первом для себя бою, когда я стрелял по японской колонне, то расход боеприпасов не контролировал сознанием совершенно. И это была ошибка, которую я в дальнейшем старался не повторять. Я ведь поэтому и японский штурмовик сбивал, стреляя даже не короткими, а коротюсенькими очередями — патронов по 6–8 на пулемёт. Стреляю и думаю, что не дай бог, патроны кончатся. Впрочем, японцу хватило, когда по мотору.

И вот, после я понял, что двух пулемётов мне хватит на любой одномоторный японский самолёт, хоть штурмовик, хоть бомбардировщик, и уж тем более истребитель. И даже если подвернётся двухмоторный, то у меня есть хороший шанс сбить и его, даже в одиночку, поскольку БС очень мощные пулемёты. Парой же мы его завалим с гарантией. Четырёхмоторных бомбардировщиков у японцев не было. Если же встречу несколько японских бомбардировщиков, то вряд ли это будет большая группа. И её проредить патронов хватит, а там и других по радио наведём. Ну, а если подвернётся несколько японских истребителей, то тут, как полагается 'охотнику' — одна атака и… дёру!.. На, что опять‑таки много патронов не надо.

А. С. А как посчитали, сколько патронов оставили?

И. Г. Счётчиков пулемётных патронов у меня не было (которые Яковлев, кстати, мог бы и поставить!), тут я ориентировался 'на чувство'. И оно меня не подвело. Осталось у меня патронов примерно столько, сколько я и хотел оставить.

А. С. Зенитный огонь в этом вылете был?

И. Г. Не было. Странно, но даже на второй день войны, японцы вели себя так, как будто советской авиации не существует. Видимо понадеялись на то, что так далеко в их тыл советские самолёты не залетят. Мы им показали, как они сильно ошибались.

Прилетели обратно, пообедали. И пошли на второй вылет. Который от предыдущих сильно отличался.

Мы должны были оказать помощь нашим войскам, которые прорывали японскую оборону. Был участок, где японцам удалось наши части тормознуть. Вот там и пришлось нам работать уже в качестве штурмовиков.

Поскольку лететь было совсем недалеко, километров 100, не больше, то нам горючего в баки недолили, зато всем подвесили 100 кг авиабомбы. Тут мы уже бомбили всей эскадрильей, тремя звеньями последовательно, по наведению с земли. Отработали бомбами по линии японской обороны. Вот здесь уже зенитный огонь был и ещё какой!

Я бомбил в первом звене, поэтому после бомбёжки мы ушли на бреющем в японский тыл, развернулись и пулемётно — пушечным огнём отштурмовали позиции японской артиллерии, и зенитной в том числе. Потом к нам присоединились и другие звенья. После этого вылета я свою 37мм пушку зауважал ещё больше. Очень эффективная! Один осколочный снаряд в капонир зенитного орудия — всему расчёту конец!

В этом боевом вылете моя эскадрилья понесла первые боевые потери — один самолёт был сбит прямым попаданием зенитного снаряда и лётчик погиб. Большинство самолётов имели осколочные повреждения, в основном небольшие, и два лётчика были осколками ранены, к счастью легко.

А. С. Зенитки были крупнокалиберные или автоматические МЗА?

И. Г. И те, и те. Всю войну у нас было именно так — на японских тыловых коммуникациях зенитного огня нет совсем, но там где японцы успевали встать в оборону, зенитный огонь был сильнейший. Свои оборонительные позиции японцы старались прикрывать зенитками по — максимуму — а на коммуникации, да и вообще тыл, зениток им просто не хватало. Потому мы очень любили вылеты по японским тылам и крайне не любили по линии боевого соприкосновения. Надо отдать должное нашему командованию, оно нас старалось использовать именно для нарушения работы японского тыла на максимальной оперативной глубине. На линию фронта мы летали мало, и только тогда, когда не было 'свободных' бомбардировщиков или штурмовиков.

А за тот вылет наши наземные части нас очень благодарили, потому что японскую оборону после нашего удара они всё‑таки прорвали.

А. С. Как дело шло в последующие дни?

И. Г. Несколько дней летали на 'свободную охоту'. Потом нам снова пришлось работать по японской обороне, это было при штурме Муданьцзяна (кажется, был пятый день войны), когда на земле были очень жестокие бои с сильнейшими японскими контратаками, поскольку этот город японцы сумели сильно укрепить и для его защиты у них была собрана крупная группировка. Там мы за день сделали три вылета, и все с 'сотками'. Вот там снова по нам был очень сильный зенитный огонь. Убитых в моей эскадрилье не было, но опять было ранено два человека осколками (снова легко) и один довольно сильно обгорел. Кроме того, в моей эскадрилье было потеряно три самолёта, подбитых зенитками над целью. Правда, все лётчики успели перетянуть через фронт и прыгнуть уже над нашими. Вообще, над Муданцзяном по нам был самый сильный зенитный огонь за всю войну.

А. С. За пять дней войны ваша эскадрилья потеряла четыре самолёта. Вам матчасть пополняли? Если да, то как и откуда?

И. Г. Да. Конечно, не в этот же день, а в последующие два — три дня. Самолёты пригоняли лётчики — перегонщики. Если нужен был 'тяжёлый', пригоняли 'тяжёлый', если 'лёгкий', то пригоняли 'лёгкий'. Похоже, перед войной где‑то недалеко была организована база, на которой, то ли 'накопили', то ли быстро собирали самолёты. Вот с этой базы самолёты и пригоняли. Но это только моё предположение, точно я этого не знаю. Не интересовался.

А. С. А кем замещали выбывших лётчиков?

И. Г. Перед войной у нас в полку (как, впрочем, и в других) был некоторый избыток лётчиков. В моей эскадрилье, например, было 16 лётчиков. Это на 12 самолётов. Т. ч. резерв был.

А. С. И ещё я посчитал, что за семь — восемь дней войны, ваши двигатели должны были выработать около 50 часов моторесурса. Насколько я знаю, ВК-107Б имел ресурс эти самые 50 моточасов. Как решали эту проблему?

И. Г. Такая проблема тоже была. Решалась просто — нам привозили новые двигатели и за ночь мотористы просто старый двигатель меняли на новый. Прилетал Ли-2 или Ю-52, который привозил четыре или пять двигателей сразу (сейчас, за давностью лет, точного числа уже не помню). Тогда это была не моя проблема, этим занимался инженер полка.

А. С. Кстати, на Ю-52 экипажи были наши или немецкие?

И. Г. Наши. Мы еще тогда интересовались у лётчиков 'юнкерсов' на этот счёт (потому как слухи ходили) и нам сказали, что в лётном составе у них немцев нет, но часть механиков, прибористов и мотористов в их полку — немцы. Наверно эта легенда о немецких лётчиках пошла из‑за того, что иногда они кого‑то из немцев брали в полёт в качестве борттехника. Да, вот такое эпизодически у них бывало, но штатно лётный состав — только наши.

А. С. После Муданьцзяна вы продолжали летать на 'свободную охоту'?

И. Г. Да оперировали на японских коммуникациях. Через неделю войны японцы поняли, что передвигаться днём опасно и старались двигаться ночью. Вот на следующий день, после вылетов под Муданьцзяном, у меня был вылет, скорее неудачный, чем удачный — больше трёх часов мы летали, и почти бестолку. Всего успеха было, что я расстрелял какой‑то шальной грузовичок, да ещё мы побомбили, а потом постреляли по нескольким небольшим группам японской пехоты, человек по пятьдесят в каждой.

Потом нас переориентировали, и мы до конца войны больше летали не над основными магистралями, а над просёлками. Там с добычей снова стало получше, но и японцы умели хорошо маскироваться, стали рассредоточиваться и приобрели дурную привычку отстреливаться от нас из винтовок и пулемётов. Толку от этого огня было немного, но всё равно неприятно. Пуля она же дура — попадёт в мотор и как, из японского тыла, прикажете выбираться? А может ведь и в тебя попасть. В общем, мы опасались.

Мы тоже тогда сменили тактику и стали делать так:

Обычно ранним утром, одним звеном разносили бомбовым ударом на какой‑нибудь речке мост. Причём, старались выбрать речку, где течение посильнее и берега покруче. А через час — два звеном или шестёркой наносили удар по скопившимся перед разрушенной переправой японцам. Наши обычно наступали по основным магистралям, организуя при этом всевозможные 'котлы', а японцы стремились выбраться из этих 'котлов' всеми правдами и неправдами, пытаясь перегнать наше наступление в стороне от основных магистралей, по просёлочным дорогам. Вот отсюда и скопление — все торопятся на противоположный берег и все друг другу мешают. Мост же, даже самый простой деревянный (не говоря уже про каменный), быстро не восстановить — нужны сапёры, нужен материал для восстановления. И так, что бы сапёры и материал оказались рядом с разрушенной переправой одновременно, бывает нечасто.

Вот эти скопления мы и обрабатывали бомбами. Точнее вначале атаковали бомбами, а потом делали один — два захода, используя пушки и пулемёты. Больше трёх заходов обычно не делали, так как японцы разбегались (не будешь же гоняться за каждым по отдельности), и начинали бешено лупить по нам из винтовок.

А. С. Воздушного противника вам не попадалось?

И. Г. Мне, нет. Да и другим тоже нет. Нет, вру — одной паре подвернулся одиночный Ки-27. Устаревший истребитель, уровня нашего И-16. У него даже шасси не убирались! Конечно, наши его сбили.

А. С. И до какого числа у вас такая 'охота' продолжалась?

И. Г. До 11 июня. 11 июня наш полк получил новое задание, надо было сопроводить полк Ли-2 с десантом на один из аэродромов города Харбина. По радио 'Совинформбюро' к тому времени уже сообщило, что в Харбине восстание и наши на помощь восставшим стали перебрасывать войска. Вылет был ближе ко второй половине дня и это уже была вторая волна десанта.

А. С. Не помните, это какая воздушно — десантная бригада была?

И. Г. Это были не воздушные десантники, а обычная пехота. Части ВДВ были в первой волне, а это была вторая. Обычная пехота, только перебрасывали её самолётами. Номер части уже не помню.

А. С. Как я понял, до этого ваш полк сопровождением бомбардировщиков не занимался?

И. Г. Нет. Более того, мы и наши бомбардировщики видели редко и только в качестве одиночных (обычно такие же 'охотники' как и мы). Хотя мы на практике никогда сопровождение не отрабатывали, но на занятиях по тактике мы неоднократно решали такие задачи, в принципе боевое построение при сопровождении транспортных самолётов нам было известно (руководство 'Инструкция по воздушному бою истребительной авиации' я, к примеру, мог цитировать чуть ли не наизусть). Другое дело, что надо было лететь всем полком одновременно (даже звено управления 'подтянули'), но по большому счёту, ничего сложного, тем более, что вероятность противодействия в этом вылете японских истребителей считалась сугубо теоретической.

Утром начштаба доложил план — кто в 'непосредственном сопровождении', кто в 'группах боя' (я в составе одного звена возглавлял одну из таких групп), кто в 'группах разведки'. Разобрались, посовещались, поели, взлетели, собрались, встретили в 'районе сбора' три девятки Ли-2 и полетели в Харбин.

Уже подлетая к Харбину, слышу в наушниках голос Хананова (был у нас комэск, в этом вылете возглавлял 'группу разведки'): 'Со стороны солнца три японских истребителя!.. Атакую!..'

Я начинаю оглядываться по сторонам — чисто! Оказывается со стороны солнца нас попробовали атаковать три Ки-43 'Хаябуса'. До сих пор не могу понять, то ли они четвёрки Хананова не увидели, то ли понадеялись на удачу, на то, что он их не заметит. Но он заметил, поскольку лётчиком был первоклассным, да и другие в его звене были из лучших. Поскольку ПТБ мы к тому времени уже сбросили и часть горючего из основных баков тоже выработали, то наши 'яки' стали очень 'летучими'.

Вообще‑то 'группа разведки' не должна была вступать в бой, но японцев было мало, поэтому Хананов решил атаковать первым и поступил тактически верно — вначале зашёл им в лоб, пуганул японцев (когда тебе в лоб несутся огненные 'волейбольные мячики', поверь, это сильно пугает), а потом когда на лобовой японцы проскочили (японцы атаковали с превышения), он резкой полупетлёй на снижении и 'полном газу' зашёл им в хвост (сделал тоже самое, что и я, когда меня пытались атаковать Ла-11 из 32–го ГвИАП). Догнал он 'Хаябус' моментально — двух японцев звено Хананова снесло сразу, первой же атакой (только чадным пламенем полыхнули), а вот третий показал нам настоящий класс боевого пилотажа. Как не пыталась его четвёрка Хананова зажать, ничего у них не получалось, уворачивался японский лётчик мастерски!

А мы летим, смотрим как Хананов со товарищи пытается этого японца приземлить и ничего у них не выходит — он от них оторваться не может, но и они с ним ничего поделать не могут. И мы им помочь не можем (хотя очень хочется!), поскольку без приказа, место в боевом порядке покидать нельзя. Наконец Новоселов не выдержал:

- 'Хан', долго возишься!.. 'Казак', помоги ему!..

Ну, мне дважды командовать не надо было. И я со своей четвёркой туда же. И давай этого японца уже непрерывно клевать четырьмя парами — атака сверху и на вертикаль, атака сверху и на вертикаль!.. Но даже и при таком соотношении японец исхитрялся от наших атак уходить!.. Маневренность 'Хаябусы' оказалась просто потрясающей, и японец оказался настоящим мастером боевого пилотирования!.. Крутился чертом!..

Но, как говорится, 'сколько веревочке не вейся…'… Будь ты хоть супермастером, но при соотношении один к восьми шансов у японца не было, тем более, что самолёты у нас были явно лучше. Не мог от нас японец убежать (хотя теперь думаю, что он и не стремился), и на вертикали мы его превосходили настолько же, насколько он нас превосходил на горизонтали. И стоило японскому лётчику ошибиться и чуть — чуть запоздать с маневром (буквально на доли секунды) и Хананов этот шанс не упустил!.. Нашёл таки японца его 37мм снаряд — взрыв!.. и только обломки плоскостей разлетелись!..

Да, вот такой был яростный бой, до сих пор его во всех деталях помню.

Потом мы догнали наши Ли-2 и тут по радио голос Денисова (у Хананова ведущим второй пары был): 'Ребята, я ранен!..'

Нет, ты понял?!.. Этот японец не только исхитрялся от всех нас уворачиваться, так он ещё и в Денисова попал!..

Хананов ему: 'Тяни до Харбина!..' — тут же связался с Новоселовым, так, мол, и так — Денисов ранен.

Новоселов тут же связался с ведущим Ли-2 — 'у меня лётчик ранен, у вас врач есть ему помощь сразу оказать?!..' Ему отвечают, что есть санинструктор, помощь окажем, пусть садится первым, сразу после десанта. Почему после? Да потому, что если разобьётся Денисов при посадке, то десант сесть не сможет, пока обломки с полосы не уберут. И сколько такая уборка времени займёт никто не знает. А если десант не сядет, то значит все усилия насмарку, чего допустить никак нельзя.

А. С. А вот разбился бы Денисов, то как бы вы сели?

И. Г. У нас горючего было ещё столько, что мы бы могли обратно в Комиссарово вернуться. Для нас задержка при очистке полосы была не критичной. И вот как только все Ли-2 сели, пошел на посадку Денисов, до границы поля докатился и даже сам открыл фонарь, а выбраться уже сил не было. Оказалось, во время воздушного боя попали в кабину Денисова только три пули, две застряли в бронеспинке, а одна как‑то по касательной смогла зацепить его по груди. Ну, а поскольку пуля крупнокалиберная, то она даже так разбила пару ребер и надорвала лёгкое. И кровь стала Денисову изливаться внутрь, в грудь.

А. С. В медицине это называется гемоторакс — внутригрудное кровотечение.

И. Г. Во — во… гематоракс. Санинструктор от десанта первую помощь оказал, и говорит, что лётчика надо срочно в госпиталь на операцию, иначе умрёт. Ну и где этот госпиталь брать прикажете?! А надо сказать, что встречу десанта обеспечивала группа из 'Русской гражданской самообороны' — военных отрядов из русских иммигрантов (что в Гражданскую войну в Китай убежали).

'Есть — говорят — госпиталь!..' Быстро погрузили Денисова в легковой автомобиль (а Денисов уже был почти без сознания) и на максимальной скорости повезли его в город. Оказывается, в Харбине был крупный японский военный госпиталь, чуть ли не Центральный госпиталь Квантунской армии.

Когда в городе началось восстание, то спланировал его кто‑то очень умный и про этот госпиталь он не забыл. И когда толпа китайцев подошла к этому госпиталю с целью поубивать японских раненых, да и вообще пограбить, то их встретил там немаленький отряд из 'Русской самообороны'. При винтовках и нескольких пулемётах. Вот так китайцам ничего не обломилось, сколько они не упрашивали. Наши уперлись, не сдвинуть: 'Раненых и врачей трогать нельзя!..' Русские тогда в Харбине были в большом авторитете, поэтому китайцы пойти на конфликт не рискнули и госпиталь уцелел.

Туда Денисова и привезли. И японские военные врачи его тут же прооперировали — откачали кровь из груди и зашили лёгкое. И надо сказать, сделали настолько качественно, что Денисов через неделю уже потихоньку ходил (а ведь привезли почти мёртвого). На войне и так бывает.

Потом в этом здании уже наш госпиталь разместили и какое‑то время наши и японцы в нём работали и лечились одновременно, и так было до того времени, пока все японские раненые не повыздоравливали. Только потом оттуда японский медицинский персонал убрали. А. С. Вы прилетели, когда уже никаких боёв в Харбине не было?

И. Г. Не совсем. Как я понял, было нечто вроде "вооруженного нейтралитета", японцы уже отступили, а какие‑то маньчжурские части контролировали некоторые кварталы. И наш десант как раз был средством усиления "наших", еще гирей на весы. Ясно стало, что все, русские пришли и еще придут, столько сил сюда перебросят, сколько надо. И стали маньчжуры сдавать оружие — не везде мирно обошлось, доходило и до перестрелок. А в последующие дни, десант охраной порядка занимался — например, японский квартал (район, где компактно проживали лица японской национальности), патрулировали исключительно советские солдаты, маньчжурскую полицию наши в этот район не допускали, да и большие группы китайцев тоже оттуда заворачивали. 12–го днем по Сунгари прибыли корабли Амурской флотилии, тоже высадили наших солдат. А наши наземные части подошли к Харбину только 13–го числа.

А. С. Сейчас на Западе делается популярной точка зрения, что в освобождении Харбина советская сторона вообще никакого участия не принимала, т. е. когда подошла Советская армия, Харбин уже был фактически освобождён восставшими. Вот разбросали наши самолёты листовки и спонтанно прорвалась вся ненависть к японцам, народ восстал, захватил склады с оружием и выгнал японских оккупантов. Что вы скажете по этому поводу?

И. Г. Слышал я про эту точку зрения. Бред полный. Вы конечно, знаете о китайских профессиональных бандитах — хунхузах. В Маньчжурии хунхузы были примерно тем же, что бандитская мафия в Сицилии. И часто находились на жаловании у японцев — однако же когда их хозяева бежали, то внимание этих бандитских шаек приковали многочисленные японские военные склады, а также промышленные предприятия и торговые фирмы в Харбине. В город вошло сразу несколько крупных банд, начались погромы и грабежи. А впрочем, банд ли — когда наши взяли пленных, выяснилось, что из всех частей 4–го военного округа этой марионеточной армии (23–й пехотный полк, четыре саперных, два автотранспортных, авиационный и жандармский отряды), дислоцировавшиеся в Харбине, нам сдалось лишь около 2000 человек. А все прочие разбежались, как только дошла весть, что Советская Армия разбила японцев под Мудандзяном и идет сюда. Однако оружие прихватили с собой — и это было не только в Харбине, по всей Манчжурии! И не против японцев партизанить — а вместе с гоминьдановцами и хунгузами, создавать широко разветвленное подполье, главной целью которого были вооруженный террор и диверсии против советских войск, а также уничтожение сторонников Коммунистической партии Китая.

А. С. Но русское население Харбина уверенно поддержало восставших?

И. Г. Тоже, не так все просто. Кому‑то уже надоело до судорог японское правление, кому‑то захотелось вернуться к русским березкам — а кто‑то понял, что можно грабить. Но на мой взгляд, главным было то, что если китайцы и маньчжуры могли убежать и затеряться в бескрайнем Китае, то русским харбинцам это было труднее, они крепче тут "корнями приросли". А потому, так как ясно было, что мы придем, и возможно, надолго — то сразу стали задумываться, как устроиться под сильнейшим, под победителем. И выводы сделали правильные — ведь значительная часть "отрядов русской самообороны" еще при японцах была организована и вооружена! Считалось, что против нас — тут по — крупному ошиблись самураи! И наверняка, были какие‑то контакты с нашим командованием еще до начала — у спонтанных восстаний такой организации не бывает.

Допустим, что народ (вернее, названные мной отряды, уже собранные и вооруженные) спонтанно восстал. И тут же спонтанно организовал 'Штаб обороны Харбина' (местные его обычно называли 'ШОХ'), который сразу стал руководить всем восстанием. Спонтанно, но почему‑то одновременно были атакованы ключевые точки японской обороны в городе. К тому же спонтанно были захвачены несколько японских складов с оружием, для довооружения примкнувшего к отрядам народа. А когда части японской и маньчжурской армии пытались подавить восстание, тут же выясняется, что 'ШОХ' чисто случайно имеет связь с командованием Красной армии, и так же случайно среди восставших находятся люди с рациями, которые умеют организовать наводку на противника японцев ударов советских бомбардировщиков. Знаешь, я сам человек военный и в спонтанность такой организации не поверю, как меня не убеждай.

А. С. А как вообще харбинцы относились к советских военнослужащим?

И. Г. Я могу лишь за те, первые дни говорить, что сам видел, Когда мы на Харбинском аэроузле базировались. Внешне — хорошо. Вне зависимости от национальности. Даже харбинские японцы. Ну, ещё бы им относится плохо, если фактически от мести китайцев их защищали только наши патрули да русские отряды 'ШОХ'. И солдаты и офицеры нашей армии тогда относились к харбинцам очень дружелюбно.

Неприятные инциденты, конечно, были. Особенно поначалу. К сожалению, были нарушения порядка в городе, пьяные дебоши и даже грабежи, совершаемые военнослужащими РККА (в такой большой массе людей как армия, всегда есть определённый процент людей с криминальными наклонностями). Тут надо отдать должное коменданту Харбина, Герою Советского Союза, гвардии генерал — майору Скворцову (мужику умному и крутому), который сразу же издал и вывесил по городу, приказ на русском, китайском, маньчжурском и японском языках о том, что во всех случаях нарушения правопорядка, с участием советских военнослужащих, следует вызывать комендантский патруль. (Они везде висели эти приказы — такой большой плакат, разбитый на четыре части. В одной части текст по — русски, в двух других — на иероглифах, а в четвёртой — была такая интересная вязь, вроде арабской.) В приказе так же всех предупреждали, что патрулям разрешается применять оружие на месте в случае даже намёка на сопротивление.

Ну, а когда, после быстро проведённых трибуналов, трёх преступников — военнослужащих публично расстреляли, уважение китайцев к нам достигло небывалой высоты. Да, а ты думал?.. Именно публично. Прямо на окраине кладбища, вырыли три могилы, организовали линию оцепления, внутри которой построили пару сводных батальонов. За линией оцепления стояла толпа китайцев. Вывели осужденных (насколько помню, двое были убийцами, а один насильником), поставили их на край могилы, зачитали приговор. Потом вышла расстрельная команда, залп!.. Убитые попадали в могилы. Подошёл особист с автоматом и сделал в каждую могилу по короткой очереди. Потом могилы тут же засыпали. Вот так оно всё и произошло, прямо на моих глазах. Как я там оказался? Каждая часть, расположенная в городе, должна была выделить на 'мероприятие' по нескольку человек — своих представителей, вот одним из таких представителей я и был.

Как мне объяснил местный русский, при японцах, японских военнослужащего совершившего преступление против неяпонца никогда бы не расстреляли, какой бы тяжести преступление японец не совершил. Максимум могли бы посадить на несколько лет. А тут вот так просто и быстро… И до всех сразу дошло, что если русские своих не жалеют, то страшно подумать, что они в случае совершения преступления сделают с чужаком.

Впрочем, надо сказать, что наши патрули с нарушителями порядка не церемонились, вне зависимости от национальности и государственной принадлежности правонарушителей, поэтому буквально за неделю Харбин стал, наверно, одним из самых безопасных городов в Маньчжурии. Это тоже крепко работало на наш авторитет.

— А. С. Вы сказали, "поначалу", "в первые дни". После — изменилось?

— И. Г. Тут, как нам политработники рассказывали, наличествовал классовый подход. Ведь именно офицеры армии Маньчжоу — Го, классово принадлежащие к буржуазии и помещикам, в смычке с хунгузами и Гоминьданом стали активно организовывать антисоветское и антикоммунистическое подполье! Верно служившие японским империалистам в их агрессивной войне против Китая, эти предатели своего народа, китайские "квислинги", тотчас же после поражения хозяев провозгласили себя китайскими патриотами и националистами и перешли под знамена гоминьдановского правительства Чан Кайши. И были приняты с распростертыми объятиями. В Харбин и другие маньчжурские города зачастили тайные эмиссары Чан Кайши. Они стали формировать в нашем тылу подпольную гоминьдановскую армию и первой задачей ей поставили захват складов с трофейным японским вооружением, военной техникой и боеприпасами. И это началось еще до капитуляции японцев, ну а развернулось после, во весь размах.

— А. С. Что, и с самого начала "классовый подход" был, в отношениях с местными?

— И. Г. Ну а как иначе? Вот был мэром Харбина при японцах, и остался при нас, первые дни, после не видел, некто Чжан Танго. Представляете картину — приходят к нему наши, генералы Смоликов и Остроглазов, и советский консул в Харбине, Палычев. А Чжан им очки втирает, что "капиталистическая экономика, свободный рынок, война прервала обычные торговые пути и связи, явление естественное". Отсюда и нехватка того — сего и рост цен. А мы сразу вопросы: продуктов и топлива не хватает, а на торговых складах, принадлежащих лично мэру города, хранится под замком изрядное количество "Того — сего"? Не пояснит ли господин Чжан заодно, как и когда интендантское имущество маньчжурской армии и ее продовольственные запасы из складов на Пристани перекочевали в склады господина мэра? И сразу, все трудности "свободного рынка" были решены! И вопрос с военными запасами маньчжурской армии — также. Вот оно, звериное лицо капитализма!

А мы с ними еще цацкались. В первые дни генерал — майор Скворцов собрал в своем штабе харбинских предпринимателей русской и китайской национальности и попросил сделать всё, чтобы предприятия работали и деловая жизнь города нормализовалась. Поначалу много частных предприятий, магазинов и лавок позакрывалось, ибо владельцы очень сильно боялись, что их имущество сразу же начнут национализировать. Комендант их заверил, что никаких мероприятий на этот счёт советская военная администрация предпринимать не будет. И жизнь города понемногу вошла в обычное русло.

А. С. А собственно японский "вервольф" был? Или, как он назывался, "батальон Асама", вылазки которого в Маньчжурии также отмечены?

И. Г. Нас предупреждали, что случаются нападения на наших военнослужащих, причем именно с целью завладения оружием и документами. И что вне расположения части, особенно в сельской местности, лучше выходить группами, и чтобы все были вооружены. Но в моем полку ни разу ничего подобного не было, повезло. А про нападения слышал, но кто там был, не знаю, японцы, или хунгузы. Подробнее рассказать не могу — нас ведь домой сразу по окончании японской войны вернули, тут вам надо тех расспрашивать, кто в Манчжурии и Китае и дальше оставался служить.

А. С. Летали из Харбина часто?

И. Г. Самые первые дни — обычно один вылет в день. Потом намного чаще. Это не было связано с попыткой японского наступления — более вероятно, что наши тылы наконец подтянулись. Потому что трофейный японский бензин нам не подходил — низкое октановое число.

А. С. Воздушные бои вели?

И. Г. Пока фронт был недалеко от Харбина, нет — японскую авиацию на севере повыбили. Была наша обычная 'охота'. Как наши пошли дальше на юг, воздушные бои стали довольно часты (с дохарбинским этапом войны не сравнить). В восьми боях я принимал участие, и к 'своему' штурмовику добавил ещё два японских истребителя — Ки-43 'Хаябуса' и Ки-84 'Хаяте'.

А. С. А такие истребители, как Ки-61 'Хиен', вам не попадались?

И. Г. Попадались, два боя я с ними провёл, но сбить такой мне не удалось.

А. С. Тогда у меня такой вопрос: вот если взять японские истребители — Ки-43 'Хаябуса', Ки-61 'Хиен' и Ки-84 'Хаяте' и сравнить их с вашим Як-9УД — Т, только как воздушных бойцов (подчёркиваю! как воздушных бойцов), то какой бы из истребителей вы поставили на первое место?

И. Г. 'Як'! Потом Ки-84, потом Ки-61 и последним Ки-43.

А. С. Не вы ли мне говорили, что для воздушного боя 'УДТ' был тяжеловат?

И. Г. Ну, так это по сравнению с 'лёгким', а перед японскими истребителями Як-9УД — Т был явно лучше. По крайней мере, на тех высотах, на которых мы вели воздушные бои, а это где‑то до 3500. У Ки-43 только горизонтальная маневренность была лучше, чем у моего 'яка'. Во всём остальном этот истребитель сильно уступал. И у него было слабое вооружение — два крупнокалиберных пулемёта, что я нахожу ошибочным (надо было ставить пушки). К 1944 г. этот истребитель явно устарел. На нём драться с 'яком' мог лишь ас. Любой лётчик классом ниже был обречён, если в кабине 'яка' сидел хотя бы 'середнячок'.

Ки-61 был посовременнее, тоже имел лучшую, по сравнению с 'яком', горизонтальную маневренность, был побыстрее, чем Ки-43 и лучше вооружён, но всё равно по скорости и на вертикали он до моего 'яка' сильно недотягивал. Те кто на западе успели повоевать, и с Ки-61 встречались, сравнивали его с Ме-109Е, начала войны. Да ведь и внешне был очень похож!

И наконец, Ки-84, очень мощный, крупный, динамичный. Современный истребитель, что делало его весьма серьёзным противником. На горизонтали он был чуть лучше 'яка', на вертикали — чуть хуже, но 'як' был быстрее, минимум на километров 25–30, явно подинамичнее и куда меньше по размеру (значит попасть тяжелее). Скажем так, Ки-84 по ТТХ был почти равен Як-9УД — Т, но именно 'почти', а это значит, что он был хуже. И ещё, на мой взгляд, Як-9УД — Т всех своих японских противников превосходил по мощности вооружения. Як-9УД — Л имел в воздушном бою ещё большее превосходство.

А. С. Про Ки-27 я даже и спрашивать не буду.

И. Г. И правильно. Ты знаешь, как наши сбили Ки-27? Анекдот. Возвращается пара домой, а они шли над довольно плотными облаками. Вдруг на волне взаимодействия: 'Атакован японским истребителем! Окажите помощь!' Ну и даёт свои координаты, прямо внизу. Они пробивают облачность и видят картину — на полном газу несется Ту-2, а за ним на глазах отставая(!) летит Ки-27 и стреляет по уходящему бомбардировщику из пулемётов. Наши этого японца тут же и сбили. Оказывается, когда Ту-2 летел ниже облаков, на него оттуда и вывалился Ки-27. Атаковал со снижением, и лишь потому сумел сблизиться для открытия огня. Лётчик Ту-2 был молодой, растерялся, дал газ и стал вызывать помощь, которая, по большому счёту, ему совсем не была нужна, ибо шансов на вторую атаку у Ки-27 не было от слова 'совсем'. У Ту-2 максимальная скорость 550 км/час, а у Ки-27 — 450 км/час. Не догнал бы никогда. Ну, а нашим повезло — лёгкая добыча.

А. С. Вижу, вы патриот Яка, даже в сравнении с Ла-11 и Та-152.

И. Г. На малых высотах Як-9УД — Т был лучше всех. Пока Як-9П не пошли, но это случилось уже после войны, и их быстро сменили реактивные. На больших высотах, конечно, был лучшим Та-152 (у него самый высотный двигатель), на средних — Ла-11 (отличный истребитель, хотя по сравнению с 'яком' 'туповат'), но на малых — 'королями' однозначно были 'яки'. Именно поэтому мы выше 4000 никогда не забирались.

А. С. А скорострельность НС-37 была не мала?

И. Г. Мала, поэтому стрелять из неё надо было уметь. Я умел.

А. С. Со сбитыми японскими лётчиками вам общаться не приходилось?

И. Г. Со сбитыми нет, а с пленным японским лётчиком я пообщался. Дело было в Харбине. Навещаем мы в госпитале своего Денисова. Принесли ему кое — какие продукты, курево, ну и фляжку, понятно. Плюс у нас ещё с собой было, что бы 'за встречу и здоровье' с ним тут же отметить. Пропустили мы с ним пару раз 'по маленькой', подошли к окну, а оно выходит во двор. Двор же (красивый такой, с небольшими деревцами и с красивыми кустами) делился дорожкой на две половины. По одной половине двора ходят наши раненые (их уже в этот госпиталь начали доставлять), по другой — японские. Никто на чужую половину не заходит. И ни охраны, ни забора, чисто по договорённости. И Денисов мне показывает на одного японца: 'Вот видишь его? Он лётчик — истребитель. Мне переводчик сказал'. Я всем: 'Ребята, а пойдём, потолкуем!..' "Не — е… — говорят — ну, его… Особист потом душу вынет". 'А я — говорю — схожу, поговорю'. Нашёл переводчика (а в госпитале было несколько наших военных переводчиков — ребята — младшие лейтенанты, но по — японски говорили хорошо): 'Эй, мамлей, хочу с японцем поговорить, поможешь?..' 'Легко …'

Подходим мы к этому японцу. Парнишка на голову ниже меня и примерно на пару лет младше, не скажу, что атлет, но и не доходяга. Я достаю неначатую пачку сигарет (а меня тамошние русские угостили отличными местными сигаретами, очень крепкими и очень ароматными), отрываю уголок пачки, слегка постукиваю, что бы показался кончик (сигареты были без фильтра) и протягиваю японцу: 'Угощайся…'. Он отрицательно качает головой, но по глазам вижу, что курить он хочет зверски. (Переводчик потом мне сказал, что японцев хорошо кормили, но вот табачного довольствия им почему‑то не полагалось.) Я переводчику: 'Скажи ему, что я тоже лётчик — истребитель, просто хочу поговорить. Секреты мне не интересны, поскольку о японских самолётах я знаю не меньше его, но хочу посмотреть вблизи, так ли японские лётчики — истребители хороши, как мне рассказывали?' Ну, развёл я пацана 'на слабо', сигаретку он взял. Прикуриваю, даю прикурить и японцу.

'Я — говорю — старший лейтенант и командир эскадрильи, а ты?' Оказывается он рядовой лётчик и званием по — нашему младший лейтенант. 'Раньше воевал?' Оказывается, да, с американцами в Южном Китае. Больше двух лет. 'Где и как был ранен?' — а мне переводчик говорит:

— Не надо его об этом спрашивать, потому, что этим вы ему нанесёте сильное оскорбление, ему и без этого очень стыдно.

— Его что, в жопу ранили? Так на войне бывает…

— Нет — смеётся переводчик — он вообще не ранен, его за два дня до начала войны привезли с прободной язвой желудка. Теперь ему очень стыдно перед своими товарищами.

— А чего тут стыдного? — спрашиваю.

— Ты не понимаешь — говорит мамлей — по японским меркам, самураю заболеть перед войной, это значит проявить позорную слабость, почти трусость. Поэтому ему и стыдно. Все кто здесь лечится, получили свои раны, честно сражаясь за Императора и только он оказался больным слабаком.

— Ого! — говорю — какие проблемы да на ровном месте!.. Так он что самурай? (Чем самурай от несамурая отличается, я знал.)

— Самый настоящий…

Ладно, не будем об этом спрашивать, оскорблять даже врага это не по — большевистски.

— Спроси его, а на каком он истребителе летал?

Слово 'хаябуса' я понял и без переводчика.

— Знаю такой… видел… А сбитые у него есть?

Оказывается есть. Семь сбитых.

— Скажи ему, что у меня сбитый пока только один — Ки-51, так я всего три недели воюю. (Я специально назвал Ки-51, он получше Ки-36. Да, похвастался… но, у него аж семь сбитых было!)

Японец это услышал и что‑то спрашивает у переводчика:

— Он спрашивает, достойно ли погибли его соотечественники?

Оба — на!.. Вот это вопросец!..

— Скажи ему, что да, достойно! Дрались изо всех сил!..

После слов переводчика японец довольно закивал.

— А спроси у него, какие самолёты он сбил?

Японец отвечает, переводчик переводит:

— Пять "томахауков"… один "митчерр"… и один "риберейта"…

'Томахауки' знаю (Пэ — сороковые), но что за 'митчерр' и 'риберейта'? Тут до меня доходит — 'митчелл' и 'либерейтор'!.. Б-25 и Б-24!..

- 'Митчелл' и 'либерейтор'?.. — переспрашиваю.

Да, кивает японец, ''митчерр' и 'риберейта''.

— На Ки-43? — переспрашиваю.

Да, опять кивает японец, на нём. Э — э, брат… Говорю переводчику:

— А ну спроси, это что же, он 'либерейтор' сбил двумя пулемётами?!..

Переводчик спрашивает и японец утвердительно кивает — да, ими. Ну, даёт япошка!.. Просто мастер 'художественного свиста'!.. Ну, про Б-25, я с трудом, но ещё могу поверить, но Б-24?!

Видимо что‑то на моём лице японец увидел, потому что вначале как бы закаменел, потом демонстративно уронил недокуренную сигарету, сжал кулаки и что‑то говорит переводчику. Тот переводит:

— Он говорит: что он самурай и не позволит вам унижать себя вашим недоверием!..

Да, ё — моё!.. О, какой гонористый!..

— Переведи ему, что я ничуть не хотел его унижать, но хочу узнать, как он сумел сбить здоровенный четырёхмоторный бомбардировщик всего двумя пулемётами? Вдруг мне пригодится. Скажи ему, что я сам сбил своего противника двумя пулемётами, но то был одномоторный штурмовик, а не утыканный пулемётами, как ёж иголками, четырёхмоторник.

Японец отвечает, что он расстрелял 'либерейтору' двигатели и тот упал.

— А стрелки бомбардировщика на всё это просто смотрели?

Оказывается, что он на сближении вначале бил по стрелкам, а уже сблизившись метров на сто пятьдесят — сто, начинал стрелять по двигателям.

— Что все четыре движка расстрелял в одной атаке?..

Нет, говорит японец, в одной атаке — один двигатель.

— Так он что, четыре раза на 'либерейтор' заходил?!..

Да, оказывается четыре раза. Ты знаешь, к нам перед войной приезжал из политотдела армии один вроде как лектор, рассказывал о японской психологии. Вот он говорил, что с нашей русской точки зрения японцы ненормальные (как впрочем и мы с их), потому что они многие нам привычные вещи воспринимают и делают совсем не так как мы, а это надо учитывать в бою. Я тогда это прослушал и забыл, мимо ушей. И вот только общаясь с этим японцем, до меня вдруг дошло, что японцы действительно ненормальны — передо мной стоит парень невероятной, почти запредельной храбрости, который при этом стыдится своей язвы, даже не триппера или геморроя. Так ведь находятся и те, кто его этим попрекает. Это нормально?

Тут японец опять что‑то спрашивает у переводчика:

— Он говорит: а как бы вы действовали, случись вам столкнуться в бою с 'либерейтором'?

— А я — говорю — разнёс бы эту тушу одной атакой, тремя — четырьмя 37мм снарядами. Метров бы с трёхсот — четырёхсот. И полетел бы сбивать следующий.

Японец выслушал и отвечает:

— Он говорит: что это не очень смело, но очень рационально.

Вот и пойми — похвалили тебя или наоборот обругали? Такой у меня случился разговор с японским лётчиком — истребителем. И заметь, за всё время японец ни разу не улыбнулся. Вообще. Наоборот, он был невероятно серьёзен.

А. С. Имя японца не помните?

И. Г. Да я его и не спросил.

А. С. А что потом было?

И. Г. Я подарил японцу пачку сигарет и пошёл к своим. Правда, он не хотел её брать, но переводчик ему что‑то сказал и тогда он взял. Больше я этого японца не видел — всех ходячих отправляли в лагеря военнопленных. Отправили и его….'

Лазарев М. П. "Тихоокеанский шторм". Изд. М., Воениздат, 1960. Глава "Морские десанты на юге Сахалина".

Второй десант, значительно более крупный, чем в Торо, высаживался также в первый день операции в порту Маока (ныне г. Холмск), могущим стать базой для развертывания переброшенных из японской метрополии войск, усиливавших сахалинскую группировку.

Гарнизон Маока включал два кадровых пехотных батальона 88–й пд, усиленные артиллерией и минометами; была оборудована полевая оборона города и порта. Имелось и ополчение — но, нас оно беспокоило намного меньше, чем неплохо подготовленные и относительно прилично вооруженные кадровые части. Сделанные летчиками фотографии не только вскрывали почти всю систему обороны, но и позволили установить местонахождение казарм японской пехоты. А главное, в порту был обнаружен легкий крейсер 'Китаками' (тип 'Кума', корабль устаревший, но способный доставить немалые неприятности десанту — 7000 т водоизмещения, по состоянию на 1945 г. переоборудован в "десантный крейсер", вместо 7 140–мм пушек нес 4 127мм, зато шесть десантных плашкоутов, мог принимать на борт батальон морской пехоты).

С учетом важности Маоки для ее захвата были выделены крупные силы — в первом эшелоне десанта шли 1–й и 2–й полки 1й дивизии морской пехоты (без 1–го батальона и одной батареи СУ-54–150, высаженных в Торо); во втором эшелоне 113–я стрелковая бригада (без одного батальона, также в Торо). Для высадки десанта были выделены старые эсминцы "Войков" и "Сталин", тридцать два пехотно — десантных корабля (БДБ и LSI), шесть больших танко — десантных LST (полное водоизмещение за 4000 т, по проекту берет 25 "шерманов" — у нас загрузка, или рота Т-54, или такое же число СУ-54–122, или дивизион 152мм или 122мм орудий с тягачами, или два взвода тяжелых танков), а также транспорта "Барнаул", "Благовещенск", "Биробиджан", на которых шел эшелон закрепления и развития успеха (основные силы 113й бригады) а также тыловое снабжение. Огневая поддержка была возложена на крейсера "Калинин", "Каганович", эсминцы "Рьяный", "Резвый", "Разящий", "Рекордный", а также шесть артиллерийских БДБ, с универсальными 128мм пушками (хоть какое‑то подобие виденных Зозулей у Сайпана американских LSM(R) — в корпусе десантной баржи, 127мм башня от эсминца, зенитки, 107мм минометы и пусковые для ракет). В охранении оставались эсминцы "Ретивый" и "Ревностный", двенадцать ленд — лизовских "больших охотников" РС (по современной классификации, малых противолодочных кораблей), четыре тральщика АМ.

План операции предусматривал нанесение мощного удара пикировщиками 2–й ВА по казармам японской пехоты, японским артиллерийским и минометным позициям; бомбардировщики — носители высокоточного оружия и пикировщики Особого авиакорпуса должны были заняться японским крейсером — а, если в Маоку придут и другие японские корабли, то и ими.

Под прикрытием артиллерийского огня и поддержке авиации, два эсминца — "новика" должны были высадить передовую группу десанта, состоявшую из двух инженерно — штурмовых рот, прямо на причалы порта. За ними — остальные подразделения морской пехоты, и третьим эшелоном, когда береговая оборона будет полностью подавлена, с транспортов разгружается 113я бригада. Затем плацдарм должен быть расширен до железнодорожных станций Томамай и Атакай, в направлении Тойохара (ныне Южно — Сахалинск). После этого, в развитие успеха, 113–я стрелковая бригада частью сил должна была наступать по побережью на Хонто (ныне — Невельск), 2–й полк морской пехоты (без 1–го батальона) должен был захватить важные железнодорожные станции Футомата (ныне Чапланово Прим. Авт.) и Осака (ныне Пятиречье), наступая через Камышовый перевал; самая важная задача была поставлена 1–му полку морской пехоты — наступать вдоль железной дороги на Отомари (ныне Корсаков), на соединение с высаживавшимся в Отомари оперативным десантом.

Вечером 2 июня десантное соединение вышло из Советской Гавани, под мощным истребительным прикрытием — мы учитывали возможность того, что японцы могут попытаться ударить первыми по нашим десантным соединениям.

В 5.00 утра 3 июня пикировщики Пе-2И 202–й бомбардировочной дивизии 4–го бомбардировочного авиакорпуса 2–й ВА нанесли удары по казармам пехоты, артиллерийскому парку, ключевым оборонительным позициям. Одновременно над портом выходили на боевой курс До-217 из полка носителей высокоточного оружия Особого авиакорпуса — легкому крейсеру 'Китаками' пришлось стать первым японским тяжелым кораблем, которому предстояло ответить за кровь наших дедов, пролитую в Порт — Артуре и Чемульпо, Желтом море и в Цусимском проливе. По отзывам летчиков, пришвартованный к причалу крейсер стал намного более легкой целью, чем маневрировавшие условные цели на Ладоге — впоследствии выяснилось, что 'Китаками' получил два прямых попадания Х-1400, и еще пять близких разрывов гидродинамическими ударами разорвали обшивку корабля. Бомбы, рассчитанные на поражение линкоров и тяжелых авианосцев вызвали на крейсере взрыв артиллерийских погребов — когда после войны ЭПРОН поднимал корабль, чтобы расчистить гавань Холмска, то обнаружили, что 'Китаками' разломился на четыре части. Страховавшим 'Дорнье' (все же высокоточное оружие тогда было не проверено в деле) пикировщикам пришлось бомбить запасные цели в городе, поскольку было понятно, что крейсеру и так конец.

В 5.30 в гавань ворвались два эсминца с передовой группой десанта. Это должно было стать их "лебединой песней" — старые "новики", постройки 1916 года, давно уже отплавали свое, что было установлено технической комиссией Штаба ТОФ, обследовавшей корабли на предмет их участия в войне, и записавшей в акте, "корпусные конструкции пришли в ветхость". Но было решено, что переход до Маоки старики еще выдержат, не утонув по пути, зато их скорость, хоть и не тридцать пять узлов как в молодости, но тридцать, как еще позволяли машины, равно как и отличная маневренность, малая осадка, и четыре 102мм пушки на прямой наводке (стояли открыто, пришлось срочно щиты из противопульной брони делать), все это ценные качества для кораблей первого броска, которых к тому же не слишком жалко, и вполне возможно разменять на успех операции. Хотя "Сталин"… вот докладывать же мне придется, если его потопят? Да и все ж очень заслуженный кораблик — прежде назывался "Самсон", и в ту самую ночь 25 октября стоял на Неве рядом с "Авророй", а в тридцать пятом перешел по Севморпути на ТОФ. Что ж, если уцелеет — буду просить, чтобы его не на иголки разделывали, а поставили на вечную стоянку во Владивостоке, заслужил!

Однако же, авиация отработала безупречно! И самой большой трудностью для эсминцев стала швартовка с ходу — разрозненный огонь растерявшихся, немногочисленных японцев был подавлен меньше чем за минуту, огнем бивших прямой наводкой корабельных орудий (а также нештатных пулеметов, установленных силами экипажа и десанта). Менее чем через двадцать минут причалы и примыкавшие к ним портовые сооружения были захвачены — и был передан сигнал, порт к приему первого эшелона десанта готов!

К чести японских солдат и офицеров из гарнизона Маоки надо заметить, что они не дрогнули в том огненном аду, который мы им устроили. Больше половины личного состава кадровых частей погибли в первые минуты войны, под бомбами наших пикировщиков, а из уцелевших многие были ранены или контужены — но они сумели организоваться, занять не до конца разрушенные позиции, и, более того, удерживать город почти два часа. Это очень много — если учесть то, что они дрались неполным батальоном, поддержанным ополченцами, против почти двух полков наших 'морских дьяволов', имеющих артиллерию, самоходки, и две роты Т-54. По ним продолжала работать наша авиация (авианаводчики были, как отработано на учениях, на КП батальонов, как и корректировщики артиллерии с кораблей) — но японцы держались, пока не были полностью перебиты.

К 8.30 утра город был взят — и наши войска начали развивать успех. Строго говоря, в течение 3–4 июня мы наступали в оперативной пустоте — гарнизон Маоки был уничтожен почти полностью, а японские части, находившиеся в глубине острова, далеко не сразу смогли занять оборону на пути наших наступавших войск.

Наступление 113–й бригады на небольшой, но хорошо оборудованный порт Хонто (первый из незамерзающих портов Сахалина) проходило без особых сложностей — дорога вдоль побережья не была прикрыта японскими частями, а сам город оборонялся ротой регулярной пехоты, ополченцами и курсантами — старшекурсниками местного кадетского училища, почти не имевшими тяжелого вооружения. Поэтому импровизированная оборона японцев на этом направлении легко была подавлена артиллеристами 113–й бригады и, с минимальными потерями с нашей стороны, прорвана пехотой. Хонто был взят 4 июня.

Иначе складывалась обстановка в глубине Сахалина — уже утром 4 июня кто‑то из японских командиров осознал масштаб катастрофы, правильно поняв, что побережье уже потеряно, и решил удержать ключевые позиции хотя бы в центральных районах острова. Решение было условно правильное — транспортная связность Южного Сахалина, за счет построенной японцами густой сети автомобильных и железных дорог, была весьма высока, так что японские части, удерживающие ключевые позиций в глубине острова, могли стать источником изрядных хлопот для наших войск, даже при небольшой численности. Другое дело, что этот японский генерал даже приблизительно не знал состава наших сил и средств — иначе бы он сообразил, что его войска обречены в любом случае, и от него зависит лишь продлить агонию на двое — трое суток. Хотя, возможно, японец рассчитывал выиграть время для организации авиационного наступления на Сахалин, или, даже, для высадки контрдесанта — тогда он все сделал правильно. Но итог зависел уже не от него.

Японские части, переброшенные из центральных районов острова, срочно усилили оборону Камышового перевала, пока что занимаемую пехотной ротой. Изначально это была обычная полевая оборона, с двумя ДЗОТ, расположенная в очень удобном для обороны месте. Теперь там окапывался пехотный батальон, имевший две 70–мм мортиры и две 37–мм противотанковых пушки. Второй японский батальон силами одной роты занимал оборону в тылу позиций на Камышовом перевале, у Чертова моста, а оставшейся частью — на господствующих высотах у станции Футомата. Замысел японского командования был совершенно логичен и верен, имей они дело с РККА 1939 года — обходной маневр на Камышовом перевале был практически невозможен, а при лобовой атаке японский батальон мог несколько суток держать оборону против вчетверо — впятеро больших наших сил. Батальонные орудия, на взгляд японцев, обеспечивали ПТО — на Халхин — Голе они успешно жгли Т-26 и БТ-5, и самураи это помнили. Штурм Чертова моста и находящегося за ним железнодорожного тоннеля также занял бы немало времени и стоил бы большой крови — если рассчитывать на РККА-39. И напоследок была неплохо подготовленная оборона на господствующих высотах у станции Футомата — японцы лихорадочно строили блиндажи, оборудовали пулеметные и минометные позиции, оборудовали завалы перед поставленными на прямую наводку батальонными орудиями (в японском Уставом не было практики массированного использования ПТО, пушки полагалось использовать по одному или два (взвод), но требовалось либо минировать подходы к орудийным позициям, либо оборудовать завалы, либо использовать естественные препятствия, либо все вместе).

Японцы ошиблись в главном — они рассчитывали на Красную Армию времен Халхин — Гола, но не на полк элитной морской пехоты, пусть и неполного состава, с опытом Великой Отечественной войны и оснащением образца 1945 года. И этой ошибки оказалось достаточно.

Морские разведчики Ту-2Р провели аэрофотосъемку японских позиций — и уже 4 июня штаб 2–го авиакорпуса получил точное целеуказание. Дальше была обычная боевая работа по Уставу.

Утром 5 июня японскую пехоту, окопавшуюся на Камышовом перевале, навестили наши штурмовики, прилетевшие с аэродромов подскока. Затем их сменил полк Пе-2И, разбомбивший и дзоты, и артиллерийско — минометные позиции. Следующим 'номером концертной программы', подготовленной нашими воинами для самураев, стала артиллерийская подготовка, проведенная полковым дивизионом буксируемых орудий — 6 немецких 150–мм мортир и 18 наших 120–мм минометов, огонь которых корректировался тремя экипажами авиационной разведки, методично перепахали то, что еще осталось целым в японской обороне после поработавших на славу летчиков. И только после этого выжившие японские солдаты и офицеры услышали 'Полундра!' — и увидели поднявшихся в атаку морских пехотинцев 2–го и 3–го батальонов, поддержанных танками Т-54 и легкими самоходками. Боя не было — лишь методичное уничтожение японцев. Еще уцелевшие пулеметы только успевали дать по одной, редко по две очереди — и на их позиции прилетал снаряд или мина самоходки. Японцев прижимали к земле пулеметно — автоматным огнем, не давая поднять голову, и забрасывали гранатами. Через полчаса все было закончено — Камышовый перевал был взят.

Бой у Чертова моста был еще короче — и значительно проще по замыслу. Никаких тактических изысков не было, да и в них не было никакой необходимости — просто на прямую наводку были выведены две СУ-54–150, которые расстреляли осколочно — фугасными снарядами пулеметные и минометные позиции. Их сменили четыре ЗСУ, огнем своих счетверенных 20–мм автоматов прижавшие японцев к земле — а, тем временем, за огневым валом, поставленным минометчиками, в атаку пошла инженерно — штурмовая рота полка. Через неполных 20 минут и мост, и тоннель были взяты.

К 14.00 2–й полк вышел к станции Футомата. Там повторилась история Камышового перевала — сначала массированная атака авиации, потом — методичный огонь мортир и полковых минометов дивизиона буксируемой артиллерии, корректируемый авиационными разведчиками. Потом последовала атака морской пехоты, вслед за огневым валом, на уже подавленную японскую оборону. Тут, впервые на Сахалине, был замечен перелом в настроении японцев — они еще пытались отбиваться, но у многих ожесточенность сменилась обреченностью, произошел моральный надлом, не путать с трусостью, это другое явление. Впервые было довольно много сдавшихся в плен солдат — почти сотня человек.

Поздно вечером 5 июня передовой отряд 2–го полка, состоявший из инженерно — штурмовой роты и 1–й роты 2–го батальона, усиленных батареей СУ-54–150 и двумя ЗСУ, захватил станцию Осака, после символической перестрелки с местными ополченцами. С японской стороны было сделано несколько выстрелов из винтовок — в ответ последовала очередь из ЗСУ, и наскоро выученное по разговорнику слово 'Сдавайтесь' через морской жестяной рупор; командир роты морпехов после рассказывал, что по привычке он сначала прокричал японцам "Хенде хох!".

Далее был марш на Тойохару (ныне Южно — Сахалинск). По пути морские пехотинцы соединились с воздушными десантами из состава ОМСБОН НКВД и ВДВ, высаженными 3 июня, для захвата мостов и тоннелей. Примечательно, что японцы не предприняли ни одной серьезной попытки отбить захваченные объекты — в контратаках, легко отражаемых десантом, участвовал максимум взвод, усиленный ополченцами. При том что гарнизон Тойохары, по сведениям разведки, насчитывал два батальона полного состава, и многочисленное ополчение — город был и административным, и экономическим центром японского Сахалина, его главным транспортным узлом.

Самураи хорошо подготовились к обороне — город находился на равнине, в окружении сопок, на которых и сооружались десятки дзотов, дополненные траншеями, на подступах были завалы и минные поля. На улицах также строились баррикады, в каменных зданиях оборудовались огневые точки. Имелась неплохая (для японского уровня) противотанковая оборона — помимо штатной батареи 37мм пушек в каждом батальоне, еще три батареи 75мм зениток были выставлены на прямую наводку. Конечно, против Т-54 или самоходок на его базе эти орудия были малополезны — но для легких "ос", ЗСУ и бронетранспортеров они представляли реальную угрозу. В наличии было и ПВО, помимо вышеназванных зениток, по нашим авиаразведчикам велся огонь из 20мм "эрликонов" и крупнокалиберных пулеметов.

Надеялись ли японцы выстоять? С учетом близости к Метрополии, 150 км до Хоккайдо, вполне возможно — ведь держался же восемь месяцев осажденный Севастополь? Но даже простая задержка здесь на неделю грозила срывом нашего плана. Расчет самураев был понятен — наш десант далеко оторвался от баз снабжения и аэродромов на нашей территории, истратил боеприпасы. Снова японцы меряли противника по себе, или учитывали прошлый опыт, не видя изменений. А ведь при разработке плана операции, штаб ТОФ использовал японский же принцип, блестяще реализованный в декабре сорок первого на Филиппинах и в голландской Ост — Индии — "наступление есть перенесение линии действия авиации вперед"!

Японцы располагали на Сахалине развитой аэродромной сетью. Так, авиабаза Кимисикука имела летное поле размерами 1500 х 1500 метров, две бетонные полосы, бетонные же рулежные дорожки, бензохранилище, оборудованные крытые стоянки (капониры) для сорока самолетов, военный городок, могущий вместить личный состав двух авиадивизий, подведенную железнодорожную ветку и асфальтовое шоссе. Авиабаза Найро имела две асфальтовые полосы, длиной в 1200 и в 960 метров, металлические ангары, ремонтные мастерские. Авиабаза Тоехара, используемая для гражданских перевозок из Японии, могла принимать "Дугласы" и бомбардировщики, имела полосу в 1200 метров и ангары. Все эти базы были захвачены советскими войсками — хотя часть имущества и запасов была уничтожена или повреждена, взлетные полосы вывести из строя японцы не успели. А еще утром 4 июня в порту Маока началась разгрузка транспорта, где среди прочего имущества были металлические настилы для полевых аэродромов. И с середины дня 4 июня два саперных полка и три БАО уже работали, на бывших японских авиабазах и вновь оборудуемых полевых аэродромах для 8–й гвардейской штурмовой авиадивизии 1–го гвардейского авиакорпуса 2–й ВА. Ремонтное оборудование, запчасти, моторы доставляли транспортной авиацией. Сложнее было с горючим (захваченный японский бензин не подходил из‑за низкого октанового числа) и боеприпасами. Но уже вечером 4 июня в Маоку прибыл конвой с грузом боеприпасов и горючего. Дальше снабжение удалось перебросить по железной дороге, используя захваченный подвижной состав, заменив японских железнодорожников на советских. Было трудно — наши машинисты не знали профиля пути, им приходилось иметь дело с незнакомой техникой, надо было принимать во внимание опасность диверсий. Но наш батальон железнодорожных войск все же справился с задачей, доставив боеприпасы и горючее морским пехотинцам 2–го полка, осаждавшим Тойохару.

Трудность была в том, что японцы успели стянуть в город гарнизоны и отряды ополчения из окрестных городков и сел — в итоге, в Тойохаре оказалось свыше трех тысяч защитников, что даже превосходило численность нашего полка морской пехоты. Капитальные каменные здания обещали кровопролитный затяжной бой за каждый дом — причем опыт штурма Маоки заставлял ждать ожесточенного сопротивления до последнего человека. Элитный полк морской пехоты справился бы с поставленной задачей — вот только потери бы при этом были бы такими, что часть пришлось бы отправлять на переформирование.

Напрашивался вывод — немедленный штурм отложить, сосредоточить превосходящие силы, прежде всего с бронетехникой и артиллерией. Штабом 56й армии был проведен расчет, показавший, что задержка взятия Тойохары на двое суток еще позволяет уложиться в общий утвержденный график. Мной, и штабом ТОФ, было дано согласие — в итоге, морской пехоте ушел приказ временно перейти к обороне, а 10й ШИСБр, 409й сап, 214я тбр должны были выдвигаться к Тойохаре. Также, авиация флота и Второй Воздушной армии завершали перебазирование на новые аэродромы.

7 июня в 15.00 с аэродромов Советской Гавани и Ванино поднялись в воздух бомбардировщики Хе-277, До-217, В-25 3–го гвардейского Сталинградского и 4–го гвардейского Гомельского бомбардировочных авиакорпусов дальнего действия, переданных АДД в оперативное подчинение ВВС ВМФ. Всего в вылете участвовало 228 тяжелых бомбардировщиков, шедших с полной загрузкой.

В 16.00 над японской линией обороны появились пикировщики Пе-2И 202–й и 219–й бомбардировочных дивизий 4–го бомбардировочного авиакорпуса 2–й ВА, нанесшие точечные удары по выявленным разведкой позициям зенитной артиллерии и пулеметов. Через полчаса их сменили два полка штурмовиков 8–й гвардейской шад, расстрелявшие пушечно — пулеметным огнем и РС то, что еще оставалось от японской ПВО, а также отработавшие по дзотам и траншеям. Японский командир действовал предсказуемо — он решил, что вслед за атаками фронтовой авиации последует штурм, и, вывел на позиции личный состав из укрытий. К 17.00 прибыли стратегические бомбардировщики — и отбомбились ФАБ-100 с высоты всего в 1000 м, поскольку японская ПВО была полностью подавлена.

Наши морские пехотинцы потом вспоминали, что даже для них это было зрелище — идущие на небольшой высоте тяжелые бомбардировщики издавали рев, подобный гулу десятков груженых железнодорожных составов, и из них градом сыпались бомбы. Даже на наших позициях дрожала земля, как при землетрясении. А после бомбежки над Тойохарой появились "рамы" ФВ-189, для корректировки огня полковой артиллерии морской пехоты, по уцелевшим огневым точкам. Стрельба продолжалась до сумерек. Впоследствии выяснилось, что японцы в этот день потеряли убитыми и ранеными почти две трети личного состава кадровых батальонов. Но надо отдать должное их упорству — когда в 9.00 8 июня пикировщики двух полков 219–й бад снова появились над японскими позициями, то обнаружили четыре почти достроенных ДЗОТ, вырытые окопы полного профиля, пулеметные и минометные огневые точки. Другое дело, что на высотах осталась примерно кадровая рота, пусть и усиленная непривычно большим для японцев количеством пулеметов.

К 9.30 пикирующие бомбардировщики заканчивали бомбежку — японские опорные пункты перестали существовать, там остались одиночные солдаты, в большинстве своем раненые и контуженные. Лишь тогда 2–й полк поднялся в атаку — к сожалению, бронетехника могла только поддерживать морских пехотинцев огнем, но не броней. К 10.20 на высотах все было закончено — причем самым серьезным препятствием стала местность, а не попытки отстреливаться, предпринятые полусотней еще боеспособных японцев. Командные высоты вокруг Тойохары были в наших руках — теперь надо было закрепиться на них, оборудовать позиции, наблюдательные и командные пункты.

К 16.00 наконец прибыла 10 ШИСБр, за ней тяжелый самоходно — артиллерийский полк, дивизион реактивных минометов, передовой отряд 214й танковой бригады. Генерал — майор Алимов, назначенный руководить нашей группировкой, которой было поручено взятие Тойохары, приказал провести командирскую рекогносцировку. Она полностью подтвердила данные, полученные авиационной разведкой — улицы были перекрыты завалами и баррикадами, окна в зданиях заложены мешками с песком, наблюдалось перемещение больших групп людей в гражданской одежде, поголовно вооруженных винтовками. Стало ясно, что брать Тойохару придется по всем правилам, действуя строго по Уставу.

Штурм был назначен на следующий день — решено было начать в 10.00, чтобы дать возможность подошедшим частям отдохнуть после продолжительного марша, а экипажам провести осмотр и мелкий ремонт техники.

В 9.00 9 июня над городом появились штурмовики 8–й гвардейской шад — сметая баррикады бомбами и залпами РС. Заодно было пресечено и передвижение японцев по городу. Артподготовка свелась к расстрелу танками и самоходками зданий на окраине, превращенных в долговременные огневые точки. После этого в город вошли штурмовые группы — в первом эшелоне бойцы ШИСБр, во втором морские пехотинцы. Автоматчики и пулеметчики прикрывали бронетехнику от вражеских гранатометчиков (печальный опыт немецких и польских городов, где причиной немалых наших потерь стали немецкие фаустники, не был забыт — тем более, что немцы успели передать японцам технологии производства легких РПГ), тяжелые танки и САУ расстреливали предполагаемые огневые точки со средних дистанций, саперные танки расчищали завалы, огнеметные танки ОТ-54 выжигали позиции японцев на коротких дистанциях.

Японские ополченцы по уровню подготовки были где‑то между немецким фольксштурмом и сформированными по тотальной мобилизации фольксгренадерскими дивизиями — но по фанатизму не уступали Ваффен СС. Именно в Тойохаре мы впервые столкнулись с японскими кесинтай — смертниками — противотанкистами, бросающимися под наши танки с минами и взрывчаткой. Вариантом этой тактики были длинные шесты с закрепленными на них кумулятивными минами — по сути, мало отличались от первого случая, поскольку для такого "копейщика" шанс выжить при взрыве в двух — трех метрах от себя мало отличался от такового при прыжке с зарядом под гусеницы. Помогало, что вся наша бронетехника имела противокумулятивные экраны — мы готовились к массированному применению японцами фаустпатронов. Но даже при этом, мы потеряли несколько танков подбитыми и сгоревшими. Японский же гарнизон погиб полностью. Кстати, численность его оказалась больше ожидаемого. Кроме двух батальонов 88й дивизии, в Тойохара оказался еще один, причем элитный батальон "рикусентай", "специальные морские отряды", морская пехота. Интересно, что по опросу после боя (с целью обобщения опыта), наши военнослужащие не заметили разницы между действиями ополченцев и отборных японских подразделений!

Командующий обороной Тойохары, командир 88й дивизии генерал Юхиро Минеки в плен сдаться отказался, совершив сеппуку. Однако он успел отдать бесчеловечный приказ, послав под советские танки отряд "гакутогию сэнтотай" — дети, в возрасте от 14 лет, вооруженные лишь палками, копьями и минами на шестах. Также, исключительно на японском командовании лежит вина за жертвы среди гражданского населения города. Советская сторона неоднократно предлагала японцам даже не капитуляцию — а временное перемирие, чтобы выпустить из зоны боевых действий мирных жителей. Однако же японцы отвечали стрельбой, даже по своим гражданским, кто пытался воспользоваться нашим предложением.

К 20.00 сопротивление японцев в Тойохаре прекратилось. Хотя одиночек, пытающихся стрелять из развалин, вылавливали еще сутки спустя.

Таким образом, к вечеру 9 июня (за семь дней, с начала операции), весь Южный Сахалин перешел под контроль советских войск. Не стало больше, отныне и навеки, никакого Карафуто, материального воплощения позора Николая II и его помощничка графа Витте — Полусахалинского. А был единый, русский, советский Сахалин — наша земля, возвращенная нашей стране доблестью и кровью наших воинов, умением наших офицеров, генералов и адмиралов, гением нашего вождя товарища Сталина!

Младший лейтенант Борисов Петр Алексеевич. Командир взвода, 10 ШИСБр. Записано после боя 9 июня. Тойохара, Южный Сахалин.

В Восточной Пруссии было хуже. Там или настоящий УР, все под землей, наверху лишь бетонные или броневые башни, с перекрывающимися секторами обстрела, и минные поля, и проволока, и рвы — и все продумано, увязано меж собой. Или лабиринт из траншей со схронами, и "кинжальные" огневые точки во фланг, и опять же, мины всех сортов. Или плотная городская застройка, где из каждого окна стреляют, из подвалов и подворотен, да еще и снизу, из канализации лезут. Правда, немцев шаблон подводил — все по похожим схемам строилось, одно увидишь, уже знаешь, где и что остальное. Но все равно, пока взломаешь, семь потов сойдет, и крови прольется — хуже всего, если придется к доту с зарядом ползти, да днем, а не ночью, как я когда‑то на мосту у Мги, после того я из морской пехоты в "бронегрызы" и попал. Так верите ли, сейчас во Втором полку кореша встретил, Ваську Сметанина, с тех еще времен, с Ленфронта!

А у японцев — для нас терпимо! Дома хоть и капитальные, но всего в два, три этажа, и стоят не вплотную — можно развернуться. А баррикады и завалы из подручных средств — для нас это несерьезно! Конечно, зевать и ворон ловить было нельзя. Но ничего особо трудного тут не было.

Еще нам помогало, что у японцев не только станкачи, но и ручные пулеметы позиции не меняли, с одного места лупили, пока их не накроют! А мы — как приучены, по улице впереди танк — бульдозер, или огнеметный, за ним тяжелый ИС или самоходка, мы впереди вдоль стен бежим, и возле техники минимум четверо, а лучше, полное отделение, держат все сектора. И дворами кто‑то тоже двигает — вот отчего работать не в плотной застройке, и когда кварталы правильной сеткой, это легко, прочесываем все как гребнем. Если из дома хоть один выстрел — огнеметом. Хуже, если тихо — тогда, как учили, внутри подозрительное движение или шум, сначала туда гранату, затем сами врываемся, в окна и двери, и разбираемся с теми, кто уцелел. Погано, что при этом мирняк японский тоже страдал, нам же не видно?

А как они против наших танков пытались, с палками, это смех один! У нас же против фаустников тактика была отработана, кому какой сектор держать, куда стрелять, как перебегать, кто кого прикрывает. А немцы под конец уже умели, сначала пулеметно — автоматным огнем нас прижать, а после фаустник высунется, и пальнет. И у них, кадровых, это тоже отрабатывалось до автоматизма — так что рубилово было лютое, кто кого! А тут япошки бегут, или с шестами наперевес, а на конце граната, или сам весь взрывчаткой обвязан — какие шансы так пробежать, под огнем нескольких АК с двадцати шагов? Да еще и орали, как намеренно нас предупреждая — бааанзаай! и бежит очередной придурок, выскочив из‑за угла — обычно, больше трех шагов не успевал! Иногда и несколько бросалось, даже с разных сторон — результат тот же, нам этот фокус тоже от немцев был знаком, когда автоматчики с одной стороны бьют, нас отвлекая, а фаустник вылезет с другой. Так что каждый свой сектор держал, и реагировал, как положено.

Пробовали япошки и с прикрытием, один — двое с минами бегут, еще несколько стреляют. Так у них автоматов не было, а винтарь против АК накоротке не играет. И стреляли они плохо. У меня ощущение было — тыловые все, не фронтовики. Не умеют под огнем правильно держаться — когда надо, пригнуться, когда надо, бежать, когда надо, ползти. Даже те, кто кадровые у них, в форме и с оружием — но не фронтовики. Хотя с кем они тут воевали?

Японские снайперы? Да, были, которые с чердаков стреляли, или из окон, уже позади нас. Потому мы так все дома жестко и проверяли, благо гранат жалеть не приходилось, и огнесмеси тоже. Но вот настоящих снайперов, с оптикой, я не припомню — у всех, кого вблизи видел, обычные пехотные "арисаки". Потери от них были — но не скажу, что заметные. Зато японский мирняк таких вояк должен "благодарить" — за то, что мы стреляли по любому шевелению в окне. А крупнокалиберный на короткой дистанции даже кирпичную стену пробивает, а уж кто там за ней, солдат или гражданский, то уже после, похоронная команда будет смотреть.

Да, помню и одного придурка с фаустпатроном. Хотя было такое у них очень редко — вот я лично видел лишь один раз. Посреди улицы в рост встал, и целится, ну кто ж так делает, чудик — немцы обычно из‑за угла старались. Мы влепили очередями, он и выстрелить не успел. Вообще, японцы вояки храбрые — иначе не решиться никак, в полный рост в штыковую на пулеметы идти. Но глупые — кто же сейчас в такие атаки ходит?

И сволочи к тому же. Я ведь видел, как звуковещательную установку подвезли, и передавали, по — японски, чтобы их мирное население выходило, не тронем! А они, в ответ, из минометов! И было ведь, после этого еще час до нашей атаки, и кто‑то пытался к нам — и женщины, с детьми! А по ним свои же стреляли, а после добивали, палками — значит не солдаты, а "ополчение"? У фрицев было, что эсэс так же убивали своих, кто нам сдаться хотел — но немецкие же армейцы, а тем более фольксштурм в таком никогда замечены не были! А здесь, выходит, сволочи все поголовно! Ну и мы их тоже, в плен не особо старались.

Меня сам Смоленцев учил — который Гитлера брал! Так вышло, что он меня еще с Мги знает. Ну а в сорок четвертом, перед Одером, было у нас что‑то вроде курсов, по обмену опытом, и там я снова слушал, как Смоленцев говорил — даже если враг будто бы сдается, сразу стреляйте, если вам хоть что‑то покажется подозрительным. А у этих япошек подозрительным было все! Руки поднял — а вдруг у него граната за пазухой, как бы я поступил сам на его месте? О нескольких таких случая я слышал, когда именно так самураи поступали, и сам в клочья, и наших с собой. Так что мы чаще просто стреляли, и дальше шли — так спокойнее.

И помню, как в нашей роте танк подорвали. Японец мертвым притворился, а как Т-54 близко подъехал, то вскочил, и под гусеницу. После чего приказ передали — в трупы на пути стрелять тоже, если есть сомнение, что не дохлый. И я сам видел три раза — очередь по телу, и рвануло! Может и убитый лежал с зарядом, а может и впрямь, притворившийся нас ждал. Потому, всегда сначала стреляли, после разбирались — патронов было хоть залейся, и передвижные пункты боепитания позади, в БТР двое на патронных цинках сидят и магазины набивают, ты подбегаешь, пустые рожки им сбрасываешь, сразу берешь полные и снова в бой. Так что боекомплект не жалко, а помирать из‑за японского упрямства совсем неохота!

Один лишь раз было — пожалели. На площади, большое здание (как позже оказалось, штаб), и перед ним толпа, даже не с винтовками, а с копьями из бамбука! Я смотрю — мелкие они какие‑то, и в штатском, пригляделся, точно дети! Вроде, там один в форме был, наверное офицер, но нас увидев, сразу в дом сбежал. А эти остались.

Нет, если бы с той стороны хоть кто‑то выстрелил… Мы ж только что из боя — смели бы всех, не посмотрев. Кто против нас с оружием — тот враг, пока не положил, и руки не поднял. А эти, малые совсем, мне показалось, лет десяти — двенадцати! Ну а копья — это разве оружие, против нас? Вот не захотелось — в таких, нам первыми стрелять!

Ну, я и вышел. По — японски не знаю — просто рявкнул на них по — нашему, брысь, пока целы! Так ведь поняли — палки свои побросали, и бежать! А я в дом тот вошел — не один, конечно. Не знал, что это штаб — а где тогда хотя бы часовой у входа? Хотя помню, там у двери винтовка валялась, брошенная. Ребята по первому этажу рассыпались, никого не нашли. А я с восемью бойцами, ну два звена, как по уставу положено, наверх. А там — мама дорогая!

Большая комната, на полу ковер, на стене портрет, наверное, их императора. И семеро японских офицеров, навытяжку. Смотрят на дверь напротив. На нас лишь обернулись, один говорит что‑то по — своему, хрен поймешь! А ну хенде хох, суки! Поняли ведь! Сильно зол я был — это выходит, вы детей вместо себя умирать послали, а сами по — культурному в плен? Дальнюю дверь пинком распахиваю — там кабинет поменьше, и генерал, с тесаком в руке стоит. Я ему — брось железку! А он лыбится погано, и клинок себе в живот!

А из тех семерых я после узнал того, кто на площади был, с детьми. И просто, от души, дал ему в морду. Чтобы, если он схватится за саблю, что у него все еще на боку болталась, то с чистой совестью пристрелить гада, за оказание сопротивления. А он лишь утерся, и все! Шашку свою отстегнул, не вынимая из ножен, и передо мной на пол положил.

А еще, старший из офицеров какое‑то слово сказал, вот выговорить не могу — но явно касаемо того, что на площади было. Что говорите, тащ батальонный комиссар, да, вроде это. И что оно означает?

— А это такая японская традиция. Когда самурай, потерпевший поражение, готовится к харакири — а в это время его друзья, или верные слуги, или даже жена с алебардой, защищают вход в дом, чтобы враги не могли помешать процессу.

— Это вместо того, чтобы все разом на врага, и жизнь свою продать подороже? Ну, дикари! И сволочи к тому же!

Накагава Садако, школьница, 14 лет, город Тойохара.

Как стало известно, что русские вторглись на Карафуто, нас всех мобилизовали. В отряде сначала было около 300 человек, все школьники старших классов, и мальчики, и девочки, командовал директор одной из школ, отставной офицер. Нам выдали бамбуковые копья, армейские ранцы, и отправили рыть траншеи и строить блиндажи, мы работали целый день, очень устали. Тут налетели советские самолеты, стали бомбить и стрелять, многих из нас, и солдат, убило. А после офицер погнал нас, с нашими копьями, в траншеи — сказав, что сейчас русские атакуют, и нам выпадет честь умереть за родную Японию. Но русские так и не атаковали, и мы провели в траншеях, вместе с солдатами, всю ночь, спать нам не позволяли. Утром появился другой офицер, он ругался с тем, первым, а затем приказал нам убираться в город, и поскорее, пока самолеты не прилетели снова. И мы едва успели уйти с холмов, как появились самолеты, и начали бомбить.

В городе мы пришли к штабу, потому что не знали, что нам делать дальше. Нас оставалось около сотни, хотя еще утром было больше — я не знаю, куда делись недостающие, наверное просто убежали по домам. Но мне некуда было здесь идти, я не из Тойохары, и никого тут не знаю. Из штаба вышел офицер, спросил кто мы, узнав, ругался, велел ждать. И мы ждали так весь день, о нас вспомнили лишь к вечеру, велели выдать немного риса, а то мы ничего не ели вторые сутки.

Спали мы тут же, под открытым небом, на голой земле. Утром самолеты летали уже не над холмами, а над городом, бомбили и стреляли, нам было страшно, но мы не знали, куда бежать, где безопасное место. Помню, как у штаба собирались какие‑то отряды, и уходили, и не возвращались назад. А самолеты проносились над самыми крышами, и это было очень страшно!

А потом мы увидели, как на улице, отходящей от нас, вспыхивают дома. Все ближе, и ближе — и слышен был шум танков, и стрельба. Тут из штаба вышел офицер, и сказал, что пришел и наш час умереть за Японию — и помните, что истинный самурай не оставит своего господина даже перед армией демонов из ада. Эти слова, из кодекса бусидо, мы слышали не раз от своего учителя. Тогда мы были горды, что нас считают — "среди травы цветы, среди людей самураи". Сейчас мы поняли, как это страшно, ведь самураю нельзя бежать с поля боя! Нас будут убивать — и пошли мне Аматерасу быструю смерть, а то мой брат Итиро, воевавший в Китае, приезжая на побывку, рассказывал, что они делали со сдавшимися врагами, включая женщин и детей! Таковы жестокие законы войны, жизнь побежденного не стоит и горсти пыли. Но я ведь не мужчина — самурай, мне простительно бояться боли и смерти!

Мы уже видели русские танки, огромные и страшные, ползущие по улице, и таких же страшных, рослых русских солдат. А где офицер, что взялся нами командовать? Его не было видно. Наверное, он пошел в штаб за распоряжениями — ведь не может струсить тот, кто выбрал путь бусидо, надев военный мундир? Тогда ученик старшего класса (забыла уже его имя, но он тогда очень мне нравился) выступил вперед, и хотел уже приказать, нам бежать в последнюю атаку, нас всех перебьют, но лучше ужасный конец сразу, чем его ожидание. Но тут из дома, шагах в двухстах, раздались несколько выстрелов, в ответ русский танк повернул башню, выпустил струю огня, и дом вспыхнул весь, как спичечная коробка. И наш несостоявшийся командир попятился назад — нас даже не расстреляют, а сожгут заживо, мы ничего не сможем сделать, не добежим!

Я закрыла глаза. Но слышала, как лязгают гусеницы и ревут моторы. Вдруг танки остановились в полусотне шагов, и вперед вышел русский офицер, такой громадный и страшный, вдвое выше любого из нас. Он что‑то выкрикнул свирепо, и махнул рукой, прогоняя нас всех с дороги. И мы поняли, что победители дарят нам жизнь.

Я забежала в какой‑то переулок рядом, прижалась к забору и ждала, пока стихнет стрельба. А после снова побрела на ту площадь, потому что мне некуда было в этом городе идти. Таких как я оказалось еще десятка три. Там был уже русский штаб, стояли их машины, бегали их солдаты. А наши пики так и лежали, лишь сдвинутые в кучу к стене. Мы стояли и ждали — если русские победили, и наша жизнь была в их руках, то значит, они за нее и отвечают, как за свою собственность? К нам подошел русский офицер, и на нашем языке спросил, кто мы и что нам надо. Услышав ответ, ушел, но скоро вернулся и сказал, чтобы мы шли с ним в комендатуру, там нас накормят и запишут наши имена и откуда мы, чтобы после отправить по домам. Ну а как кончится война, поедете в Японию. Потому что это уже земля России, и здесь могут жить лишь ее граждане.

Лазарев Михаил Петрович. Размышления о Курильском десанте. Позже, в сильно доработанном виде, войдут в книгу "Тихоокеанский шторм".

Курильский десант. Для кого‑то, "еще одна победа советского оружия в этой войне". А для меня — первый экзамен, как командующего. А не командира единственной, пусть и атомной, подлодки, провалившейся на семьдесят лет назад, и оказавшейся против гитлеровского флота в таком же соотношении, как линкор "Миссури" против цусимской эскадры Того. Теперь мне предстояло показать, чего стою я сам, без своего "Воронежа".

Традиционно Курильская десантная операция 1945 года находится "в тени" Сахалинской операции. Это объясняется рядом причин — и внешним блеском последней, в ходе которой, на первый взгляд, легко и непринужденно, был освобожден Южный Сахалин, и тем, что Сахалинская операция стала прологом грандиозных сражений, в результате которых навсегда была изменена военно — политическая обстановка на Дальнем Востоке. На этом фоне значительно более тяжелая, "вязкая" Курильская операция, продолжавшаяся больше времени и стоившая нам намного большей крови, как выражается нынче молодое поколение, "не смотрится".

На самом же деле, и Сахалинская операция не была легкой прогулкой, и Курильская отнюдь не была плохо спланированной. Слишком разные были условия — если на Южном Сахалине единственная кадровая японская пехотная дивизия (ополчение играло вспомогательную роль) была рассредоточена по четырем ключевым пунктам (Котонский УР, Тоехара, Отомари, Маока) и более чем двадцати мелким гарнизонам, и мы могли еще до войны сосредоточить превосходящие силы в удобных для наступления точках и использовать преимущество в огневой мощи, численности, маневре на суше, море и в воздухе, то на Курилах все обстояло иначе — на небольших островах — крепостях сидели в долговременных укреплениях две кадровых дивизии, отдельные бригада и полк, с многочисленными частями усиления. Плотности японских войск в обороне были на порядок выше, чем на Южном Сахалине — причем, и по личному составу, и по огневым средствам; их устойчивость к нашему огневому воздействию была больше, за счет использования строившихся десятилетиями укрепленных районов. Мы же не могли использовать численное превосходство — на небольших по площади островах с очень сложным рельефом попросту негде было высадить и развернуть превосходящие силы. Поэтому нам приходилось наступать меньшими числом, чем сидевшие в обороне японцы. Победы нам приносили высочайшее воинское мастерство советских воинов, их мужество, на грани героизма, а, зачастую, и за этой гранью, превосходство в огневой мощи и общем уровне развития техники.

Стратегическим содержанием Курильской десантной операции было восстановление связности между Приморьем, Сахалином и Камчаткой, нарушенной глупостью или предательством царских правительств — и, превращение Курил в стратегический барьер, прикрывающий Советский Дальний Восток от возможной агрессии США. Да, уже тогда, в победных 1944–1945 годах просматривались очень нехорошие признаки поворота американской политики, от союза с нами к нынешней 'холодной войне', с постоянными рецидивами войны горячей.

Как и в иной истории, начинать мы планировали с островов Шумшу, Парамушир, Онекотан. Наиболее укреплённым был Шумшу, самый северный остров гряды, отделённый от Камчатского полуострова (мыс Лопатка) Первым Курильским проливом шириной около 11 км, от острова Парамушир — Вторым Курильским проливом, шириной около 2 км. Японцы успели превратить остров в настоящий укрепрайон с гарнизоном в 8,5 тыс. человек, при более 100 орудиях, и 60 танках — включающим 73–ю пехотную бригаду 91–й пехотной дивизии, 31–й полк ПВО, крепостной артиллерийский полк, 11–й танковый полк (без одной роты), гарнизон военно — морской базы Катаока, тыловые части. Глубина инженерных сооружений противодесантной обороны составляла до 3–4 км — рвы, более трёх сотен бетонных артиллерийских дотов, дзотов и закрытых пулемётных точек. Склады, госпитали, электростанции, телефонные узлы, казармы и штаб были спрятаны в бункерах на глубине до 50–70 метров под землей. Японская дивизионная артиллерия была установлена в артиллерийских дотах. Основой японской береговой обороны был крепостной артполк — 12 современных, мощных и дальнобойных, 150–мм осадных орудий 'Тип 96', установленные на командных высотах в северной части Парамушира, держали под обстрелом почти всю территорию обоих островов — причем четыре пушки были стационарными, во вращающихся броневых полубашнях, остальные же стояли поворотных кругах в бетонных капонирах. Зенитный полк включал три артиллерийских дивизиона по 12 75–мм орудий в каждом (могли пробить бортовую броню Т-54 метров с 400–500), и дивизион зенитных автоматов — 12 20–мм орудий; два дивизиона находились на Шумшу, два (включая дивизион МЗА) прикрывали тяжелые батареи на Парамушире. Все военные объекты были хорошо замаскированы, имелось значительное количество ложных целей. Сооружения представляли собой единую оборонительную систему. Кроме того, поддержку войскам на Шумшу мог оказать 13–тыс. гарнизон с сильно укреплённого острова Парамушир, всего же японцы имели на Курильских островах до 80 тыс. человек при более 200 орудиях.

Зато с мобильным резервом у самураев было плохо. Из всех островов Курильской гряды, Шумшу был единственным, где местность дозволяла использовать танки, и лежал ближе всех к советской территории, а потому именно здесь находился 11–й танковый полк, имея в составе 20 танков Шинхото Чи — ха (примерно равен немецкой "тройке" с 50мм пушкой), 19 — Чи — Ха (сопоставим с ранней фрицевской "четверкой") и 25 легких Ха — Го (эти вообще, металлолом, их на Халхин — Голе наши Т-26 били). Еще были две роты флотских плавающих танков Ка — ми (тот же Ха — Го с прицепленными понтонами, конструкцию которых наши взяли за прототип для "барбоса") — для танкового боя ценности не представляли. Если только нам удастся высадить технику, что является далеко не простой задачей.

Авиабаза Катаока имела две полосы, бетонную в 1300 м и, примыкающая к ней под углом в 45 градусов грунтовая полоса 1500 м. Был и еще один аэродром, меньшего размера, а также гидроаэродром. Аэродромы были рассчитаны на пребывание нескольких сотен самолётов, но фактически там находилось гораздо меньше — одной из причин был первомайские бои возле Петропавловска и у Сахалина, где японцы потеряли 70 истребителей, взлетевших именно с курильских баз, эти потери так и не были полностью возмещены. Но все же — с учетом перечисленного, наша операция, особенно если учесть необходимость не просто победы, но еще и быстрой, и с минимальными потерями (взятие островов, это лишь первый шаг, дальше нам на этой позиции атаку Императорского Флота отбивать надо), уж никак не была "легкой прогулкой конца войны"!

В иной реальности (родной для нас — но я ловлю себя на том, что все чаще называю ее "иной") десант на Курилы высаживали 18 августа 1945. Когда Микадо уже декларировал капитуляцию — остатки Квантунской Армии еще сопротивлялись, но ясно уже, что это была агония. А генерал Фусаки Цуцуми, командующий 91й японской дивизией, отвечающей за оборону Курил, писал, что его подчиненные ожидали сдачи — перед американцами! Хотя Курильские острова, еще по Ялтинскому соглашению, должны быть переданы СССР — но в Москве по — видимому, решили, что президент Трумэн (в "альтернативной" истории уже покойник) забудет это сделать. В то же время стало окончательно ясно, что японский флот перешел в разряд мнимых величин — и потому было решено, высадиться на Курилах раньше американцев. Сопротивления всерьез не ждали — наблюдая, как в Маньчжурии и гораздо более крупные японские гарнизоны складывали оружие перед чисто символичными "воздушными десантами" (которые были вовсе не парашютистами, а пехотой, перевозимой на "Дугласах" посадочным способом). Оттого, численность нашего десанта была меньше японских гарнизонов Шумшу и Парамушира. В принципе расчёт советского командования на капитуляцию японцев оправдался — но прежде пришлось сломить сопротивление гарнизона острова Шумшу. Что стоило нам большой крови — никогда нельзя недооценивать врага!

Там, десант формировали по принципу "с миру по нитке, или я тебя слепила из того что было". Что оказалось на Камчатке, под рукой — два стрелковых полка из состава 101–й стрелковой дивизии Камчатского оборонительного района, артполк, истребительный противотанковый дивизион, сводный батальон морской пехоты. Всего — 8,3 тыс. человек, 118 орудий и минометов, около 500 легких и тяжёлых пулемётов. В первом эшелоне вообще, сборная солянка — морпехи (без одной роты), пулеметная и минометная роты 302–го отд. стр. полка, рота ПТР и рота автоматчиков 138–го стр. полка, 2–я рота 119–го отд. саперного батальона, сводная рота пограничников 60–го Камчатского морского погранотряда, взвод химической разведки 38–й отдельной роты химзащиты, взвод пеших разведчиков 302–го стр. полка. Причем части, задействованные в операции, были необстрелянными, без фронтового опыта! Что было причиной — излишняя секретность, чья‑то халатность, или просто не хватило времени, ведь война в Европе там завершилась всего три месяца назад, это вопрос лишь для историков. А в итоге, тактические ошибки пришлось возмещать героизмом и кровью!

Там, флот выделил 64 корабля и судна: два сторожевика ("Дзержинский" и "Киров"), четыре тральщика, минный заградитель, плавбатарею, 8 сторожевых катеров, два торпедных катера, десантные суда, транспорты. Огневая мощь всего отряда была недопустимо низка — более слабые японские гарнизоны на тихоокеанских островах (не было там подземных укрытий в скалах, да и размеры островов поменьше) американцы давили, подогнав полноценное авиаударное соединение, с полудюжиной линкоров и тяжелых авианосцев, десятком крейсеров и кучей кораблей меньшего класса. Мало того, из‑за перегруженности, густого тумана, и плохого знания навигационной обстановки, корабли сбрасывали десант прямо в воду, за сотню метров от берега, и десантники должны были плыть к острову в полном снаряжении, на подручных предметах. Первый эшелон (морпехи и пограничники) сумели высадиться, не встретив организованно сопротивления — но вместо того, чтобы взять штурмом или хотя бы блокировать японские батареи на мысах Кокутан и Котомари, стал развивать наступление вглубь острова. Назначенный командиром первого эшелона полковник Меркурьев со своим штабом остался на корабле, не имея связи с высаженными подразделениями — из 22 радиостанций, бывших в передовом отряде, работала только одна. Её доставил на берег старший краснофлотец Г. В. Мусорин — чтобы сохранить от воды, он набрал в легкие воздуха и шёл по каменистому дну в направлении берега под водой, держа рацию на вытянутых руках. Такие же проблемы имели гидрографы и корректировщики артиллерийского огня с кораблей — они тоже высаживались в воду, поэтому подавляющая часть технических средств оказалась подмоченной и утопленной. В итоге, несколько часов передовой эшелон не имел ни связи, ни управления, предоставленный самому себе. А раз нет связи — то нет и целеуказания для корабельной артиллерии, нет артиллерийской поддержки! При том, что японцы, опомнившись, стали оказывать бешенное сопротивление — батареи Кокутан и Котомари (к нашему счастью, всего лишь 75–мм калибра!), укрытые в бетонных капонирах, почти незаметных с моря, были малоуязвимы для огня с кораблей, к тому же ведущегося без корректировки, по площадям — зато, имея большой запас снарядов, расстреливали подходящие к берегу десантные суда со вторым эшелоном. В это время первый эшелон десанта, имея лишь гранаты и ружья ПТР пытался штурмом взять высоты 165 и 171, господствующие над северо — восточной частью острова и отрезающие ее от остальной территории. Именно там матросы Вилков и Ильичев своими телами закрыли амбразуры японских дотов. А затем самураи атаковали танками — и по всем правилам, пехота, застигнутая танками на открытом месте, должна погибнуть — но наши морпехи сумели отбить эту атаку, уничтожив семь танков из двадцати, и под гусеницы бросались с гранатами (так что не нужны нам камикадзе — если надо, мы все камикадзе). Лишь к полудню туман рассеялся, над Шумшу появилась наша авиация, и штаб сумел наконец наладить управление, и корабли все же накрыли огнем проклятые береговые батареи — японцы пытались контратаковать еще раз, в этой атаке потеряв уже семнадцать танков, но наши неудержимо шли вперед, и самураи сломались, капитулировали. А после мы уже почти без боя высаживались последовательно на остальные острова Курильской гряды, и японские гарнизоны складывали оружие, на все ушло тринадцать дней, до 31 августа.

И шесть потопленных десантных судов, и от пятисот до девятьсот человек убитыми (по разным источникам). Причем половина — утонувшими. Такая была цена нашей победы в той истории, уже на исходе войны.

Здесь же, в этой измененной реальности, Курильский десант был не "одной из", а именно одной из ключевых операций этой войны. Имея описание хода событий там, со всеми ошибками и недочетами — нашлось на компе нашего "историка" Сан Саныча — я старался не наступать на те грабли, имея к тому же гораздо больше времени, сил и ресурсов. Обеспечив не гениальное, а эффективное решение поставленной задачи…

Генерал — майор Ц. Куников 'Штурм северокурильских островов'. Из сборника. "Война с империалистической Японией". Москва, Воениздат, 1965 год (альт — ист).

К весне 1945 вверенная мне прославленная 2–я гвардейская Зееловская бригада морской пехоты бригадой была только по названию — по численности и вооружению это скорее была мотострелковая дивизия уменьшенного штата. С высочайшим уровнем боевой подготовки — в течение лета сорок четвертого, количество и сложность учений было беспрецедентным для мирного времени. Из "речной пехоты", как иногда звали нас армейские острословы, исходя из нашей самой частой задачи последний год войны, идти первым, штурмовым эшелоном при форсировании рек — Днепра, Вислы, Одера, Эльбы, Рейна — мы становились настоящей морской пехотой, способной вести бой в большем отрыве от тыла, на чужом берегу. После почти полугода напряженных тренировок на острове Рюген мы вышли на качественно иной уровень боеготовности даже по сравнению с битвой за Одер; имей же мы такую подготовку и вооружение на Днепре, то прошли бы сквозь французов, не сильно при этом утомившись.

Теперь же нам предстояло воевать совсем с другим врагом — о чем я и офицеры моего штаба узнали лишь в ноябре 1944, после завершения больших учений, на которых присутствовала высокая комиссия из Москвы, включая самого Наркома ВМФ Кузнецова. Тогда я услышал названия, Шумшу и Парамушир, и на командно — штабных учениях, проводимых с использованием подробной карты островов, с нанесенными на нее военными объектами японцев, мы отыгрывали возможные варианты боевых действий. Одним их посредников, указывающих и ходы противника, был контр — адмирал Лазарев — тогда я еще не подозревал, что буду служить под его началом.

Нам были переданы от союзников (как было сказано) подробные материалы о штурме тихоокеанских островов. Против крохотных атоллов, размеры которых, и численность японского гарнизона, намного уступали Шумшу и Парамуширу, американцы выделяли до полудюжины линкоров с 16–дм артиллерией, сотни палубных и береговых самолетов; обстрел и бомбежка были такой силы, что на острове, прежде покрытом тропической растительностью, не оставалось ни одной пальмы. Но даже при этом самураи дрались фанатично, как эсэсовцы, за каждый метр, а когда все возможности были исчерпаны, поднимались в последнюю атаку. Следует учесть, что на тех островах японцы не имели значительного количества железобетонных сооружений, а численность высаженного американского десанта минимум в полтора — два раза превосходила число обороняющихся. И при этом, сами американцы называли такие битвы, например, "кровавая баня на Тараве".

На Днепре мы были высокообученной легкой пехотой, имеющей задачу зацепиться за тот берег и удерживать плацдарм для высадки главных сил. На Одере мы были амфибийным рейдовым соединением, способным совершить бросок через водную преграду после глубокого прорыва вражеской обороны — для чего уже имели и плавающую легкую бронетехнику, и увеличенное число легкой артиллерии и минометов, и полностью моторизованный тыл. Теперь же мы становились "штурмовой инженерно — саперной бригадой с легким морским уклоном". Впрочем, и в первоначально готовившейся работать совместно с нами 10–й ШИСБр острили, "еще немного, и надо будет требовать у интендантов бескозырки и тельняшки". Мы учились штурмовать укрепрайоны, а они высаживаться с моря — но так сложилось, что "бронегрызы" поначалу попали на Сахалин, ну а нам пришлось работать и за них, и за себя.

Бригада имела шесть батальонов морской пехоты. Был добавлен батальон Т-54, причем частью в саперном и огнеметном вариантах. Плавающие бронетранспортеры и автомобили — амфибии были временно изъяты — к сожалению, тогда наш флот еще не имел десантных кораблей — доков, а союзники поставить их нам по ленд — лизу отказались. Был оставлен в бригаде легкий самоходно — артиллерийский полк ("барбосы", 21 машина), зенитно — артиллерийский дивизион, дивизион реактивной артиллерии, тяжелый минометный дивизион (12 160мм буксируемых минометов), моторизованная разведывательная рота, инженерно — саперная рота, рота ПТР (не расформировывалась, учитывая слабую броню японских танков), тыловые подразделения — общая численность, 5600 человек, 55 ед. бронетехники, 12 "катюш", 208 автомашин. На учениях отрабатывалось взаимодействие с придаваемыми в оперативное подчинение полком тяжелых танков, дивизионом минометов "тюльпан" или тяжелых мортир — хотя в штат бригады эти подразделения не входили. Очень много внимания уделялось доведению до совершенства работе артиллерийских и авиационных корректировщиков.

Зиму мы провели на Каспии, что стал полигоном не только для нашей, но и для других дивизий и бригад морской пехоты. Учились высаживаться на берег после перехода морем, и сразу же вступать в бой. По данным разведки был сделан макет Шумшу и Парамушира — и все офицеры до командиров рот самым тщательным образом его изучили. Конечно, что‑то могло оказаться неизвестным, самураи хорошо маскировали свои позиции — но мы знали обо всех японских аэродромах, передовой и главной линиях обороны на острове Шумшу, позициях тяжелой артиллерии на Парамушире и Шумшу, большинстве узлов сопротивления возле морских баз Катаока и Кавасибара, городке танкового полка, позициях большей части зенитной артиллерии. В Петропавловск — Камчатский мы прибыли лишь в конце апреля — не только по соображениям секретности, но и потому, что там были крайне ограничены возможности для полноценного размещения, а особенно тренировок, в зимнее время. Месяц ушел на освоение нового театра, и внесение последних корректив. Как я уже сказал, с нами не было 10й ШИСБр, зато в оперативное подчинение был придан дивизион (8 орудий) немецких 210–мм мортир (21 sm Mrs.18).

31 мая мы получили шифровку, состоявшую из одного слова, "Порт — Артур" — это значило, что 3 июня мы начинаем. На следующий день я вылетел на передовой командный пункт, находившийся на мысе Лопатка. Вечером 1 июня из Авачинской бухты вышло десантное соединение.

В 5.00 3 июня я, с НП 945–й береговой батареи, лично видел наши самолеты, заходящие на цели. В состав авиакорпуса Северной Тихоокеанской флотилии входили: 7я истребительная дивизия (четырехполкового состава, три полка на Ла-11, один на Та-152), 403 и 422 штурмовые полки (на Ил-2, сформированы на базе отдельных эскадрилий, ранее входивших в 7ю, тогда еще смешанную дивизию), 361 штурм. полк (бывш. армейский, передан флоту), 112я бомбардировочная дивизия (два полка на Пе-2И, один на Ту-2), 703й отд. бомб. полк (До-217К). Доклады от летчиков пошли через 10–15 минут, когда отбомбившиеся эскадрильи садились дозаправляться и пополнять боекомплект на аэродром подскока на мысе Лопатка.

— Штурмовики атаковали позиции двух 150–мм осадных орудий на севере Парамушира — группы расчистки накрыли РС позиции зенитчиков, основные группы — отбомбились ФАБ-100, группы зачистки сбросили баки с пирогелем. Подтверждение исполнения пока невозможно, там все горит.

— Пикировщики нанесли удары по аэродромам — на аэродроме Катаока разбомблены обе ВПП, уничтожены 9 ангаров; на втором аэродроме Шумшу разбомблена ВПП, уничтожены на летном поле 5 пикировщиков D4Y; на аэродроме Сурибачи разбомблена ВПП и уничтожены на летном поле 14 Ki-84; на аэродроме Мусаси разбомблена ВПП и уничтожены на летном поле 11 Ki-84.

— Истребители блокировали аэродром Кукумабецу — на летном поле уничтожены 19 Ki-43, три самолета сбиты на взлете; атакован гидроаэродром — пушечным огнем подожжены 7 гидросамолетов разведчиков Е16А.

— 703й полк провел ковровое бомбометание ОДАБ и пирогелем по танковому городку — на земле отмечены многочисленные пожары, "буквально море огня".

Вторая волна авиаударов последовала практически сразу же за первой. Как я уже сказал, часть эскадрилий, особенно штурмовики, не уходили на базу в Петропавловск, а дозаправлялись здесь, на аэродроме подскока, и снова шли в бой. А истребители висели над островами непрерывно, подавляя попытки японцев взлететь. Новые доклады от летчиков:

— Штурмовики атаковали позиции двух 150–мм осадных орудий в полубашнях — группы расчистки накрыли РС позиции зенитчиков, основные группы — отбомбились тяжелыми ПТАБ-10 (прим — в нашей истории не доведены до серийного производства, в альт — истории производятся малой серией против тяжелобронированных целей — В. С.), группы зачистки сбросили баки с пирогелем. Подтверждение исполнения пока невозможно, японские позиции затянуты дымом.

— Истребители провели бой с взлетевшими с аэродрома Кукумабецу Ki-43 — все шесть японских истребителей сбиты, у нас подбит один Ла-11.

— Пе-2 снова бомбили Катаоку — достоверно уничтожено еще 7 ангаров.

— Истребители провели повторную штурмовку гидроаэродрома — уничтожены все японские гидросамолеты.

— Пикирующие бомбардировщики нанесли удар по капонирам тяжелых орудий у входа во Второй Курильский пролив — достоверно уничтожены прямыми попаданиями три орудия.

В 7.00, когда развеялся утренний туман, открыла огонь и 945–я батарея — сначала по батареям мыса Кокутан, потом — по дотам у мыса Котомари. Корректировка огня велась с ФВ-189 — причинившая нашим войскам столько бед 'рама' теперь помаленьку отрабатывала грехи. Таким было утро 3 июня, первого дня войны — и день только начинался.

К вечеру стали известны первые результаты авиационных ударов. Авиации у японцев больше не было — взлетевшие вечером шесть D4Y и восемь Ki-84 были последними боеспособными японскими самолетами на Северных Курилах. К чести японских летчиков, они пытались взять курс на наш аэродром подскока — но, были перехвачены полком Ла-11 и после короткого боя, все сбиты. Артиллерии у японцев тоже поубавилось — достоверно были уничтожены 9 150–мм осадных орудий и 8 скорострельных 105–мм пушек; непонятна была судьба двух 150–мм пушек в полубашнях и одной в капонире; также неясно было, что с четырьмя 105–мм пушками в капонирах. К сожалению, у самураев явно сохранилась большая часть дивизионной артиллерии и, что было особенно неприятно, не меньше половины тяжелых зениток. Передовая линия обороны была добросовестно разнесена — долговременных огневых точек у мысов Кокутан и Котомари больше не было, равно как и позиций на высотах 165 и 171. До вечера горел городок танкового полка. Наши потери составили 4 Ил-2, по 3 Пе-2И и Ла-11 — спасти удалось только восьмерых летчиков.

Казалось, день увенчался полным успехом. Но проблем была в том, что единственное место на острове Шумшу, где можно высадить десант, и с техникой, это пляж между мысами Кокутан и Котомари, если не считать причалов базы Катаока на юго — западной стороне. Прочая же береговая линия, это почти отвесные скалы, высотой в десятки метров — лишь в упомянутом месте, по счастью наиболее близком к Камчатке, берег полого понижается к морю и доступен для танков и машин. И очевидным ходом за японцев было, подготовить нам здесь горячую встречу. Проводить высадку ночью или рано утром смысла не имело — этот пляж у японцев наверняка пристрелян заранее, а нам намного труднее будет выгружать технику в темноте; и, самое главное, нашей авиации нужна летная погода, чтобы максимально быстро засечь японские орудия и подавить их.

Силы флота, выделенные для операции, включали: линкор "Диксон" (бывш. Шеер"), авианосцы "Владивосток" и "Хабаровск" (эскортные, тип "Касабланка"), лидер "Баку", эсминцы "Активный", "Азартный", "Атакующий" (тип "Флетчер"), "Разумный" и "Разъяренный" (тип 7), сторожевой корабль "Зарница", 6 больших танко — десантных судов LST, 14 пехотно — десантных судов LSI, 6 тральщиков АМ, 12 сторожевых катеров БО-1 (ленд — лизовские SC), 10 катеров МО, 16 торпедных катеров, 14 транспортов. Оперативное прикрытие осуществляли подводные лодки К-1 (тип К), Н-5, Н-6, Н-8, Н-11, Н-13 (тип XXI), развернутые в завесу южнее о. Парамушир. Особое задание выполняла лодка Н-10, еще в ночь на 2 июня высадившая в проливе отряд боевых пловцов подводного спецназа — на этот раз им предстояло, не выходя из воды, обследовать подходы к берегу, на предмет навигационных опасностей, мин и противодесантных заграждений. Также, еще 1 июня к причалам на мысе Лопатка были переброшены двенадцать катеров СВП — именно им предстояло сыграть в высадке решающую роль,

Все батальоны бригады были, по армейской мерке, штурмовыми. Но 1й батальон — особенно. А в первой роте были такие орлы водоплавающие, что, по общему мнению, не уступили бы и легендарному североморскому осназу, который Гитлера притащил живым. Именно им предстояло первыми идти на японский берег и испытать, каковы самураи в бою.

В 7.04 4 июня корабли вошли в пролив между Шумшу и мысом Лопатка. В левой колонне, ближайшей к противнику, шли "Диксон" и эсминцы. За ними ордер десантных судов, в окружении катеров МО — которым, в случае потопления кого‑то из LSI надлежало снимать людей и самим становиться высадочными средствами. Дул северо — западный ветер, что также было учтено и рассчитано. В 7.12 торпедные катера начали ставить дымовую завесу, под прикрытием которой СВП, принявшие штурмовую роту, прошли две трети пути незамеченными для японцев. Затем с мыса Кокутан открыло огонь одно орудие, тут же подавленное двумя залпами с "Диксона". И в воздухе уже был 403й штурмовой полк в полном составе.

Было применено еще одно тактическое средство. Высоко над островом находился Хе-277 из 202й отдельной разведывательной эскадрильи, вместо бомб он нес аппаратуру радиопомех, настроенную на длину волн японских армейских раций. Этого не было 3 июня, чтобы самураи не могли подготовиться — теперь же, как только десант оторвался от нашего берега, японцы могли рассчитывать лишь на проводную связь и посыльных. Мера себя оправдала — не только первая волна десанта высадилась беспрепятственно, но и СВП успели совершить второй, короткий рейс, от берега к борту транспортов "Вилюй" и "Краснодон", принять и доставить на берег 2ю роту того же Первого батальона, и даже отчалить от берега. И тут японцы начали атаку, бросив против двух наших рот — не менее двух полнокровных батальонов, поддержанных танковой ротой.

Озверевшие самураи бежали вперед, с ревом "банзай", не замечая потерь. В нескольких местах дошло до рукопашной, в ход пошли штыки и приклады. Однако же морпехи первого батальона не дрогнули — так, главстаршина Тюленин, огнем из автомата и гранатами лично уничтожил свыше трех десятков японцев, и взял в плен офицера, а когда был убит командир взвода, занял его место. Бой был исключительно трудным — по всем канонам, пехота, застигнутая вне подготовленной обороны превосходящими силами противника, поддержанными бронетехникой, шансов не имеет. Вот где сказались наши изнурительные тренировки, и отработка тактики на уровне отделения и взвода, вместе с насыщением подразделений автоматическим оружием и гранатометами — а японцы даже со своими танками взаимодействовали плохо! Еще выручили летчики — 422й штурмовой полк, прилетевший на смену 403му, истратившему боезапас, с бреющего полета расстреливал толпы японской пехоты. А корабельная артиллерия вела заградительный огонь, не давая врагу подбросить подкрепления. В итоге, наши роты потеряли убитыми и ранеными почти треть — но позиции удержали. В течение двадцати минут, за которые "водолеты" успели доставить на берег третью роту все того же Первого батальона — которая бросилась в контратаку с такой яростью, что японская пехота дрогнула и побежала, как румыны под Одессой. Имело значение и то, что японцы были сильно мельче и физически слабее, чем отборные бойцы наших штурмовых рот, а потому, даже в рукопашной уступали, несмотря на численный перевес; и "арисака" даже со штыком, для того куда менее подходящее оружие чем АК. Ну и помог наш русбой, которому морпехи были обучены, может и не как смоленцевский осназ, но гораздо лучше, чем обычные бойцы РККА — а вот наши ожидания встретить среди самураев владеющих "смертоносным искусством джиу — джитсу" оказались сильно преувеличены.

Я не отрицаю, что так называемые "восточные боевые искусства" существуют и в определенной ситуации могут быть эффективны. Но заявляю, что фильмы Японии и Китая, заполонившие экраны в последние годы, показывая события этой войны, безосновательно приписывают поголовное владение этими "искусствами" на достаточно высоком уровне, всеми солдатами, и даже ополченцами и партизанами воюющих сторон! А ведь в архивах сохранились документы, опрос личного состава с целью обобщения боевого опыта (эта практика вошла в обиход Советской Армии еще с Одера, зимы 1944), где среди прочих, есть и вопрос о рукопашном бое. Могу засвидетельствовать, что за всю войну с Японией мы встречались с буквально единичными случаями, когда японцы на поле боя пытались показать что‑то похожее на "искусство убивать голыми руками". Хотя нам приходилось сражаться не только с их пехотой, но и с "рикусентай", "специальными флотскими отрядами" — но даже солдаты японского "осназа" владели рукопашным боем заметно хуже, чем наша морская пехота! Показателен единственный случай на о. Итуруп, когда именно "рикусентай" пытался провести против нас ночной поиск с целью захвата "языка", закончившийся тем, что в плен попала сама японская разведгруппа! Хотя офицеры и сержанты таких "спецчастей" действительно могли быть опасным противником в ближнем бою.

А тогда — батальон выстоял. И это был единственный момент, когда все висело на волоске. Затем к берегу подошли десантные суда с главными силами бригады, включая танки. И началось беспощадное избиение самураев — в ожесточении боя, в плен никого не брали. На пляже осталось девять подбитых японских танков, и до тысячи вражеских трупов. При поддержке тяжелого мортирного дивизиона, были окончательно заняты укрепрайоны на мысах Кокутан и Котомари, живых японцев там не осталось. В это время главные силы бригады развивали наступление вглубь острова, вырываясь на оперативный простор. Как мы и ждали, линия японской обороны на высотах 165 и 171, разрушенная вчерашней бомбежкой, за ночь была частично восстановлена, там заняли позиции не только пулеметы в дотах, но и несколько батарей 37мм противотанковых пушек и еще до батальона пехоты. Нам не было сейчас нужды бросать людей в лобовую атаку, сначала прилетели штурмовики и обработали там все бомбами и напалмом, затем минометы и мортиры добавили огоньку, и лишь затем вперед пошли Т-54 с пехотой. Японцы упорно оборонялись и даже пытались атаковать, при поддержке танков; с соседнего Парамушира вело огонь единственное уцелевшее 150мм дальнобойное орудие, снаряды рвались возле дороги, проходящей мимо высот. Все было бесполезно — японские танки не выдерживали боя с Т-54, противотанковые пушки были расстреляны и раздавлены гусеницами, доты выжигали огнеметами, колонну подходящего подкрепления накрыли орудия "Диксона" и бомбы пикировщиков. Пройдя японский оборонительный рубеж, Вторая Зееловская шла на Катаоку, сметая отдельные подразделения японцев, разрозненно бросаемые в бой. А на пляж, вместе с тылами, высаживался уже третий эшелон, 138й стрелковый полк 101й дивизии, армейцам досталось лишь зачистить отдельные уцелевшие очаги сопротивления, капониры на восточном берегу, и подземные сооружения, внезапно обнаруживаемые иногда даже в нашем тылу. Самураев выкуривали из подземелий, заливая в вентиляцию бензин — конечно, при отказе сдаться. Иначе — зачем без пользы разрушать уже свое?

Наши потери составили около двухсот человек, убитыми и ранеными, четыре подбитых танка (три на счету смертников с минами, один поймал в борт накоротке снаряд зенитки) и пять единиц легкой бронетехники. Мы потеряли два Ил-2, один из них совершил вынужденную посадку в нашем расположении, экипаж второго погиб. У японцев же гарнизон Шумшу был уничтожен полностью, бежать на Парамушир сумели единицы.

Один из истребительных полков 7й дивизии, как и 403й штурмовой полк, уже 6 июня перебазировался на аэродромы Шумшу Теперь на очереди был Парамушир.

Из дневника генерал — лейтенанта Императорской Армии Фусаки Цуцуми, командира 91–й пехотной дивизии.

Скорое начало войны не было для нас секретом. Мы знали, от наших агентов в Петропавловске, что русские на Камчатке увеличили численность своих войск и авиации в разы, за последний год — и это были фронтовые части, закаленные боями в Европе! Резко увеличилось число инцидентов с нашими кораблями и самолетами. Если раньше русские мирились с нашим правом досмотра грузовых судов, следующих через Курильские проливы, то теперь они перестали подчиняться нашим требованиям, угрожая открыть огонь. А наши самолеты просто сбивались, причем не только над советской территорией, но и над нейтральными водами — как правило, русские истребители после перехвата продолжали преследование, не обращая внимание на границу. В то же время, сами Советы в открытую вели воздушную разведку над северными островами и Карафуто. И самым неприятным во всем этом было явное количественное и качественное превосходство русской авиации. Инцидент возле Петропавловска, когда мы потеряли двадцать истребителей, за шесть русских сбитых, тому пример. И мятеж недостойного Инэдзиро, пусть его душу терзают демоны в аду! Результатом того, что он вообразил себя одним из Сорока Семи ронинов, была не только гибель без малейшей пользы еще почти полусотни истребителей (прим. — см. Страна мечты — В. С.), но и разрыв русскими Пакта о ненападении — а ведь могли уже тогда войну объявить, попытка убить командующего их флотом, это вполне тянет на "казус белли"!

Хотя даже теперь, годы спустя, я так и не знаю ответа на вопрос. Не было ли события частью заговора уже с нашей стороны? Знаю о настроениях, особенно среди армейского офицерства, "даже если русские собираются напасть — выгоднее ударить первыми". И очень важно было начать войну, хотя бы с небольшой победы — это играет огромную роль в японской военной традиции, хотя не всегда понятно европейцам. Теоретически, мы имели шанс нанести внезапный первый удар по Петропавловску, используя в качестве главной ударной силы камикадзе. Зачем еще потребовалось собирать на авиабазах Шумшу и Парамушира, буквально накануне русского наступления, сильную авиационную группировку — бомбардировщики Ки-48, истребители Ки-42 и даже новейшие Ки-84, при том что оставались и флотские, "зеро" и D4, я сам видел, как аэродром Катаока 2 июня вечером был буквально забит самолетами, стоящими крылом к крылу — через полсуток они все сгорят под бомбами, без всякой пользы! При том что у Империи в тот момент не могло быть лишних эскадрилий. 19 мая американцы, взлетев с Сайпана, бомбили Нагасаки, город и порт был буквально стерты с лица земли. А до того были Кагосима, Мацуяма, Осака — по городу в неделю — две. И наши дела в южных морях шли совсем не блестяще. Были окончательно оставлены Филиппины, только что завершилось неудачное для нас сражение у Иводзимы.

Был заговор, или нет? Должен ли намечавшийся камчатский "Перл — Харбор" стать прологом к смене власти в Токио? В сценарий которого входили и назначение мое, а особенно командира 11–го танкового полка подполковника Икеды, который слыл откровенным "ястребом", вспоминая сейчас некоторые обстоятельства, убежден, что ему были даже даны полномочия на мое смещение, прояви я нерешительность или не подчинись приказу? А вся история с заговором Инэдзиро — не было ли причиной, что в авиачасти, дислоцированные на Курилах, подбирали 'бешеных', готовых убивать гайдзинов в любой ситуации — и всего лишь не удержали эту компанию под контролем? А злосчастный Мацумото должен был сыграть роль ритуальной жертвы. Я не знаю, верны ли мои предположения — если и верны, то приказ я должен был получить перед самым началом. Может, это всего лишь плод моего воображения. Так или иначе, русские не дали нам времени — ударили прежде, чем мы успели на них напасть. Наш ошибка была в том, что мы готовились именно нападать, а не обороняться. А еще, мы сильно недооценили русских.

Утром 2 мая меня оторвал от завтрака рев авиационных моторов, буквально через минуту — другую дополнившийся грохотом разрывов. Доклады начали поступать через полчаса — и они быстро превзошли самые худшие мои ожидания. Русские планировали и осуществляли свои действия с прусской точностью — иные из моих подчиненных были уверены, что эту десантную операцию планировали немцы. Лишь после битвы я понял, что армия, поставившая Германию на колени, должна была перенять лучшие качества противника, немецкую точность и методичность. Русская авиация работала как заводской конвейер — первым мощным ударом было уничтожено всего 54 наших самолета, едва треть от наличных, но были повреждены взлетные полосы, и пока аэродромная команда, не жалея себя, засыпала воронки, налет следовал за налетом, нанося нам новый урон. К вечеру мне доложили, что у нас осталось 14 боеспособных машин — шесть D4Y и восемь Ki-84 — и, что надо выбирать: или поднимать их в воздух сейчас, чтобы атаковать проклятый всеми богами и демонами аэродром подскока на мысе Лопатка, благодаря которому русская авиация висела у нас над головой весь этот день — или нет никаких гарантий, что эти самолеты не будут уничтожены на земле завтра утром. Доблестные самураи, уходящие в этот полет, поклялись совершить 'тай — атари' (самоубийственный таран) русских складов боеприпасов и горючего, если только светлая богиня Аматерасу позволит им долететь до цели. Их сбили русские — всех, у меня на глазах, прямо над проливом!

Я тогда думал, что есть еще шанс не проиграть сражение. Тихоокеанское побережье острова непригодно для высадки десанта из‑за обрывистого берега — а охотское, пригодное для высадки почти на всем протяжении, простреливалось продольным огнем из артиллерийских дотов. Гряда песчаных холмов отделяла береговую линию от плато, на котором располагались полевые укрепленные позиции, прикрывая их от возможного обстрела с моря. Долина между плато и прибрежными холмами была пристреляна артиллерией, размещенной в дотах на мысах Кокутан и Котомари, и ее форсирование неприятелем было бы предельно сложным делом. На наиболее уязвимых участках побережья, на перекрестках дорог и господствующих высотах были оборудованы узлы сопротивления в виде системы окопов и долговременных огневых точек (из‑за недостатка цемента пришлось отливать из бетона только лобовые стенки с амбразурой для пулемета, а покрытие делать деревоземляным). Артиллерийские и пулеметные доты, капониры для тяжелых орудий, траншеи полного профиля — все это составляло многоярусную оборону. Была предусмотрена поддержка войск, занимающих главную оборонительную позицию, артиллерийским огнем дальнобойных 15–см орудий, размещенных на высотах в северной части острова Парамушир. В завершение же предполагалось уничтожить высадившийся десант танковой контратакой, для чего на Шумшу находился в полном составе подчиненный мне 11й танковый полк, переброшенный из Маньчжурии, имеющий опыт войны в Китае.

Беда была в том, что этот план, и вся дислокация вверенных мне войск, очевидно, была хорошо известна русским! Как иначе объяснить, что 150мм пушки, отлично замаскированные, прикрытые зенитной артиллерией, стали объектом первого авиаудара, и затем и последующих, наносимых до полного уничтожения целей? Капониры и броневые башни не спасали — русские применяли кумулятивные бомбы, прожигающие броню, и зажигательную смесь. Обычно после боя наблюдается избыток личного состава по отношению к уцелевшим орудиям — здесь же было наоборот, оставшиеся пушки пришлось укомплектовывать расчетами из кого попало.

Также, в первые же минуты войны был полностью уничтожен танковый городок, сгорели шесть "Шинхото Чи — ха", десять "Чи — ха" и четырнадцать "Ха — го", а также склады горючего и боеприпасов — к счастью уцелела часть техники, выведенной на учения, соответственно 14, 9, 11 машин, а также рота флотских плавающих "Ка — ми" в полном составе (16 ед). На базе флота нашлась солярка, снаряды калибра 37 и 47 были на складах дивизии — но наиболее современные "Шинхото" остались без боеприпасов, лишь с одним загруженным боекомплектом. Всю ночь мы прилагали титанические усилия, чтобы восстановить разрушенные укрепления. Большой ущерб был также нанесен и проводной связи — а в эфире с утра 4 июня на всех волнах стоял треск помех. Потому в штабе дивизии стало известно о том, что русские начали высадку на северный берег, лишь через полчаса после того, как батарея на мысе Кокутан вступила в бой, от посыльного на мотоцикле. К моему удивлению, против нас на берегу оказалась не только пехота, но и Т-54, превосходящие наши танки по вооружению и броне (насколько мне известно, даже американцы в своих десантах никогда не высаживали "шерманы" в составе первого эшелона). Также, все русские пехотинцы оказались вооружены автоматическим оружием, и их было вдвое больше, отчего у несчастной 73й бригады не было никаких шансов (замечание от переводчика — лукавит японский генерал! По строгому подсчету, даже после всех понесенных потерь, на момент высадки десанта, численность гарнизона Шумшу почти в полтора раза превосходила 2ю гвард. бригаду мп).

Донесения вызывали удивление — войска докладывали, что они находятся под обстрелом 20,3–см гаубиц. В это плохо верилось — высадка в настолько сжатые сроки столь тяжелой артиллерии представлялась мне очень маловероятной. Однако доклад звукометрической разведки это подтвердил. Что меняло дело — во — первых, при наличии значительного количества тяжелых орудий уничтожение нашей обороны становилось лишь вопросом не слишком продолжительного времени; во — вторых, если русские сумели выгрузить на необорудованный пляж 20,3–см гаубицы Б-4 (генерал Фусаки логично предположил, что наши десантники используют отечественное вооружение Прим. Пер.), то высадка значительных танковых сил также была возможна.

Результатом трудов моего штаба стал план контратаки, выполненный в лучших традициях Императорской Армии: во — первых, все наличные силы пехоты и морских отрядов, за исключением одного пехотного батальона, усиленного обеими инженерными ротами, должны были ночью подобраться к русским позициям на высотах 165 и 171 — и, без артподготовки пойти во внезапную штыковую атаку, сметая русскую оборону; подвижная группа, в которую входили все оставшиеся у нас танки, дополненные упомянутой выше пехотной группой, в составе одного пехотного батальона и двух саперных рот, должна была войти в пробитый пехотой прорыв и атаковать расположение полка 20,3–см гаубиц, находившегося около мыса Кокутан. Артиллерийская группа, собранная из уцелевших дивизионных орудий, должна была прикрыть огнем отход контратаковавших частей на главную линию обороны.

К этому времени из имевшихся в моем распоряжении десяти пехотных батальонов три погибли в полном составе — на высотах 165 и 171, в укрепрайонах Кокутан и Котомари и на побережье между ними, пытаясь сорвать высадку русского десанта. Один батальон 74–й бригады обеспечивал прикрытие южного, восточного и западного берегов острова Парамушир, будучи разделен на отдельные роты и взводы, рассеянные на значительной территории — его просто невозможно было собрать за это время. Шести батальонов было явно недостаточно для полноценной атаки, тем более что совсем оголять главную линию обороны и оборону Парамушира было нельзя. За прошедшие двое суток моряки сформировали два сводных батальона из военнослужащих баз; еще два батальона находились в процессе формирования — можно только радоваться тому, что у Флота имелся запас винтовок и пулеметов, так что эти батальоны имели почти 50 % штатного стрелкового вооружения. Еще три сводных батальона формировались из армейских тыловиков — но с огнестрельным оружием для них было намного хуже. Конечно, для полноценных боевых действий эти части не годились, но заменить полноценную пехоту в обороне они могли, что позволяло мне высвободить части для атаки. Оставалось одно — вспомнить славную историю 'ускоренных атак' Императорской Армии, ведущих свой отсчет с успешного штурма германской крепости Циндао; а, именно, запустить в первой волне атакующих вооруженных холодным оружием тыловиков и персонал военно — морских баз, чтобы они расчистили путь для пехотинцев.

На это решение меня навел опыт саперов генерала Ямаситы, полученный во время высадки десанта в Малайе — как известно, тогда саперы, чтобы сократить время, необходимое для высадки и развертывания десанта, шли на смерть, чтобы расчистить проходы в установленном англичанами на пляже минном поле (прим. — реальный факт — В. С.). Сейчас нашей атакующей пехоте, с высокой вероятностью, предстояло преодолеть минное поле, установленное русскими — и чтобы сохранить жизни лучших бойцов, я решил послать первым эшелоном наших тыловиков, чтобы они своими телами проложили путь пехотинцам. Это имело и большое моральное значение — тыловики, не будучи бойцами первой линии, все же были воинами Тэнно, так что я не имел морального права отказать им в почетной смерти во славу Божественного Тэнно.

Итак, первая волна, состоящая из тыловиков Армии и Флота, вооруженных только холодным оружием, расчищала своими телами русское минное поле; вторая волна, также из тыловиков, вооруженных холодным оружием и гранатами, по две на каждого, должна была забросать гранатами русские пулеметы и окопы, тем самым обеспечив наилучшие возможности для выполнения своего долга перед Тэнно пехотинцами; третья волна, состоявшая из пяти батальонов пехоты, должна была смять русскую оборону на высотах, уничтожив противника в штыковом бою, и после этого поддержать удар подвижной группы, которой командовал доблестный подполковник Икеда — в составе 11–го танкового полка, двух рот флотских танков 'Ка — ми' (в данный момент — всего 41 танк), батальона пехоты и двух инженерных рот. Выполнив задачу по уничтожению русской артиллерии, не позже 6.00 утра подвижная группа отходила на главную линию обороны, занятую сводными частями.

Начиная с 22.00 все имеющиеся в моем распоряжении плавсредства, начиная с баркасов и рыболовных ботов (на островах имелось отделение японской рыболовной фирмы Прим. Пер.) и заканчивая понтономи, которые буксировали портовые буксиры моряков, вели переброску с Парамушира подразделений и частей, которым была оказана честь принять участие в этой атаке. До 2.00 предстояло перевезти более 4 000 человек и 17 танков — рота флотских 'Ка — ми' переправилась своим ходом. С 2.00 до 3.00 переправлялись два сформированных из моряков батальона, для занятия главной полосы обороны. И этот этап, предварительного развертывания, прошел точно по плану!

Особо хочу отметить тот факт, что подразделения тыловиков и береговых служб с большим воодушевлением отреагировали на оказанную им честь: своими жизнями проложить дорогу к победе частям первой линии. Вопреки измышлениям гайдзинов, утверждавших, что наших воинов гнали в бой офицеры и унтер — офицеры, со всей ответственностью заявляю — люди шли в этот бой с радостью, зная, что их души попадут в сонм героев, упокоившихся в храме Ясукуни.

Ночная тьма и туман скрыли выдвижение наших частей на исходные рубежи. Затем начала движение первая волна, четыре тысячи воинов Императора, за ней, с отрывом около полукилометра, шли воины второй линии, еще столько же храбрых воинов Тэнно. В третьей линии насчитывалось чуть меньше пяти тысяч пехотинцев, они шли с отрывом в 300–400 метров от второй. Подвижная группа пока оставалась на исходном рубеже, до момента, когда бойцы первой линии начнут прокладывать путь через минное поле.

Атака началась с небольшим запозданием против намеченного плана — первая линия начала прорыв не в 3.30, как планировалось, а в 3.42; это было не очень важно, поскольку план предусматривал существенный резерв времени, до одного часа. Но, как выяснилось впоследствии из докладов нескольких выживших унтер — офицеров, участвовавших в прорыве первой волны, коварство русских оказалось сильнее отваги наших воинов — мы рассчитывали на обычные противопехотные мины нажимного действия, русские же выставили немецкие 'шпринг — мины', от взрыва каждой из которых погибали не один — двое, а были убиты или ранены сразу по десятку. Воины Ямато не дрогнули — но первая волна атакующих до своей полной гибели сумела расчистить минное поле лишь на две трети его глубины.

Тут подошла вторая волна — и доблестно пошла вперед, на убийственный огонь русских пулеметов и зенитных автоматов, ведших прицельный огонь по нашим цепям, освещенным осветительными ракетами и минами. Они сумели окончательно расчистить минное поле, но уже не в силах были выполнить главную, возложенную на них задачу. Вместо того, чтобы забросать гранатами русские пулеметы — те, кто уцелел, продолжили атаку, смешавшись с третьей волной, которой должны были проложить путь. Солдаты третьей волны шли в бой с великой храбростью, на неподавленные пулеметы, под фланговым огнем автоматических зениток. И воины Ямато сумели пройти через это, не считая потерь, и вступить в ближний бой с советской морской пехотой, все еще имея примерно трехкратное численное превосходство!

И русские морские пехотинцы перебили всех наших доблестных воинов за считанные минуты, которые были в их распоряжении до подхода подвижной группы.

Уже находясь в плену, я попросил советское командование об оказании мне двух милостях — возможности узнать о подробностях этого боя и совершении сеппуку. Во втором мне отказали, мотивировав это тем, что разрешить мне сеппуку может только Тэнно и никто другой; в первом же генерал — майор Куников (а вовсе не немецкий генерал, которого я ожидал увидеть) пошел мне навстречу, разрешив мне побеседовать со своими подчиненными, участвовавшими в этом бою — но лучше бы было для меня, если бы он этого не сделал, поскольку такого унижения я не испытывал никогда в своей жизни. Мне был возвращен мой переводчик, также русские разрешили участвовать в этом импровизированном исследовании моим начальнику штаба.

Желая быть истинным самураем до конца, одним из неотъемлемых качеств которого является правдивость, хочу заявить: русские не лгут, когда утверждают, что двенадцать сотен их морских пехотинцев уничтожили четырнадцать с половиной тысяч воинов Тэнно. Причем три тысячи они перебили в штыковом бою за неполных пять минут, потеряв при этом шесть десятков своих убитыми и ранеными — а, потом, сожгли 39 наших танков и перебили еще полторы тысячи наших пехотинцев и саперов, ценой потери еще сорока своих товарищей убитыми и ранеными.

Это страшная истина для воинов Ямато — но она именно такова — два батальона русской морской пехоты, имея лишь штатное вооружение, без малейшей поддержки авиации, артиллерии и танков, в ближнем бою уничтожили шесть полнокровных кадровых батальонов пехоты Императорской Армии, усиленных тремя танковыми ротами, потеряв всего два взвода убитыми и ранеными. А всего в этом сражении на высотах 165 и 171, за каждого убитого или раненого русского солдата, Императорская Армия заплатила почти полутора сотнями своих воинов! Причем почти половина из них — убита в ближнем бою, в котором мы считали себя сильнейшими!

Свидетельствую, что воины Ямато до конца исполнили свой долг; в этом позоре виновен только один человек — это генерал — лейтенант Императорской Армии Фусаки Цуцуми, недостойный слуга Божественного Тэнно, то есть я. Я, и только я, виновен в том, что не смог вовремя распознать истинную силу русских воинов — нет вины моих подчиненных в том, что они не смогли победить такого врага, поскольку даже самый доблестный самурай не в силах противостоять землетрясению, цунами или равной им силе — но мой долг командира состоял и в том, чтобы своевременно определить то, что русские десантники являются непреодолимой силой.

Десант на остров Шумшу — беседа с Героем Советского Союза С. Г.Тюлениным (в июне 1945 — главстаршина морской пехоты, 2я гв. Зееловская бригада). Из сборника "Война с империалистической Японией". Москва, Воениздат, 1965 год (альт — ист).

Составитель — Сергей Гаврилович, что Вам больше всего запомнилось в этом десанте?

Тюленин — Бой на берегу после высадки. Также, ночной бой на высотах 165 и 171. Но главное — идеальная организация десанта.

С. — Вы ведь участвовали и в форсировании Днепра, и в захвате Зееловского плацдарма — там было хуже?

Т. — Дальневосточные десанты проходили на качественно ином уровне организации, где была предусмотрена каждая мелочь. Ладно, за Одером авиация не успевала нас поддерживать в первые, самые трудные дни, поскольку перебазировалась на новые аэродромы, так быстро мы наступали — а на Шумшу между заявкой на авиаудар и появлением "Илов" проходило от трех до двадцати минут, в зависимости от занятости дежурной эскадрильи, она уже в воздухе где‑то над нами, или взлетает после дозаправки с мыса Лопатка. Корректировщики лучше работали — так научились же! С связью было, не сравнить — на Зееловских высотах у нас было по одной УКВ — радиостанции 'хенди — токи' на роту, на Шумшу — радиостанции 'Ветерок', это отечественный аналог 'хенди — токи', в каждом взводе. Но ценны были именно мелочи — свидетельствующие о заботе командования о бойцах, что не заставят нас исключительно на героизме выезжать, а сделают все, чтобы облегчить наше ратное дело.

С. — Вы против героизма?

Т. — Я считаю, что он нужен, в исключительных ситуациях, как форсаж. Но вы даже мотор будете гонять на форсаже все время? И вот не помню, кто из великих полководцев сказал, что первое необходимое условие победы, это доверие армии к своему командованию — поверьте, что это очень дорого стоит! А при Курильском десанте это чувствовалось во всем. Нас снабдили абсолютно всем, что могло понадобиться — очень удобными были водонепроницаемые чехлы для раций, быстро надевались, и можно было не бояться подмочить аппаратуру. Нас высадили на берег сухими, даже ног не замочив — а ведь на Курилах даже в июне ночью нежарко, и в мокром совсем неуютно. И отлично работали тыловые службы — у нас не было перебоев ни с чем, от вывоза раненых с передовой до доставки боеприпасов и горячей еды.

С. — Вы были в первой роте первого батальона — первой ступившей на берег Шумшу. Что было, когда вас сразу после высадки атаковали японцы?

Т. (смеется) — Лично я подумал, боже мой, как их много, это как мы после их всех хоронить будем? Успели уже заметить, что земля тут как камень, это привычка уже, на местности сразу оценить, насколько легко тут окапываться. Бежали они толпой, без всякого порядка. Ну мы их и начали резать, как волки овец!

С. — Сергей Гаврилович, вы были настолько уверены в себе? Ведь враг был незнакомый? И даже сейчас весьма распространено мнение, что японская армия, возможно, и была технически отсталой, но к ближнему бою солдат готовили очень хорошо, обучая в совершенстве и владению штыком, и так называемым боевым искусствам?

Т. (с улыбкой) — Это мнение, случайно, не от японских и китайских фильмов пошло? Смотрел я эту рекламу рукомашества и дрыгоножества, ну прямо как комедии, и смеялся до слез, ну просто юмор для понимающего человека! Они ведь показывают, что у них буквально каждый рядовой был таким мастером "боевых искусств", что хоть сейчас на чемпионат! А уж Голливуд, "Вторая кровь", ну как там называлось, где ученик великого Фунакоши в одиночку и голыми руками убивает 59 наших солдат — морпехов во главе с генералом, уворачиваясь от очередей из АК буквально в упор? Ну, в кино любое чудо можно изобразить, но к реальности это не имеет никакого отношения! А если серьезно — могу подробно ответить, коль хотите.

С. — Если можно, Сергей Гаврилович.

Т. — Начнем с того, что есть боевые искусства — то, что используется в бою, чтобы убив врага, выжить и победить самому; а есть "спортивные единоборства" — это совсем другая категория, соотносящаяся с первой примерно так же, как спортивная малокалиберная винтовка с боевым автоматом. Нет, из мелкашки тоже можно убить — но я бы никому не посоветовал бы идти с ней в бой против врага, имеющего нормальное армейское оружие. Да, спортивные единоборства полезны — укрепляют тело, закаляют характер, позволяют постоять за себя. Но лезть в настоящий бой против врага, умеющего квалифицированно убивать, со знанием спортивного дзюдо или карате, это разновидность самоубийства!

А то, что было на Дальнем Востоке — да, когда‑то это было настоящими боевыми искусствами, но в средневековье! Да, традиции предков, поддержание боевого духа нации — но какой толк в современном бою, пусть даже и ближнем, от фехтования на мечах или алебардах? Или от умения метко стрелять из лука?

С. — Никакого, Сергей Гаврилович. Но, есть же еще карате, кунфу, то же дзюдо — неужели от них нет никакой пользы?

Т. — Во — первых, шансы вооруженного солдата — призывника и безоружного мастера каратэ уравниваются где‑то с трех метров — и какая возможность в бою добраться до противника на это расстояние? Во — вторых, настоящих мастеров, действительно умеющих убивать голыми руками, найдется даже не один из целой роты, а хорошо, если один из тысячи. И что мы имеем в результате, даже когда сойдутся в ближнем бою рота на роту, батальон на батальон, как тогда на берегу острова Шушму?

Но, вернемся к сравнению восточных боевых искусств и "русбоя". На Востоке потратили массу сил на создание всех этих "систем" — и, что очень важно, их специализацию. Как у тех же японцев, кэн — дзюцу, владение мечом, нагината — дзюцу- алебарда, со — дзюцу — копье, дальше не помню точно, но знаю, что отдельные "искусства" были для дубинки, кинжала, посоха, да чего только не придумают там для членовредительства? А у нас, на Руси, начинали когда‑то как и японцы с китайцами, с рукопашки и холодного оружия — но очень быстро перешли к созданию комплексных боевых систем, включающих в себя все вместе и во взаимосвязи! Что оказалось очень полезным и в наше время. Вы ведь знаете, что на Западе раздаются голоса, что "русбой" это не древнее русское умение, а чистая выдумка Смоленцева и кого‑то еще с ним?

С. — Однако же общеизвестно, что многие приемы "русбоя" очень похожи на каратэ и айкидо? Хотя о прямом заимствовании вряд ли можно сказать, из‑за хронологических рамок.

Т. — Огромная заслуга Смоленцева, что он систематизировал и свел воедино то, что было до него — а если еще и сам что‑то придумал в дополнение, так еще большая ему честь! Казачий "Спас", "пластунский бой", даже "жандармская" школа пистолетного боя, а также что‑то из боевых искусств других стран, все вошло элементами в новую систему! В том числе и от Востока — ведь Ощепков, один из основателей самбо, до того имел мастерский дан по дзюдо! А журналист и писатель Гиляровский владел "китайской борьбой", изученной им от какого‑то матроса. Так что меня не удивляют даже японские мотивы в русбое — как отдельные части большой системы, в которой Смоленцев творчески соединил рукопашку с владением автоматическим оружием и метанием гранат — мне посчастливилось бывать на семинарах, которые проводил он сам, так там все определялось дистанцией: дальность действительного огня, работы штыком и прикладом, ноги — нож — руки, захваты и броски. И он же создал курсы подготовки разной категории сложности — начиная с простейшего, из пяти занятий, введенного еще на фронте в 1943 году — что не делало из обычного бойца мастера, зато так можно было быстро обучить каждого, повышая его шансы выжить в ближнем бою. Следующая ступень для гвардейской пехоты и штурмовиков, дальше — для воздушных десантников и нас, морских пехотинцев, ну и вершина, для осназа. Немаловажным было, что в системе Смоленцева индивидуальное мастерство накладывалось на тактику, "парных боевых звеньев" (прим — у нас известна как тактика бразильских городских партизан — В. С.). То есть, если вернуться к тому бою, даже в рукопашной мы были много сильнее, чем какая‑то толпа японцев, бегущая на нас с криком, выставив штыки. Наша уверенность в своих силах, в победе, была абсолютной! Ну и конечно, психология победителей, перед этим прошедших Европу. И лучшее оружие — автомат в ближнем бою стоит трех, а то и пяти винтовок!

С. — Но вы рассказывали, что японского офицера тогда взяли в плен в рукопашной? Хотя он на вас с катаной шел?

Т. — А вы представьте: тридцать патронов в рожке АК. Даже если "по уставному", бить короткими по три, это минус десять японцев. Хотя, если толпа врагов в десяти шагах, то даже устав дозволяет поливать непрерывным, как из шланга. Дальше перезарядить надо — вот тут наша тактика парных звеньев и играла, напарник прикрывает, ты меняешь рожок. С собой мы брали десять, ну двенадцать рожков, больше просто не унести, ну и еще сотни три патронов россыпью в мешке. А японцы все набегают, и с ними даже девять танков было! Но танки самураям не помогли — им в свалке было не различить своих и чужих, зато нашим с РПГ, бей, не ошибешься!

Ах да, офицер… Надо сказать, что еще до высадки у нас был строжайший приказ: офицеров, которые сами сдаются, брать в плен! А не так, как в Европе бывало нередко: фриц уже руки поднял, а ему пулю, чтоб не возиться, или со злости. Кого пленным уже признали, то это дело трибунальное — ну а так, ни у кого вопросов не возникало, а вот показалось, что у него граната в кармане, и он хочет вместе с тобой подорваться? Здесь же, "солдатский телеграф" никаким приказом отменить нельзя, слышали мы, что даже командиры удивляются, насколько точная информация у нас о противнике, и сколько их там, и где их укрепления, и сколько у них танков — ну не бывало такого раньше никогда, по крайней мере, на моей памяти! Народ, раскинув умом, решил, что есть на той стороне наш разведчик, и ясное дело, не рядовой! Так что приказ соблюдался — вот только редко бывало, чтобы их офицеры и унтера сами сдавались, в отличие от рядовых, обычно же они дрались до последнего, Вот и этот, что на меня наскочил, саблей своей замахнулся — ну вот в кино, если офицер японский, так обязательно на лету яблоко на четыре части разрубит? А тут все по — простому: ствол автомата подставил, ногой подсечку, и уже лежачему, прикладом башку припечатал. После оказалось все же, живой. Ребята мне шашку его принесли — твоя по праву, помнили как сам Смоленцев говорил когда‑то, что самураи иногда в бой с прадедовскими клинками идут, которые очень редкие и дорогие. Я как дурак эту железку таскал, показал уже потом знающим людям, так посмеялись — обычная "селедка" образца тридцать какого‑то года! Ну и отдал кому‑то, что еще с ней делать?

А после японцы кончились. И наши высаживаются, главные силы, танки на берег сходят по аппарелям, мортиры выкатывают. И пошли мы вперед, высоты заняли быстро — там по линии обороны японцев наши очень хорошо и артиллерией и авиацией прошлись, так что отстреливаться было особо и некому. А вот дальше приказ, стоп! Снова выходит, командование наше знало, и решило, пусть самураи сами на убой лезут, чем нам их из поселка выбивать! Сказал я уже, что земля на Шумшу каменистая, окапываться там тяжело. А подходы с японской стороны удобные — луговое разнотравье, разве что камней многовато. Где‑то к четырем часам мы закончили оборудование окопов полного профиля, как раз в это время заканчивали высадку второго эшелона. Танкисты и самоходчики, вместе с нашим батальоном резерва, остались в километре позади высот — ну им и не надо было занимать жесткую оборону, они были маневренным резервом. У нас и так огневой мощи хватало — кроме штатного вооружения, было очень много трофеев. Не только МГ-42 на автомобилях, были и такие экземпляры, как турель с Не-111, 20–мм авиапушка на "козлике" — можно было и по самолетам врезать, ну а немецкий станкач, даже в дзоте, давился двумя — тремя очередями. А во втором батальоне было аж три бронетранспортера 'Ганомаг' со счетверенными 20–мм эрликонами, были у немцев такие эрзац — ЗСУ. Причем, что любопытно, когда нас к десантированию готовили, то лишнюю технику изымали, а про эти забыли, ну нет их по документам! А командование, вплоть до самого Цезаря нашего, комбрига — Героя, делало вид, что "не замечает", считая что "огневой мощи слишком много быть не может".

Так вот, где‑то во второй половине дня комбат собрал ротных и взводных командиров, и приказал им дать личному составу отдохнуть, поскольку возможна ночная "банзай — атака", слышали мы уже, что это такое. В 17.00 нам приказали три часа отдыхать, кроме часовых и дежурных у огневых средств. В восемь покормили ужином — а потом мы разгружали подвезенные боеприпасы. Там было все — от патронов к автоматам и пулеметам до минометных мин и огромного количества гранат, и ручных, и к РПГ. Еще были ящики со "шпринг — минами" — мы еще мысленно посочувствовали саперам, им же землю копать, чтобы все это поставить.

В вечерних сумерках, когда еще видно, что происходит вокруг, но издалека уже хрен разглядишь, саперы приступили к минированию, мы на подхвате были, ящики таскали. Ставили "на колышки", над землей, ночью все равно не увидеть, а нам днем снимать легче. Едва успели закончить до полной темноты — вернувшись, мы еще набирали боекомплект, командиры прямо приказывали брать побольше патронов и гранат. А после снова отдыхать — кроме дежурной смены. Предбоевой мандраж был, конечно — но после того, что на берегу, нас ничем уже было не испугать. Там нас после высадки застали — тут мы подготовились, и еще большая сила позади развернулась. Так что проиграть мы никак не могли!

Ночью сгустился туман — на Курилах это часто. Видимость была метров 20–30. Мы успели по очереди поспать часа по четыре, неплохо отдохнув. Я как раз сменился с поста, это было около четырех утра, как раздались взрывы на нашем минном поле. Тут даже тревогу поднимать не было нужды — все и так мгновенно проснулись и изготовились к бою! И дикий рев "Банзай" — так нам это лишь как указание, куда стрелять! А сектора еще днем были пристреляны. И сверху вниз так удобно гранаты кидать! И мины взрываются — да сколько их там, толпой прут, это какие у них должны быть потери? Храбрые они были, верно — или пьяные все до потери рассудка? Так пробовал я их сакэ, некрепкое совершенно, с водкой не сравнить.

С. — С рукопашкой понятно. Но все же, насколько правдива фраза из известного романа, что "японский солдат штыком владеет, как парикмахер бритвой"? И потому, в ближнем бою весьма силен?

Т. — Ну вот по тому самому бою. Японцы там показали уровень, вполне приличный для линейной пехоты — с десяток приемов штыкового боя, вбитых в рефлексы. Вполне работает против такого же среднеподготовленного противника — немногих намертво вбитых приемов для такого боя достаточно, а реальная опасность только подстегивает бойца, добавляя ему адреналина. Ну и сам вид мчащейся на тебя толпы, ревущей "Банзай", на психику давит — кто прежде в бою не был, мог и испугаться, побежать, тут самураям полная лажа, догонять и в спину колоть!

Ну а мы до того минимум год отвоевали, от Днепра до Зеелова. И не на такое насмотрелись, и так же до рефлексов усвоили, что надо не паниковать, а выполнять боевую задачу, "как учили". Ну, прет на участок окопа, где наше звено, такая вот толпа. Так сначала ей навстречу летят по две — три лимонки от каждого из троих автоматчиков звена — при радиусе сплошного поражения в 6–7 метров два десятка убитых, или серьезно раненых, или контуженных взрывными волнами уже есть. За это время пулеметчик половину стопатронной ленты прицельно отстреляет — еще минус 8–10 самураев. Добежало метров на 15–20 два десятка японцев — мы к этому времени выпрыгнули из окопа и начали работать, как обучены: первая пара бьет короткими очередями, пулеметчик целит по скоплениям, напарник пулеметчика страхует его и прикрывает нам тыл, выбивает тех, кто пытается зайти сбоку — сзади. До дистанции штыка добежал десяток — это если самураям повезло. А дальше, мы привыкли работать вместе, разделив сектора, у японцев же групповая тактика отсутствовала напрочь, толпой наваливались, мешая друг другу. Ну и у нас более удобное оружие, намного большая мышечная масса — очень важное преимущество в штыковом бою! — и поставленный навык боя с не умеющем работать в группе противником. А еще из‑за наших спин бьют пулемет и автомат второй пары. Так что десяток японцев заканчивался очень быстро.

Конечно, на практике было сложнее: где‑то японцев перебили сразу и почти без потерь, а где‑то завязалась такая свалка, что в рукопашной дрались все, даже ПК били как дубинами, или же на очищенные участки, где оставили одно — два звена, отправив остальные на подмогу в самые жаркие места, вдруг вываливались из тумана отставшие или заблудившиеся японцы.

У моего звена поначалу бой шел по той схеме, которую я Вам описал — а потом мы пошли на помощь ребятам, дравшимся на центральном участке обороны, там было жарче всего. Тогда и погиб наш взводный — его убил выстрелом из пистолета какой‑то унтер. Это там случилось, в бою на высотах, а не на берегу, как отчего‑то в наградном представлении ошибочно записали. Я и принял командование взводом, строго по Боевому Уставу, не совершая никаких великих подвигов, как это иногда показывают в кино. Как положено, рявкнул: 'Взвод, слушай мою команду! Первое звено в линии, второе в прикрытие'. Это значит, что первое звено в каждом отделении работает на линии боевого соприкосновения, второе прикрывает огнем — эта схема, хорошо отработанная на тренировках, позволяет наиболее полно использовать наше преимущество в автоматическом оружии. Через минуту приказал поменяться, чтобы давать ребятам передышку. Вот так мы и давили их, как ножи мясорубки режут мясо, проталкивая через решетку фарш.

Когда японцы на высоте кончились, посмотрел на часы — к моему удивлению, вся эта часть боя продолжалась четыре минуты, хотя я был уверен, что хлестались мы добрых полчаса. К слову, в бою такое часто бывает — кажется, что время растягивается до бесконечности.

Если честно, то нам повезло закончить с этой толпой самураев за минуту до того, как подошли их танки — из тумана уже был слышен рев моторов, ребята из нештатной группы поддержки, те самые, которые обрабатывали фланги атаковавшей японской пехоты из малокалиберных зениток и крупнокалиберных пулеметов, уже собрались встречать без нашей помощи. Но у нас как раз хватило времени занять позиции, разобрать гранатометы, пополнить боезапас, перевязать раненых — за минуту, если умеючи, успеть можно многое.

Самураи, к нашему удивлению, скорее перли на нас, чем грамотно наступали — насмотревшись на немцев, мы ждали массированного удара танкового клина, поддержанного умело взаимодействующей с танками пехотой, по одному участку обороны. Ничего подобного не было — наоборот, танки были равномерно распределены по всему фронту, атаковали в лоб — никаких попыток частью сил сковать нас, а остальными наступать дальше, или, хотя бы обойти нас с флангов и тыла, как немцы бы обязательно поступили. Даже артиллерийской подготовки не было, что вообще, ни в какие ворота. И одни легкие танки — ни единой САУ в боевых порядках.

С. — Простите, Сергей Гаврилович, но Вы же упоминали о неправдоподобно точных данных разведки — там ведь речь шла только о танках, про САУ речи не было, если я не ошибаюсь?

Т. — Так ведь это и странно. Если САУ, это штатная артсистема, с небольшими переделками, на шасси танка. Выходит дешево и сердито — эффективное средство поддержки танков и мотопехоты, от них не отрываясь. Тем более, что танки у японцев были полное г…, похожи на наши довоенные, но по габаритам, вполне логично было на них приличный калибр поставить. Отчего не додумались — слов нет! В Маньчжурии была у них такая машина, аж 150мм гаубица на шасси "Чи — Ха", но в очень малом числе, я ее вживую уже после войны увидел, на выставке трофейного вооружения во Владивостоке.

С. — Может быть, все дело в том, что у них основная война на суше длительное время шла в Китае — для китайцев и этого хватало?

Т. — Знаете, а может быть, что Вы правы. Сам я в Китае не был, но у меня земляк воевал в Маньчжурии, в самом конце они видели части китайских коммунистов. Он рассказывал — идет такое воинство, числом в наш полнокровный батальон, одна винтовка на двоих — троих бойцов, на всех пара станковых пулеметов и то ли четыре, то ли пять ручных. Ни минометов, ни ПТО не было. Если у китайцев это тогда было нормой, то 37–мм пушка предпочтительней более мощной системы — на пулемет ее хватит, а за счет намного большего боекомплекта она сможет уничтожить в разы больше целей.

Но мы‑то не китайцы! И против окопавшейся пехоты калибр 37 явно слабоват, да и стрелять вверх из танковой пушки неудобно, и приборы наблюдения у них были полный отстой, а то и вовсе без них, смотровые щели в броне, очень "удобно", особенно ночью! Мы же, как привыкли, первым делом грамотно отсекли их пехоту от танков — и тут они не придумали ничего лучше, чем пойти напролом.

С. — Сергей Гаврилович, Вы хотите сказать, что японские танки просто пошли на нашу неподавленную оборону? Легкие танки — на сидящую в окопах морскую пехоту, с РПГ? Почти слепые ночью, и без пехотного сопровождения?

Т. — Именно так. Только не спрашивайте, почему они так сделали — я не знаю ответа. Мы потом с ребятами гадали, почему они сделали такую глупость. Ну не могли же они всерьез рассчитывать, что мы испугаемся танков и побежим — союзники — немцы должны были рассказать про Зеелов? Про РПГ они тоже знали — уже позже, на Урупе, мы сталкивались с японскими копиями 'фаустпатронов'. Не могли они не понимать, чем кончится такая атака — и, все‑таки пошли в нее.

С. — Сергей Гаврилович, мне встречалось в трудах японских историков — поскольку подполковник Икеда был фанатиком, он хотел умереть за своего императора, вот и повел своих подчиненных в самоубийственную атаку.

Т. — Ну хорошо, давайте разберем подробно эту версию. Вот у Вас есть хоть и плохонький, укомплектованный вконец устаревшей техникой, но, все же танковый полк. Ни отбиться, ни уйти с Шумшу никак не получится — можно либо сдаться, либо погибнуть в бою. Сдаваться не будем, значит, остается одно — продать жизнь подороже. Я, конечно, не танкист — но я бы приказал подчиненным работать из засад, чтобы подловить нашу легкую технику, или постарался бы прорваться в наши тылы, например, к позициям тяжелой артиллерии. При некотором везении четыре десятка легких танков там такого бы могли наворотить, что мало бы нам не показалось. Логично я рассуждаю?

С. — Да, Сергей Гаврилович — но японцы считают, что Икеда хотел погибнуть за императора, что и сделал.

Т. — Но это же глупость! Наши ребята тоже, бывало, шли на верную смерть за Родину, за товарища Сталина — но всегда старались прихватить с собой как можно больше фрицев. Умирать за Родину надо не просто так, а с пользой для Родины — а тут получается, что кадровый офицер не только не погиб за Отечество с толком, а нанес ему немалый вред, попусту угробив технику и подготовленных бойцов. Не верю я в такое — Икеда все ж был не сопливым мальчишкой — прапорщиком с бреднями в пустой голове, а целым подполковником, прослужившим наверное, лет двадцать, до своего чина?

Так вот, японцы прибавили газу и пошли на высоты. Стреляли "в белый свет, как в копеечку", поскольку танковые пушки на подъеме смотрели в небо. Мы спокойно дождались, когда они подошли метров на 30–50 и прицельно ударили из РПГ. Цели распределили заранее — по каждому танку било несколько гранатометов, с короткой дистанции, попали почти все. Тут и "тиграм" бы хватило, а японские легкие жестянки с противопульным бронированием просто рвало на части! Настолько, что даже на выставку трофеев нельзя, по причине нетоварного вида.

Упорство у японцев было, это да. Немецкая пехота в подобной обстановке, когда мы всю их броню сожгли, однозначно, откатилась бы на исходные, и вызвала бы артподдержку. А тут, японцы из танкового десанта, залегшие под нашим огнем, воспользовались тем, что мы к ним внимание ослабили, сжигая их коробки, и бросились к нашим окопам. И даже успели проскочить почти половину расстояния, прежде чем мы открыли огонь. И вступить с нами в ближний бой — те, кто уцелел. Но эта часть сражения была для нас намного легче, чем первая атака — теперь нас было примерно поровну с японцами, так что перебили мы их намного быстрее и с намного меньшими потерями, чем предыдущих. На некоторых участках даже не дошло до штыков — гранатами и пулеметно — автоматным огнем всех положили. А вот от огня танков у нас потери все ж были — два трофейных "ганомага" подбили, и четыре МТ — ЛБ. Разменяли, на свой танковый полк!

С. — Сергей Гаврилович, а сколько всего японских танков сожгли, Вы знаете?

Т. — Я это точно знаю — у меня приятель их считал: 14 танков уничтожили ребята из группы поддержки, это "ганомаги" с зенитками, и машины с КПВТ, а 25 машин разнесли мы. Мы потом шутили, что трижды 'чертова дюжина' оказалась для самураев чистым несчастьем.

С. — Японцы пишут, что в атаке участвовал 41 танк — значит, что два танка все же уцелели; может быть, они спаслись бегством?

Т. — Не думаю — вот чего за японцами точно не водилось, так это трусости. Дрались они насмерть, это — правда. Другое дело, что храбрость не заменяет воинского умения и не может компенсировать отсутствие необходимого вооружения, это да. Но если бы они были обучены и вооружены наравне с нами или отборными немецкими дивизиями, то стали бы страшным врагом для кого угодно — храбрости, самоотверженности, дисциплинированности, стойкости самураям не занимать, они по праву считаются настоящими бойцами и отменными солдатами. Так что в бегство японских танкистов верится плохо — не бегали самураи с поля боя, не было такого.

Могло быть другое — танки сломались по дороге, командир приказал экипажам ремонтироваться своими силами. До утра не успели — а после угодили на прицел нашим летчикам или танкистам. Вот этим и может объясняться нестыковка.

А японцев там положили много. Помню картину утром — их трупы лежали так, что местами земли не видно. И я не представляю, что с ними после сделали, чтобы не было санитарных проблем, обычно ведь пленных этим заниматься заставляют, но мало их мы взяли на Шумшу. Слышал, что там просто танковым бульдозером все сгребали в яму и засыпали. Это к теме "японских воинских захоронений", о чем их политики сейчас кричат.

С. — А гражданское японское население на Курильских островах было?

Т. — Когда мы на следующий день вошли в Катаоку, это главный поселок на Шумшу, там вообще никого не было, кто живой остался, на Парамушир сбежал. А дальше — вот встречались нам иногда какие‑то отряды в штатском, по выучке и вооружению (вернее, их отсутствию), на ополчение похожи. Били мы их, что еще делать. А вот чтобы женщины, дети — лично я не видел. Хотя наверное, были, хотя бы семьи офицеров, не монахи же там служили?

С. — Спасибо Вам, Сергей Гаврилович, за подробный рассказ и разъяснения.

6 июня 1945, пролив Лаперуза.

Обычное время охоты — ночь. Но тут туман с утра, висит пеленой как дымзавеса, даже большой корабль максимум за милю можно различить. Здесь холодное Приморское течение сталкивается с теплым Цусимским, а оттого туманы часто. Особенно к осени, в августе — сентябре — но и в июне бывают.

Стелятся по волнам два низких силуэта. Бурун под носом незаметен — "шнелльботы", бывшие немецкие "стотонники", не реданные, как большинство советских или американских торпедных катеров, а обычные, килевые. Так труднее скорость развить, корпус из воды не выходит при разгоне — зато на волне гораздо легче, боевой катер не гоночный, штилевую погоду не выбирает.

Радар один, на "семьсот пятом". Ну а ведомому, с номером на рубке "707" лишь повторять, "делай как я". Должна быть хорошая охота, ведь крепко бьют наши самураев на Сахалине, а днем при хорошей видимости тут наша авиация работает, не дает снабжение и пополнение подвезти — зато сейчас японцам раздолье, проскочить через пролив. Ну так мы за тем и пришли, чтобы япошкам жизнь медом не казалась. Чтобы сполна им и за Цусиму отплатить, и за двадцатый год.

Отметка на индикаторе — цель, пеленг 70, дистанция 30. Идем на сближение. На севере мы вообще без радаров работали, их на катера начали ставить лишь в сорок четвертом. Вот мелькнул в тумане силуэт, не транспорт, сторожевой корабль! Тип С или Д, разница лишь в скорости, 16 узлов или 19, вооружен двумя или тремя 127мм пушками и десятком автоматов. Ведет в проливе противолодочный поиск — здесь ведь проходит японский рубеж, от американских подлодок, да и транспорта на Сахалин разумно прикрыть. Нас еще не обнаружил, но точно скоро заметит, мимо не пройдем! Потому — атака! Новейшие, "секретные" торпеды, которые кильватерный след видят. А плохо япошки службу несут — нас обнаружили, уже на отходе! "Цусиму" читали, в то время у самураев был принцип, лучших моряков в экипажи Первой эскадры, и кажется, сейчас у них то же самое: на конвойцев самых жопоруких отправляют. Рассказывали нам, был случай, когда американская подлодка, поврежденная глубинными бомбами и вынужденная всплыть, одной своей 76мм пушечкой отбилась от двух таких сторожевиков (причем дистанция боя сокращалась с 35 кабельтовых до сорока метров, под конец с лодки из стрелковки били по палубе японца, идущего на таран), в итоге субмарина в удачно налетевшем дождевом шквале ушла без потерь, а японцы ни разу в нее не попали, сами имея на одном из конвойцев взрыв, пожар и треть экипажа убитыми и ранеными (прим. — случай реальный. Бой ПЛ "Салмон" 30 октября 1944 — В. С.). Торпед жалко — а вдруг дальше кто‑то "жирный" попадется? Ну вот, одна есть, кораблику в девятьсот тонн этого выше крыши. Быстро затонул, ну а мы вперед — пока японцы не всполошились, попрятаться не успели! Пролив Лаперуза всего в двадцать с небольшим миль шириной, к берегу прижмутся, ищи их тогда!

Ну вот, снова отметка на локаторе. Да не одна! Судя по смещению, пересекают пролив — наша цель! Сближаемся, успеваем — им до берега не меньше часа, а то и полутора, ползти. Один транспорт, тысячи на две, и какая‑то мелочь, кавасаки. А транспорт низко сидит, загружен — теперь со дна доставайте, если вам охота! "Седьмой", работай! Хорошо попал, сразу двумя. Японец быстро с поверхности исчез, что на нем было, пусть Нептун разбирается — ясно, что не пустой.

Кавасаки тоже не убежали. Немецкие катера, при передаче в состав советского флота, были доработаны по немецким же стандартам 1944 года, вместо двух 20мм автоматов, что было явно слабее английских "катеров — канонерок", стояли, на корме 40мм "бофорс" (по немецкому обозначению, Флак-28), в носу спаренная 30мм (катерный вариант авиапушки МК-103). И еще пара пулеметов ДШК на рубке и на палубе. Так что мелочь было чем угостить, да и много ли рыбацким лодкам — кавасаки надо? Винтами никого специально не рубили, мы же не фашист Тиле — ну а если кто в темноте попал, за борт выпрыгнув, так на войне как на войне. На одном суденышке вроде солдаты были, стреляли из винтовок, получили в отчет очередями, утонули быстро. Все, противника нет!

И снова отметки на локаторе. Штук пять или шесть, идут на нас, и по смещению, быстро! И замечена работа их локаторов, а вот это уже очень серьезно! Японцы против нас дивизион эсминцев послали — а торпед нет. И в ночи не скроешься, засекут и расстреляют, так что уносим ноги быстро! Тем более торпеды расстреляли все, и хорошо. А еще на СФ было принято, без торпед катерам можно домой.

Не отстают, висят на хвосте! Ход у них не меньше тридцати узлов! Нас заметили, преследуют — а отчего огня не ведут, так нет у японцев артиллерийских радаров, обнаружить нас могут, а вот прицельно стрелять, лишь увидев. Так мы можем на форсаже и до сорока разогнаться, а у вас, хоть машины надорвете, на два — три узла меньше, так что оторвемся! Ну вот, отстали. Доклад в штаб, радировать об обнаружении противника!

И командир отряда тка стал с чистой совестью думать о возвращении домой. Сделав все точно по уставу и инструкции. Отчего не проследил за врагом дальше — два торпедных катера, за дивизионом эсминцев, у вражеского берега, где может легко вмешаться их авиация, да еще когда настанет день? Сыграла роль и психология — если на Балтике и Черном море торпедные катера нередко были "мастера на все руки и во всякую дыру затычка", то на СФ их использовали узко по специальности, "ударь и беги, раз нет больше торпед".

Дальше вмешался случай, которого не мог учесть никто. Дежурный в штабе бригады торпедных катеров не передал радиограмму в штаб флота (после оправдывался — думал, волну гонят, мужики, приняв пару сторожевиков за дивизион эсминцев). Да еще стал пенять на это командирам катеров, когда они вернулись в базу — однако же, те пошли на принцип, дело дошло до комбрига, в итоге сообщение в штаб флота ушло как положено, а дежурный отправился прямиком на гауптвахту, "ты бога моли чтобы последствий не было, тогда тебе трибунал".

И доклад с самолета — разведчика, еще за час до того обнаружившего локатором групповую цель на входе в пролив Лаперуза, посчитали за конвой в Отомари — для поиска и перехвата которого, с наступлением светлого времени, была выделена эскадрилья из 49го мтап, в сопровождении истребителей. А на запрос штаба флота уже после событий, как могло случиться, что японская эскадра прошла незамеченной, был дан ответ, в отдельной разведывательной эскадрилье для работы ночью всего пять машин Хе-277 с поисковыми локаторами, которые также используются и в интересах фронта, как постановщики радиопомех — и две из них в указанный момент были неисправны (акты прилагаются). Потому, вести абсолютно круглосуточный контроль всех заданных районов, технически невозможно!

Последним штрихом стал доклад от подлодки Л-12, обнаружившей "отряд японских эсминцев" к западу от пролива Лаперуза. Не сумев атаковать, командир увел лодку на глубину, и после всплытия доложил, как положено — умолчав о собственной нерешительности и осторожности.

В это время, японская эскадра быстро шла на север, в полосе тумана, вдоль сахалинского побережья. И до советского отряда кораблей, прикрывающих разгрузку в Маоке третьего эшелона и снабжения для десанта, оставалось не больше сорока миль. На встречных курсах, при скорости японцев тридцать узлов, а крейсеров "Калинин", "Каганович", эсминцев "Рьяный", "Резвый", "Разящий", "Рекордный", четырнадцать.

И изменить ничего уже было нельзя.

Тяжелый крейсер "Миоко". Японское море, у побережья Сахалина. 6 июня 1945.

Сейчас русские гайдзины заплатят за все.

За сожженный Нагасаки. За Филиппины. За Гудаканал. За свой подлый удар в спину сражающейся Японии. Которого мы ждали уже месяц.

Надо было расстрелять ваши транспорта и эсминцы еще там, у Камчатки, перед "Петропавловским инцидентом". Но в Токио решили, что русский медведь не посмеет. Глупцы — забыли, что точно так же заблуждались русские в 1904, и янки в 1941! Хотя наверное, что‑то знали, раз держали нас наготове — эскадра с того дня не была дома, дозаправлялись топливом и брали снабжение в бухте Танкан на Курильских островах — той самой, откуда вышел флот Нагумо, отправляясь к Перл — Харбору! По первоначальному плану, мы должны были ударить по русским возле Шумшу — отменили в последний момент, сообщив, "моржиха" здесь, она уже потопила лодки I-47 и I-154, против этого подводного дракона у нас нет шансов — а истинный долг самурая, это не погибнуть без пользы, а даже умирая, нанести ущерб врагу!

Но даже русский морской демон не вездесущ. И мы не пойдем туда, где он нас ждет. А ударим совсем в другом месте. Может быть, русские и научились воевать на суше. Но море здесь — наше, со славных времен Цусимы. И пока страна Ямато владеет морем, ее не победить!

С "Фуджицуки" сигналят, враг обнаружен локатором. Это и есть та эскадра, что крутится южнее Маоки. Что ж, сначала уничтожим их, а затем дойдет очередь и до разгружающихся транспортов. Даже если после погибнем — потери русских намного превысят цену наших жизней и стоимость кораблей!

Командир вспомнил, как он, тогда еще молодой лейтенант, пятнадцать лет назад был в России, в Севастополе, японская делегация посещала Черноморский флот. И там ему, потомку славного самурайского рода, нанесли ужасное оскорбление — когда он, оставшись в каюте один, высунул голову в иллюминатор, чтобы лучше разглядеть рейд, и какие корабли на нем стоят, русский матрос (вероятно, приставленный от их НКВД, русского кемпентай), с верхней палубы ударил его по лицу грязной, вонючей шваброй! И он, чтобы не "потерять лицо" даже перед своими товарищами, вынужден был промолчать! Но ненависть к русским — осталась! (прим. — случай подлинный. См. кн. Ананьин И. Корабли нашей юности — В. С.). И сейчас эти гайдзины ответят за все.

Как в январе сорок второго. Когда эскадра Одзавы вошла в пролив между Сингапуром и Малаккой, когда форпост британской мощи вот — вот должен был пасть под натиском японского оружия. И множество пароходиков, джонок, яхт и катеров спешили на юг, англичане бежали из горящего города куда подальше. Адмирал Одзава приказал очистить пролив, и этот приказ был выполнен, по всему морю плавали обломки и трупы. Шлюпки расстреливали, спасающихся вплавь тоже, и рубили винтами, задолго до "берсерка" Тиле. Сейчас, когда русские будут молить о помощи, им тоже не будет пощады! Что стоит жизнь побежденного врага — пыль, не больше! Если сейчас будут умирать самураи.

Хотя в русских тоже есть что‑то от бусидо. В Севастополе слышал — вот гайдзины, не умеют выражать мысли коротко, там где японцу хватило бы хокку, трехстишия, у русских целая поэма.

С якоря в восемь. Курс — ост.

У кого есть жена, дети, брат

Пишите — мы не придем назад.

И мы тоже, очень может быть, не придем. Нас потопят, как "Китаками" — но все в руках Аматерасу! Ведь долг самурая в том и состоит, чтобы сражаться и умереть за родную Японию!

За Императора — Тэнно Хэнко Банзай!

6 июня 1945. У побережья Сахалина. Крейсер "Калинин", флагман Отряда Легких сил ТОФ.

Адмирал вышел в море. В последний раз.

Отзывают в Москву. Будут теперь бессонные ночи в кабинетах Наркомата, и нервотрепка на заседаниях. Может, снова на флот поставят — так куда? Северный флот, самый маленький, но неожиданно оказавшийся по итогам войны, самым результативным, самым "боевым", так там Головко полностью на своем месте. Черноморский, которым он сам командовал до тридцать девятого, где начинал свое командирство, сначала крейсер "Профинтерн", затем дивизион эсминцев? Ну, может быть, там задачи резко расширились, Черное море уже оперативный тыл, как Финский залив на Балтике, так что правильнее флот Средиземноморским называть, да еще с учетом дипломатии, там итальянцы в союзниках, и всякие прочие греки с югославами будут. Или Балтика? Но сказал же Кузнецов, старый знакомый еще по Севастополю, "светит тебе место замнаркома, вот только ты пока, на Тихом останься, помоги новому командующему в курс дела войти". Мда, и как это назвать, что Лазарев, всего лишь контр — адмирал — начальник над ним, полным адмиралом, званием на две ступени выше?

Но мнение Николая Герасимовича Кузнецова — адмирал очень уважал. Волю товарища Сталина — тем более. Да и новый комфлота, Лазарев, показался вполне перспективным, без гнильцы. Но явно "академик" — вот чем он взял, все "системы" из него так и прут, причем довольно оригинальные — говорят, что и в Москве Лазарева ценят именно как теоретика. Ну и конечно, как командира самой результативной подводной лодки ВМФ СССР — вот только для комфлота совсем другие навыки нужны. В ту, прошлую войну, еще было, что адмирал стоит на мостике флагмана в морском сражении. Так и то, уже в Ютланде ни Джеллико, ни Хиппер, элементарно не видели всего пространства боя, расширившегося до десятков миль! Ну а в войну эту сражаются уже не эскадры, а разнородные силы, из которых главная, это авиация. И комфлотом должен быть прежде всего хорошим управленцем, а не военным вождем. Кто из советских адмиралов стоял на мостике флагмана эскадры в бою — пожалуй, лишь Кузнецов (в Испании). Ну еще Галлер, в Моонзунде, в семнадцатом — но ведь не командующим же?

— Мы тут все одно дело делаем, Иван Степанович. Быстрее разбить японцев. А уж заслуги наши пусть Родина оценит.

Надо отдать должное, боеспособность и боеготовность флота для Лазарева реально были самым важным делом. В этом он хорошо спелся с Раковым, тоже новоприсланным, командующим ВВС флота. Число авиаполков и аэродромов увеличилось едва ли не вчетверо (правда, расформировали некоторые "отдельные эскадрильи", а гидросамолеты, "каталины" и МБР-2, почти поголовно перечислили в поисково — спасательные). И за рекордный срок убрали из строевых частей старье, и резко увеличили число тренировок, полеты на полный радиус, бомбометание на полигонах, взаимодействие с кораблями. А ведь авиация, это не только самолеты и взлетные полосы, это сложная структура снабжения (попросту, дороги, склады, организация перевозок), и размещение личного состава (в палатках и землянках можно в исключительных случаях и на короткое время — пилоты нередко уже семейные, и какое отношение к службе будет, если жен и детей не видишь месяцами, и без перспективы что‑то изменить?), так что строительство военных городков, это не роскошь, а необходимость! К удивлению, новый комфлота отнесся к этой точке зрения с полным пониманием. Хотя сказал — "эта война завершится до конца лета".

Но все же Лазарев, подводник. Свою специфику знает отлично, весьма ценит также и авиацию, хороший организатор (особенно в компании с Зозулей и Роговым, "Иваном Грозным"), но вот что касается надводного флота, сразу видно, теоретик! Никогда на мостике даже эсминца не стоял! И всерьез замышляет устроить японцам новую "Цусиму" силами почти исключительно авиации, береговой — и лодки на подхвате. Хотя десанты на Сахалин продумал основательно — образование не пропьешь!

А он сам, полный адмирал, успевший покомандовать двумя флотами — имеет за спиной всего лишь курсы усовершенствования комсостава (штурманские в 1925, тактические в 1932). А до того, пять классов реального училища (не закончил, отчислили). В семнадцатом, машинный унтер — офицер на Балтфлоте, большевик, предревкома. Затем Гражданская, Волга и Каспий. С двадцатого снова Балтфлот — и непрерывная морская служба. С двадцать шестого, ЧФ, сначала старпомом на "Коминтерне", через год первое командирство, эсминец "Дзержинский", с 1932 командир крейсера "Профинтерн", с 1934 дивизиона эсминцев, с 1935 бригады крейсеров, с сентября 1937 начштаба флота, с января 1938 комфлота. С марта 1939, командующий ТОФ. Служил, справлялся. И вот — не поймешь даже, опала, или совсем наоборот?

На других флотах, переход в режим мирного времени. А тут, после Победы как с цепи все сорвалось — строительство объектов флота, дорог, городков, размещение все прибывающих и прибывающих частей (которым нужно еще и обеспечить условия для боевой подготовки). Корабли тащили по железной дороге, как в разобранном виде (немецкие БДБ), так и лишь облегченные ("шнелльботы"). Дальзавод во Владивостоке, и Комсомольск (и верфь, и авиазавод) получали оборудование, и из Германии, и от союзников. Словом, все то, чем он, адмирал, занимался тут пять лет — только в резко ускоренном и усиленном виде. И он, знающий местные особенности, активно включился, помогал чем мог, без обид. И вот, война — надо уже не готовиться, а использовать что есть. Ради чего весть прежний труд и был.

Лазарев на пять лет всего моложе, по документам (хотя выглядит, столько не дашь). Но энергичный очень — в армии таких "кавалеристами" называют. Война, значит, за одно лето, как Халхин — Гольский конфликт? Ну, может быть… на суше мы хорошо воевать научились, но вот на море? Ой, высоко Лазарев взлетит, если удастся ему… или карьеру поломает, и хорошо еще, если не вместе с жизнью!

Зачем адмирал сам попросил выйти в море на "Калинине"? Захотелось чтобы еще раз, соленый ветер в лицо, когда теперь такое будет? И не было на берегу особых дел — с тыловыми оргвопросами новый комфлота и его штаб справляются успешно. А главное — чтобы с Лазаревым работать, надо было жить в другом темпоритме. "Инаковость" Лазарева отмечали многие, но лишь адмирал заметил суть: привычку к совсем другому течению времени, заметно более быстрому. Потому, слухи что Лазарев "не отсюда", вызывали у адмирала смех — это где в нашем мире есть такая страна, где стрелки часов крутятся быстрей? Просто психика такая у человека — живет, как боится опоздать, не успеть! Встречалось и у нас такое, особенно в послереволюционные годы.

Так что адмирал взял на себя командование Отрядом Легких сил флота, обеспечивающим морскую часть Сахалинской операции — пострелять по берегу, прикрыть с моря. Хотя в настоящее морское сражение верилось мало — ну не было такого чуда за все четыре года на всех трех действующих западных флотах, избегали немцы морского боя с советским флотом, на севере вот было что‑то, когда "Хиппер" топили, и на Средиземном, "Шарнгорст" — причем в обоих случаях там отметилась подлодка К-25, а корабли лишь преследовали и добивали. А чтобы немчики сами, по своей инициативе, влезли в настоящее морское сражение с нами, да не бывало такого никогда, манера их была шакальей, укусить и деру! Если даже их "берсерк" Тиле, который натворил дел в Атлантике против союзников — против нашего Северного флота был тише воды, ниже травы, совершенно не показав арийского боевого духа!

Карты путал лишь проклятый туман. Видимость была, в лучшем случае, мили полторы. Плотная низкая облачность, висящая метрах в пятистах, должна была сильно мешать авиации, это хорошо — хотя черт знает этих япошек, пожалуй, торпедоносцы у самой воды могут и прорваться! А вот перископ разглядеть сложно, зато лодке куда легче заметить нас! Потому, Отряд Легких Сил, в составе крейсеров "Калинин", "Каганович" и четырех эсминцев ходил переменными курсами в десяти милях южнее Маоки и настолько же мористее. К западу туман отступал, рассеивался, видимость была уже нормальной.

Оповещение по флоту, что в проливе Лаперуза замечены японские эсминцы, адмирал воспринял спокойно. К полудню пришло сообщение от летчиков, противник обнаружен, ведем наблюдение, авиация готова нанести удар, как позволит погода. Ну да, сверху на радаре видно, что кто‑то под облаками ползет, а бомбить только вслепую. И если у югу туман сгущается, то там наверное и топмачтовики с торпедоносцами работать не могут. Так что, придется нам дать самурая урок!

Боевая тревога! Ревун, и по всему кораблю топот ног и лязг задраиваемых люков, экипаж занимает боевые посты. Доклад радиометриста — цель групповая, надводная, пеленг 185, быстро приближается! Что ж, наш калибр их и на двухстах кабельтовых достанет, вот только попадания по эсминцам, идущим полным ходом, будут одно на сотню — а японцы не дураки, отвернут и удерут, лови их по всему морю! Но и близко подпускать их тоже нельзя, торпеды у них дальнобойные — был случай, когда они с 11 миль в американский эсминец попали, у Соломоновых островов, в сорок третьем. Положим, тогда им просто повезло — примем реальную прицельную дальность их "длинных копий" в шестьдесят, для нашей артиллерии это даже ближе средней. У нас же радар дает нормальное целеуказание с девяноста — так и начнем! Выйдя на чистое место, чтобы туман остался в стороне. Японцы традиционно в торпедном бою сильны, так что затевать при плохой видимости накоротке кошки — мышки с их эсминцами, ищите дураков!

— Тащ адмирал, разрешите поставить помехи? — спросил командир БЧ-4 — они в тумане идут, так чтобы не видели ничего! А мы их будем видеть, у японских локаторов длина волны другая.

Про это адмирал позабыл. Радиоразведка и пеленгация были делом уже знакомым — но с подачи нового комфлота, в обиход уже вошло понятие "радиовойна", включающее не только прослушивание, но и активное препятствование вражеской связи и локации, а также противодействие возможным подобным мерам противника. И хитрая глушилка, которую еще в марте поставили на "Калинине" как раз умела перебивать сигналы японских и немецких радаров. Действуй!

Совсем хорошо! Идут упрямо, как бараны на бойню! Крейсера открыли огонь, поначалу все было как на учениях, локаторы исправно выдавали данные (прим. — советская артиллерийская РЛС "Юпитер", на крейсерах проекта 26–бис, по своим характеристикам не уступала американским — В. С.), СУО рассчитывал углы наведения, в башнях горизонтальные и вертикальные наводчики совмещали стрелки на циферблатах — залп! И содрогается весь корабль, рев бьет по ушам, и уносятся вдаль девять 180мм снарядов, по сто кило каждый. Итальянская схема, три ствола в одной люльке, вовсе не была плоха — всего лишь требовала точной отладки спускового механизма, строго одновременный залп из крайних стволов, и с задержкой две десятых секунды из среднего, рассеяние при этом было даже ниже, чем у башен с разнесенными стволами. Этого не было в итальянском флоте, а еще у потомков римлян разброс веса снарядов и зарядов был недопустимо большим. Два залпа в минуту — пока хватит, все же погреба не полные, потратились по берегу в Маоке. И бронебойных мало, больше фугасы — но японским эсминцам должно хватить! Ну вот, по докладу с РЛС сначала один, на котором сосредоточили огонь, отстал от общего ордера, затем другой. Но с генерального курса не свернули! Упрямые самураи, этого у них не отнять — так идти, не отвечая, под безнаказанным расстрелом!

Надеются, несмотря ни на что, мимо нас в тумане проскочить? Дистанция уже 50. А если накормить их же блюдом? У нас "Резвый" перевооружен, сняли прежние два 53–см аппарата, и поставили один трехтрубный же, но 65–см, и зенитку на месте второго. Крупнокалиберные торпеды Лазарев называл "японками", на кислороде, будто бы наши шпионы сумели у самураев секрет их "длинных копий" украсть — гарантированная дальность десять миль на 45 узлах, и самонаведение на кильватер! Это и 53–39СН что на других эсминцах, умеют — но у них, если считать затраты на маневрирование, эффективная дальность две мили всего, то есть до края тумана, и чуть дальше. А вот "Резвый" уже достанет их хорошо. Поднять сигнал — ему атаковать! Локатор на нем есть, так что грубо нацелиться сумеет — достаточно, чтобы торпеда пересекла кильватерный след, тянущийся на милю за кормой.

Доклад с РЛС — японцы поворачивают! Идут еще в тумане, но приближаясь к краю. Поняли, что не пропустим, решили нас вывести из игры? Дистанция 35, 30, на милю меньше каждые две минуты. Увеличить темп стрельбы — по четыре залпа в минуту! Теоретически, башни крейсеров "тип 26–бис" позволяли и шесть, максимально — при идеальной выучке расчетов. Хотя "Калинин" и "Каганович" формально так и не завершили курс боевой подготовки, не сдали всех задач — но личный состав БЧ-2 Лазарев вусмерть загонял тренировками, благо делать это можно было стоя в базе у стенки. Вопреки распространенному мнению, для выучки собственно артиллеристов достаточно учений по заряжанию орудия (болванкой), прокручивания механизмов, и теоретической подготовки наводчиков — практическая стрельба имеет целью не обучение личного состава, а проверку системы управления огнем. Тревогу вызывала лишь вторая башня на "Кагановиче", где обнаружился заводской дефект, снижающий скорость наводки. Но по огневой производительности (массе металла, выпускаемой за минуту) наши "полутяжи" и с настоящим тяжелым крейсером могут потягаться!

Хуже было с противоминным (он же тяжелый зенитный) калибром. На тихоокеанских крейсерах стояли не шесть "соток", как по проекту, а восемь 85мм, против самолетов разница невелика, а вот против эсминцев, труднее! И если там семь эсминцев, и с каждого по восемь торпед, и еще второй БК в быстрой перезарядке, это будет опасно! "Резвый" выходит в позицию атаки — эх, раньше надо было ему приказать! Черт их знает, эти новые торпеды — хотя теоретически на них стоит блокировка самонаведения первые три кабельтова, как то спокойнее стрелять, когда все свои в ордере, позади, и ничьих кильватерных следов не пересечет, а то вдруг там что‑то недовинтили? И техника особой секретности — в апреле, сколько головной боли было, когда на практических стрельбах, одну "японку" утопили, ну не всплыла после! — водолазы все морское дно в том районе обшаривали, а "Резвый", которому в базу запрещено было идти, пока не найдут, караулил, вместе с дивизионом "бобиков" — слава богу, нашли! А ведь приказ действует, после каждого случая боевого применения, командиру БЧ-3 писать подробный доклад, с указанием не только исходных данных стрельбы, параметров движения цели, но и погоды, и состояния моря. Если сейчас промахнемся — тоже после на дне утопшие торпеды искать будем? Или там, в отличие от учебных стрельб, на боеголовке самоликвидатор стоит.

Ну вот, "Резвый" поднял сигнал, что отстрелялся. А если и остальным эсминцам выдвинуться ближе к туману? На короткой дистанции и их торпеды хорошо достанут — стрелять на первом скоростном режиме придется, японцы полным ходом идут. Локаторы на "Резвом" и на "Разящем", и мы тоже скорректируем. Черт, промедлил — вот что значит, не имел опыта реальных боев, чтобы на мостике в сражении! Дистанция всего 20 кабельтов, до передних японцев. И они меняют курс! Решили значит, волки на охотников броситься? Максимальный темп стрельбы, успеть перетопить их до того, как выпустят свои торпеды!

Вот в тумане мелькнул хищный острый силуэт. И еще один, и еще. Окруженный фонтанами разрывов, а на ком‑то виден и пожар, все ж не промахивались мы, даже в тумане! Пять японцев выскочили почти синхронно, за ними еще два, и все идут на нас в лоб. И это были не эсминцы! Трое, не эсминцы, а крейсера! Заметно крупнее эсминцев рядом, двухорудийные башни в носу, возвышенно, и высокая надстройка. Тяжелые, тип "Миоко". Тип "Фурутака", потоплены все. У "Могами" третья башня видна, перед двумя возвышенными стоит. У "Такао" надстройка массивнее. Еще "Аоба" может быть — но японцы обычно в дивизионы однотипные корабли сводят. Четыре "Миоко" всего было, "Наки" погиб, а "Хагуро", "Асигара" и сам "Миоко", вот они! Не волки — тигры: против наших восемнадцати стволов по 180, у них тридцать по 203. И у эсминцев, по шесть 127 на каждом, а не по четыре 130 как у нас.

И не выйти уже из боя — лоб в лоб, на контркурсах, две мили всего! Будем разворачиваться, наловим бортом торпед. Ну что ж, бисовы дети, покажем, как умеют драться советские моряки, памяти предков не посрамим, Рудневу в Чемульпо хуже было! И за нами не гнилой царский режим, а великий и непобедимый СССР! А еще транспорта, к которым японцев пропускать нельзя. Радио в штаб — веду бой с японской эскадрой! И — проиграть этот бой мы права не имеем! Хоть бы проклятая облачность разошлась, чтобы наша авиация вступила в игру!

И тут крайний правофланговый японец, один из крейсеров, взорвался! Торпеда с "Резвого" все же нашла свою цель — сорок кабельтовых, шесть минут хода, считая еще преследование по кильватеру, да не прямо, а циркуляциями! Взрыв очень сильный, японец сразу осел кормой и стал крениться, потерял ход. Равными стали силы, подыграла нам судьба! И видно вблизи, что хорошо японцам досталось, многие битые, особенно те два, что позади, один так вообще выглядит, краше в гроб кладут, кормовых башен у него нет, от остатков второй трубы до кормовой оконечности пожар — наверное, 180мм с мгновенным разрывом так отработал, и не один, снаряды у нас были для стрельбы по берегу снаряжены, "взрыватель осколочный", а отчего сейчас установку не сменили, командир БЧ-2 здесь, или на "Кагановиче", взыскание после получит… если доживем!

Больше адмирал ничего подумать не успел. Как небо рухнуло, что то больно ударило в живот, в бок, в ногу — разорвался японский снаряд. Адмирал уже не видел, как его, вместе со всеми, кому не повезло, уносили с мостика вниз, под броню. Впрочем, управлять таким боем не мог уже никто, ни с той, ни с другой стороны. В другом совсем бою, американский адмирал, попав в похожую ситуацию, успел лишь приказать, "четным кораблям стрелять вправо, нечетным влево", и все!

Двадцать кабельтовых, две морские мили, по — сухопутному, чуть меньше четырех километров — дальности до горизонта, на уровне земли. С мостика, а тем более с КДП, видно дальше, но все равно, на взгляд сухопутного человека, цель кажется далекой. А для морской артиллерии, это почти что стрельба прямой наводкой, и при взаимной скорости сближения шестьдесят узлов, почти 120 километров в час, это расстояние пролетается за две минуты! И нет уже никакого высокого искусства боя, кто лучше сманеврирует, кто кого переиграет — идет дикая бойня в упор.

Как ни странно, это играло против японцев — у них, за три года войны, опытные командиры и экипажи хорошо отработали правильный маневр всем ордером, взаимодействие штурманской группы с ЦАПом (чтобы не терять пристрелку на поворотах), японские тяжелые крейсера реально служили лидерами дивизионов эсминцев во множестве сражений, начиная еще с Ост — Индии января сорок второго. И в классическом морском бою при хорошей видимости, еще неизвестно, у кого был бы шанс — даже при том, что в действительности здесь было не три японских "тяжа", а все‑таки один — еще два (включая тот, кого настигла торпеда "Резвого") оказались, при ближайшем рассмотрении, большими эсминцами ПВО тип "Акицуки" — силуэтом на крейсера похожи, башни линейно — возвышенно, и размеры вдвое крупнее обычных эсминцев. Но даже один "Миоко", воюющий четвертый год, против двух наших "полутяжей", не прошедших полный курс БП, это было очень много — с учетом, что у японцев тяжелые крейсера изначально задумывались прежде всего для истребления себе подобных в морском бою (а не для защиты коммуникаций, как крейсера англичан, и не для дальнего рейдерства, как у немцев) — и потому несли пять башен главного калибра, десять стволов (у англичан и американцев, восемь — девять), и четыре четырехтрубных торпедных аппарата (полновесный залп эсминца с каждого борта). И радары у японцев в 1945 году уже были, и опыт их использования тоже имелся… вот только не уделял Императорский Флот должного внимания радиоэлектронной борьбе, когда локатор забивается активными помехами!

Зато штурмана у японцев сделали свое дело слишком хорошо. Место, курс и скорость русской эскадры было определено в первые минуты, до того как радары перестали видеть цель — и штурмана вели корабли по счислению, рассчитав место, где надлежало выйти из тумана. Если бы, чуть в стороне, тогда залп торпедами, из всех аппаратов, и отворот обратно в туман, а после снова выскочить, добить артиллерией уцелевших! Но к неожиданности самих японцев, они оказались совсем накоротке, и лоб в лоб, на полном ходу, поздно уже отворачивать, на циркуляции вынесет к противнику вплотную, нет смысла уходить в туман, все должно решиться в одном столкновении. Вперед, за Императора — Тэнно Хэнку Банзай!

На мостике "Фудзицуки" командир обнажил меч, и размахивал им, крича что‑то воодушевляющее — когда прямое попадание русского снаряда снесло за борт верхний ярус надстройки, вместе с мостиком и всеми, кто там был. На "Миоко" еще до выхода в атаку была подбита четвертая башня, кормовая возвышенная, а пятая действовала с перебоями, наводимая вручную. По непонятной причине взорвался "Юцуки", сдетонировал кормовой погреб и запасные торпеды над ним — удивительно, но то, что осталось от корабля, все еще было на плаву, но боевой ценности не имело. Эсминцы "Асашимо" и "Намакадзе" шли за флагманом, не имея видимых повреждений, но "Исакадзе" и "Касуми" едва хромали позади, причем последний еще и сильно горел. Проклятые демоны — "Касуми", будучи кораблем более раннего проекта, не прошел модернизацию по усилению ПВО, и сохранил штатные три башни 127мм, а на прочих "стандартных" эсминцах (исключая тип "акицуки") одну снимали, как и запасные торпеды, ради лишних зениток. Теперь же с него сигналят, что были вынуждены избавиться от торпед, во избежание взрыва, и боеспособна лишь одна башня, два ствола из шести, и ход только 20 узлов — из этого боя ему выйти скорее всего, не суждено! Но разве долг самурая не в том, чтобы умереть за Японию? Тэнно Хэнку Банзай!

Русские тоже не отвернули. Если у японцев был фанатизм, то у советских моряков — спокойная уверенность победителей в самой страшной войне, рядом с которой русско — японская и близко не стояла. И старания политработников, уже год накачивающих личный состав пропагандой, "отомстим за Порт — Артур и Сергея Лазо". И сообщения об успехах первых дней войны — наши бьют самураев на Сахалине, очищают острова Курильской гряды, проклятую "японскую таможню", успешно прорывают их оборону в Маньчжурии. Хотя большая часть экипажей, находясь внизу на боевых постах, даже не видела противника, лишь исполняя свои заученные обязанности, как на учениях. А те, кто были наверху (например, расчеты противоминной артиллерии и зенитных автоматов), работали как машины, на рефлексах, вбитых в подсознание многократными тренировками — смысл которых и был, чтоб матрос, даже контуженный, не задумываясь делал то, что ему надлежит. А еще, каждому не верилось, что убьют лично его.

Торпеды ушли с обоих сторон, в самом начале боя — иметь на палубе столь взрывоопасный груз, в такой ситуации было самоубийством, а дистанция уже давала хороший шанс на попадание. Снаряды рвали в клочья корабельную сталь и человеческие тела. Вот где японцам было бы пожалеть о "картонных" башнях даже на своих тяжелых крейсерах, 25 миллиметров брони, это несерьезно, лишь осколок остановит! А все посты управления и командно — дальномерное хозяйство "Миоко" не имели даже такой защиты — что при отсутствии в башнях своих дальномеров и СУО (а на наших крейсерах это было!) становилось совсем непростительным. Все же "Миоко" был заложен в 1924 году, а советские, "проект 26–бис", на полтора десятилетия позже, это много, для развития не только техники, но и концепций. И модернизация не всегда выход: можно добавить зенитки и радары, но дополнительные броневые конструкции требуют гораздо больше веса, причем "верхнего", снижающего остойчивость, которая у перегруженных вооружением японцев и так была на пределе.

И это было известно русским! Не только их среднекалиберные зенитки, но и автоматы вели шквальный огонь по палубе и надстройкам японских кораблей! А у японцев с этим было хуже — единственное их оружие этого класса, 25мм "гочкис" (копированный с французского), имел плохую баллистику (образец 1930 года), низкую скорострельность (питание из обойм, с малым числом патронов), медленную скорость наводки, неудачную конструкцию прицела. И простое увеличение числа стволов не помогало — так, строенная 25мм установка имела больше недостатков, чем достоинств, оказавшись излишне громоздкой и неповоротливой. У русских же с каждого корабля стреляли 40мм "бофорсы", гораздо более дальнобойные и меткие, а еще 37мм автоматы 70–К, а еще 20мм "эрликоны", причем нередко спаренные с 12,7мм браунингами или ДШК — в некоторой степени, повторялась картина войны сорокалетней давности, только наоборот, когда по палубам не русских, а японских кораблей гулял стальной шквал — от которого не всегда защищала даже тонкая броня орудийных башен.

"Фудзицуки" досталось больше всех — русские приняли его за крейсер, и сосредоточили на нем весь огонь "Кагановича". Большие эсминцы ПВО были очень надежными, прочными и живучими кораблями, намного превосходя в этом отношении "стандартные" эсминцы — но все же не несли брони, а больше десятка прямых попаданий 180мм снарядов (точное число осталось неизвестным) с близкой дистанции, это было чересчур. "Фудзицуки" весь горел, от носа до кормы, даже непонятно, что на стальном корабле может питать такое пламя. Спасшихся с него не было.

"Асашимо" умудрился поймать русскую торпеду. Выжившие после утверждали, что видели, как торпеда, пройдя за кормой, вдруг стала циркулировать и взорвалась под винтами эсминца. Откуда взялась вторая торпеда, попавшая почти тотчас же в потерявший ход корабль, никто не заметил. Эсминец затонул быстро, но все же часть экипажа успела спастись на плотах. Среди них не было ни одного офицера.

В это же время погиб и "Каганович", от четырех "длинных копий". И если первые две торпеды еще оставляли надежду на спасение, то еще две, через минуту, были однозначно смертельными. После на эту победу будут претендовать "Намакадзе" и "Миоко". Погибшие на "Кагановиче" составят большую часть потерь личного состава Тихоокеанского флота в этом бою — приказ "оставить корабль" так и не был отдан, расследование показало, что возможно, в этот момент рубка со всеми, кто там находился, включая командира корабля, была уничтожена прямым попаданием восьмидюймового японского снаряда. Спаслись лишь те, кто были наверху, или успели выскочить на палубу, когда крейсер начал опрокидываться, 81 человек из 963 всего экипажа.

Торпеды шли и на "Калинин". Но, как записано в журнале боевых действий ТОФ, "Резвый" закрыл собой флагмана. Так это было или нет, установить сложно, ведь японские торпеды на кислороде не давали следа. Как бы то ни было, советский эсминец погиб (большая часть экипажа спаслась), а "Калинин" все же получил одну торпеду, оторвавшую носовую оконечность до броневого траверза перед первой башней (как "Максим Горький" на Балтике в сорок первом). Сохранив боеспособность, флагман Отряда Легких Сил расквитался с японцами немедленно, всадив в "Миоко" полный бортовой залп (японцы говорят о четырех попаданиях одновременно). И удачно влепил один снаряд в "Намакадзе", уже успевший было, вместе с "Миоко", пройти мимо советских кораблей — эсминец лишился хода, и после был добит.

"Разящий" и "Рьяный" вступили в бой с отставшими инвалидами. Но "Рьяный" почти сразу же получил снаряд в машину, и потерял ход. А "Разящий" успел добить "Касуми", сам имея несколько попаданий 127мм снарядов, а дальше произошло невероятное для этого времени событие, когда два корабля сцепились в абордаже! Сначала "Исакадзе" сумел сблизиться, и пытался таранить советский эсминец, но "Разящий" почти увернулся, удар вышел скользящим, корабли сошлись борт к борту — и тут японцы, вооружившись кто чем, стали прыгать на нашу палубу! Советские моряки тоже похватали, что оказалось под рукой, и началась жестокая и беспощадная сеча, японцев было больше, но наши были злее и физически сильней — а когда в бой вступила и нижняя вахта, успевшая добраться до оружейки, баталия как‑то сама собой переместилась на японский корабль (командир "Разящего" после будет утверждать, что приказа не отдавал). В итоге, нам достался японский эсминец (ценность трофея сильно снижалась его повреждениями — ясно, что в ближайшее время ввести его в строй не удастся), причем случай невероятный, японский командир сам приказал экипажу капитулировать, а японский механик оказывал содействие борьбе за живучесть.

Что случилось с "Рекордным", достоверно установить так и не удалось. При "разборе полетов" не было исключено, что корабль поразила своя же торпеда — взрыв под килем, переломивший корабль пополам, был не похож на удар "длинного копья" (большего калибра и не имеющего неконтактного взрывателя). Обрубок после отбуксируют в Маоку, но восстанавливать эсминец так и не станут. Потери экипажей на эсминцах были меньше сотни человек (не считая раненых). Тяжелее были потери кораблей — Отряд Легких сил ТОФ фактически перестал существовать.

"Калинин" мог двигаться лишь задним ходом, и не быстрее пяти узлов. Еще были пожары в надстройках, и заклинена третья башня, в экипаже 38 убитых, 95 раненых. Через двое суток крейсер введут в Совгавань, где будет сооружен временный кессон. Кораблю будет суждена еще долгая жизнь, он станет первым на ТОФ ракетным крейсером (фактически, "опытовым судном"), имея на борту ЗРК "Шторм" и "Оса", а также комплекс ПЛО "Метель" (прим — в нашей реальности это было частью реализовано, частью предполагалось, на КР "Ворошилов" — В. С.). Но участие его в событиях Дальневосточной войны 1945 года закончилось, как и для "Разящего", "Рьяного", и японского трофея, получившего после на ТОФ имя "Восходящий". Хотя фотография последнего в советской базе, опубликованная в газетах, послужила причиной очень неприятных моментов для адмиралов Объединенного Флота.

Адмирал Юмашев Иван Степанович останется жив. Но в тот день, едва очнувшись и спросив о ходе сражения, он думал, не будет лучше ли лично для него, если в Москве услышат, что он погиб в этом бою, "мертвые сраму не имут"?

Потому что "Миоко" ушел. И не назад, к Японии — а на север, к прикрываемому порту. Где кроме транспортов остались лишь два старика — "новика". "Ретивый" и "Ревностный" как назло, ушли к Совгавани встречать конвой.

А ведь хорошо в него влепили! Замечены сильные пожары, и под конец стреляли лишь две башни из пяти. Но ни одна торпеда в него не попала, и большинство попаданий были фугасами, а пояс на "Миоко" сто миллиметров, броневая цитадель не пробита, то есть на плаву держится уверенно, и машины не пострадали. Хотя наверняка ослеп и оглох, все локаторы, дальномеры, и даже мачты с антеннами снесло ко всем чертям — да и видно было, что в завершении боя он стреляет без центральной наводки, редко и неточно.

Но ушел он на север, к Маоке.

И проклятый туман все не рассеивался. То есть, авиация пока оставалась вне игры.

Доктор настаивал — Иван Степанович, немедленно на стол! Иначе не доживете.

И последней мыслью адмирала, перед тем, как ему дали наркоз, было:

Интересно, а Лазарев на моем месте мог бы сыграть лучше?

Подполковник Цветаев Максим Петрович, 56–я гвардейская танко — самоходная бригада. Совгавань — Сахалин — Совгавань, 6 — 10 июня 1945..

Хотят ли русские войны? Песня эта мне запомнилась, в Хабаровске из репродуктора услышал. Это ж какая наша советская земля большая — столько ехали, эшелон не стоял почти, а края еще нет!

И верно политработники говорят — на такое богатство, всегда желающие находились, пограбить! Уж сколько мы их закопали, за тысячу лет — а память коротка! Японцы как полвека назад со своих островов вылезли, так сразу от нас и Китая по куску откусили. И еще мечтали — показывали нам на политзанятиях карту, где к западу от Урала все к Германии закрашено, а к востоку, Сибирь вся, к Японии, это самураи с Гитлером еще перед войной договорились, нас поделить. Нет уже "тысячелетнего" Рейха, а япошки, вот они! В двадцатом тут зверствовали, как фашистские каратели, деревни целиком вырезали, партизан наших, как Сергея Лазо, живым сожгли. Ничего — за все после платить приходится, вот мы вас и за то расплатиться заставим сполна. И за Порт — Артур, и за Цусиму (книги, выданные по две штуки на батарею, уже прочли, что еще в дороге делать), и за Лазо, и за других героев, вами убитых!

Война для нас началась как‑то буднично. Всем было ясно, зачем нас сюда через всю страну везли, и для чего политработники старались, рассказывая о зверствах японской военщины. Так что ждали с философским спокойствием — уж скорее бы, и чтоб наконец домой. Тем более, что после Одера и Берлина, японцы сильным противником не казались. Я так сначала даже не поверил, когда узнал, что у них основной противотанковый калибр, это 37, а максимальный (и встречающийся так же редко, как у немцев "ахт длинный"), 47! Это как же самураи собирались с нами воевать — после Халхин — Гола и научиться могли бы! Но если дураками оказались — их проблемы!

Вроде бы, намечали нас везти под Владивосток. А завернули из Хабаровска на Совгавань. И дальше, на Сахалин — там под Тойохара, это главный город у японцев, бои намечались жестокие, вот кому‑то в голову и пришло, еще наши войска там усилить. Мы же, хоть и считаемся танко — самоходной бригадой прорыва, переформировали нас после Европы, к "святому" полку на СУ-122–54 (штат прежний, в батарее два взвода по две машины плюс одна у комбата, итого двадцать самоходок, четыре батареи, и командирский Т-54) добавили тяжелый танковый полк на КВ-54 (они же в разговоре "Ис первый", тот же Т-54 с шасси, удлиненным на один каток, и та же 122мм пушка, но с круговым обстрелом, как положено танку). Вместо прежней роты автоматчиков — два моторизованных батальона (один на БТР). Еще артиллерийский дивизион (двенадцать 122мм гаубиц), зенитный дивизион (одна батарея зенитных самоходок, и три обычных 37мм автоматов), разведрота, тыловые подразделения. В зависимости от поставленной задачи, могли придаваться минометчики (от дивизиона 120мм до самоходных "тюльпанов"), артиллеристы (дивизион или даже полк СУ-76 или "барбосов"), "катюши", инженерно — саперная рота или взвод (танковый бульдозер, для расчистки дорог). Так что по существу, мы тот же ШИСБр, только еще усиленный броней — инструмент для пробивания долговременной обороны.

Интересно, что будет, когда японцев разобьем? Сказал же товарищ Сталин, что армия нужна, пока капиталисты на земле остаются. Неужели после и с американцами придется? Нет, думаю что это поколение тоже войной сыто, а вот после… Будут ли они помнить, как вместе с нами против фашистского зверя дрались? У них ведь тоже отцы своим детям расскажут! Как в песне той

Спросите тех, кто воевал,

Кто нас на Рейне обнимал.

Если на нас нападут — ну что ж. В ответ, дойдем, если надо, хоть до Гибралтара, хоть до Кейптауна — и в Париже, Лондоне, Вашингтоне, наше Знамя Победы водрузим. Теперь мы силу свою узнали — вся Европа против нас шла, и где теперь та Европа — Еврорейх?

Но только если они нападут. По мне же лучше — если б не было войны.

Точно, в штабе на ходу планы меняли! На транспортах мест не хватило на всю бригаду — сначала только "святой полк" погрузили, ну и по мелочи там — технарей (чтоб все машины были на ходу), разведчиков, взвод связи, и конечно, комендачей (ну куда без них). Погрузили нас на два танко — десантных корабля, ну как корыто большое — и честно признаюсь, стремно было, потопят, так все разом на дно пойдем, не закопаешься тут в землю. Но обошлось, утром 6 июня в Маоку прибыли, разгрузиться успели, разбираемся куда дальше, готовиться к маршу, или остальные подразделения ждать. И тут такое началось!

Капитан 1 ранга, бледный (комендант порта, или начальник вмб?) — говорит, сюда идут японские крейсера, сейчас тут все с землей перемешают, а после спросят с кого? На причалах муравейник, самые ответственные грузы аврально разгружаются, а суда, что в ковш не вместились, отгоняют в залив за косу (говорят, что там если и потопят, мелко, все можно будет достать). А лишних всех вон от берега!

Береговая оборона? А нет ее тут! У японцев вроде батарея была, так ее авианалетом старательно раздолбали. Сейчас про авиацию и говорить бесполезно — небо совсем низкое, тучи над головой, и туман. Ну а артиллерийские части? Так, тащ подполковник, только ваш полк сейчас и есть!

А ведь это шанс! Я сухопутчик, но о морской артиллерии хотя бы ознакомительно что‑то знаю. Мне с калибрами крейсера тягаться не с руки — но вот при такой видимости, самураи однозначно к берегу подойдут, тут дистанция километра полтора — два — а то и меньше! То есть, мы можем их достать — и какая на японском крейсере броня, не толще же, чем у "королевского тигра"? И все лучше, чем под расстрелом, не отвечая!

Обсуждаю вопрос с флотским. Тот двумя руками за. В темпе раскладываем карту. Нас выгрузили здесь, на восточном берегу ковша, а встать нам надо вот на этом мысу, там и грунт подходящий, и сектора обстрела обеспечены. Марш на юго — запад, вдоль железнодорожных путей (за которыми море), а вот дальше — проблема. Станционное хозяйство пересечь надо, пути в четыре ряда, по которым как раз сейчас проходит на состав на юг, к фронту — в ожидании обстрела, выпихнуть из порта хотя бы что уже погружено! И что сделают с путями двадцать самоходок, прошедшие через них поперек? Эффект будет, сравнимый с артобстрелом!

Комендант не дурак, подумал и об этом. Целая толпа, и наши в форме, и какие‑то японские морды в штатском, местных что ли согнали? — в темпе таскает и укладывает запасные рельсы, шпалы, и просто бревна, чтобы сделать перед нами подобие переезда. Все происходит под нервотрепку, ор и матюги, кому‑то что‑то отдавили, кого‑то приложили бревном, и в любую минуту ждем с моря появления японцев. А поезда идут мимо — один, второй, ну стой же ты, дай и нам пройти! Последнюю колею заваливают дружно и бегом, за какую‑то минуту. И идут самоходки — если пути все же покалечим, ну простите, придется вам чинить — японский обстрел натворит дел куда больше. Если корабельный калибр, примерно как у "тюльпана", а там воронка выходит метров шесть в диаметре и два — три в глубину. А нам с этим сейчас драться придется!

Место мне не понравилось. Тем, что земля каменистая, хрен окопаешься, только бульдозерные ножи поломаем. Наличествует какая‑то редкая растительность, и даже пара сараев — но в целом, торчим мы тут открыто. Одна надежда, что туман — большое сквозь него лучше видать. И что у японцев тоже неопределенность будет: сколько нас тут, они не знают, так что разумно не наглеть, а отстреляться и тикать.

Было ли страшно? Старался о том не думать. Понимал, что флот и мы, разные весовые категории — "маус", самый тяжелый фрицевский танк, 180 тонн весит, у моряков большой торпедный катер (который даже названия не удостоился по мелочи), немногим меньше, а десантная баржа (тоже безымянная) и побольше. А калибр 152, который в полевой артиллерии считается предельным (выше, это уже "особой мощности", РГК) у флотских на легких крейсерах стоит. Но все же, артиллерийским своим разумением, прикинул, что условия боя тут будут наши — дистанция, дальше которой с моря целей просто не увидеть, и полным ходом в тумане близ берега не побегаешь. Иначе бы было — туши свет, попасть в быстродвижущуюся малоразмерную цель за десять километров, без дальномера и специальных рассчитывающих приборов (которые на настоящих береговых батареях, как и на кораблях, по штату положены), это по части сказок или невероятного везения. А так, ребята у меня опытные, с километра в танк гарантировано попали бы, если не с первого, так со второго раза — а корабль все ж куда больше танка будет! Залпа два, а то и три, сделаем беспрепятственно — то есть, полтора — два десятка попаданий обеспечим. А что наш снаряд делает даже с "королевским тигром", мы видели, так что и кораблю не дробиной будет!

Рация ожила — я командиру базы длину волны и позывные сказал. Передают, что идет японский крейсер, один, и поврежденный, без части стволов и СУО. Мы дымзавесу будем ставить, так что не беспокойтесь. Блин, а мы‑то за дымом что‑нибудь увидим? Отвечает, если самурай не сможет нормально стрелять, задача будет выполнена, так что не геройствуйте. Справа и позади вижу, в порту что‑то зажгли, густой черный дым стелется. И в море вижу катера, наши "мошки". Вот только они ничего поставить не успели — показалось по азимуту 260 что‑то большое и плавающее, в единственном экземпляре. И судя по тому, как катера назад шарахнулись — это японец и есть?

Хотя предупредили нас, что там в море и наши могут быть — а силуэтов кораблей мы не знаем, не учили. Но на прицел берем. Как дистанцию определили — так на глаз пока. А еще я позиции всех четырех батарей на планшет нанес, дальше задача по геометрии, базис известен, директриса тоже (визированием), ну а дистанция, придется пристрелкой. Лучший наводчик у Скляра в первой батарее — ну значит, ты и начнешь. По команде, один снаряд, с прицелом на 1500, и посмотрим, как ляжет.

Японец — над палубой вспышки, по берегу стреляет! Ну, поехали — Скляр, давай! Недолет, быстро оцениваю, ору в эфир — дистанция 1800, бронебойными, беглым, огонь! И началось!

Будь крейсер небитым, он бы нас в пыль стер, с его калибрами, и настоящей системой управления огнем, против нашего зоркого глаза. Но видать, сильно самураю наши морячки влепили — у него только четыре орудия стреляли, и даже медленнее наших, а ведь у него в башнях механизм снаряды подает, а не заряжающий вручную! Вторым залпом мы в него попали, один раз — да, труднее тут целиться, ориентиров на воде нет! Хотя была команда "беглым", но вы представьте, наш снаряд весом в двадцать пять кило, и еще гильза с зарядом после — так что темп у всех самоходок был примерно одинаков. Третий залп — уже три попадания, в борт, в надстройки, в группу носовых башен. И лишь после японцы нам ответили, прицел изменив — да, хоть в броне, но впечатление сильное, если попадет, от машины одно горелое железо останется! Но все же, броня у Т-54 как и у СУ-122, хорошая — только прямое попадание опасно, а на осколки и близкий разрыв, чихать! А мы уже все в азарте — ну а чему быть, того не миновать! Пристрелялись наконец — бьем!

Бронебойные все потратили — перешли на фугасы. После узнали, на крейсере броня башен тонкая, ее и фугасные брали хорошо. И я не знаю, отчего он не убрался прочь — и в самом деле, мы ему в машину попали, или просто упрямый был самурай? Добили ведь его не мы — а "Сталин", вышел старый эсминец навстречу, и угостил японца торпедами, а тот даже не стрелял в ответ, зато горел хорошо, в трех местах.

Ну а нам, уже после этой катавасии, приказ — крути все назад. Решили что здесь без нас справятся, никак не успеваем мы под Тойохару, завтра уже штурм, а у нас три четверти бригады, считай, еще на материке! Короче — грузитесь (тут без очереди — транспорта назад порожнем шли), и снова в Совгавань. 8 июня вечером там разгрузились, остальные наши эшелоны уже к Владивостоку ушли. И мы следом.

10 июня уже были на границе. Когда фронт уже в глубине Маньчжурии — Муданьцзян без нас брали, мы только к Гирину успели. И сразу влетели в новое сражение — но про то рассказ уже будет другой.

Балякин Л. Н. (в 1945, командир СКР "Метель"). Из сборника. "Война с империалистической Японией". Москва, Воениздат, 1965 год (альт — ист).

Небывалое бывает. Так когда‑то Петр Первый сказал, когда русские солдаты на простых лодках взяли на абордаж два шведских фрегата. Так это еще цветочки — а представьте, как на сторожевике, против тяжелого крейсера идти?

Мы только в Маоку пришли, конвой сопровождали. Транспорта разгружаются, а нам бдить! СКР типа "Ураган", это считай, первые надводные корабли нашего советского флота, проект еще двадцатых. Как флотские острословы говорят — "пол — Новика", ну так оно и есть, водоизмещение вдвое, пушки такие же, но две вместо четырех (на нашей "Метели" чуть посовременнее, "сотки" но уже Б-34), и один торпедный аппарат, три трубы под старые 45–см торпеды образца 1912 года (можно было и более поздние 45–36 заряжать, но на ТОФ они все летчикам шли, так что у нас были в тот день старушки прошлой войны). Но для сторожевика торпеды считались не главным — это в двадцатые, когда ждали, что британский флот вот — вот ломанется к Кронштадту, как в 1919, и отбивать его придется всем вместе — ну а в эту войну уже было ясно, что главный наш противник, от кого транспорта прикрываем, это подлодки, торпедные катера, и тому подобная мелочь. Никто никогда не думал, что придется с крейсером сражаться!

Тем более, что такое японский флот, мы хорошо представляли. Балтийцы и черноморцы, при всем их геройстве, все ж с линкорами, авианосцами и крейсерами не встречались, ну разве под конец на Средиземке. Самураи даже в 1945 были вояками сильными и опасными. А их тяжелые крейсера вообще, считались лучшими в своем классе!

И когда вдруг с берега сообщили, что японский крейсер идет сюда (поврежденный, но вряд ли сильно, раз продолжает выполнение боевой задачи), а вся наша эскадра, "Калинин" с "Кагановичем", и новые эсминцы, непонятно где, и что с ней (это сейчас мы подробности того боя знаем, а тогда с берега передали, на вас вся надежда — значит что, все прочие уже полегли?). Ясно было, что умирать придется, как североморскому "Туману", в бою всего лишь с тремя немецкими эсминцами. А тут крейсер, у него один бортовой залп втрое, против тех трех фрицев вместе взятых! И брони у нас нет никакой.

Но все же на берегу рассудили здраво. Видимость была, кабельтовых пятнадцать, то есть имелся шанс, что торпеды выпустить успеем. И если хоть одной попадем — с дырой в борту и крейсеру будет одна забота, до своей базы ползти, бой прекратив — то есть, на берегу погром устроить не успеет. Ну а нам лишь петь "Варяга" — с такой дистанции, и для восьмидюймовых, это считай, в упор, не промажут! А для нас такой калибр — это конец.

Еще из порта успел выйти эсминец "Сталин". И СКР "Гром" следом — но успели они уже к шапочному разбору. "Гром" в море буквально с ремонта вытолкнули — так что неполадки в машине на нем были вполне объяснимы. А старый "новик" вообще непонятно, как до Маоки дошел. После уже слышал, что североморские миноносцы такого же типа в строю были до пятидесятых, так у них и техобслуживание было получше. А у нас тут очень долго ремонтной базы не было, корабли гоняли на износ. Мех "Сталина" при мне говорил, что вместо паспортных 35 узлов, может дать едва 30, и на короткое время — а после, за состояние котлов не отвечает! Ну а сторожевики даже в молодости, по проекту, больше 26 не давали, а сейчас хорошо если 20 можем, и с таким ходом в торпедную атаку идти?

Надежда еще была на "мошки", что успеют поставить дымзавесы. Торпедные катера могли бы выручить — но не было их под рукой, ни одного! И облачность низкая, туман — авиации делать нечего. А крейсеру что, целься и стреляй! И если у его еще и радар есть… но нет, не должно, вот нам буквально три месяца назад поставили, ох и намучались же мы с этим капризным прибором! У сторожевиков качка стремительная, и постоянно в электрике РЛС что‑то замыкало, вот и в тот день локатор у нас был неисправен. А когда снаряды на броне рвутся, это должно ведь и на японское радио повлиять?

Нет, жить нам всем конечно хотелось. Сто двадцать человек, по штату, у многих на берегу кто‑то, и верили все, что вот после этой войны совсем другая жизнь начнется! Но как против приказа — и понимали, тогда крейсер на берегу все разнесет. А начсоставу за неисполнение и трусость, расстрел, смерть еще и позорная. Одно желание было, мы наверняка на берег не вернемся — но чтобы эта сволочь сдохла тоже! Если не промахнемся — пока он назад ползти будет, должны же наши силы подтянуть, и добить?

Так что старались мы думать лишь о том, чтобы техника не подвела. И чтобы удача шанс подкинула, на наш выстрел. Ну а чему после быть, того не миновать! Что еще оставалось?

Мы к западу от порта были, а японец с юга подходил. Мы его не видели поначалу, нам с берега координаты передали, ну и штурман стал нас выводить, чтобы со стороны моря внезапно зайти, выскочив из тумана. Вот и канонада слышна, на левом крамболе (для сухопутных — впереди и слева). Причем по звуку, отдаленно стреляют среднекалиберные, с берега? А вот отвечают им уже морские тяжелые, их не спутаешь ни с чем. Наши артиллерию на берег выставили? Что ж, вечная вам слава и такая же память, не армейцам с крейсером тягаться — но вот заняты японцы будут плотно, эти несколько минут! А после и наша очередь помирать!

Ход самый полный. Машины не жалея, все равно нам назад не идти — ну а коль повезет, то как‑нибудь уж доползем! И одна мысль, успеть в него торпеды выпустить, до того как он нас потопит. Вот уже мелькнуло впереди что‑то в тумане. Дистанция, достанем уже?

И вот когда я его в тумане увидел, тогда лишь понял — будем жить! Даже близко на силуэт крейсера тип "Миоко" в альбоме не похож — это как его разделали, мама не горюй! Вместо надстроек и труб вообще черт знает что, одна из кормовых башен перекошена, вторая повернута в сторону, незнамо куда. Две носовые лишь стреляют, по берегу — стреляли, у нас на глазах, попадание в барбет, и заткнулись, сразу обе! И скорости у японца никакой, еле ползет, зарываясь носом. Хорошо же ему досталось — а ведь так и мы с ним справимся, и еще ордена получим!

Он и не стрелял в нас, почти. Когда мы уже торпеды выпустили, как на учениях, с 12 кабельтовых, с крейсера ударил зенитный автомат, очередь с недолетом. Мы отвернули — мало ли, а вот сейчас башни на нас развернет, и прощай! Но успели еще увидеть, как попали, две наши торпеды! И все у нас, кто наверху был, кричали "ура"!

После узнали, что с берега били самоходчики. Сумели влепить в "Миоко" не меньше двух десятков 122мм снарядов, и бронебоев, и фугасных. Что для уже поврежденного корабля — мало не показалось. Главное — последние башни ему вышибли, нам подарили жизнь!

Зато в нас чуть "Сталин" не влепил, на которого мы, отвернув влево, выскочили на контркурсах. Дал по нам залп из своих "соток", в стороне легли, а после успели опознавательными обменяться. Японец еще виден был — и наблюдали мы, как уже "Сталин" торпедами отстрелялся — как доложили, сразу шесть попаданий! Ну а "Гром" после еще одно добавил — по общему убеждению, излишне, крейсер уже на борту лежал. Хотя сколько точно торпед попало, о том даже выжившие японцы путаются. Но первые две — наши!

Пленных мы подбирали, по приказу с берега. "Сталин" поодаль был, нас страховал, подошел, когда крейсер совсем под водой скрылся. Спасенных было мало, вода в Японском море холодная даже в июне, а шлюпок у японцев не было, плотик был лишь один, и еще с воды наловили с четыре десятка голов. Вопреки тому, что нам о самураях говорили, сопротивления они не оказывали, лишь один, с плотика, как от контузии отошел, стал буянить и за свою железку хвататься (вот не бросил же!), пришлось его по башке шваброй, что под руку попало. После оказалось — командир крейсера! Настоящий самурай, наглый — после нам сказали, был на нас в жуткой обиде, что его достоинство оскорбили, грязной шваброй в морду. И отчего‑то "опять" — нет, мы его только единожды, вся верхняя вахта в свидетелях!

Ну а после — нам, всему экипажу, ордена "Отечественная, 2я степень". Сказав, что японец уже был битый. Отчего в литературе первую роль приписали "Сталину" — ну так понятно, пропаганды и символа ради. Но мы не в обиде. А вот что иные писаки претензии предъявляют, что могли крейсер в плен захватить — так представьте себя на нашем месте? Враг флаг не спускает, сохраняет боеспособность, продолжает бой — и главное, ничего еще не ясно! Нет, торпедами в борт, надежнее и проще — поставленную задачу выполнили, что еще?

И снова боевая работа, раз никаких повреждений не получили — вести обратный конвой на Совгавань. Уже после обеда, в море вышли. Таким был для нас — тот день войны.

Лазарев Михаил Петрович. То, что в мемуары не вошло. Владивосток, 7 — 20 июня 1945.

Что было в штабе ТОФ, когда пришло известие, Отряд Легких Сил ведет бой с тремя японскими тяжелыми крейсерами? Пожар в борделе во время наводнения…

При том что авиация, наша козырная карта, была вне игры. Проклятый туман… кажется, я наговорил резкостей начальнику метеослужбы — что, за столько лет не научились предсказывать погодные условия? Тот оправдывался — сроки начала Сахалинской операции были утверждены свыше, и переносу не подлежали.

Раков поднял на ноги всех, кого мог. Не ослабляя давление на японцев на Сахалине. Поскольку битвы на море здесь были тесно связаны со сражением на суше. В Маоке оставались на разгрузку тылы нашей южной наступающей группировки — даже если там все будет уничтожено японским набегом, нельзя дать самураям возможность перейти в контрнаступление, или закрепиться на новых позициях. Но 2я минно — торпедная дивизия в полном составе, два полка пикирующих бомбардировщиков, два полка носителей управляемых бомб были готовы к немедленному вылету под прикрытием четырех истребительных полков. Может быть, японцам и удастся нанести нам болезненную оплеуху — но по большому счету, это не поможет им удержаться на Сахалине. И на море им ничего не светит, господства захватить точно не удастся, а такие набеги, как этот, станут для них слишком дорогой авантюрой.

Подлодки Л-9, Л-11, Л-12 развертывались в завесу с запада на восток, у южной оконечности Сахалина. Развернуть еще "щуки" севернее, чтобы прикрыли маршрут Совгавань — Торо? Доложили, там тумана нет — если самураи туда полезут, огребут по — полной. К Владивостоку тем более не сунутся, не идиоты. Так что, единственный за них не проигрывающий ход, это обстрелять Маоку и спешно отходить на юг, молясь своим богам, чтобы туман не разошелся. Как здесь мне "Воронежа" не хватает, или хотя бы, дивизиона "двадцать первых"! Местный же подплав, это история отдельная, после еще про него скажу!

Сообщение с моря — отряда Легких Сил больше нет. В этой истории, советский ВМФ имел большие одномоментные потери лишь в Таллиннском переходе сорок первого. Но и японцам досталось качественно. Однако их крейсер, предположительно поврежденный, все же ушел к Маоке, и нам нечем его ни перехватить, ни встретить там.

Авиация старалась. После того, как зевнула японцев в самом начале. Не только постоянно сопровождали противника в радиолокационном дозоре, но сумели даже атаковать — пара Ту-2Р, нырнув под облака, в мизерной видимости, у самой воды, как Чкалов под мостом, проштурмовала "Миоко" пушечно — пулеметным огнем. Вернулись целыми, и получили взыскание от своего командира — "на кой черт напрасно рисковали, что крейсеру ваши пулеметы?". После чего Раков тут же устроил накачку командиру 5 мтад — значит, и торпедоносцы, пусть самыми лучшими экипажами, могут работать? И топмачтовики, и штурмовики? Немедленно организовать авиаудар! А разведчиков к награде, я подпишу!

Уже поднятые самолеты пришлось срочно возвращать, пока они не ударили по своим. Я с облегчением читал донесение из Маоки — в порту разрушений нет, транспорта и грузы не пострадали. Небывалое бывает — полк самоходчиков против тяжелого крейсера, и ведь выстояли, не дали порт обстрелять! Командиру — охотно подпишу представление на орден Кутузова, командирам "Метели" и "Сталина", по "Нахимову". Ну а какая мне "награда" последует за столь плодотворное командование флотом, страшно представить! Ведь это я виноват, в гибели свыше тысячи наших моряков, не придав должное значение отработке планов против набегов японских надводных кораблей! Находясь как под гипнозом опыта "той" истории, где японцы сунуться в наши воды так и не посмели. Умом понимал, что Императорский Флот здесь пока еще гораздо сильнее — но только умом. Или же, что еще хуже, считал, что излишнюю осторожность "там" следует компенсировать столь же избыточной активностью здесь. Вот и огреб — к тому же, переоценивая роль авиации: привык подсознательно, что в моем времени она была всепогодной. И как мне обо всем докладывать в Москву?!

— По правде и доложим — сказал Зозуля — наши потери, один крейсер, один эсминец. Еще один крейсер и три эсминца в ремонте, и один японский эсминец захвачен — инженеры рапортуют, что его можно восстановить, и в строй. Потери противника, один крейсер, и шесть эсминцев, причем один — наш трофей. И стратегически, победа наша — сорвать высадку десанта и нарушить коммуникацию, японцам не удалось. Победили мы, хотя и дорогой ценой!

Слишком дорогой! В составе флота остались, всего шесть эсминцев, и два старых "новика". Не считая Северо — Тихоокеанской флотилии, которая пока занята на Курильском фронте. Хотя часть подлодок не помешает перебазировать на юг — вот не имею я все же флотоводческого опыта, решив максимально усилить именно Камчатский фланг, где авиация слабее, зато выход в океан, ну так пусть подплав поработает. Теперь вижу, нечего там делать всей дюжине "двадцать первых", а как бы они пригодились здесь? Придется Котельникова попросить поделиться. Поскольку Владивостокская бригада подлодок, оказалась… у меня слов нет!! Абсолютно никакого сравнения со знакомым мне североморским подплавом! Хотя "тихоокеанский" дивизион там, Л-15, Л-16 (в этой истории не погибшая), С-51, С-54, С-55, С-56, проявили себя очень хорошо!

Это в мемуары не вошло, и на компе Сан Саныча отсутствовало. Но, прибыв сюда в январе, я обнаружил тут такое! Будто не сталинское, а ельцинское время — пьянство, воровство, на службу вообще болт забили, матросы с лодок на берегу огороды копают, и себе, и своему командиру. Обычным делом были пьянки на борту, причем с участием посторонних. Командир Щ-139 (о которой речь еще пойдет) каплей Придатко лишь за 1944 год имел восемь дисциплинарных взысканий, и дважды представлялся к снятию с должности — но, "а где другого, лучшего взять?". За что наказания — а всего лишь, трижды чуть не утопил свою лодку (попал под таран катера МО, отделавшись снесенным перископом; в следующий раз едва не был протаранен СКР "Бурун"; приказал "срочное погружение", когда лодка шла под дизелями, с открытыми клапанами воздухоподачи — спасибо, командир БЧ-5 оказался на высоте). И что поганое, при ближайшем рассмотрении этот Придатко оказался не хуже и не лучше прочих — а заменять "варягами" всех командиров лодок за четыре месяца до войны, ей — богу, выйдет себе дороже! Тем более что комбриг у них был очень хороший, и весьма мной уважаемый.

Кап-1 Трипольский, легенда советского подплава, один из первых там Героев Советского Союза, получивший Золотую Звезду еще за финскую. Воевал на Балтике весь сорок первый, после на ТОФ, но — именно он командовал переходом шести подлодок на Север, затем был у них комдивом, причем не "береговым", а активно выходящим в море. В нашей истории он в 1944 привел из Англии лодку В-2, а с ноября снова на ТОФ — здесь же во Владивостоке с прошлого лета. Александр Владимирович, ну как вы такое допустили?!

— Виноват, товарищ комфлота! Но что делать, если ТОФ всю войну был бедным родственником? Солярку выделяли в обрез, с ремонтом туго, вот и…

Тут он прав — человек в погонах постоянно должен быть чем‑то занят, иначе дисциплина падает со страшной силой. А когда лодки большую часть времени проводят у стенки, и делать нечего, кроме как "водку пьянствовать и беспорядки нарушать" — для службы это кошмар. Особенно когда офицеры в массе тоже, "по остаточному принципу", поскольку самых толковых воюющие флоты забрали. И заменить всех, дело невозможное — подлодка не пехотный батальон; достаточно сказать, что при таковой смене, курс боевой подготовки по уставу положено пересдавать!

Так что, "товарищ Лазарэв, побеждайте с теми, кто есть — где ж на вас сплошь колышкиных и видяевых взять?". Зверствовать пришлось, на пару с "Иваном Грозным" — кого‑то мы и в звании понизили, кого‑то и на берег все ж согнали, с понижением. А главное, поскольку с соляркой и прочим снабжением стало по нормам воюющего флота, то интенсивность учений возросла в разы. И стала бригада хоть на что‑то похожа, хотя до североморцев Вити Котельникова ей далеко, ой далеко!

Но этого Придатко с командирства не снял. Проявил совершенно неуместную доброту. Прям как в песне, "двух негодяев вздернули на рею — но мало, нужно было четверых".

И вот, будто мало мне Сахалинского сражения, буквально на следующий день ЧП — та самая Щ-139 взорвалась и затонула в базе у причала. Есть погибшие (все, кто был в шестом и седьмом отсеках).

Лодку (севшую кормой на грунт) подняли быстро — в базе нашелся и плавкран, и аварийно — спасательное оборудование. Уже 11 мая у меня на столе лежал доклад. Что??! Мать перемать, этого только не хватало!

Не авария — а сознательная диверсия. Взрыв подрывного патрона, заложенного под левый кормовой торпедный аппарат. Чудо, что не сдетонировала боеголовка торпеды — а от нее бы и вторая, в соседнем аппарате, а за ней торпеды на борту Щ-141, стоящей борт к борту! Японские шпионы, как ниндзи, на борт пролезли? Не верю — а вот в "проходной двор" на лодке, с совместной пьянкой, напротив, верю охотно, уж искоренял, выходит, не до конца! Придатко, сволочь, меня под монастырь подвел?! Теперь ты даже в самом лучшем для тебя случае, за всю жизнь выше командира портовой баржи не поднимешься, уж я позабочусь, аттестую!

Оказалось — еще хуже. Особисты хлеб ели не зря, и быстро установили, что подрывной патрон (по уставу, предназначенный для уничтожения захваченных судов, или самой лодки, при угрозе ее захвата противником), заложил под торпедный аппарат не проникший с берега японский шпион, а командир БЧ-2–3 той самой лодки, лейтенант Ефимов. Мотивацию сейчас выясняют — но по показаниям других членов экипажа, этот Ефимов, в присутствии прочих, включая командира лодки, "вел антисоветскую агитацию, клеветал на советский строй, и подвергал сомнению правоту товарища Сталина". И все молчали, не доложили Куда Надо?! Александр Владимирович, у вас в бригаде целая троцкистско — белогвардейская организация образовалась, возможно связанная с японской разведкой?!

Сколько нервов это стоило лично мне… Поскольку командующий — за все отвечает. Да еще во время войны. И не в либеральную постсоветскую эпоху, а при Сталине, когда 58–ю статью лепили со страшной силой. Слава богу, что год сейчас не тридцать седьмой — а это значит, единоначалие, и Особый отдел по Уставу и опыту войны, не более чем "контрразведывательное обеспечение боевой работы", а никак не власть выше командирской! Принесли мне особисты список "подозрительных", кто как минимум, в недонесении и укрывательстве виновен, желательно всех упомянутых изолировать для следствия! Длинный список, особистам тоже надо задницу прикрыть — это и их сильнейший косяк, ну а теперь будет, в случае чего, "мы предупреждали, сигнализировали"! Вот только в списке том столько людей со всей бригады, что изымешь, и "щуки" в море не выйдут! Так что, своей властью комфлота, приказываю и беру ответственность (помня про себя к тому же, что в нашей истории никакой шпионско — антисоветской организации на ТОФ не было), проводить следственные мероприятия не в ущерб боевой работе. А ведь если кто‑то в море без вести (что весьма вероятно, при существующей матчасти и выучке экипажей), наверняка в Москву донос напишут, что вероятна попытка диверсии или перебежать к японцам! Но это если проиграю, обещанную "анти — Цусиму" не устрою. А победителей — не судят! Решил я так — и успокоился. Делай свое дело — и об ином не думай!

Хорошо хоть со штабными кадрами легче. Прибыл тут со мной и Зозулей целый десант офицеров с СФ, КБФ, ЧФ — конечно, им тоже между собой сработаться надо, но люди все толковые, с боевым опытом, и гораздо большей дисциплинированностью (война научила). И стимул для местных — кто проявит разгильдяйство, на его место по нескольку желающих — а вылететь с воюющего флота с формулировкой "по служебному несоответствию", это считай, на карьере крест. Ну а если были тяжкие последствия, то трибунал, как злополучному дежурному в бригаде торпедных катеров, что вовремя не доложил — не твое собачье дело, оценивать достоверность донесений, ты передать их должен в вышестоящий штаб, а уж там разберутся! И Зозуля с Роговым (быстро нашли общий язык) строго надзирают. Федор Владимирович все с идеей носится, организовать штабную работу, как он в штабе Хэллси видел — в его изложении, это прям компьютеризация в докомпьютерную эру, на живых ячейках и процессорах, в каждую из которых вбита жесткая программа обработки и передачи информации. И он тоже особистов послал вежливо — вы свою работу делайте, виновных ищите — но дезорганизовывать работу штаба, тем самым помогая японцам, я вам не дам!

Забегая вперед, скажу — никакой организации не нашли. А этот Ефимов оказался и сволочью, и трусом — до дури боялся, что завтра лодку пошлют в боевой поход, из которого запросто можно не вернуться (особенно с таким командиром, как Придатко). В пехоте такие делали самострел — ну а этот не придумал ничего лучше, как сначала вести разговоры, лучше в лагерь, чем на тот свет; а когда товарищи по экипажу никуда не доложили, из чувства корпоративной морской солидарности — решил взорвать корабль, рассчитав, что если сдетонируют торпеды, все концы в воду, и персонально он (в момент взрыва на борту отсутствующий, сразу на берег сбежал!) пока еще назначение получит (да ведь и расследование затянется) — выйдет из воды вообще сухим, свалив все на самодетонацию торпед, или халатность кого‑то из погибших (он тоже в списке виновных будет, как командир БЧ-3, но что такое разжалование и выговор, в сравнении с лагерным сроком?). Но вот раскопали — и никакого сочувствия лично у меня к этой мрази не было, на кой ты офицерский паек жрешь и привилегии получаешь, если в бой за Родину идти не хочешь? Ему — вышак, Придатко — десять лет. А вот Трипольского карать я не позволил. Поскольку по закону, даже в тридцать седьмом, арестовать военнослужащего было можно, лишь с письменного согласия его командира! И показала себя бригада "щук" в общем, прилично — поставленные задачи все выполняли. (прим. — история со взрывом на Щ-139, подлинная. Лишь произошла в апреле 1945 — В. С.)

А пока, мне доложили, что среди пленных, выловленных из воды у Сахалина — командир крейсера, Хадзиме Исавара, чин по — нашему, кап-1. Решил его допросить — надо же знать психологию врага? Кроме меня, присутствовали Зозуля, Рогов, Воронцов (начразведки флота), и конечно, переводчик с писарем — стенографистом. Доставили японца, вид у него был сильно помятый, и здоровенный синяк на пол — морды. Вот что в застенках кровавой гебни с упорствующими делают — его уже "усиленному допросу" подвергли? При Лаврентии Палыче "методы физического воздействия" очень даже применялись — разница была лишь, что в ежовские времена били всех и много, а при Берии, лишь кого надо, когда надо, и сколько надо.

— Да он в дзен впал — ответил Воронцов — совсем как в книге этой, "Богатство". Попросту — слепоглухонемым прикидывается. Ну мы ему и оказали психиатрическую помощь. Нет, не "бить, пока не осознает", это ж негуманно! А исключительно трудом, который из обезьяны человека делает, не то что из самурая. Как своих залетных — швабру в руки, и драй пол в коридоре, а не хочешь, так ты у меня эту швабру сожрешь. А он отчего‑то обиделся и полез на кулачках драться, ну и огреб от дежурного, со всей души. Кстати, коридор он не домыл — это ему обещано, если будет вести себя неподобающе.

Слышал, что японцы вместо "л" выговаривают "р" (китайцы, с точностью до наоборот), и оттого японская речь звучит рычаще и агрессивно. Хотя ни хрена из произнесенной тирады не понял, на переводчика смотрю, и другие товарищи тоже. Старлей, чувствуя себя как в щедринской сказке, одним мужиком при трех (даже четырех) адмиралах, мнется, но переводит. Японец внаглую свое неудовольствие выражает, что без почтения обошлись с его самурайским достоинством. Вкупе с презрением — что от гайдзинов ждать, у них чести нет. Интересно, он настоящий самурай из многовекового рода — просветили меня, встречаются и такие, хотя редко, и далеко не факт что в больших чинах — или из тех, кто уже после революции Мейдзи повалили в офицерство из всех сословий (социальный лифт, однако!), и старались при этом выглядеть "самураистее всех самураев"? Внешне на "настоящего" похож, потому что крупноват для японца. Когда я еще в своем времени в японских фильмах видел этот антропологический тип — высокие, длинноголовые, с обильной растительностью на лице и скорее европеоидными чертами, в отличие от маленьких круглоголовых азиатов — то думал, это американские оккупанты после 1945 года так с местными женщинами постарались, что изменили генофонд. А оказалось, такое издавна было.

— Самураи, они ведь первоначально, вроде наших казаков были: вольные дружины в айнском пограничье. Ну а айны, это рослые европеоиды, с сильной генетикой. Откуда "пограничники" себе женщин брали? Да и наверное, ситуация "белолицый брат мой" не у одних виннету возникала? А поскольку дальше самураи быстро стали замкнутой кастой, то гены и сохранились. Так что с высокой вероятностью, кто ростом и лицом на нас похож, тот истинный самурай — ну а мелкие, так, выперлись. (прим. — в современной науке, наличие среди японцев высокорослых и европейской внешности объясняют тем, что японский этнос имел не только континентальные, но и "малайские" корни — В. С.)

Это мне Смоленцев рассказал, в ту встречу перед самой войной. Местные товарищи про гены вряд ли и слышали. И мне лучше пока не касаться — вдруг в вейсманизме — морганизме обвинят? Хотя если Вавилов тут живой…

Но это к слову. Значит, твое японское благородие, нас немытым мужичьем считает, что без почтения к его предкам? Так получи же — благо, мне и Юрка тогда кое‑что рассказывал, и сам я читал, узнавал.

— Ты не самурай, а дерьмо собачье. Если собственную дурь и упрямство исправляешь, посылая на смерть подчиненных тебе людей. Или в том и есть ваш закон бусидо, гнать на убой толпу тех, кому можешь голову снести? Наверное, твои предки так и побеждали, крестьян наловить в войско, и вперед, а сам позади саблей машет — и у кого толпа больше, тот и победил? Какого черта ты к Маоке полез, на вдрызг избитом корабле — лишь тысячу своих же, в экипаже, погубил без пользы?

Отвечает — я не могу судить адмирала, Симу Киедхе. Который отдал приказ, следовать на север и завершить миссию. Сам адмирал был смертельно ранен, прямо на мостике, рядом со мной — но его последними словами было, продолжать сражение! И крейсер был поврежден "средне", то есть броневая цитадель, машины и котлы не пострадали, две башни были полностью исправны, третья могла наводиться вручную. И этого хватало, чтобы дойти до Маоки, обстрелять порт, и отойти к Хоккайдо до того, как рассеется туман. Стоп, откуда он знал, что не прояснеет раньше?

Презрительно отвечает, о том может судить любой моряк, ходивший в этих водах и знакомый с погодой. Дурак, ты мне сейчас ценную информацию дал! Значит, как снова туман, вы точно сунетесь — для вас неопределенности нашей нет. Если бы не радар — а в вашем бусидо, пути воина, не говорится, что надо владеть всеми видами оружия, какие могут встретиться на поле боя, иначе ты проиграл? Дальше, рассказ о ходе боя, взгляд с той стороны — запишем, сравним с нашими. А затем, по его словам, не повезло. Поскольку торпеды с "Метели" попали ну очень удачно, при том что для СКР этот вид оружия считался второстепенным, и учения почти не проводились. Но дали залп с раствором "веера", и одна в носовую оконечность, вне ПТЗ, да так, что траверсная переборка стала сдавать, а вторая вынесла оба левых винта. Почти одновременно с берега прилетело под башню, да так что не взорвались только чудом — ну а дальше "неодолимое стечение обстоятельств", с которым бороться так же бессмысленно, как с землетрясением, лишь отдаться на милость Аматерасу. Лично же он, Хадзиме Исавара, был контужен и перенесен матросами на плот, и лишь поэтому не остался на мостике своего гибнущего корабля. А когда же он понял, что попал в позорный плен, то хотел совершить сеппуку, но проклятые гайдзины отобрали у него вакидаси и нанесли оскорбление… ну это я уже слышал, шваброй по морде! Однако же, больно картинно поешь — или думаешь, без страха и упрека в историю войти (то есть, в протокол допроса)? Переведите — лично для него война закончилась, ну а когда он после вернется домой, это будет уже совсем другая Япония, отличающаяся от прежней больше, чем после Мейдзи и до нее же. Что он там в ответ рычит?

— Желаю вам, так же увидеть конец своей страны. И если вы человек чести, то не должны после такого жить!

Эх, япона морда, знал бы ты, что я это видел! Вот только менталитет совсем другой — вы бы на нашем месте, в 1991 все поголовно зарезались, ну а у нас, "должно жить и исполнять свои обязанности", как написал Фадеев. Но мало того, что это секрет уровня ОГВ — Особой Государственной Важности — за разглашение, расстрел без суда, так ты бы просто меня бы не понял. Вернешься ты скоро в свою японщину, испытаешь на своей шкуре то же самое, что мы при Боре — козле! И вряд ли с тобой что‑то хуже будет — чем со мной, если я товарищу Сталину о победе доложить не смогу!

Зозуля преподнес мне трофейный вакидаси — короткий меч, взятый у этого самого Исавара.

— В пару к вашей катане от Тиле, Михаил Петрович. Будет полный японский набор.

Ну, пусть лежит, запас карман не тянет. Хотя если Виссарионыч будет мной резко недоволен, то живот вспарывать как‑то слишком — застрелиться будет менее болезненно. А коли все обойдется, то может и впрямь, у Смоленцева уроки возьму, как этими железками махать?

12 июня наши сомкнули кольцо окружения у Харбина. Хороший такой вышел котел — и числом, наверное, как у Паулюса в той истории! На Курилах мы успешно шли на юг, от острова к острову, японцы пытались поддержать свои гарнизоны переброской малых подкреплений из Метрополии, на катерах и кавасаки, Императорский Флот в бой не вступал, тревожно! Воздушное сражение с Сахалина сместилось на север Хоккайдо, мы бомбили прежде всего аэродромы и склады снабжения — уничтожить всю японскую авиацию, надеяться было бы слишком смело, но вот максимально затруднить ее работу, заставив рассредоточить мелкими группами по полевым площадкам, без ремонтной базы, предельно затруднив логистику, и посадив на голодный паек, это было реально! В это время тральщики расчистили проход через пролив Лаперуза, и шесть "немок" Камчатской бригады вошли в Японское море. Но к самому началу событий не успели.

13 июня мы высадили десант в порт Юки, в Корее. Был туман, как тогда — и в этот раз, помимо "Ревностного" и "Редкого" с дивизионом "бобиков" в охранении, дальнее прикрытие осуществляла бригада торпедных катеров практически в полном составе, тридцать два вымпела! Имея четкую связь с авиацией, радиолокаторы на половине кораблей, и главное, шесть "шнелльботов" были перевооружены на крупнокалиберные "японки" с СН. И когда японцы пытались перехватить наш десантный отряд дивизионом эсминцев, их ждал жестокий сюрприз. Верно, что торпедные катера в эту войну в целом, не оправдали надежд в качестве ударного средства против эскадр — но ведь и оружие у них было другое! Дальноходные торпеды с самонаведением делали "шнелльбботы" тактически подобными более поздним ракетным кораблям. Ну а подранков добивали уже обычными торпедами. Четыре эсминца, на три наших катера, причем личный состав в большинстве спасен! Между прочим, узнав от подобранных пленных названия японцев и сравнив с Санычевыми данными из "той" истории, я с удивлением обнаружил, что три из четырех числятся потопленными там еще в конце сорок четвертого! Хотя вроде, здесь рубилово в Южных морях и возле Филиппин было столь же жестокое, если не больше — значит, японцы успели отвести часть флота в Метрополию?

20 июня, в Маньчжурии, наши войска взяли Шэньян, преследовали японцев, отходящих к Порт — Артуру. В Корее, шли бои севернее Пхеньяна. Тихоокеанский флот высадил десант в Сейсин Эта операция задумывалась как "с двойным дном" — помимо явной цели, перерезать отходящим самураям путь вдоль побережья, была еще задача выманить наконец из баз японский флот. И самураи клюнули!

21 июня авиаразведка обнаружила восточнее Южно — Курильской гряды японскую эскадру в составе двух авианосцев (как оказалось после, "Тийода" и "Дзуньо", закончившие ремонт после Сайпана), двух линкоров ("Исе" и "Хиуга"), двух крейсеров, десятка эсминцев.

А 22 июня главные силы японского флота, в составе авианосцев "Тайхо" (в этой реальности возле Сайпана был лишь поврежден, и сейчас завершил ремонт), "Унрю", "Кацураги", линкоров "Ямато", "Нагато", четырех крейсеров, больше двадцати эсминцев, прошли Сангарским проливом в Японское море. И эту армаду готовы были поддержать две тысячи самолетов с аэродромов Метрополии.

Империя была готова нанести последний удар — чтобы победить, или умереть.

Из кн. А. Сухоруков "В небе Маньчжурии и Китая". Из интервью с летчиком 776–го ИАП 32–й истребительной Краснознаменной авиационной дивизии 9–й ВА 1–го Дальневосточного фронта полковником И. Ф.Гайдаем (Альт — история 2002 г.)

А. С. А как часто вы летали? "Десять вылетов в сутки", это лишь песня, или в напряженные моменты и впрямь такое быть могло?

И. Г. Кто как. Я летал обычно раз в день, иногда два. Кто‑то мог и раз в три дня, как я их в боевое расписание поставлю. Оперативная пауза, это лучшее время, чтобы натаскать тех, кто пока послабее. Я же комэском был. В пару себе беру такого малоопытного — смотрю как держится, как ориентируется, как атакует, где и в чём ошибается. Если летели четвёркой, тогда три лётчика посильнее и одного вот такого недоучку — и его контролировать легче, и в группе он учится работать. Мы ведь ждали, что главные бои еще впереди! Всё‑таки большую часть авиации, и как раз наиболее современные машины, японцы из Северной Маньчжурии успели отвести. Нам под раздачу попало старьё, вроде Ки-27 или Ки-36.

А. С. Странно, но про это особо нигде не пишут.

И. Г. Не знаю почему, но в настоящее время принята точка зрения, что Квантунская армия была чем‑то вроде мальчика для битья, да ещё и придурочным к тому же, с которым мы разделались легко и просто. На самом же деле всё было совсем не так. Японцы не были ни слабаками, ни дураками. И срок начала нашего наступления они угадали, или вычислили, правильно. И буквально для за три до начала войны, они свою авиацию отвели на тыловые аэродромы, на километров 100–150 от советско — маньчжурской границы. По анализу войны в Европе, где советские ВВС обычно работали в среднем на 30–50 км, максимум 70–100 км от линии фронта. Да, были у нас бомбардировщики, которые залетали и глубже, но в общей массе советской авиации они погоды не делали. План японцев был таков — русские начинают наступление, наносят удары по приграничным аэродромам и успокаиваются, тем более на этих аэродромах в большом количестве стояли макеты, что бы запутать нашу воздушную разведку. Мы вязнем в японских укрепрайонах, и тут из глубины бьет японская авиация. Задумано неплохо — только мы не "купились". Ну а японцы сильно недооценили как мастерство нашей разведки, так и способность наших ВВС отойти от привычного шаблона.

Что вышло реально? Наша разведка сумела это перемещение японской авиации засечь. Более того, мы смогли почти полностью вскрыть и их аэродромную сеть. Поэтому с началом нашего наступления основной удар нашей авиации пришёлся не по приграничным, а именно по тыловым аэродромам, на глубину до 500 км от линии государственной границы, чего японцы не ожидали совершенно. К тому же удары наносились еще и по базам и складам ГСМ, с которых эти аэродромы должны были снабжаться. В результате, в первый день японская авиация не смогла нам оказать достойного сопротивления из‑за потерь в материальной части, разбитых ВПП и явной нехватки горючего. А на второй день в дело уже вступили мы — "воздушные охотники", которые просто не позволяли доставить потребный объём ГСМ туда, где успели полосы восстановить и ещё имелась исправная матчасть. Наш террор на коммуникациях привёл к тому, что взлетали только отдельные машины. Вот так мы их пару — тройку дней на голодном горючем пайке продержали, ну, а на четвертый — пятый день в дело уже полностью вступил фактор лучшего в мире ПВО, наши танки на аэродромах противника.

Конечно, всё горючее мы перехватить не могли, особенно ночью — но всё равно, на полноценную работу всей имеющейся авиации японцам явно не хватало. При том что самураи и тут пытались уцелевшее гнать дальше на юг. А бить по наступающим советским войскам им было нечем. Мы же захватили много японских самолётов прямо на аэродромах либо неповреждёнными, либо выведенными из строя в последний момент. Знаю о случаях, когда уже наземные войска находили хорошо замаскированные аэродромные площадки, на которых было по 2–3–4 самолёта, исправных, но без горючего, а обслуга этих аэродромов рыскала по всем окрестностям, пытаясь добыть хотя бы пару бочек бензина. То есть, эти площадки наша разведка не нашла и под удар они не попали, но японцам это не помогло. Я не исключу, что те три 'хаябусы', что напали на нас недалеко от Харбина были именно из таких — сидела 'тройка' вот на таком 'подскоке', на восьмой день войны как‑то сумели разжиться горючим, взлетели, а куда лететь не знают, ибо обстановкой не владеют. Вот тут мы им 'удачно' подвернулись… А вообще, недооценивать японцев не стоит. Ты, например, знаешь, что у них была очень неплохая служба радиоперехвата и радиоразведки?

А. С. Не слышал.

И. Г. Была И даже в нашем полку с ней столкнулись, на второй день войны. Где‑то наши прокололись с соблюдением радиодисциплины, и японцам удалось составить список позывных. И вот пару того же Денисова, якобы наш пункт наведения с использованием позывного командующего воздушной армии начинает наводить на одиночный бомбардировщик. Причём на отличном русском языке. И позывной Денисова авианаводчик тоже называет правильно. Навели точно — одиночный бомбардировщик, но как‑то он чересчур похож на наш Ил-4, да и ведёт себя странно, от истребителей не убегает, хотя по идее, должен. Поэтому Денисов очертя голову в атаку кидаться не стал, а приблизившись к бомбардировщику, попытался разглядеть опознавательные знаки. (К слову, когда мы изучали самолёты японских ВВС и Флота, то уделяли особое внимание тому, как отличить японские самолёты от наших, когда они похожи силуэтом, и нас просто задрюкали, особенностями этих различий.) Увидел Денисов звёзды, оценил детали — ну, точно Ил-4! — о чём тут же доложил на КП, а ему сразу в ответ: 'Атакуй, тебе говорят!..' — и с таким хорошим трехэтажным матерком в придачу. А была у генерал — полковника Соколова интересная особенность, про которую все лётчики нашей 9–й ВА знали — командующий никогда и при каких условиях не матерится (он был офицером в лучшем смысле этого слова). И до Денисова доходит, что что‑то тут нечисто. Он на КП: 'Назовите пароль!..' — а ему в ответ: 'Какой тебе ещё пароль?!.. Немедленно атакуй, иначе — трибунал!..' — снова матерком. Денисов никого сбивать не стал — а как вернулся, доложил, стали разбираться. Оказывается, действительно это был наш Ил-4, на который навела Денисова и попыталась заставить атаковать, японская служба радиоразведки. (Прим — случай реальный — В. С.) Именно для таких у самураев была целая команда из наших беляков — эмигрантов, чтобы влезали в наши радиопереговоры.

А. С, — Насчёт эмигрантов — многие из них долго и упорно воевали с Советской властью во время Гражданской войны, а тут вдруг в Харбине восстание и они все оказываются за нас. Как‑то мне в это не верится. Неужели так оно и было?

И. Г. Конечно, не совсем так. О коварстве 'белых', которые после Гражданской убежали в Китай, нас предупреждали постоянно. И замполит, да и особист бывало. Но понимаешь, для меня и моего поколения Гражданская война это было чем‑то легендарным и давним, вроде было, но уже верится с трудом. Тем более, что Отечественная война сильно наш народ сплотила, и все обиды, нанесённые Гражданской войной, задвинула 'в далекий угол', т. ч. в эти 'белогвардейские' угрозы мы как‑то не особо верили.

И вот в ночь на первое июня, на одном из постов, прикрывавших подходы к аэродрому, была задержана полуторка без груза, за рулем немолодой мужчина, свое появление около аэродрома объяснял невразумительно. (а за пару — тройку дней до начала войны все наши аэродромы окружили сетью тайных постов и 'секретов', на которых обычно дежурили солдаты техслужб и БАО — про "Бранденбург" помнили, ждали что и у японцев подобное есть). Вызвали особиста, тот начал обыскивать автомобиль, а под сиденьем рация. Оказалось, это был засланный японцами шпион из числа белогвардейцев. (Прим. — случай реальный — В. С.) Да он и не запирался: 'Мало я вас, мразей краснопузых, поубивал!.. Жалко сейчас не удалось!..' Особист потом всё сокрушался: 'Эх!.. Не попался он мне под Волочаевкой!..' (Особист наш в молодости в Гражданской крепко повоевал…)

Ну, а в Харбине я на белоэмигрантов насмотрелся. На тех, кто были просоветски настроены. Там по отношению к СССР эмиграция разделилась резко — та Гражданская война, которая у нас по большому счёту закончилась, там продолжалась вовсю, сын шёл на отца, а брат на брата. Семьи разделялись, когда родные сёстры проклинали друг друга, после чего одна сестра шла встречать советские танки цветами, а вторая всеми правдами и неправдами бежала на Юг Китая, в надежде, что уж туда американцы и англичане доберутся раньше 'этой красной сволочи'. Или один брат мог должность в 'Штабе обороны Харбина' занимать, а второй по ночам в наших солдат стрелял. И так тоже было.

Помню, познакомился я там с одной русской семьёй, глава которой был командиром одного из отрядов 'русской самообороны' (именно его отряд обеспечивал наш прилёт в Харбин). Отличный парень и примерно моего возраста, только он уже был женат. Любил я ходить к ним в гости, знаешь, такие классические русские интеллигенты. А тут прихожу, а их нет. Я служанку: 'Где хозяева?' 'Хозяева на кладбище'. 'А что случилось?' 'Хозяин хоронит своего отца…' Оказывается, отец у него был, офицер — белогвардеец, у Колчака воевал. И теперь, когда началась вся эта заваруха с восстанием, то побежал в ближайший жандармский участок, помогать маньчжурским полицаям держать оборону. Зная, что шансов уцелеть практически нет. Ну и погиб. Вот такой он был упёртый монархист (записку написал: 'Я не смог защитить одного монарха, так постараюсь защитить другого'). Это при том, что китайцы жандармов ненавидели (и поверь, было за что), и тот участок брал именно китайский отряд. И после, всех, кто там оборонялся, буквально растерзали. Так, что моему другу пришлось хоронить своего отца в закрытом гробу, потому что это и на человека‑то похоже не было.

Но и это не конец. Захожу к своему другу через несколько дней, встречает меня его заплаканная жена: 'Серёжу арестовали …' Оказывается, кто‑то донёс в комендатуру, что у моего друга отец — белогвардеец, да ещё и агент жандармерии (раз погиб в жандармском участке). Вот моего друга контрразведка и замела, не особо долго разбираясь. Я в этот день с его женой в тюрьму ходил, посылку передавал.

А. С. Не боялись, что и вас заодно за порочащую связь загребут?

И. Г. Не боялся! И не надо думать, что я один такой уникум был. Пришли в тюрьму, а там большая часть родственников задержанных, пришла со знакомыми им нашими офицерами, которые, так же как и я, согласились помочь. (Прим. — случай реальный! — В. С.) Поверь, мы были очень смелые и очень гордые. А моего, приятеля, кстати, недели через две выпустили.

А. С. А как ваш полковой особист на это дело отреагировал? Наверняка же он узнал, что вы якшаетесь с семьёй задержанного.

И. Г. Да нормально отреагировал. Особист у нас мужик был немолодой, неглупый, но главное, по — человечески порядочный. Он был не кадровый, а в армию был призван с началом войны, а до того был небольшим партийно — хозяйственным функционером. В Гражданскую воевал на Дальнем Востоке в какой‑то партизанской бригаде (очень песню любил 'По долинам и по взгорьям …'), потом вроде бы немножко служил в каком‑то авиаотряде, потом уволился из армии и ушёл на партийно — хозяйственную работу. Ну, а с началом войны, его мобилизовали и как разбирающегося в специфике авиации направили особистом в наш полк. Поначалу мы его считали мужиком недалёким, поскольку говорил он такими 'казенными' фразами, что 'скулы сводило' (ну, а что ты хотел?.. хозпартработа она накладывает …), но с сугубо житейской сметкой, как и с пониманием самой жизни у него было всё нормально.

Помню, должны мы были в первый раз выйти в Харбин в увольнительную. Первый выступил замполит, что‑то говорил про белогвардейцев, бдительность и всё такое. Потом выходит особист и говорит: 'Ребята, я буду краток. Вы наверняка столкнётесь с теми, кого мы — ваши отцы победили в Гражданской. Вы сами — наши сыновья, это те, кто победил немецких фашистов и их кодлу, а сейчас побеждаете фашистов японских. Вы — дети победителей и сами победители! И я надеюсь, что у вас всех хватит ума не становиться проигравшими!..'

Вот поэтому я и говорю, что мы были очень гордыми и очень смелыми, потому что мы были победителями!

Я рассказывал, как в госпитале с японским лётчиком общался? Через три дня вызывает меня особист: 'Пришла тут на тебя бумага. Было?..' 'Было' — и рассказываю ему это всё, что рассказал тебе. 'Ладно' — говорит он — 'я отпишусь, что это я тебе дал задание, встретится с этим японцем, на предмет выявления тактических приёмов. Только ты меня не подведи, если вдруг спросят, а 'давал ли я тебе задание?', говори, что давал. Врать нам надо будет одинаково. Ты всё, что у этого японца узнал, ребятам расскажи, тогда я это по документам как спецмероприятие проведу…' 'Лады' — говорю — 'подтвержу, и с ребятами обсудим …' Вот так всё и закончилось.

А. С. А не пытались узнать, кто это вас сдал?

И. Г. А зачем? Меня этот вопрос совершенно не волновал тогда и не волнует сейчас. Скорее всего, это был тот мамлей — переводчик. Что же ты думаешь, он только переводчиком в госпитале работал? Наверняка ещё и на контрразведку. Даже фамилии его не помню, и лица — кажется, звали его Борис.

А. С. Что‑нибудь ещё интересное в 'Харбинский период' у вас было?

И. Г. Там всё было интересно, начиная самим Харбином, с его товарным изобилием (у нас же ведь всё по карточкам было, и продукты, и вещи, а там от всего магазины буквально ломились) и заканчивая тем, что мне удалось подлетнуть на 'Хаябусе' и с маньчжурскими лётчиками встретиться.

А. С. А где лётчики в Харбине жили? Квартиры снимали или в казармах?

И. Г. В казармах при аэродроме рядовой состав жил, а лётчики и вообще офицеры, в отеле. На аэродром и с аэродрома нас возил довольно комфортабельный автобус. Отель держал русский эмигрант, а прислуга в основном была из китайцев и китаянок. Мне очень там нравилось — мне как комэску полагался отдельный номер, небольшой, но очень удобный, естественно с ванной и туалетом. Как ни придёшь, всегда всё чисто, всегда всё прибрано, бельё на кровати свежайшее. Возвращаешься с аэродрома, а тебя ждёт комплект выстиранной и выглаженной формы. Вечером сапоги перед дверь номера выставишь, а утром, как бы рано ты не встал, сапоги стоят уже начищенные до блеска. Горничные — китаянки трудились круглые сутки, как пчёлки. Кстати, кухня при отеле тоже работала круглосуточно, т. ч. если проголодаешься, то по телефону портье 'звякнешь' и заказ тебе принесут в номер даже ночью.

А. С. Хозяину деньгами платили или как‑то иным способом?

И. Г. Конечно деньгами. И хорошо платили, не обижали. Наши рубли на местные юани обменивались по очень выгодному курсу и в любом отделении любого банка. Как раз мы там зарплату получили — часть в маньчжурских юанях, а часть почему‑то в рублях. Так я, обменяв рубли, себе первым делом купил большущий кожаный 'чемодан путешественника' на несколько отделений, шерстяной костюм — тройку, пару шляп, несколько рубашек, отличный модный плащ, драповое пальто, несколько пар туфель и ботинок, несколько галстуков. Ну и ещё кое‑что 'по мелочи', вроде трусов — носков. Прибарахлился. И ещё много денег осталось. Я когда своим знакомым покупками похвастался, то жена моего друга меня попрекнула, что я с ними не посоветовался. Они бы мне всё тоже самое нашли бы с хорошей скидкой, а костюм, оказывается, лучше было не покупать, а сшить у их знакомого портного — китайца. По деньгам вышло бы чуть дороже готового, но зато точно по фигуре. Поскольку денег у меня оставалось ещё много, то я заказал себе костюм и у их портного. Китаец этот держал швейную мастерскую (там, кроме него самого, ещё человек восемь работало), он хорошо говорил по — русски и оказался настоящим мастером — обмерил меня только один раз и через три дня я уже примерял готовый костюм. Сидел как влитой. Я потом у него ещё два комплекта формы заказал — парадную и повседневную (с кителем, мы‑то по фронтовому ходили в гимнастерках). Оба комплекта он мне сшил как бы не лучше, чем костюм. Мои знакомые так же посоветовали мне и китайца — сапожника, что бы пошить под форму сапоги. Тот тоже был владельцем небольшой мастерской, хорошо говорил по — русски и за несколько дней сшил мне две пары отличных офицерских кожаных сапог. И тоже за сравнительно небольшие деньги.

А. С. А как портной узнал, как надо шить советскую военную форму?

И. Г. Ты недооцениваешь китайской предприимчивости. Форму он сам предложил мне у него пошить. И этот самый вопрос я ему тогда задал. Он, не говоря ни слова, достаёт с полки толстенный альбом, открывает и мне показывает, а там выкройки всех видов форм чуть ли не всех армий мира, и английской, и американской, и японской, и РККА в том числе. Уж где они сумели образцы для этого альбома раздобыть?.. но достали. (Прим. — случай реальный — В. С.)

А. С. Вопрос, на который если хотите, то можете не отвечать: пока жили в отеле, такой вопрос, как половой, с помощью горничных решать пытались? Тем более, что, сами говорите, работали они круглосуточно…

И. Г. Ха… Это уж кто как договорится, главное, чтобы не было даже намёка на насилие. По крайней мере, от горничных на наших ребят никому никаких жалоб не поступало — ни на грубость, ни на скупость, ни на… м — м-м… бессилие.

А. С. А теперь расскажите про полёты на 'Хаябуса' и про маньчжурских лётчиков.

И. Г. К нам в полк новые самолёты пригоняли перегонщики. И вот один из таких самолётов летчик — перегонщик почему‑то посадил не к нам, а на аэродром Харбинского авиазавода. Вот мы с инженером полка и поехали забирать этот самолёт. Инженер должен был оформить бумаги, а я перегнать истребитель на наш аэродром. Завод работал, как при японцах — там чинили наши повреждённые самолёты, а еще трофейные Ки-43. Специализацией его раньше было, выпуск истребителей Ки-27 (это конечно, прекратили, на кой нам такое старье), а так же ремонт и сборка из деталей истребителей Ки-43 (а вот это продолжили — все, что затрофеили наши войска, вне зависимости от их состояния, тащили туда, если не на восстановление, то на запчасти).

Вот на одном из трофейных Ки-43 я и слетал. Пока наш инженер 'бюрократию разводил', я по аэродрому походил. Смотрю, стоит японский истребитель, а вокруг него в люди нашей форме ковыряются. Ага, Ки-43… Такой пропорционально — вытянутый, очень красивый самолёт, с радиальным двигателем, размером с мой 'як'. Подошёл, разговорились. Попросил в кабине посидеть… 'Да, садись…'

Сижу, мне объясняют, где какие приборы. Кабина маленькая, поменьше, чем на 'яке', но побольше, чем на И-16. Обзор из кабины не хуже, чем на 'яке' — фонарь каплевидный. Приборов довольно много и расположены очень непривычно. Торцы казённых частей пулемётов торчали прямо в кабину. Удивило, что рукоятка газа у него 'в другом направлении' — у нас газ прибавляется движением 'от себя', а на 'Хаябусе' 'на себя'. И гашетка в виде кнопки на торце рукоятки газа, под большой палец (где у нас кнопка рации). Под левую руку! Зато там, где у нас гашетки, на ручке управления две кнопки выпуска и уборки боевых закрылков. И прицел устаревшей конструкции — оптический, в виде длинной трубы, через лобовое стекло. Я такого с училищных времён не видел.

Ну и так, слово за слово (я строю из себя такого крутого фронтовика), '… а ты на нём подлетнуть бы смог?..' 'Конечно, смог!' 'А, давай!..' 'А что можно?' 'Можно …' Во, попал!.. Но отказываться не стал, 'марку' держал. (Молодой был — дурак был…) Выкатили меня на ВПП, подогнали автостартер (Ки-43 автостартером запускался). Полоса широкая, бетонная, взлёт проблем не составил. Взлетел, сделал один кружок вокруг аэродрома. Управляемость великолепная, реагирует на малейшее движение, причём усилия на рули надо приложить минимальные. Ухожу на кружок побольше. Сделал по паре виражей, вначале пологие, потом поглубже — висит в воздухе как влитой. Потом поднялся повыше, крутанул пару 'бочек' — одну вправо, одну влево. Отлично! Дал полный газ — вот тут уже уже, после 'яка' остроты набора скорости явно не хватает, да и скорость как стала на 460 км/час и дальше никак (это когда я на своём 'яке' на той же 'тысяче' легко делал 'по прибору' 550). Попробовал на полном газу пройтись 'с прижимчиком', еле довёл до 500. Як-7Б и тот был быстрее. На посадке никаких сложностей. Итог же — по моему мнению, 'Хаябуса' был хорошим скоростным спортивным самолётом, просто 'мечта пилотажника', но уже никак не истребителем.

А. С. А почему 'молодой был — дурак был'?

И. Г. Любой самолёт осваивать надо, а не вот так, 'с бухты — барахты'!.. Иначе можно гробануться запросто. Чисто на рефлексе ручку дернешь не туда — и кранты! Но вот, приземлился, разговорились дальше. Задаю вопрос, а на кой чёрт нам эти 'Хаябусы' сдались? Отвечают, что 'это не для нас, а для них' и показывают на группку китайцев в чужой военной форме, которых я поначалу принял за перекуривающую местную аэродромную обслугу. Оказывается, это были маньчжурские лётчики. Незадолго до начал войны они прибыли в Харбин для освоения истребителя Ки-43 (до этого они летали вроде бы на Ки-27). С началом восстания они к нему примкнули, по ходу дела перебив всех своих инструкторов — японцев. И вот теперь осваивали свои истребители уже под нашим руководством.

Пока 'суть да дело', подходят эти китайцы к нам. В основном ребята моего возраста или чуть моложе, но возглавлял их мужик в возрасте уже хорошо 'за тридцать', как выяснилось позже майор маньчжурских ВВС. Крепкий такой, атлетичный дядька, очень заносчивого вида. Оглядел меня почти презрительно и спрашивает переводчика. Тот переводит: 'Где вы научились управлять японским истребителем?' Я отвечаю: 'Вот прямо здесь и сейчас — у меня на нём был первый вылет'. Он переспрашивает: 'Т. е. до этого, вы этот самолёт не видели?' 'Только в бою, по ту сторону прицела!..' Переводчик мне: 'Он вам не верит — вы слишком молоды, что бы иметь опыт, позволяющий полёты на совершенно незнакомой машине…' Вот так и поговорили. Потом они отошли, а я говорю: 'Какой заносчивый китаец, так бы в морду ему и дал!..' — мне говорят: 'Не китаец, а маньчжур. В Маньчжурии ВВС считаются национальной элитой, поэтому лётчиков — китайцев в них нет, только маньчжуры. Максимум может у кого‑то мать — китаянка. Ты им сдуру не брякни 'вы — китайцы', оскорбятся! И здесь азиатские страсти!

А. С. Они действительно воевали? Небольшой экскурс в историю, что бы вы поняли, почему я спрашиваю: Как теперь известно, Харбин это было единственное место, где части армии Маньчжоу — Го, поддержали восстание и воевали против японцев. Вся остальная маньчжурская армия в подавляющем большинстве просто разбежалась. Факт же участия в войне против японцев боевой авиации Маньчжоу — Го вообще известен мало (наоборот известны 'за'), а многие на Западе считают его пропагандистской выдумкой и ставят под сомнение.

И. Г. Ну, сказать, что все маньчжурские части в Харбине поддержали восстание, было бы преувеличением (те же жандармы воевали за японцев). Что же касаемо армейцев, то тут правильнее будет говорить, что восстание поддержали кто‑то из рядового состава, ну а своих офицеров по большей части перебили.

Что же до лётчиков, то они действительно воевали. Совместно с нашим полком они сделали несколько боевых вылетов, а потом на боевые задания летали самостоятельно. Насколько часто, я конечно не могу сказать. Они сбили, как минимум один японский самолёт. Я знаю это точно, потому что произошло это на моих глазах.

А. С. Очень интересно! Поподробнее можно?

И. Г. Нам где‑то за день сообщили, что мы должны совершить несколько совместных вылетов с маньчжурскими союзниками. Вот Новосёлов меня на эти совместные вылеты командиром и назначил. Я не хотел, честно, и попробовал отказаться. Когда же это не удалось, я его спросил, что мне делать, если из маньчжур кто‑нибудь решит к японцам перелететь, можно ли мне его сбивать? Новосёлов и говорит: 'Если кто‑то из них попытается на вас напасть — бей его безжалостно! Вот такой тебе приказ! А попытается убежать, так пусть бежит — то не твоя забота!..'

На следующий день они к нам прилетели на аэродром.

А. С. Это вы всё ещё в Харбине стояли?

И. Г. Нет, это мы уже стояли в Мукдене, когда японцев уже отбили и гнали к Жёлтому морю. Вот тогда они к нам на аэродром и прилетели. 12 'Хаябус', по нашему эскадрилья. Точнее 'двенадцать и один', потому как майор, который ими командовал, прилетел на своём персональном истребителе, который в состав этой эскадрильи не входил. С ними и звено Ли-2 с их техсоставом. "Дугласы" уже наши, советские. Скажу сразу, никто из маньчжур к японцам перебежать не пытался — все честно и храбро воевали. Все наши совместные вылеты были по одной схеме — 'шестёрка' их и 'шестёрка' нас. Они шли в 'тройках' на 1,5 тысячах, а мы в 'парах' — метров на 500–600 повыше.

А. С. Они, что, 'тройками' летали?

И. Г. Угу, совершенно устаревшая тактика. Впрочем, в тех вылетах это особой роли не играло. Правда, уже в последнем совместном вылете они тоже перешли на строй 'пар'. У нас научились.

И ещё — их майор, точнее уже полковник (к нам в полк он прилетел уже в новом звании) вообще летел отдельно. В одиночку, без ведомого и вне общего строя. На мой взгляд, очень самонадеянное поведение, но летал он именно так. Я думаю, что он так своим лётчикам уверенность в собственных силах и мастерстве демонстрировал.

А. С. Это как?!

И. Г. А вот так — идут две 'тройки', а он шёл метров на 400 выше их и оттягивался в сторону противоположную солнцу. Кстати, 'полкан' этот действительно оказался отличным лётчиком — ту неделю, что они стояли на нашем аэродроме, у них утро начиналось с того, что этот полковник взлетал и минут 10–15 'крутил' на своём персональном истребителе в небе пилотаж. Видать было это у него вместо утренней зарядки. Надо сказать, 'крутил' очень хорошо, что сразу выдавало опытного пилота.

А. С. Как я понял, эти совместные вылеты были 'с бомбами'?

И. Г. Ну, да. И у них, и у нас — с 'сотками'.

А. С. А как бы вы оценили их индивидуальную подготовку?

И. Г. В среднем, наша безусловно была лучше. Как пилотажники маньчжуры были неплохи, но по части тактики — полная дремучесть. Я видел один воздушный бой, что провели маньчжурские лётчики и, на мой взгляд, ничего интересного они в нём не показали. Обычная свалка — ни строя, ни организации. Хотя их полковник, как лётчик — истребитель, был безусловно 'на высоте'. Он у меня на глазах японский истребитель сбил. Такой же 'Хаябуса' как тот, на котором он летал.

У меня первый день с ними очень интересный был. Как я уже сказал, каждое утро у маньчжурского полковника начиналось с того, что он 'прогонял' свой пилотажный комплекс. Так же было и в этот день. Все летчики, и наши, и их, к тому времени уже были на аэродроме, его акробатику видели во всех подробностях. И вот, стоят маньчжуры, смотрят как их полковник в небе 'петли крутит', довольно цокают языками и на нас с гордостью поглядывают. Смотрю Новоселов потихоньку 'заводится'. Я ему: 'Тащ майор, разрешите союзникам возможности 'яка' продемонстрировать? Только пусть мне 'удалого' дадут и заправят не больше, чем на четверть…' Новоселов немножко подумал и говорит: 'Давай! Только что бы мне, у — ух!..' — и кулак показывает.

Пока мне готовили машину, маньчжурский полковник уже приземлился. Сел я в 'як', вырулил на ВПП, прогрел хорошо двигатель, потом как дал!.. Только оторвался от полосы, сразу убираю шасси и буквально тут же две 'бочки', потом боевой разворот, оттуда пикирнул, прошёл на бреющем, потом на иммельман и всё так резко, рывками, со 'струями' с плоскостей. Вообщем, 'поймал' я хороший кураж и прокрутился так минут десять, и всё на самой малой высоте. Приземляюсь, иду на КП, докладываю. Вижу, Новосёлов доволен, как кот объевшийся сметаной. Сам я так с превосходством поглядываю на маньчжуров, мол, 'знай наших!'… Смотрю, а ребятки‑то 'проникнулись'. И полковник их там же на КП. Он меня узнал и глядел уже совсем не так заносчиво, как раньше. Тоже мне, нашёлся… опыт мой оценивать!..

А. С. Как взаимодействие отработали? Или они тоже по — русски говорили?

И. Г. Не говорили. А по большому счёту, чего там отрабатывать? Две 'шестёрки'… Не бог весть какие трудности!.. На земле через переводчиков, а в воздухе разговаривать не о чем, обо всём уже договорено на земле.

А. С. А какие опознавательные знаки несли маньчжурские самолёты и в какой цвет были окрашены?

И. Г. Цвет защитный, 'зеленый хаки'. Опознавательные знаки их, маньчжурские — на плоскостях сверху и снизу такие большущие красные звёзды, в центре которых яркие круги, у которых нижняя половина была жёлтой, а верхняя — из горизонтальных цветных полос красной, белой, чёрной и, кажется, синей. На килях точно так же — большие красные звёзды на весь киль, с таким же жёлто — многоцветным кругом в центре. На фюзеляже длинные надписи из крупных иероглифов, насколько помню, белых. Причём краска была свежей, очень яркой. А номеров на самолётах не было, что странно. Но мне нравилось, что у них всё такое яркое и своеобразное — случись появиться в воздухе японским 'Хаябусам', то различать будет легко, но японцы в воздухе в наших совместных вылетах не встретились. А у их полковника самолёт был выкрашен иначе — в такой светло — серый цвет, без всяких надписей на бортах, но опознавательные знаки на нём были такие же, как и у всех.

А. С. А что штурмовали?

И. Г. Во всех совместных вылетах штурмовали японские опорные пункты, оказывали войскам непосредственную поддержку, вначале бомбами, а потом пулемётно — пушечным огнём. Зенитного противодействия ни в одном из этих вылетов не было. В первый день у них был один вылет — слетало шесть человек, на второй день ещё один вылет — слетало другие шесть. Так эти шестёрки чередовались и в дальнейшем. Плюс их полковник — он обычно оставался на высоте и наблюдал, как его лётчики работают. И бомб его самолёт никогда не нёс. Он тоже изредка пикировал, по кому‑то стрелял, но потом сразу старался занять положение повыше. Вот такой был оригинальный тип. Потом маньчжур перебросили на другой аэродром и там они уже летали самостоятельно.

А. С. А не помните, чем ещё кроме окраски самолёт полковника отличался?

И. Г. Как я понял из разговоров наших технарей, на его самолёте был установлен более мощный двигатель, более современная радиостанция и коллиматорный прицел. Впрочем, что прицел у него нормальный, а не эта 'труба' сквозь стекло, было видно и нам. Как я понял, у него была наиболее поздняя и современная модификация 'Хаябусы'. Где‑то ему такой достали.

А. С. С кем‑то из маньчжурских лётчиков вы поближе сошлись?

И. Г. Нет. Мы вообще с ними встречались только на КП при получении задания. Всё остальное время они на своей половине аэродрома, мы — на своей. Мы не говорим ни по — китайски, ни по — маньчжурски, они если кто по — русски и говорил, то нам этого не показал. У нас если кто и сошелся поближе с этими союзниками, так это техсостав, маньчжуры у нас периодически просили в помощь специалистов, то по двигателям, то по рациям, то по ещё по чему‑нибудь. Хорошо помню, как их полковник благодарил Новосёлова за работу наших радиотехников. Они пару ночей ударно поработали, что‑то там перепаивали и переставляли, и у маньчжурских лётчиков стали по — нормальному работать рации. А у самих маньчжур техсостав в основном состоял из китайцев, у них заносчивости было явно поменьше.

А. С. А вас не удивляло, что эти маньчжуры воюют за нас?

И. Г. Удивляло, тем более, что с противоположной стороны маньчжуры воевали и против нас (разведка докладывала). Я помню, мы даже спрашивали у наших переводчиков, что они по этому поводу думают? Наиболее популярной была версия, что у этого полковника был какой‑то личный счёт к японцам, настолько крупный, чтобы пойти на союз с нами, хотя коммунистом не был точно. Он и лётчиков своих на эту войну подбил, поскольку командиром был авторитетным или, как сейчас любят говорить, харизматичным. И пилотом был отличным к тому же. Ему его подчинённые поэтому и поверили.

А. С. Что‑нибудь сильно отличное от нашей организации у маньчжур было?

И. Г. Было. Мордобой. Тут маньчжурские лётчики не стеснялись совершенно. Техсостав зуботычины от своих летунов получал 'тока так', для нас такие взаимоотношения выглядели дико.

А. С. Про сбитый маньчжурами рассказать поподробнее можете?

И. Г. Летим четвёркой. С пункта наведения приказывают: 'Окажите помощь союзникам!..' Подлетаем, вижу натуральную кучу — малу — семь маньчжурских 'Хаябус' против восьми японских точно таких же. Всех отличий только, что японские чуть потемнее окрашены, да опознавательные знаки в виде красных кругов на фоне таких широких белых полос. Только мы показались, как японцы в пике и из боя!.. Вот именно в этот момент, единственный из всех выкрашенный в серый цвет 'Хаябуса', сумел пристроится в хвост к своему противнику и сбить его длинной очередью. Так что, нам в этом бою поучаствовать не удалось. К тому времени исполнение приёма 'выход из боя с последующим бегством' большинство японских лётчиков довело до виртуозности.

А. С. Но вернёмся к 'харбинскому периоду'. Как я понял, то японское контрнаступление наши ожидали?

И. Г. Да. Причём оперативная пауза, которая образовалась с выходом наших войск на линию Харбин — Цицикар, командованием нашего фронта была использована с большим толком. Если говорить об авиации, то это заключалось в том, что опираясь на аэродромную сеть вдоль КВЖД, к линии фронта было перемещено достаточное количество штурмовых авиаполков, которые на первом этапе войны подотстали от наступающих частей, ввиду маленькой дальности полёта штурмовиков (дальше Муданьцзяна, на первом этапе войны, 'илы' нашей воздушной армии боевых действий практически не вели). Зато с началом японского контрнаступления на Ил-2 и Ил-10 легла основная нагрузка по непосредственной поддержке советских войск по линии боевого соприкосновения. И надо сказать, что тут 'илы' показали себя с самой лучшей стороны, это была именно для них предназначенная работа. Тем более, что у японцев практически не было зенитных средств, позволяющих адекватно поражать бронированные штурмовики. (Говорят, что немецкие пехотинцы Ил-2 называли 'мясником', было за что. Уверяю тебя, что японская пехота и танкисты с ними в этом вопросе проявили бы полнейшую солидарность. Я лично видел.)

Так же ближе к фронту было перемещено и достаточное количество пикировочных авиаполков, что понятно 'здоровья' японской армии тоже не прибавило, скорость оперативного реагирования советской бомбардировочной авиации выросла в разы. И если японцы во время своего наступления надеялись столкнуться с достаточно ограниченными силами советской ударной авиации, ввиду её отрыва от основных баз на территории СССР, то их надежды были разбиты сразу же и в прах. И силы истребителей, тоже были увеличены. Снабженческие возможности КВЖД наше командование использовало по — полной.

Что касаемо нашего полка, то по линии боевого соприкосновения мы работали несколько дней подряд совместно с Ил-10 75–го штурмового авиаполка. Потом нас снова перевели на нашу обычную 'работу' по японским тылам (как ближним, так и не очень), от которой нас почти не отвлекали до самого выхода наших войск к Жёлтому морю. Надо сказать, что Ки-84 и Ки-43 я сбил именно тогда, когда японцы ещё пытались наступать.

75–й ШАП, кстати, тоже был чисто дальневосточным, с немцами он не воевал. Хотя комполка ШАПа майор Черных уже успел прославиться на этой войне. Где‑то на пятый день войны он в паре со своим ведомым (кажется Юрченко была его фамилия) вылетели на 'свободную охоту'. Вскоре они обнаружили бронепоезд врага и атаковали его, а на бронепоезде зенитки. Они самолёт Черных и подбили. Пришлось ему садиться там же недалеко от японцев на вынужденную. Так ведомый посадил рядом свой самолет, забрал майора в кабину и благополучно возвратился на аэродром. (прим — случай реальный — В. С.)

А. С. Интересно, а как майор исхитрился в кабину Ил-10 влезть? У Ил-10 кабины и стрелка и лётчика пообжаты куда сильнее, чем на Ил-2.

И. Г. Оба штурмовика были без стрелков. К пятому дню войны в 75–м ШАП посчитали вероятность появления японских истребителей настолько малой, что предпочитали оставлять своих стрелков на аэродроме. Даже пушку стрелка снимали. Сам стрелок и его пушка с боезапасом это больше ста пятидесяти килограмм веса. Они на боевые задания летали с ударной нагрузкой 'в перегруз', поэтому 'минус больше 150 кг' это было значительным облегчением самолёта. Вот в пустую кабину стрелка Черных и забрался.

А. С. Рискованно без стрелков‑то…

И. Г. Да, риск был, но не особо. Ил-10 самолёт скоростной, на пологом пикировании запросто делал 600, т. ч. попадись им какой‑нибудь 'Хаябуса', то они бы от него просто убежали.

А. С. Вот странная вещь, почему‑то ШАПы не воевашие с немцами, к войне с Японией постарались перевооружить на Ил-10 в первую очередь, в то время как ШАПы, с немцами воевавшие, продолжали использовать Ил-2. Не знаете в чём причина такой странности?

И. Г. Странности тут никакой нет — если у полка тактика и боевой опыт наработаны под конкретную матчасть, то эту матчасть ему и надо сохранить, ибо может случиться так, что весь наработанный опыт для новой матчасти просто окажется не подходящим. Этой проблемы у невоевавших полков не было. Им любая матчасть в бою, с точки зрения опыта, одинаково нова.

А. С. Что вы сбили первым Ки-43 или Ки-84?

И. Г. Ки-84. Было это на первый день японского контрнаступления, во время совместного удара с шестёркой Ил-10, по наступающим японцам. К штурмовикам в эскорт дали шестёрку наших Як-9УД. Причём, мы должны были не только осуществлять эскортирование, но и атаковать японские зенитки, которые начнут бить по 'илам'. (План был такой — вначале атакуют 'илы', а когда зенитки откроют огонь и раскроют свои позиции, вот тут и должны были подключаться мы.) У нас в этом вылете была интересная ударная нагрузка — по две ФАБ-50 на плоскость. Наш оружейник Лёва Манзон придумал приспособление, позволяющее на один узел подвески, крепить две бомбы. Мы это приспособление уже в паре — тройке вылетов испытали раньше и всё работало без нареканий.

Вот мы уже отштурмовали, построились и пошли домой, когда нас атаковало восемь японских истребителей, которые я опознал как ФВ-190 (нам сообщили, что какое‑то их количество у самураев есть), лишь позже мы узнали, что это были Ки-84, силуэт очень похож. Атаковали японцы дерзко и умело. Чувствовалось, что в кабинах японских истребителей сидят опытные лётчики. Атака первой парой японцам не удалась (японцы вели бой тоже в парах), мои ребята на встречно — пересекающихся курсах их удачно отсекли. Не удалась и атака второй. Похоже, японцев это сильно раззадорило. Тем более, что по скорости и маневренности их истребители нашим почти не уступали.

И вот новая атака. Моя пара в этот момент занимала положение метров на 500–600 выше 'илов'. И тут я вижу, как пара японцев заходит на 'илы' снизу, маскируясь фоном земли. Я пикирую навстречу японцам, набираю скорость, и ракурс получается такой удачный, где‑то Ќ по отношению к курсу японцев. Выцеливаю ведущего и бью по нему 'тройкой' из пушки и довольно длинно сажу из пулемётов. Надо сказать, что поскольку здесь вылет был сопряжён с эскортированием, то все снаряды пушки я тратить во время штурмовки не стал, поэтому на момент встречи с японцами у меня ещё оставались где‑то половина пушечного боекомплекта и половина пулемётного. Вот я стреляю, и мой 37мм снаряд попадает японцу точно между двигателем и кабиной. Взрыв!.. только обломки во все стороны полетели. Мы проскакиваем под ведомым японца, делаем 'боевой разворот' и оказываемся сзади и выше него. Я пытаюсь поймать его в прицел и бью короткими очередями из пулемётов. 'Як' на пологом пикировании набирает скорость быстро, и я начинаю догонять японца. Когда мне до него остаётся метров 250–300, до японского лётчика доходит, что еще несколько секунд, и я его собью. Он резким переворотом 'подныривает' под меня, я тут же за ним, японец пикирует — я за ним, он идет в резчайший вираж — я снова на 'боевой разворот' с 'бочкой' в сторону виража, чуть отстаю, но я опять выше (а высота это та же скорость) и я снова его догоняю. Он резко 'подрывает' на вертикаль — я за ним. И всё это время, пока я за ним гонялся, я короткими, но довольно частыми очередями бил по нему из пулемётов, но не попадал. 'Подрыв' на вертикаль японца и сгубил, потому, что он не учёл Рассохина, который во время всех этих маневров был выше и сзади от меня — 'держал верх'. И когда японец потянул наверх, то Колька ему по кабине и 'нахлобучил'. Да и не только по ней. 23мм это, конечно, не 37мм, но тоже неслабо, тем более, что попал Колька далеко не одним снарядом. И этот японец тоже взорвался. (Знаешь, когда идешь вверх на большой перегрузке, поле зрения сильно сужается из‑за подступающей к краям черноты и теряется цветопередача. И вот я до сих пор хорошо помню, как в окружении 'черноты' 'потускневший' японский истребитель, вдруг за доли секунды от носа до хвоста, как гирляндой, покрывается яркими вспышками, большими и маленькими. А потом взрыв!..). Это я рассказывал долго, а в реальности всё заняло куда меньше минуты.

Обычно считается, что после потери 1–2 самолётов противник тушуется, и желание вести бой у него пропадает. По крайней мере, мне рассказывали, немцы вели себя именно так! А вот эти японцы, потеряв двоих, натурально озверели! Их атаки стали буквально непрерывными, били они по нам из любых положений, как только случай им подворачивался, вплоть до 'перевёрнутого'. Тем более, что пилотажниками японцы оказались отменными, полностью использующими отнюдь нерядовые характеристики своих истребителей. И как ни странно, но упор именно на индивидуальное пилотажное мастерство, японцев и подвёл, потому что атаки их стали не только очень яростными, но и довольно сумбурными. Да и собственные пары у них при этом разбились. Каждый японец атаковал так, как считал нужным, совершенно не считаясь с действиями остальных. Похоже, что командир японской группы полностью потерял управление своими лётчиками (а может именно его я и сбил).

Я же наоборот только успевал командовать по радио: 'Прикрой!.. Отсекай!.. Атакую!.. Уйди вправо!.. Заходи снизу!.. Займи верх!..' — мы вели 'классический' бой, основанный на взаимодействии пар.

В один из моментов этого боя, когда я понял, что мы японцев 'держим', я командую ведущему 'илов': ''Горбатые' отрывайтесь! 'Горбатые' отрывайтесь!..' Они с таким хорошим 'прижимчиком' как дали!.. Только японцы их и видели!.. Я боялся, что японцы попытаются хоть пару на преследование 'илов' выделить, но похоже штурмовики их уже совсем не интересовали, они жаждали разобраться только с нами, с истребителями. И чем яростнее становились атаки японцев, тем сумбурнее, а такое, рано или поздно, ничем хорошим не кончается. Так случилось и в этот раз — во время одной из атак, японский лётчик ошибся и прозевал атаку пары, ведущему которой он буквально сам влез в прицел. И снова попадание 37мм снаряда, и снова взрыв, от которого японский истребитель просто разорвало в клочья. Вот только после этого японцы 'остыли', видать поняли, что сегодня совершенно не их день. Покрутились ещё пару минут и резко вышли из боя.

Прилетаем к себе, идём на КП докладывать, смотрю я на своих 'орлов', все мокрые, хоть выжимай. И я такой же. Попытались обсудить бой пока шли на КП, так нормальных слов ни у кого нет, одни эмоции — не бой, а калейдоскоп какой‑то! Я уже не выдержал и говорю: 'Если нечего сказать, то лучше молчите!' Все и замолчали. Вот так помолчали минуту, а потом один у меня спрашивает: 'Товарищ командир, а что вы скажете?' — а у меня тоже слов нет, но говорить‑то что‑то надо, я же командир! Я пару секунд делал глубокомысленный вид, а потом выдал: 'Молодцы, что никто не оторвался! Иначе схарчили бы нас за милую душу!.. И ещё я надеюсь, ребята, что японцы зададут себе вопрос: 'Чем по нам стреляли русские, что у нас самолёты сразу взрывались?' Вот так задумаются над ответом, глядишь, и поспокойнее станут, а не такими бешенными как в этот раз. Ну, ведь просто вымотали, сучьи дети!..' Ничего лучшего сказать я в тот момент не придумал.

Самое интересно, что и повреждения у наших самолётов были минимальные — у двоих по паре — тройке пулевых пробоин в плоскостях. И всё. Хотя повторяю, лётчиками японцы были превосходными, но в этом бою вот такой нам выпал хороший фарт.

А. С. Ну, как говорят: 'Бог помогает только тому, кто сам себе помогает'.

И. Г. Тоже верно. В этом бою мои лётчики выложились полностью. И я тоже выложился на 'все сто', и как лётчик — истребитель, и как командир. Думаю, что вшестером против восьми, с результатом 3:0 в нашу пользу, это очень неплохо. Тем более, для лётчиков, которых специально на ведение воздушного боя никто не натаскивал.

А. С. И все‑таки, по вашему мнению, почему эти отличные японские лётчики проиграли этот бой? Что им помешало, кроме того, что они не умели взаимодействовать?

И. Г. Хм… Ты знаешь, в своё время я тоже задавал себе этот вопрос, и, как мне кажется, я нашёл ответ. Точнее три ответа.

Первый — я, как ведущий группы, оказался на голову выше японского командира. Именно в этом бою, все мои бессонные ночи, все часы корпений над уставами, наставлениями и справочниками, часы тренировок в пилотаже и стрельбе, все мои заботы комэска, как научить, натренировать и натаскать своих лётчиков, мучительный подбор правильного состава пар, часы тактических занятий и разборов, всё это легло маленькими, но многочисленными гирьками на весы победы, которые именно поэтому и склонились в нашу сторону. Не хвастаясь скажу, но именно в этом бою я понял, что такое командирское вдохновение — я видел всё пространство занятое боем и предугадывал все действия противника!

Второй — дисциплина. Ты наверно слышал, что 'дисциплина бьёт класс'? Так получилось и в этом бою. Мои лётчики дисциплинированно выполняли то, что я им приказывал как командир — воплощали мой командирский замысел. Никто не отвлекался, не увлекался, глупо не порол отсебятины. Вся их инициатива была только в рамках моего приказа. Это в бою дорогого стоит.

И 'як'!.. Для меня 'як' в том бою стал просто продолжением и частью моего тела. Обожаю этот истребитель!.. Вот наши 'яки' это третий ответ на твой вопрос — японцы сильно переоценили свои истребители и недооценили наши. Похоже, что возможности наших 'яков' в маневренном воздушном бою, для самураев оказались полнейшей неожиданностью. Я ведь читал про Ки-84 — американцы считают его ТТХ на больших высотах только чуть хуже, чем у своего 'Мустанга', а на малых высотах даже немного и лучше. Поэтому при встрече с нами, да на малой высоте, японцы были твёрдо уверены в сильном (а то и в подавляющем) превосходстве своего новейшего на тот момент истребителя. Скорее всего, что японские лётчики уже проверили свои самолёты в боях с американскими и английскими истребителями (очень даже может быть, что с теми же 'мустангами'), что только укрепило их уверенность в превосходстве их самолёта над любым противником. И тут такой облом!..

А. С. А какая высота боя была?

И. Г. Где‑то 2500 и ниже.

А. С. Кстати, а не помните, какими снарядами в этом вылете была снаряжена ваша пушка?

И. Г. Помню — все осколочно — фугасные. Мы заранее готовились 'давить' зенитки, поэтому у нас все ленты для пушек снарядили только ОФС.

А. С. А как и когда вы сбили Ки-43?

И. Г. Это случилось на следующий день, после того, как я сбил Ки-84. Там получилось достаточно просто. Мы — я и Рассохин — 'охотились' в японском тылу. Шли где‑то на 1500, уже без бомб (их мы израсходовали раньше по подходящей цели). Видим, метров на 700 ниже нас, идёт к фронту шестёрка 'Хаябус' с бомбами, а у нас как раз удачная позиция — со стороны восходящего солнца (дело было ранним утром). И шли они в строю двух 'троек'. Я этим воспользовался, вышел на заднюю 'тройку' и спикировал, 'поднырнул' под ближайшего ведомого и врезал по нему из всех стволов без пристрелки — он вспыхнул, а буквально через пару секунд взорвался. Колька врезал по второму ведомому — тот тоже сразу вспыхнул. Мы на вертикаль, а оставшиеся японцы тут же избавились от бомб, стали в 'оборонительный круг' и начали уходить на юг. Мы прокрутились выше их минуть 5–6. Не… никто не оторвался. В круг же 'вписываться' я не рискнул, поскольку знал про исключительную горизонтальную маневренность Ки-43, да и японцы опустились на малую высоту — метров 500, не больше, что не давало мне возможности атаковать их на крутом пикировании. Когда мы убедились, что японцы совершенно не настроены ни нас атаковать, ни в сторону наших войск возвращаться, мы их оставили и полетели к себе. Вот так.

А. С. А японские бомбардировщики лётчикам вашего полка сбивать не приходилось?

И. Г. Нашим, нет. Японские бомбардировщики летали сравнительно высоко — на 3–4–5 тысячах, а через пару дней боёв перешли на работу в сумерках, а то и ночью. С ними обычно 'лавочкины' из армейской ПВО 'разбирались'. У 'ла' и высотность побольше, и постоянная связь с постами РЛС — наведения была. Хотя нам, когда мы стояли под Харбином, тоже поступил приказ выделить несколько наиболее опытных лётчиков, для ночного перехвата, но это была сугубо подстраховка нашего командования. Наши сделали несколько тренировочных вылетов ночью (благо оборудование аэродрома ночные полёты позволяло), но потом началось японское наступление и это дело мы благополучно забросили.

А. С. Вопрос, а все ваши сбитые фотоконтролем были подтверждены?

И. Г. Конечно! На всех истребителях нашего полка стояли ФКП. К слову, немецкие. Как приземляешься, так фотолаборант бежит, вынимает плёнку, а когда ставил новую, то требовал подписи у лётчика и оружейника, что, мол, плёнку поставил и что оружие у истребителя уже было снаряжено (или не снаряжено, если вылет был учебный).

А. С. А что ещё немецкого стояло на ваших истребителях кроме ФКП и узлов подвески?

И. Г. Разве узлы подвески были немецкие? Я не знал.

А. С. Ну, если не немецкие, то по немецкому образцу. И всё‑таки, что ещё?

И. Г. Рация. Если не чисто немецкая, то из немецких деталей точно. Хотя все переключатели и индикаторы у неё были с подписями на русском языке. И ещё — счётчики снарядов на 'тяжёлых' был итальянскими. Это мне Лёва Манзон сказал. В остальном, всё было отечественным. По крайне мере, ничего другого не вспоминается.

Маньчжурия, севернее г. Гирин. 14 июня 1945.

— Шайзе! Швайн! Проклятая желтомордая обезьяна! — злился майор Фогель — меня, европейца, германского офицера, бить бамбуковой палкой перед строем! Видел не раз, в их обезьянской армии так наказывают нерадивых новобранцев — но я‑то тут причем? Ефрейтор конечно идиот, но в одном он совершенно прав. Азиат, даже в генеральском чине, все равно останется макакой. Дикари, даже когда говорят по — человечески — никогда не понять, что у них в голове! Еще хуже тех, которых дрессировал мой дед, офицер Кайзеррайха, в Танганьике — уж те не посмели бы насильно гнать белого человека воевать за какого‑то их вождя Большую Макаку! А эти желтомордые — пусть сами дохнут за своего императора, а мне это зачем?

Майор оглядел готовую к маршу колонну танков, и настроение у него испортилось окончательно.

— И какого дьявола я вообще влез в эту авантюру? Думал, когда русские придут в Германию, то страшно отомстят, устроят то же самое, что и мы на их территории. И казалось спокойнее отсидеться подальше, тем более на повышенном жаловании, и обещанном продвижении в чинах. Довольно с меня и Днепра, и Варшавы, три раза в танке горел, в четвертый раз могло и не повезти. Думал, будет лишь обучение туземного персонала — ага, сейчас! Генерал Сэйити Кита, сволочь, недочеловек, макака недоношенная — всерьез ведь хотел мне голову отрубить! Но после ограничился — палками, перед строем. Меня, офицера, белого человека! Шваль.

Фогель влез в командирскую "пантеру", занял свое место. Сидеть было больно.

— Скоты — подумал он, взглянув на экипаж — улыбаются, чего‑то там вежливо говорят. И убьют не поморщась, лишь им покажется, что я не горю желанием за их императора сдохнуть. Сами верят, что если завтра в танке сгорят, то сразу вознесутся в сады Аматерасу! Ну так животы себе разрежьте, с тем же результатом! Ведь все мы до вечера не доживем! Идиотский приказ — будь это немецкая танковая дивизия, при надлежащей поддержке артиллерией и люфтваффе, тогда шанс был, и то, не меньше половины бы сгорело! А с этими, и на этом, в бой идти — верная смерть!

Приказ был убийственный. Атаковать русских, пытаясь прорвать кольцо окружения вокруг лучших дивизий Квантунской армии, при неудаче обреченных на смерть. Так они и так обречены — сам Манштейн под Сталинградом в лучшем положении зубы себе обломал! Ясно ведь, что обезьяна — генерал, не желая себе брюхо резать, жаждет показать свое усердие — ну а что мы все сгорим, так это у макак считается за честь! Будь я во главе этого стада, то поставил бы "кошек" во вторую линию, как снайперов — истребителей, пока русские будут выбивать мясо, расходный материал на жестянках. Ближний маневренный танковый бой не для "пантеры", для того она слишком тяжела и неповоротлива, один на один с Т-54 еще шанс есть, но когда их два, три, это конец, пока дерешься с одним, другие зайдут с борта. Ну а новая модель, Т-54–100, пробьет "пантеру" в любом ракурсе, с предельной дистанции! А если там у русских тяжелые танки и самоходки с 12–сантиметровой пушкой, тогда сразу можно стреляться — хоть умрешь быстро и легко! Но в японской армии, не принято давать советы вышестоящему, даже если приказ даже заведомо идиотский. Тем более — слушать того, кого только что били палкой "за трусость".

— Командовать передовой ротой, это высокая честь! Идите и будьте достойны… хорошо умереть, трусливый гайдзин!

Даже разведданными не поделился. Кто там, где? У макак считается, что генерал должен решать — а подчиненные, исполнять не задумываясь. Командующему виднее! Интересно, после неминуемого разгрома у него хватит хваленой японской чести, самому вспороть себе пузо? А я не нанимался подыхать за этих жёлтых макак! И их главной макаке — императору, я ничего не должен! Я присягал Рейху и фюреру. Теперь Рейха нет, и фюрер если и жив, то недолго, уж Сталин не настолько добр, чтобы не казнить такого врага, коль поймал! Значит, я свободен от присяги и могу позаботиться о себе сам! Только как?

Кретины! В колонне одни танки! А, где‑то в хвосте плетутся несколько грузовиков с пехотой. И мы обогнали кого‑то по пути. Значит, идти в бой придется без панцергренадер! А у русских солдат есть гранатометы, не хуже чем "панцерштрек", и влепить из него в борт танку, переползающему через траншею, очень легко! И в горячке боя пленных не берут! Я не хочу умирать, на чужой земле, вдали от фатерлянда. Желтомордые даже хоронить меня не станут, просто бросят, как собаку. Если с танком не сгорю!

И тут завыло, загрохотало. Артиллерийско — минометный налет, и калибры не меньше пятнадцатисантиметровых! Хорошо, по середине колонны, и даже ближе к хвосту, вот не завидую пехоте на грузовиках! И команда по радио — за год службы, Фогель научился если не свободно говорить по — японски, то хотя бы четко понимать командные слова. Вперед — что ж, разумно, броском выйти из‑под обстрела. Не нравилось лишь дефиле впереди, его так легко было накрыть огнем! Но проскочили свободно.

И тут впереди засверкали выстрелы танковых пушек. "Пантера", идущая впереди, вспыхнула как костер. Двенадцатисантиметровые — кошмар для панцерваффе, с сорок третьего года! Пожалуй, макака — генерал рассудил правильно: единственный наш шанс против русских "толстокожих", это быстро сорвать дистанцию, вблизи друг друга взаимно пробиваем, но у "пантеры" пушка скорострельнее. Вот только "пантера" не Т-54 и даже не "тройка", не настолько подвижна! А у русских там стреляют не меньше полусотни стволов, даже если мне чертовски повезет разменять свой танк, свою жизнь на один русский, то сам все равно сгорю — а я не хочу умирать на этой войне, за каких‑то желторылых, не хочу! Стоять, идиот (это мехводу)! За дымом — они нас не увидят! Макаки, чего уставились, все? Не понимаете, что в бою надо не только вперед? Кретины. Ну что ж… другого случая не будет!

— Цель справа десять, танк. Стреляем, и сразу вперед, бронебойным заряжай!

Заряжающий нагнулся к боеукладке. Это хорошо, из всего экипажа он самый опасный! Наводчик, водитель и пулеметчик — все спинами ко мне, да еще и смотрят в оптику. А заряжающий глядит на командира, сидит у него в ногах — и под его рукой штатный МР-40 на борту закреплен. У остальных танкистов оружия нет, кроме тесаков — вакидаси на поясах. Обезьяны, у вас в других танках, даже легких "ха — го", вот как там втроем вообще поместиться можно — командир с длинным мечом — катаной, с ней же из горящего танка выскакивать неудобно! Ну, ваша дурь, хуже лишь вам!

Рука скользнула к потайному карману, нащупала "браунинг", взятый у пленного англичанина в Тобруке. Заряжающий умер первым, ткнулся головой в боеукладку, тонкий ручеек крови из дырки в голове. Хорошо, что не парабеллум — были бы все мозги на броне, фу, грязно. И другие макаки успели бы сообразить — но звук у браунинга тихий. Вторым умер наводчик, обмяк на сиденье. Пулеметчик заорал что‑то, схватившись за тесак — ну и как он будет колоть назад, вывернувшись со своего кресла? Он умер третьим, тем временем мехвод отчаянно пытался открыть люк, будь крышка откидной, а не сдвигающейся вбок, у него был бы шанс, а так он успел лишь высунуть голову, и рухнул обратно, с пулей с спине.

— Отчего в плену у русских должно быть хуже чем у этих косоглазых? — подумал Фогель — я не эсэсовец, не каратель, не состоял в НСДАП, ничем не провинился против их населения и пленных, не то что кретины из Одиннадцатой танковой или панцер — СС. Честно воевал, причем большей частью — с англичанами. Как мой бывший командир, фельдмаршал Роммель. И если он теперь командует армией штутгартского правительства — то какие у русских претензии ко мне? По крайней мере, на расстрел у них я точно не заработал!

Майор повернулся на сиденье, и скривился от боли: задница и спина, по которым прошлись палки, были покрыты кровоточащими шрамами. Меня, чистокровного арийца, избили какие‑то обезьяны! Что ж, перед русскими это будет доказательством, что он, Фогель, в этом бою выступил на этой стороне не по своей воле, его заставили насильно! Но стоит ли упустить случай, совершить и свою личную месть? Если она еще и послужит ему оправданием?

Хорошо что "пантера" проектировалась из расчета на европейцев, а не на мелких японцев. И так, сваленные вниз трупы наводчика и заряжающего сильно мешали. Фогель сам зарядил бронебойный, и развернул башню. В прицел попал "Чи — Ха", ползущий метрах в пятистах. Ну, получи, макака, отправляйся к своей Аматерасу — а я пока поживу на этой земле! Горишь, хорошо, следующий!

Наверное, лучше было бы затаиться. Но злость на проклятых макак была сильнее. И снаряды, летевшие спереди, были намного опаснее тех, что сзади. Глупые макаки, у вас на легких "Ха — Го" вообще нет приборов наблюдения, даже тримплексов, только открытые смотровые щели, на "Чи — Ха" единственный и крайне примитивный прибор у командира — в то время как опыт Восточного фронта показал, хорошо видеть все поле боя, это жизнь или смерть! Так что вряд ли его измену быстро обнаружат с танков, идущих позади — и имеет смысл показать русским, на чьей он стороне. А вдруг "папа Эрвин" не забыл еще своего подчиненного, и замолвит словечко? И, вернувшись в фатерланд, удастся еще и продолжить службу, и может даже, в новом чине? Ведь и Фольксармее будут нужны опытные офицеры — танкисты, прошедшие всю войну. А если и придётся снова воевать, то на стороне русских — по сравнению с адом Восточного фронта любая война покажется охотничьей прогулкой в Швабском лесу!

И вдруг все стихло. Только горели танки. Сидеть здесь дальше было бессмысленно, и Фогель решился. Сначала он высунулся наверх, и привязал к антенне полотенце. Затем развернул башню стволом назад, и полез к управлению. Пришлось повозиться, откидывая тело мехвода — такой маленький, а тяжелый! И вперед, в русский плен! Было страшно, что сейчас в "пантеру" ударит снаряд — а когда 12 см калибр пробивает броню и разрывается внутри, у экипажа шансов нет, и те, кого лишь иссечет осколками и оглушит взрывной волной, еще позавидуют своим убитым товарищам, заживо горя и не в силах выбраться наружу. Но никто не стрелял, Фогель проехал с километр, или чуть меньше, и вдруг увидел прямо перед собой русский танк с огромной пушкой, нацеленной прямо в лицо. Поспешно заглушив мотор, немец высунулся из люка, размахивая носовым платком. К танку уже бежали русские солдаты с автоматами.

— Нихт шиссен! Я сдаюсь, и готов сотрудничать! И не имею никакого отношения к желторылым обезьянам!

Подполковник Цветаев Максим Петрович, 56–я гвардейская танко — самоходная бригада. Маньчжурия, июнь 1945..

Учителем был — им в душе и остаюсь! Все прикидываю, а как бы я после своим ученикам рассказывал обо всем? Если сумею все ж в школу свою, под Тамбовом, вернуться. В тридцать девятом призвали, в артиллерию, лейтенантом запаса, на финскую не попал, но домой не отпустили, в сорок первом старлей, под Сталинградом капитан, сейчас уже подполковник — вот не хотелось бы до генерала дослужиться, тогда точно из кадров никак! Ранен был в сорок втором, летом, а дальше как‑то везло! Воистину, "святой полк", как мы новые машины, на средства Церкви построенные, получили, новенькие СУ-122–54, с нарисованной на броне головой древнерусского воина в остроконечном шлеме, так до конца войны один лишь экипаж полностью вместе с машиной сгорел, Саша Симоненко, уже в Берлине, под снаряд "мауса" попав. Хотя Т-54, как и Су на его базе, машина очень серьезная — в лоб снаряд "тигра" с дальней дистанции держит. Ну а вблизи, или в борт — старайся не зевать, не подставлять! Вот "ахт длинный", 88/71, он и "пятьдесятчетверку" пробивает, не говоря уже о калибре 128 — но это звери редкие, и заметные издали очень хорошо. А что у японцев есть?

Листаю альбом, что нас разведка снабдила. Силуэты и данные японских танков — вот не пойму, у самураев наиболее массовые, это легкие "Ха — Го" (наш аналог, это Т-26, довоенный, сейчас и не встретишь таких в строевых частях) и "Чи — Ха", примерно как немец — "тройка", ранних моделей, еще с короткой пушкой (тоже, привет из сорок первого года!). Есть и более опасные — на следующих страницах изображены "Чи — Ну", равноценны немецким "четверкам", тоже ранних, которые с "окурком", "Чи — То", тут самураи явно пытались "пантеру" копировать, внешне даже похож, но по характеристикам, скорее поздняя "четверка" с длинной пушкой, и "Чи — Ри", это вообще смех! Образцом для подражания явно был "тигр", но вышло, "труба пониже, дым пожиже", и очень намного! Пушка калибром 75, как на "Чи — То", вес тридцать семь тонн, до тяжелого явно не дотягивает, и даже для такой массы броня слабовата — а вот зачем самураям вторая пушка 37мм в лобовом листе, взамен курсового пулемета, совершенно не пойму! Чтобы экономить боекомплект главного орудия при стрельбе по маловажным целям? Так этот снарядик осколочно — фугасное действие имеет ну совершенно недостаточное, против пехоты и противотанковой артиллерии, и даже Т-34, которые тут, на Дальнем Востоке, у нас еще встречаются, этот калибр тоже не пробьет! Единственное здравое объяснение, что японцы ждали встретить на поле боя такого же противника, как они сами — легкие жестянки в первой линии, тигроподобные во второй, и против каждого, свой калибр. Ну а что они против нас готовят? Да и написано в альбоме — что последние два типа, о запуске их в серию данных нет. А "Чи — Ну" выпущены в малом числе, состоят на вооружении всего одной японской дивизии.

Зато известно, что немцы успели отправить самураям какое‑то число "пантер", и даже несколько десятков "тигров". Что ж, враг нам хорошо знакомый — но вот сумели ли японцы так же хорошо обучить экипажи, а главное, найти толковых танковых командиров, как фрицы? Которые даже под конец все же не были нам легким противником. Или Гитлер еще и своих генералов прислал в советники? Так тем более — фашистскую гадину надо раздавить, и навеки, чтобы не ожила! Чтобы наши дети и внуки — того, что мы, не испытали. Страшная все же эта вещь, война — лично мне подвигов на всю оставшуюся жизнь хватит.

Бывшую границу мы перешли в походных колоннах (железка до Муданцзяня была уже наша, но — другая колея, успели гады самураи нашу КВЖД изуродовать, на свой стандарт). Слышал, что на севере, в Приамурье, у японцев была почти что "линия Мажино", сплошной бетон с подземными этажами, но то, что я видел здесь, по мерке германского фронта тянуло на среднеоборудованный полевой рубеж. Доты попадались редко, и вооружены были в большинстве, если не пулеметами, то 37мм калибром в шаровых установках, это защищало от наших "семьдесят шесть", но сто двадцать два расшибал это сооружение напрочь. Помню еще японскую колонну, уничтоженную нашими штурмовиками — наверное, пара километров дороги, плотно заваленных горелым железом, обломками и трупами, похоже, тут накрылось не меньше полка. Мы сначала распихивали все гусеницами и броней, а затем пошли в обход, благо местность позволяла. На пригорке увидели могилу, а на ней обломок крыла с красной звездой — после я узнал у разведчиков, которые прошли тут первыми, что это экипаж нашего сбитого Ил-2, озверевшие самураи их изрубили мечами и привязали тела у дороги, нам в назидание. Фашисты — что те, за фюрера, что эти, за императора!

Настоящий бой был у города Гирин. Снаряды летели отовсюду — калибры у японцев были несерьезными, но маскироваться они умели! И еще, они совершенно не боялись смерти — потери, которые заставили бы откатиться назад даже Ваффен СС, не останавливали японской атаки! В отличие от немцев, пехотная тактика которых строилась вокруг пулемета, "наступление, это перенос рубежа огня вперед", японцы делали упор на ближний, причем рукопашный бой — когда бежит толпа, частью даже вооруженная не винтовками, а саблями, желая лишь схлестнуться с нашей пехотой в рубке, как на Куликовом поле. Этому было у них подчинено все — когда Азаров, мой начальник разведки, притащил японский ручной пулемет, то мы все удивились наличию на нем штыка. А пулеметик был так себе, дрянь, гораздо хуже и нашего ПК, и немецкого МГ-42 — но приспособленный для ближнего боя! И еще, мы совсем не видели у японцев автоматов, даже у их унтеров.

Там наша бригада понесла первые потери. В нашем полку, "тройку" из первой батареи сожгла японская самоходка, внезапным выстрелом в борт, с пятидесяти метров, замаскировавшись среди развалин так, что обнаружили мы ее лишь когда она открыла огонь! Прямое попадание в мотор — слава богу, ребята выскочить успели, ну а по японцу отработали сразу двое, что шли следом. А капитан Замятин, командир второй батареи, погиб в тот же день от пули японского снайпера. И конечно, были потери у пехоты — она, как по уставу положено, не позади, а впереди нас шла, путь расчищала, а мы огнем поддерживали.

А смертников тогда я не помню. Они массово пошли у самураев после, с Мукдена.

В Харбин мы не входили. Корпус, которому была придана наша бригада, получил приказ повернуть на юг. Так что исторического момента, как войска нашего Первого Дальневосточного, и Забайкальского фронтов, идущего нам навстречу через горы Хингана, встретились, замкнув основные силы Квантунской армии в кольцо, "дальневосточный Сталинград", я не видел. А мы, как я сказал, свернули к городу Гирин — название что‑то знакомое… Вспомнил — был я в Ленинграде, еще до армии, и видел там на набережной, статуи китайских львов стоят, а на постаменте надпись, ши — цза (это наверное, так лев по китайски будет) из города Гирина в Маньчжурии, дар от какого‑то русского генерала городу Петербургу. И девушка Таня, ленинградка, показывающая мне город, смущаясь (ведь комсомолка же) рассказала мне про поверье, что если встать на спуске между статуями, и загадать желание, оно исполнится. Ну я и загадал, просто так — чтобы мне товарища Сталина вблизи самому увидеть. Пока не исполнилось. Таня — Танечка, и где ж ты сейчас, жива ли? После Блокады, да и вообще, война. Год был тридцать восьмой, тебе было шестнадцать — значит, могла после и на фронт попасть. Нет, влюблен я в тебя не был — просто, приехал по делу к ленинградским знакомым, они и попросили тебя мне город показать. Жила ты где‑то на Петроградке… и даже не уверен, Таня тебя звали, или как‑то похоже? Милый, солнечный человек, не подозревающий, что через три года начнется, и в Ленинграде погибнет каждый четвертый. Вот за это и воюем сейчас — чтоб никогда больше такого не случилось.

Японские танки нам встречались и прежде, мелкими группами и поодиночке, но назвать стычку с ними танковым сражением просто язык не поворачивается, подбили и дальше пошли — консервная жестянка типа "Ха — Го" была для нас куда более легкой мишенью, чем дот. А тут японцы пытались нас атаковать, крупными танковыми силами! Но расскажу по порядку.

К 12–13 июня в нашем наступлении возникла оперативная пауза. Авиации надо было перебазироваться на новые аэродромы, а то с нашей территории летать было уже далеко. И надо было восстановить движение на КВЖД, с учетом того, что на ней была другая, "европейская" колея (как и во всем Китае). Войска уже прошли с боями сотни километров, причем забайкальцы по тяжелейшей местности, в очень трудных условиях. И первый этап операции был успешно завершен — теперь наступление разворачивалось на юг, в Китай и Корею. Сейчас лишь восстановим боеспособность, пополним запасы, и дальше пойдем.

Наша разведка докладывала, что в районе Мукдена у японцев сосредоточена их так называемая "1я танковая армия", две дивизии, 1я и 2я танковые. Правда, 2я танковая числилась переброшенной на Филиппины, но были сведения, что на месте ее прежней дислокации японцы срочно формируют новую, — если так, то ее укомплектованность и подготовка личного состава явно не дотягивали до полноценной части! Номинально дивизии были очень сильными, по штату, в каждой 249 средних и 127 легких танков (у нас в корпусе чуть больше двухсот). А две дивизии численно были почти равны нашей танковой армии — правда, у нас Т-54, ИСы и СУ-122, но и у японцев, как показывали пленные, есть присланные Гитлером. "тигры" и "пантеры"; а командующим называли немецкого генерала Фогера, "который уже воевал с вами, на Восточном фронте". Год уже прошел, как наша Победа, и бесноватого фюрера наш Трибунал судит — а кто‑то из фрицев не навоевался еще, рассчитывает на реванш? Однако же эти сведения заставили нас отнестись к угрозе японского контрнаступления с полной серьезностью. Год уже не сорок первый, когда надо выстоять любой ценой, нам лишние похоронки сейчас не нужны!

Но все же не знаю, на что рассчитывали самураи, пытаясь сбить нас с позиций! Верно, что авиаподдержка у нас была слабее — но все равно, была… хотя случись такое у Муданцзяня, японцев бы всех сожгли еще на исходных, как ту колонну на шоссе, видел я еще в Европе, что бывает, когда на скопление бронетехники налетает полк Ил-2, рассыпая дождем ПТАБы, сотни и тысячи кумулятивных бомбочек всего по два килограмма, которые легко прожигают верхнюю броню даже у "тигра". Может, самураи не надеялись удержаться в обороне? Или всему виной было их стремление атаковать, даже там, где это было тактически безграмотно? Не знаю.

В воздухе появилась японская авиация. До того лично я видел лишь одиночек, преследуемых нашими истребителями, да воздушный бой где‑то в высоте — ни одного авиаудара по нашим наступающими войскам не было. Сейчас же нас пытались бомбить, причем дважды, и не штурмовики, а двухмоторные бомбардировщики, прикрываемые истребителями — и если первый налет пришлось отбивать зенитным огнем, хорошо что японцы бросали бомбы с высоты, неприцельно, то ко второму подоспели и наши "Яки", и задали самураям хорошего жару. Сбили не меньше половины бомбардировщиков, и несколько истребителей (остальные удрали, бросив прикрываемых). У нас тоже, один Як был подбит, сел в нашем расположении, пилот цел.

Стреляла японская артиллерия, причем тяжелым калибром, но без корректировки, по площадям. Наш авианаводчик запросил истребителей поддержать — мы уже видели, что Яки иногда вполне могут сработать и за штурмовиков. Или хотя бы указать нам цели. Летуны план перевыполнили, атаковав что‑то нам невидимое, за сопками. А после туда еще отстрелялся наш гаубичный дивизион. И японцы замолчали.

А затем истребители передали — на нас идут танки. Видим несколько колонн, общим числом в две — три сотни. Продержитесь, штурмовики будут через час!

У нас в строю девятнадцать СУ-122 (взамен сгоревшей, успели прислать новую машину, но еще одна на мине подорвалась), один Т-54, двадцать КВ-54. Двенадцать гаубиц (на прямой наводке, и немцам бы мало не показалось), зенитчики, дивизион 160–миллиметровых минометов, два батальона пехоты. Три километра по фронту, километр в глубину. Под Сталинградом куда труднее было!

Высылаем разведку на ближние сопки. Скоро докладывают — видим танки, тремя колоннами, в ближней "пантеры", числом до сотни. Откуда у японцев сто "пантер"? Самураи тут что, все подарки собрали, которые им Гитлер прислал? Что ж — встретим, как "королевских тигров" у Одера!

Корректировку дать можете? Бьют наши гаубицы и минометы. Разведчики докладывают, хорошо накрыли ближнюю колонну, там что‑то горит, танки разворачиваются в боевой порядок. И поправка — там впереди точно были "пантеры", а дальше было не разобрать в пыли, теперь же видим — "кошек" с десяток, остальные жестянки. Еще пехота на грузовиках, но немного. Что ж, противник нам тем более по силам!

Местность — равнина, с невысокими холмами. К нам ложбина выходит, с изгибом, по ней дорога. Пожалуй, танки могут и по склонам пройти — а вот грузовики, вряд ли! Нам прямая видимость — тыща сто, тыща двести. Ну вот, появились сволочи, выползли, как тараканы!

Впереди "пантеры", как и сказали! За ними "чихающие". Нас пока не видят, благодаря окопам — до чего хорошее приспособление, нож для самоокапывания на Т-54 и самоходках! До ствола все по высоте землей укрыто, а сверху еще масксети набросили, по куску на моторе возим. Подпускаем японцев поближе, вот дистанция девятьсот, восемьсот, семьсот — огонь!

И летят четыре десятка снарядов в залпе. Прямой наводкой промахнуться трудно, особенно если за прицелами фронтовики, отвоевавшие по году или два. А наш калибр на такой дистанции и для "королевского тигра" был бы смертелен. А гаубицы и минометы продолжают бить по дефиле между холмами, там ад, что‑то горит, сильно и хорошо! И горят танки перед нашей позицией, нам даже трудно разобрать новые цели. А "Чи — Ха" и "Ха — Го" прямое попадание 122мм снаряда просто разносит на куски!

Японцы тоже стреляют. Но пробить толстую полусферическую башню КВ-54, одну лишь возвышающуюся над землей, не под силу даже снаряду "пантеры"! Японские танки ползут по склонам над дорогой, лезут через гребень слева и справа — еще две колонны тоже подошли! Да сколько ж вас, сволочи, тут?

А кто там бьет по бортам левой колонны? Ракурс странный — наших там быть не должно!

Ни фига се — одна из "пантер", прячась за подбитыми и развернув башню, лупит по своим! И попадает! Что там за коммунист — антифашист нарисовался?

И тут появляются наши штурмовики. Три десятка — целый полк. И Яки сверху. Приказываю авианаводчику — пусть обработают за дальним гребнем, на поле перед нами мы и сами справимся. И начался для самураев содом, гоморра и страшный суд вместе взятые! Там еще позади пехота их подходила, кому в машинах места не нашлось, тоже попала под раздачу! В общем, сожгли танковую дивизию со всем приданным, ко всем чертям!

А когда все кончилось, та самая "пантера" выползла на дорогу, башня назад повернута, на антенне белая тряпка. Сдается самурай? Приказываю — не стрелять, если только не попробует пушку на нас повернуть.

Переваливает японец через наши траншеи, и оказывается прямо перед наведенным стволом КВ. Останавливается, и открывается люк не командира, а мехвода, и вылезает фигура с белой тряпкой в руке. Я приказываю привести пленного к себе на КП — и вижу не японскую, а вполне европейскую морду.

— Их бин майор Фогель. Разделяю убеждения "свободной Германии" и служил в сорок втором под началом генерала Роммеля! Был насильно принужден желтомордыми макаками воевать против Красной Армии. Желаю быть полезным новому фатерлянду, и СССР.

— Не врет: в танке там весь остальной экипаж, мертвые, он их всех перестрелял — говорит Азаров, протягивая мне маленький плоский браунинг — и своих хозяев он пожег не меньше десятка.

— Герой! — отвечаю я — как грабить, то рад стараться, а как против силы, так в кусты? Интересно, что бы он пел, если бы это японцы на нас наступали? Тьфу, смотреть противно! Допросите его, что он знает о силах, расположении и планах противника. И в плен его, в тыл — что еще с ним делать?

Еще помню, уже когда мы шли вперед, по той самой дороге, мимо горелой японской техники. На броне разбитого танка, стоящего на самой обочине, так что всем проезжающим было видно, кто‑то написал:

— Это вам за тот Мукден, суки самурайские!

И ниже:

— Деды, спите спокойно. Мы за вас отомстили — и добавим еще!

Генерал Сэйити Кита, командующий 1 м японским фронтом. Мукден — Порт — Артур, Июнь 1945.

Это был подлинный марш смерти.

Знаю, что гайдзины успели назвать так то, что было на Батаане, три года назад. Не задумываясь, что те, кто шли тогда — уже были мертвы. Потому что нельзя назвать живым — того, кто сдался врагу не по воле сюзерена, а по собственной трусости, чтобы спасти свою жизнь. Но жизнь капитулировавшего труса — стоит меньше, чем пыль под ногами!

И разве трус, пусть с лучшим оружием, и в лучшей броне — достойнее настоящего воина? Но что делать, если врагов неисчислимо много — а в твоем войске далеко не все мастера? Выжившие в Гиринской бойне рассказывали, это было как бросание куриных яиц в каменную стену. Наши танковые дивизии, главная ударная сила Квантунской Армии, погибли, не сумев потеснить русских даже на шаг! И не было сомнения, что повторная атака привела бы к полному истреблению того, что еще уцелело! Встать в оборону, не спасет — после того, как половина наших войск погибла в приграничных укрепрайонах, мощных рубежах, которые Япония строила четырнадцать лет — теперь же предстояло развернуть фронт в открытом поле, а русские же, по словам моего начальника штаба, "только размялись и вошли во вкус"!

Но мы готовы были умирать, если на то будет воля страны Ямато! Однако наша гибель не была угодна Аматерасу, и утром 15 июня Квантунская Армия получила приказ на общее отступление. Пока русские не начали атаку, перегруппировав силы — у нас были сутки или даже двое, чтобы оторваться от врага! Однако мы не бежали, нет — никто никогда не может видеть убегающего самурая. Мы отступали в полной дисциплине и порядке!

Хотя русская авиация прежде была менее активна южнее Мукдена, ее хватало, чтобы максимально затруднить железнодорожные перевозки. Бомбовым ударам подвергались станции, особенно при скоплении на них эшелонов, а также мосты. Даже пара истребителей — охотников была опасна — атакуя состав на перегоне, она расстреливала паровоз, а через час прилетали бомбардировщики. Что до автотранспорта, то он был первыми целями при налетах русской авиации на колонны в нашем тылу — а потому, автопарк Квантунской армии уже испытывал большой некомплект по состоянию на 15 июня. И наши пехотные дивизии, как правило, не были моторизованы. Потому, мы должны были отступать в пешем порядке, бросив часть тылового имущества, и оставив большинство артиллерии в отрядах прикрытия. В эти отряды, имеющие целью задержать русских насколько возможно, вошли также и все легкораненые. А тяжелораненых (исключая старших офицеров) пришлось заколоть штыками, чтобы спасти от позора плена. И это были лишь первые жертвы нашего "марша смерти".

Налеты русской авиации на отступающие колонны были уже с полудня 15 июня. Это были двухмоторные бомбардировщики, пока еще в относительно малом числе — ад начался, когда на следующий день появились штурмовики! Мне лично довелось видеть, как четверка этих проклятых стальных драконов проносится над дорогой, расстреливая людей сотнями — и это было еще не самое худшее! Когда же атакуют эскадрилья за эскадрильей, причем повторно, раз за разом, замыкая круг, до полного расхода боекомплекта — это тайфун, сметающий все! На земле оставались лишь трупы. Потому что мы не могли позволить себе выносить раненых, на своих плечах, ведь у нас почти не осталось транспорта, нам приходилось добивать своих же товарищей, кто не мог идти. Впрочем, тех, кто был ранен в ноги, мы оставляли в кювете, с гранатами — дав возможность умереть в последнем бою.

В это время русские, растерзав оставленные нами заслоны, бросили в преследование танковые корпуса. Наше спасение было лишь в быстроте — хотя двигаться днем было смертельно опасно. Но и места ночевок, если только они были не в китайских деревнях, стали подвергаться бомбежкам. С 16 июня русские бомбардировщики стали массировано применять не только бомбы, но и напалм. А также кассетные противопехотные мины, которыми прежде засеивали с воздуха наши аэродромы — взрываясь, они разбивали колесо машины или повозки, или отрывали ноги не только у наступившего, но и у его соседей; заметить такие мины на дороге ночью было очень трудно. Тогда мы стали гнать впереди войсковых колонн толпы мобилизованных китайцев — оставляя трупы подорвавшихся и убитых, раненых и добитых, расстрелянных за отказ идти или при попытке к бегству. В час, когда тысячами гибнут сыны Ямато — презренные жизни чужаков не стоят и вовсе ничего!

Мы убивали и своих, кто не мог идти дальше — чтобы не унижать их позором русского плена. Помню, как по приказу командира 17й дивизии убивали женщин походного борделя, там были не только китаянки, но и японки, и всем им отрубили головы, чтобы не отдать на растерзание и потеху русским солдатам. Также, убивали нарушителей дисциплины — в течение всего времени, в войсках поддерживался образцовый порядок, и тот, кто посмел самовольно бросить оружие, или иное имущество, доверенное к переноске, подлежал немедленной казни. И конечно, убивали китайцев — завербованных носильщиков, или проводников. После прохода наших колонн оставалась земля, усеянная трупами, японскими и чужими — и над всем этим стальными стаями летали русские самолеты, обильно сея смерть.

Но дух воинов Ямато не был сломлен! Отмечу еще один важный факт. При появлении русских штурмовиков, большинство японских командиров батальонов и рот требовало от своих солдат не прятаться в канавах, а стрелять залпами по воздушному врагу, строем, с колена, или даже стоя. Хотя это не наносило вреда бронированным Ил-2, и увеличивало наши потери от бомбежки и пулеметного огня, но имело несомненный результат в повышении боевого духа армии, препятствуя ее обращению в бегущую в панике толпу. Оттого 17 июня я, своим приказом, утвердил по вверенным мне войскам именно такой обязательный порядок действий при авианалете. Лишние потери имели в данном случае малое значение, в сравнении с тем, что армия дошла до конца в полном порядке, готовая немедленно вступить в бой.

Что же было с теми, кого настигли русские танки — о том не рассказывал никто. Но бесспорно, что солдаты Ямато встретили смерть достойно, как подобает самураям! Да, они не могли победить — но никто не смеет назвать их проигравшими эту битву!

Мы спешили на юг — но смерть гналась за нами по пятам. Не только с севера, но и с востока — русские вошли в Корею, и были готовы отрезать нам путь к отступлению! Потому, остаткам Третьей и Пятой армий было приказано отходить к Инкоу. Это было спасением, потому что 20 июня русские войска вышли на западный берег Корейского полуострова. Еще три дня чудовищного напряжения в гонке, где приз был — наша жизнь! 23 июня дивизии отступающей армии подошли Ляодуну. А 24 числа у перешейка были замечены русские танки.

Поскольку штаб Квантунской Армии во главе с генералом Ямадой успел прибыть в Сеул, то я оказался старшим воинским начальником над группировкой на Ляодунском полуострове. И первым моим действием было обращение к солдатам:

— Сорок один год назад, двадцать пять тысяч русских гайдзинов обороняли эту крепость, тогда носящую имя Порт — Артур, против пятикратно превосходящей японской армии. И поскольку тогда они держались одиннадцать месяцев — то наши предки будут огорчены и оскорблены, если пятьдесят тысяч истинных сынов Ямато не будут стоять здесь насмерть столько, сколько укажет им Божественная Воля Микадо! Помните, что Япония не проиграла еще ни одной войны — в отличие от русских, которые тогда были нами разбиты! Так будьте же достойны своих предков!

Нас было пятьдесят тысяч — и еще столько же успели уйти в Корею. А всего три недели назад в строю Квантунской армии было больше миллиона солдат!

Токио, Императорский дворец. 18 июня 1945.

Раньше в Токио говорили — если вы хотите узнать последние внешнеполитические намерения, идите не в Министерство Иностранных дел, а прямо в штабы Армии или Флота. Поскольку хотя формально, военный и морской министры были подотчетны премьеру, реально же, состоя на действительной военной службе, прежде всего подчинялись Императору, как Верховному Главнокомандующему, и имели право непосредственного доклада ему. А прочему Кабинету, во главе с премьером, часто оставалось лишь выслушать решение, принятое на таких закрытых заседаниях Ставки.

Если только премьером не был сам военный министр, как совсем недавно, генерал Тодзио. Но после поражения у Марианских островов, когда в высших кругах Империи всерьез задумались о желательности скорейшего мира, было решено заменить этого бешеного фанатика войны на кого‑то более умеренного. Проблем была в том, что этот знак вовне, в обстановке военного времени остался не замечен Державами — а интриговавшие против Тодзио "миротворцы" не имели ни конкретного плана действий, ни желания брать на себя ответственность. Новым премьером стал генерал Коисо, военным министром — генерал Анами. И война продолжалась — ведь даже заключать мир желательно с позиции силы?

Но побед не было. В ходе ожесточенного трехмесячного сражения, были потеряны Филиппины. Янки высадились на остров Иводзима — что означало резкое усиление бомбежек Метрополии. Даже успехи оказывались в конечном счете "пирровыми" — так, большое наступление в Китае летом и осенью сорок четвертого, хотя и привело к захвату обширной территории и истреблению нескольких миллионов китайцев, солдат и гражданских, совершенно не склонило Чан — Кай — Ши к миру, зато съело значительные ресурсы, с которыми в Империи и так было плохо.

Самым слабым местом оказался, как ни странно, торговый флот. Не линкоры и авианосцы, а скромные транспорта были жизненно необходимы, чтобы везти в Метрополию богатства с захваченных обширных территорий. Но того, что было на начало войны, не хватало — а чрезвычайная программа 1943 года была принята слишком поздно, не была обеспечена ни ресурсами, ни судостроительными мощностями, а главное, к этому времени англо — американцы, после кампаний в Атлантике, в полной мере оценили, что такое "неограниченная подводная война", и накопили богатый опыт. С конца сорок третьего потери японского торгфлота резко пошли вверх, перекрыв весь прирост по "чрезвычайной программе". Причем приоритетными целями считались танкеры — и настало время, когда в Ост — Индии качали нефть миллионами тонн, перекрыв довоенный уровень, а в Метрополии был топливный голод. И не только топливный — рис из Бирмы и Вьетнама не доходил тоже. До недавнего времени большим подспорьем были уголь и продовольствие из Маньчжурии — теперь не стало и их. И было очевидно, что победы в этой войне ждать не придется — значит, надо заключать мир, переходя от разговоров за чаепитием, к реальным шагам.

Присутствовали — премьер Коисо, военный министр Анами, морской министр адмирал Енаи, оба начальника генеральных штабов. Вошел Император, сопровождаемый адъютантом, все встали и согнулись, в глубоком придворном поклоне, затем заняли свои места.

— Империя в опасности — сказал Божественный Микадо — в большей, чем была во время вторжения монголов. Что Армия и Флот могут сделать для отражения этой угрозы?

— Какие вести из Маньчжурии? — тут же вставил Коисо — есть ли надежда, что наши войска перейдут в решающее наступление, разбив русских, как китайцев год назад?

— Надежды нет — ответил Анами — в отличие от китайцев, у русских подавляющее превосходство в танках и артиллерии. Лучшие дивизии Квантунской Армии, если не уничтожены, то отрезаны в приамурском "Сталинграде", и обречены. Они еще могут какое‑то время связывать некоторую часть советских войск, до своего полного уничтожения — и это все. Их положение безнадежно, тем более что русские штурмуют наши укрепрайоны с тыла, из Маньчжурии. Единственно, я могу вам поклясться, они не сдадутся — потому что я приказал им умереть за Японию.

— У вас еще есть войска в Китае — сказал Коисо — свыше тридцати дивизий, закаленных в боях! Прикажите им выдвинуться на север, атаковать и разбить русских гайдзинов, связанных битвой с нашими маньчжурскими героями!

— Пехотные дивизии — ответил Анами — две из них уже разбиты возле Чанчуня, попав под удар Шестой танковой армии русских. И мы не можем быстро собрать и двинуть на север всю армию из Китая — а по две, по три дивизии положения не исправят, они будут уничтожаться русскими точно так же, как погибла вся Квантунская Армия. В настоящий момент то, что от нее осталось, отступает на Ляодунский полуостров и в Корею, преследуемое русскими танками.

— Какие шансы, что нам удастся стабилизировать фронт? Хотя бы в Корее?

— Очень малые — если русские так быстро и легко сокрушили укрепрайоны, которые мы строили десять лет. Это те же войска, что прорывали рубежи, объявленные немцами "непробиваемыми" — Днепр, Висла, Одер. Утратив же Корею, мы потеряем все завоевания на континенте, поскольку связь и снабжение наших войск в Китае и Индокитае станут чрезвычайно затрудненными. Мой вердикт — еще две недели, максимум месяц, и катастрофа неизбежна.

— Что на севере?

— Курилы — русские высадились на острове Уруп, идут бои, острова севернее уже потеряны. Большую тревогу вызывает Карафуто — вернее, тот факт, что заняв его полностью, русские еще усиливают там группировку своих войск и авиации. Что позволяет предположить, Хоккайдо тоже под угрозой вторжения. Сейчас туда срочно перебрасываются дивизии из Армии обороны Метрополии, и формируются на месте резервные части, общей численностью в полмиллиона солдат. Также на Хоккайдо дислоцирован тяжелый танковый батальон "тигров". И почти все самолеты, что успели передать нам немцы — "фокке — вульфы" и Ме-109. Потому есть надежда, что этот рубеж мы удержим.

— Вы ничего не сказали о положении в Южных морях. Индокитай, Ост — Индия?

— Эти девятнадцать дивизий, никак не смогут принять участие в битве за Метрополию. А именно здесь будет решаться исход этой войны!

Император молчал, внимательно слушая, и дозволяя вместо себя говорить своему премьеру. Впрочем, Божественный Микадо, вопреки заблуждению, возникающему у европейцев при слове "император", никогда не был Вождем нации — а скорее, духовным авторитетом, своим словом как печатью скрепляющий решение большинства. Коисо же нервничал: сменив Тодзио, он обещал Императору, что с честью выведет Японию из тайфуна войны. Но аристократы не учли инерцию военной власти, слепо надеясь, что бюрократическая машина послушно развернется на новый курс. Реально же, почти никто из Чинов Армии и Флота не решался признать, "война проиграна" — а потому все кивали, соглашаясь с волей премьера, но никто не совершали никаких конкретных шагов. Коисо приходил в ярость, сражаясь с мнимым заговором, требовал себе все больших полномочий. А все шло как прежде, по колее, ведущей в пропасть — война неотвратимо приближалась к берегам Японии, поглощая корабли и дивизии, территории и людей.

— Достаточно, генерал. Я услышал от вас все, что хотел. Что скажет Флот?

— После битвы за Филиппины, во флоте осталось меньше половины списочного состава — начал Енаи — избежать еще большего урон удалось лишь за счет отвода уцелевших кораблей в Метрополию, фактически, отказа от борьбы. Альтернативой было лишь полное уничтожение флота, при практически том же продвижении американских войск. К сожалению, вынужден признать — битву за Южные моря мы проиграли, просто потому, что у янки впятеро больше кораблей, и вдесятеро, авиации. Подводные лодки несут тяжелые потери при выполнении несвойственной им задачи, снабжения островных гарнизонов. Самое худшее, что с потерей Филиппин мы лишились коммуникации к нефти Ост — Индии. В настоящий момент у Флота есть накопленные запасы мазута на два месяца интенсивных боевых действий, авиабензина — на полтора месяца, и это все. Пока мы еще можем предотвратить вторжение в Метрополию. Что будет дальше — знают одни лишь боги.

Повисло молчание. Никто из присутствующих не решался сказать слов — мы проиграли эту войну.

— Требования Стокгольмской декларации великих Держав — наконец произнес Коисо — какое отношение Армии и Флота к возможности, что мы их примем?

— Это конец Японии как мировой державы! — выкрикнул Анами — низведение нас до какого‑нибудь Сиама. Их газеты не стесняясь пишут, что "небелая раса будет поставлена наконец на то место, где ей и надлежит быть!". От нас требуют отдать все территории, кроме самой Метрополии, даже Формозу и Окинаву — все земли, за которых пролилась кровь воинов страны Ямато! Полное разоружение, с запретом впредь иметь что‑то кроме полицейских сил, для внутренней охраны порядка. Запрет на промышленность "могущую быть использованной в военных целях" — с характерной оговоркой, "за исключением той, что будет находиться в иностранной собственности". Уплата чудовищной контрибуции, "возмещение ущерба, понесенного Соединенными Штатами, Англией, Францией и Голландией", то есть нам придется платить за Перл — Харбор, как и вообще за все потопленное нами, а уж какие счета выставят французские и голландские торгаши? Мы станем чем‑то вроде Китая или Индии — без всякой надежды подняться. Если мы сдадимся — то и наши предки, и наши потомки, нам этого не простят. Мы еще можем сражаться, встав насмерть на берегах Метрополии! Армия обороны — сорок дивизий! Гайдзины боятся своих потерь — такая угроза может их остановить.

Адмирал Енаи молчал. Храня абсолютно бесстрастное выражение лица — нельзя было понять, о чем он думает.

— Заморские территории придется отдать, удержать их мы все равно не сможем — сказал Коисо — но политический строй Японии должен остаться неизменным. Армия и флот будут сокращены, но не запрещены. Наше разоружение будет ограниченным, самостоятельным и бесконтрольным. И только японцы будут судить японцев — никаких штутгардских процессов. И мы категорически отказываемся платить контрибуцию, так же как это сделали русские, сорок лет назад — "попробуйте войти в Токио, по своим трупам". (прим. — ответ Витте, на Портсмутской конференции в 1905 г, "мы заплатим, когда японцы подойдут к Москве" — В. С.). Я осознаю, что этот мир труден и несправедлив, поскольку перечеркивает все наши успехи, со времен Мейндзи. Но он оставляет нам надежду со временем снова подняться в ряд Великих Держав!

И Божественный Микадо кивнул, высочайше соглашаясь с премьером.

— Повиновение воле Императора! — сказал Анами — но я опасаюсь, что найдутся горячие головы, которые этого не примут. И повторится мятеж, как девять лет назад.

— "Квантунцев" нет — заметил Енаи — самых буйных добивают русские. Тех, кто готов был на мятеж, ради возможности воевать с северными гайдзинами. Вот, дождались, повоевали! Повиновение — Флот поддержит волю Императора, как девять лет назад.

И адмирал усмехнулся. Квантунцы были не просто частью Императорской Армии, а подобием феодального баронства, со своей экономикой, своими торгово — промышленными группами "дзайбацу" (прежде всего, в Маньчжурии), тесной спайкой, и интересами наверху. И если вождь этой клики, Тодзио, был все же разумным человеком, то офицеры среднего звена жили предвкушением броска на север, победы над русскими и дележа добычи. Именно их необузданность была одной из причин, приведших к Номоганскому инциденту (прим. — так в Японии называют Халхин — Гол — В. С.). Енаи был истинным патриотом Японии — но это не мешало ему считать, что если эти бешеные квантунские псы так и останутся навек под сопками Маньчжурии, страна Ямато от того лишь выиграет!

— Ваши начальники штабов того же мнения? — спросил Император (обе названные персоны одновременно кивнули) — прекрасно. Продолжайте, господин Коисо.

— Мы предложим Америке мир на этих условиях — сказал Коисо — но прежде, чем удастся достигнуть согласия, необходимо остановить русских. Верно ли я понял, что отбить Карафуто не удастся?

— Русская группировка, уже находящаяся там, превосходит любую, какую мы только можем планировать туда высадить — заявил Анами — и, при коммуникации от Торо, она может быть беспрепятственно усилена. Этот театр бесперспективен, как и Курилы — я бы сосредоточился на Корее. Поскольку она, как я уже сказал — наша дверь в Китай. Потеряем ее — и все наши войска на континенте можно будет списать.

— Поддерживаю — присоединился Енаи — напомню, что существует разработанный штабом Флота план "Удар молнии", как раз на случай русского вторжения в Корею. К тому же есть еще одно обстоятельство, в пользу этого направления. Пять дней назад через пролив Лаперуза на запад прошла эскадра русских подлодок, шесть или восемь единиц. Это означает, что "моржиха" пока остается восточнее Курильских островов — что согласуется со сведениями от немцев, это корабль открытого океана, в узкостях ему тесно. Или ее там все же нет и русские блефуют. Но в обоих случаях, имея "Полярный Ужас" в Японском море, русским было бы совершенно незачем усиливать там группировку обычных лодок. Кроме того, на севере будет нанесен отвлекающий удар. И помоги Аматерасу нашим морякам — но русский подводный демон все же не умеет летать, и никак не окажется у берегов Кореи! Что до потерь флота — то если мы проиграем, сдача кораблей при капитуляции будет куда позорнее, чем гибель их в бою! Потому, мы ставим на доску все, что у нас есть — оставляя часть кораблей в базе, мы ни от чего не страхуемся, а лишь уменьшаем свои шансы на победу.

— Кто поведет флот? — спросил Император, тем самым показав свое согласие с предложенным.

— Ударные силы, командующий Объединенным Флотом Тоеда — ответи Енаи — а северную группу, Одзава. И хотел бы просить, чтобы авиация Армии нас поддержала. Против русской воздушной мощи — нам будет важен каждый самолет.

Хирохито взглянул на Анами. Тот кивнул — я отдам распоряжения!

— Этот бой, будет не столько последним сражением этой войны, как первым, войны следующей — изрек Император — не потеряйте лицо перед предками, господа.

Ведь Япония, так уж устроили боги — тигр, не могущий жить, не пожирая добычу! Прекрасная страна, не могущая обеспечить свой народ землей, едой и богатством. И оттого, экспансия на материк для нее — вопрос жизни и смерти. Экспансия не мирная, не торговая — Хирохито помнил, как двадцать лет назад, после прошлой Великой Войны, англосаксонские гайдзины, лицемерно притворяясь союзниками, оттеснили Японию от китайского пирога! С тех пор Император знал достоверно — экономическое проникновение обязательно должно быть подкреплено военным захватом и политическим присоединением, чтобы защититься от чужого капитала. И пусть мы проиграли сейчас — все еще вернется, все повторится, хотя бы прошли десятилетия, и даже века, на Востоке умеют ждать!

Мы еще вернемся. И возьмем свое, по праву. Как от тех, кто, волею, богов, находится рядом, а оттого, предназначен быть завоеванным — так и от тех, кто попытается помешать! Русские, китайские, корейские варвары — и лживые европейские гайдзины, чьи слова источают сладкий яд. Но самурай никогда не забывает оскорблений!

За Императора и Японию — Тэнно Хэнку Банзай!

Лазарев М. П. "Тихоокеанский шторм". Изд. М., Воениздат, 1960. Глава "Битва в Японском море".

Авторитетно скажу, вопреки сложившемуся мнению — десантный отряд в Вонсан не был намеренной приманкой для японцев! Слишком дорогая была бы наживка, и не прельщают меня сомнительные лавры адмирала Дадли Паунда, который, по мнению некоторых историков, именно так поступил с печально известным конвоем PQ-17 ради охоты на "Тирпиц". Другое дело, что при обеспечении подобных операций всегда составляется план действий, в ответ на ту или иную контригру противника. И когда японцы вылезли в море — мы не упустили момент.

Тем более, десант успел высадиться — так что даже в худшем случае, на зуб самураям достались бы лишь пустые суда, а также транспорта со снабжением, которые еще не успели разгрузиться. Бой был ожесточенным, Вонсан является важным узлом коммуникаций, помимо порта, тут еще и железная и шоссейная дороги идут близко от берега, оттесненные горами. Потому, тут был сильный японский гарнизон, да и бегущие от Советской Армии части очень хотели пробиться на юг — так что было жарко. Но о том я рассказывал в другой главе.

Мы высадились в Вонсане 20 июня. В тот же день резко активизировалась японская авиация над проливом Лаперуза и островами Кунашир, Итуруп. Причем в воздухе были замечены ФВ-190 (а не Ки-84, которые часто принимали за них), впервые за войну! Раков воспринял эту попытку японцев перехватить инициативу, как личное оскорбление — мы превосходили числом, качеством техники, и подготовкой пилотов, но японские аэродромы были ближе, а потому самураи могли позволить себе большую боевую нагрузку, число вылетов в день. 21 июня наш разведчик Пе-8 обнаружил в море японскую эскадру, в составе два линкора, два авианосца, больше двадцати кораблей прочих классов. А рано утром 22 июня уже в Японском море были замечены главные силы Императорского Флота. Под плотным "зонтиком" истребителей берегового базирования — но достать Не-277, идущий на большой высоте, они не смогли.

Скажу, что японцы, своим набегом на Маоку, оказали нам невольную услугу, сами того не желая. Устроили нам генеральную репетицию, ввели в должный тонус и настрой — в результате, теперь в штабе флота было куда меньше нервозности, зато нормальная рабочая атмосфера. А Зозуля, как мне показалось, даже был рад проверить в реальности кое — какие свои наработки. Ну а я, хотя старался не показывать, волновался как курсант перед сдачей экзамена. В какой академии готовят — командующих флотами?

У нас, в зоне собственно боевых действий, четыре минно — торпедные авиадивизии — две на Сахалине, две в Приморье. Две дивизии пикирующих бомбардировщиков, десять полков носителей КАБ, четыре дивизии истребителей, и свыше десятка отдельных полков. А если самураи близко к берегу сунутся, то и штурмовики пойдут в бой, еще четыре дивизии и шесть отдельных полков — особенность Тихоокеанского театра, что тут по огромной территории разбросаны аэродромы, где сидят именно отдельные части, мало здесь крупных авиаузлов. Как на Балтике, поработают Ил-2 на подавление ПВО кораблей, торпедоносцам дорогу расчищать. Ну и разведчики, это первое дело. И спасатели, не последнее — с появлением дальних и высотных "хейнкелей", почти все гидросамолеты "каталина" перешли из воздушной разведки в этот разряд, мы же не японцы, своих сбитых не бросаем в море геройски умирать!

В море подводные лодки. Вся дюжина "двадцать первых" немок — причем дивизион, Н-2, Н-4, Н-7, Н-8, Н-9, Н-11 успел прибыть в нашу оперативную зону, форсировав пролив Лаперуза без потерь, привел сам Видяев. Второй дивизион, также шесть единиц, развернулся завесой у Южно — Курильской гряды, там же и четыре "Катюши ПЛО" бывшего котельниковского дивизиона, ну это уже зона не ТОФ а СТОФ (Северо — Тихоокеанской флотилии). В Японском море восемь "ленинцев", и двадцать две "щуки" (хотя от этих я больших успехов не ждал, помня о "подвигах" Придатко со злополучной Щ-139). Ну а "малютки" выпихнули в ближнюю завесу вдоль своего побережья (включая и освобожденную корейскую территорию), просто по принципу, "а вдруг". Головной болью для штаба было, исключить случаи "своя своих не познаша", и потому авиации было категорически запрещено атаковать любые лодки без особого на то приказа в каждом конкретном случае. Считая что наших лодок на ограниченной по тихоокеанским меркам территории болталось аж восемь десятков, а у японцев во всем Императорском Флоте было почти вдвое меньше, и большинство их было занято в Южных морях.

И две бригады торпедных катеров. Владивостокская — "шнелльботы", Камчатская — ленд — лизовские. Первая полностью обеспечена торпедами с СН, во второй с этим хуже, но тоже, есть! Причем десять единиц "владивостокских" перевооружены под крупнокалиберных дальноходных "японок". И уже есть опыт их боевого применения (бой близ Юки, 13 июня).

А главное, по замыслу моему и Зозули, все эти разнородные силы должны работать, как единая сеть, под общим управлением. И не было у самураев подобной системы!

Первую кровь врагу успели пустить подводники. Лодка Н-5 по данным авиаразведки обнаружила "северное" соединение и успешно вышла в атаку. Может быть, самураи и знали в теории характеристики немецких "тип XXI" — но вот практических навыков борьбы с ними не было, все приемы ПЛО были "заточены" под американцев, не способных ни совершить бросок к цели на 16 узлах, ни нырнуть на двести метров. После атаки, в ночь на 22 июня, лодка всплыла под перископ, и, выставив антенну (столь же полезное устройство, как шнорхель!), отправила кодированное донесение, принятое и расшифрованное в штабе флота, связь обеспечивал самолет — ретранслятор, дежуривший над районом на большой высоте. Состав японской эскадры (два линкора, два авианосца, большой и поменьше, еще свыше десятка вымпелов), курс и скорость в момент обнаружения, атака в 23.08, шесть торпед с СН, четыре попадания в малый авианосец (в приказе по флоту, я назвал авианосцы более приоритетными целями, чем линкоры), японцы ушли курсом норд — ост (одним лишь шумопеленгатором на большом расстоянии трудно определить точно). Воздушная разведка подтвердила — затонул авианосец тип "Читозе" (после было установлено, "Чийода" — 15000 т, 30 самолетов, примерно равноценен американским "Индепенденсам"). Интересно, что самураи даже не пытались организовать охоту за лодкой, а поспешили отойти на максимальном ходу! Неужели наш предвоенный блеф с "Полярным Ужасом" в Петропавловске — Камчатском оказался удачным?

Японское море, 22 июня 1945.

Подводные лодки шли на юг. У Курильских островов уже шло сражение, наши схлестнулись с японской эскадрой, и кого‑то уже потопили. А тут, шесть новейших лодок, тип Н, они же "тип XXI", пока еще немецкой постройки — но Видяев, стоящий сейчас на мостике Н-4, отлично помнил, какие красавицы уже спущены на Севмаше, 613й проект, вобравший в себя все достоинства "немок" без их недостатков — спешили к берегам Кореи. Снявшись с прежней позиции, завесой на широте пролива Лаперуза — за неделю, не встретили ни одного японца! И вот самураи снова сунулись в наше море — успеем ли мы их перехватить? Лодки шли на юг, не вместе, но воедино — расстояние между соседними составляло двадцать, тридцать миль.

Капитан 2 ранга Федор Видяев (волею случая, оказавшимся одним из посвященных в Тайну, еще тогда, в 1942) знал, что в иной истории он должен был погибнуть еще два года назад — и потому верил, что теперь ему суждено жить долго, раз он сумел обмануть смерть, подергать ее за усы. Еще был рад, что здесь ему довелось увидеть нашу Победу, и что ему всего тридцать три года, и обещано командирство первой построенной здесь атомариной, лет через пять — ведь сам Лазарев сказал, что "вы, Федор Алексеевич, из уроженцев этого времени, самый сведущий человек в тактике атомных подлодок" — признал это после того, как он, Видяев, дважды выходил на "Воронеже" в боевые походы, и еще раз пять, на полигон.

— Так что, считайте себя пока в командирской стажировке. Набирайтесь опыта — а после, мы вас призовем.

Опыт, это да, нужен. Единственное, что вызывало у Видяева легкое недовольство, после знакомства с биографией себя там — что в иной истории Щ-422 под его командованием успела одержать одиннадцать побед до того, последнего похода в июле сорок третьего. Здесь же лодка со всем экипажем после той памятной встречи в Карском море, и совместной охоты на "Шеер" (прим. — см. "Морской Волк" — В. С.), была полностью отстранена от боевой деятельности — секретность, блин! Правда, дальнейшая жизнь экипажа тоже была очень интересной, когда "щуку" поставили к стенке Севмаша и дооборудовали всякими техническими новшествами, подсмотренными у потомков. И теоретическая подготовка была под стать инженерной, а тренировки с компьютерным моделированием реального боя, это вообще, чудо! — но вот в зоне боевых действий после пришлось побывать лишь единожды, когда перегоняли из Нарвика захваченную там U-1506, она же сейчас Н-1 (прим. — см. "Северный Гамбит" — В. С.), и все! А собственно боевого опыта и числа побед, недоставало! За Лазаревым конечно, не угнаться — но хотя бы десяток, а то сам себя уважать перестаешь! Особенно когда под твоим началом, как комдива, ходят "зубры" балтийского подплава, воевавшие, когда ты у заводской стенки стоял.

Видяев знал, как шла война на Дальнем Востоке в той истории. И воспринимал как личное оскорбление тот факт, что на море японских агрессоров разбили не мы, так и не отомстив самураям за Цусиму, адмирала Макарова и крейсер "Варяг". Зато теперь — какие корабли и люди против нас: "Ямато" и "Тайхо", Одзава и Нагумо, цвет и легенда японского флота, который в сорок первом — сорок втором прокатился тайфуном по половине Тихого океана! На нас целей хватит — а то "Мусаси" потопили у Филиппин, "Дзуйкаку", побитый у Сайпана, был потоплен американской подлодкой в марте, когда после ремонта в Метрополии спешил на юг, "Синано", хотя и не в первом выходе, тоже попал под торпеды, и был добит авиацией, что там у японцев в Сингапуре осталось? Если главные силы их Флота — здесь! Мы их и потопим!

Ну а последующий жизненный путь у Видяева никаких сомнений не вызывал — служить Отечеству, как подобает военному моряку. Защищать интересы СССР на морском фронте от любого врага, на которого Партия и товарищ Сталин укажут. А уж Родина тебе по справедливости воздаст, и заслуги отметит, и семье не даст пропасть, если что. Мы ж не наемники, как у капиталистов. Хотя и там идейные попадаются — как герр Байрфилд, с которым вместе с Балтики шли, от города Бремен, где на верфи "Дешимаг" балтийские экипажи принимали новенькие "двадцать первые", ну а "семерки" — минзаги после подтянулись. Так этот фриц прямо сказал:

— Я присягал не фюреру, а Германии. И буду ей служить, как бы она ни называлась, хоть Фольксреспублик. Всегда мечтал помереть адмиралом. И к тому же, мой дом и моя семья здесь.

А мы что, хуже немчуры? В Совгавани слышал — тут, на ТОФ, какой‑то летеха свою лодку сам подорвал, в бой идти не желая, тьфу, погань, к стенке за такое, и правильно! За нашими спинами отсиживались, пока мы воевали — а сами, элементарного не умеют! Когда Котельников в мае, уже после отлета Лазарева с Камчатки, формируя бригаду, инспектировал, что за наследство ему досталось (это про дивизион "щукарей"), то просто за голову схватился, уровень по меркам СФ, ну ни в какие ворота! После учений в море, просто сказал:

— Вы главное, у нас под ногами не путайтесь, чтоб ненароком не потопили! А с японцами мы как‑нибудь справимся и сами.

Хотя — что требовать с такого старья? "Щуки" самых первых серий, не Х — бис, как моя Щ-422, а V и V — бис, почти десятилетием раньше! И изношены уже, гоняли их тут нещадно еще до войны, а с ремонтом и техобслуживанием было куда хуже, чем на Балтике, и экипажи далеко не гвардейцы, ни выучкой, ни боевым духом. "Ленинцы" хоть чуть новее, и модернизацию прошли — а до "щук" и руки не доходили, и ресурсов не хватало. Ничего — там с самураями справились, сумеем и здесь!

— Пеленг 250, подводная лодка под моторами! — доклад акустика — дистанция 20, по оценке слышимости.

В это время, в двух милях к вест — зюйд — весту, командир лодки Щ-108 прилип к перископу, кляня "японца", так некстати сменившего курс. Впервые выходя в реальную атаку, он страстно хотел победы. Во славу Родины и Сталина — а то особисты уже душу вынули, из всего экипажа, выясняя, кто был дружен с изменником, диверсантом и японским шпионом со злополучной Щ-139, или с кем‑то из той команды, кто и как часто бывал там на борту, слышал об антисоветских разговорах, и если да, то отчего не доложил? И смотрели, как уже на врагов народа — так, что даже не знаешь, выйдешь ты с того допроса, или уже в тюрьму? А какой к черту заговор — ясно ведь, что если рвануло бы, мало не показалось бы всем! В море же, тем более, какая диверсия — со смертью в обнимку ходим, если тонуть, так всем! И за что новый комфлота так взъелся на огороды — жрать‑то надо, а пайка не хватало, особенно до Победы. Также, картошка обменным фондом была — иначе на морзаводе хрен что тебе сделают, качественно и быстро! Ну а выпить иногда, так что делать, коль соцкультбыта нет, люди просто звереют? Нет, в море легче — особенно если с победой вернуться, или с двумя, с тремя! К конвою прорываться, понятно, дело очень трудное и опасное — на старой "щуке", вошедшей в строй двенадцать лет назад! Полный ход над водой едва достигал одиннадцати узлов, вместо паспортных 14, дальше начинались опасные вибрации валов дизелей. Из‑за перегрева аккумуляторов, электромоторы также не развивали полной мощности, и могли держать предельные обороты лишь полчаса. Предельную глубину погружения пришлось ограничить в 50 м, вместо проектных 90, причем на сорока часто заклинивало носовые горизонтальные рули, а при подходе к пятидесяти, и кормовые; перископ вжимало давлением в дно шахты. Неудачной была система воздуха высокого давления, самопроизвольно стравливавшая воздух из целых секций баллонов. Очень высокой была шумность и вибрация механизмов. И при полном заряде батареи, дальность полным подводным ходом составляла всего 9 миль при скорости 8,5 узла — причем в два этапа: полчаса, затем время остыть аккумуляторам, и снова полчаса! (Прим. — описание соотв. "Щуке" V серии, к которой и принадлежала Щ-108, постр.1933 год — В. С.). Отчасти все это было следствием изношенности, отчасти неудачей проекта: тогда казалось, что главное, это построить флот, в большом числе и быстрее! Те же "Щуки" поздних серий были гораздо совершеннее, конструктора ведь тоже учились. Но и "старушки" должны были оставаться в строю, в ожидании японской агрессии. И вот, этот час настал!

На борту Щ-108 было получено оповещение по флоту. Но командир, увидев указание квадратов моря, просмотрел бегло и отложил в сторону: район лежал в стороне, а значит, происходящее там не имело для его корабля никакого значения. Он не знал, что из‑за навигационной ошибки, Щ-108 сильно отклонилась к северо — востоку. И никогда не видел "двадцать первых" лодок (мелочь, упущенная штабом флота — альбом с силуэтами кораблей на старые лодки не попал). Зато знал твердо — то, что он видит, советскому флоту принадлежать не может!

Отвернул, япошка? Ну ничего, может мы его еще достанем! Не попадем, так напугаем… а может, и попадем? Что мы теряем — и что он нам может сделать после, мы же под водой?

— Лево руля! — приказал Видяев. Ход и так полный. Чудо что на посту ГАС что‑то расслышали — хотя, мы не эсминец, у нас винты так не шумят. А аппаратура у фрицев отличная, надо им должное отдать. И кто же это там под водой затаился? По флоту оповещение, что мы идем, да и силуэт у "немок" характерный, без пушек на палубе, но с очень крупной рубкой, ни с чем не спутаешь! Летуны наши уже дважды нас облетали, приветливо крыльями качая. А наших лодок, по диспозиции, тут быть не должно! Радио в штаб — обнаружена подводная лодка, координаты! И запрос — могут ли наши быть тут?

— Торпеды! Пеленг 252!

Срочное погружение! Если акустик с дистанцией не ошибся, то две мили, это полторы минуты, даже для японских "длинных копий"! Балласт в носовые, кормовые, дизеля стоп, воздуховоды перекрыть, запуск моторам. Сигнальщики верхней вахты в люк проваливаются — командир должен уйти вниз последним, лично убедившись что наверху никого. Балласт в среднюю — приказ еще до того, как окончательно задраен верхний рубочный люк. Все действия экипажа доведены до автоматизма, на многочисленных тренировках, с секундомером — на учениях мы полностью уходили под воду за двадцать секунд! Теперь моторам полный, рули на погружение. Нет у японцев самонаводящихся — не достанут они нас под водой!

Н-4 была уже на глубине тридцать, когда торпеды прошумели выше и чуть в стороне. Теперь наш черед! Показать, что Лазарев не ошибся, в завершение "командирских курсов" всем объявив:

— Сейчас вы — лучшие подводники мира. Наиболее подготовленные и на самых лучших лодках. Знаете и умеете то, что пока еще никому не известно. Так не подведите же доверие Партии и советского народа!

И каждому — неуставные значки, "в память", белый силуэт акулы. Который после перекочевал на рубки "немок". Подражать фашистам, каждой лодке придумывавшей собственную эмблему, не хотелось — ну а коллективно, отчего бы не? Тем более, что завершающей частью курса были подводные дуэли. Акулы мы сталинские — любого сожрем, даже под водой! Так что этим конкретным япошкам сильно не повезло — и к лучшему, а если бы наш, необученный, попался? Знаю, что К-2 уже счет открыла (не "немка", старого типа, но тоже с акулой на рубке). Теперь и мы докажем, что нас учили не зря!

Акустик докладывает — пеленг 254, цель слышу хорошо. У нас только два аппарата могут стрелять управляемыми, не все шесть носовых, как на К — ПЛО, но на этого противника хватит (будь против нас "немка" тип XXI, тогда бы надо бить по максимуму, "невод" закидывать, чтоб не увернулась). И экипаж у нас, в большинстве, из служивших на Щ-422, есть и те, кто в Белом море по притопленному понтону стрелял, и кто Н-1 из Нарвика перегонял, кому товарищи потомки еще до курсов, летом сорок третьего, всякие штучки показывали, и особенности "двадцать первых" знаем лучше всех в советском ВМФ! Локатор в активный, определить элементы движения цели. Ввести в БИУС, перенести данные — на самых первых "катюшах" кассеты с магнитной проволокой, на которой программа записана, вручную из "Буси" вынимали, на торпеде горловину вскрывали, вставляли, досылали торпеду в аппарат, а у нас уже улучшено, можно прямо в заряженную торпеду команды вводить, как после пуска довернуть, на какой глубине, какие маневры совершать, и на каком удалении неконтактный взрыватель разблокировать — все это для противокорабельных торпед с СН на кильватер прежде всего актуально, но и для противолодочных тоже, какие‑то элементы движения задаются, тот же угол доворота, а оператор лишь поправки вводит, сличая отметки на экране гидролокатора. Разъемы для ввода программы на всех аппаратах, а вот командное устройство для управления по проводам лишь на двух верхних, обычно так и заряжают, четыре противокорабельных, две противолодочных. Ну теперь получите, самураи!

У Щ-108 был еще один, последний шанс. На учениях лодка, поймавшая прицельный сигнал чужого гидролокатора, посылала своим локатором условленный ответ, "я свой". И времени должно было хватить, даже после выпуска торпед, на участке управления по проводам, чтобы операторы дали команду на подрыв или уход в сторону от цели. Все эти действия была отработаны до автоматизма экипажами "немок" и "катюш"; "ленинцы" и "щуки" Камчатской бригады были также, стараниями Котельникова, с этим ознакомлены — но ведь и Владивостокская бригада подплава обязана была знать порядок, утвержденный штабом ТОФ! А если не было локатора (советские "Тамиры" и английские "Драконы" шли в первую очередь, на новые лодки, их имели и "щуки" Х серии, но более старые так и обходились без), то была система звукоподводной связи "Вега", для которой также был предусмотрен условный сигнал. Отчего Щ-108 молчала (хотя как показало расследование, эта система, также далеко не новая, и несовершенной конструкции, на старых лодках нередко была неисправной, даже в боевых походах — однако такой записи в журнале главного инженер — механика дивизиона, конкретно для Щ-108 не нашли), теперь не узнает никто. И почему даже не пыталась уклониться, совершить противоторпедный маневр (а ведь, согласно приказу, командир обязан был прослушать секретный курс, по основам применения управляемого противолодочного оружия — и присутствовал там, о чем также есть отметка в документах), тоже неясно — другое дело, что вряд ли такой маневр удался бы на "щуке", вот "немка" бы на такой дистанции вполне могла — но попробовать все равно стоило бы? Однако Щ-108 сохраняла прежний курс, на глубине 30, при скорости два с половиной узла — идеальная мишень!

— Попадание! — доложил акустик Н-4 — еще одно! Звук разрушения корпуса. Готов самурай!

Видяев приказал тщательно прослушать горизонт — не прячется ли рядом еще один? Затем, по всплытии, доложить — атакован подводной лодкой, успешно уклонился, противник уничтожен, продолжаю следовать предписанным курсом. И подумал, что японцев все ж недооценивать нельзя — наверное, перехватили приказ нам, и выслали свои лодки в засаду. Что ж, будем бдительны — и верно нас предупредили, о низком уровне японской техники, шумят как телеги по плохой дороге! Сунутся — еще огребут. А мы предупредили — пусть в этот район наши силы ПЛО выходят, и устраивают японцам веселую жизнь!

Поиск был проведен. При этом летчики чуть не утопили Щ-113, также оказавшуюся вне обозначенной позиции. В свете последующих событий факт пропажи без вести лодки Щ-108 поначалу не привлек внимания штаба. Лишь после сражения стали разбираться — и кому‑то пришло в голову сопоставить это с атакой Видяева. Расследование ни к чему не привело — поскольку факт нахождения Щ-108 там, где она никак быть не должна, и ее атака по Н-4 (в свете оповещения по флоту, и формального ознакомления командира "сто восьмой" со всей информацией, о чем имелись записи в секретных журналах) никак не могли быть объяснены. Зато казалось весьма вероятным, что японская лодка, потопившая Щ-108, сама после попала под торпеды Видяеву. Какая версия была предпочтительнее для штаба флота?

Данные разведки, и даже уточнение информации после войны, не прояснили вопрос. В эти дни Императорский флот потерял в Японском море лодки I-48 и I-153 — в то время как в штаб ТОФ поступили доклады о потоплении одной субмарины дивизионом "охотников" у корейского берега (достоверное — всплыли соляр и обломки), и еще трех атаках подводных целей, с неясными результатами (предположительно — повреждены). Так что одна из потопленных японок до того вполне могла оказаться рядом с Щ-108. Тем дело и завершилось, сданное в архив. Обломки лежат на недосягаемой глубине в три километра, в точке с координатами 44 с. ш, 138 в. д. Тридцать семь человек экипажа приказом комфлота были внесены в список погибших за Родину, а не пропавших без вести (семьи положенную пенсию получат). И на памятнике во Владивостоке есть имя Щ-108, в числе других кораблей Тихоокеанского флота, погибших в эту войну.

Вы хотите правды? А кому и зачем нужна правда, в данном конкретном случае? И к каким последствиям она приведет? Контр — адмирал Видяев, герой Советского Союза, в этой истории умерший во славе и почете в 1989 году, так и не узнал, кого потопил тогда, в Японском море. Что изменилось бы — если узнал?

Лазарев Михаил Петрович, командующий ТОФ. Что не вошло в мемуары (и никогда не войдет).

Командир всегда прав! А если неправ — смотри пункт первый.

Это не самодурство — выслушать подчиненных ты обязан! Речь идет лишь о том, что все должны быть уверены: ситуация под контролем, идет по задуманному тобой плану. И ни в коем случае не видеть твоей растерянности, неуверенности, сомнений.

Иначе будет… да ничего хорошего! Как в реальном морском анекдоте — трансатлантический лайнер, не "Титаник", но типа того, примерно в то же время. Капитан входит в салон первого класса, чтобы предупредить пассажиров, о шлюпочных учениях — дело нужное, чтоб каждый знал, в случае чего, куда ему бежать. Может, он был отличным моряком, этот капитан, но паршивым психологом: это каким местом надо было думать, чтобы, потребовав внимания, начать свою речь словами — господа, прошу, только без паники. А теперь представьте, что после началось!

Положим, мой штаб паниковать не будет — Зозуля с Роговым тут всех построили, вбивая в головы, что можно, а что нельзя. Но какое первое следствие сомнения в мудрости начальства — правильно: "не спеши выполнять приказ, его могут и отменить". Будут исполнять без старания, спустя рукава, что в иной ситуации равнозначно прямому саботажу! Это ведь пока они, офицеры, кто смотрят на меня в ожидании приказаний, уверены — у меня есть план, и все будет хорошо. А сам я в этом не уверен. Все ж японцы — очень серьезный противник на море, в эту войну! И выходят на меня не парой крейсеров, а главными силами!

Первым делом приказываю коменданту — организовать отдых и питание прямо тут, в штабе. Поскольку, в отличие от дежурного по Британскому Адмиралтейству, ушедшего домой спать во время Ютландского сражения, я намерен оставаться на боевом посту, пока битва не завершится — и все штабные со мной, чтобы поняли, перекусить в рабочем порядке за соседним столом, соснуть часок в соседней комнате на диване — нормальный регламент в походе на атомарине, при выполнении боевой задачи. Вижу, все поняли и прониклись — что мы имеем, подробно доложите обстановку?

Два линкора, тип "Исе", на каждом по двенадцать 14–дюймовых орудий, против одного "Шеера"! По авиации паритет, остался один авианосец — хотя если тяжелый, то 70–80 самолетов, у нас на "Владивостоке" и "Хабаровске" сорок два "Хеллкета", и на взятый нами Симушир успел перелететь истребительный полк, а вот с ударниками похуже — но с Камчатки и Сахалина бомберы достанут, после на крайняк на Симушире же могут и сесть. Зато, взгляд на карту, если японцы идут к Урупу — а больше некуда, там бои еще не закончены, и наш флот рядом крутится — ведь несолидно самураям, такой оравой, и всего лишь по уже захваченному нами берегу пострелять? Если нет у них в составе эскадры судов с десантом, пытаться отбить обратно. Так вот, если японцы идут к Урупу, то курс их проляжет через позиции еще двух наших лодок, Н-13 и Н-10… да и Н-3 вполне может успеть, если Котельников не станет ловить ворон! И надеюсь, что Андреев (командующий СТОФ) окажется на высоте — а то, за его ошибки, отвечать перед Москвой и я ведь буду!

Нет, командует грамотно. Лодкам выходить на перехват, эскадре отойти на запад, в Охотское море, запрашивает нас, выделить в помощь бомберы 2 мтад с Сахалина. А истребители уже с прошлого дня рубятся с японским прикрытием — согласно донесениям, у нас перевес, все ж Ла-11, Як-9УД и Та-152, это уже самолеты послевоенного поколения, в сравнении даже с Ки-84, и подготовлены наши летуны лучше, и опыт больший имеют, и тактику наработали совершенную. Но японцы упрямы, этого у них не отнимешь — несут потери, но лезут и лезут! Истребители с Хоккайдо — палубники пока не замечены, бомберы тоже. Пока — из кожи вон лезут, чтобы небо над своей эскадрой удержать, нас не пустить!

Эх, "Воронежа" нет, вот локти кусаю! Может, и зря я не настоял — а Кузнецов послушал? Да, риск был — но был и хороший шанс пройти подо льдами! И помножили бы мы на ноль всех водоплавающих самураев — лишь бы торпед хватило, ну так можно было в море передавать! Но чего уж теперь…

Однако, странно противник себя ведет! Для них тут "вкусная" цель впереди, наша эскадра (недолинкор "Диксон", два авианосца — конвойника, полдюжины эсминцев), и целая куча десантных транспортов — и отступить мы не можем, десант на берегу не бросить! Но вместо того, чтобы стремиться вступить в ближний бой, японцы болтаются в океане, восточнее островов. При том что два авианосца вполне могут обеспечить и ПВО эскадры, и хороший удар по цели — а двух линкоров самураям хватило бы, чтобы и наших перетопить, и десант с землей перемешать, если бы удалось на ближнюю дистанцию выйти, что не факт. Но не бьют, а будто обозначают удар, отвлекают нас от чего‑то? Или они на Петропавловск нацеливаются?

И тут, 22 июня, в 16.20 — донесение от воздушного разведчика. Квадрат… это по карте, координаты 38 с. ш, 137 в. д…, обнаружен японский флот. Три больших авианосца, два линкора, до тридцати кораблей других классов. Курс 260, ход 24 узла! Не к Владивостоку — к Корее идут, где наши только что высадились у Вонсана, ведут бои за плацдарм. Хотя таким ходом — могут наутро оказаться где угодно!

Раков чертыхается — на час бы раньше обнаружили! Искренне ему сочувствую — ну нет пока спутниковой разведки, и самолетные радары сильно хуже, чем в 2012 году! Но воевать‑то надо?

Экстренный план был заранее разработан. Представляю, что творится на аэродромах, где спешно готовят самолеты к вылету, и в штабах, где тасуют, отодвигая, прежние боевые задачи! Пикировщикам далековато — а вот "дорнье" с управляемыми бомбами как раз достанут! И истребители — для Ла-11 на пределе, но хватит, чтобы прикрыть!

На два полка бомберов — четыре, истребителей! И еще один, на "яках", прикроет на отходе, отсечет японцев, если будут преследовать. По "Китаками" в Маоке работали половиной этого, и по донесениям, всего два попадания, в разы хуже, чем на ладожском полигоне, как бы кто‑то ни бахвалился — ну, в боевой обстановке всегда так! Но даже если положат в японские палубы хотя бы четыре бомбы, всем скопом — и то хлеб!

А вот с лодками хуже! Обжегшись на молоке — дуешь на воду: все шесть "немок" развернуты гораздо севернее, начиная от пролива Лаперуза и до 44й параллели! Итого, до возможного места боя, им от трехсот до четырехсот миль! Придется "ленинцам" и "щукам" главную роль сыграть — что ж, ваш черед за Отечество гибнуть, и если у вас уровень подготовки недостаточный еще, ничего не поделать, надо! Хотя вроде бы, за последние месяцы сумели его и подтянуть — но до североморцев далеко! И не сравнятся "щуки" довоенной постройки, и даже модернизации не прошедшие — с "двадцать первыми"! Но ведь и японцы — не англичане, у них ПЛО послабее?

Разведчик (высотный "хейнкель") исправно сообщает о месте, курсе и скорости японцев. Его уже пытались отогнать — 100мм пушки на "Тайхо" и новых эсминцах ПВО имеют достаточную досягаемость по высоте, и вполне приличную СУО. Но продержись еще хотя бы час — а уж после, ордена всему экипажу, если живы останетесь… да и посмертно тоже, если что. Наши уже взлетели, идут к цели! Сто двадцать два истребителя и пятьдесят четыре "дорнье".

И самолет РЭБ. Идет выше, и впереди — хрен японцы что‑то на радарах увидят! Чтоб подготовиться не успели, увидели нас лишь за минуты до собственно атаки! Не могут же они держать в воздухе полк истребителей, ну а дежурное звено или даже эскадрилью наше прикрытие сметет, — и пока остальные взлетят, наберут высоту, бомбардировщики уже будут на боевом курсе. А после — как карта ляжет, и насколько управляемые бомбы окажутся эффективны. Это все ж не мишени бомбить, и даже не одиночный неподвижный корабль в порту, как "Китаками" в Маоке!

Смотрю на часы. Раков рядом, нервничает не меньше — наверное, ему легче было бы самому там, в кабине. Ну вот, радио, одно слово, "варяг" — значит, начали атаку! Понятно, всех не выбьют, не перетопят, но хотя бы одного — двух? Три больших авианосца — даже если самураи нагрузили сверх меры, взяли по девяносто самолетов на каждый, и истребителей не треть, как обычно, а половина — то с нашим прикрытием силы практически равные! А вот зенитный огонь опасен — КАБы можно и с десяти километов высоты бросать, но лучше с пяти — шести, больше вероятность попадания. И бомбить поэскадрильно — чтобы операторы наведения свои бомбы различали, там трассеры разных цветов, у каждого в девятке свой. Девятка работает по одной цели, итого обработают всех, даже с резервом, если там три авианосца, два линкора. И отвернут японцы зализывать раны… нет, судя по командиру "Миоко", они упертые, даже в битости пойдут до конца. А второй вылет до темноты мы организовать уже не успеем!

Есть! Доклад с разведчика: три попадания, шесть близких разрывов (это, как Раков объяснил, когда круг от взрыва на воде касается борта корабля). Причем два попадания — в одну цель, авианосец! Одно — в линкор. Очень сильный зенитный огонь. Интенсивный воздушный бой, у нас потери, у японцев тоже. Наши отходят, японцы пытаются преследовать. Что ж, скоро узнаем подробнее — фотоконтроль был на всех.

Авианосец потерял ход, горит. У нас сбито (считая не дотянувшие до берега) семь бомбардировщиков, и девять истребителей. Причем четырех "дорнье" самураи свалили тараном. Японцы потеряли (согласно докладам пилотов) не меньше полусотни истребителей (цифра еще уточняется). Что ж, считай, мы их истребительные эскадрильи убавили на треть! Спасатели, уже дежурившие над морем на полпути, успели до темноты найти, сесть и подобрать один экипаж До-217, и четырех пилотов истребителей. И где‑то в море должны быть как минимум, еще один экипаж с бомбера и два "Лавочкина" — не вернулись домой, но падения их в районе цели никто не видел.

Но японцы не свернули с курса. Идут по — прежнему, на запад!

И темнота. Пока не поздно, надо повернуть конвой, идущий на Вонсана, с вторым эшелоном десанта — а то как раз под раздачу попадет! И обратный, порожний — или он успеет до нашего побережья дойти, у Посьета, туда японцы не сунутся, там и береговые батареи, и Владивосток уже не слишком далеко.

И по расчету, с рассветом выйти из зоны действия нашей авиации, самураи никак не успеют! При том, что мы их ночью не потеряем — разведчики с локаторами будут постоянно висеть, друг друга меняя. Так что, сражение лишь начинается! При том что у берега развернута завеса "щук", хотя на них надежды и мало — но вдруг повезет?

Авианосец "Тайхо". Японское море, 22 июня 1945.

Сейчас русские гайдзины увидят, как умеют умирать самураи! Потому что ничего иного нам не остается.

Сначала казалось, боги на стороне Японии. До темноты осталось не так уж много — но мелькнул в высоте силуэт, подобно небесному дракону. Русский разведчик облетал флот — не было сомнений, что сейчас радист сообщает о все о составе эскадры, ее курсе и скорости. Значит, удар не будет внезапным.

Ударили зенитки "Тайхо", и эсминцев "Ханацуки" и "Харуцуки" — лишь эти 100мм пушки теоретически могли забросить снаряд на четырнадцать километров в высоту. Русский шел на двенадцати — но все равно, вероятность попасть была минимальной. После нескольких залпов, адмирал лично приказал прекратить огонь, не было смысла тратить боеприпасы. К тому же великолепная баллистика этих новых пушек покупалась ценой резкого снижения живучести ствола, практически равной числу снарядов в погребе (прим. — ресурс ствола зенитки 100/65 обр. 94 всего 350 выстрелов, при боезапасе ЭМ тип Акицуки, 300 снарядов на орудие — В. С.). И оставалось лишь скрипеть зубами, провожая безнаказанного русского шпиона, нарезавшего вокруг эскадры огромные круги на недосягаемой высоте.

Затем как‑то сразу сдохли РЛС. Вообще, в Императорском флоте радиолокация была очень слабым и ненадежным звеном, поскольку считалась чем‑то вспомогательным, и менее приоритетным, в сравнении с собственно оружием. Потому, отказы аппаратуры никого не удивляли — но на всех кораблях одновременно, это наводило на подозрение! Командир авианосца попросил дозволение выслать дозор, для раннего предупреждения — с "Унрю" взлетели три скоростных разведчика, и разошлись веером по сектору северо — запад. На палубах стояло по дежурному звену, готовому к немедленному взлету. Казалось, что непосредственной опасности нет.

Связь с разведчиками пропала меньше чем через четверь часа. На всех радиоволнах стоял какой‑то треск и вой. После адмирал Тоеда будет сожалеть, что немедленно не приказал поднять все истребители, был уже прецедент, когда при штурме Шумшу русские так же глушили эфир перед ударом! Но не встречался еще Императорский Флот с массированной радиовойной — да и при указанном отношении к радио, сам термин "радиовойна" был для японцев невозможным. А Йокосука D4Y1–C "Комета" был хорошим самолетом (разведывательная версия палубного пикировщика), но не имел шансов против пары или четверки Ла-11 из группы расчистки воздуха, наведенной на цель по радару.

Потому японцы пребывали в блаженном неведении, до той минуты, когда в бинокли было замечено большое число самолетов, подходивших с запада. На эскадре была объявлена боевая тревога, корабли увеличили ход до максимального, с палуб авианосцев взлетали дежурные истребители, в то время как остальные "зеро" спешно готовились к старту, раздались первые выстрелы дальнобойных зениток. Большие двухмоторные самолеты показались адмиралу похожими на Ту-2 или "дорнье" — вторые вообще не были пикировшиками, да и первые применялись в этом качестве достаточно редко. И они подходили на высоте свыше пяти тысяч — слишком много для прицельной работы с горизонта по кораблям! Или русские решили устроить "бомбежку нервов", как американские В-17, эффектно, но совершенно неэффективно? Хотя у Советов здесь нет авианосцев — а расстояние достаточно велико для их основного пикирующего бомбардировщика Пе-2. Но все же странно — такое же количество торпедоносцев было бы гораздо опаснее. Или это пока лишь первый, прощупывающий удар?

"Зеро" еще не успели набрать высоту — когда русские, заходя в атаку двумя колоннами эскадрилий, начали бомбить. И лишь когда адмирал увидел в небе фейерверк разноцветных трассеров, он понял, что происходит. Проклятые германские гайдзины — как проститутки, служат тому, кто их победит! Любопытно, там русские или немцы, за штурвалами и у бомбовых прицелов? "Дюк оф Йорк" два года назад потопили двумя попаданиями, всего со звена самолетов. Тут же их не меньше полусотни — сколько сейчас прилетит нам?

"Тайхо" вздрогнул от близкого разрыва. На траверзе, метрах в двадцати — но ударило сильно, авианосец в тридцать семь тысяч тонн качнулся, как лодка на волне. И сразу завыли сирены аварийной тревоги — корабли, поднявшие флаг в военное время, отличались гораздо худшим качеством постройки. Год назад в битве у Сайпана, "Тайхо" едва не погиб от взрыва бензиновых паров, заполнивших отсеки после повреждения цистерн от сотрясения при попадании всего одной торпеды (прим — в нашей реальности это и случилось — В. С.), то же самое грозило и сейчас, механик доложил о многочисленной течи из лопнувших трубопроводов и разошедшихся швов на цистернах. Но все же флагман эскадры сохранил боеспособность (хотя полного хода лучше не давать, даже когда повреждения будут заделаны) — зато "Унрю", получивший две бомбы, горел как факел, потерял ход и сильно садился носом. Еще одна бомба легла вплотную к борту "Кацураги", совсем нового корабля, для которого это был вообще один из первых выходов в море! Даже русские посчитали это не попаданием, а "близким разрывом", но результат был немногим меньше. Разорвало не только обшивку, но и противоторпедную броневую переборку, полопались сварные швы цистерн, трубопроводы и кабели (с пожаром от коротких замыканий), сместило механизмы на фундаментах, и часть самолетов в ангаре получила повреждения — и все усугублялось слабой подготовкой свежесформированного экипажа. Авианосец не погиб, но потерял где‑то треть боевой мощи: нельзя развить ход свыше 20 узлов, при новом попадании цементная пломба на пробоину вылетит к демонам, для ликвидации крена пришлось затопить отсеки противоположного борта, снизив запас плавучести, а работу части оборудования так и не сумели возобновить, хотя пожар и был потушен. Одно попадание получил линкор "Нагато", отделавшись развороченной надстройкой, и разбитым казематом 140мм противоминных орудий левого борта. И наконец, крейсер "Тоне" доложил о легких повреждениях корпуса, при сохранении боеспособности.

Истребители предотвратить удар не успели. На первые дежурные звенья, набирающие высоту, обрушились сверху русские "Ла", сбив почти всех. Но затем в небе закрутилась карусель — и отличная маневренность "Зеро — райсенов" явно стала для русских сюрпризом! Однако советских истребителей было больше, и они лучше работали в команде — всего четырем японцам удалось прорваться к последней эскадрилье бомбардировщиков, которая уже легла на боевой курс. А русские висели на хвосте, не было шансов на вторую атаку — и четыре истинных самурая до конца выполнили свой долг, идя на таран, лоб в лоб, никто не мог выжить! Еще нескольких "дорнье" достали зенитчики. Русские уходили на запад, причем некоторые — со снижением и дымом. Но не было возможности догнать их и добить — советских истребителей все еще было больше, и они, даже выходя из боя, звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей, жестоко огрызались на любую попытку их преследовать, прикрывали друг друга. Гайдзины, они лишь толпой сильны — в отличие от самураев, каждый из которых и в одиночку, совершенный боец!

На авианосцы не вернулись восемнадцать "райсенов", не считая тех четверых, кто таранил. И было всего двое спасенных — Хорикоши — сан построил идеальный истребитель, вот только крыло обратной стреловидности оказалось чрезвычайно чутким к повреждениям, рассыпаясь от одного 20мм снаряда, причем пилот не мог выпрыгнуть из кувыркающегося обрубка самолета. Еще четыре истребителя погибли вместе с "Унрю" — который пришлось добить торпедами с эсминцев, сняв команду. Что ж, считая что русские потеряли почти столько же самолетов, но часть из них была бомбардировщиками, более ценными и с экипажем из пяти человек — то воздушный бой, пожалуй, можно считать японской победой, по крайней мере, по очкам? Но плохо, что число истребителей на эскадре уменьшилось на треть. Что ж, план предусматривал и это — завтра утром мы примем самолеты, перелетевшие с берега, а если понадобится, то и еще раз, у нас будут "бессмертные" авиагруппы, только бы палубы сохранить! Вот гибель "Унрю", это действительно, потеря! Что ж, значит мы должны за него отомстить.

Как уже отомстили трем русским гайдзинам, выловленным в море. Адмирал смотрел с мостика, как внизу на палубе офицеры авианосца опробовали на пленных остроту мечей. И это было правильным, поскольку тот, кто бьет издали, не вступая в честный бой — не заслуживает к себе никакого уважения. Самурай никогда не стал бы издеваться над пленным самураем, это противоречило бы бусидо. Но пойманных убийц — нидзя, не имеющих кодекса чести, всегда казнили самым изощренным и жестоким способом — так что этим русским летчикам еще повезло, что им даровали быструю смерть!

Спустилась темнота. Эскадра шла к берегам Кореи. Адмирал подумал, что даже если мы не вернемся, это будет славная битва, о которой в Японии запомнят на века! А что еще желать самураю?

Отдыха не было. Через пару часов, высоко в небе над эскадрой вспыхнули "люстры" световых бомб. И снова завыли сигналы боевой тревоги — с севера на корабли неслись быстрые, едва различимые тени над самой водой, русские торпедоносцы! Эсминцы охранения успели встретить их огнем — но взорвался "Амацукадзе", и "Юкикадзе" тоже тонул, разломившись от попадания тонной авиабомбы — впереди шли топмачтовики, расчищая дорогу торпедоносцам. И не меньше эскадрильи Ту-2 ворвались в брешь, которую не успели закрыть — и повезло, что их мишенью стали не авианосцы, а линкоры, сохранившие огневую мощь. Две торпеды ударили в борт "Ямато", но ПТЗ выдержала. Хуже пришлось "Нагато", торпеда попала в корму, намертво заклинив один из рулей, и правый внешний вал стал "бить", разнося подшипник, пришлось предельно уменьшить на нем обороты, и держать уцелевший руль положенным влево, чтобы оставаться на курсе — линкор не мог развить ход больше 19 узлов. А русские ушли без потерь, по крайней мере, ни одного упавшего в море не видели — хотя наверное, от зенитного огня им досталось.

Еще через час, одиночный Ту-2 атаковал и потопил эсминец "Юшио". "Люстр" в этот раз не было, зато светила луна. В эфире по — прежнему был свист, треск и вой, радары не показывали ничего. А русские хорошо видели эскадру, даже во тьме! Или это все тот же проклятый разведчик, крутящийся на высоте? Хорошо, что в традициях японского флота, матросам спать не в кубриках, а прямо на боевых постах, подвесив койки, где придется. Воины страны Ямато не были столь изнежены, как гайдзины — на японских кораблях каждая тонна водоизмещения, каждый кубометр объема, были отданы прежде всего оружию, и тому, что его обеспечивало, а комфорт экипажа был на последнем месте! Зато корабли несли заметно более мощное вооружение, чем американские, немецкие, русские, того же размера. Так, ни в одном флоте эсминцы не имели двойного запаса торпед (и устройства быстрой перезарядки, по весу почти равные самим аппаратам), а равную огневую мощь (шесть пятидюймовых орудий в трех спаренных башнях) американцы достигли лишь на новейших "Самнерах" и "Гирингах" — гораздо более крупных, переваливших за три тысячи тонн. А секрет был прост: всего лишь до предела уменьшить помещения для команды! Кубрики вмещали лишь отдыхающую смену верхней вахты (трудно ведь повесить койку на палубе), не было камбуза (в море пусть едят сухпай — хотя иные командиры умудрялись ставить на палубу обычную полевую кухню), да и расстояние между палубами было меньше двух метров (этого хватит!). Зато экипаж практически всегда был готов к бою — ну а тяготы и лишения, это неизбежное зло. И разве это не лучше — в походе есть сухари, зато иметь лишнюю пару зенитных стволов, дополнительный шанс на жизнь?

Проклятый русский разведчик в высоте — кого он наведет снова? Если бы удалось его достать — о, тогда бы эти Иваны испытали бы на себе древнюю японскую казнь, когда пойманному шпиону сначала отрубают руки и ноги, в несколько приемов, а затем еще живого бросают в кипящее масло! Но локаторы не видели ничего, среди множества засветок, а стрелять куда‑то в темноту означало лишь бесполезно тратить боезапас. И оставалось лишь вспомнить слова, врагов не надо считать, их меньше не станет — а значит, действуем по прежнему плану.

Линкор "Ямато", крейсера "Тоне", "Хагуро", "Асигара" в сопровождении шести эсминцев отделились от эскадры и полным ходом направились на запад — "корейский экспресс", должный еще до рассвета обстрелять Вонсан, порт, плацдарм и дороги. Авиаудар будет нанесен на рассвете — одновременно с ним, на авианосцы сядет пополнение из Метрополии. Рассчитанное на три палубы, а не на две — но адмирал подумал, что это и к лучшему, ведь наверняка в первой ударной волне будут большие потери, вернутся далеко не все — как раз и выйдет их возмещение! Мы будем воевать "бессмертными" авиагруппами, постоянно держа в воздухе над авианосцами воздушный патруль, и не жалея ни самолетов, ни пилотов, ни бензина! Больше половины всей палубной авиации Империи ждут сейчас на аэродромах приказа, вылететь к нам на подмену сбитых. И свыше тысячи самолетов армейской авиации готовы нас поддержать.

А после — уже можно говорить и о мире. Подкрепленном силой — потому что со слабым не заключают никаких договоров, а просто диктуют условия капитуляции. За нами судьба Японии на все последующие годы — а потому, мы не можем проиграть. А кто не переживет этот день — о тех позаботится Аматерасу.

Линкор "Исе". 22 июня 1945. Восточнее Курильских островов.

Завелся у берегов страны Ямато страшный морской дракон — опустошал деревни на берегу, топил рыбаков. Повелел Император убить чудовище, и вышли в море десять тысяч отважных самураев на ста кораблях. И дракон был убит — но никто не вернулся назад.

Адмирал Одзава ощущал себя сейчас одним из героев того древнего мифа. Единственным из всех, на эскадре, кто знал, на что они идут — но приказ Императора священен! Пусть русский подводный демон уже сожрал два флота немецких гайдзинов — воинам Японии не дозволено было бояться битвы! Дракон умрет — или мы не вернемся домой.

И была еще одна беседа перед самым выходом в море. О которой кроме него, Одзавы, знал лишь один человек.

— Мы проиграли эту войну — сказал адмирал Енаи — вопрос лишь, погибнет ли Япония, или как в дзюдо, упадет мягко, и завтра поднимется. И наша цель сейчас — обеспечить эту мягкость нашего падения, спасти все, что можно спасти. Наши потери в филиппинских водах оказались просто ужасающими — еще одна кампания у берегов Метрополии, и у нас просто не останется флота. И прервется традиция, и некому будет восстанавливать японскую морскую мощь, когда придет время. Скажу по секрету, даже приняв ультиматум Держав, будет заявлено, что Япония не примет полного разоружения, как противоречащего самому духу японской нации — пусть соглашаются с нашими условиями, или мы будем драться до конца! Лично я не верю в прочность и долговременность союза русских и американцев. Значит, мы можем играть на противоречиях — и помоги нам боги не ошибиться, как Гитлер! Спасти, сохранить Японию, пусть пока как подобие Сиама, буфером между русским и американским блоком. Ну а дальше — Германия после той войны показала, что делать. Мы проиграли лишь битву — но не окончательно, войну. Так что не спешите делать сеппуку — ведь кто‑то должен будет жить, чтобы дальше исполнять свой долг, так говорят русские — и это, на мой взгляд, справедливо!

А оттого, не надо бросаться дракону в пасть. Достаточно лишь, чтобы демон не покинул эти воды, не успел к сражению у берегов Кореи. Если бы это сказал не адмирал Мицумаса Енаи, в чьей храбрости, уме и преданности Японии нельзя было усомниться — Одзава бросил бы собеседнику страшное обвинение, оплатить свою жизнь и победу, нашей смертью. Сейчас же он почтительно склонил голову в согласии. Енаи был прав — главная битва сейчас развернется там, ну а здесь будет лишь отвлекающий удар, и помоги нам боги, чтобы русские этого не поняли!

На острове Уруп погибал гарнизон. Одзава не мог понять, как русские умудряются побеждать за считанные дни — там, где американская морская пехота, на таких же островах, даже хуже укрепленных, возилась и недели, и месяц! При том, что поддержка авиацией и корабельной артиллерией у янки была явно больше, американцы также широко использовали в десанте тяжелую технику, и, если честно признать, их маринеры уже не уступали японцам в выучке и боевом духе. Но неизменным было правило, что численность американского десанта превышала японский гарнизон — русские же брали верх, даже находясь в меньшинстве! Конечно, пропаганда кричала о пятикратном, даже десятикратном преимуществе северных варваров — но Одзава был достаточно сведущ в десантных операциях, чтобы понять: десант такой численности просто не мог быть высажен с точно установленного у русских числа кораблей, а снабжать его было и вовсе, непосильной задачей — и в то же время разведка сумела достаточно точно оценить как морские, так и сухопутные силы противника, задействованные в захвате Курильских островов. Было установлено, что русские привлекли к операции всего одну бригаду морской пехоты в качестве ударной силы, и одну стрелковую бригаду для закрепления на захваченных позициях — то есть, их десантные войска были втрое — вчетверо меньше, чем японские части, сидящие к тому же в долговременной обороне! Но результат был, как в Китае, где одна японская дивизия в полевом сражении одолевала китайский корпус — лишь в роли китайцев была Императорская Армия!

И эта непобедимая орда возможно, завтра высадится на землю Японии — и прокатится по ней волной цунами, оставляя позади лишь пепелище и трупы. Как в Маоке и Торо — где, как пишут газеты, северные варвары вырезали всех, включая детей. Одзава констатировал этот факт с холодным рассудком — понимая, что таковы законы войны, сами японцы, будучи победителями, поступили бы так же. С тем же беспристрастием он отметил, что остановить русское нашествие может лишь Флот — на суше варвары непобедимы, и земля, на которую они ступили, потеряна для Японии, как зараженная чумой. Северные острова уже не вернуть, помочь их гарнизонам никак нельзя — несмотря на близость к Метрополии, большинство попыток доставить туда подкрепление и боеприпасы проваливались — русская авиация сохраняла превосходство, а ночью обнаружилась новая напасть, торпедные катера в роли быстроходных прибрежных канонерок, они гонялись даже за кавасаки, отплывающими на север от берегов Хоккайдо. Что ж, на войне солдаты и должны погибать — тем более, это Армия, а не Флот! О нет, никакой внутренней грызни перед лицом врага — всего лишь констатация факта, что Флот сейчас гораздо ценнее, и людей для него труднее, дороже и дольше готовить, ну а в пехоту годится любой крестьянин, которых в Японии и так избыток, и родятся еще.

Наверное, русские и ждут — что мы пойдем туда, к островам? И морской демон ходит там, в глубине. А как говорили немцы, это такой страшный противник, что в сравнении с ним, все остальное, что у русских есть, проходит по графе "прочие опасности". Но он все‑таки материален, а значит боится нашего оружия! И потому, в эскадру, кроме двух линкоров "Исе" и "Хиуга", двух авианосцев (теперь уже единственного, "Дзуньо" — одни демоны знают, был ли "Чийода" потоплен Подводным Ужасом, или обычной подлодкой?), легкого крейсера "Исудзу", входили целых тридцать противолодочных кораблей! Правда, это были не "флотские" эсминцы, а корабли еще прошлой войны (тип "Минекадзе"), или эскортники (типы "Матсу" и "Тачибана"), и даже миноносцы (тип "Отори"). Но все эти корабли имели ход до тридцати узлов — что жизненно важно, для действий в строю эскадры, ведь немцы утверждали, что от демона можно убежать? И взяли на борт увеличенное число глубинных бомб — если враг никогда не появляется на поверхности, то иного и не надо!

Размышления адмирала прервал сигнал тревоги. По курсу эскадру самолетом обнаружена подводная лодка, атакована охранением, главным силам рекомендовано изменить курс. Эскадра не может повернуть так же быстро и легко, как одиночный корабль — но все же, это стандартный маневр, многократно отрабатываемый на учениях мирного времени, поворот "все вдруг" на указанный курс, охранению сформировать завесу впереди, и полным ходом покинуть опасный район — пока дивизион эсминцев займется поиском и уничтожением лодки. Все было сделано безупречно — и тут четыре взрыва ударили у борта и под днищем "Хиуги", еще одна торпеда разорвала пополам эсминец "Цубаку". Линкор потерял ход и сел на корму, противолодочники закружились вокруг, ища врага. А "Исе", "Дзуньо", "Исудзу", и двенадцать миноносцев на полной скорости удалялись на север. В соответствии с приказом — нет нужды подвергать опасности всех. Ну а старые миноносцы, это расходный материал.

После атаки, враг так и не был обнаружен! Неужели худшие опасения подтвердились — русский подводный демон здесь, и гонится за нами?

Подводная лодка Н-13. Это же место и время.

Акустик на лодке — фигура особая. К общекорабельным работам его не привлекают (ну если только учения, борьба за живучесть, тащить и ставить упоры, или готовиться к тушению пожара — но это дело святое, знать которое должны все), Пребывая в матросском звании, негласно пользуется всеми правами младшего комсостава — ну а если опытный и уважаемый акустик, ветеран боевых походов, к тебе и офицеры будут по отчеству обращаться! Поскольку для любого вменяемого командира лодки, хороший акустик с боевым опытом стоит куда дороже, чем летеха из училища. Вот только где взять таких, опытных, во вновь формируемые экипажи?

Студентов консерватории на фронт не брали, даже в сорок первом — если только они сами не записывались добровольцами. Ну а московский мальчик из интеллегентной семьи, где папа, мама, и дядя имеют прямое отношение к музыке и театру, искренне считал, что принесет

своей стране больше пользы на музыкальной ниве, а не на военной. Гнесинское училище, затем Консерватория — будущее казалось ясным и определенным. Война для него влекла тяготы чисто бытовые, проходя где‑то стороной. Главное, в семье все были живы, позади осталась эвакуация в Ташкент, возвращение в Москву, все снова вместе, даже квартиру не уплотнили! Война завершалась, наши уже вышли на Одер — но в то же время в газетах писали даже смертельно раненый фашистский зверь еще опасен, так что никакого послабления.

И вдруг, повестка из военкомата. Явиться тогда‑то, что иметь при себе — и неявка будет считаться за уголовное преступление. Мать разохалась, отец сказал, что это не иначе, интриги какого‑то Соломона Валерьяновича, из Управления, ты не бойся, я и дядя Арам за тебя попросим, уладим… Не получилось, отец пришел бледный, выпил стакан водки, что за ним не водилось, и сказал — крепись, сынок, это судьба!

А по радио звучала песня:

Ой тяжка ж ты доля, лить на фронте кровь!

Прощевайте, Поля — свидимся ли вновь.

Коль удача будет — то вернусь живым.

Ну а нет — то быть мне, вечно молодым!

В военкомате вместо гражданской одежды выдали форму — "вроде твой рост", но все равно не в размер. И нет уже студента, есть солдат. Сутки держали взаперти, как арестантов, в город не выпускали. Оказалось, что тут консерваторских еще с десяток — но со старшего курса, он один. Кто‑то высказал предположение, что "у Совдепии уже пушечное мясо кончилось, нашей кровью будут начальственную дурь оплачивать" — его сразу одернули, смотри, вместо трех лет службы, получишь десять без права переписки, сам знаешь где! Но видно, кто‑то все ж сообщил — поскольку несдержный на язык наутро куда‑то пропал. Затем появился капитан, мундир армейский, знаки различия флотские, морская пехота — и забрал всех "музыкантов". Проездные документы выправили до Ленинграда, а везли, вот удивление, на "Красной Стреле" — потому что "эти гаврики там еще вчера должны быть!". Отвечать на вопрос, куда и зачем везут, капитан отказался, сославшись на секретность — а на просьбу дозволить поесть в вагоне — ресторане, за свои деньги, ответил:

— Да ради бога — после у вас долго такого случая не будет! На фронте наедаться нельзя — при ранении в живот мучиться будешь дольше!

После таких слов, аппетит как‑то пропал: представить себя умирающим в грязи, с развороченным животом, было страшно. В Ленинграде их всех уже ждала машина, крытый "студебеккер", и повезли прямо по Невскому, на Васильевский остров. В дом красного кирпича за высоким забором, у самой Гавани — учебный отряд подплава. Там всех прибывших построили на плацу, и еще не старый, но уже седой капитан первого ранга произнес короткую речь, завершив словами:

— Запомните, салаги — у подводника нет могилы. А только гроб, железный и на весь экипаж!

И добавил:

— Хотя вам повезло — война кончается, и не придется через Гогландский рубеж идти, как мне в сорок втором.

Все ж в службе было и хорошее: флотская норма снабжения была выше пехотной, а подводники и среди флотских имели привилегии. Доставала лишь строевая, входящая в курс подготовки, непонятно зачем. А вот от огневой подготовки будущие акустики были избавлены, чтобы слух не пострадал — только разборка, сборка и чистка личного оружия. А так, было даже интересно: учебные классы, где надо было прослушать и запомнить множество самых различных шумов — и безошибочно их опознать. Затем сигнал варьировался: менялась громкость, иногда на самом пределе слышимости, менялся тон (а это было хуже всего). Учили очень плотно, свободное время выпадало лишь в выходной. И если поначалу этот день был, всего лишь, с меньшим числом занятий и работ, то с весны стали уже и отпускать в город. Трамваем до Стрелки — а там, хоть через Дворцовый мост в центр, хоть влево, на Петроградку. В город собирались серьёзнее, чем на выпускной. Комендачи докапывались до малейшего непорядка в форме — из‑за криво пришитой пуговицы можно было вместо прогулки залететь на гаупвахту. Много позже, на заводе, акустику было странно видеть мужика самого непрезентабельного вида, в измазанном маслом хабэ — и вдруг услышать, что это главный мех (командир БЧ-5), а то и сам командир лодки. А тогда — был наконец День Победы, салют, и толпы нарядных людей на набережной. Теперь, наверное, домой, демобилизуют — если уже кончилась война?

Но учение стало еще более интенсивным. В июле всю группу повезли в Кронштадт, на подводные лодки. Первый раз увидеть это было страшно: стальной гроб, из которого, если что, никак не выбраться — только быстро захлебнуться горькой и жгучей морской водой или задыхаться медленно и мучительно, лежа на морском дне.

— Астмы и клаустрофобии ни у кого нет? — спросил сопровождающий капитан — лейтенант — значит, все годны. Страхи свои себе засуньте, сами знаете куда — есть такое слово, надо! Впрочем, тут на Балтфлоте, как оказалось, у одного очень даже заслуженного командира лодки клаустрофобия была — так он, стиснув зубы, себя одолевал, только на берегу срывался с катушек. Так его наша советская медицина методом психотерапии вылечила — и служи, без всяких завихрений!

Его уже приписали к подлодке К-55. Лето было теплым и солнечным. Ленинград, восстанавливающийся после Блокады, был красив. На бульварах зеленели свежевысаженные тополя, и ходили девушки в летних платьицах. А вообще, в Ленинграде Васильевский (особенно та часть, что ближе к Стрелке) слыл средоточием научных учреждений, а за высоким искусством, пожалуйста в Центр или на Петроградку. В августе приехал незнакомый кап — три, после чего нашего музыканта вызвали в кабинет начальника учебного отряда.

— Это и есть самый лучший? — спросил гость — что‑то не вижу энтузиазма в его глазах.

— По результатам лучший, абсолютный слух — ответил начальник отряда, и рявкнул музыканту — живот втянул, плечи развернул, чучело! Ты кто, матрос РККФ, или вольноопределяющийся Марек?

Старый писарюга — мичман, который в канцелярии выдал акустику документы, шепнул по секрету — приехавший, это сам Видяев, с СФ! Он на "Моржихе" ходил, которая весь немецкий флот перетопила — там весь экипаж, это такие "звери", гвардейцы, ни у кого меньше трех орденов нет! И если ты им зачем‑то потребовался — гордись! А пока — вот, держи твои бумаги, и не забудь в каптерке парадку по первому сроку получить. И не посрами честь отряда!

На север, самолетом (что тоже было необычным). Завод в Молотовске показался еще больше Балтийского, и столь же оживленным. Удивляло, что тут на производственной территории можно было встретить не только флотских офицеров в замасленных спецовках, по виду неотличимых от рабочих, но и женщин, одетых как на Большом проспекте Васильевского, они конечно, не стояли у станков, но разносили бумаги, разговаривали с инженерами.

— С подачи нашей "адмиральши" так пошло — сказал Видяев — заводские не возражают. К тому же тут рядом и Кораблестроительный институт, ну а научников на душу населения, так наверное побольше, чем в Ленинграде.

Видяева тут хорошо знали. Они вдвоем прошли через периметр внутренней охраны, На причале, где была пришвартована громадная подлодка, необычно скругленных очертаний, Видяев сказал музыканту, ждать тут, и взбежал по трапу. На берег сошли трое, по форме и манерам, старослужащие, покосились на музыканта, спросили о чем‑то у вахтенного — и, удовлетворившись ответом, прошли мимо. Затем появилась молодая женщина, красивая, статная, в шляпке и легком развевающемся платье, громко сказала вахтенному — ты моего позови! Через минуту по трапу сбежал целый капитан первого ранга (командир, не иначе, раз в таком звании) — Ленок, что случилось? Вань, я просто спросить пришла, ты сегодня дома обедать будешь? Я твой любимый борщ приготовила!

Тут на трапе появился Видяев, с ним еще один каплей, с маленьким плоским чемоданчиком в руке — и, к удивлению акустика, матрос с автоматом, причем АК-42, какие бывали лишь у морской пехоты, но никак не у экипажей кораблей, в учебном отряде были лишь мосинские карабины. Приветствовали командира "моржихи", как своего, без особого чинопочитания, о чем‑то с ним переговорили, все вместе взглянули на музыканта.

— По — полной проверить этого кадра хочу — сказал Видяев — за своих, отвоевавших, я спокоен, и с Балтфлота тоже отобрали лучших. Но вот вышло, что одно место свободно. Как он себя поведет под глубинками, это вопрос — но хоть чему обучен, узнаю.

— Не проблема — ответил тот, с "моржихи". Где будем — у тебя, на "пятьсот шестой"?

Идти было недалеко — вдоль причала, до соседней лодки, меньшего размера. Аппаратура в рубке акустика заметно отличалась от привычной — но те же наушники, и верньеры для настройки угла пеленгации. Офицер с "моржихи" скрылся в соседней выгородке, у входа в которую тут же встал часовой. Через минуту оттуда послышалось — готово, я все подсоединил, включать?

— Сейчас ты услышишь картину реальной учебно — боевой задачи — сказал Видяев — и правильно запеленгуешь и классифицируешь все появившиеся цели, а мы после на планшете сравним. Будет хорошо, если сможешь хотя бы оценочно определить дистанцию. Условия — Норвежское море, ноябрь, термоклина нет.

Испытание длилось почти три часа. К удивлению акустика — привыкшего что в училище им как правило, давали прослушивать лишь один сигнал, записанный на магнитофон, здесь же звучала целая симфония, и не все цели шли в одном ордере, общим курсом! И это было очень трудно, вовремя перенастраиваться с одной цели на другую, определив наиболее опасную, идущую на сближение, и не упустить при этом ту, которую командир задал как главную, будущий объект атаки. Но музыкант выдержал экзамен — а что было бы, если бы не оправдал доверия? Может, оно было и спокойнее — остался бы в мирном Ленинграде! Или здесь, на севере — и возможно даже, на берегу, в матросском клубе (был такой разговор с кадровиком, еще весной). Но заела глупая гордость — попавших на такие должности иначе, чем после корабельной службы или фронта, не слишком уважали. И хотелось показать, что он лучший.

— Принято — сказал Видяев — хотя кое — какие ошибочки есть, но в пределах. Готовься в дальний путь — кстати, как у тебя с немецким?

А дальше — Бремен, завод Дешимаг. Где наши, советские экипажи принимали новенькие лодки XXI серии. Рабочее место акустика, в точности как на той лодке, где был экзамен. И даже появился подчиненный, старший матрос Сыромятко, ответственный за электрическую часть, чтоб все исправно работало — а также, по боевому расписанию, на гидролокаторе, могу пеленг взять, дистанцию определить. Но узнать, что там шумит, вражеская лодка подкрадывается, или каракатицы е. ся, это уж только вы!

Отчего не обойтись одним локатором? Это объясняли еще в учебке, на первых занятиях. Поскольку есть такое поганое явление, работу локатора можно не только обнаружить, но и точно запеленговать, с гораздо большей дистанции, чем вы сами получите отраженный от цели сигнал. Так что лодка с локатором в активном режиме, кричит на весь океан "я тут", сама не видя опасность. Оттого, подводники предпочитают лишь слушать и пеленговать — а сонар включается, как правило, коротким импульсом, в последний момент, для уточнения дистанции, по уже определенному направлению. Исключения есть — форсирование минного поля, движение подо льдом, или в мелководном районе. Но там, где вам предстоит действовать, этого нет.

Переход через два океана? С таким же успехом, это могла быть кругосветка — экипаж не видел практически ничего, стоянки в чужих портах были коротки, и на берег сходили одни офицеры. Но человек, это такое существо, что ко всему привыкает! И уже прежняя, мирная жизнь стала казаться чем‑то бесконечно далеким.

А первым портом, где можно было по — настоящему размять ноги, стал Петропавловск на Камчатке. Совсем не похожий на "медвежий угол" на краю страны, описанный в романе "Богатство", прочтенном за часы отдыха в походе — Видяев рассказывал, что на севере матрос, не любящий читать, считался негодным с службе на подлодках, "без книг ты скоро спятишь". Нет, Петропавловск мая сорок пятого больше напоминал то ли военный лагерь, то ли осажденную крепость. Экипажам дали целых две недели отдыха. Относительного, конечно — проверяли механизмы, принимали на борт провизию и топливо. Но свежий воздух! Свежевыпеченный хлеб! Кино в гарнизонном клубе!

Лодки вышли в море 31 мая. И уже в море, в ночь на 3 июня было объявлено — война с Японией! То есть, теперь и мы законно можем топить врага — но и нас потопят, если сумеют.

Первого противника встретили рано утром. Транспорт, на тысячу пятьсот тонн, как после объявил командир, шел без всякого охранения. Под японским флагом (да и не мог здесь и в это время оказаться наш, а тем более, союзник), значит, законная добыча для "белой акулы". Атака сложности не представляла — заняли позицию, выпустили торпеды. Как сказал командир БЧ-3, могли даже обычными прямоидущими стрелять, а не ценными СН, не промазали бы — но, первая цель!

После — долго не происходило ничего. Лодке приказали быть в завесе, прикрывающей Курильский десант, причем позиция была наиболее удаленной к востоку, в океан. 21 июня было принято оповещение по флоту, в море японская эскадра. 22 июня уточнения о месте врага не последовало — Одзава свернул на восток, и на какое‑то время самолеты — разведчики его потеряли. А в три часа дня акустик доложил командиру — есть контакт! Очень слабый, на пределе дальности — но слышу хорошо.

Н-13 двинулась навстречу. Еще через час акустик понял, что контакт смещается вправо — значит, цель пройдет к западу от нас. Лодка легла на курс перехвата, в 16.30 оператор радара засёк воздушную цель и командир приказал погрузиться. Через десять минут над этим местом пролетел японский самолет, ведущий противолодочный поиск, но летчики уже не увидели ничего.

Японцы (а кроме них, тут не могло быть никого) приближались. Если только они не изменят курс, то пройдут как раз мимо затаившейся лодки. Строй стандартный, впереди завеса эсминцев, по бокам тоже, но менее плотная — а ядро эскадры, три больших корабля. Проходят все ж чуть в стороне — но если подсуетимся, то на малошумном ходу как раз поднырнем под край завесы!

Винты эсминцев слышны уже невооруженным ухом. На некоторых кораблях работают гидролокаторы — надежда, что немецкое резиновое покрытие на корпусе сыграет свою роль? Все же лучше нырнуть на глубину восемьдесят, так, эсминцы прошли, теперь наверх — место больших кораблей определено на планшете, успеваем!

Вышли на перископную. Головной корабль был определен как линкор тип "Исе". В кильватер ему шел второй линкор, авианосец был отдельно, по ту сторону колонны. Две минуты до пуска торпед!

И тут — взрыв бомбы, рядом. Но не было в непосредственной близости японских кораблей! Снова самолет? И уже поворачивают на нас эсминцы правофланговой завесы. А линкоры — меняют курс!

Будь на месте Н-13 "щука", или американская "балао", все было бы кончено. Потому что ближний из эсминцев был всего в пяти кабельтовых — правда, ему надо было еще завершить циркуляцию — зато взрыв бомбы с самолета достаточно точно показал японцам место лодки. И развернулся бы весь дивизион, и прочесали бы все "гребенкой" на параллельных курсах, работая локаторами и бросая глубинки — примерно так в августе сорок четвертого возле Филиппин погибла лодка "Хардер" под командой "убийцы эсминцев" коммадера Дили, прославившегося победами именно над эскортными кораблями. Но "двадцать первая" была быстрее, шестнадцать узлов полного подводного хода против восьми у "балао", и в полтора раза меньше размером, а значит, поворотливее. А командир, капитан — лейтенант Маринеско, был подводником "от бога" — да, в этой реальности ему не довелось потопить "Густлоф", но зато были командирские курсы "у самого Лазарева", а еще Военно — Медицинская академия, где его излечили наконец от клаустрофобии, "не беспокойтесь, Александр Иванович, у вас еще начальная стадия, это лечится. На ваш счет, особый приказ Главкома ВМФ — вылечить, чтобы впредь на берегу с катушек не срывался". Самое странное, что приказ, подписанный Главкомом, действительно был — откуда Кузнецов мог узнать о болезни какого‑то капитан — лейтенанта? А учили "у Лазарева" многим интересным вещам, и на очень интересной технике — взяв кучу подписок о неразглашении. Зато оказалось, что командир еще до вступления в должность успевал хорошо изучить скоростные и маневренные характеристики своего нового корабля.

Моторы на самый полный. Рули на погружение, восемьдесят метров. Курс 260. Японцы будут уклоняться от нас, повернув влево — и правильно, линкоры же не эсминцы. Но они не смогут и быстро повернуть на контркурс, и на циркуляции их еще вынесет к нам! Ввести в торпеды — на кильватер, вправо, в режим после десяти кабельтовых! Акустик, докладывай пеленг! Задача была наподобие той, на экзамене, давать пеленги штурману, ведущему на планшете места цели и охотников — вот только делать это в динамике боя!

Лодка выскочила из‑под "гребенки" — бомбы рвутся за кормой, может и слышали самураи про характеристики "двадцать первых", но привычка сильнее, вся тактика у них на американцев заточена. Теперь выходить на глубину двадцать. Можно было рискнуть под перископ — но проклятый самолет! Он может и так нас заметить, но если пролетит совсем уж над нами, вероятность мала. Черт, цель уходит, а у нас еще скорость не сброшена, нельзя торпедами стрелять! Выходим на пятнадцать метров, скорость пять — можно! Пуск всеми шестью! И вниз скорее, на двести метров, рывок от места залпа, и медленно, осторожно отползаем на малошумном режиме, шесть узлов!

Пять взрывов торпед услышали отчетливо. А затем взрывы глубинок, свист японских локаторов и визг винтов эсминцев — в стороне и за кормой! Потеряли нас самураи, ну и пусть теперь море бомбят! А мы — в сторону. в сторону, по миле каждые десять минут!

И хорошо, что на новых лодках особая аппаратура стоит, слишком громкие звуки фильтрует. А то было бы, взрыв глубинки как удар по ушам, и что стало бы не то что с музыкальным, а со слухом вообще? На балтийских лодках бывало, что акустиков списывали на берег после одного похода. А здесь, тихие шумы слышны отчетливо, даже с усилением, зато громкие как сквозь вату. Но взрывы торпед с глубинками не спутать, кого это мы угостили? В любом случае — пять попаданий, да еще под днищем, мало не показалось, кто бы ни был!

— Дырки вертите — сказал командир, обращаясь к тем, кто был в ЦП. Думаю, что за линкор, не обидят. А тебе, старший матрос Хачатурян, медаль Нахимова, как минимум, обещаю. За то, что первым такую дичь услышал.

Через час, когда наверху стих шум винтов эсминцев, Н-13 всплыла под перископ и подняла антенну. Можно было запустить радиобуй — шар полуметрового диаметра, через торпедный аппарат, как только достигнет поверхности, то включается часовой механизм, проматывающий целлулоидную перфоленту, в эфир идет записанная морзянка, а после открывается клапан затопления. Но техника еще не была отработана, не проверена, не надежна, а главное, не позволяла получить в ответ "квитанцию", условный радиосигнал, что ваша передача принята и понята. Да и буй все же представлял материальную ценность — потому, командир решил поступить как привычно. В донесении кодом было сообщено об обнаружении японской эскадры — место, курс, скорость. И о том, что один из тяжелых кораблей имеет повреждения. Радиограмма была принята в штабе флота, на Камчатке готовились к вылету бомбардировщики, и меняли курс подводные лодки, на пересечение с противником.

Линкор "Хиуга" затонет через полтора часа. Торпеды с неконтактным взрывателем разорвали днище от кормовой оконечности до средних башен. Погреба не взорвались — но треть корпуса корабля потеряла плавучесть, и проблема была даже не в десяти тысячах тонн принятой воды, а в том, что когда оконечность входит в воду, остойчивость ухудшается резко, скачком, так что возможно мгновенное, за секунды, опрокидывание корабля, что и случилось (прим. — именно так погиб линкор "Новороссийск" — В. С.). Из тысячи четырехсот человек экипажа спаслись единицы — причем большинство так и остались заживо погребенными в чреве тонущего линкора. Как когда‑то двести человек машинной команды русского броненосца "Ослябя", погибшего в Цусиме, как большинство из команды "Кагановича", две недели назад. Теперь русские отомстили за все! И это был еще не финал.

Карен Суренович Хачатурян и в этой реальности станет выдающимся композитором и педагогом — демобилизованный в сорок шестом (строго по закону, лица с высшим и средним специальным образованием призываются на половинный срок, ну а во флоте тогда служили пять лет, значит с льготой выйдет два с полтиной) закончит Московскую Консерваторию. Но первой его наградой здесь станет не Орден Дружбы, полученный в иной истории в 1995, а Отечественная 2й степени, врученный всему экипажу Н-13 за потопление линкора. Бывший старшина 1й статьи станет автором музыки к кинофильмам, как и в нашей истории — и первой в этом ряду будет "Тайна двух океанов", снятый в пятьдесят пятом на "Грузия — фильме", совместно с Ялтинской киностудией, затем советско — итальянская лента "Битва за Рим" (о событиях 1944 года, и спасении Папы из немецкой тюрьмы с острова Санто — Стефания), "Семнадцатый конвой", "Угнать субмарину", и многие другие — но почти половина, о море и моряках.

Он так и не узнает, какую роль в его судьбе сыграла всего одна строчка в докладе Лазарева М. П. на имя главкома ВМФ Кузнецова, написанном еще в декабре сорок третьего. "Рекомендую привлечь студентов и выпускников музыкальных училищ и консерваторий к службе акустиками на подводных лодках и надводных кораблях".

Адмирал Одзава, линкор "Исе". Вечер 22 июня 1945.

А была ли лодка? Самолет вроде что‑то заметил — но корабли, прочесавшие это место почти сразу же, не обнаружили ничего! И тут же был атакован "Хиуга", и поиск врага снова ничего не дал! Так кто там внизу — обычная субмарина, или Подводный Ужас, пожиратель целых флотов? Если верно худшее — то демон от нас уже не отстанет! И ничего с ним не сделать — немцы говорят, что спасение от него одно, быстро убегать!

Одзава не был трусом. Считавшийся по праву лучшим тактиком японского флота, он умел отлично использовать средства, которые имел, и к которым привык, но не умел выходить на новый уровень — подобно тому, как самурай, выйдя на поединок, мог по стойке противника предвидеть его удар, но не был готов к тому, что враг выхватит револьвер. Сражения, в которых он командовал, в обеих исторических реальностях, были разыграны безупречно, и безусловно завершились бы победой — при условии что силы врага были бы зеркальным отражением его собственных. Но ВМС США сорок пятого года отличались от самих себя времен Перл — Харбора в той же мере, как РККА лета сорок первого, от Советской Армии, бравшей Берлин — а вот Императорская Армия и Флот почти не прогрессировали за это время.

Ведь по восточной традиции, творить может лишь патриарх Школы — а всем прочим надлежит лишь безупречно исполнять заданный им канон.

Сами японцы верят, что битву у Сайпана Одзава провел безукоризненно — но боги не даровали ему победу. Конечно, если считать волей богов тот факт, что японский адмирал действововал, словно никаких американских радаров не существовало. История не знает сослагательного наколонения (даже после экспериментального подтверждения фактом попадания "Воронежа" существования параллельных миров — ведь по — другому все равно может случиться в иной реальности, а не в этой), но если бы на месте Одзавы был не японский, а русский адмирал? Мысль, которая через много лет пришла в голову некоему Лазареву М. П., на покое писавшему книгу по военно — морской истории. Был ли за японцев выигрывающий вариант?

Как ни парадоксально — но мог быть! Если сила американцев была не только в технике и подготовке личного состава, но и в идеальном управлении. Но локаторы того времени легко глушились самыми простыми помехами — тогда еще не умели ни вести селекцию движущихся целей, ни оперативно менять рабочие частоты. Если в час Х с береговых аэродромов взлетают эскадрильи армейских бомбардировщиков — не обученных работе по кораблям, но этого и не требовалось. Имея на подвесках не торпеды а целые батареи неуправляемых ракет, с дистанционным подрывом, с боеголовками, начиненными фольгой! А истребители Армии должны были прикрыть своих подопечных до выхода на рассчитанный рубеж пуска ракет. Этого хватило бы бомбардировщикам и торпедоносцам Флота, чтобы незамеченными выйти на дистанцию удара по американской эскадре — причем первая атака шла бы по эсминцам радиолокационного дозора, периметр рушится, и главные ударные силы прорываются к авианосцам! Конечно, потери были бы огромными, учитывая мощь американского зенитного огня — но и у японцев были все шансы на этот раз не остаться в долгу; может быть, даже это не стало бы японской победой — но даже за выигрыш сражения, янки пришлось бы заплатить настоящую цену.

Хотя даже в этом варианте Япония все равно проигрывала бы войну. Просто потому, что США могли позволить себе потерять еще два, три авианосца — введя в строй в течение ближайшего года еще десять (а с массовой передлкой из крейсеров "Кливленд", и все тридцать), аналогично и по кораблям других классов. А вот для японской промышленности такой темп был абсолютно недостижим! И, рано или поздно — "когда у одной из сторон пятикратный перевес в кораблях, и десятикратный в палубной авиации, говорить о военно — морском искусстве неприлично".

Но сейчас Одзава просто не знал, что делать! Налет пусть даже большого числа и превосходящего качества самолетов был все же знакомой проблемой, с которой можно бороться. Но что делать с подводным демоном, превосходящим обычные субмарины настолько же, как линкор "Ямато" превосходит паровые фрегаты командора Перри? Лишь убегать, потому что наши жизни, и корабли, еще будут нужны Японии! Бежать на север, от своих баз — потому что демон оказался позади!

У немцев, "Шарнхорст" в сорок третьем спасся, удирая на тридцати узлах — демон сожрал лишь отставший и потерявший ход эсминец. Но "Исе" не мог развить свыше двадцати пяти, а авианосец "Дзуньо", переделанный из пассажирского лайнера, едва мог держать двадцать четыре, и отставал! И нельзя идти противолодочным зигзагом, чтобы не замедлять движение, и акустика эсминцев ничего не слышит на таком ходу. А потому, мы узнаем, гонится ли демон за нами, лишь когда он еще кого‑то потопит!

Прошло уже три часа, наступили сумерки. И вдруг взорвался "Дзуньо", два попадания, ближе к корме, авианосец потерял ход! И ничего нельзя сделать — лишь передать "Тачибана" и "Симуре" остаться с подбитым, охранять, а при необходимости снять команду. Было бы слишком самонадеянно думать, что два эскортника смогут справиться с демоном — хорошо, если они заставят его, решившего добить жертву, повозиться чуть дольше.

Подводная лодка Н-3. Ночь на 23 июня 1945.

Командир, капитан 3 ранга Бочаров, рассматривал в перископ неподвижную цель. Все ж достали мы самурая, на самом пределе! Штаб флота вовремя передал информацию, и лодка успела занять позицию, на предполагаемом пути японской эскадры — но как оказалось, все же чуть в стороне. И будь у нас Щ-407, которой Бочаров командовал на Балтфлоте, ушел бы враг невредимым — но возможность рвануть под водой шестнадцатиузловым ходом значит очень много, особенно когда акустик уже уверенно дает пеленг, и по его смещению можно судить, пройдет ли цель в пределах досягаемости торпед.

И все равно, стреляли уже позади траверза цели, фактически вдогон. Четыре торпеды, надо думать, утонули по исчерпании дальности хода — но две все же успели поразить врага, опознанного как тяжелый авианосец. Странно, что японцы продолжили следовать своим курсом, оставив со столь ценным кораблем всего два эсминца! Спешили куда‑то, имея важное задание? Ну, мы не торопимся никуда, подранок от нас не уйдет. А прочими заняться — тоже есть кому!

Поднять антенну (можно было радиобуй выпустить, но зачем терять ценный инвентарь?), сообщить в штаб. И начинается охота. Японской авиации можно не бояться, вон как сел этот на корму, хрен с его палубы взлетишь и сядешь! Эсминцы ходят кругами, ну что ж, тем хуже для вас! Взгляд на планшет — вот в эту точку выйти и ждать. Командир БЧ-3 — подготовить две торпеды на кильватер, вправо, и четыре обычные, прямоходные. Если все рассчитали правильно, то эсминец должен пройти в восьми- двенадцати кабельтовых перед нами, ну а второй будет в это время по другую сторону прикрываемого объекта от нас!

Не ошиблись. Пуск двумя. Поворачивает, что‑то услышал — но поздно, не увернется уже! Есть, хотя только одна попала — но для эсминца этого достаточно для полной потери боеспособности. Нам он уже не интересен, вперед, пока второй не может вмешаться! Ну вот, условия стрельбы идеальные — большая неподвижная цель, бортом, дистанция 20, можно еще сократить. Так, второй эскортник выскочил, идет на нас, ну и пес с ним! Доклад из торпедного — первый и второй успели перезарядить, так что у нас шесть в залпе. Отставить — по авианосцу четырьмя, как приказано, а вот слабо сделать дуплет? Четыре ушли, доворот, эсминец на контркурсе, лоб в лоб — дистанция 10, пуск двумя! И отворот, и на глубину, ход полный! Да, "немка" не "щука" намного резвей!

Взрыв — по пеленгу, эсминец, шум его винтов прекратился. И два взрыва, авианосец — все ж растворение веера можно было дать поменьше? Из осторожности, отползаем еще в сторону, аппараты уже перезаряжены, вот теперь можно и перископ. Одного эскортника на поверхности нет, второй явно не жилец, с таким креном, и горит. Это важно — сначала оценить состояние опасных для тебя противников, а то могло быть, торпеда преждевременно взорвалась, а эсминец машины на стоп, и слушает, когда ты высунешься. Теперь, что с авианосцем — вот красота, кормой осел сильно, и кренится, и дым столбом! Может быть, и сам скоро утонет — но ради такой цели и еще пары торпед не жалко, тяжелые авианосцы советскому флоту нечасто попадаются на прицел! С восьми кабельтовых, как "удар милосердия", чтоб не мучился — двух торпед хватит. Хорошо рвануло — ну, если он и сейчас не утонет, в бога Нептуна верить перестану!

Да, не зря были курсы усовершенствования! А как поначалу ерепенились командиры лодок, когда их, по году а то и больше отвоевавших, в Москву отзывали, "на переподготовку"! Но против приказа не попрешь. Со всех подписку взяли, учебный класс охраняли "волкодавы" из флотского СМЕРШ — внутрь зашли, а там на столах такие чемоданчики с телевизорами внутри, как в романе Беляева "Чудесное око". И управление, клавишами или утюжком, можно не смотреть, а самому играть, как это сделано, непонятно, да и неважно это! В принципе, такие учения с моделированием боевой задачи еще до войны проводились, на планшетах, идея была знакома. Но были эти игры редки, поскольку сложны и трудоемки — на каждого играющего, несколько человек должны были считать и чертить, и конечно, что‑то упускали. А тут — "характеристики лодок, их вооружения и средств обнаружения соответствует тому, на чем вам завтра воевать". И — вперед, сначала вот вводные, покажите как бы вы действовали. А затем, ознакомьтесь с некоторыми тактическими приемами. И сразу — можно попробовать… интересно, а кто же за противника играет? Причем ладно еще, бой один на один, но при атаке конвоя, или эскадры, в игре до тридцати целей! И если условно "потопят", на экране сообщение, и начинай заново. От момента обнаружения и сближения — на этом этапе время можно было "ускорить", чтобы долго не сидеть. "Учителем" был сам контр — адмирал Лазарев — командир "моржихи", что у немцев на севере весь флот перетопила. А ассистировали ему еще два героя — североморца, Котельников с Видяевым. За две летние недели каждый из "учеников" столько выходов в атаку, прорывов охранения, отрывов от преследования провел — сколько за всю войну не приходилось (в реальном походе, длящемся неделями и месяцами, собственно контактов с противником может быть — по пальцам сосчитаешь). И в завершение было совсем уж небывалое на войне — подводные дуэли! Может, оказывается, и лодка по лодке под водой стрелять. Ну и очень помогло, что к маневренным качествам лодок "тип XXI" привыкли, не смущало уже ни двести метров глубины, ни шестнадцать узлов полный подводный ход и шесть, экономичный (вместо восьми и двух, соответственно, у "щук").

Утоп наконец авианосец, скрылся под водой. Видно плохо, стемнело уже — но акустик докладывает, что слышит характерные звуки — корпус разрушается, механизмы сорвались со своих мест. И вроде, там плотики плавают — на таком корабле экипаж должен быть тысяча, а то и полторы, а ведь еще и с эсминцев кто‑то спастись мог — так что болтается сейчас наверху в море больше народа, чем с "Титаника". Немец бы наверное, всплыл, и из пушки по плотам, чтобы артиллеристы навык не теряли — политработники рассказывали, что были у фрицев и такие звери, как Броде или Лют, кто при этом еще и свободных от вахты наверх вызывали, с ручными пулеметами, чтоб поучаствовали. Ну а мы не фашисты — донесение в штаб флота, в месте с координатами… большое число возможных пленных. Так что, если у наших будет возможность, то пришлют кого‑нибудь, подобрать. Ну а кто из япошек до того не доживет, мы не виноваты, судьба!

Авианосец, два эсминца — ну не совсем эсминцы, эскортные миноносцы типа "Тачибана" или "Матсу", силуэт в альбоме похож — но не мелочь, по 1700 т! Вот не было ни гроша на боевом счете — и вдруг алтын… а ведь три штуки и есть! Думаю, ордена за такое, всей команде, "Отечественная 1й" — по статуту, положена тем "кто, входя в состав экипажа корабля, самолета или боевого расчета береговой батареи, утопил боевой корабль или 2 транспорта противника", ну а тут целая троица. А ведь война не кончена — может, еще кто попадется?

Победно скалится белая акула, нарисованная на рубке Н-3. Кто еще попадется на зуб?

(прим. — в нашей реальности, кап.3 ранга Бочаров П. И., командуя на Балтике Щ-407, потопил "Зеебург", третий по размеру немецкий корабль, после "Густлофа" и "Штойбена", уничтоженный нашими подводниками. Также к числу достоверных побед следует отнести транспорт "Нордштерн", потопленный при следовании в конвое. Однако же ни Щ-407, ни ее командир не удостоились за войну никаких наград. Так как Бочаров до 1943 командовал на ТОФ лодкой Щ-123, то весьма вероятно, что в альт — реальности он будет одним из первых кандидатов на "немки" — В. С.)

Адмирал Одзава, линкор "Исе". Ночь на 23 июня 1945.

Тот, кто уже умер — не боится ничего. И является истинно свободным в своих поступках. А истинный самурай живет — в любой миг готовый умереть!

Стало известно — "Хиуга" затонул, почти со всем экипажем. И не отвечают ни "Дзуньо", ни его конвой. Как до того погиб "Читозе" — и ни в одном случае атакующая лодка не была замечена достоверно! Может быть, это были разные лодки? Но даже немцы, более искусные в подводной войне, чем Императорский Флот, не показывали такого класса управления своими субмаринами! Значит, с большой вероятностью — внизу ходит Подводный Ужас. Не спешит нас добивать — значит, уже не выпустит, уверен, что нам от него не уйти! И мы все уже мертвы.

А если Енаи прав, и нет никакого демона, а есть всего лишь один корабль, намного обогнавший свое время, это для нас ничего не меняет. Как сто лет назад, во время "опиумной войны", единственный английский паровой фрегат, и против него, от горизонта до горизонта, стена огня от сотен горящих китайских джонок — на картине, которую Одзава видел когда‑то давно, в Британском Адмиралтействе. Китайцы середины прошлого века тоже считали себя Великой Державой, с многомиллионной армией, и флотом из тысяч боевых кораблей. Только все это оказалось прахом перед горсткой гайдзинов и их намного более совершенным оружием. А ведь китайцы не были дикими зулусами, они изобрели порох, ружья и пушки раньше, чем европейцы! Вот только западный путь оказался сильнее — не искуснее, не совершеннее, но сильнее — думать не о духовном начале, а о механических усовершенствованиях, позволяющих даже слабому трусу победить истинного воина! Отчего в той войне весьма многочисленная китайская артиллерия оказалась "бумажным тигром", не нанеся англичанам никакого урона? Да оттого, что китайцы не сумели изобрести такой простой вещи, как колесный лафет — а стволы, наглухо закрепленные в деревянных колодах, трудно было наводить, перемещать, а будучи установленными на кораблях, они расшатывали корпус. Но ведь в Японии все было иначе?

Да, страна Ямато, решив превзойти европейских гайдзинов, прежде всего в военном деле, старательно перенимала от них все военно — технические новинки, создав мощную армию и третий в мире флот. Но не было ли и тут сделано роковой ошибки?

Одзава помнил — тридцать пятый год, визит немецкой военной делегации. Германия тогда собиралась строить "Цеппелин", свой первый и единственный авианосец — и не имея опыта, скооперировалась с японским союзником, получив полную техническую документацию по авианосцу "Акаги", в обмен на новейшие немецкие системы управления артиллерийским огнем (поставки готовых, и лицензия на производство). И глава делегации, в ответ на вопрос, как гости оценивают японскую военную и морскую мощь, рубанул с тевтонской прямотой, еще не будучи знакомым с правилами восточной дипломатии.

— Вы, японцы, научились копировать чужое. И даже что‑то усовершенствовать. Но вам не дано придумать что‑то качественно иное! То, что вы нам показали — это всего лишь улучшенная копия британского "Фьюриеса". И вы совершенно не понимаете, что оружие, это лишь верхушка, острие — у вас еще хватает ума сообразить, что к пушкам нужны нормальные СУО, но вы абсолютно не видите важность развития технологий даже в военном производстве.

Скандала не возникло — все ж союзник! Что поделать, белым гайдзинам обидно видеть, что какой‑то из народов презираемой ими желтой расы может в чем то сравниться с "цивилизованными людьми"! Немцы по существу ничем не отличаются от англичан и янки — разница лишь в том, что битва с ними за господство над миром, это дело не завтрашнего, а послезавтрашнего дня. Начав войну на Тихом Океане, Япония показала, что ничем не уступает белой расе — Малайя, Сингапур, Филиппины, Бирма, Индия — и всюду европейцы в ужасе бежали от японской армии и флота; а если и начали побеждать в последние два года, то это исключительно оттого, что выставляли впятеро, вдесятеро больше сил! Но тут ничего не поделать, Япония не виновата, что ее население, территория и промышленный потенциал на порядок уступают США и Англии — сто самых отважных самураев не могут победить тысячу, а лишь погибнуть с честью, сохранив свои имена в веках.

Проклятые русские! В полный их разгром Одзава (согласившись с мудрой оценкой Енаи) не верил, вспоминая сказанное еще Бисмарком, "русских нельзя победить, но и сами русские не могут быть победителями", так что наиболее вероятным прогнозом было, взаимное истощение СССР (за которым стояли англосаксы) и Германии (с вариантами, от сепаратного мира, до позиционного фронта образца прошлой Великой войны), с последующим истощением и США с Англией, вынужденных этот конфликт разрешить; ну а Япония в этом раскладе оставалась при своем захваченном, как после той войны Циндао, после этой — Индокитай, Малайя, Филиппины, Ост — Индия, Бирма, территории в Китае, а возможно и в Индии (это в дополнение к ранее принадлежащим Империи Корее, Маньчжурии, Формозе, островах Южных морей). Кто же знал, что Германия окажется настолько слабым союзником, что, надорвавшись, бездарно спустит все свои победы!? А в итоге, Япония оказалась в полном одиночестве, против коалиции, жаждущей ее крови, и совершенно не показывающей усталости от войны! Когда Империя напрягала последние силы, отступая постепенно, с тяжелыми боями — были потеряны Филиппины, пришлось уйти из Индии, англичане вторглись в Бирму, под угрозой Индокитай — но по большому счету, еще ничего не было решено, пока оставались ресурсы и промышленная база Маньчжурии, Кореи и части Китая — русские, до того отсиживающиеся в стороне, подло ударили в спину самураю, истекающему кровью!

О том, что будет завтра — не надо думать: это в воле богов, и Божественного микадо. Но если боги по — прежнему покровительствуют стране Ямато — то они помогут нам в этом бою! Надо лишь помнить, что боги не помогают трусам — а лишь достойным, сохранившим честь и лицо! Значит, надо поступить, как положено самураю. Дать бой русским здесь, возле островов — уклоняться от битвы в первый день было ошибкой.

А если боги отвернулись от Японии, и больше не защищают ее — тогда не надо и жить!

Завыл ревун воздушной тревоги. Когда адмирал вышел на мостик, налет уже закончился. В небе догорали "люстры" САБов, а русские топмачтовики скрылись во тьме — и горели эсминцы "Кейки", "Моми", а "Хиноки" уже затонул! Экипажи с подбитых — не снимать. Нет смысла, если мы сами не вернемся домой. Пусть они хотя бы отвлекут на себя какие‑то силы русских, и время. Даже если все завершится тремя торпедами с Подводного Ужаса — не бесконечный же на свехкорабле боезапас? Но главное, демон здесь, и уже не успеет к берегам Кореи. Кстати, надо радировать эсминцам, остававшимся с "Хиугой", чтобы они шли не на соединение с нами, а пытались перекрыть проливы на запад, может и это хоть немного задержит Ужас, когда он, разделавшись с нами, поспешит туда. Ну а мы успеем еще хлопнуть дверью, подороже отдав свою жизнь!

Радио с "Кейки" — торпедирован, тону. Демон пожирает отставших, считая их легкой добычей — как рассказывали немцы, это была действенная мера и в европейских водах. Что ж, имена погибших будут занесены на стену храма Ясукуни! Остается лишь отомстить за них.

Стрельба в ночи! И радио с миноносца "Манадзуру", веду бой, это не лодки, а торпедные катера! С радарами — как иначе они могли нас найти? Взрывы торпед — и два миноносца правофланговой завесы, "Манадзуру" и "Хатцукари", не отвечают на вызовы. Погибая, они спасли эскадру, тут же изменившую курс влево. Значит, цель уже близко — радиус действия катеров не может быть велик! Неизвестно, понесли ли русские потери — но если и да, то вряд ли в равновесии с двумя миноносцами, по сто восемьдесят человек экипажа на каждом. И никто не будет заниматься их поиском и спасением, в чужих водах. Хотя еще недавно Япония считала это море своим. И до берегов Метрополии совсем недалеко.

Час до рассвета. И какие‑то полсотни миль до Курильской гряды. Сейчас мы обрушимся на русских, подобно тайфуну! Линкор, легкий крейсер, и семь миноносцев — этого хватит, чтобы разобраться с плавучей швалью, которую гайдзины сумели там собрать. Ну а после — наш долг перед Японией будет выполнен.

И тут в "Исе" попали торпеды. Подводный Ужас все же нас настиг?

Погибаем за Императора — Тэнно Хэнку Банзай!

Корветтен — капитан Хайнц Байрфилд. В июне 1945 — командир лодки U-214, Фольксмарине ГДР.

Лишь теперь понимаю, отчего русские нас победили! У них на флоте порядок, как в штрафбате.

"Папа" Денниц нас берег. До того, что командиру давалась свобода, отказаться от атаки, если считаешь, что опасность угробиться слишком велика. Себя сохранить, чтобы "в следующий раз, без риска". Правда, когда вместо Кригсмарине стало Ваффенмарине, это после того как "Шеер" русским сдался, и на лодках кригс — комиссары появились, то началась жуть. Потому что набирали их из партийных береговых крыс, ничего в военно — морской тактике не понимавших — хорошо, если у кого‑то здравого ума все же хватало, а то ведь попадется кретин с мышлением, увидел противника, вперед и на него! Мне вот такой и попался, в первом же походе… ну и лежит моя U-703 где‑то на дне у берегов Норвегии, русские только меня и подобрали, и еще эту сволочь, верно говорят, что дерьмо не тонет. Теперь этот ублюдок, с характерным прозвищем Свинорыл, вынырнул в Бремене на некоей административной должности, на каждом углу орет о верности делу Сталина и коммунизма — так же как когда‑то внушал моему экипажу, за фюрера и Рейх. С охотой придушил бы его — но ведь политическое дело прилепят! И карьеру не хочется ломать — тем более что русские слово сдержали. Обещали ведь когда‑то, что срок выслуги в чине идет от получения предыдущего, а не со дня вступления в "свободную Германию", ну а я в каплеях уже достаточно ходил, и вот — считай что авансом, корветтен — капитан! А может, и тут политика — что на службу новой власти идет не кто попало, а старший офицерский чин, с двумя Железными Крестами.

Слава Богу, со статусом определились! А то ведь сразу после капитуляции было, вот смех, согласно протоколу, не армия а "военизированная казарменная полиция", ядро которой, это бывшие 15я и 21я танковые дивизии. А флот тогда чем считать — морской жандармерией? Хотя осталось этого флота… русские самое ценное выгребли себе, в компенсацию — не брезгуя даже портовыми буксирами, плавкранами, плавдоками и прочим вспомогательным хозяйством! Оставили древний броненосец "Шлезвиг — Гольштейн" (и еще его систер — шип "Шлезиен", угодивший у Данцига под русские бомбы, вроде собираются поднять), крейсер "Эмден" постройки 1926 года, дюжину миноносцев типов "35" и "37" (все уцелевшие более поздние и мощные "39", равно как и "церштереры", забрали), две флотилии тральщиков (что чистят сейчас Балтийское море от мин) и меньше десятка старых подлодок, оказавшихся в северогерманских портах — ограбили нас почище, чем после той, прошлой войны! Правда, никаких запретов на кораблестроение не наложили, и верфи работают — вот только первые двенадцать лодок "тип XXI", вступившие в строй после капитуляции, уже у стенки завода подняли советский флаг! Но обещали, что и нам что‑то достанется, как с япошками разберутся — будет тогда, половина русским, половина нам. Так ли это, не знаю, мы в октябре из Бремена ушли. Как там дома?

Шли через два океана — двенадцать "двадцать первых" с русскими экипажами, наши U-214 и U-218, громадный двухтрубный пароход "Советская Украина" (бывший "Берлин") в качестве плавбазы и штабного корабля, и два транспорта, "Ижора" и "Луга". В Норфолке к нам присоединились, также под русским флагом, два эсминца типа "флетчер" и шесть десантных кораблей. Стоянка в главной американской военно — морской базе была короткой, и ее омрачило крайне враждебное отношение американцев к моим парням, вплоть до драк и поножовщины без всякого повода с нашей стороны — при том, что к русским было показное дружелюбие. И это, как нам сказали, были еще "цветочки", а вот попробовали бы вы зайти в британский порт…

Этот факт убедил в правильности сделанного нами выбора колеблющихся (если таковые и были среди нас). Профессия моряка вполне достойная и оплачиваемая, чтобы менять ее на какую‑то другую (особенно в свете послевоенных бедствий, голода и безработицы). В то же время мы видели, что торговый флот Германии уменьшился еще в большей степени, чем военный, а всерьез рассчитывать на карьеру у американцев или англичан, для бывшего подводника кригсмарине было полным абсурдом (и надо полагать, у всех держав после войны будет в достатке своих моряков). Бежать же в Латинскую Америку (где сильна католическая церковь), после римских событий, было бы верхом глупости. К тому же русские, формируя экипажи на наши лодки, отдавали явное предпочтение семейным, чьи родные остались в Германии.

Ну а для меня лично выбор был ясен. Если Германия не погибла, а называется сейчас ГДР. И как положено, имеет свой собственный флот. Чем мечта дослужиться до чина капитана цур зее (прим — кап.1 ранга в советском флоте — В. С.) хуже любой иной (а уж выйти на пенсию адмиралом, это предел!).

Конечно, нас не оставили без внимания. От русских в нашем экипаже наличествовал капитан — лейтенант Сапожников, не партийный функционер, а служивший ранее первым вахтенным офицером на одной из лодок Балтийского флота (прим. — герр Байрфилд называет должность старпома, как ему привычно в кригсмарине. Хотя аналогия не точная — на немецких лодках "первый вахтенный офицер", это еще и командир БЧ-1–4 — В. С.), и хорошо говоривший по — немецки. Исполнял у нас обязанности офицера связи с русским штабом, а никак не кригс — комиссара, до того дня. Единственно, что делало похожим Сапожникова на кригс — комиссара, так это то, что после, с началом войны, он взял на себя обязанность читать и переводить экипажу военные сводки Совинформбюро. Русская армия вела наступление по всем фронтам, буквально размазывая японцев тонким слоем. Черт подери!.. Но нам немцам почему‑то было чертовски приятно быть частью этой всесокрушающей силищи!

Камчатка показалась мне похожей на Норвегию. А Петропавловск, главная русская база здесь — на Нарвик. Нельзя сказать что русские относились к нам с братской любовью — но исправно выдали положенное снабжение (непривычным лишь было, что хлеба нет, одни сухари — в кригсмарине свежую выпечку брали, из расчета хотя бы на первые дни), сообщили всю необходимую информацию. Даже сводили желающих в местный музей (оказывается, тут есть и таковой!), где мы узнали, что этот город мало того что основан почти два века назад, так еще имеет славную военную историю, успешно отбившись от набега лимонников с лягушатниками в 1854 году, и истребив японский десантный отряд в 1904. Сейчас же Петропавловская бухта была забита кораблями, как бочка селедкой, одних лишь субмарин было четыре десятка. С удивлением я увидел знакомые очертания русской "моржихи", и лишь вблизи было видно, что это макет. Но и сама сверхсубмарина тоже была тут, неделю назад, и вышла в море перед самым нашим прибытием. Если это так, то мне искренне жаль япошек — и черт возьми, приятно что в этой войне Полярный Ужас будет сражаться на нашей стороне! Шмульке, мой второй вахтенный офицер, усомнился, зачем тогда здесь нужны мы? Я ответил, что русские, вероятно, похвально предусмотрительны, как у них говорят, "не кладут все яйца в одну корзину".

Мы вышли из Петропавловска 30 мая. Шли к берегам Японии, сильно отклонившись к востоку, в океан, от Курильских островов, мы не "двадцать первая", нам приходилось быть осторожнее. Причем бояться следовало не только японцев, в этих водах вполне можно было наскочить и на американские корабли, а особенно, самолеты. Но все ж спокойнее, чем в Атлантике, янки пока еще были тут гостями, не хозяевами, а японская ПЛО после англичан смотрелась убого. И от нас требовалось, прежде всего, тихо прийти и тихо уйти, выставив в Сангарском проливе у входа в порт и базу Хакодате пятнадцать мин SMA, что мы таскали в шахтах еще от Бремена. А уж после, охотиться на встреченные японские корабли и транспорта.

Первого противника, подводную лодку, мы обнаружили акустикой, хотя шли в надводном положении, успели погрузиться. Были уже сумерки, но силуэт цели еще можно было хорошо различить в перископ. Одна пушка на палубе, позади довольно крупной рубки, была характерна для японских крейсерских субмарин, но не для русских лодок (прим. — и для ПЛ США тип "Балао" и "Гато". Герру Байрфилду следовало быть внимательнее — у американцев рубка башнеподобная, а у японцев удлиненная, из‑за самолетного ангара. Но если смотреть в сумерках, и под острым курсовым углом, то действительно можно ошибиться — В. С.). К тому же мы достоверно знали, что русских в этом районе, к тому же идущих со стороны океана, курсом на запад, быть не может. Американские союзники также не сообщали нам ни о каких своих операциях здесь и в это время — потому я решил атаковать. Две торпеды были выпущены с дистанции всего девять кабельтовых, одна из них достигла цели. Так как наш поход лишь начинался, мы не стали всплывать, чтобы подобрать пленных.

11 июня мы подошли к цели. За все время нам четырежды приходилось уклоняться срочным погружением от самолетов, и один раз мы обнаружили корабельный противолодочный дозор из пары тральщиков. Поскольку проникать глубоко в акваторию пролива Цугару было бы самоубийством, я решил, в рамках полученного приказа, выставить мины двумя банками у его восточного входа, на предполагаемом фарватере. Как назло, на отходе черт послал нам навстречу одиночный японский транспорт, без охранения, в очень удачном ракурсе. И это в тот момент, когда мы находились во вражеских водах, в пределах досягаемости базовой авиации, имея в батарее едва треть заряда! То есть, успешно уклоняться долгое время от весьма возможного преследования мы под водой не могли!

Потому я вынужден был отказаться от атаки. И имел неприятный разговор с Сапожниковым — с трудом сумев ему объяснить, что не стоит сейчас рисковать нашими жизнями, ради возможности отыграться после. Русский явно остался недоволен, и очевидно, по возвращении напишет на меня донос. Надеюсь, судьба еще пошлет случай оправдаться!

Случай представился на следующий день. Какой‑то каботажный пароходик, тонн на девятьсот, ползущий вдоль берега на север. Но в военное время не бывает гражданских судов — напротив, законы тотальной войны говорят, что все, что нужно для выживания вражеской нации, тем самым имеет военное значение! Потому я дал приказ атаковать — и японцы очевидно, даже не заметили торпед, ведь электрическая G7е не дает следа, а акустики на этом корыте быть не могло! Попал хорошо, пароход быстро затонул, шлюпки спустить не успели. А то можно было бы попрактиковаться в артиллерийской стрельбе — но русские отчего‑то к такому относятся неодобрительно!

В сумерках мы заметили еще одно судно, с похожим силуэтом, идущее тем же курсом. Мы успели полностью зарядить батарею, за спиной было открытое море, а значит, свобода маневра — и я заявил Сапожникову, что "сейчас он увидит истинно атлантический класс". Где те "жирные годы", когда мы легко набивали себе счет в десятки единиц и сотни тысяч тоннажа, почти не подвергая себя риску? Тактика была именно такой — в темноте сближались с конвоем, благо охранение почти или полностью отсутствовало, и стреляли торпедами из надводного положения, с минимальной дистанции (на некоторых U — ботах даже арматура для погружения успевала заржаветь — за весь поход не ныряли совсем!). Сейчас же я хотел, в извинение досадного эпизода в Снгарском проливе, показать русскому гостю германское искусство подводной войны, потому стрелял всеми четырьмя, растворив "веер". Торпеды уже ушли — и тут добыча вдруг освещает нас прожектором, и резко поворачивает в нашу сторону, и открывает огонь, не менее чем из 12–сантиметрового калибра! Это был не транспорт, а противолодочный корабль, тип D — класс, аналогичный нашим миноносцам!

Это было чудо, что в нас не попали! У меня руки дрожат, как я о том вспоминаю — дистанция была, кабельтовых шесть, а то и меньше! Срочное погружение — но пока мы толклись у люка, а один из японских снарядов разорвался так близко, что до нас даже брызги долетели, какой‑то из наших "угрей" все же нашел цель! А для корабля в восемьсот — девятьсот тонн этого более чем достаточно. Так что я приказал отставить погружение, хотя палубу уже заливала вода — продуть цистерны, и приготовить к бою все наши пушки, и ахт — ахт перед рубкой, и оба эрликона. Сейчас эти желтомордые расплатятся сполна за наш страх!

Русский высказал мнение — ваше право, герр Байрфилд, но простите, в кого вы собираетесь стрелять? Если там и остались выжившие, плавают в спасжилетах, или на плотиках, вы на них будете ценный боезапас тратить? И что еще важнее, привлекать внимание еще кого‑то, столь же опасного — хотя, в Германии кажется не охотятся на глухарей на току? Конечно, живую силу врага следует уничтожать, чтобы эти спасенные завтра не ступили на палубу другого корабля — но можно поступить гораздо эффективнее. До берега не так далеко, и там вполне могли видеть или слышать взрыв. А мы посмотрим, кто поспешит спасать тонущих! Кстати, долго они не продержатся, хотя и лето, но вода довольно холодная.

Мне трудно было возразить против такой, скорее даже немецкой, чем русской, рассудительности. Сапожников же после сказал, что слышал о подобном приеме от своего друга, офицера морской пехоты, бывшего на обучении у самого Смоленцева — "ранить, чтобы обездвижить, одного врага, на открытом месте, а затем выбивать тех, кто попробует его вытащить". И что Смоленцев в оправдание такого, цитировал Сунь — Цзы — "а на войне одна победа лишь важна, победа все простит, война на то война".

— То есть, для вас нет никаких правил ведения войны?!

— Герр Байрфилд, а ваши задумывались о том в сорок первом? Что до нас, то Смоленцев говорил, со слов моего друга — запрещено мирняк укладывать штабелями. А против врага при оружии — дозволено все.

Мы ждали в том районе до утра, лишь отойдя чуть мористее. Но никто так и не появился — у этих япошек совершенно нет орднунга, спохватиться, куда пропал их сторожевой корабль, они так и оставили своих моряков погибать! Дикари.

И все же нам довелось пострелять из пушек — когда еще через два дня, двигаясь на север, мы встретили три рыбацких судна. Скорее, это были даже мотоботы, тратить на них торпеду было непозволительным мотовством. В то же время было ясно, что эти рыбаки, способствуя прокормлению японской нации и армии, помогают ведению войны. Потому мы всплыли, и открыли огонь с дистанции семь, а под конец и меньше трех кабельтовых, потратив два десятка 8,8 см снарядов, и с сотню патронов к Флакам. Итого, на счету нашей U-214 уже шесть штук потопленных! Надеюсь, русские зачтут нам этот эпизод тремя самостоятельными победами? Кажется, там в волнах барахталось несколько человек — но мы, в хорошем настроении, не стали их добивать. Равно как и брать на борт — у нас не было переводчика с японского, да и какие военные сведения могли сообщить рыбаки?

Нет, мы не были ни героями, ни палачами — садистами. А всего лишь, обычными работниками войны. Добровольно подрядившимися на эту войну (подобно тому, как когда‑то ландскнехтам не считалось зазорным идти служить в армию иного государства), но именно потому, совсем не горящими желанием отдать жизни за чужое Отечество. А лишь честно отслужить, исполнив свой долг, и вернуться домой с честно заработанным. Лично мне, как я уже сказал, была обещана карьера во флоте новой Германии. И если ради того следовало умереть какому‑то числу япошек — что ж, желтомордые, вам не повезло!

Формально мы выполнили задание — выставив мины в указанном районе. И у нас осталось всего восемь торпед (на два неполных залпа носовыми, если учесть что одна торпеда заряжена в кормовой аппарат). Так что мы неспешно ползли к русскому Петропавловску, когда 21 июня получили радиограмму — оповещение по флоту. Тут, в Охотском море, готово было развернуться настоящее сражение, с участием половины японского флота! И мы, войдя в оперативную зону Северо — Тихоокеанской флотилии, оказались тоже включены в план развертывания русских сил!

Потопить линкор или авианосец, это конечно, славное дело. Но какие шансы при этом остаться живым? Однако и уклониться было бы неправильно. Так что мы заняли указанную позицию возле одного из Курильских островов. И с философским спокойствием слушали сообщения, как где‑то к югу от нас идет битва. К чести русских, они нам обеспечили чистое небо, не надо было бояться японской авиации — а русским самолетам было запрещено атаковать любые подводные лодки без особого приказа.

Вечером 22 июня мы получили приказ. Японская эскадра, по данным авиаразведки, идет прямо на нашу позицию. Атаковать врага, нанести ему максимальный ущерб! И как сказал Сапожников, лишь во вторую очередь думать о собственном выживании. Если вы, герр Байрфилд, сейчас в составе советского флота — то будьте добры, воевать по — русски!

Хотя, а чем я хуже Прина, потопившего линкор "Роял Оук"? Тем более что гидролокаторы у японцев уступают английским. Так отчего бы и не рискнуть?

А дальше — нам просто невероятно повезло! Штурман просто идеально вывел лодку, точно по курсу японцев, обнаруженных акустикой (вы не представляете, какой шум от винтов эскадры больших кораблей, идущих полным ходом!). И мы вовремя погрузились, пропустив над собой эсминцы головного дозора. Одна цель сильно выделялась среди прочих. U-214, оказавшись в выгодной позиции, дистанция 14 кабельтовых, выпустила полный залп. А дальше было просто везение нам и невезение япошкам (как и британцам, когда их линкор "Бархэм" взорвался от единственной попавшей торпеды), четыре наши "рыбки" веером, все с неконтактными взрывателями, расчет был, что линкору с проломленным днищем будет точно не до сражения, лишь бы до базы доползти. При растворе веера, попала всего одна торпеда. Под артиллерийский погреб кормовых башен. И взрыв был такой, что даже нашу лодку, успевшую уйти вниз на сто метров, ощутимо тряхнуло!

Так вот и стал я, корветтен — капитан Байрфилд, первым и пока единственным подводником флота ГДР, кто потопил вражеский линкор. И был за это награжден русским орденом.

Хотя не все русские, как мне показалось, считали это подвигом? Когда уже был заключен мир, мне довелось свести знакомство с русским майором морской пехоты, откликавшимся на странное прозвище "Скунс". Кажется, мы крепко тогда выпили, как нередко бывает с подводниками на берегу — и я рассказал русскому о всех подробностях того похода, и что я при этом думал. Он слушал внимательно — а затем взял гитару, и вполне приличным голосом спел песню, которую я прежде никогда не слышал. Про "тех, кто не вышел в первые ряды — но не были и сзади, и горды, что честно воевали в середине". Я так и не понял, осуждает он это или оправдывает — я еще не настолько хорошо знал русский язык, чтобы различать смысловые тонкости.

Такэмацу Такэо, сторож японского консульства в Петропавловске — Камчатском (и по совместительству, резидент японской военно — морской разведки).

Что такое утонченная месть по — японски? Вежливо пригласить побежденного врага за стол, в процессе изысканной беседы. А на поданных блюдах — отрезанные головы его бывших сподвижников и друзей. И жены, и детей — всего рода.

Подобное чувство испытал Такэо в тот проклятый день. Когда его извлекли из камеры в подвале НКВД — куда его, и прочих сотрудников консульства, поместили в порядке не ареста, а интернирования, и ради вашей же безопасности, "а вдруг Петропавловск завтра ваши соотечественники будут бомбить". Его не били, не пытали, даже не допрашивали, и совсем неплохо кормили — но не выпускали и на прогулку во двор! А ведь даже СССР и Германия в июне сорок первого возвратили свои посольства, через нейтралов!

И вот, 30 июня его вдруг забрали из тюрьмы. До того помыв, побрив, выдав чистую и отглаженную одежду. И что самое невероятное, вернули фотоаппарат, изъятый при обыске.

— Вы будете снимать то, что сейчас произойдет — сказал офицер русской контрразведки — это должны видеть в Японии.

На улицах Петропавловска было необычно людно. Причем русские солдаты были в полном вооружении, а в одном месте Такео увидел даже танки. И какой‑то шум слышался со стороны порта, невидимого отсюда. Он приближался, и кто‑то крикнул — идут!

По улице, окруженные цепью русских солдат, шли японские матросы. Впереди офицеры — и адмирал Одзава Дзисабуро. Такэо не был с ним знаком, но не раз видел его фотографию. Значит, нет больше Императорского Флота? Проклятые гайдзины — даже мы, сорок лет назад, не водили вашего Рожественского по Токио, как зверя напоказ!

— Это еще не все, а лишь имеющие товарный вид — сказал русский офицер — мы не настолько жестоки, чтобы гнать в строй покалеченных, раненых и обожженных. Но тысяча голов — тут, налицо! Это все, что осталось от вашей Северной эскадры — мы же не потеряли ни одного корабля. Но снимайте, пусть в Японии тоже увидят — как ваши военные все же прошли по нашей советской земле. И так будет с каждым, кто на эту землю посягнет!

Такэо сделал несколько снимков. Хотя понимал, что этим неудачникам лучше быть сейчас мертвыми, чем живыми. И уж конечно, не подвергать позору свои семьи. Но чисто профессиональное любопытство разведчика взяло верх. Тем более что и с русской стороны присутствовали фотографы, и даже кинооператор.

А злосчастному адмиралу не позавидуешь! Все его заслуги перед Японией оказались перечеркнуты полнейшей потерей лица — и даже сеппуку не смоет этот позор!

Адмирал Одзава Дзисабуро.

Умирать во имя чести и долга самурая — легко. Жить оказалось куда страшнее!

Ему повезло выжить при взрыве флагмана. И даже организованно спуститься со своим штабом на катер, как положено захватив портрет Императора — до того, как "Исе" скрылся под водой. И перейти на борт "Исудзу" — все, что осталось от Северного соединения, легкий крейсер и несколько миноносцев! Чтобы приказать продолжить поход — ясно, что русский подводный демон нас не выпустит, так что хоть погибнем с честью, нанеся северным варварам хоть какой‑то урон! Остров Уруп, где Армия, истекает кровью, обороняясь от наступающих гайдзинов, был совсем рядом, в сорока милях. Можно уничтожить русскую десантную флотилию — а еще, поскольку это ближайшая земля, находящаяся пока еще под японским контролем, спасти своих людей, кому посчастливится выжить! Если не удалось сохранить флот — но стране Ямато нужны будут и обученные моряки!

Чуть меньше двух часов хода, считая что эскортники могли развить лишь 25 узлов. И полчаса до рассвета.

А когда взошло солнце, с запада появились самолеты — сотня, две сотни! И это был конец.

Еще через полчаса "Исудзу" был горящей развалиной, медленно погружающейся в море — даже удивительно, что легкий крейсер выдержал два близких разрыва очень больших бомб, и четыре прямых попадания четвертьтонок с пикирования. И лишь четыре миноносца оставались на плаву, с разной степенью повреждений. И только один, "Маки", сохранил возможность выйти в торпедную атаку, когда на горизонте показался противник, опознанный как тяжелый крейсер "Шеер" (у русских, "Диксон"), и еще два эсминца с ним, но это было уже неважно.

И все было, как должно — японские корабли не могли ни уклониться от боя, ни выдержать его. "Маки" был расстрелян и затонул, успев напоследок дать торпедный залп куда‑то в направлении — ни в кого не попав. Затем русские начали 280–мм снарядами рвать на куски "Исудзу", способный отвечать лишь из двух палубных орудий, причем на японском крейсере не осталось уже ни одного дальномера, и была выбита система управления огнем. А оставшиеся три миноносца, до предела избитые, даже не могли стрелять. Одзава хотел остаться на тонущем корабле до самого конца, вышел из рубки на мостик, в надежде что очередной снаряд подарит ему смерть с бою. Но боги отвернулись — или оказали то, что у русских называется медвежьей услугой. Вспышка, взрыв — и адмирал очнулся уже на плотике, среди верных, но глупых матросов, не знавших правила самураев, "есть время жить, и время умирать". Лучше бы они оставили его тело на мостике — а теперь, ему пришлось испытать позор плена. И не было даже меча, чтобы поступить, как положено самураю!

Русские были с ним почтительны до издевки. Оказали медицинскую помощь. Но потребовали, чтобы он тоже исполнил свой долг до конца.

— По вашему, как и нашему Уставу, даже после гибели корабля, сохраняется вся власть начальствующих лиц над подчиненными, пока вышестоящий штаб не издаст приказ о расформировании экипажа. Оттого, вы можете сделать для своих людей последнее благое дело. Привести их к месту, где они будут пребывать до окончания войны, уже скорого — ведь у Японии больше не осталось флота, Южное соединение тоже полностью уничтожено!

— Что будет, если я откажусь? — спросил Одзава.

— Для вас, ничего — ответил русский — но для ваших людей это безусловно, отдалит время возвращения домой. А то и поставит саму возможность этого под сомнение.

— Вы их всех убьете?

— Зачем? — усмехнулся русский — просто не факт, что им будет куда возвращаться. Что останется существовать прежнее японское государство. А что станет вместо него — зависит лишь от вас.

Смысл этих слов адмирал не понял. Но уяснил, что страна Ямато находится в огромной опасности, раз гайдзины замыслили посягнуть на самые основы ее существования. И чтобы Япония осталась жить, ей потребуются люди, способные за нее сражаться. А проигранная война — это просто, как еще одно землетрясение, тайфун, или большая волна: после них, рано или поздно, все налаживается по — прежнему. Если будет кому восстанавливать разрушенное.

Ну а он, адмирал Одзава Дзисабуро, совершит сеппуку, как только ему будет дозволено взять в руки меч.

И еще — самураю недостойно лгать? Но что есть ложь — это ведь, когда ты уверен, что было не так? А адмирал вполне искренне допускал, что морской демон, русский Полярный Ужас, существует и имеет самое прямое отношение к гибели его флота. Ведь проиграть столь страшному врагу, по своим возможностям близкому к "неодолимой силе", с которой ни один японец воевать не возьмется — куда менее позорно, чем просто северным варварам!

А значит, адмирал засвидетельствует перед каким угодно судом — я потерпел поражение от русского Ужаса, того самого, что сожрал два немецких флота. И любой другой на моем месте — так же был бы разбит!

Жизнь ему это не спасет. Но честь — меньше пострадает!

Капитан 2 ранга Шабалин. Японское море, ночь на 23 июня 1945.

"Москитный флот" — только для москитных укусов?

В СССР он создавался под преувеличенным влиянием одного боевого эпизода, атаки английских торпедных катеров на Кронштадт в 1919 году. Ну и конечно, экономика — катера обходились казне на порядок дешевле эсминцев, а теоретически, могли потопить линкор! Правда, случилось это всего однажды за две мировые войны — когда дредноут "Сент Иштван" был потоплен итальянским катером в Адриатическом море, летом 1918 года (сами итальянцы числят в своих победах целых три линкора — но считать таковым старый броненосец береговой обороны "Вена" как‑то неприлично, а "Вирибус Уинис" был взорван в базе Пола 31 октября 1918 уже после капитуляции австро — венгерского флота, спуска флагов и формальной передачи кораблей югославам). Ну а в эту войну две сотни катеров катеров Г-5, построенных в расчете на появление британского флота перед Кронштадтом, или итальянского у Севастополя, в эту войну занимались, в основном, дозорной службой и охранением конвоев — причем были пригодны для того еще меньше, чем "мошки", катера — охотники МО-4. Больше повезло североморцам, поскольку порт Петсамо, конечный пункт назначения немецких конвоев, находился вполне в пределах досягаемости, да и полярная ночь помогала, и катера на севере были другие, не туполевские "поплавки", а Д-3 и ленд — лизовские. Но и там с осени сорок третьего, как Нарвик взяли, торпедники практически не имели боевых эпизодов.

Главной проблемой был малый радиус действия катеров. И трудность своевременного обнаружения цели. Особенно ночью — при том, что дневные торпедные атаки с большим успехом брала себе авиация. Которая, в отличие от прошлой войны, сама представляла для катеров большую опасность. Так что и катера других воюющих сторон тоже не отметились громкими победами (за исключением, как ни странно, итальянцев — на счету которых британский крейсер "Манчестер" и несколько транспортов, потопленных вблизи Мальты в сорок втором). Потому, английские и американские торпедные катера конца войны стали "прибрежными канонерками", вооруженными 40мм, и даже 57мм автоматическими пушками, чтобы выметать с моря вражескую мелочь. Ну а японские торпедные катера, также построенные в количестве нескольких сотен, за всю войну не имели ни единой победы!

Александр Шабалин начинал войну старлеем, на СФ, имеющем тогда всего два катера Д-3. Получил Героя не за лихие торпедные атаки, а за прорыв в Петсамо, с первым эшелоном десанта. Хотя были и потопленные фрицевские транспорта, и на удивление лихое дело, набег на Нарвик в апреле сорок третьего. И командовал той операцией Лазарев — который сейчас комфлота здесь, на Дальнем Востоке. Этот факт добавлял уверенности, что справимся — а еще, память об учениях, совсем недавних, в последние здесь мирные дни. Отчего всех этих штучек не было на западе, в воевавших флотах?

Про "водяные ухабы" от товарищей — балтийцев наслышаны, что в тихую погоду волны, идущие от форштевня корабля, можно ощутить на приличном удалении, катер ощутимо качнет. И придумали, значит, товарищи ученые, хитрый прибор, который эти ухабы замечает и каждый раз перекладывает рули торпеды, неотвратимо идущей по синусоиде к корме цели (если правильно выставить, куда отворачивать в первый раз). Особисты подписками застращали, техника особо секретная, с самим принципом ее ознакомили лишь командиров катеров, которые обязаны были не разглашать ее даже личному составу! Им виднее — вот только плохо, что торпеды калибра 53 самые обычные, с дальностью хода на первом скоростном режиме чуть больше двух миль на 44 узлах (выставив меньшую скорость, по эсминцу и не попадешь, сумеет от торпеды уйти). А так как синусоида ощутимо длиннее прямой, то и стрелять приходилось накоротке — неделю назад, в этих же водах, с японскими эсминцами уже бодались, днем, хоть и в туман, так три катера потеряли — правда, на боевом курсе погиб со всем экипажем лишь один, а еще два уже после до базы не дотянули, и людей с них успели снять. Зато самураев потопили всех — но все же, не будь у нас дальнобойных, еще неизвестно, какие бы были потери!

Любопытно, это наша разведка постаралась, добыв секрет японских "длинных копий" (ттд которых нас заставляли наизусть заучивать), или конструкторы сами оказались на высоте? Хотя какая разница — если вспомнить, то и торпеды 53–38, 53–39, основные наши в эту войну, это итальянские "фиуме"! А хотя моряки из итальянцев хреновые, но кораблестроители и оружейники вполне на уровне — могло быть и совместное творчество, как Народная Италия стала за нас. Но не будем в "низкопоклонство перед западом" впадать, тем более что и сами с усами — если ни у кого другого самонаводящихся кислородных торпед нет! Правда, мало их — как нам сказали, каждая "65СН" стоит как десять обычных, и ради вас, товарищи тихоокеанцы, пришлось все прочие флоты на голодный паек посадить, туда новые торпеды сейчас вообще не поступают! Но для единственного воюющего ТОФ ничего не жалко — если еще в том бою с эсминцами половина катеров имела в аппаратах прямоходные болванки, то сейчас, когда в море вся 1я (Владивостокская) бригада, все исправные катера, тридцать семь единиц в трех отрядах — "умные" торпеды у всех! Причем восемь катеров "тяжелые", с аппаратами под 65е! Правда, в этом варианте запасной пары торпед уже нет.

А ведь Шабалин сначала должен был быть во 2й (Камчатской) бригаде, где и матчасть знакома, те же американские "элко" и "восперы". Но сначала вышел приказ, во Владивостоке принять пополнение, привезенные с запада "шнелльботы", а затем их набралось столько, что решено было организовать бригаду на "немцах", причем личный состав в подавляющем большинстве, с воюющих флотов, отчего‑то не доверял Лазарев местным, считал гораздо ниже уровнем, чем североморцы? Хотя надо признать, что и тактика предписывалась совсем другая, исходя из особенностей матчасти. Г-5 были "спринтерами" в чистом виде, Д-3 и ленд — лизовские были покрупнее, и отчасти, их недостатков лишены, но суть осталась той же. Реданные глиссеры имеют отличные скоростные характеристики — но лишь в тихую погоду, а при волнении в два — три балла у них уже серьезные проблемы. А "немцы" с обычными корпусами, довольно полных обводов, были (по паспорту) не так резвы, зато отлично держались на волне, вкупе с большими размерами, внушительным запасом топлива, и экономичными дизелями, вместо авиамоторов — то есть были по существу, не катерами, а малыми миноносцами, вполне пригодными для дальних рейдов. Уже не "спринтеры", а для "средней дистанции".

И это было не все. Когда немцы, еще в прошлую войну, попытались управлять с берега отрядами эсминцев в ночном набеге на агличан в Ла — Манше, то затея эта провалилась с треском и большими потерями — нельзя было в штабе, в реальном времени, точно знать положение даже своих сил, не то что противника — чтобы отдавать адекватные приказы! Но сейчас флаг — штурман, принимая сигнал радиомаяка у Владивостока, и второго, только что поставленного в Маоке на Сахалине, лишь взглянет в таблицу, "пеленг один, пеленг два", и на пересечении, номер квадрата по карте. И хотя не видно в ночи — но летает где‑то в небе наш разведчик с радаром, включенный в нашу радиосеть, дает нам координаты японской эскадры. Да, наслышаны мы про тихоокеанские баталии, вроде битвы за Гуодаканал, теперь тоже поучаствовать хотим, за государственные интересы СССР и безопасность его границ.

Сколько возни было с освоением новой техники! Радио, это вообще вещь очень капризная, а "радиоэлектроника" (новое словечко) так вдвойне! Вибрации боится, ударов и толчков, и конечно, соленой воды — а "немцы" на воде сидят низко, в волну даже рубку забрызгивает и антенны, мы‑то привычные, после северных штормов, а контакты замыкает! Хорошо, люди воевавшие все, усвоившие что за раздолбайство платят кровью — в голову не придет, на теплой аппаратуре мокрые портянки сушить. Но все равно, даже на учениях еще до войны, на одном — двух катерах обязательно локатор в море сдыхал, после на берегу приходилось разбираться. А это очень плохо — поскольку радары пока лишь на командирских катерах, от звена и выше. И при большом числе катеров в море (нет подобного опыта реальных боевых действий советского флота, что на Севере, что на Балтике, там по максимуму одновременно в бой шло полтора десятка катеров), управлять ими можно лишь по иерархии: четыре катера — звено, три звена — дивизион.

"Антирадаров", что пассивных, обнаруживающих наши РЛС, что активных, ставящих помехи, у японцев нет, это хорошо. И кружит над японской эскадрой наш разведчик, Хе-277 с локатором, аки ворон, вестник смерти. Нам координаты сообщает, курс и скорость врага, скоро уже мы уже на локаторах его увидим! Хотя должны бы уже — флаг — штурман, место уточнить? И есть еще один способ, также на учениях отработанный, прояснить наше место относительно японцев. Запрос по радио — и в условленное время, загорается над вражеской эскадрой маленькое солнышко, САБ на парашюте. А у нас сигнальщики горизонт оглядывают, где огонь блеснет. Ну вот, заметили, уточняем.

И раскидываем "невод". Курс японцев известен — чтобы третий дивизион оказался у них на правом фланге, севернее. Второй дивизион — на левом, южнее. Ну а первый — прямо на курсе. Как мешок раскрытый, и самураи сами сейчас в него влетят. Заметить катера в оптику, ночью, с двух — трех миль — никак нельзя. Тут нас скорее акустикой услышат, ох и шум от дизелей Даймлер — Бенц, по две с полтиной тыщи лошадок, на каждом катере по три штуки, в моторном отсеке вахта в танкистских шлемах работает, с заткнутыми ушами, жестами объясняясь! И это еще не предел, вот на ТКА-172 и ТКА-176 стоят моторы не МВ-511 как на всех прочих, а МВ-518, аж в три тысячи мощности на каждом, безреданный стотонник разгоняют до 43 узлов, но капризные, сволочи, личный состав БЧ-5 вместе с бригадным флагмехом с ними мучаются и плачут горючими слезами, чтобы заставить нормально работать! И сами немецкие "камрады" лишь руками разводят, а что вы хотите, это новейшая разработка, образец 1944 года, еще не довели, для того и поставили, чтобы опыт шел… вот он и идет, после каждого выхода в море, переборка моторов на всех "сто семидесятых", еще и ТКА-173, 174, 177 есть, в базе остались, неисправными. Но мы шуметь не будем, малым ходом, помаленьку, позицию корректируем. Вот, идут, сволота — наслушались мы уже, что тут самураи на море вытворяли, наших погранцов и рыбаков ни в грош не ставили, как пираты! Просто оттого, что у вас флот большой и сильный — ну так это мы сейчас поправим!

Ну вот, влезают в мешок. Завеса из шести эсминцев, впереди и по флангам, за ними четыре больших корабля, две кильватерные колонны по двое, одна чуть впереди другой. От нас, дивизиона-1, до головных эсминцев меньше двух миль! По плану, дивизион-2, начали! Поскольку стандартный метод уклонения от торпедной атаки, что лодок, что катеров, это полным ходом, приводить торпеды за корму. То есть отвернуть японцы должны, прямо на дивизион-3, который южнее, и нам, дивизиону-1, подставляя борта! Потому, "тяжелые" катера с 65–ми, разбиты позвенно, в первом и втором — а третьему придется накоротке работать, он обойдется и так.

Японцы среагировали на удивление быстро и четко. Правофлаговая тройка эсминцев отвернула навстречу атакующим катерам! А левофланговая начала выдвигаться на их место. И ничего не могли самураи видеть на радарах, наши летуны обещали максимальный уровень помех — но тактика ночного боя в японском флоте отрабатывалась до совершенства. Залп осветительными снарядами (у японцев специально имеющих тот же вес и баллистику, что и обычные — не надо тратить бесценные секунды, чтобы изменить прицел), обнаружить цели, и сразу огонь на поражение! Вот только не разобрались япошки в первую минуту, что имеют дело не с одним дивизионом, а с тремя, атакующими почти одновременно, с разных сторон!

Хуже всего пришлось первым трем эсминцам, подставившим борта, (и кильватерные следы) под торпеды дивизиона-1. Коршун-2, прорывайтесь к ядру, не тратьте на этих торпеды! Кто‑то все же успел отстреляться — а шесть или семь катеров второго дивизиона, услышав приказ, рванули на юг, сквозь японский огонь. В то же время и вторая тройка эсминцев обнаружила и первый дивизион у себя прямо по курсу, и третий, за кормой, идущий на линкор и крейсера — отвернувшие влево, на юг, как и ожидалось. Нет, уходит лишь одна пара — а два крейсера идут на нас!

Кто‑то из катеров взорвался от прямого попадания, двое горят. Но нет в бою страха, лишь азарт и расчет — не одним же вам, самураи, по грани ходить, мы тоже можем! Первая тройка эсминцев выбита вся, кто‑то судя по взрыву, 65–ю словил, два других тоже не жильцы, сейчас утонут! Не отвечает Коршун-2, командир второго дивизиона. Горит и кренится эсминец из "южной" группы. И крейсер получил наконец торпеду — от этой самки собаки было больше всего потерь, после боя оказалось, что ТКА-166 после прямого попадания 127мм снарядом с эсминца на плаву остался и даже ход полностью не потерял — но калибр 203мм для катера однозначно смертелен! Японцы бегут, пытаются оторваться — ну нет, так дешево не отделаетесь! Тонет еще один эсминец, разорванный сразу двумя торпедами. Второй крейсер теряет ход, бешено огрызается, и даже успевает кого‑то подбить — и получает последовательно, шесть торпед, быстро тонет.

У нас не хватает пяти катеров! Правда, ТКА-162, за ним и ТКА-169, после объявились, в целости и с неистраченными торпедами — умудрившись при развертывании отбиться от своих и оказаться сильно в стороне от боя. Что ж, в лучшем случае их командиры и экипажи получат от товарищей репутацию "сачки", а в худшем, будет разбираться трибунал. И еще девять докладывают о серьезных повреждениях, с горящего ТКА-148 надо немедленно снимать экипаж, ТКА-151 придется вести на буксире, ТКА-153 и 155 говорят, что до дома не дотянут, а там командиры с опытом, панику разводить не станут. А мелкие повреждения, и потери в экипажах, почти у всех. Но мы выиграли бой — японцы потеряли два крейсера, пять эсминцев! На чей счет конкретно — а какая разница? В свалке ночного боя было трудно разобрать. Возможно, что часть торпед утонула — как водится для новой техники, никак не могли обеспечить стопроцентной надежности, это обнаружилось еще на учениях в апреле — мае. Но даже если часть выпущенных торпед не сработала как надо — остальные обеспечили эффект за всех!

И плотики болтаются по всему морю, и тела в спасжилетах. В большинстве, японцы — но надо и наших поискать. Этим и занимаемся — те, кто меньше пострадали в бою. С одного из плотов начали стрелять — заткнулись, получив в ответ из эрликонов и ДШК. Живыми нашли шестерых с погибшего ТКА-160 и двоих с ТКА-167. Затем поредевшая бригада взяла курс на Посьет, оставив на месте боя "штрафников" 162й и 169й, продолжить поиски с рассветом. Им удалось найти еще пятерых из экипажей погибших катеров. Но не было никого с ТКА-159, комдива-2, капитан — лейтенанта Демина — попавшего под залп японского крейсера, как сказали видевшие это с ТКА-157. Зато наловили пленных японцев — столько, что как заявил командир ТКА-162, "было даже опасение, что они нас попробуют захватить", так что самураев плотно запихивали в кубрик, как в бочку сельдей, заперли дверь и поставили караул с автоматами и гранатами.

И, как было записано в боевом донесении, достигнуто повреждение линкора "Ямато". Никто не видел попадания торпеды — но была перехвачена и расшифрована японская радиограмма. И воздушный разведчик подтвердил, что ход у японской эскадры стал недопустимо мал, для набеговой операции у вражеского берега!

Подводная лодка М-3. Японское море, ночь на 23 июня 1945.

За что новый комфлота так невзлюбил коренных тихоокеанцев?

А ведь когда‑то мы были здесь первыми! Вся серия строилась на Черном море, в Николаеве, там же испытывалась, затем лодки по железной дороге перевозились в состав "Морских сил Дальнего Востока", тогда даже не ТОФ, это название появилось лишь в 1935 году. Корабли, спроектированные с коммунистическим энтузиазмом, за рекордное время, и так же быстро построенные, от закладки головной лодки, до подъема флага на последней в серии из тридцати единиц, меньше двух лет прошло! Впервые в СССР, лодки были полностью сварными (на самых первых еще клепка ограниченно применялась), все механизмы и вооружение были исключительно советского производства, и это на семнадцатом году после социалистической революции! На Дальнем Востоке уже было неспокойно, японский милитаризм захватил Маньчжурию, звенел оружием на наших границах — и наверное, сразу тридцать подлодок в составе нашего флота были как отрезвляющий душ для самурайских мечтаний, "и Приморье, и Забайкалье, и всю Сибирь"? Наверное, это тоже было на весах, когда японцы решили напасть не на нас, а на Китай, добычу полегче — и не посмели своему союзнику Гитлеру помочь, наплевав на пакт с ним?

Затем уже к этим тридцати лодкам присоединились и более крупные "щуки", и "ленинцы". А вот обещанные подводные крейсера К, которым уже установленная нумерация была присвоена, начиная с К-51 для ТОФ, так сюда и не попали. (прим. — по плану, собирались построить 100 больших ПЛ тип К. 20 для СФ (с К-1 по К-20), 20 для КБФ (с К-21 по К-40), 10 для ЧФ (с К-41 по К-50) и 50 для ТОФ, с К-51 по К-100 — В. С.). В войну было не до Тихого Океана, наоборот, отсюда забирали и людей, и корабли. Так что "малютки" первой серии несли свою незаметную службу.

Они считались "прибрежными" лодками, несущими дозор у своих берегов. Ну и конечно, "школьными партами" для личного состава. Годными к чему‑то еще, их и Юмашев не считал, не то что новый комфлота — но при Лазареве это стало особенно заметно, какое внимание уделялось "варягам" с запада, ну еще "ленинцам", большим подводным минзагам — и какое, всем прочим. И если "щук" еще пытались привести к общему виду, то на "малышей" просто махнули рукой, заниматься ими не находилось ни времени, ни ресурсов. "Щукари" даже завидовали — нас тут дрючат так, что только стружка летит, а про вас забыли — а между прочим, сроки выслуги и денежное довольствие вам тоже идут по военным нормам, счастливцы, так и просачкуете в тылу до победы!

В общем‑то так и получалось. Как сказал комфлота, "во Владивостоке вы нафиг не нужны, лишь под ногами путаетесь" — после того, как еще в мирное время, М-12, возвращающаяся в базу, едва не попала под таран крейсера "Каганович". Так что дивизион "малюток" при первой возможности выпихнули в Посьет, ставший передовой базой флота — вместе с торпедниками, и ОВРом. Лодки выходили на позиции оборонительной завесы — и с началом войны не изменилось абсолютно ничего, даже атаковывать обнаруженные цели запрещалось, как прежде, еще не дай бог, своих по ошибке потопите. Только завеса теперь протягивалась вдоль берегов Кореи.

М-3 вообще и не должна там быть — планировали послать М-61, тоже "малютку", но более поздней, XII серии. Но у той в последний момент обнаружилась неисправность, и выпихнули М-3, оказавшуюся под рукой. Побудьте там, и возвращайтесь, галочку в журнале отметим.

Последним штрихом стала ошибка штурмана, из‑за которой лодка оказалась гораздо дальше в море от назначенной ей позиции. Что обнаружили лишь ночью, уточнив секстаном по звездам. Командир, старший лейтенант Добрушев, отнесся к этому философски, приказав лечь на курс вест, параллельно с зарядкой батареи, "а в журнал координаты не заносить". Поход казался рутинным, "а служба идет". Как в мирное время.

И тут приняли оповешение по флоту — японское линейное соединение обнаружено в квадрате… по всему выходит, могут выскочить прямо на нас! И лучше бы убраться подальше — какой эскорт может быть у линкоров, легко представить! А "малютки" первых серий имели врожденный недостаток: не могли стрелять торпедами из‑под перископа, оставаясь незамеченными, их на поверхность выкидывало, показывая не только рубку, но и носовую оконечность! Правда, обнаружено было опытным путем, что этого можно было избежать, если за несколько секунд до залпа открыть кингстон средней цистерны, "поставить на подушку", в момент залпа открыть вентиляцию, быстро заполнив цистерну — и сразу же ее продуть, но не полностью, чтобы на поверхность не вылетел пузырь. Все это мало того что требовало идеальной слаженности экипажа, так еще и командиру в момент атаки надо было не упускать, что там трюмные делают. Так что даже на учениях этот цирковой номер выходил далеко не всегда.

А что будет с лодкой, показавшей свое место перед дивизионом эсминцев? Тем более что на М-3 и цистерны быстрого погружения не было, она появилась лишь на следующей модификации, VI — бис? И скорость полного подводного хода, на разряд батареи — всего пять узлов, когда говорят, что у североморских "белых акул" экономичная, она же подкрадывания, шесть! Предельная глубина погружения теоретически считается, полсотни метров — но у М-8 было, что на сорока двух забортным давлением разорвало арматуру, вода пошла в отсек, чудом спастись сумели — после чего приказом было запрещено глубже тридцати погружаться! А у поверхности даже плохие японские сонары нас легко увидят — и конец!

Так что убираемся, пока целы — это не трусость, а разумная осторожность. Другое дело, что скорость под дизелем у нас даже в молодости была, едва в 13 узлов — а сейчас, считая износ механизмов, и до 11 не дотягиваем. Потому, бежим не спеша — к утру будем.

Не убежали — большие корабли по пеленгу 15, быстро идут прямо на нас. Пока еще не заметили, ночь все же, а лодка — "малютка" не линкор. Есть еще время погрузиться, и пропустить японцев над собой — идут большим ходом, противолодочный поиск не едут. А после — это тоже, в журнал не заносить? Как у фрицев — которые вахтенные документы набело на берегу заполняли, по принципу "чего начальство изволит". (прим — исторический факт — В. С.).

И если самураи так спешат куда‑то — значит, для них это важно? Линкор и крейсера — ведь таких дел могут наворотить! Как на Сахалине было — едва нам разгрузку не сорвали, тылы не перетопили. Но там крейсер один был, и битый — а тут, двух вижу, сколько их там еще? И неповрежденные, судя по ходу!

Так что — долг выполним до конца. А там, двум смертям не бывать! Хотя песчинку в их планы подсыплем.

Вот только — будет трудно. И время погружения у нас, полторы минуты (поначалу было две полных, так спасибо инженерам, сумели чуть улучшить). И перископ с малой светосилой, ночью ни черта не видно! Значит, будем стрелять с надводного. И скорее — а то японцы уже близко!

Прицел был взят хорошо — две торпеды ушли, а больше на "малютке" и не было. И принять балласт, ныряем, авось не заметят!

Эсминец "Новаки", с опытным командиром и еще довоенной выучки экипажем (в иной реальности потопленный у Филиппин еще осенью сорок четвертого), на скорости в тридцать пять узлов протаранил лодку, все еще оставшуюся на поверхности. Вообще‑то командир эсминца, капитан 3 ранга Ямамори, намеревался пройти над погрузившимся врагом, сбрасывая глубинные бомбы, ну кто же знал, что эти гайдзины окажутся столь нерасторопны? И еще, при всем своем опыте охотника за субмаринами, Ямамори совершил главную ошибку, запретив открыть огонь сразу же после обнаружения и опознания цели, чтобы не спугнуть. Забыв, что сейчас он был не охотником, а охранителем, и обязан был прежде всего сорвать атаку лодки, а не увеличивать свой счет. И понял эту ошибку, лишь когда увидел взрыв торпеды у форштевня "Ямато".

Одна торпеда в носовую оконечность линкора — за девятнадцать человек экипажа М-3. Это много или мало? В иной реальности, в бою у Окинавы, "Ямато" выдержал до гибели десяток торпед, не считая авиабомб. Но — в той конкретной обстановке? Форма корпуса японских линкоров была совершенна, там впервые в кораблестроении был применен носовой бульб (в более позднее время ставший привычным для крупнотоннажных судов). Теперь всю эту конструкцию разворотило и свернуло на сторону, резко ухудшив гидродинамику. И не было никакой гарантии, что на большом ходу напор воды выдержит переборка в носовом отсеке. А потому — скорость упала с полных 28 узлов до едва 20. Что значило — продолжить выполнение задачи, обстрелять порт Вонсан, и еще до рассвета отойти под рассчитанный радиус прикрытия палубной авиацией, "Ямато" уже не может.

Повреждение "Ямато" первоначально приписали катерникам. О роли М-3, сначала зачисленной в пропавшие без вести, узнали позже, из показаний пленных японцев.

Ночь на 23 июня 1945. Авианосец "Тайхо", Японское море.

Прилетел катапультный разведчик с "Тоне". Просто чудо, что сумел найти эскадру, ночью. И еще большее чудо, что его не сбили свои же зенитчики, стрелявшие в любую воздушную цель. Но связаться с "Ямато" иным способом было невозможно. Контр — адмирал Нобуэй Морисита докладывал, что соединение было атаковано большим числом русских торпедных катеров, и понесло тяжелые потери. Кроме флагмана, уцелели лишь крейсер "Тоне" и эсминец "Новаки". Причем "Ямато" получил одно торпедное попадание, и не может развить ход свыше двадцати узлов.

Зачем было это сообщать? Адмирал Тоеда понял — контр — адмирал Морисита, как истинный самурай, не мог даже намеком показать свое сомнение и неуверенность в победе. Но посылал свое донесение в надежде, что ответом будет приказ сворачивать операцию и отходить домой. Поскольку, по трезвой оценке, вероятность поражения слишком велика, а вот надежда на успех — призрачна. Еще не поздно отдать приказ и до рассвета оказаться достаточно далеко от русских авиабаз, и от атак подлодок, зато под "зонтиком" авиации из Метрополии.

Но Тоеда знал, что приказа на отступление не будет. Слишком много было поставлено на карту, слишком важна было для Японии хотя бы тень победы в этой битве. Американцы сильнее на море, но плохо воюют на суше. Русские же непобедимы на земле, но в море они должны уступать японцам. Лишь при таком положении возможен для страны Ямато хоть как‑то приемлемый мир. И если мы отступим сейчас — да, с большей вероятностью завтра мы сойдем на берег живыми. А послезавтра увидим конец Японии.

А если мы все умрем, до конца выполнив свой долг, но наша гибель будет не напрасной — разве не в том состоит истинный долг самурая?

Наверное в это верил и адмирал Рожественский, прорываясь через Цусимский пролив? Что даст России шанс если не на победу, то на лучший мир. Только Япония сегодня в намного худшем положении, чем Российская Империя в 1905 году — которой все же не грозил полный крах с безоговорочной капитуляцией и оккупацией территории. И если мы сейчас рухнем — подняться нам уже не дадут.

У нас есть лишь одно преимущество — Рожественский не был самураем и не знал кодекса бусидо. Который гласит — жизнь сдавшегося врага не стоит и горсти пыли. Потому, капитулировать бесполезно, все равно не пощадят, лишь еще и потеряешь честь. И — долг самурая тягче горы, смерть же легче пера.

Потому, ни одно из японских соединений не изменило курс. Делай, что должно — Аматэрасу рассудит!

Лазарев Михаил Петрович, командующий ТОФ. Что не вошло в мемуары (и никогда не войдет).

Не учат у нас нигде — на комфлота. Чтобы командовать безупречно, и ошибок не допускать.

Причем особенно обидно — что прокол как раз в том, что я считал своей епархией — в подплаве ТОФ. Казалось бы, рньше на квалификацию не жаловался, раз уж в 2012 году командирский стаж в пять лет имел, и опыт был уже в этом времени, как мы на Севере кое — какие технические новинки и тактические приемы "из будущего" внедряли. И мастер — класс для командиров "белых акул", что мы в Москве устроили — я ведь не шутил, сказав Видяеву, что "здесь и сейчас, вы лучшие подводники этого мира". Но от комфлота — нечто иное и сверх того требуется.

Тут еще и оргвопрос подвел. Есть должность командующего ВВС флота — и Раков Василь Иванович там полностью на своем месте, я на него во всех авиационных вопросах положиться могу. Есть зам по тылу (снабжению, и строительству), есть зам по политработе, есть даже зам по немецкому персоналу и зам по импортной технике (отвечает за то, чтобы вся имеющаяся немецкая матчасть работала, расходники и запчасти к ней поступали бесперебойно, а при необходимости и инженерно — техническая поддержка обеспечивалась). Но нет заместителя комфлота — командующего всеми подводными силами ТОФ! А есть бригады и дивизионы подплава, замыкающиеся непосредственно на штаб флота.

Если коротко — вот не хватало мне времени, чтоб заниматься текучкой! Разработать план, включить в него необходимые мероприятия, даже взять на контроль, чтобы не замотали, исполнили, это есть. А убедиться, что ко всему этому отнеслись серьезно, а не для галочки? Вот потому я здесь больше людям с воюющих флотов доверяю — у них за четыре года в подкорку вбито, что разгильдяйство, это прямой путь в гроб или в трибунал. А то привыкли тут сачка давить, через пень — колоду, мать их за ногу! Ладно, дисциплину удалось подтянуть. Интенсивность учений в разы возросла — сколько можно было за полтора мирных месяца нагнать, с апреля лишь, как лед сошел. И все равно, по уровню подготовки, местные "щукари" моим "белым акулам" на голову уступают. А масштабная модернизация, с внедрением на лодки технических новинок, как РЛС и гидролокаторы, приборы управления торпедной стрельбой, системы регенерации воздуха, амортизация механизмов, и прочее — по одной электрике был список длинный! — при слабости дальневосточной производственной базы, привела бы к полной небоеспособности подводных сил ТОФ во время войны. А ведь поставить все это мало, надо еще личный состав обучить. И командиров — чтобы поняли, какие тактические выгоды открываются. Иначе же — и деньги, и время на ветер.

Ну и ждал я, что основное действие развернется возле Камчатки и Курил, в океане. Потому вся дюжина "акул" и "катюши ПЛО" были первоначально развернуты там. И Котельников там, легенда советского подплава, вот его бы надо моей правой рукой, за подводные силы флота ответственным, сделать! Теперь нельзя — на посту командира Камчатской бригады он полностью на своем месте. Сумел там порядок навести — даже местных подтянуть (забегая вперед, скажу, выходили камчатские "щуки" в походы, правда побед им не досталось, но и происшествий и потерь избежали, то есть в целом, свою задачу выполнили).

А вот во Владивостоке. Прибытко, командир Щ-139, о котором я уже рассказывал (десять лет получил за диверсию на своей лодке, а до того чуть не утоп, приказав "срочное погружение" не глуша дизеля) был типичным представителем, не лучше и не хуже прочих! ТОФ три года воюющим флотам все самое лучшее отдавал, и корабли, и людей. И нормальный экипаж подлодки, это такой организм, что на замену отдельных элементов, особенно командирских, реагирует крайне плохо (при смене командира положено весь курс боевой подготовки заново пересдавать). Ладно, дивизион "ленинцев" сумели подтянуть, и в техническом смысле, и тренировками. "Щуки" еще туда — сюда, особенно новье, серия Х (номера с 126 по 134, и подорванная 139 там же была), и Х — бис (Щ-135, 136, 137), им тоже кое‑что из новинок досталось. А старушки, серий V и V — бис, дюжина здесь, и столько же на Камчатке, с ними что делать? Поскольку никакой модернизации на них не велось с времен постройки, года 1934–1935.

И это еще не край. Поскольку четверть всех подводных сил ТОФ составляли "малютки" самой первой "VI серии". А приплюсовав чуть более поздние "VI — бис" — то треть. Или чуть больше половины, если считать только Владивосток, без Камчатки. По уму, их надо списать к чертям, или перевести в учебные — а не посылать в боевые походы, даже в оборонительную завесу у своих берегов. А заменить кем?

— Так десять лет уже ходим, и ничего! Лодки старенькие, но личным составом освоенные хорошо. Вполне справляются.

Заменить и вправду некем. Немецкие лодки "тип XXIII", в этой истории так и не успевшие поднять флаг до капитуляции Рейха, и доставшиеся нам лишь в виде задела на верфях, впервые вышли море уже осенью сорок четвертого. Два месяца испытаний (надо же было оценить, что за кот в мешке нам достался), сейчас строят серию для Балтфлота и Фольксмарине, а вот на Дальний Восток они уже не попали. Потому что перевозка крупногабаритного груза по Транссибу сильно мешает прочему движению (а мы и так пропихивали по нему и "шнелльботы", и БДБ), а надо и армию снабжать. А хорошая была бы замена "малюткам" — но не судьба.

— Михаил Петрович, может соснете пару часиков — говорит Зозуля — до рассвета вряд ли что принципиально изменится. Авиация готова, сразу и начнем!

В штабе привычная деловая обстановка. На огромном столе расстелена карта, расчерченная линиями и значками. А еще на ней стоят фигурки, похожие на шахматные (нововведение Зозули, подсмотренное у американцев). Красные мы, синие противник. Каждая фигурка, это "юнит", или корабль, или эскадра, или авиачасть на аэродроме. В последнем случае под фигурку кладется карточка, где написано — номер части, число боеготовных самолетов. Циркулем на карте уже проведены круги — радиус действия для разных типов самолетов, от каждой авиабазы. И два синих "утюжка" — последние уточненные авиаразведкой места двух японских соединений, авианосного и линейного.

Авианосцы — координаты, 39 с. ш, 133 в. д… Причем идут на юг — выдерживают расстояние до побережья. "Ямато" с тем что у него осталось — 40 с. ш., 131 в. д., сейчас курс на запад. А что есть у нас?

Североморский корпус в расчет не принимаем — 5я минно — торпедная дивизия, 6я истребительная — Сахалин, Курилы, Камчатка. И северное направление оголять не хочется, там каша заварилась, на Итуруп высадились, а на Урупе еще самураев добивают. Ладно, управимся и без них.

Балтийский корпус — развернут на побережье, в районе Терней — Рудный — Преображение. 8я мтад (два минно — торпедных полка, на Ту-2Т, полк пикировщиков Пе-2, истребительный полк на Ла-11). 1я гвардейская истребительная (три полка на Ла-11), 9я штурмовая (два полка на Ил-10, два на Як-9). Упрощенно можно принять, истребительный полк 40 машин, прочие по 30.

Черноморский корпус — сосредоточен на аэродромном узле Владивостока. 2я гвардейская минно — торпедная (три полка, "бостоны"), 13я пикировщиков (два полка Пе-2, два истребительных, Як-9), 11я штурмовая (два штурмовых полка, Ил-2, два истребительных, Ла-11), 4я истребительная (три полка, один на Ла-11, два на Та-152).

Тихоокеанский корпус — разбросан от Посьета до Николаевска. В районе Посьет, Славянка, Владивосток — 10я бомбардировочная дивизия (33 бап, 34 бап — оба на Пе-2, 19 иап, на Як-9). Остальные — держат побережье (15я смешанная дивизия), задействованы на севере (12я штурмовая — на Сахалине, работает над Курилами и проливом Лаперуза, 2я минно — торпедная, также Сахалин).

И "особый корпус", сведенный в две дивизии, 13ю и 16ю. Десять полков носителей управляемого оружия, на Не-177, До-217, Ту-2. Два "снайперских" пикирующих бомбардировочных полка (один из них 12й гвардейский, которым Раков еще на Балтике командовал). А вот Не-277 — только в отдельных эскадрильях, одна разведывательная, вторая постановщики помех. Развертывание севернее Владивостока — Уссурийск, Спасск, Арсеньев.

Еще армейская авиация. Две истребительных дивизии, шесть полков — на Як-9 и Та-152. Сумеют работать над берегом, при отражении японского налета. А вот армейских ударных в расчет не беру, они по кораблям на ходу не обучены.

И — красные утюжки на карте, отряд "акул" Видяева. 42 с. ш., 135 в. д., двигаются на юг. Когда доберутся, придет японцам пушной зверек. Еще показана завеса лодок (семь штук) к северу вдоль побережья. Старые "щуки" или даже "малыши", пусть на подхвате побудут, если только кого добить — в большую драку влезать им категорически противопоказано. Да и не нужно — Видяеву добычу спугнут!

Отряд торпедных катеров — после ночной баталии отходит в Посьет. Шабалину с охотой подпишу на вторую Звезду, которую он в этой версии истории пока не получил, даже неудобно! Два крейсера и пять эсминцев, для торпедников абсолютный рекорд, нигде и никогда еще катера в одном бою столько не топили. Так что — по праву заслужил!

И наш обратный конвой из Вонсана, ползет вдоль корейского берега, сейчас в полусотне миль южнее Сейсина. И перехватить его японцы уже не успевают.

Можно и отдохнуть. Тем более что идти недалеко — в соседней комнате, кожаный диван. А для отдыхающей смены офицеров штаба (когда аврала нет) дальше по коридору и дверь налево, там койки поставлены. Дверь направо, это столовая — хотя сегодня днем нам вестовые горячий чай с бутербродами и печеньем прямо сюда приносили. Вот победим, тогда и будет отдых, а также победный рапорт, в ожидании чинов и орденов.

Пара часов до рассвета. Чертовы самураи, чтоб вам скорее утопнуть — выспаться людям не дают, агрессоры проклятые!

Из письма Героя Советского Союза, генерал — майора авиации Калиниченко Андрея Филипповича — А. Сухорукову. В сокращенном виде вошло в кн. Калиниченко "Дальневосточное небо", изд. Л.,2002 (альт — ист.)

Да, я хорошо помню тот день, 23 июня 1945.

Звучит пафосно — но в то утро мы понимали, что настал "момент истины", решающая битва, должная исправить то ненормальное положение, когда Япония, хозяйничавшая в дальневосточных морях, попросту мешала нормальному развитию советского Дальнего Востока — Приморья, Сахалина и Камчатки. Постоянная угроза военного вторжения, неравноправные концессии, пиратство японских браконьеров в наших водах — при все возрастающей агрессивности японского милитаризма, мечтающего о территориях на континенте. Это не было лишь словами — тогда, в сорок пятом, старожилы здесь хорошо помнили, как самураи приходили на нашу землю в Гражданскую, говоря о "Японии до Байкала". Можно спорить про русско — японскую войну, была ли она справедливой — но что японцы забыли у нас в 1918–1922 годах, за что они убивали русских, на русской земле?

И в Токио в 1945 правили те же, кто командовал агрессией тогда. Или их наследники. Или те, кто гордились теми преступлениями. Кто считал доблестью — отторжение Южного Сахалина, и резню там русского населения. Кто перед этим захватил Корею, Маньчжурию, а теперь пытался проглотить и присоединить Китай. Чье отношение к населению захваченных территорий — весьма напоминало гитлеровское. Японский милитаризм был братом — близнецом германского нацизма, с точно таким же стремлением к мировой Империи путем завоеваний, жестокому ограблению захваченных стран и фактическим стандартом "высшей японской нации". А для нас, только что выдержавших самую страшную войну за само выживание нашей страны и народа, было ясно — с фашистами, любого цвета, коричневого или желтого, нам в этом мире, под этим солнцем, места нет, или мы, или они!

Мы не были фанатиками войны. И очень хотели жить, хотя бы затем, чтобы увидеть, какой будет наш победивший социализм, сначала в отдельно взятой стране СССР, а после и во всем мире. Но прав был товарищ Сталин, сказав — если не нам, то нашим детям завтра пришлось бы сразиться с поднявшим голову желтым фашизмом. И никого не обманывал так называемый "пакт о ненападении" 1941 года — 22 июня фашисты показали, как они соблюдают договоры! Но мы уже втянулись в войну, научились — а кому‑то придется "школу молодого бойца" проходить, в боевых условиях, оплачивая кровью. Так что — завершим освобождение мира от фашистской чумы, и чтобы без остатка!

Нас, Особый корпус, берегли, не бросали в бой по мелочи. Готовили для решающего удара — и вот день настал. Утро было тихим и погожим, на Дальнем Востоке "сезон дождей" начинается позже, в июле — августе. Собравшись в центре поселка, мы ждали транспорт на аэродром, наконец подошли три автобуса, немецких трофейных, по одному на каждую эскадрилью.

Мы уже знали, что на Вонсан идёт японская эскадра, которую уже атаковал один из полков нашего корпуса. А тактико — технические данные японских кораблей, их внешний вид по фотографиям, и ход воздушно — морских сражений Тихоокеанской войны, мы заучивали еще два года назад, летом сорок третьего, при тренировках над Ладогой. Мы имели ясное представление о ПВО японской эскадры — помимо истребителей, размещённых на двух уцелевших от предыдущих атак японских авианосцах (а это не менее сотни машин — по — нашему это почти три истребительных авиаполка), огромное количество зенитной артиллерии калибром от 25мм до 127мм (правда, системы управления огнем были не на высоте). Только крупнокалиберные зенитки эскадры могли в минуту выпустить до семисот снарядов. А были еще зенитные автоматы и крупнокалиберные пулемёты.

Мы знали что японцы разделили свои силы, на линейное и авианосное соединение. Наш полк был задействован против второго. В числе десяти полков — пять истребительных, один пикировщиков, три минно — торпедных, и мы, носители управляемых бомб. Хотя тогда нас "по старой памяти" часто называли торпедоносцами, так же как и наши реактивные бомбы, "летающими торпедами".

Особо хочу отметить разведчиков, сыгравших огромную роль в нашей победе. Нет, не "рыцарей плаща и кинжала", героев плохих детективов, а экипажи отдельных разведывательных эскадрилий. Вопреки расхожему мнению и кинофильмам, в ту войну бомбардировщики Хе-277 были лишь в составе авиации Дальнего Действия, флот имел только разведчики и самолеты РЭБ — впрочем, на практике эти роли часто пересекались, сначала обнаружить противника, а затем постоянно висеть над ним, круглосуточно, на недосягаемой для зениток и истребителей высоте, выдавая целеуказание своим силам, и заглушая врагу радары и связь. Именно это было и сейчас — именно потому наш удар был для японцев внезапным, самураям пришлось поднимать свои истребители, когда наши головные эскадрильи уже ложились на боевой курс. А дальше — все шло по строго рассчитанному графику.

Операция готовилась под руководством штаба ВВС Тихоокеанского флота, с задачей, максимальной по амбициозности, "ни один японский корабль не должен уцелеть — абсолютная 'Цусима' и никак иначе!". Накануне вечером, 22 июня, когда состав японской эскадры уже был известен, и план удара вчерне готов, весь командный состав задействованных полков, вплоть до комэсков, отрабатывал взаимодействие в штабе Авиации Тихоокеанского флота во Владивостоке, под личным руководством самого Ракова. Каждый полк, а при необходимости, и эскадрилья, имели конкретное боевое задание. Была расчерчена площадка, стояли макеты — и "пешим по — лётному", с часами и секундомерами. Благо, что все полки были или из Черноморского, или из нашего "Особого" корпусов, базирующихся недалеко от Владивостока, особенно если добираться на У-2 — так что проблем со сбором и отправкой назад командиров не возникло. Я, как командир 2–й эскадрильи, участвовал тоже, вместе с бывшими сослуживцами по 12–му гвардейскому (Барским, Аносовым), познакомился и с другими уникальными ребятами, такими как Василий Иванович Минаков (глыба — человечище!).

Сначала, истребители Ла-11, Як-9УД и Як-9П пяти истребительных авиаполков (три на 'ла' и два на 'яках' — 200 машин!) должны были "расчистить нам воздух", добившись полной нейтрализации палубных японских истребителей — а по уничтожению воздушного противника, подавлять пушечно — пулеметным огнем ПВО кораблей эскорта. Второе не было выполнено из‑за ожесточенного сопротивления японцев, а главное, подхода с берега свежих сил. Но прикрыть бомбардировщики наши истребители сумели — не зафиксировано ни одного "бостона" или Пе-2, сбитого "зеро". Оказалось оправданным решение, все истребители выделить для "расчистки воздуха", не оставив никого для непосредственной поддержки ударных машин — вопреки опыту войны с немцами, гласящему что прикрытие у бомбардировщиков должно быть всегда! Но предварительный расчёт хода сражения показывал, что у японцев не останется не связанных боем истребителей. К тому же Пе-2И были бы далеко не легкой целью даже для "фокке — вульфов", не то что для "зеро".

Затем по эскорту должны были ударить "бостоны" двух минно — торпедных полков, в топмачтовом варианте — а после израсходования крупнокалиберных бомб, атаковать как штурмовики, кроме пулемётного огня (6 курсовых 12,7 мм пулемётов и не меньше 3 таких же у бортовых стрелков) сбрасывая осколочные бомбы, весом от 5 кг до 50 кг. Японских зенитчиков с палуб просто сметало — да 50 кг уже и эсминцу ощутимо, доставалось не только людям, но и механизмам. Решение себя оправдало — в опросе после боя (стандартная процедура, для накопления опыта), было записано со слов многих, что огонь вражеских зениток слабел буквально на глазах, и это при увеличении числа наших самолетов на целью! В этой же фазе пикировщики Пе-2И должны были нанести удар по наиболее крупным японским кораблям — авианосцам и линкору, а по линкору ещё и топмачтовики с тяжёлыми 1000 кг бронебойными бомбами. Причем удар по линкору особо выделенной эскадрильи "бостонов" должен был строго согласован с атакой пикировщиков. И в завершение, авианосцы должны были быть атакованы двумя эскадрильями торпедоносцев — 18 машин.

Это была самая спорная часть операции. Даже Раков сомневался, стоит ли — и личный состав этих эскадрилий был далеко не самой лучшей выучки (больше других разбавлен невоевавшими лётчиками), да и наши авиационные торпеды были не самыми мощными и не самыми надёжными. Но Минаков (фанат торпед!) всех убедил, что даже если будет хотя бы одно попадание, то и это успех, поскольку противоторпедная защита японских авианосцев далеко не самая лучшая в мире. А главное, невоевавшие лётчики получат реальный боевой опыт — где его еще добыть, как не на войне? Даже если в этом бою большинство промажут — попадут в следующем, потому что уже будут ученые. Он сумел убедить всех, и даже хотел лично возглавить атаку торпедоносцев, но тут уже Раков его уговорил вести топмачтовиков — попадут торпеды в авианосцы или нет, не столь важно, добьем бомбами, а вот линкор у которого, в отличие от авианосца, и с бронёй, и с противоторпедной защитой всё в порядке, надо было бить наверняка. И получил в итоге Минаков звание Героя Советского Союза — заслужил! Хотя, повторюсь, что ему топмачтовые атаки не нравились совершенно.

Наконец, третьей фазой операции по авианосцам и оставшимся кораблям эскорта наносит удар полк Хе-177. Считалось, что к этому времени зенитный огонь японских кораблей будет ослаблен, а полученные повреждения помешают уклоняться от ракето — торпед. И если противник еще останется боеспособен, то наступала четвертая фаза, в реальности оставшаяся за кадром, удар резерва, полка До-217 (носителей УАБ) под прикрытием ещё одного полка истребителей.

Также не стали чрезмерно увеличивать количество ударных самолётов — качество лучше и важнее количества. Хотели сначала задействовать два пикировочных полка, но затем ограничились одним (зато каким! 12й гвардейский, это легенда! Самураи хвалились, что их перл — харборские ударники добивались эскадрильей девяти попаданий из девяти, в корабль — цель "Сетсу", бывший линкор. А те же девять попаданий в круг диаметром пятнадцать метров, не хотите?). Так что Раков сам сказал, эти справятся за двоих! И решили число пикировщиков сократить, а "бостонов" увеличить.

Причем был предусмотрен даже такой момент, как отдельное "киносъемочное" звено. Три До-217 не несли никакой боевой нагрузки, но в носовой турели пулемет был заменен кинокамерой на амортизированном станке. Так как это сильно снижало оборонительные возможности, то Раков выделил персонально на каждого по звену истребителей в прикрытие (хватило бы и пары, но — "головой отвечаете, чтобы с товарищами ничего не случилось"). Причем старшим из операторов был Владислав Владиславович Микоша, я тогда с ним знаком не был, а черноморцы с ним с уважением здоровались — после и я проникся, биографию его узнав. Как мне сказали по секрету, он в Харбинском десанте был — а теперь и на нашу операцию сам вызвался, добровольно. И кадры, тогда снятые им и его напарниками, в том сражении, в документальные, и даже художественные фильмы вошли, известны широко!

Скажу еще о боеприпасах. ФАБ-500, какие несло большинство топмачтовиков, были самые обычные. Пе-2 имели одну бронебойную авиабомбу БРАБ-1000 'старого типа' на внутренней подвеске (благо, что у этой 'пешки' имелся механизм вывода бомбы из бомболюка на пикировании). Без анекдота не обошлось — БРАБ-1000 "нового типа" в бомболюк Пе-2 не влезала по длине. Укоротить стабилизатор нельзя, он и так короткий. Тут выяснилось, что на складах Тихоокеанского флота до сих пор хранятся БРАБы старого образца, у них стабилизатор длиннее, подрезать можно. Поскольку дело было еще весной, то успели не только бомбы под размер бомболюка подогнать, но и перезалить тол на ТГА. По сравнению с 'новым типом', бронепробиваемость поменьше — но авианосцам хватило и того. Как показали пленные — бомбы пробивали по две бронепалубы, а в близких взрывах у бортов вызывали сотрясение механизмов. Ну а топмачтовики Минакова несли БРАБ новые, но и в них сменили тол на ТГА. А торпеды, насколько помню, обычные — 45–36АН с контактными взрывателями.

Мы взлетали первыми — хотя должны были появиться над целью последними. Знали, что когда мы уже соберемся в воздухе строем, с соседних аэродромов начнут взлетать торпедоносцы и топмачтовики, и лишь последними, пикировщики и истребители — которые, при большей скорости, первыми нанесут удар по японской эскадре. Каждый полк шел к цели самостоятельно, своим маршрутом, но по общему графику. В небе не было ни облачка, видимость 'миллион на миллион'. В точно рассчитанный момент мы прошли последний контрольный пункт, общий для всех групп, дальше полёт был над морем, под крылом поблескивало огромное зеркало, почти полный штиль. Условия для выполнения задания были практически идеальными. И для вражеских истребителей тоже — но нас заверили, что ни одного японца ближе ста километров от берега не будет, в зоне обзора береговых РЛС ПВО и ответственности армейских истребительных полков.

Первыми над эскадрой появились наши истребители и тут же вступили в бой с японской палубной авиацией. Внезапной атакой смели пару самолетов воздушного дозора, которыми самураи пытались заменить заглушенные радары, а также дежурное звено "зеро", так что прочим японцам пришлось взлетать и набирать высоту, постоянно получая от нас сверху — но враг был упорный, не замечал потерь. И битва была страшная, но наших Ла-11 и Як-9 было вдвое больше, да и техника у нас получше, и мастерство против японского упрямства. Но тут над местом боя появилось еще не меньше полка "зеро улучшенных" (силуэт характерный, крыло чуть скошено вперед), как оказалось прилетевших с берега, они сразу вступили в бой — имея свои палубы внизу, им не приходилось бояться остаться без топлива над морем! Но несколько минут оказались решающими, одновременно вступить в бой у самураев не получилось — наши истребители имели возможность бить врага по частям. И драка была жестокая — но свою задачу 4я истребительная дивизия выполнила, помешать работе нашей ударной авиации японцы не смогли.

В это время, на высоте 3000, строго выдерживая расчетное время, к эскадре вышло три эскадрильи Пе-2И — знаменитый 12й гвардейский полк, бывший когда‑то первым в Особом Корпусе. Одновременно с 'пешками', к эскадре на малой высоте подкрались А-20, 21 гвардейской минно — торпедной, и со всех сторон атаковали японские эсминцы топмачтовым способом, 500 кг бомбами. А пикировщики шли на главные цели — которые зенитки эскорта уже не могли прикрыть.

Вот штурман ведущего Пе-2И 1–й эскадрильи четко вписал "Тайхо" в сетку прицела. Команда "пошел" — и командир 12го полка гвардии майор Барский перевел самолет в пикирование, за ним ведомые — первая эскадрилья, на флагман, основную цель! Самолеты, как гигантские торпеды, с огромной скоростью неслись почти вертикально на японский авианосец. Вот уже отчетливо различаются палубные надстройки. Высоты осталось только на выход из пике. Нажата боевая кнопка. Бомбы сорвались с замков. Взрываясь, они окутали "Тайхо" клубами дыма и вздыбили рядом с ним фонтаны воды. Есть два прямых попадания 1000–киллограммовых авиабомб! И мощные взрывы внутри корабля!

На "Кацураги", второй авианосец, выходила эскадрилья гвардии капитана Аносова. Небо вокруг самолетов усеялось густо — серыми шапками разрывов 100–мм снарядов. Один из самолетов, экипаж капитана Мережко, ведущего третьего звена, был подбит, но с курса не сошел, и вместе с бомбами врезался в корабль. Что напугало самураев — у русских тоже есть камикадзе? И еще два прямых попадания тонными бомбами, и фонтаны воды рядом с бортом — эффект "гидравлического молота", тоже мало не покажется!

Третью эскадрилью 'петляковых' вел командир эскадрильи гвардии капитан Кожевников. Они атаковали линкор 'Нагато', попали в него одной 1000 кг авиабомбой, но главное, что они отвлекли на себя весь его зенитный огонь, чем обеспечили атаку эскадрильи топмачтовиков на малой высоте. На бреющем полете, придерживаясь курса пикировщиков Кожевникова, шла эскадрилья топмачтовиков А-20 капитана Минакова. Для этой атаки были отобраны самые опытные лётчики и выделена самые новые самолеты, способные поднять по две 1000 кг бомбы. Требовалось особое мастерство, чтобы выйти в атаку ни секундами раньше (риск попасть под разрывы бомб с Пе-2, поднимающих огромные водяные столбы), ни секундами позже (зенитчики линкора успеют переключиться на новые цели). И это получилось! Из сброшенных с тридцатиметровой высоты шести 1000–килограммовых бомб, четыре, несколько раз срикошетировав от воды, попали в линкор. Рвануло хорошо, и поднялся высоко в небо огромный столб черного дыма! Судя по месту и силе взрыва, сдетонировал боекомплект кормовой башни главного калибра.

Второе и третье звенья топмачтовиков, видя, что линкор, осев на корму, быстро погружается в воду, атаковали идущий ему в кильватер крейсер "Яхаги". Сброшенные ими бомбы попали точно в цель, две или три (сведения различаются) для легкого крейсера одинаково смертельно. И наконец, в последней волне "бостонов" 2 гв. мтап в атаку на японские авианосцы вышло три эскадрильи торпедоносцев — из 18 сброшенных ими торпед две попали в 'Тайхо' и одна в 'Кацураги'.

Удары пикировщиков и топмачтовиков, расчистили дорогу нашим 'орланам' (немецкое 'гриф' у нас как‑то не прижилось — никто не хотел быть стервятником). К японской эскадре мы подошли на высоте 4000 метров. Три эскадрильи Хе-177 — 27 самолётов, каждое звено несло по восемь управляемых авиабомб КАБ-500Р (наше обозначение немецких Hs-293) — по две у ведущего и по три у ведомых. 72 планирующие ракето — бомбы на полк. Меньшее число у ведущих потому, что только у них были бортовые радары, во время атаки определяющие дистанцию, чтобы дать команду на пуск всему звену. Так, тройками, мы заходили в атаку на японские корабли, каждый самолет сбрасывал одну бомбу, мы смотрели на результат и уходили на круг для пуска следующей. После второго захода — на третий (тут понятно, что ведущий только командовал). Это был конвейер смерти, добивание в полигонных условиях — потому что никакого зенитного огня японцы уже не вели и нормально маневрировать не могли. Я командовал первым звеном второй эскадрильи (в которой я был и комэском), а наводил ракеты мой неизменный штурман Виноградов. По моей визуальной оценке, хорошо попало и взорвалось не менее половины наших бомб. Впрочем, если и меньше (техника все ж новая), попавших и сработавших было более чем достаточно для удовлетворительного результата.

Возможно, что для последнего звена нашей 3–й эскадрильи в третьем заходе уже не было целей. Нет, не могу сказать, что в море не было уже ничего, кроме обломков, шлюпок и людей в спасжилетах — хотя бы потому, что большому кораблю даже при смертельном повреждении требуется время, чтобы затонуть, а вся операция с начала боя заняла не больше 20 минут. Но было видно, что все еще оставшиеся на поверхности корабли горели, не имели хода, и не вели зенитного огня. И в воздухе бой еще шел — последние японские истребители, увидев что садиться им некуда, а до берега бензина не хватит, как осатанели, пытаясь идти на таран! Потому мы, истратив боезапас, ложились на курс к дому. И уже не видели последних аккордов битвы.

Мы поначалу засчитали, что в 'Тайхо' попало две торпеды — одна возле миделя и одна под винты. Но пленные после говорили, что торпеда за кормой взорвалась в спутной струе, хотя её взрыв что‑то там в валах повредил. Потому в журнале боевых действий результат менять не стали. Зато читал, что сегодня некоторые историки (западные, но кое‑кто и у нас) признают только два попадания, из восемнадцати сброшенных торпед. Я же со своей стороны хочу отметить, что у нас еще при планировании учли фактор молодости и отсутствия боевого опыта у большей части лётчиков и штурманов торпедоносцев, поэтому им был дан категорический приказ, сброс торпед разрешен только в атаке на авианосец. Все другие типы кораблей атаковать торпедами запрещалось. Даже линкор. Потому, что только у авианосца однозначно трактуемый силуэт, который ни с каким другим кораблём не спутаешь. Дай им возможность пуска по линкору, они бы всё побросали на эсминцы — им по боевой запарке, любой сторожевик линкором покажется. А кроме того, для определения правильной дистанции, на лобовых стёклах нанесли 'риски' (благо длина авианосцев была известна), как вписался силуэт — бросай торпеду. Кажется, проще некуда — но всё равно нашлись ухари, которые бросали торпеды куда угодно, но только не по авианосцу, а некоторые и вообще без явной цели — фотоконтроль показал. Причём тут, скорее всего, не было никакой трусости, просто от неопытности и боевого мандража.

Ну и главное — чем стреляли мы. Вопреки распространенной легенде, попавшей даже в иные военно — исторические издания, тогда у нас еще не было "щук" — ракето — торпеда Hs-294, ставшая для нее прототипом, на момент капитуляции Германии была еще сильно недоведенной конструкцией, а главное, имела голландскую электронику, после Победы недоступную нам, по понятным причинам. В то же время, управляемая бомба Hs-293, в отличие от более раннего "Фрица — Х" (наш аналог КАБ-500), имела ракетный ускоритель и радиокомандную систему наведения (не проводную). Алгоритм наведения остался прежним, "по трём точкам", на бомбе был светящийся трассер, у штурмана специальный оптический прицел — бинокуляр. Вес боевой части 500 кг, с 300 кг ТГА (полтонны, по тротилу), мало и линкору не покажется, а для эсминца или легкого крейсера смертельно.

Читал, что будто бы планировалось использовать полки на До-217 или Ту-2. Но это не так — Хе-177 был выбран потому, что он мог поднять три управляемые бомбы (До-217 максимум две, а Ту-2 одну). А поскольку в этой операции планировалось, "лучше меньше да лучше", то выбор был ясен.

Наши потери — 19 истребителей, 9 "бостонов" и один Пе-2. Были еще поврежденные, в том числе вернувшиеся с большим числом пробоин — но все же, не безвозврат. Для операции такого масштаба и с таким результатом — очень мало.

О самолете Хе-177, его освоении и применении в советских ВВС, это история отдельная. Хотя по моему мнению, эта машина оказалась у нас в тени своего более удачного потомка Хе-277 (передаваемых в морскую авиацию из АДД, при ее переходе на Ту-4), ну а в начале пятидесятых уже пошли реактивные. В результате, самой яркой страницей жизненного цикла Хе-177, по иронии судьбы, сконструированного и сделанного в Германии, воюющей с нами — оказалась именно та битва в Японском море, когда "хейнкели" уже несли красные звезды на крыльях.

Над Японским морем. 23 июня 1945.

Они опоздали на битву. И нет им прощения!

Берег остался позади, меньше двух часов назад. Мори Танабэ был не только мастером воздушного боя, но и опытным морским пилотом. Сейчас они увидят эскадру, сядут на "Тайхо", как было предписано, дозаправят свои "зеро — райсены", и пойдут в бой. Армия в Корее истекала кровью и Флот пришел ей на помощь. Должен был прийти!

Русские высадили десант в Вонсане, перерезав железную и шоссейную дороги, единственный путь снабжения восточного фланга Корейского фронта. Попытка сбросить гайдзинов в море обернулась лишь громадными потерями. Флот должен помочь, нанеся по русскому плацдарму мощный артиллерийский и авиационный удар! И прикрыть бомбардировщики Армии, действующие с авиабаз Метрополии. Отчего не из самой Кореи? Там уже практически не осталось авиации, аэродромы перепаханы русскими бомбами, и нет бензина. Выбить "вонсанскую пробку", одержав наконец первую победу над русскими в этой войне — показать, что страну Ямато рано сбрасывать со счетов!

Они уже были в воздухе, когда по радио передали — над эскадрой идет бой, огромное количество русских самолетов, в том числе и русские камикадзе. Флот несет тяжелые потери, скорее нужна помощь! Значит, там действительно очень плохо, раз сказал так, не побоявшись потери лица? Прибавить газ, рассчитав расход бензина так, чтобы хватило на десятиминутный бой, и посадку на палубу!

Мори Танабэ был хорошим навигатором, и вывел эскадрилью точно в условленное место. Там не было ничего, они свернули к югу, осматривая горизонт. И наконец нашли.

Плавающие обломки, пятна мазута, плотики, и тела. Очень много, по всему морю внизу. И ни одного корабля. А люди на плотиках, увидев красные круги на крыльях, приветливо махали руками — значит, это были свои, не гайдзины! И он мог сделать для них — разве что пройтись огнем из всех стволов, чтобы прекратить мучения и избавить от позора плена? Поскольку ясно было, что раз флот погиб, то никого не пришлют сюда спасать выживших.

И некому было мстить — русские ушли. Потопив всех — эскадрилья прошлась над всем квадратом на карте, и не было ни одного корабля, лишь тела и обломки. А стрелки топливометров уже склонялись к опасной черте.

Если бы они не спешили, на запоздавший призыв, а шли на крейсерском режиме! Если бы не тратили бензин на бесполезные поиски! Если бы все пилоты эскадрильи умели, как сам Танабэ, регулировать режим работы мотора, обеспечивая максимальную дальность! Теперь им не хватало горючего, чтобы вернуться домой. И дотянуть до корейского берега, тоже!

Кто со мной? На запад — где есть шанс встретить гайдзинов! И забрать их жизни до того, как упадешь в море сам. А кому жизнь дороже чести, тот может лететь назад, у берегов Японии есть шанс, что вас подберут. Откликнулись лишь трое из одиннадцати, сам Танабэ четвертый, остальные повернули назад. Не самураи — мясо! Жаль, что в этой войне выживут именно такие!

Из четверых не долетел никто. Отстал и упал в море один, второй, третий, вот и у самого Танабэ зачихал и остановился мотор. И лишь равнодушное синее море под крылом, и пустое небо вокруг. Полоска далеко, на самом горизонте — берег Кореи. Но до него не дотянуть! Можно прыгать, но зачем — чтобы умирать в море, если только не выловят гайдзины? Для самурая почетна смерть на поле боя, в доспехах, и с оружием в руке. А что есть оружие для пилота? Значит, надо остаться в кабине истребителя до конца. Пресветлая Аматэрасу, я иду к тебе!

Еще через минуту, над местом, где упал "зеро", появилась пара Ла-11. Ведущий доложил на пункт наведения, что наблюдал падение японца в море — наверное, мотор сдох, ведь говорили пленные, что у них на самолетах военной сборки нередко в полете отказы? И пожалел, что не хватило всего ничего, чтобы записать этого самурая себе на счет — ну что там, на локаторе, стоило навести поточнее?

Подводная лодка Н-4. Японское море, восточнее Вонсана. Вечер и ночь 23 июня 1945.

Видяев смотрел в перископ. Ну вот он, "Ямато", краса и гордость японского флота! Хотя "Тирпиц" повнушительнее выглядел тогда, в сорок втором. Получив всего лишь одну летающую торпеду, которую потомки называли "гранит" — но все же, был на грозный боевой корабль похож. А это, что пока еще болтается на поверхности, но упорно не тонет — как может выглядеть даже линкор, по которому отработала, наверное, целая авиадивизия? Из штаба передали — раз уж вы там, то второй авиаудар отменим, значит первый уже был, и хорошо прилетело самураям? Линкор больше на громадный железный понтон похож, "охваченный морем огня", как в песне про "Варяга".

Даже легкое разочарование есть — ну ничего похожего на "моделирование на компьютере", как на курсах у Лазарева было. Атака японской эскадры, с прорывом к главной цели через плотный эскорт эсминцев — сколько тогда приходилось попотеть, чтобы увидеть на экране осточертевший уже силуэт, в перекрестье визира — "Ямато", "Мутсу", "Тайхо", "Унрю", "Дзуйкаку"? И еще надо было оторваться от преследования, зело упорного и квалифицированного — причем характеристики японских гидролокаторов "при прохождении на высших уровнях" скорее, американским сонарам соответствовали. А при наивысшей сложности, когда ты уже, казалось, оторвался успешно, происходил "выход босса", как отчего‑то называл это Лазарев, появлялась подлодка — охотник, ждущая в засаде!

— Так ведь нет пока такого у японцев!

— А если появится? Немцам не уподобляйтесь, чтобы как противник не готов, так "жирные годы", а как нормальное ПЛО, то скисли!

Так что, ожидал чего‑то похожего. Ради чего их, командиров "акул", и готовили, чтобы разделать под орех японский флот, третий в мире по силе. Но летчики успели раньше. Ну что ж, добьем — чего еще остается, зачем сюда шли, спешили? Условия полигонные, большая цель в пяти кабельтовых, скорость не больше пяти — шести узлов. Шесть торпед, полный залп — даже жалко "СН" тратить, но в этот поход "белые акулы", с учетом ожидаемой большой драки, простые прямоходные не принимали вообще. Перископ опустить, противодействия не ожидается, но положено так. Пять взрывов невооруженным ухом услышали по истечении времени, как положено с такой дистанции, по секундомеру минута двадцать две — минута сорок. Одна не попала, или не сработала — командир БЧ-3, запись в журнале? Инструкция ведь действует, при каждом применении (а особенно, несрабатывании) "умных" торпед, после сдать бригадному минеру (а он в штаб флота отправит) подробное описание, все данные стрельбы, и кучу сопутствующего, вплоть до гидрометеоусловий и магнитного склонения места. Есть шестой взрыв, акустик докладывает, судя по времени, самоликвидатор сработал!

"Ямато" ход потерял, но не тонет, собака! Хотя половина торпед с неконтактными взрывателями были, должны днище проломить, в обход ПТЗ! Или просто большой слишком, долго будет помирать? Торпеды ценные, жалко. Вроде, кренится. Подождем?

У нас ведь вторая задача есть, штабом флота поставленная. Раз нас на этого зверя вывели, вместо повторного авиаудара. Провести поиск и спасение наших сбитых летчиков. И прихватить для разведотдела пленных, желательно в чинах. Так эта большая сволочь потонет наконец, или нам еще торпеды тратить? Уже темнеет, как плотики будем искать?

И тут доклад акустика — подводная лодка, под дизелем. Еще кто‑то из "акул" на помощь торопится? Или местные, в надежде, что‑то и им перепадет? Лазареву было хорошо, "компьютер" звук анализировал и выдавал не только тип корабля, но даже конкретный экземпляр, если он прежде встречался и в "базу данных" попал. А у нас, только ухо акустика и его память. Слушай, ты же "акул" от местных "щук" отличал — на что больше похоже?

Не отличить. Может и впрямь, свой? Так чего же он внаглую к цели над водой прется, ведь заметят? Судя по дистанции, ему уже погрузиться пора, и заходить в атаку под водой. Никто из "акул" так рисковать бы не стал. Может, союзника бог сюда занес — хотя все что севернее Корейского пролива, это наша оперативная зона? Или все же японец? Топить или не топить? Так успеем!

Акустик докладывает — слышны разрывы на воде снарядов среднего калибра, пеленг близок к тому, что на подлодку. На "Ямато" еще какая‑то артиллерия осталась, он стреляет. Значит, там все‑таки не японец был? Чего ж тогда так глупо подставился? Перископ поднять, выходим в повторную атаку! А ведь интересное входит кино — что за черт?!

В стороне от туши линкора виден силуэт подлодки, и с нее что‑то передают ратьером, ясно виден мигающий огонек. Предположение, что наш или союзник в таком положении предлагает линкору сдаться, отбрасываем как бредовое. Значит, все же японец — убеждает тех, кто на "Ямато", что он свой. А чего ж по нему стреляли — так не иначе, за нас приняли! После нашей атаки едва полчаса прошло — решили, что тот их противник всплыл? Так, вроде разобрались, не стреляют больше. И лодка подходит к борту линкора, что там дальше происходит, не видно, но явно не сплетнями обменяться, а по серьезному делу. Ну а мы позицию займем — отходить будут в восточный сектор, нечего самураям делать в других направлениях! Если кого‑то или что‑то важное забрали — то повезут домой.

А они долго, однако! Стемнело уже совсем, ничего не разобрать. Можно выставить антенну, и запросить, для полной уверенности, нет ли здесь лодок наших, или союзников. Передача сжатая в секундный импульс, японцы не перехватят и не запеленгуют. И подождать, что ответят. Чем все же они там занимаются, нам уже ждать надоело! Что они могли незаметно отвалить, не смешите, акустикой бы услышали точно!

Наконец, двинулись! Ими и займемся в первую очередь — линкор никуда не убежит. А тут, похоже, что‑то ценное вывозят! Готовы две торпеды на кильватер, и две противолодочные, если погрузиться успеют. Луна вышла, не полнолуние, но можно что‑то разобрать — вот он, самурай, силуэт на нашу "эску" похож, могли бы и спутать. Позицию мы изначально выбрали хорошо, ну чуть вперед продвинуться в малошумном режиме, на маломощных и тихих "моторах подкрадывания", не могут японцы нас услышать, в режиме полной тишины. Дистанция четыре кабельтова, практически в упор, промахнуться сложно. Ну, получай фашист торпеду! Услышал что‑то, в последний момент, начал отворачивать — но поздно уже. Обе попали — одна сразу в борт врезалась, вторая кильватер захватила. Для средней лодки — а это, похоже, тип Ро, на девятьсот тонн, по справочнику — смертельно, без варинтов!

Теперь с большой сволочью, "Ямато", разберемся. Если еще не затонул — торпед не пожалеем. И приступим к выполнению второй поставленной задачи!

Капитан — лейтенант Симидзу Иширо, командир подлодки Ро-50.

23 июня в три часа дня я получил приказ, следовать к эскадре адмирала Морисита. Найдя, доложить о ее состоянии. И спасти самого адмирала с его штабом.

Приказ вверг меня в уныние. Если сильная эскадра Императорского Флота, вблизи от берегов Японии, подвергается настолько большой опасности, что ее состояние и координаты точно неизвестны. Но надо было выполнять — и Ро-50 направилась в предписанный район, восточнее Вонсана. По пути следования дважды пришлось погружаться от русских самолетов. Наконец, уже на закате солнца, был обнаружен линкор "Ямато" в сильно поврежденном состоянии, других кораблей рядом не было. При сближении, Ро-50 была неожиданно обстреляна вспомогательной артиллерией линкора — это недоразумение было устранено, после того как мы обменялись опознавательными.

Мне приходилось прежде видеть "Ямато". И больно было смотреть, во что превратился грозный и красивый линкор, принявший десяток прямых попаданий тяжелых авиабомб, и несколько торпед. Причем торпедная атака была незадолго до нашего появления, чем и объясняется "салют" при встрече, нас приняли за русскую подлодку. На мой вопрос о состоянии корабля, пришел ответ, "через два — три часа пойду ко дну".

Я запросил разрешения встать борт к борту, отсутствие волнения это позволяло. В то же время, были все основания считать, что русская лодка после атаки поспешила уйти из этого района, это азбука тактики подводников, и подтверждением мог служить факт, что "Ямато" не был добит. А приказ должен быть выполнен — поднявшись на борт, я лично сказал о том адмиралу Морисита.

Изменилось бы что‑нибудь, если бы, в строгом соответствии с приказом, адмирал со своими офицерами тотчас же сошел бы на мою лодку, и мы немедленно отправились бы домой? Думаю, что нет — ведь как оказалось, русский подводный убийца ждал лишь удобного случая, чтобы нанести удар! Но я хочу рассказать о том, чему был свидетелем.

Адмирал категорически отказался спасаться один. Сначала он спросил меня, сколько человек я могу взять на борт. А затем, обратившись к офицеру, исполнявшему обязанности командира линкора, приказал отобрать среди экипажа тех, кто еще будет полезен Японии — отбирая не только по квалификации и опыту, но и еще больше, по морально — психлогическим качествам, "в ком сильнее дух истинного самурайства". Процедура была проведена, причем свидетельствую, что экипаж отнесся к ней в высшей степени достойно, без возмущения и видимого падения боевого духа. Напротив, наша вера, что страна Ямато будет жить и с честью выйдет из временных трудностей, укрепилась при виде того факта, что самых достойных, при самом тщательном отборе, оказалось втрое больше, чем было задумано взять! И адмирал сначала хотел предложить тянуть жребий — а затем приказал мне, погрузить всех!

Экипаж Ро-50 составлял 54 человека. Сверх того, на борту оказалось еще 287 героев из команды "Ямато"! Люди не только заняли все мыслимые места в отсеках, но стояли и сидели на палубе — конечно, при необходимости погрузиться, они были бы обречены, но это все же была лишь вероятная смерть, в сравнении с гарантированной гибелью на обреченном линкоре. И конечно, со всеми почестями был перенесен портрет Божественного Тэнно.

На "Ямато" осталось еще больше тысячи человек. Включая раненых — которых на лодку не брали. Японии сейчас нужны здоровые солдаты, а не калеки. Мы надеялись, что смерть тех, кому не повезло вытянуть счастливый билет, будет быстрой и легкой. А не такой, как у американских моряков, которую я видел в сорок втором, когда был старшим помощником на другой лодке. Тогда мы заставили их бежать через строй наших матросов, вооруженных палками и мечами — после чего тело сбрасывалось за борт. Бусидо гласит, что жизнь сдавшегося врага не стоит и горстки пепла. Потому, мы ждали от русских и американцев точно такого отношения, как бы мы сами поступили с ними.

С таким количеством пассажиров, мы наверное, не смогли бы погружаться. Даже если не брать в расчет гибель тех, кто на палубе — воздуха в отсеках просто не хватило бы для дыхания такого числа людей. Надежда была лишь на то, что Ро-50 была совсем новой лодкой, вступившей в строй полтора года назад. И почти двадцати узлов надводного хода должно было хватить, чтобы за ночь отойти миль на полтораста к юго — востоку, а там уже не слишком далеко до берегов Японии, и авиация может нас прикрыть, когда мы пошлем радиограмму.

Казалось, боги не оставили нас своей милостью. Но вдруг мы увидели следы торпед, несущихся к нашему борту! И поздно было уже погружаться или менять курс. Взрывы были страшны, кормовая часть лодки со всеми людьми на палубе просто исчезла, а рубка оказалась вровень с водой. У всех, кто был внизу, в отсеках, не было ни единого шанса. Может быть, боги решили, что земная история народа Ямато завершена, и надо взять на небо лучших?

Уцелело лишь пятнадцать человек — те, кто были наверху, и не оказался ранен или контужен. И адмирал был среди нас — задержавшись на мостике, рядом со мной. Один из матросов отдал ему свой пробковый жилет. И была страшная ночь, люди тонули один за другим, не в силах бороться, или же в жилетах плавали мертвые тела. К утру остались лишь я и адмирал. Я сказал себе, что должен жить, хотя бы затем, чтобы рассказать о подвиге во славу Японии, свидетелем которого был.

Откуда‑то возникла надувная лодка, в которой сидели трое. Это оказались русские, экипаж сбитого бомбардировщика. Отчего‑то они не пристрелили нас в воде, и не забили веслами, а вытащили к себе. Мы были слишком измотаны и безоружны, чтобы оказать сопротивление, русские были в гораздо лучшей физической форме, у всех у них были пистолеты, и даже один автомат. И эти русские были уверены, что их скоро спасут — судя по тому факту, что они дали мне и адмиралу по нескольку глотков из фляги, а не берегли воду исключительно для себя. Затем мы увидели подводную лодку, и я подумал, что если это японская субмарина, то я попрошу, чтобы этим русским дали быструю смерть, обезглавив мечом. Но старший из них показал гранату, и я понял, что эти гайдзины скорее взорвутся, чем пойдут в плен. И это оказалась русская подлодка, причем та самая, что потопила нашу Ро-50.

Гайдзины обращались с нами по — лицемерному вежливо. Не били, не пытали — но подвергли нас самому страшному унижению, заставив пройти строем по своему Владивостоку. Фотографировали, и печатали снимки в газетах — те, чьи лица можно было узнать, были опозорены навек! Тогда нам казалось, что нет ничего страшнее — полная потеря лица, после которой нельзя жить.

А когда мы вернулись наконец домой, то увидели, что случилось еще более страшное. До нашего позора никому не было дела — потому что лицо потеряла вся Япония.

26 июня 1945. Токио, Императорский Дворец.

Нередко бывает, что труп, попавший в огонь, вдруг начинает двигаться, словно живой: шевелит рукой, поворачивается или словно пытается сесть. Это явление, способное напугать несведущих, объясняется всего лишь сокращением мышц под действием высокой температуры. Мертвое тело остается мертвым, лишь ненадолго приобретая жуткую иллюзию жизни, на самом же деле ему недолго остается до превращения в пепел…

Таким трупом казалась сейчас императору Хирохито Япония. Еще воюют солдаты, делают оружие рабочие, командуют офицеры — но все это только последние движения уже неживого перед сожжением в огне вражеского нашествия.

На новом совещании Высшего совета управления войной, где сегодня председательствовал божественный микадо, присутствовали те же, что и на предыдущем, за исключением адмирала Тоеда, командующего Объединенным Флотом. Судьба его, так же как и адмиралов Одзавы и Мориситы, была неизвестной. Зато всем было известно страшное: флота у Японии больше нет.

— Авианосцы погибли все — сухим голосом говорил адмирал Енаи — и громадные потери среди палубной авиации. Из линкоров — остался один "Харуна", в Куре, заканчивает ремонт после повреждений, полученных в прошлом году у Филиппин. Тяжелые крейсера — остались лишь "Такао" в Сингапуре, и "Аоба", также завершает ремонт. Легкие крейсера — уцелели лишь "Ойода", в ремонте, и "Сакава", единственный, пребывающий в строю. Учебные крейсера — "Кашии" в Сингапуре, и "Кашима" в Метрополии, в Куре, также в строю. "Флотские" эсминцы, так же как корабли ПВО тип "Акицуки" погибли полностью, будучи расходным материалом во всех сражениях. Старые эсминцы, эскортные эсминцы и миноносцы — уцелело одиннадцать штук, в реестре указано. В постройке авианосец "Ибуки", с готовностью не раньше января следующего года, и три авианосца типа "Унрю", второй серии, готовность не раньше следующего лета, при условии бесперебойного обеспечения ресурсами, что под сомнением. Также на стапелях два эсминца ПВО тип "Акицуки", к постройке еще двух, из того же заказа, фактически не приступали, из‑за отсутствия металла. Подводные лодки — в строю восемнадцать единиц в Сингапурской эскадре, и шестнадцать здесь, в Метрополии. Но в постройке сорок малых скоростных субмарин нового поколения, из которых десять могут быть введены в строй до конца лета, опять же при условии обеспечения ресурсами. И восемь "средних скоростных", аналог немецкого "типа XXI", из которых шесть также могут поднять флаг в течение лета — осени — точнее сказать затрудняюсь, из‑за все той же неопределенности с ресурсами. По малым кораблям, как эскортные, тральщики, канонерские лодки и минные заградители, а также катера всех типов — подробно указано в реестре. Скажу лишь, что эскортные флотилии понесли неожиданно большие потери от русской авиации — положение настолько серьезно, что мы не рискуем в дневное время посылать корабли в район Курильских островов и пролива Лаперуза. Русские подводные лодки замечены у восточного побережья Хоккайдо, и даже у входа в Сангарский пролив. И есть достаточные основания полагать, что русская "моржиха", она же "полярный ужас", здесь. По крайней мере, разгром эскадры Одзавы, это что‑то запредельное для обычных подлодок. Мне тяжело это говорить — но русские имеют сейчас господство на море, в водах севернее и западнее Метрополии. И Флот в настоящий момент не может это изменить.

— То есть вы хотите сказать, если русские завтра начнут вторжение, Флот будет не в силах этому помешать? — спросил военный министр Анами — что ж, Армия готова защищать страну Ямато и божественного тэнно. Я рад доложить, что мы имеем сейчас в Метрополии пятьдесят девять дивизий, не считая отдельных бригад и батальонов! Два миллиона триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров регулярной армии и армейской авиации, двести пятьдесят тысяч специальных гарнизонных сил, а так же два миллиона двести пятьдесят тысяч в армейских строительных частях — и, насколько мне известно, миллион триста тысяч в строительных частях флота! И есть еще гражданский добровольческий корпус численностью в двадцать восемь миллионов человек!

— Каждый японец будет рад умереть за страну Ямато и Божественного Тэнно! — поддержал военного министра адмирал Ониси, исполняющий обязанности начальника генерального штаба Флота вместо погибшего Тоеды — и если двадцати миллионов жертв хватило бы для нашей победы, то неужели тридцати миллионов не хватит для достижения почетного мира? Который станет не поражением, а передышкой — накопив силы, Япония поднимется, и отомстит, и возьмет наконец по праву принадлежащее ей! Пусть это будет уже не при нашей жизни.

— Речь идет не только о военной капитуляции — сказал начальник генерального штаба армии Ёсидзиро Умэ — есть сведения о "плане Моргенау", который янки готовили для Германии. К которой у них был куда меньший счет. Если мы сдадимся — Японии не будет, а лишь подобие Сиама или какого‑нибудь малайского султаната. И не будет шансов подняться — можно не сомневаться, что особому искоренению подвергнется самурайство и сам его дух. Вы можете представить страну Ямато без самураев?

— Каковы наши реальные военные возможности? — спросил премьер — министр Куниаки Коисо — господин Енаи упомянул ресурсы, необходимые для достройки кораблей, вместо погибших. У нас больше нет нефти, нет угля для домен, нет маньчжурской промышленной базы — в Метрополии же производство понесло значительный урон от бомбардировок, дезорганизовано мероприятиями по рассредоточению, остановлено из‑за отсутствия сырья и энергии. Выпуск военной продукции упал впятеро, и не видно никаких перспектив к улучшению. И мы не сможем обеспечить продовольствием все население, если даже в армии приходится сокращать пайки. Господин Умэ, не вы ли мне вчера показывали доклад, что авиабензина в Метрополии осталось меньше чем на месяц, и это все наши запасы? А вы, господин Анами, не подскажете, насколько обеспечены вооружением упомянутые вами пятьдесят девять дивизий?

— Мы могли выдержать войну с одной Державой — сказал министр иностранных дел Сигэнори Того — но когда против нас ополчились все Державы мира, положение безнадежно. И надеяться что они устанут от войны раньше нас, смешно — напротив, ее продолжение будет лишь крепить их намерение после обойтись с нами самым безжалостным образом.

Спор накалялся. Три голоса за капитуляцию (или хотя бы, за рассмотрение предложений вражеской стороны), три за продолжение войны самым бескомпромиссным образом. Однако решало сейчас не число голосов. Хирохито слушал очень внимательно, сам не вступая в прения — мнение Божественного Тэнно непогрешимо, и оттого, его голос должен прозвучать последним. Ведь если после слова Императора выяснится что‑то важное, то придется или следовать не наилучшему решению, или, что гораздо страшнее, потерять лицо, изменив свой вердикт!

Император знал, что представители Армии изображают гораздо лучшую картину, чем она есть на деле — не по умыслу, а оттого, что им хочется в нее верить. Войска в Корее отступают под натиском русских, бои идут уже на подступах к Сеулу. Остатки Квантунской армии загнаны на Ляодунский полуостров, и надо полагать, что для русских взятие их бывшей крепости Порт — Артур будет делом чести. Дивизии, идущие из Китая, уже разбиты и отброшены повернутой на них русской Шестой танковой армией. Англичане наконец заняли всю Бирму, и готовы вторгнуться в Малайю и Индокитай. Во Вьетнаме начался мятеж, поднятый так называемым "фронтом Вьетминь", в Ханое, Хюэ и Сайгоне идут уличные бои. Американская морская пехота высадилась на Окинаве. Даже Чан — Кай — Ши, недобитый в прошлом году, воспрял духом и пытается изображать активность. Но самое главное и страшное — русские, захватив Карафуто, не только не выводят оттуда войска, а перебрасывают еще и новые! Уруп ими взят, скоро и Итуруп падет, за ним Кунашир, что дальше? Ответ очевиден — активность русской авиации растет не только над проливом Лаперуза и островами, но и над Хоккайдо. Русские ждут лишь, когда их фланг будет обеспечен — после взятия Кунашира начнется вторжение в Метрополию!

Пятьдесят девять дивизий, четырнадцать бригад — вот только генерал Анами стыдливо признал, что артиллерия в них наличествует, от трети до половины положенного штата (причем пушки зачастую, времен русско — японской войны), стрелковым оружием обеспечены на шестьдесят процентов (включая древние винтовки Мурата и "арисаки" первых моделей). Не хватает боеприпасов, нет топлива — если автотранспорт еще можно перевести на газогенераторы, то чем танки заправлять? Солдаты — в большинстве, слабообученые новобранцы. Это при том, что на островах русские с легкостью перемололи две кадровые дивизии довоенного состава, сидящие в долговременных укреплениях — сами имея меньшую численность десанта, чем обороняющиеся гарнизоны! Их авиация господствует в воздухе, их артиллерия сильнее нашей, ну а танки, это вообще что‑то ужасное! Это будет страшнее нашествия монголов — да, можно поднять на бой хоть все население Японии, вооружив бамбуковыми копьями и палками, коль не хватает винтовок. Чтобы смерть встречала захватчиков из‑за каждого камня, из‑за каждого угла — как у самих русских в эту войну с немцами были партизаны!

Вот только Япония не Россия, территория много меньше. И естественным ответом со стороны любой армии вторжения будет война на полное истребление. Как на Карафуто, где русские согнали все японское население в особые лагеря — и легко представить, что с ними будет после, взгляните на места заключения пленных англичан и американцев в Японии! Скорее всего, ни Карафуто, ни Курилы они нам уже не отдадут — в Европе русские поступали по правилу, "где ступила нога нашего солдата, там уже наша земля" (вполне по — японски!), на этих условиях они заключили мир с Финляндией, и требуют того же от норвежцев. Продолжая сопротивляться, мы с большой вероятностью утратим Хоккайдо, особенно если Сталин о своих бывших подданных вспомнит (прим. — исторический факт: в 1779 г. русские промышленники приняли хоккайдских айнов в русское подданство, собирая с них ясак, так же как с сибирских племен. Япония в то время имела лишь княжество Мацумаэ на юге острова. К сожалению, в то время Россия не располагала на Тихом океане флотом и вооруженной силой, чтобы подкрепить свои притязания — В. С.). И будет страшная мясорубка, которая захлестнет северные территории и неудержимо покатится на юг, не оставляя ничего живого. Итог будет еще гибельнее, чем при принятии капитуляции, какой бы тяжелой она ни была! И когда все стихнет — не останется надежды, что Япония когда‑нибудь восстанет из пепла, потому что некому будет ее поднимать.

Да, японский народ терпелив, и ему не впервой отстраивать свои разрушенные дома, и восстанавливать прежнюю жизнь, после землетрясения, тайфуна, цунами. Вот только что делать, если надвинется цунами высотой с гору Фудзи, после которого вообще не останется живых?

Любой ценой необходимо избежать такого конца! А значит, оставалось одно — полная капитуляция и подчинение всем требованием противников. Если народ страны Ямато выживет — останется и надежда.

Хирохито хорошо знал историю. Когда‑то монголы, от нашествия которых Японию спас лишь Божественный Ветер — тайфун, вовремя уничтоживший флот вторжения — завоевали соседний Китай. Китайцам пришлось покориться и жить под властью чужеземных варваров более ста лет. Но со временем сила завоевателей ослабла, китайский народ поднял восстание и сверг династию угнетателей, а Китай вновь стал великой державой.

Так и Япония когда‑нибудь снова станет свободной и победоносной, пройдет пятьдесят лет, сто или больше… Возможно, сам Хирохито не увидит возрождения родной страны, но сейчас он сделает все, чтобы потомкам было что возрождать.

Хирохито дождался того момента, когда члены совета постепенно замолчали и повернулись к нему, ожидая окончательного вердикта, и тихо произнес фразу вскоре ставшую знаменитой.

— Продолжение войны может иметь своим единственным результатом уничтожение японского народа и продолжение страданий всего человечества. Кажется очевидным, что нация не в состоянии более вести войну и ее способность защитить свои берега сомнительна. Пришло время 'вынести невыносимое'. Япония должна принять условие безоговорочной капитуляции.

Подполковник Цветаев Максим Петрович, 56–я гвардейская танко — самоходная бригада.

Вот он — Порт — Артур. К которому мы, как к Берлину шли. Отчего‑то казалось, вернем его, восстановим историческую справедливость — и конец этой войне.

Путь по Маньчжурии запомнился мне прежде всего пылью, лезущей во все щели, а также в нос, рот и глаза. В экипажах, кто ехал по — походному, высунувшись из люка, то надевал мотоциклетные или летные очки, а у кого не было этой полезной вещи, то предпочитал наблюдать через тримплекс, видно было немногим хуже. Но как дожди пойдут, то дороги в болото превратятся, так что нам еще повезло. А собственно боев почти и не было — так, стычки головных дозоров с кучками фанатиков, пытавшимися нас задержать. Странно, но японцы даже мосты часто не минировали — хотя на их "живые мины", смертников с взрывчаткой, мы насмотрелись достаточно. Потери в технике от них были редко, мы еще с Европы привыкли сажать на броню автоматчиков, и какие тогда шансы у самоубийцы даже пять шагов пробежать и не словить пулю? Конечно, если не зевать. Бывало еще, что японцы лежали у дороги, или даже прямо на ней, притворяясь убитыми — так что дозор очень скоро стал стрелять во все подозрительные тела, которые и взрывались иногда.

А настоящих боев помню лишь два. Один, когда настигли отступающую японскую колонну — но когда наша бригада подошла, все было уже практически закончено, даже пострелять почти не пришлось. Второй раз было серьезнее, японцы укрепились в деревне, силами до усиленного батальона, даже с артиллерией и танками. Так, что сходу смять не получилось, пришлось разворачиваться в боевой порядок, и брать деревню штурмом. Китайцев было жалко, в чужом пиру похмелье — но снаряды не разбирают, особенно если сначала по площади залпом "катюш" накрыть, а после бить по каждому сараю, откуда раздастся хоть выстрел. Пушки у самураев были слабенькие, вроде наших сорокапяток, и еще несколько дивизионных, на высоких железных колесах, как в фильме про революцию и Гражданскую. А вот из танков, один оказался "пантерой", и даже сумел подбить Т-54 головного дозора — хорошо, экипаж выскочить успел! Мы эту "кошку" и сожгли, наш певец Скляр отличился, прямое попадание с тысячи ста метров — а японцы нам не ровня, ну кто же с одного места, пусть даже удачно выбранного, стреляет, позиции не меняя совсем? Хотя может, у них мотор сдох, или ходовая, вот машину в засаду и поставили? Уже не понять, после того как у них боекомплект рванул — и кто там был, японцы или немцы, нехай их Аматерасу сама сортирует!

Может, у других и погорячее было. Но я лишь за наш передовой отряд 59го корпуса говорю, в котором наша бригада — чему сам был свидетелем. У перешейка, те самые Цзинджоунские позиции, что Степанов в романе "Порт — Артур" описал, мы были 24 июня. Тут у японцев было подобие обороны, укрепрайон, построенный еще до того, как они Маньчжурию захватили. Так что наши войска приостановились — думали тогда, сейчас тылы подтянем, и вперед. Бои местного значения были — поскольку самураи свою полосу обороны спешно укрепляли, и сами, и толпу китайцев с лопатами согнав, ну а мы, естественно, старались помешать. В первый день над нами даже японская авиация появлялась, но уже 25 числа наши это безобразие прекратили, 26 июня мы увидели в небе Илы — штурмовики в большом количестве, а еще прибыли "бронегрызы", 8я ШИСБР, и боеприпасов подвезли, так что дело пошло веселее. В сорок пятом у нас уже научились людей беречь, сначала обстрел и авиаудары, лишь после пехоту в атаку, и не абы как, а по правильной тактике. Тогда я снова, после Зеелова, увидел действие бомб и снарядов "объемного взрыва", вроде и возле дота рвануло, а внутри мертвые все, убило перепадом давления.

И тут 27 июня японцы парламентеров присылают. Я на тех переговорах не присутствовал — но очень быстро известно стало, о чем там говорили — и секретом особым это не было объявлено, и политработники прямо цитировали, да и переводчики и писаря тоже люди, друзей имеют. Будто бы их император объявил о капитуляции — так что, конец войне! Ну тогда, вы оружие кладете, мы входим в Порт — Артур? Нет, отвечают, их командование разъяснило, по какой процедуре все должно происходить, чтобы по самурайской чести. Все остаются на позициях, какие на этот момент есть — а когда мир окончательно будет подписан, тогда японские части вывозятся домой, где оружие и сложат. Мать — перемать, что ваше командование решило, это ваши проблемы — нам оно не указ! Или вы сдаетесь, раз император согласился, или будет штурм! Дальше разные версии, кто из наших что про их императора сказал — так главный из японцев чуть за саблю не схватился, а затем прорычал, что скорее Япония погрузится в море, чем истинный самурай склонит голову перед проклятыми гайдзинами (слово, у них обозначающее то ли варваров, то ли вообще, дикарей). Так и разошлись — вернулись парламентеры назад, мы же не фашисты, чтобы законы войны нарушать?

Три дня было затишье. В штабе корпуса слышал, что КВЖД и ее южный участок ударными темпами под нашу колею перешивают, и вот, завершили наконец. Прибывали лишь новые части, причем не столько пехота, как артиллерия — например, гвардейская минометная бригада особой мощности (не путать с "катюшами", те просто гвардейские минометчики, а "особой мощности", это "тюльпаны"), или корпусные артполки, калибра 152 и 203 — сам видел, как пушки стояли буквально колесом к колесу, как при взятии Берлина. Прибыла даже железнодорожная батарея 180мм транспортеров, морские пушки как на крейсерах, от японского флота нас прикрыть — если по сухопутным целям "тюльпаны" и эффективнее, и дешевле? А еще, в небе очень часто кружились разведчики, их ни с чем не спутаешь, когда одиночный Ту-2 или Пе-2 на ту сторону летит, сопровождаемый парой или звеном истребителей. И "рамы" ФВ-189 над передним краем, цели берут пока на карандаш. Ясно было, что скоро начнется!

И знаете, мы как‑то не особо и сожалели, что самураи капитулировать отказались. Хотелось конечно, чтобы скорее войне конец, и домой. Но так уже было вбито в нас про "героев Порт — Артура", что войти туда без боя… ну вот представьте, вы бы к экзамену долго готовились, даже не для аттестата, а лично себе показать, что способен и достоин — и вдруг вам документ кидают просто так, даже не спрашивая? Отказываться, может быть, и я бы не стал — но вот на душе было бы что‑то не то! Ну и в войне этой мы разогнались уже, как товарный состав, сложно остановиться, привыкнуть что нет обстрелов и бомбежек, для нас это уже как норма было тогда. Японцы сдаваться отказываются — ну, им же хуже!

1 июля — загремело! Наш маршал сказал, что при двухстах орудиях на километр фронта, о противнике не спрашивают и не докладывают, а лишь сообщают, до какого рубежа наступающие войска дойти успели. Сколько у нас тогда стволов было, я не считал — но на вид и на слух, не меньше, чем на Одере. А по тому, до чего не дотягивалась артиллерия, работали штурмовики — да и наши самоходки, "тюльпаны" и "катюши" вполне справлялись с задачей, сопровождать наступление не только огнем, но и "колесами". Японцы же, я считаю, поступали тактически безграмотно, все время подбрасывая резервы на первую линию обороны, что позволяло нам перемалывать эти войска, при малых своих потерях. А впрочем, что еще оставалось самураям, если не было у них сильного мобильного кулака, танковых частей, чтобы пытаться вести с нами маневренное сражение после прорыва линии своей обороны? Тогда как у нас, 59й корпус Первой Краснознаменной армии был поддержан тремя танковыми бригадами полного состава, все на Т-54, нашей тяжелой самоходной бригадой, и еще четырьмя самоходными полками, да и "бронегрызы" имели в составе саперные и огнеметные танки, очень эффективные против дотов.

3 июля был полностью очищен Дальний. Первая Краснознаменная выходила на высоты вокруг Порт — Артура, японцы пытались обороняться примерно по тому рубежу, который сорок один год назад защищали наши деды, нас это лишь обозлило! Утром 4 июля по горе Высокой работала авиация Дальнего Действия, бомбардировщики налетали волна за волной — а затем, после удара гвардейских минометов, в атаку поднялась гвардейская пехота, нам было сложнее, там рельеф для техники не слишком удобный. И мы взошли на эти высоты — в 1904, японцы почти год штурмовали эти позиции, обороняемые двадцатью пятью тысячами русских солдат, потеряв своих сто тысяч, сейчас же пятьдесят тысяч самураев не сумели продержаться против нас и четырех дней! Так ведь товарищ Сталин, это не бездарь Николашка, а командующий Первой Краснознаменной генерал армии Белобородов, когда‑то красный партизан Гражданской здесь, на Дальнем Востоке, член ВКП(б) с 1926 года, командовавший в сорок первом под Москвой 78й дивизией, ставшей там 91 гвардейской, а в сорок четвертом уже армией, бравшей Кенигсберг — это не какой‑то там дурак и предатель Стессель!

4 июля мы вошли в Порт — Артур, добивая еще сопротивлявшихся японцев. Примечательно, что вопреки словам о "самурайской чести", командующий японскими войсками, генерал Сэйти Кита со своим штабом предпочел сдаться нам, а не вспороть себе живот. Так вышло, что я был свидетелем этой сцены — сей бравый самурай сначала заявил, что "подчиняется неодолимой силе", а затем поинтересовался, дозволено ли будет ему и другим старшим офицерам оставить себе личное холодное оружие? И получил ответ, что о том надо было думать раньше, когда вам предлагали организованную капитуляцию — а когда ваша крепость уже взята штурмом, условия другие! Впрочем, если вы намерены совершить харакири, это ваше право, прямо сейчас — или же, все идут в плен на общих основаниях. Где, согласно Женевской Конвенции, вам гарантируется жизнь, кормежка, медицинское обслуживание, и непривлечение к работам для офицеров — но ничего не сказано про сабли. И генерал сдулся, потерял важный вид, и отстегнул свою железку, вместе со всеми.

Строго говоря, самурайские мечи как бы уже не считались оружием, по нашему уставу. По крайней мере, если сдача японцами пистолетов и винтовок, не говоря уже о более серьезном, подлежала строгому учету, то катаны и вакидаси не вносились ни в какие списки. И нередко разбирались на сувениры нашими офицерами (теми, кто успел прочесть про легендарные японские клинки трехсотлетней давности), узнавшими, что в японской армии вполне приветствовалось, когда истинный самурай отправлялся на войну с древним фамильным мечом вместо уставного "новодела". Именно в нашей Первой Краснознаменной (а не у моряков) возникла традиция (еще до окончания войны) награждать не просто орденами, а наградным оружием (орден на эфесе), причем использовались трофейные японские мечи. Получил и я Красную Звезду на коротком клинке вакидаси, и полковничьи погоны. А вот из армии демобилизоваться — не получилось!

Помню еще сохранившееся русское кладбище в Порт — Артуре — солдат и офицеров, погибших еще тогда. И сторожа при нем, сказавшего нам, что был когда‑то полковником еще той, царской армии. Он провел нас по кладбищу, указывая на могилы и рассказывая, кто это, и как погиб. Да, прав был товарищ Сталин, сказав еще год назад — власть была царская, несправедливая, но солдаты честно сражались и умирали за Россию, и это заслуживает уважения!

И после на воротах кладбища появилась надпись, тем же почерком, что я видел на подбитом японском танке у Гирина.

Деды, спите спокойно. Мы за вас отомстили — теперь сполна!

Над Хиросимой. З0 июня 1945.

Когда над обреченным городом появляется армада из сотен В-29, меркнет солнце, а бомбы падают как дождь.

Кто сказал эту фразу, вошедшую после не в одну книгу о второй мировой войне? Лишь японец мог бы выразиться о таком поэтически — потому что солнце не светит ночью. Но японец сочинил бы хокку, как некие самураи, четыреста лет назад заживо сгоравшие в замке, осажденном врагами. Однако даже в те жестокие времена, когда самурай запросто мог проверить остроту своего меча на первом встреченном простолюдине — война касалась лишь самурайского сословия, а не всех поголовно. И твоя жизнь или смерть зависела от твоего воинского умения. А сейчас — бомбам было все равно.

Эскадрильи В-29 ложились на боевой курс. Тремя эшелонами, четко выдерживая строй и дистанцию. Тактика, обеспечивающая наилучшее поражение цели, была достаточно отработана — но ведь нет предела совершенству? И кто знает, чья земля будет под крылом бомбардировщиков завтра, что потребуют государственные интересы США? Война должна быть делом чистым и гуманным — естественно, для американцев! — никакой мясорубки в грязных окопах, лишь безотказно отлаженная и эффективная машина по доставке бомб на головы врагов. В идеале — чтобы объявление войны совпадало с капитуляцией врага: когда над городами страны, позволившей недружественные действия, или просто вызвавшей наше неудовольствие, появляются тысячи "сверхкрепостей", и нокаутированному противнику остается лишь подписать условия сдачи. А еще лучше, чтобы и до этого не доходило, мы же гуманные люди — вполне удовлетворимся, если вы, лишь увидев эту нашу угрозу, сами поспешите уступить и отдать все, что нам надо, окей? И мы снова будем с вами дружить и торговать.

Но чтобы это завтра стало реальностью — вам, желтомордые, придется послужить полигоном. На вашем месте вполне могли быть другие — так что ничего личного, вам просто не повезло! Не надо было вам связываться с плохим парнем Адольфом, подло и фактически без объявления войны нападать на Перл — Харбор, а до того не уважать наши торговые интересы в Китае! Знали бы вы свое место, макаки, никто бы вас не тронул — так что не обижайтесь, что придется вас поучить. Конечно, тех, кто останутся живы после нашего урока!

Хиросима была выбрана потому, что город был еще не тронут прежним налетами — и потому, соблюдалась абсолютная чистота эксперимента. Днем высоко над городом пролетел разведчик, детально сфотографировавший цель. Эти снимки будут сравнены с теми, что снимут завтра, уже после — чтобы оценить эффективность налета. Высота сброса бомб, боевой курс относительно ветра, соотношение фугасных, зажигательных бомб и напалма, последовательность и интервал их применения, и даже величина потерь, понесённых бомбардировщиками от действий японской ПВО — все подвергалось точному анализу и расчету, шло в копилку будущего опыта. Сильного противодействия не ожидалось — у японцев не было полноценных, оснащённых радаром ночных истребителей, а в Хиросиме, не имеющей крупных военных объектов, не было достаточного количества зениток для противодействия столь массированному налёту. Оттого, можно было даже позволить снять с бомбардировщиков часть оборонительного вооружения и брони, чтобы увеличить боевую нагрузку до семи с лишним тонн на каждый. Почти четыре сотни "сверхкрепостей", без малого три килотонны падающей с неба смерти — счет уже в категориях пока не рожденной, атомной эры!

Японские города были очень хорошими целями. С преобладающей деревянной малоэтажной застройкой, дома стояли вплотную, и во всех горели жаровни (и для приготовления пищи, и для обогрева — центрального отопления в Японии не было и в гораздо более позднее время). Во время Великого землетрясения 1923 года от последующих пожаров погибло больше людей, чем от подземных толчков. И почти не было бомбоубежищ, в отличие от Европы, где о защите населения от бомб (а еще больше, от газов) начали беспокоиться еще во время прошлой Великой Войны. Но это ведь ваши проблемы, макаки, если вы не готовы, разве не так?

И падал с неба огонь, как на библейские Содом и Гоморру. Горели целые кварталы, пожары не успевали тушить, да и не хватало воды, и не могли пожарные проехать по узким улочкам, охваченным огнем. Скоро пожары слились в один, и поднялся над городом огненный шторм, и стало светло как днем — что неожиданно сыграло на руку прилетевшим с опозданием японским истребителям, теперь они могли видеть врага. Когда последняя волна бомбардировщиков уже ложилась на боевой курс, на высоте 2000 метров.

Вроде, их Император уже заявил о капитуляции? Так во — первых, это были пока лишь разговоры, зондаж почвы о намерении — как иначе объяснить, что конкретного приказа сложить оружия, судя по всему, так и не отдано, на Окинаве желтомордые как дрались, так и дерутся с отчаянием загнанных в угол крыс! А во — вторых, старое верное правило, что "дипломатическое давление должно быть подкреплено военным", чтобы быстрей решались — тем более, что операция "Гнев Божий" была задумана еще до того, все приказы отданы, приготовления завершены, не отменять же? И пусть еще спасибо скажут, что мы их газами не травим, как тараканов и клопов! А то было и такое мнение…

В Хиросиме погибло девяносто тысяч человек. Сведения неполные, так как в Японии учет населения в городах ведется по "десяткам" домовладений, которые в свою очередь, замыкаются на кварталы — список погибших составлялся по ведомостям старост, и показаниям выживших родственников, а были целые районы, где не уцелело вообще никого. Американцы потеряли двенадцать самолетов, судьба экипажей после стала одним из пунктов в списке японских военных преступлений. Генерал Кертис Лемэй, оценив по фотоснимкам результат бомбежки, был доволен.

Хиросима… Видать, карма такая у города, что в той реальности, что в этой! Или явление "эластичности" истории проявляется, учеными пока не исследованное.

4 июля 1945. Токио, Императорский Дворец, бомбоубежище.

Сказать, что Высший Совет управления войной собрался в глубокой печали и беспокойстве — это все равно, что назвать цунами обычным приливом.

В Японии, в отличие от всех воюющих Держав, не было единого военного Вождя. Не обязательно диктатора, как Гитлер или Муссолини, в военное время таковыми были и Рузвельт, и Черчилль (о Сталине деликатно промолчим). Даже малые страны имели Вождей — таких как Маннергейм, Хорти, Антонеску. А в Японии фигуры, стоящей у штурвала всю войну, не было. Или все же была?

"Если генералов в Японии меняли, то делало это не правительство, а другие генералы, главнее главных. Назовем их Ставкой. У Ставки была сверхзадача покорение Азии. Хотя никто не осмелился задать Ставке вопрос: а какого черта она вам сдалась?

Подобного рода вопросы диктаторам не задают.

Даже если у этого коллективного диктатора нет индивидуального лица, он может в одночасье отправить в отставку самого главного милитариста и вроде бы вождя — генерала Тодзио, выгнать Хомму и Ямаситу — самых славных полководцев. А уж премьеров этот коллективный диктатор сменил несчитано". (прим. — И. Можейко. Западный ветер, хорошая погода — В. С.).

Именно Ставка фактически правила Японией, от лица Императора. При том, что Божественный Тэнно был ей необходим, освящая ее решения своим моральным авторитетом. Так велел Император — именем Его! Вот только истолковывать Божественные слова можно по — всякому (тут и японцем не надо быть — на чем добывают свой хлеб священнослужители любой веры?). А сам Тэнно отлично понимал, что если он попробует к своей общепринятой роли Арбитра добавить еще и роль Игрока, и выступить против общего решения — то завтра на троне, очень может быть, будет сидеть другая фигура. А при каких обстоятельствах вознесся на небо прежний Тэнно — этот вопрос никто не задаст.

"Когда самурай вернулся с войны, соседи сказали ему, что его жена вела себя в его отсутствие так, как совершенно не подобает жене самурая. Самурай выслушал, вошел в свой дом — и больше его жену никто не видел. А назавтра самурай взял себе другую жену. И никто никогда не спросил его ни о чем".

Потому на Совете — Голосом Императора считался премьер. А сам Тэнно лишь молчал, слушал, и лишь в самом конце своим словом скреплял общий вердикт.

— …в исполнение Божественной Воли, нашим посланникам в Швеции и Швейцарии были посланы телеграммы с просьбой довести до сведения правительств этих стран, что Япония согласна на предложенные условия, с некоторыми дополнениями, известными всем нам — говорил Того, министр иностранных дел — также, я лично принял советского посла и имел с ним беседу. В настоящее время мы ждем реакции на наши инициативы.

— Русские взяли свой Порт — Артур — премьер Коисо это слова произнес по — русски — и практически добивают последних наших солдат в Корее. Квантунской Армии больше нет. Вчера русские танки вошли в Пекин. Последние острова на севере — тоже ими взяты. Только не надо приводить пример одиночек, где‑то еще продолжающих сопротивление — организованной военной силы ни на одном фронте против советских, у нас нет. Американцы высадили десант на Окинаву и твердо намерены поступить с ней так же как Сталин с Карафуто. Бомбежкой полностью разрушена Хиросима, какой город будет следующим? Если это не реакция на ваши "предложения", то что тогда? В Метрополии голод, промышленность и транспорт на грани остановки и развала. Китай, Индокитай, Ост — Индия потеряны для Империи — никакой устойчивой коммуникации с ними нет и не предвидится, а значит, находящиеся там войска и ресурсы можно сбросить со счетов. Мы не можем продолжать войну. Русские уже уничтожили все наши войска, находящиеся с ними в боевом соприкосновении, кому мы сейчас можем приказать положить оружие — это будет выглядеть профанацией! И вы еще ждете ответа из Москвы? Сталин вполне может ответить, как Фош немцам (прим. — "у нас нет никаких мирных предложений, нам понравилось воевать" — В. С.). Довольно — я хотел бы просить Божественного Тэнно о даровании мне отставки!

Император выслушал его, но ничего не ответил. Холоден был и хранитель печати Кидо. Зато Аннами и Ониси едва скрывали злорадство. Отставка премьера будет принята на следующий день, новым "голосом" Тэнно станет адмирал Кантаро Судзуки (все как в иной истории, лишь с опозданием на три месяца). По существу же — разница была очень невелика. "Умеренный" Койсо уступил место чуть менее умеренному Судзуки, тогда как на них шипели "ястребы" Анами и Ониси, и на все это с неодобрением смотрел маркиз Кидо и покачивал головой сам Его Величество — хотя сами участники интриг относились к ним крайне серьезно, они не понимали главного. От них не зависело уже ничего, судьба Японии сейчас решалась в Москве, Вашингтоне и Лондоне. И тем более наплевать на эту возню, даже не бульдогов под ковром, а мышей в горящем стоге сена, было командующему ТОФ Лазареву, маршалу Василевскому, генерал — майору Куникову, подполковнику Цветаеву, главстаршине Тюленину, и всем офицерам, солдатам и матросам Советской Армии и Флота — знавших, что пока японский желтый фашизм еще не добит, и враг еще сопротивляется, его надо уничтожить без пощады.

Доволен был присутствующий на Совете Тодзио. В Японии существует институт власти, не имеющий больше аналогов нигде — "дзюсины", бывшие премьеры, пожизненно сохраняющие за собой слово даже на Императорском Совете. И демократия ни при чем — реальный вес каждого, и всех вместе взятых, зависел от конкретной обстановки, и того, какие круги стоят у тебя за спиной. Ушедший с поста премьера Тодзио сохранял немалый вес в Армии. И сейчас он присутствовал здесь, чтобы контролировать выборы нового премьера (а вы думаете, решении Коисо было спонтанным? И он не прощупывал заранее возможную реакцию на такие слова, не вел разговоры?). Что ж, пусть будет хоть Судзуки. Главное, чтобы новый премьер понял — если его политика не будет устраивать Армию, то Армия отвернется от него!

Молчал пока и Император. Поведение генералов было ему понятно: неотъемлемой частью требований союзников был суд над военными преступниками — а значит, присутствующие здесь Тодзио, Анами, Ониси, да и множество других фигур в Армии, это первые кандидаты на виселицу! И совершенно неясно, намерены ли победители сохранить саму императорскую власть, и вообще, гарантировать жизнь и неприкосновенность священной особе Тэнно! Последнее и было главной причиной, по которой Хирохито предпочел закрыть глаза на самовольство Анами, который отдал приказ Армии продолжать сопротивление, даже после прошлого Совета, на которой недвусмысленно прозвучало слово "капитуляция", из уст самого Божественного! Был еще крохотный шанс, что русские и американцы примут изменение условий, предпочтя мир затягиванию войны, росту расходов и крови своих солдат. Теперь этого шанса нет.

— Активность русской авиации над Хоккайдо сильно напоминает действия немцев над Британией летом сорокового — сказал адмирал Енаи — вот только у нас нет равенства сил в воздухе, как было у англичан. Главными целями русских бомбежек являются наши аэродромы, и потери нашей авиации, как в воздухе, так и на земле, значительно превышают потери противника. Причем у русских явно есть резерв самолетов и хорошо подготовленных пилотов, в отличие от нас. И неограниченные запасы бензина. Еще неделя — полторы таких боев, и наша авиация будет прикована к земле. И мы уже вынуждены посылать в сражение едва обученных летчиков на старых учебных машинах, таких как А5М — фактически, на убой, но считается теоретически, что у каждого из них есть какой‑то шанс до своей гибели сбить хоть одного гайдзина. И нет никаких перспектив что‑то изменить.

— Капитуляция, это конец Японии! — изрек Тодзио — и мы еще можем сражаться, посмотрите на Окинаву! Когда каждый японец считает своим долгом умереть, убив хоть одного врага. Все поголовно мужчины и юноши взяли в руки оружие, хоть палки и копья, девушки организовали санитарные "отряды лилий", а те, кто неспособен даже трудиться на строительстве оборонительных сооружений, добровольно ушли в горы, чтобы не отнимать продовольственные пайки у солдат. Так и в Метрополии — все лишние должны убраться из городов, и самим заботиться о своем прокормлении. Что до горючего, что я слышал, ученые предложили делать его из смолы и корней сосен? А самолеты могут на нем летать? То, что я предлагаю, может испугать недостойных — но я взываю к уму собравшихся: кто может гарантировать, что под оккупацией нам будет лучше?

Повисло молчание. И нарушил его — Император.

— Никто на гарантирует — сказал он — но это единственный шанс выжить Японии. А продолжение войны — ни одного. Я приказываю отдать по Армии и Флоту соответствующий приказ. И завтра сам скажу это по радио, войскам и народу страны Ямато.

Никто не посмел явно и вслух выступить против Божественной Воли. Но Тодзио подумал — что может до завтра произойти. И ведь даже Высшую Волю — можно разъяснить и уточнить?

Из телеграммы командующего японскими войсками в Китае: "…Судьба императорской Японии решается сейчас, несмотря на успешное наступление противника и трудности внутри страны. Вся армия готова с честью погибнуть в бою, но добиться достижения победы этой осенью".

Сообщение от маршала Тэраути, командующего войсками в Юго — Восточной Азии: "…Южный фронт… считает необходимым дать отрицательный ответ на предложения противника и, мобилизовав все силы народа, решительно продолжать священную войну".

И пушки продолжали стрелять.

Лазарев Михаил Петрович, командующий ТОФ.

Снился мне снова мой ночной гость. Ничего на этот раз не сказал, лишь мерзко ухмылялся. Пожалуй, как в Москву вернусь, то в госпиталь загляну, может эскулапы помогут? А здесь придется молчать, как партизану — хоть и врачебная тайна, но не дай бог, слухи пойдут, что комфлота немножко не в себе, чертей гоняет?

Нет тебя, рогатый, ясно! Ты всего лишь плод моего воображения, попал в мозг как вирус в компьютер. А сознание уже услужливо тебя подсовывает, иллюстрацией к всяким мыслям. Как сейчас — когда прикинул я, а что каких дров наломали мы тут, на Дальнем Востоке? Ради чего воевали?!

Побочным результатом нашего появления здесь, был Еврорейх — и активность немцев на удаленных театрах военных действий, как Африка, Египет, Испания, Гибралтар. Что вызвало ответную реакцию и англо — американцев. В итоге, их давление на Японию несколько ослабло (прим. — о том см. предыдущие книги цикла — В. С.) — и положение самураев в измененной истории было несколько лучше, чем в августе того сорок пятого. И Бомбы у янки пока еще нет (хотя Хиросиму сожгли не хуже, обычной бомбардировкой). Но существенным оказалось, что если в там Хирохито декларировал капитуляцию уже 18 августа, через одиннадцать дней, что сильно подорвало у японцев желание сопротивляться — то здесь он сделал это через месяц после начала войны (при том, что я уже сказал, японцы были еще биты союзниками не так сильно — напротив, тут они еще и в Индии успели повоевать!). В итоге же, если там нам в плен сдались полмиллиона, большая часть Квантунской армии — то здесь, судя по ходу боев в Маньчжурии, число убитых японцев в разы превышает количество пленных! И неизвестно еще, какие наши потери на суше — не дай бог, окажутся такими же или больше!

А еще тут, отчасти моими стараниями, весьма активно воевал Тихоокеанский флот, в той истории так и простоявший всю войну в базах, за минными полями и под прикрытием береговых батарей. Всего же им потоплено:

Японских авианосцев — пять штук ("Тайхо", "Унрю", "Кацураги", "Дзуньо", "Чийода").

Линкоров — четыре ("Ямато", "Нагато", "Исе", "Хиуга").

Тяжелых крейсеров — четыре ("Миоко", "Хагуро", "Асигара", "Тоне").

Легких крейсеров — три ("Китаками", "Яхаги", "Исудзу")

Эсминцев — тут сосчитать сложнее. И по качеству (большие эсминцы ПВО "Акицуки", это скорее "полукрейсера" по размерам, с другой же стороны "эскортные эсминцы" по виду, особенно с высоты, от обычных "флотских", например тип "Кагеро", отличить сложно). Так что валим в одну кучу — возле Маоки, шесть штук. Возле корейского побережья, четыре. Из тех, кто в двух "цусимах", северной и южной, почти никто не вернулся домой — семнадцать побед у Курил насчитали, там и по отделившейся после потопления "Читозе" и "Исе" эскадре хорошо наши летчики поработали. И двадцать четыре малых корабля потопили в Японском море. Итого — пятьдесят один, эсминцы, эскортники, миноносцы — все вместе.

Минные заградители, или плавбазы спецпостройки (их на вид различить сложно) — три штуки, два потоплены авиацией, один на счету лодки Н-9. Сторожевики, тральщики (тоже в одну кучу) — тридцать четыре штуки. Транспорта — двадцать девять штук. Подводные лодки — пять штук.

И (смейся, рогатый!) подавляющая часть команд или утопла, или у нас в плену. Организованно — никто в Японию не вернулся, на палубы новых кораблей против нас не встанет! Ну если только одиночки, кому повезло. Три с гаком тысячи мы выловили, двадцать, по самым скромным подсчетам, утонуло.

Если считать что в той истории победы ТОФ за месяц войны можно по пальцам сосчитать (и как бы не одной руки), то впечатляет!

У нас погиб крейсер "Каганович". И эсминец "Резвый". А "Разящий", "Рьяный", "Рекордный" получили тяжелые повреждения. Зато один из японцев, кого я сосчитал у Маоки, не затонул, а достался нам (а вот назло самураям, восстановим, и назовем "Восходящим"). Погибли подводные лодки Щ-139, Щ-108, М-3, М-7 (про первые три я рассказывал, а четвертая пропала без вести, была в завесе у корейского берега, на связь не выходит, срок автономности вышел). И шесть торпедных катеров. Людские потери 1107 человек, список мне представили поименно. В той истории флот таких потерь не имел.

И что в итоге, за что воевали? Сахалин и Курилы — наши все. Дело вышло более быстрым, но и более кровавым, поскольку японцы не капитулировали, а в подавляющем большинстве были просто перебиты. И боюсь, как бы и тут общий счет наших потерь не сравнялся бы с тем, что там. Хотя в той истории лишь при штурме Симушира у нас числилось по разным источникам, от четырехсот до девятисот убитыми — здесь же, по данному мне списку, наших там погибло 187 человек (считая всех — и морскую пехоту, и мотострелков, и пилотов, и из экипажей кораблей). А сколько легло, освобождая от самураев остальную Курильскую гряду — ведомость еще не представили. Считая что у японцев там были две пехотные дивизии полного состава и танковый полк, больше тридцати тысяч солдат — и никто в Японию не сбежал!

И — боевые действия прекращены за отсутствием противника? Как бы не так! Десанты высаживали, поддерживая наше наступление в Корее. В этой истории никаких "двух Корей" не будет, Сталин американцам там ничего не обещал. Авиация вела патрулирование над морем, совершала разведывательные полеты даже над Японией, и работала по целям на Хоккайдо. Подводные лодки Камчатской бригады контактов с противником не имели, а вот Видяев еще сумел отличиться! После южной "цусимы" его "белые акулы" сместились к югу, а там активное движение транспортов, японцы и из Кореи драпали, и туда подкрепление везли, привыкли что это фактически их внутренние воды! И устроили "акулы" там резню, как волки в стаде овечек, за две недели — одиннадцать транспортов, три сторожевых корабля, плавбаза (на счету Н-9, как я уже сказал), и еще одна подлодка, тип Ро (в тех водах нашим лодкам, кроме "акул", находиться было запрещено — так что Видяеву была дана свобода, лодки, с силуэтом не "двадцать первых", атаковать тоже).

Сразу после "Цусимы" я приказал Зозуле начать активную работу по плану "Макаров", высадка на Хоккайдо. Война идет, враг не сдается, с чего бы нам останавливаться на его границе?

Юмор был в том, что мы исправно получали сведения из Токио! Не от резидентуры — там все еще функционировало (правда, с некоторыми ограничениями) советское посольство. Были также посольства нейтральных стран — и не только Швеции и Швейцарии, но и Германии (уже ГДР). Потому, мы почти в реальном времени узнавали о войне местного значения, развернувшейся в японской столице 5 июля.

Император Хирохито был все‑таки не фанатиком, а умным мужиком. Он еще раньше начал разговоры о мире (передаваемые потихоньку, через нейтральные посольства). А теперь же, видя что пользы нет (мы еще Порт — Артур не взяли, Корею всю не очистили — зачем нам это? Как в той истории!) решил объявить по радио. На что "бешеные" во главе с Тодзио и Ониси подняли мятеж. При поддержке гвардейской дивизии из столичного гарнизона (комдив генерал Мори к заговору присоединиться отказался и был убит) и роты "тигров", выехавших перед Императорским дворцом. И было веселье как в Латинской Америке, завершившееся — ну, "мятеж не может кончиться удачей", вы же поняли? Заняв центр Токио и перебив тех, кого сочли изменниками, заговорщики не знали, а что делать дальше? Императора захватить, и силой принудить его другое обращение к нации и миру прочитать — так охрана не пускает, а стрелять по императорскому дворцу даже отмороженные японские танкисты не решились (а немцев в танки посадить не сообразили?). А Флот и тут оказался резко против, адмирал Енаи дураком не был, и разведку имел, так что под руку мятежникам не попался. И было как в тридцать шестом году — нет, единственный уцелевший японский линкор "Харуна" в Токийский залив на этот раз не входил, будучи в Кобэ, почти за тысячу километров отсюда, на мятежников хватило и легкого крейсера "Сакава", и морской пехоты, отчего‑то оказавшейся в столице. И конец мятежа был печален и позорен — сначала разбежались солдаты — гвардейцы, то ли не рискнув поднять штыки на Божественного Микадо, то ли сообразив, в какое дело их втянули, затем экипажи танков (причем "тигры" после ни завести не смогли, ни оттащить от дворца). Утром 6 июня Ониси и еще несколько самых упертых главарей сделали харакири, а Тодзио и остальные заявили, что готовы предстать перед судом, чтобы "изложить свою позицию" (а как же самурайская честь?). И кончился мятеж, которого, по уверению из посольств, не то что в провинции — на окраинах Токио не заметили!

А 6 июля днем Хирохито по радио объявил о капитуляции. С — сука!!

В штабе обстановка слегка расслабленная, в ожидании победы, после заслуженных трудов. Прохожу через это сонной царство с энергией носорога, бегущего по пампасам, рявкаю адъютанту — Зозулю срочно — и вламываюсь в кабинет. Набираю на сейфе лишь мне известный код, достаю ноутбук. Процесс загрузки дико раздражает. А ведь раньше меня едва ли не флегматиком считали (да и трудно в подплаве нервным). Вот ведь что власть, и ее оборотная сторона, ответственность, с человеком делают — так глядишь, скоро валидол начну носить в кармане, а после и в санаториях лечиться от инфаркта. А может, зря вообще психую, свою‑то задачу я решил успешно, морской фронт удержал? Так что если буду сидеть на попе ровно, красиво отрапортую, и получу что заслужил (вот смех, если четвертую звездочку повесят!), нервных клеток своих (которые не восстанавливаются, как говорят врачи) сохраню куда больше?

Но — вот сидит в душе заноза, не за себя, за державу. Я что, лишь за того персонажа из сна разума старался, или все‑таки за СССР? Чтоб снова вышло, "русские хорошо умеют выигрывать войны, но не мир"? А как после своей Анюте в глаза смотреть — она ведь тогда в Киеве тоже могла, в самолет, и в Москву, строго в рамках приказа, никто не велел ей геройствовать и на себя все брать, с бандеровцами разбираться, ее ж там чуть не убили! Ну а мне — слегка лишь, политический расклад в послевоенном мире изменить, в нашу пользу!

Ноут наконец загрузился. Нахожу нужный файл, про капитуляцию Японии, в памяти засело, но надо уточнить. Вот самки собаки — точно, Америка страна рекламы и шоу — бизнеса, даже в эти времена! Причем умеет из того пользу извлекать не хуже, чем в мое время. И как сюда песочку подсыпать?

— Михаил Петрович, что случилось? — входит Зозуля. За ним Раков. Черт, у него ведь допуска к секретной технике нет?! Хотя знаю от Юрки, что какие‑то наши ноуты с "Воронежа" успели и на фронте побывать, для планирования операций, в штабах фронтового уровня, не всех же там в нашй Тайну посвящали?

— Случилось, Федор Владимирович — отвечаю — а вы, Василий Иванович, уж простите, подождите пока в приемной, поскольку дело такое, что меньше знаешь, крепче спишь. Нам пару важных, можно сказать, политических вопросов обсудить надо — а после все, что авиации касается, вам сообщим.

Кажется, Раков все ж немного обиделся, считая себя в "ближнем круге". Но ничего не сказал. Хотя непорядок, надо вопрос поставить, чтобы нашего главного теоретика и практика морской авиации, и стопроцентно нашего человека, в "Рассвет" посвятить. Но это после, когда с текущими делами разберемся.

— Прочтите это, Федор Владимирович — говорю Зозуле, с нашей техникой знакомому еще с сорок второго (когда нас на СФ встречали) — оцените результат. И скажите, вот мы можем такое же сделать, чем мы хуже американцев?

Представляю, какая это будет работа штабу — и флота, и ВВС. Причем в темпе "хватай вокзал чемодан отходит". Но не для себя ведь требую, а для Отечества! А зная Ракова и помня о совсем недавних делах — считаю, что это нам вполне по силам.

— Было бы неплохо АДД привлечь — говорит Зозуля — у нас все же немного не то. Но стержня не хватит.

— Так привлечем — отвечаю — если товарищ Сталин укажет. Вы же понимаете, что он должен на всю операцию свою санкцию дать, мы же не вольные корсары какие‑то? Но вот когда даст — надо, чтобы у нас все было готово!

— А политическая обстановка? Вдруг там, наверху, с американцами уже договорились, поделили. А тут мы, как слон в посудную лавку!

— А мы что, мешаем? — говорю я — если процесс запущен, пусть идет. Мы лишь слегка процедуру поправим!

— Но все же. Обязательства ведь есть, что никакого сепаратного мира?

— А где тут сепаратный мир? — удивляюсь я — их Император сказал, что перед всеми капитулирует? Тогда во — первых, речь идет сугубо о техническом вопросе, капитуляции и разоружении японских войск и флота на отдельно взятом… там видно будет, где. Вот, читайте, тут написано: как только услышали выступление микадо, так сразу американцы сочинили "Общий Приказ N1" по армии и флоту, где подробно расписали, в какой зоне кто разоружает сдавшихся японцев. Уже готовый приказ сообщили союзникам. На что советская сторона предложила поправку, что на Курильских островах принимаем сдачу японцев все‑таки мы — получается, что первоначально штатовцы и туда нацеливались?! — а также на части острова Хоккайдо. С Курильскими островами согласились, с Хоккайдо нам показали шиш. Где ж тут сепаратный мир — сугубо военная необходимость, у сдавшихся оружие поскорей отобрать, как бы чего не вышло. А во — вторых, в том мире они с Германией капитуляцию отдельно от нас подписали в Реймсе, на целый день раньше, после лишь с неохотой согласились ее "предварительной" считать. Ну а тут — нехай сначала с нами, а уж после с Макартуром договариваются! А мы еще можем дурачков изобразить, "вам же помогали, чтоб скорее". Короче — считайте, что я приказ о разработке операции отдал, приступайте к работе! А санкция Москвы — на мне.

— Сроки операции?

Читаю файл на ноуте. Макартур, находясь со штабом в Маниле (как и здесь), запретил подписывать какие‑либо документы о капитуляции на других театрах военных действий раньше, чем он подпишет их сам. Там обращение Императора было 15 августа, а 19 в Манилу уже прибыла японская делегация, с которой обговорили технические вопросы. Например, что японские войска должны быть выведены из мест высадки американцев — Токийский залив и залив Сагами, юг острова Кюсю — а то вдруг кто‑то решит сопротивление оказать, вот будет конфуз! Японцы еще выпросили три дня отсрочки, в сравнении с тем, что от них требовали, первые подразделения Армии США высадились 26 августа, а главные силы 28 августа. И основной спектакль на борту линкора "Миссури" состоялся 2 сентября. Но берем по минимуму — итого, десять дней!

Хорошо, силы и средства, участвующие в освобождении Курил, еще не отведены — "Диксон" с эскадрой возле Кунашира, там по острову еще мелкие группы японцев вылавливают. И Вторая гвардейская бригада морской пехоты вся там. Авиация — там последние две недели над проливом Лаперуза и самим Хоккайдо драка была, почти как над Одером, самураи бросили в бой все, что имели, включая полученные от немцев ФВ-190 и Ме-109 А наши их успешно перемалывали в ноль, все ж у нас и техника лучше, и пилоты поопытнее, и банальный численный перевес! И еще четыре дня назад замечено было, что японцы стали выдыхаться, уже не те, и в воздухе появляются гораздо реже — при том, что мы по их аэродромам успешно работали, а они по нашим, на Сахалине, нет. Так что, авиация поддержку обеспечит — мы не американцы, нам предварительное очищение района от японских войск не обязательно (а кого тогда разоружать будем?), ну а кто попробует сопротивляться, кровью умоется! Когда у немцев капитуляцию принимали, что в той истории, что в этой, мы разве договаривались, чтоб с указанной территории все воинские части отвели?

Только бы народ не подвел! А то расслабились, понимаешь, после "анти — Цусимы"! А мне надо, чтобы весь штаб в том же ударном режиме работал, по волшебному слову "надо". Понимая, что победа будет, одна на всех — а уж после, отдохнем! Черт, надо еще решить, что с представителями от союзников делать — ограничивать, как‑то неудобно, а утечет информация, американцы ведь могут и поспешить?

Значит, первым делом связь по ВЧ с Москвой. Сначала с Кузнецовым, затем с Самим. И если дают добро — то запускаем План в работу.

Мир, значит, выигрывать не умеем? Жульничество конечно выходит, с нашим послезнанием — ну так простите, многоопытные американские политические шулера, нас, пока еще в этом юниоров!

Москва, Кремль. 6 июля 1945.

Иосиф Виссарионович Сталин захлопнул крышку ноутбука. Не забыв перевести в спящий режим — ценный все ж прибор, с ограниченным ресурсом. Можно было выключить — но вдруг потребуется еще справку навести? А потомки говорят, что включение — выключение по износу равнозначно нескольким часам работы.

Значит, вот как это в историю вошло? Макартур — победитель, все отрежиссировано до мелочей, и в завершение, воздушная демонстрация американской мощи над Токио. Ну а после — условия уже известны. История "эластичность" имеет, взаимовлияние параллельных реальностей друг на друга — или все проще, при схожих "вводных" оптимальны схожие решения?

Капитуляция… Там, в мире "Рассвета", японцы и месяца не продержались, с 9 августа по 2 сентября. А тут, уже на второй месяц пошел, и когда еще подпишут? И в отличие от этой войны, в Европе — там, похоже, не только срок, но и наши потери уменьшить не удалось. Вот только стоит ли Лазарева в том винить? Хотя даже у него, вон, сомнение возникает?

Там на морском фронте события носили характер подачки от союзников. Постоянная угроза от великого и ужасного японского флота (от которого к тому времени лишь рожки да ножки остались — но мы этого не знали) заставила нас с самого начала уйти в глухую оборону, какие десанты, свое бы удержать? И лишь когда стало ясно, что никакого "перл — харбора" не ожидается, а Микадо уже и капитуляцию объявил, 15 августа, тогда и мы осмелели, лишь 18 числа начали на Курилах (и до 5 сентября возились, с оглядкой занимая все острова гряды). А на Сахалине началось 11 августа, но первый десант, в Торо (самые тепличные условия, аж у Совгавани, до наших баз и аэродромов рядом совсем) только 16 августа, в Маоку 20 августа, в Отомари 25 числа. И флот задействован не был совсем — те же крейсера, "Калинин" и "Каганович", в море не выходили, ну и какую пользу Отечеству они принесли, будучи списанными лет через пятнадцать, так ни в одном бою и не побывав? А линия разграничения советской и американской оперативных зон проходила в Японском море едва ли не у наших берегов! И вроде даже, всерьез рассматривалось предложение, разместить в наших базах американский флот, а на наших аэродромах, их авиацию, вот был бы позор!

Потому, скромничает Лазарев. Военный опыт, тоже ценнейшее приобретение! Особенно если война выиграна, да не "по очкам" как финская, а вчистую. И моральный эффект такой победы вполне материален — и в виде репутации на будущее, и для поднятия духа и энтузиазма советского народа. Ведь в мире "Рассвета" Тихоокеанский флот, что при Николашке, что при СССР, ни одной победой не отметился — в отличие от японцев! Теперь же можно заслуженно сказать, что позор Цусимы смыт — и нашими руками. И что мы по — настоящему прочно встали в дальневосточных морях.

Курилы, Сахалин, это ладно, и там было. Ради них одних воевать стоило — а то чисто географически создавались невыносимые условия для развития нашего Дальнего Востока! Но теперь есть еще и Корея — наша вся! Не будет, значит, постоянного очага напряженности у наших границ, и вражеского бастиона, набитого американскими войсками. А нашим корейским товарищам уже не потребуется загонять себя в "единый военный лагерь", ввергая население в нищету (они там конечно привычные — но зачем недовольных плодить?). Кстати, если в той истории большинство изначально недовольных народной властью (прояпонские круги, и капиталисты), убежали на юг — то здесь они останутся и будут контрреволюционные козни строить? Так что потребуется здоровая классовая бдительность, и мощный аппарат госбезопасности, нашему товарищу… а кого же нам туда поставить? Казалось бы, найди более своего, чем товарищ Ким Ир Сен, красный партизан, затем капитан Советской Армии, комбат 88й стрелковой бригады — даже сына своего, родившегося на советской земле, в деревне под Хабаровском, Юрием назвал — это уж после, когда он сам стал Великим и Непогрешимым, то и сын его стал Ким Чен Иром, а не Юрием Ирсеновичем, как в советских документах записано. И стал гнуть свою собственную линию, при первой возможности искоренив в руководстве Партии всех, кто "не на меня, любимого, смотрит, а на Москву или Пекин". Так что пусть пока себе батальоном командует — а где гарантия, что другой будет лучше? Правильно Пономаренко говорит — не дело, когда взаимодействием с зарубежными товарищами занимается отдел ЦК. Нужна организация с равноправными членами, в компетенции которой будут лишь "правящие" компартии — так что господа буржуины в своих Европах могут не беспокоиться. Но приказы этой Организации будут законом для всех "товарищей Кимов". Хотя — а что тогда с Италией или ГДР делать, где коммунисты не единственная правящая партия, а в коалиции?

Или ввести еще, помимо полноправного членства в СССР на правах союзной республики, еще и "ассоциацию", тоже с каким‑то подчинением, и со снятием каких‑то барьеров? И экономических, и просто границу прозрачнее, чем с капиталистическими странами? И вообще — вон в Италии, по примеру товарища Смоленцева, и Лючии, прямо напасть, советские офицеры (и даже гражданские командированные) считаются у итальянок лучшими женихами. Политорганы ГСВИ (Группы Советских войск в Италии) даже Москву запрашивали, как к этому относиться? Завидовать — как еще! Ставить лишь условие, как у Лючии Смоленцевой, "принятие советского гражданства". Нет, единичные подобные случаи, как докладывают, есть и в Польше, и в Югославии, и в Греции, даже в ГДР — но в Италии, просто массовый характер! А там между прочим, положение сложное — американцы с Юга уходят, и значит, скоро в воссоединенной стране окажется вся мафиозно — капиталистическая сволочь, вроде соратников Дона Кало? Среди которых полно и прямых американских агентов — которые так полезут и в СССР!

Однако же, вернемся к дальневосточным делам. Строжайше указать Лазареву и Василевскому, чтобы освобождая Корею, не забыли про острова Цусима, Чойкудо и все прилегающие! На этот счет никакого особого соглашения с союзниками не надо — раз они признали за нами всю Корею, а эти острова несомненно, корейская территория! Полагаю, тот, кого мы посадим в Сеуле, не откажет нам в просьбе уступить их в аренду лет на 99, или насовсем… там видно будет, по — свойски договоримся! Значит, открываются для нас южные ворота из Японского моря, на южно — китайский морской ТВД (театр военных действий — если скоро там начнется). Потому что именно Китай, а не Япония, очень скоро станет главным предметом спора нас и Запада!

Мао — "редиска": красный снаружи, белый внутри? Так тот же вопрос, что в Корее: если он завтра умрет (технически, это осуществимо), где гарантия, что другой будет лучше? Про этого — мы хотя бы знаем многое. А что другой учинит?

Ошиблись бородатые классики, когда писали, что вражда и войны при социализме станут невозможны! Или же, это было справедливо лишь для троцкистского "социализма", где "пролетариат не имеет отечества"? А построение социализма в отдельной стране автоматически подразумевает и этой страны государственные интересы? И не спасет даже признание первичности идеи мировой революции, ну а это лишь временно для обеспечения тыла! Потому что при желании можно сюда подвести, что наш тыл более правильный, ну а кто‑то там предатель — ревизионист, так что бей его, за светлое коммунистическое будущее! Это при том, что и социализм второй половины двадцатого века примет самые разные формы — от "еврокоммунизма" до полпотовщины (которая, строго говоря, тоже была уродливым кровавым вывертом социализма же, если взглянуть на базис). И наверное, это лишь русская черта, все ж оставаться интернационалистами даже на этом этапе — а вот китайцы, судя по событиям шестидесятых, оказались напрочь ее лишены. Короче — существование сильного единого Китая, все равно под какими знаменами, категорически не в интересах СССР! И как этого достичь, выиграв эту партию у Запада — это будет ЗАДАЧА.

Ведь Запад — пока! — сильнее. Хотя кружится, даже у кое — кого из своих, голова от успехов. Но как раз Япония показала нам пример — что бывает, если взять задачу не по силе. При том, что скорость ее модернизации заслуживает восхищения: от феодального анахронизма перед революцией Мейдзи, к почти что Державе! Но кроме оружия необходимы станки, что делают это оружие, а еще нужны станки, на которых делают станки, делающие оружие — самураи же может это и понимали, но явно недостаточно! А ведь мы сейчас во многом, в положении Японии — если посчитать, какой процент оборудования на наших заводах получен по ленд — лизу, или из Германии! Зато в США с этим — полный порядок!

И с военной точки зрения. Да, наши ВВС в этой войне в целом, решали задачи успешно. Вот только срок жизни у деревянного самолета, если его в ангаре не хранить, всего два — три года — а значит, хороши были Як-3, Ла-7, Ил-2, но скоро идти им всем на списание, с чем остаемся? Вот отчего пришлось пойти даже на такую непатриотичную меру, как перевооружение авиации ПВО на "немца" Та-152. А скоро ведь начнется реактивная эра — в США первые серийные Р-80 "Шутинг стар" уже поступают в строевые части (и в мире "Рассвета" они лишь чуть не успели на Тихоокеанскую войну). У британцев уже стоит на вооружении "Метеор", скоро к ним присоединится и "Вампир", а что у нас?! Вот она, плата за экстренное отвлечение товарищей Лавочкина и Яковлева с их КБ на разработку техники для этой войны! Что ж, Ла-9, Ла-11, Як-9П вышли не хуже, чем в иной истории, и на год раньше — вот только с реактивными движками пока завал! При том, что у американцев вот — вот появится Бомба, и стоят в строю тысячи "сверхкрепостей". Утешает лишь, что производственная база в лучшем состоянии, чем в иной истории — и оборудования больше получили, и немецкий авиапром используем с большей отдачей, и наработали уже опыт на цельнометаллических конструкциях, и научные трофеи в подавляющем большинстве нам достались, и лабораторными, и контрольно — измерительными приборами лучше обеспечены — так что перспективы хорошие. Но пока перспективы, а не тысячи Миг-15 в строю!

Даже танки — ведь Т-54 здесь, совсем не копия его же оттуда! А скорее, Т-34 с мотором поперек, торсионной подвеской и башней — полусферой. Машина военного времени, с малым ресурсом — нуждается в замене! В мире "Рассвета" неучет "фактора мирного времени" привел к тому, что пришлось остановить производство танка почти на год, и срочно устранять выявленные недостатки. Здесь же это планируется сейчас, при переходе заводов на следующую модель, названную Т-55 (и по иронии судьбы, действительно больше похожую на нее, чем на Т-54). Но это еще предстоит, танк пока еще даже на полигон не вышел, а сколько времени пройдет до полного перевооружения на него в войсках? При том, что у американцев на Окинаве уже воюют не "шерманы" а "першинги". И в иной истории уже через год появятся первые "паттоны".

Да, у нас есть отличный задел, и перспективы. Но мы пока сильно уступаем в ресурсах. И новые программы — атомная, ракетная, реактивной авиации, подводного флота, полупроводников — обещая большую выгоду в будущем, требуют значительных затрат уже сейчас! Так что, наследство потомков в этом плане нисколько не помогает, а лишь расширяет фронт. А ведь список гораздо шире — если брать не только "оборонку", но и все, жизненно необходимое для народного хозяйства, например, технологии хранения продовольственных продуктов, в чем мы тоже сильно отстаем от США? Пока еще есть возможность, пользуясь дружеским отношением, что‑то закупить, что‑то подсмотреть, да просто украсть, как нефтехимию у французов в Марселе! Тут и архив товарища Рудински (который сейчас исполняет обязанности главы немецкой ГБ, будущей Штази) оказался очень к месту, позволив взять за жабры кое — кого из деловых людей в Голландии, Бельгии, да и той же Франции — итогом же стало какое‑то количество техдокументации и образцов, по разным интересующим нас предметам. И если в мире "Рассвета" СССР показывал ежегодный рост ВВП в 20 процентов (так больше и не превзойденный никем, в иные времена), то пожалуй, здесь мы, зная что такое возможно, пойдем еще быстрее! Но это лишь будет, завтра — а пока, наша промышленная мощь, едва одна десятая от американской!

А чрезвычайные обстоятельства? Ожидание голода следующего года (вот зачем нужны технологии хранения продуктов). Землетрясение в Ашхабаде (а значит, расселять и перестраивать город надо уже сейчас, а не в сорок восьмом году). И повышение благосостояния советских людей. Поскольку Северная Корея показала, что путь "единого военного лагеря" бесперспективен. Потому что энтузиазм военного времени — это как займ "на победу". Очень скоро люди начнут вопросы задавать, "за что старались". А там и до "перестройки" дойдет! Как только умрет он, товарищ Сталин. И кто‑нибудь, вместо Хрущева, прочтет доклад на съезде (неважно с каким номером). Почуяв, как Горбачев — что люди (и массы, и низовой аппарат) пойдут за тем, кто пообещает насущное.

И самое главное. Поскольку пока неясно, как с этим бороться. Внутреннее развитие, там приведшее к гниению. И ведь чисто гипотетически, пройти мы в реальности "Рассвета" до Гибралтара, это предотвратило бы "перестройку"? Копать тут и строить — и ведь верно сказал еще Ильич, "никто и ничто не может помешать победе коммунизма, если только сами коммунисты не помешают этому", пророком же оказался Учитель! А нам что с этим делать — и ведь не скажешь, что в том мире все было однозначно плохо — и правильному учили, хорошие книги писали, фильмы снимали, и города в тайге строили, и оборонную мощь ковали, и в космос полетели — много было хорошего, а оказалось, недостаточно! И как нам теперь этого избежать?

В итоге же — идти на разрыв с Западом сейчас нельзя. Категорически. Не то что Третью мировую — и "холодную войну" оттянуть, насколько возможно! Рузвельт, конечно, та еще сволочь, а никак не друг СССР. Умный реалист, всерьез пытавшийся строить "многополярный мир", полюбовно и честно (по соотношению сил) договориваясь о разделе "сфер влияния и интересов". С последующим переводом соперничества в "мягкую" область, в котором съесть соперника с потрохами, да еще так, чтобы он остался благодарен (как в иной, а наверняка и в этой истории, США с Британией поступят). Но — он бы играл тоньше, чем кто‑то там в двухтысячных! Признавал бы за СССР право на свои законные интересы, не стал бы внаглую и грубо давить. В этой истории ему судьба уже лишние два месяца отпустила, сколько осталось? Неужели советы, данные ему в декабре сорок третьего в Ленинграде, возымели такой результат — кое — какие методы народной медицины, чай из листьев гинго, ягоды годжа… и подаренный сибирский кот? Как бы то ни было, следует быть готовыми, что очень скоро в кресло в Белом доме сядет другой человек — интересно, кто, если Трумэн, волею случая (и еще кое — кого, получившего заслуженную награду), погиб в автомобильной катастрофе еще в сорок втором? А главное, останется ли этот человек преемником курса Рузвельта, или будет играть грубо и прямо "ноги на стол, я беру это потому что мне нужно, а кто не согласен, вот мой кольт"?

Но Рузвельт пока что выполняет договоры. Нам совершенно не нужна необъявленная война в Европе. Еще хоть какое‑то время относительного спокойствия, чтобы переварить доставшееся! А то — Япония же и показала антипример, что бывает, если думать лишь о захватах. Если представить гипотетический случай, что США не вмешались в войну на Тихом океане, не было Перл — Харбора, дипломаты договорились — ясно, что такого быть не могло, слишком многие американские интересы завязаны были на Китай и Филиппины, но вообразим для примера? И захватили бы самураи и Ост — Индию, и Индокитай, и Бирму, как там они провозглашали, "восемь углов под одной крышей" — и вышел бы абсолютно нежизнеспособный монстр! И по причинам экономическим, Япония просто не могла обеспечить всех своими товарами в обмен, равно как и не имела излишков капитала, способного быстро быть туда вложенным. Этнокультурным — там хоть и восток, но другая система моральных ценностей — нет японского "фюрерства" старших над младшими. И политическим — даже "дружеские" к Японии бирманские и индонезийские националисты однозначно работали на раскол "желтой Империи". В этой истории в социалистический лагерь попали Германия и Италия (теперь целиком) — более ценное приобретение, но и удержать их в своей орбите будет гораздо трудней! А ведь еще и Иран есть, и Ближний Восток, где тоже надо что‑то решать?!

Ясно, что уступки будут восприняты как слабость. Что никогда не прощается. Но взаимные уступки — дело другое. Понять, где пролегает граница, дальше которой требовать опасно — или война. И сторговаться на что‑то другое. Ведь сейчас — время перемен, когда можно легко перекраивать границы, в последующие годы порядка это сделать будет гораздо труднее, если вообще возможно! Но Японию американцы не отдадут! Считая ее таким же главным врагом в этой войне, как мы — Германию.

И ведь как это провел, подлец? В конфиденциальном послании, где было разъяснена американская политика, по отношению к японцам (в общих чертах, повторяющая ту же, что была в мире "Рассвета"). Мы не завоевываем, не оккупируем Японию — мы ее освобождаем! От власти военной клики, злонамеренно подчинившей себе и японское государство, и демократическое общество, и даже бедного Микадо, который ну совершенно не причастен к гнусным преступлениям военщины! Разве не вы, большевики, когда‑то провозглашали "мир без аннексий и контрибуций", разве не вы говорили, что "воюете с Гитлером, а не с германским народом", разве не точно так же вы в сороковом вошли в прибалтийские республики, чтобы "помочь народам свергнуть власть фашистских клик и помочь строить социализм" — точно так же США, искренне желая помочь Японии вступить на путь демократии, отказываемся от своего права на оккупацию, и получение репараций! Мы вступаем в Японию лишь затем, чтобы разоружить милитаристов, судить военных преступников, и обеспечить японскому народу возможность мирного, демократического развития — для чего там после останутся наши советники, и ограниченный военный контингент, исключительно для нужд обороны, ведь ради спокойствия, стране Ямато впредь будет не рекомендовано иметь армию и флот!

Англия согласна. Франция согласна. Голландия согласна. Китай согласен. Какая позиция у СССР?

Но Лазарев прав — процедуру мы вполне можем поправить? Тем более, что линия раздела нашей и американской оперативных зон проходит не по 38й параллели Кореи, и дальше по Японскому морю до пролива Лаперуза, а по Корейскому проливу, японскому берегу, и широте Сангарского пролива! То есть, строго говоря, остров Хоккайдо — это наша зона. При чем тут оккупация — всего лишь разоружение японских войск? Если дело всего лишь в занятии нескольких азродромов, на не слишком долгое время.

Через пару лет эта демонстрация может быть нивелирована ситуацией в Китае? Так не напрасно же Макартур затеял свой спектакль — значит, рассчитывал дивиденды получить? И если американцы, как известно, большие законники, "важно не то что я сделал, а что под закон может быть подведено", то проглотят, ведь мы же договоренности не нарушаем?

Вот только Лазарев кое — чего не знает. Макартур принял японскую делегацию в Маниле еще 4 июля. И надо думать, договорился о том же, что там — из каких районов японцы должны убрать свои войска, как бы не вышло чего? А после, уж это точно, отбил победную телеграмму в Белый Дом, с поздравлениями американскому народу в День Независимости (это как бы у нас Жуков капитуляцию Рейха 7 ноября подписал)! Великий полководец — будто не из‑за его бездарности Америка потеряла Филиппины в сорок первом (один лишь "воздушный парад" в первый день, чего стоит). И ведь все за океаном, и сам он тоже, убеждены, что он — Полководец Американской Победы! Интересно, кто здесь вышвырнет его с военной службы с формулировкой "за полную военную некомпетентность", как там Трумэн в пятьдесят первом?

Но раз в этой реальности СССР сыграл в войне против Японии несколько большую роль — то и заслуживает на церемонии капитуляции чего‑то большего, чем единственный советский представитель генерал Деревянко, в мире "Рассвета"?

Потому — операции надо дать "добро". Обеспечив поддержку и по линии МИД, и авиацию Дальнего Действия подключить, и штаб Василевского, и аппарат пропаганды. Командовать же парадом (и отвечать за все) будет Лазарев. Василевский поймет — в конце концов, он фактически по проторенному пути прошел, а Лазарев прыгнул явно выше, на новый уровень! Ему и флаг в руки.

Да, надо дать операции имя. Если уж есть такая традиция, называть по русским военачальникам, пусть будет "Завойко". Который командовал обороной Петропавловска от англо — французских агрессоров, в 1854 году.

Военная миссия ВМС США в Петропавловске — Камч. — в штаб Тихоокеанского флота США, Перл — Харбор.

Успех русского десанта при занятии Курильских островов является результатом внесения в морскую десантную операцию элементов чисто сухопутной тактики Советской Армии — то есть того, в чем русские сейчас наиболее сильны.

Действия авиации — завоевание господства в воздухе, предварительное "размягчение" обороны противника, непосредственная поддержка высаженных войск — не отличаются от аналогичных, для ВВС США. Следует лишь отметить очень хорошее взаимодействие авиации с наземными войсками, а также широкое применение зажигательных смесей, по — видимому, с добавкой легких металлов — что позволяет эффективно поражать не только личный состав, но также и технику, прожигая металлические листы и даже тонкую броню. А также факт, что наличие близкого аэродрома подскока (первоначально на м. Лопатка, в дальнейшем на ближайшем из занятых островов) позволяло обеспечить интенсивность авиаподдержки на таком же уровне, как если бы советский флот имел в составе выделенных для десанта сил, полноценное авианесушее соединение.

Недостаток корабельной артиллерийской поддержки был компенсирован высадкой уже в первом эшелоне десанта тяжелой техники — танков Т-54, самоходно — артиллерийских установок, и крупнокалиберной артиллерии. По нашей оценке, наличие в распоряжении командира полка или даже батальона, батареи 210мм гаубиц, позволяло решать задачу артиллерийской поддержки десанта столь же эффективно, как огонь линкоров — с учетом более тесного взаимодействия с пехотой, постоянной готовности к открытию огня, высокой меткости стрельбы (слова русского офицера, командира роты — "зачем мне 16–дюймовые, если и этого достаточно, чтобы развалить любой японский дот — и прилетает через минуту после заявки"). А танки Т-54 просто сметали японскую оборону, как правило не рассчитанную на противодействие тяжелым и хорошо защищенным машинам. Даже на ограниченно танкодоступной местности (о. Парамушир) танки были весьма действенны, передвигаясь по дорогам и играя роль самоходной артиллерии, или дотов, при отбивании японских контратак. Существенным было то, что все танки у русских оборудованы откидным бульдозерным ножом, и могут использоваться для расчистки и прокладки колонных путей.

В то же время и русская морская пехота, по крайней мере, части первого эшелона, имела подготовку т. н. "штурмовых подразделений" (еще одно "ноу — хау" советско — германского фронта). Поголовно вооруженные автоматическим оружием, обученные передвигаться и вести бой на пересеченной местности, в лесу, в городской застройке, и даже внутри крепостных сооружений, ставить и преодолевать заграждения, минные поля, пользоваться подрывными зарядами для преодоления препятствий, бороться с танками посредством русского варианта "базук", и хорошо подготовленные даже к ближнему бою с применением штыков и гранат, эти элитные советские бойцы являются намного более опасным противником, чем японская линейная пехота.

Таким образом, русские провели Курильский десант фактически, как свое классическое сухопутное наступление, подобное советско — германскому фронту 1944 года. Единственным исключением является высадка самых первых штурмовых групп на скоростных "водолетах" — игнорирующих мины и большинство противодесантных заграждений, являющихся весьма трудной мишенью для береговых орудий. Эти отборные отряды обеспечивали высадку и развертывание основных сил — а дальше, вступали в силу указанные выше преимущества Советской Армии в сухопутном бою. Но следует заметить, что "водолеты", которые прежде применялись русскими для форсирования рек, имеют малый радиус действия и являются скорее высадочным средством "корабль — берег". То есть, при боевых действиях вдали от своих берегов, они нуждаются в корабле — носителе с док — камерой (типа наших "Андромед") — но пока подобных десантных кораблей в советском ВМФ нет.

Следует отметить, что все суда, несущие десант, в данной операции были — американской постройки (большие танко — десантные LST, средние пехотно — десантные LSI). Русские аналоги которых отсутствуют даже в постройке.

Таким образом, Курильская операция была со стороны русских "гениальной импровизацией", с правильным учетом ряда факторов, позволившим провести ее как версию сухопутного наступления. К таковым относятся:

— малое расстояние (менее 10 миль) до собственного берега.

— география театра военных действий — цепь островов. Что позволяло каждый раз передвигать исходный рубеж (аэродромы, запуск "водолетов").

— танкодоступная местность на о. Шумшу, и прочный каменистый грунт на других островах.

— наличие в распоряжении американского десантного тоннажа.

Потому, представляется сомнительным, насколько такая тактика оказалась бы успешной в Южных морях — на удалении от русских баз (отсутствие аэродромов), при невозможности выгружать технику (слабый грунт) и местности, исключающей "правильные" боевые действия (густые джунгли).

Однако, если вспомнить, что перед этой войной в СССР вообще отсутствовала морская пехота как таковая, следует опасаться, что при дальнейшем прогрессе советская военная мощь будет представлять опасность и для территорий, находящихся в зоне американских жизненных интересов.

Токийский залив. 14 июля 1945. Тяжелый крейсер "Диксон" (бывш. "Шеер").

Дождалась бедная Япония новых "черных кораблей".

Хотя в эскадре Тихоокеанского флота, вошедшей в Токийский залив утром 13 июля, палубы и надстройки были выкрашены в белый цвет. По согласованию с союзниками, для взаимного опознания — наряду с оговоренными флажными и световыми сигналами, порядком радиообмена, таблицами позывных и радиочастот, шифрами и кодами (сколько труда штабу). В этой версии истории даже американцы не посмели усомниться в праве СССР прислать на процедуру подписания капитуляции Японии куда более представительный состав делегации. По утвержденному плану, завтра должны были высаживаться передовые части американцев, а 16 июля — главные силы. Ну а мы — первыми. Интересно, отчего союзники так легко согласились — решили наверное, что на "минное поле" лучше вперед не лезть, а вдруг японцы провокацию приготовили, фанатики же, самураи!

На рейде встали "Диксон", оба эскортных авианосца, "Владивосток" и "Хабаровск", лидеры "Баку" и "Тбилиси", эсминцы — как тихоокеанские "семерки", включая "Разумный" и "Разъяренный", в сорок втором уходившие на Северный флот, а летом сорок четвертого вернувшиеся назад, так и ленд — лизовские "флетчеры" (с названиями, начинающимися на "А" — "Активный", "Азартный". Подходили вполне себе мирно, даже как положено оповестив берег, что нужны лоцманы — могли бы и сами войти, имея точные карты и гидролокаторы, но важно было, пусть японцы нас законными гостями признают. Но лоцманов не было, саботаж? — и, как было предусмотрено планом, на берег пошли наши морпехи. Заняли портовые объекты, имеющие какое‑то значение для навигации, и пригнали к эскадре целую флотилию лоцманских судов. Японец, поднявшийся на мостик "Диксона", имел такой вид, словно мы сейчас убьем его и съедим, часто кланялся, лопотал по — своему. А наши штурмана контролировали по карте его указания, не посадил бы на мель? Но лоцман свою работу выполнил исправно.

Эх, десант бы! Технически это просто — приказ, и на берегу окажутся батальоны Второй Гвардейской бригады, которая уже прошлась стальной метлой по всем островам Курильской гряды, и теперь заслужила право первыми войти во вражескую столицу! Чтоб позади все горело, а впереди разбегалось — хотя мы ж не звери, если конечно нам сопротивления не оказывают? И быть в Токио советской военной комендатуре, как во множестве немецких городов — а комендантом, Куников, командир Второй Гвардейской, (да, тот самый, что в нашей истории герой Малой Земли, в этой реальности не погибший, не было тут новороссийской эпопеи, город был взят с ходу — был Керченский десант, но это совсем другая история). Поднятые с авианосцев "хеллкеты" (не сделали пока советских палубных истребителей!) скоро доложили, что никаких японских войск в окрестностях Токио, а тем более, движущихся сюда, не наблюдается. Потому, заранее поднятые в воздух бомбардировщики флота и АДД лишь прошли над городом на малой высоте, развернулись над заливом, и ушли на запад. Все было готово, чтоб занять Токио за пару часов! Если бы только был приказ! Но Василевский, глава советской делегации, сказал — нельзя! Строжайшая инструкция самого Сталина. Без разъяснений!

Снова, значит, политические игры? Договорились о чем‑то с заклятыми союзниками? Хотя знает ведь Иосиф Виссарионович, насколько им можно верить, и как сами они к своим обязательствам относятся. Но если все же решил так?

Если бы это не был Сталин! В мое время на СФ хорошо помнили историю с уходом "Адмирала Кузнецова", первого нашего авианосца, из Черного моря! Корабль, подобного которому у нас еще не было, строил весь СССР — к ноябрю девяносто первого он был полностью готов, завершил испытания. А 1 декабря были назначены выборы президента самостийной Украины — после чего бывшая братская республика уже полностью уходила в свободное плавание. И были недвусмысленные сигналы, что самостийники намерены наложить лапу на "Кузнецов"! И что самое поганое, была информация, что в Москве готовы были с этим согласиться! Если америкосский президент Буш и так лучший друг нашего Бори — козла свет Ельцина, то зачем еще надо содержать излишнюю ораву вооруженных дармоедов, армию и флот — сократить, раз мировая общественность просит! Или уступить соседям по коммуналке — нам не жалко, пусть забирают!

И тогда, главком ВМФ Чернавин, с подачи замкомандующего СФ Устименко, специально прилетевшего на Черное море для приемки "Кузнецова", буквально выпихнул авианосец в море, своим приказом, настолько срочным и секретным, что на борту не оказалось части команды, зато застряли заводские сдатчики из Николаева. В 23.40 1 декабря "Кузнецов" вышел в море, а утром уже был у Босфора — военный атташе США в Анкаре добивался у турок закрытия Проливов всего на сутки, по любой причине, дольше и не требовалось, но опоздал всего на несколько часов! 21 декабря первый и пока единственный наш авианосец прибыл в Полярный, где и продолжал нести службу в 2012 году, когда мы сюда провалились. А ведь не прояви Чернавин и Устименко инициативы — достался бы "Кузнецов" бандерохохлам, и был бы, без всякого сомнения, или продан китайцам, как его систер — шип "Варяг", или разобран на иголки, как "Ульяновск", так и не достроенный атомный авианосец, наш ответ "Нимицу".

Так что, сиди сейчас в Москве не Сталин, а какая‑нибудь неуважаемая сволочь вроде Бори — алкаша… Тогда было бы ясно — пусть после награждают, или отдают под трибунал, а сейчас, вперед, по совести, чести и собственному правильному пониманию ситуации! Как в том сне с моим рогатым гостем, где я, командуя ракетоносцем, приказал нанести по Штатам ядерный удар. И не дай бог, это не сон был, а отражение еще одного "параллельного" времени — где какая‑то мразь Россию продает, "господин президент, подпишите здесь, окей, вы свободны — вот вам чек, и ключи от домика во Флориде"! (Прим — см. "Страна мечты" — В. С.). Кстати, победителя не судят, а неуважаемая сволочь обычно не настолько сильна, чтобы после жестокость проявлять.

— Товарищ Лазарев, и чем вы тогда от самураев отличаетесь? — послышался ехидный голосок откуда‑то из подсознания — которые всегда знали, как правильно, в отличие от штафирок из Токио. И ненавидели свое же правительство за то, что оно не разрешает им немедленно воевать с вашей страной, захватывать Сибирь до Урала.

Заткнись, рогатый — хвостатый, нет тебя, ты плод моего воображения, ясно? И не мешай правильное решение принимать! Товарищ Сталин все ж не Ельцин, он знает, что делает — а уж в том, что он ссучился, и Отечество забугорным продает, в это и в пьяном бреду поверить нельзя! Что ж, раз он так приказал — будем послушны.

Но все‑таки — в этой истории, сотрудники советского посольства (продолжавшего функционировать в Токио все время войны) встречали на берегу первыми — наших, советских солдат, а не американских морпехов, как в иной реальности. Мелочь, а приятно — настолько, что не пожалел бы за такое и из своей жизни что‑то отдать!

Смотрю с мостика на вражеский берег, такой близкий — и недоступный. И мечтаю, хоть бы вся эта Япония провалилась в море, как в каком‑то давнем фильме еще из тех, будущих времен. Хотя тогда вопрос, а не доставались ли бы тогда все цунами и тайфуны непосредственно нашему побережью?

Уйти спать мне не удалось. Подходит с берега уже знакомый лоцманский катер, оттуда что‑то кричат по — русски и по — японски. Все правильно — на борту наряд наших морпехов, а то вдруг местные решат за своего Императора жизнь отдать, набьют трюм взрывчаткой, и вперед, в камикадзе? Какой‑то японец встречи требует? Кто и какого рожна ему надо?

Сам адмирал Енаи, японский морской министр? В сопровождении нашего посла в Токио? Что за…?!

В кают — компании разместились все наши — Василевский, как глава делегации, я, Зозуля, начальник разведки Воронцов (а вот Раков с Роговым остались во Владивостоке "на хозяйстве"), прочие товарищи ниже рангом. И лейтенант — переводчик с японского (тоже человечек интересный — но о нем еще после скажу). И Валька "Скунс" в роли главноохраняющего, и еще двое его ухорезов, из местных кадров, снаружи ждали. Ввели японца — хотя при ближайшем рассмотрении, адмирал Мицумаса Енаи на такового не походил совершенно! Острые черты лица, глаза не узкие, цвет кожи как у нас — в Питере встретив, принял бы за башкира или татарина.

Вспоминаю, что я успел прочесть про эту фигуру. Профессиональный разведчик, глубокий знаток России, японский военный агент (так тогда атташе назывался) в Петрограде, в 1915–17 годах, сумевший завести обширные знакомства среди офицеров Российского Императорского флота, хорошо знал и того, который "АдмиралЪ", состоя при нем в Гражданскую. В двадцатые — тридцатые служил на самых разных должностях, штабных и строевых, занимался техникой, боевой подготовкой, а главное, военно — морской разведкой (которая имела и политические функции). Показал талант стратега, осознающего разницу между мечтами и реальными возможностями Империи Восходящего Солнца, в середине тридцатых выступал за ограничение японской экспансии Китаем — уверенный, что выбор северного и южного направлений закончится для Японии войной с СССР, США и Великобританией, а война на два или три фронта неизбежно приведет Империю к катастрофе. В бытность премьер — министром в сороковом — сорок первом делал все от него зависящее, чтобы ограничить экспансию на юге взятием под контроль оставшихся бесхозными колоний, Французского Индокитая и Голландской Ост — Индии, считая это единственным шансом Японии избежать большой войны.

А еще именно он стоял за протаскиванием весной 1942 года через МИД Японии предложением посредничества в заключении сепаратного мира между СССР и Третьим Рейхом, сделанным Сталину — и МИД там был не более, чем ширмой для инициативы руководства Императорского Флота. Ни в коей мере не друг России и СССР — но реалист и прагматик, а не фанатичный милитарист, убежденный, что можно завоевать весь мир. Потомственный самурай из старого рода, безусловный патриот своей страны и человек чести, в нашей истории считавший своим долгом выгораживать на Токийском процессе своих личных врагов. В последние годы жизни (кстати осталось ему немного — у нас он умер в 1948 году) занимался, как бы сказали в конце века, социальной реабилитацией офицеров упраздненного флота, помогая тем, кто потерял буквально все и не имел иной профессии, найти свое место в новой жизни. И даже краем не был причастен к военным преступлениям — как ни старались доказать обратное!

А еще, именно он, уже в этом, измененном мире (установлено достоверно!) стоял за скорейшей отправкой делегации к Макартуру, не к нам. Хотя кое‑кто у нас его едва ли не "японским роммелем" считал, даже обидно. А что теперь он от нас хочет? Японские церемонии — сразу к делу, считается за дурной тон, сначала любезностями обменяться, вот только когда это японец по — русски говорит, смотрится, как театр. Который в Японии, с ее страхом "потери лица", так сплетается с жизнью, что не отделить. Поинтересуйтесь историей сорока семи ронинов, из‑за чего их дайме сеппуку сделал — в Европе такого даже при дворе французского "короля — солнца" быть не могло, при всех его ритуалах, вроде королевского одевания, завтрака и тд, а тут, не так перед Божественным поклонился, и уже как у нас измена Родине по статье 58–1, нервная же была служба у самураев, оттого наверное после пар выпускали, на улицу вышел, какой‑то простолюдин дорогу не так быстро уступил, как подобает — сразу мечом его, проверить не затупился ли? Друг друга задевать боялись — иначе бы их поголовье быстро сократилось бы со скоростью полураспада, сошлись двое, живым остался один. И так уж — вот забываю имя, Воронцов называл, их самый знаменитый мастер меча прославился тем, что вышел победителем почти в сотне поединков и помер в старости своей смертью. То есть, сей великий вояка в веке восемнадцатом (когда у нас Суворов был) всю жизнь болтался по мирной, невоюющей Японии, затевая драки в трактирах или как эти заведения назывались (наверное, у него и фехтовальная школа была — но вряд ли он там учеников убивал?). И так все японское воинское искусство, на девяносто девять процентов, внутренние разборки — разве что Корейская война была, триста пятьдесят лет назад, да нашествие монголов, еще за три века до того. Так что мы, русские — куда более военный народ, чем самураи. Хотя все же, как дома время будет, попрошу Юрку "Брюса", чтоб показал, как с подаренной катаной обращаться, а то неудобно.

Тьфу ты, чуть не задремал, вот вышло бы оскорбление по японскому этикету? Положим, я не самурай, харакири делать не обязан. Да и не уснул же я в самом деле, а лишь нить беседы упустил, все ж поздно, а я почти сутки на ногах. Японец мои железки, на стену для красоты повешенные, увидел, и вопрос задает. Я отвечаю — катана досталась мне от немецкого адмирала Кранке, после сражения в Средиземном море, в марте сорок четвертого. До него этим мечом владел адмирал Тиле, а ему вручил какой‑то ваш соотечественник, во время битвы за Гибралтар (прим — см. Ленинград-43 — В. С.). Еще вопросы есть (и когда ж ты к делу перейдешь, японская морда?).

А он снова головой кивает, и почтительно просит поближе посмотреть. Валька меч с ножнами со стены снимает, и переводчику передает (а то скучает лейтенантик без дела, разговор‑то на русском идет). А сам "Скунс" чуть поодаль остается, и вижу, кобура у него расстегнута, мало ли что — хотя Енаи вроде в безумствах замечен не был, но вдруг от огорчения у мужика крышу снесло, и он сейчас всех рубить начнет как какой‑то серб на Косовом поле, турецкого султана? Нет, японец катану с поклоном берет, клинок из ножен выдвигает (но не до конца), рассматривает внимательно, лезвия не касаясь (нельзя лапать пальцами, портя полировку — за такое настоящий самурай бесцеремонного гостя и убить мог), задвигает обратно, возвращает переводчику. И говорит:

— Вам повезло, Лазарев — сан. Не уверен до конца, это лишь подлинные знатоки могут гарантировать — но похоже, этот меч делал если не кто‑то из семьи Мурамаса, то из их учеников. Но берегитесь — иметь его считается, не то что за проклятье, но за угрозу. Меч крови, меч смерти — у нас при сегуне Токугава запрещалось ими владеть!

Смутно припоминаю — да, было такое. Будто бы Токугаве предсказали, что он от такого меча умрет — а дальше как в сказке о спящей принцессе, сегун велел все эти мечи найти и уничтожить! И что в наше время осталось таких лишь несколько штук, по пальцам счесть. Хотя всякое бывает — в девяностые сам читал в какой‑то газетенке, что в Сибири пенсионер на антресолях обнаружил среди хлама японский меч, что его отец с войны привез, когда Квантунскую армию разоружали — и оказался этот клинок таким раритетом, что как написано, будь он из чистого золота, и то стоил бы дешевле. И в этом времени, вот потрясти, что наши сейчас домой притащат — сколько музейных ценностей можно будет найти?

— Путь меча, путь страны Ямато. У вас в Европе было принято у воинов, щит и меч, у нас два меча. Когда "остаться при своем" равносильно поражению — один из противников должен умереть. Вы, русские, счастливы тем, что у вас много лишней земли. У нас каждый клочок, где можно прокормиться, давно уже заселен. Мы заперты на своих островах, как в клетке, и оттого не можем позволить себе роста населения — куда деть лишних "плодитесь и размножайтесь"? В эту войну мне довелось быть на Новой Гвинее — в море сходились в сражении авианосные эскадры, а в горных джунглях племена дикарей, живущих по — прежнему в каменном веке, бьются друг с другом дубинами и каменными топорами. По такой же причине: территория не может прокормить большее число людей. Вот почему, для нас экспансия на континент, это вопрос жизни и смерти. Мы попытались и проиграли. Какую плату за это вы возьмете с нашей страны?

А ведь и верно, если подумать — то Япония, это остров кошмаров, ад на земле! Где утилизация излишнего населения является одной из главных общественных функций (представили?). И никуда с острова не деться, море вокруг куда более бурное, чем например возле Британии (Корейский пролив — "ворота тайфунов"), да и три четверти земли, это бесплодные горы, и еще трясет. В довесок, тяглового и мясного скота нет (лошадь, это огромная ценность, которую и не каждый князь — дайме мог себе позволить), все орудия труда — руки да мотыга, как пятьсот лет назад. Потому, жизнь стоит очень дешево, и своя, и чужая — и все с этим смирились, как в фильме "Нараяма" (и ведь там вроде речь не о слишком давних временах шла?), как там старая женщина свое последнее лето доживает, спеша все дела завершить, зная что с первым снегом сын ее на гору отнесет и оставит там умирать, по заведенному закону; причем все они там показаны вовсе не жестокими зверьми, сын свою мать искренне любит — и знает, что когда придет его срок, его собственный сын так же поступит с ним самим.

А для активной, "пассионарной" части населения, механизм другой. Самураи — воинское сословие Японии? Но заметьте, что в их пресловутом кодексе бусидо много сказано о долге и чести, но начисто отсутствует главное, на наш взгляд — не найдете вы там "за родную Японию живота не пожалею!". То есть бусидо — это не столько воспитание защитников Отечества, как регламентация процесса утилизации населения, чтобы он не перешел в полный беспредел и войну всех против всех! В Европе швейцарцы и викинги, оказавшись в сходных условиях, находили способ сбрасывать давление, первые своих пассионариев наемничать отправляли, вторые в набеги выпихивали, "спаси нас от ярости норманнов" — а вот японцам податься было просто некуда, было вроде сразу после установления сегуната, что пиратство в китайских водах стало для самураев национальным видом спорта, так там своих пиратов хватало и в большем числе, которые совсем не были рады конкурентам. И оставалось самураям лишь друг друга рубить на постоялых дворах, или как в знаменитом фильме Куросавы, одни разбойники, другие защитники, и чья команда победит?

Тьфу, опять за размышлениями нить разговора упустил! О чем там японец с Василевским толкуют?

— …прискорбно, что вы поспешили обратиться к США а не к нам. Несмотря на предложенные условия — говорит глава советской делегации — а уж в Стокгольме мы бы могли договориться.

Слышал я про эти условия. Что‑то похожее на Японию из нашего мира, годов так шестидесятых — индустриальная мастерская работающая на наши заказы и наш дальневосточный рынок. И довольно щадящие условия мира — никакой коммунизации с экспроприацией, не станем раскулачивать господ Мицубиси и прочих, как Круппа в Германии (а нефиг было наших пленных непосильной работой морить — но ведь к японцам это не относится?). Невмешательство во внутренние дела, даже сохранение императорской власти — сидят же Михай в Румынии, Борис в Болгарии, Хорти в Венгрии и Маннергейм в Финляндии, до сих пор! Так какого черта самураям еще от нас надо?

А в Стокгольме уже месяц как работает свежеорганизованная ООН, вместо Конференции. Хотя вроде те же самые люди, и даже переговорный процесс не прерывался. Но Вторая Мировая война, применительно к Дальнему Востоку, по факту приняла характер миротворческой операции под эгидой ООН — а ведь прецедент, однако! Нет еще в обиходе понятия "миротворческая миссия", но по существу, именно она и есть! Так же как нет еще и Штабного комитета ООН — в его роли высшие штабные офицеры союзных держав, при главах этих держав (постоянных членов Совбеза ООН — каковых пока три: СССР, США, Великобритания). Первый случай в истории здесь, когда ООН выступает субъектом мировой политики — процедуру японской капитуляции утверждала именно она.

Но послушаем, что там японец отвечает:

— Ваш Вождь Сталин очень добр к бедной Японии, по воле богов проигравшей эту войну. И предложил нам очень, очень хорошие условия мира. Но даже он не может отказаться от непременного требования капитуляции, сокращения, если не полного роспуска армии. Которая однако с революции Мейдзи является шансом подняться наверх для каждого японца, не принадлежащего к самурайскому сословию. И думаю, далеко не все из них теперь пожелают вернуться к прежней жизни и положению в обществе.

Думаю с усмешкой — тоже мне, проблему нашел? А как у нас, армия сейчас демобилизуется? Причем слышал я, сделано это с большим умом, чем в той истории, когда отпускали солдата на дембель, а дальше твои проблемы — в колхозе работа всегда найдется, и хату построить нетрудно, а городским что делать? Так учреждены в городах такие "запасные батальоны", где дембельнувшиеся, кому идти некуда, получают койку и довольствие — и лишь когда работу и жилье найдут, то открепляются — не будет теперь такого, что фронтовики — победители, и бомжуют! Хотя если у японцев порядки, как в мое время были у гордых народов Кавказа, "мужщине лишь воевать и торговать пристойно, а работать нет", то это действительно проблема, ну где вы видели чтоб самурай (или кто себя в таковых числит), землю пахал, западло! Но проблемка тут исключительно ваша, как вы свой контингент убеждать будете, мы‑то тут причем?

— Япония очень бедная страна — продолжает Енаи — одиночки не выживают. Только в клане — кто потерял свой, должен или присоединиться к другому, или создать свою общность, даже такую как Сорок Семь самураев. Куда пойдут вернувшиеся солдаты — в том числе и после вашего плена, где вы подвергали их коммунистической пропаганде? Знаете ли вы, что идеи, близкие к коммунистическим, сейчас стали в Японии весьма популярны, даже среди чиновничества и военных. Хотя далеко не все они считают целью коммунистическую революцию, говоря пока лишь об "обновлении", "реформах", сосуществовании нашего строя с коммунизмом — но что будет после? При том, что сейчас официально действует "Закон об опасных мыслях", по которому не только членство в Коммунистической Партии, но и коммунистические убеждения сами по себе, караются смертной казнью — что же будет после снятия запрета, как потребовали вы, например, от Финляндии, "прекратить любые преследования и ограничения в действии Коммунистической Партии"?

А это верно замечено! Цинично рассуждая (и вспоминая фильм Куросавы, и характерного там персонажа, крестьянского сына), для очень многих в капиталистической Японии армия привлекательна именно надеждой вылезти "из грязи в князи". И как прежде эти новообращенные старались быть "самураистее истинных самураев", так теперь ведь с таким же рвением полезут в партайгеноссе, служить учению Маркса — Ленина — Сталина, которое всегда истинно потому что верно! И припоминаю смутно, из оставленной мной истории, что японская компартия, до 1945 года будучи фактически сектой чуть ли не в несколько сот человек, за пару — тройку лет стала многосоттысячной, темп роста как у большевиков в семнадцатом. И вроде читал, что "бывшие в СССР пленные возвращались, в массе зараженные коммунистическими идеями", так что очень может быть, именно они такой прирост и обеспечили. Но если я вспоминаю — то товарищ Сталин, всей информацией владея, тоже должен был просчитать?

— Таким образом, коммунистическая партия станет, пусть не правящей, но одной из них, как в ГДР — дальше говорит Енаи — но Япония не Европа, у нас проигравшие лишаются жизни, а не демократично удаляются писать мемуары. И весьма мало вероятно, что коммунисты решат расчищать себе путь к власти парламентскими методами, а не как "штурмовые отряды" в одной европейской стране. Полагаю, что будет уже не до милостливо предложенного нам развития промышленности и торговли — в обстановке тотального красного террора. Но будет ли это благом для страны Ямато?

Пожалуй, и с этим соглашусь. Что‑то не приживается на Востоке демократия, особенно вместе с левыми идеями — непременно скатится то в маоизм, то в чучхе, то в полпотовщину (да ведь и про Японию 2012 года писали, что парламент там всего лишь декорация для масс как театр кабуки, а все решают за кулисами большие люди из дзайбацу). Так что с политическими противниками и прочими инакомыслящими разговор будет короткий — вот только что там Ильич писал, про "усвоивших одни коммунистические лозунги, без теории и практики", это ж выйдет не большевизм, а толпа швондеров и шариковых японского разлива, и если такие еще до власти дорвутся — ну мы помним, как вели себя китайские хунвэйбины, тут не высокой революционной Идеей пахнет, а сплошь анархически — погромным, от чего надо подальше держаться, если жизнь тебе дорога. Хотя это же троцкизм выходит, чистой воды — а в СССР он сейчас очень не в почете?

— Верю, что ваш Вождь Сталин столь же мудр и добр, как наш Император — продолжает Енаи — но по силам ли ему, и кому бы то ни было, остановить "красных бешеных", почуявших запах власти и крови? Если их вожаки не подчинятся приказу — и даже если подчинятся, или будут изъяты, подобно тому, как не позволили вернуться в Испанию госпоже Ибаррури — взамен выберут новых, только и всего. А ведь ваш Вождь может и не быть обеспокоен…

Положим, Сталин вовсе не революционный идеалист, а прагматик. И ведь он вполне мог задумать — пусть "красные бешеные" расчищают Японию, выводя под корень весь лишний элемент, включая священную особу Микадо (ну зачем он нам нужен?). И этот грязный процесс идет без всякого нашего участия и вины — напротив, СССР после еще и восстановителем порядка выступит, хоть с вводом ограниченного контингента как в Венгрию или Чехословакию, "бешеных" зачищают без жалости, народ ликует и стройными рядами и колоннами идет в социализм под нашим чутким руководством, хоть на правах союзной республики, хоть марионетку у власти поставят. Ай да Сталин, ай да су… вот только боже упаси это вслух произнести!

И конечно же, я никогда не спрошу у Иосифа Виссарионовича, такое ли он задумал. Но мог вполне!

— Вот отчего мы решили принять предложение американцев — говорит Енаи — да, мы знаем, что они выставят нам условия, гораздо более тяжелые, чем вы. Но стоит ли договариваться о выгоде при строительстве дома, который завтра сметет цунами? Лазарев — сан, скажите, если вы родились в Петербурге, как про вас пишут — то вы должны были видеть, как рушилась ваша прежняя страна. И да, очень может быть что через двадцать, тридцать, пятьдесят лет новая Империя будет еще крепче и сильнее прежней — но кто может знать будущее, видеть течение реки времени? У нас считают проклятием — "чтоб ты жил в эпоху перемен". Даже если их не избежать — но можно уменьшить, насколько возможно.

— Думаете, при американцах перемены будут незначительны? — спрашиваю я — и что‑то останется от прежней Японии?

— Останется Божественный Тэнно — серьезно говорит Енаи — по крайней мере, нас заверили, что на Императорский Престол никто посягать не станет. Пусть даже эта власть будет столь же эфемерной, как у того, про кого писали двадцать лет назад — "…ты собираешься покинуть пагоду предков. Твои пальцы не зажгут больше благовонных палочек в начале весны и в начале осени. Твои руки не коснутся больше жертвенных столов с приношениями при сборе первых фруктов и во время жатвы первого риса. И пусть все это, лишь устаревший обычай — но это и единственный долг, который ты еще можешь исполнить по отношению к твоим предкам, и единственное, что сохраняет твой престиж в глазах подданных". Это написал в 1922 году, по поводу визита Императора Аннама (прим. — при французах, северная треть Вьетнама- В. С.) во Францию вьетнамский поэт и учитель Нгуен Ай Куок, тогда еще не Вождь Хо Ши Мин (прим. — тут Енаи ошибается или намеренно искажает. Хотя Хо Ши Мин окончательно сформировался как марксист — ленинец во время пребывания в СССР и работе в Коминтерне в 1923–1925 годах, во Французскую компартию он вступил уже в 1920 — В. С.). Но прошло всего двадцать три года — и у меня сомнения, что Де Голлю удастся восстановить там прежние порядки? Кстати, я сумел настоять, чтобы в Индокитае именно повстанцам досталось оружие, взятое у французов, разоруженных нами всего полгода назад. А также что‑то со складов Флота, при капитуляции — за Армию не отвечаю. Так отчего бы не верить, что и Япония поднимется — это все же большая разница, когда от прежней страны не остается ничего, и когда потери огромны, но сохраняется основа? Здесь я говорю то, что не мог бы сказать при официальной встрече и свидетелях — не считайте Японию убежденным врагом вашей страны. Просто судьба сыграла так, что с американцами нам придется претерпеть гораздо меньшие перемены. По крайней мере, они, даже дав коммунистам свободу, сумеют сдержать ее в узде. Честь имею!

Короткая церемония прощания. И гость уходит.

— Значит, решили лечь под американцев — сказал Василевский — вот он, классовый подход, как буржуя или знать ни корми… А свои всегда будут классово ближе, с ними договориться легче, чем с Советской страной! Учтем.

А ведь Александр Михайлович — один из тех, кто в нашу Тайну посвящен! Но даже он мыслит сугубо по — марксистски — а впрочем, отчего Карл с Фридрихом так уж и неправы? Ведь адмирал Енаи, хоть и говорил о "благе страны Ямато", честно и исчерпывающе ответил на вопрос — отчего верхушка Японии, Те Кто Решают, выбрали именно США а не СССР! По причине сугубо классовой — поскольку именно всяким там господам тодзио и мицуи при таком раскладе не светило ничего, а вот риск потерять все, включая жизнь, был абсолютно реален. Ну а янки надо думать, не только Императора отменять не собираются, но и частную собственность? А к временным жертвам японцам не привыкать — если у них от землетрясения 1922 года ущерб и людские потери были в разы больше, чем обошлась им русско — японская война? Вот представьте себе жизнь в стране, где периодически случается такое, что и никакой войны не надо?

Все расходятся. Вижу, и переводчик тоже собирается — подзываю его к себе. Пацан, и двадцати ему еще нет (его анкету я уже видел), на фронте побывать не успел — но за войну должен достаточно пережить и повидать, так отчего сейчас вид был, как перед расстрельной командой? Ты у нас мастер — японист, Военный институт иностранных языков закончил?

— Никак нет, тащ контр — адмирал, не закончил еще. Первый курс лишь, и вдруг приказ, на стажировку. Боялся, что не справлюсь — японский знаю еще не совсем!

Ага, дальше ясно. На встрече такого уровня, и подвести — это как минимум, крест на карьере, а максимум, обвинение в саботаже и вредительстве. Шучу конечно — ну кто бы стал человека из Особого Списка гробить? А вот в события его ввести, чтобы видел, смотрел, запоминал — это для СССР очень может быть полезно. Но все же, интересно, кто его мне сосватал, я точно не просил, фамилию в бумагах неделю назад увидел, когда состав делегации утверждали? Неужели и тут Контора Пономаренко действует?

— Научишься еще — отвечаю — а про сегодня, боялся зря. Поскольку было известно, что этот Енаи по — русски говорит — а если приехал сам и один, то значит, ему больше нас надо было, чтобы его поняли. А был ты нужен, во — первых, потому что положено так, чтоб переводчик наличествовал. А во — вторых, вот представь, уволишься ты из армии, и станешь, например, писателем или журналистом. И тогда очень пригодится тебе, что ты повидать успел — особенно если это историческое событие, о котором после в энциклопедиях станут писать. Еще есть вопросы, лейтенант Стругацкий?

Адмирал Мицумаса Енаи. Это же время и место.

Истинному самураю не нужен поединок, и даже разговор — чтобы узнать силу противника.

Однажды великий воитель Миямото Мусаси странствовал по дорогам Японии и встретил другого самурая. Еще издали, по осанке и походке он определил истинного мастера меча, а подойдя ближе, и оценив "духовную энергию" путника, решил, что это Ягю Дзюбей, глава прославленной школы Ягю. Путники встретились, и молча разошлись, обменявшись взглядами. Затем они одновременно оглянулись, и неизвестный спросил — простите, не вы ли будете Миямото Мусаси. Да — ответил тот — а вы, конечно, Яго Дзюбей? Кивнув друг другу, они направились в корчму, заказали по чашке чая, попросили принести принадлежности для го, стали играть. Стиль у каждого был свой, но перевеса никто не добился. Тогда мастера так же молча признали ничью, встали, раскланялись и разошлись. Им не понадобилось обнажать мечи, чтобы убедиться в равенстве друг друга.

Для чего нужна была эта встреча с русскими — личная, как в давние годы русской Смуты? Европеец бы сказал, навести мосты, которые могут пригодиться в будущем. Ну а японец, обеспечить незамутненность зеркала восприятия Японии в глазах русских. Может быть, все было напрасным — хотя как показалось, Лазарев понял.

Увидеть этого, самого таинственного адмирала русского флота — было второй целью встречи. Важно было оценить, с какой фигурой после придется иметь дело. Да, этот русский явно буси, в отличие от многих, знакомых по тому Петрограду, офицеров флота с хорошей подготовкой, но без характера бойца. И было в нем какое‑то отличие от прочих русских, что‑то ускользающее, не ложащееся в формулировку. Пожалуй, такому противнику не стыдно проиграть — но сейчас не времена Мусаси, спор идет за будущее Японии! Неужели стране Ямато придется вернуться во времена до — Мейдзи, быть навсегда вычеркнутой из списка мировых Держав?

Гайдзины никогда не могли понять Японию. Если эстетические образы, вроде знаменитого цветения сакуры, или сада тринадцати камней еще могли быть оценены любителями живописи — то Енаи не встречал пока еще ни одного европейца, которому не то чтобы нравился, а вообще был понятен театр Но! А объяснение простое — японцы в общении умеют даже без слов "снимать информацию друг с друга, читать между строк" (термины европейские — но иначе просто не сказать). Это пошло от мастеров меча — которые еще до начала поединка, взглянув на противника, на его стойку, положение рук, взгляд, едва заметные движения, могли безошибочно рассчитать, куда он направит удар, и в какой момент это произойдет. Вот отчего японские дуэли коротки — удар молнии, отбив, один труп. И вот почему актеры театра Но были весьма уважаемы среди истинных буси — как надо владеть собой, чтобы рассказать целую драму, легко читаемую такими же мастерами — при том, что гайдзин просто ничего бы не заметил в представлении без действия и почти без слов.

Сродни театру Но древнее искусство каллиграфии, которым сегодня, к сожалению, владеют немногие. Когда не только общий рисунок иероглифа, но и малое отклонение штриха, сдвиг, или едва заметное продление, несут такую же нагрузку как суффиксы и приставки в языке гайдзинов — и одна и та же надпись, различия в которой не заметит европеец, поверхностно заучивший азбуку, скажет разное японцу. Это искусство уже было редкостью полвека назад, не выдержав перемен новой эпохи — смешения сословий, ускорения ритма жизни. Однако же владеть искусством Но профессиональный японский разведчик был обязан!

Да, Лазарев это буси, воин. Но в нем чувствовался, даже не страх, наверное он бы оскорбился, скажи ему это кто‑нибудь, а будь он самураем, вызвал бы на поединок! Не страх но отчаянная решимость идущего в атаку по горящему за спиной мосту. Потребность непременно выиграть бой — потому что полупобеды или ничьей быть не может. А чего может бояться воин — уж точно, не врага! А прежде всего, неисполнения своего долга перед повелителем! Неужели это правда, что Вождь Сталин столь же безжалостен, как легендарный полководец Тоетоми Хидееси? Не выполнивший приказ — должен умереть. Лазарев одержал блистательную победу, истребив две эскадры Империи, завоевав господство на море — неужели его Повелителю, Сталину, этого мало?!

Нам не понять Россию, еще больше, чем гайдзинам, Японию! Сам Енаи, курируя разведку Флота, не однажды убеждался, что судить об СССР по рассказам эмигрантов, уехавших в революцию, нельзя, изменения были намного больше, чем страна Ямато до эпохи Мейдзи и после нее! Чтоб ты жил в эпоху перемен — в Китае, да и в Японии, перемены воспринимают как катаклизм, с которым надо смириться и как‑то пережить, если уж нельзя избежать. Это проклятие западных гайдзинов, жизнь как гонка — да, это иногда полезно, хотя бы в плане нового вооружения и методов войны, но мир, где постоянно меняются ориентиры, это подлинный ад! В сравнении с этим, природные катаклизмы переносятся намного легче, это уже давняя, привычная беда, не меняющая мировоззрение. А русские выглядят по — особому даже на этом фоне — страшно представить страну, где каждый новый правитель выбирает совершенно новый Путь и новую Веру, и принуждает к тому всех подданных под страхом смерти!

Это кажется невероятным для японца, привыкшего, что Вера одна — за Императора, Тэнно Хэнку Банзай! Бусидо, Кодекс самурая, неизменный уже много веков, во всех смутах, для всех воюющих сторон, требовал верности своему полководцу, дайме — но не включал в себя клятвы Императору и стране Ямато, это было ясно и так! Но Енаи, когда был в русской Сибири, представителем Японии при правительстве Колчака, видел сам, как поначалу полки прежней, Императорской России, отважно и успешно шли вперед, одними штыками разгоняя красную сволочь. Казалось, что уже близко триумфальное вступление в Москву и Петербург, и восстановление законной власти. Но если Белая Армия шла в бой из верности своим командирам, таким как сам Колчак, Каппель, Пепеляев, а эта верность уменьшалась с гибелью ветеранов, то красные растили Идею, заставляющую идти в бой, не жалея себя — в Японии такое могло бы быть, если бы монгольское вторжение состоялось, не уничтоженное Божественным Тайфуном. И красная Идея оказалась сильнее верности белым "дайме", фронт неудержимо покатился назад, целые полки переходили к красным, или поголовно дезертировали, в лесах возникали целые армии партизан. И напрасно Колчак приказывал сжигать целые деревни вместе с жителями, или ставить приговоренных к смерти ледяными верстовыми столбами, или приколачивать за руки и за ноги к шпалам и пускать поезд — жестокость вызывала не покорность, а ненависть и жажду мстить, потому что того, кто воюет за Идею, нельзя запугать, а можно лишь убить.

Теперешний же Правитель, Сталин, еще более суров, жесток и беспощаден. Ту веру, "за мировую революцию", ради которой его народ шел на смерть — успел объявить враждебной, наказуемой смертью же. А что будет, когда этот Вождь умрет? Русские удивляются, как можно жить в стране, которую регулярно трясет? А японцы не могут понять, как можно жить в стране, так же регулярно меняющей Идею — когда то, за вчера ты должен был идти умирать, завтра объявляют ложью. И теперь русские хотят и нас так же заставить жить? Да, победитель может заботиться о сытости побежденных, зачем ему морить голодом уже своих вассалов? Но ни один победитель не потерпит, чтобы его вассалы верили в иное, чем он.

Потому — выбор Японии ясен. Американские гайдзины — хотя бы более просты и понятны. Может быть этот выбор и ошибочен — но когда под ногами разверзается пропасть, надо не смотреть в нее, а делать то, что должно самураю. Мы подпишем Договор — а что будет лет через двадцать (вряд ли новая Великая Война придет раньше), это в руках богов! Которые держат в руках судьбу страны Ямато, и забирают к себе на небо всех достойных.

А если в это не верить — то не надо и жить!

Герцог Луис Маунтбеттен, вице — король Индии.

Волею нашего короля Георга, и Объединенных Наций, мне было поручено принять капитуляцию Японии, положив наконец завершение этой слишком затянувшейся войне.

Видит господь, я не стремился к этой чести — мне хватало забот на своем посту. К июлю 1945, Индия и Бирма были полностью очищены от японцев, Сиам поспешил выйти из войны, объявив о своем "нейтралитете", фронт проходил по диким джунглям Малайи. Главными задачами было, взятие Сингапура, и восстановление порядка на освобожденных территориях. Причем второе отнимало даже больше сил и ресурсов — при том, что Британия, к сожалению, была далеко не та, что прежде. Мы могли рассчитывать на эффективную военно — промышленную базу лишь западных районов Индии, не затронутых японским вторжением. На остальной же территории, проблема была даже не в разрушении фабрик и железных дорог — восстановление порядка было большей трудностью.

При всем моем уважении к Уинни, этой, без преувеличения, великой фигуре, он не понимал, что Империя, строительству которой он посвятил жизнь, в той прежней форме стала нежизнеспособной и неэффективной. Как военному моряку, мне было больно видеть, как после прошлой Великой Войны Британия, бывшая одной из победительниц, принуждена была не только отказаться от прежнего стандарта, иметь флот равный совокупному флоту двух следующих за ней Держав, но и сократить флот имеющийся, не в силах его содержать — и причиной тому было, что огромные владения, над которыми никогда не заходит солнце, вместо наполнения казны стали для нее обузой. Стало ясно, что бремя белого человека, вести отсталые народы к цивилизации и прогрессу, должно быть более мягким и гуманным, не плеть надсмотрщика над спинами рабов, а мудрый голос учителя внимающим ученикам. Путь уже был виден, и Индия могла бы уже идти к счастью и процветанию, слушая наши советы. Если бы не война.

Я не расист — но ненавижу японцев, наверное больше, чем плантатор Саймон Легрю, чернокожих! Они вторглись в пределы Империи, ничего не созидая, а лишь грабя и убивая. Они убили очень многих людей из ИНК, с которыми Британия достигла полного понимания. Следствием этого было, что индусский компонент населения был сильно ослаблен в сравнении с мусульманским, намного более организованным, монолитным, агрессивным, и не склонным идти на компромис! И если еще до войны с трудом можно было сдержать фанатиков мусульманской Лиги, готовых убивать индусов — то что творилось теперь, когда уроженцы западных доминионов Пакистан и Большой Пенджаб, герои антияпонской войны, вошли в центральную Индию, где были и прояпонские настроения? Индусская община была большей численности — но расколота на несколько частей, питавших друг к другу также отнюдь не дружеские чувства. А если учесть, что подавляющую часть моих войск составляли поначалу солдаты — пенджабцы и пакистанцы, затем возрос процент и мобилизованных индусов — а собственно англичан, австралийцев и южноафриканцев было немного, и они были заняты на фронте — то легко понять, насколько ограничены были наши возможности силой предотвратить бойню! Что еще хуже, японское вторжение и временные трудности Британии весьма уронили в глазах индусов авторитет белого человека.

Одному господу известно, сколько усилий мне стоило сохранить хотя бы относительный порядок. Вместо единой Индии (ну может быть, в худшем случае, разделения на два государства, индусское и мусульманское) образовалось целых шесть (официально это будет утверждено в 1946, но по факту раздел существовал уже годом раньше). Уже упомянутый мной Пакистан. Союзная с ним республика Большой Пенджаб (без выхода к морю). Федеративная республика Индия (большая часть центральных провинций). Конституционная монархия Хайдарабад (плато Декан, выход к морю южнее Гоа). Мадрасская Конфедерация, с большим процентом тамильского населения. Союз княжеств Восточной Индии — Бутан, Сикким, Ассам и прочие. Несмотря на все наши миротворческие усилия, границы между государствами в значительной степени определились случайно, силовым путем, пролилось много крови. И эти границы не везде можно было назвать справедливыми — нередко случалось, что народность, тяготеющая к одному государству, оказывалась реально под властью другого. Что имело самые тяжкие последствия в дальнейшем.

А пока война еще не была закончена. Наши храбрые солдаты шли вперед, на юг, по тем же джунглям, где в январе сорок второго наступала армия Ямаситы, впереди был Сингапур! В последующие годы, наличие в Индии большого количества людей с боевым опытом, как и оружия на руках, окажет самое пагубное влияние на развитие событий. Но в те дни мы не думали об этом, мечтая о победе над общим врагом. Японцы оказывали ожесточенное сопротивление — хотя они безусловно, уступали нам числом и боевой техникой, но умели приспосабливаться к местности гораздо лучше большинства наших индийских войск. Горные джунгли с ограниченным числом дорог сильно мешали использованию танков, обилие рек, текущих к побережью, задерживало наступление, мосты как правило, были взорваны, а восстановленные даже в нашем тылу нередко взрывались повторно японскими диверсантами, нападавшими даже на войсковые колонны. Гораздо лучше показали себя "чиндиты", аналог знаменитого русского "осназа", слава которого докатилась даже до Индии — к сожалению, растяжение наших коммуникаций все больше заставляло нас применять этих бойцов, умеющих сражаться в лесу, для охраны штабов, складов, мостов и патрулирования дорог. Я рассказываю обо всем этом, чтобы вы поняли: освобождение Малайи вовсе не было легкой прогулкой, даже при нашем восьмикратном превосходстве в живой силе, двадцатикратном в танках и артиллерии, и абсолютном — в авиации! Театр военных действий абсолютно не способствовал глубоким танковым прорывам в стиле Гудериана, нам оставалось лишь выдавливать японцев массой, заполняя всю территорию. Но мы неудержимо шли вперед!

И воистину, нет ничего более дорогого, чем "бескорыстная" помощь американцев! Их разрушительная бомбежка Сингапура (к сожалению, по нашей просьбе) привела к тому, что японцам, при сдаче нам крепости и военно — морской базы, практически не пришлось ничего взрывать, все и так было обращено в руины! В которых засели японцы, полные решимости обороняться до последнего патрона — слава Господу, до необходимости штурма не дошло, самураи сдались сами, получив приказ из Токио. Осмотр показал, что Сингапур как полноценную базу флота можно будет использовать лишь после долгих и дорогостоящих восстановительных работ. Зато положительным результатом было, что открывался морской путь через Малаккский пролив, на соединение с союзниками.

5 июля флот объединенных европейских наций, которому надлежало войти в Токийский залив, проследовал мимо Сингапура на север.

Моему назначению Верховным Главнокомандующим Объединенными вооруженными силами на Дальнем Востоке предшествовали долгие дебаты в Стокгольме. Казалось очевидным, что этот пост принадлежит генералу Макартуру — но эта кандидатура встретила полное неприятие СССР. И в то же время был уже не 1918 год, когда Россию можно было просто исключить из рассмотрения столь значимого вопроса, как Сиам или Китай. Больше того, в Организации Объединенных Наций, учрежденной взамен довоенной Лиги, именно русские, наравне с нами и американцами, имели решающий голос. Что даже послужило поводом для карикатур во французских газетах, разошедшихся после по всей свободной (не захваченной коммунистами) Европе — Сталин, Рузвельт, и Джон Буль (наш новый премьер Эттли, сменивший скандалиста Уинни, еще не был легко узнаваем публикой) за закрытыми дверями делят глобус, а собравшаяся в зале толпа прочих делегатов ждет их решения.

Насколько мне известно, первым вопросом, вынесенным на голосование ООН (или все еще Стокгольмской мирной конферениции?) было, считать ли страны, бывшие членами Еврорейха — Францию, Бельгию, Данию, Норвегию и Голландию — жертвами агрессии, или виновными в ней? Если с последними двумя из перечисленных все было ясно, так как их законные монархи и правительства продолжали функционировать в эмиграции, пребывая в состоянии войны с Германией, а следовательно, никак не могли нести ответственность за преступления коллаборционистов, то по прочим развернулись ожесточенные дебаты. С прискорбием замечу, что если поначалу и правительство Эттли было полно решимости получить с французов полную компенсацию британских военных расходов (невероятно, но русские смотрели на это благосклонно), то затем под американским нажимом эта позиция была значительно смягчена — возмещение затрат Британии на собственно освобождение французской территории в 1944 году, и право доступа на рынки перечисленных стран английского капитала и товаров, "столь же свободно, как и США", было недопустимо малым призом за почти пять лет войны! Теперь же вся британская надежда на возмещение убытков от этой проклятой войны (где это видано, чтобы Англия, воюя, или даже не воюя сама, не получила в итоге прибыль?), была связана с условиями мира на дальневосточном театре.

Я держал флаг на линкоре "Энсон". В ордере еще шли линкор "Хоув", новейшие авианосцы "Колоссус" и "Видженс", крейсера "Кумберленд", "Диадем", "Блэк Принс", "Беллона", двадцать самых новых эсминцев типа "Кассандра", возглавляемых "Бафлером", кораблем принципиально нового типа "Бэттл". Французы были представлены крейсерами "Кольбер" и "Фош" под флагом контр — адмирала Мальгузу — этот галл, истинный аристократ по манерам, прославился тем, что возглавил восстание на французском флоте, во время морского сражения в Средиземном море, уведя свои корабли из‑под немецкого командования, он очень сокрушался, что в той битве "эти русские варвары" самым подлым образом захватили его флагман, линкор "Страсбург", и не желают возвращать!

— Простите, мсье, так вы там с русскими воевали? С нашим союзником?

— Мы сражались за честь и свободу нашей милой Франции, против германских поработителей! Которые заставляли нас воевать за свой проклятый Еврорейх — у меня на мостике был немецкий кригс — комиссар, с автоматчиками — эсэсовцами. Они убили бы любого, кто посмел не исполнить приказ!

— Насколько велик был ваш флот в том сражении?

— Все, что на тот момент имела Франция! Линкор "Страсбург", крейсера "Алжир", "Дюпле", "Фош", "Кольбер", восемь суперэсминцев "Ле Харди", десять эсминцев и миноносцев более старого типа. И немецкий линкор "Шарнхорст" под командой самого адмирала Кранке, заместителя великого Тиле!

— А какие силы были у русских?

— Один легкий крейсер, четыре эсминца. И Полярный Ужас внизу — но мы поняли это слишком поздно. Когда наши корабли стали взрываться и тонуть. В суматохе, нам удалось перебить немцев на борту, и взять курс на Бизерту. Но "Страсбург", получивший несколько торпедных попаданий, принужден был спустить флаг и был после утащен в Специю подошедшим русско — итальянским флотом. (прим. — см. "Врата Победы" — В. С.). Также, в дальнейшем русские в Тулоне нагло захватили наш поврежденный линкор "Ришелье", оставшиеся эсминцы, и, между прочим, бывший ваш крейсер "Мэнксмен". Причем, несмотря на требования Де Голля, и самого Черчилля, отказались даже обсуждать возможное возвращение нам этих кораблей!

Француз сразу стал мне неинтересен — с его стороны было бестактностью напоминать о судьбе "Мэнксмена", захваченного немцами в Гибралтаре в мае сорок третьего. И что характерно, он умолчал об "Алжире", лучшем из крейсеров, которым заинтересовалось наше Адмиралтейство. Но представлял интерес его рассказ о "Полярном ужасе", русском подводном линкоре, способном в одиночку уничтожить целый флот. Хотя, если чисто гипотетически представить, к примеру, немецкую подводную лодку "тип IX", попавшую во времена испано — американской или русско — японской войны — а ведь этот проект (или что‑то сравнимое) вполне мог быть реализован на том уровне науки и техники? Так что можно быть уверенным, очень скоро эскадры таких суперподлодок появятся во флотах всех Держав.

Но вот здесь и сейчас… Лазарев, который по нашей информации был командиром "подводного ужаса", сейчас является командующим русским Тихоокеанским флотом, достигшим в сражениях возле Японии значительных успехов. И, как докладывают парни из СИС, он отчего‑то искренне ненавидит американцев! А его "моржиха", или ее систер — шип, по достаточно достоверным данным, приняла самое непосредственное участие в разгроме японцев возле Курильских островов. О нет, не стоит всерьез бояться, что этот русский вдруг объявит нам свою личную войну, сейчас все же не времена короля Ричарда — но зачем мировому сообществу нужно, когда две важные фигуры дипломатической процедуры готовы вцепиться друг другу в глотку, так что мое назначение было компромиссом, на котором настояли ООН, Президент Рузвельт, и британская королевская семья. В конце концов, публичный политик не может позволить себе личных чувств в ущерб делу?

Еще в эскадру входили, крейсер "Австралия", на борту представитель Австралии, генерал Блэми, и от Новой Зеландии, вице — маршал авиации Изитт. Крейсер "Якоб Ван Хеемсверк", представитель Нидерландов лейтенант — адмирал Хелфрихт. Китайских представителей (самого Чан Кай Ши с кем‑то) американцы обещали доставить сами.

10 июля мы пришли в Манилу. На рейде уже стоял огромный американский флот. Выделялся флагман, громадный новый линкор "Монтана", только что вошедший в строй, для него это был вообще, едва ли не первый выход в море — после я узнал, что корабль был по сути, небоеспособен, на нем не была налажена СУО, отсутствовали и некоторые другие системы. Его сопровождали новые линкоры "Миссури", "Висконсин", и старики "Калифорния" и "Вест Вирджиния", их включили в состав эскадры, чтобы показать японцам, погибшие в Перл — Харборе снова в строю! Еще были авианосцы "Шангри Ла", "Тикондерога", "Рэндольф", "Беннингтон", десяток крейсеров, наверное больше полусотни эсминцев, огромное число транспортов и вспомогательных судов. В Токийской бухте хватит места, чтобы все это разместить?

Дипломатическую часть опущу, поскольку она была короткой. Надо было выйти как можно скорее, чтобы успеть прибыть в Японию раньше русских! Уже вечером 11 июля флот вышел в море, шли двадцатиузловым ходом, оставляя "обоз" позади. Утром 16 июля мы входили в Токийский залив — к нашему удивлению, на лоцманских катерах, указывающих места якорных стоянок, были советские военно — морские флаги и смешанные экипажи из японских лоцманов и русских морпехов. Я представил, как бранится при виде этого Макартур!

А когда Великий Флот встал наконец в порту вражеской столицы — да, это выглядело зрелищнее военно — морского парада тридцать седьмого года, по случаю коронации нашего короля Георга! Русские с их единственным крейсером (немецкой постройки) и несколькими эсминцами (и то, четыре из них были американские "флетчеры") смотрелись откровенно убого, как нищий на паперти! Правда, очень может быть, что где‑то в океане рядом ходит "моржиха", но отчего же ее нет здесь? Или русские опасаются, что раз они все поставили на боевую мощь единственного уникального корабля, то у нас или американцев может возникнуть соблазн устроить несчастный случай, столкновение с кем‑то (сколько подлодок погибло так в мирное время, попав под таран своего же корабля на учениях)?

Лазарев произвел на меня впечатление — совершенно не аристократа! Если и месье Мальгузу общался со мной на безупречном английском языке, как принято среди моряков любой цивилизованной страны, то русский притащил с собой адъютанта — переводчика, и объяснялся исключительно через него! Хотя была информация, что службу он начинал вовсе не в советском флоте! А где тогда — чтобы проверить свою догадку, мой офицер из разведотдела внезапно обратился к Лазареву по — немецки. Самообладание русского поразительно, что вполне объяснимо для бывшего нелегала — но мне показалось, что его реакция, "нихт ферштейн", была явно показной. Неужели он и впрямь топил наши суда в Атлантике в сороковом?

Мы обсуждали чисто технические моменты. Среди которых, под конец Лазарев попросил — раз уж вы пришли с таким парадом, то позвольте и нам показать вам парад тех, кто обеспечили всем нам эту Победу. Завтра над Токио пролетит несколько эскадрилий русских самолетов, чтобы произвести на японцев впечатление, во избежание у них даже мыслей о сопротивлении и провокациях! Просьба показалась мне вполне справедливой, я дал свое согласие. И были отданы распоряжения по всему флоту — а то могли ведь принять за воздушную "банзай — атаку" самураев!

Это — несколько эскадрилий?! Больше тысячи бомбардировщиков, включая и четырехмоторные, прошли над Токио на малой высоте! Причем как выяснилось после, русские еще и сжульничали, часть их эскадрилий делала над Японией круг и снова заходила на цель! Удивляло еще, что первыми пролетели истребители, не меньше полка — у русских есть аналог "мустангов", такого же радиуса действия? Японцы, надо думать, были впечатлены.

А мой друг "Дуг" Макартур буквально взбесился. По крайней мере, когда я совершил к нему визит, то не берусь передать приличной публике слова, которыми он охарактеризовал персонально Лазарева, и русских вообще! Оказывается, такое же действо было задумано американцами, в момент когда Сигэмицу будет подписывать от япошек Акт капитуляции — и в небе американская воздушная мощь, тоже на малой высоте! Но теперь это будет совсем другое впечатление — Макартур был полон решимости узнать, кто выдал Советам его секретный план, или в его собственном штабе засел русский шпион?

Затем, успокоившись, он попросил меня — вернее, поставил перед фактом, что американская делегация сможет присутствовать на процедуре не раньше, чем через двое суток. И я должен буду обосновать это перед прочими, под любым предлогом — раз уж позволил русскими провести свое шоу!

18 июля в 12.00 на палубе "Энсона" собралось светское общество. Каждый раз при вступлении на трап очередной высокой делегации корабельный оркестр играл соответствующий гимн. С учетом того, что помимо представителей были адъютанты, переводчики, а также фотографы и даже кинооператоры (от американцев и от русских), на юте линкора едва хватило места всем разместиться — ведь гости не обязаны стоять, как матросы почетного караула, для них были расставлены стулья и столы. В точно оговоренное время доставили японцев, их было двое, министр иностранных дел Сигэмитсу, представляющий Императора и гражданскую власть Японии, и генерал Умэдзу, начальник генерального Штаба, представляющий японские вооруженные силы. Которые, как было объявлено, вышли из под контроля законных гражданских властей и встали над государством — и теперь, союзные войска всего лишь помогают Микадо восстановить порядок, разоружив милитаристов. Юриспруденция имеет свои законы — если собравшиеся джентльмены пришли к соглашению и занесли его на бумагу, значит, так это и войдёт в анналы истории. А что при этом думали присутствующие, значения не имело.

Министр Сигэмицу поднимался по трапу с трудом, вместо одной ноги у него был протез. Разумеется, никто не пытался помочь проигравшему врагу — горе побежденным! И японская делегация была единственной, которую не приветствовал оркестр и не встречал строй почетного караула. Как сказал мне Макартур, была бы его воля, он бы привел палубу в неубранный вид, и приказал бы команде заниматься своими делами, будучи одетыми в рабочую форму (прим. — именно так и было при подписании Акта на линкоре "Миссури" — В. С.) — но это уже слишком расходилось с традициями Королевского Флота!

Макартур нервно посматривал то на небо, то на часы. Наконец, вдали появилась точка, скоро уже можно было различить силуэт самолета, издавающего странный свистящий звук. Новейший американский истребитель Р-80, достойный соперник наших "метеоров" и "вампиров", которые также начали поступать у нас в Британии в строевые части, первые еще с прошлого лета, вторые совсем недавно. Мне эти самолеты необычного вида, без винта, пока были знакомы лишь по фотографиям. По авторитетному мнению британских пилотов и авиаконструкторов, именно за реактивными машинами будущее, поскольку они намного превосходят по скорости и скороподъемности даже лучшие из самолетов привычного типа, такие как "спитфайр" и "темпест".

— У нас в Штатах истребительные эскадрильи уже переходят на этих красавцев — громко сказал Макартур, глядя на русских — "Шутинг стар" превосходит любой истребитель мира настолько же, как "спитфайры" или "мессершмидты" сильнее довоенных фанерных бипланов. Даже жалко, что япошки так быстро сдались, не дав нам по — настоящему опробовать эти суперистребители в бою. Теперь неизвестно, в какой войне им суждено открыть свой боевой счет — в мире остались лишь три силы, Штаты, Англия и Россия. Но все мы ведь союзники, не так ли?

Офицеры — связисты уже вынесли на палубу ящик рации, микрофон, и зачем‑то динамик. Макартур, отстранив адъютанта от ВВС, лично отдавал команды на пилотаж. Затем реактивный истребитель пошел вниз, чуть уменьшил скорость, его маневры показались мне немного странными. И тут из репродуктора раздалось такое, что все присутствующие успели прийти в смятение — до того, как отключили связь. Самолет пролетел мимо нас совсем низко, так что все на палубе "Энсона" могли различить его опознавательные знаки, это вызвало удивление еще больше.

— Простите, Дуг, вы для демонстрации выбрали русского пилота? — спросил я — да еще, похоже, пьяного? И судя по обозначениям — чей же это самолет?

Макартур в ответ, не сдержавшись, разразился монологом, который я не позволю себе цитировать, поскольку такие слова джентльмену в приличном обществе совершенно не подобают.

18 июля 1945. Над Токийским заливом.

Су‑ка бля — ять — сказал Джимми, с тревогой глядя, как приближается водная поверхность — ну выходи, сво — лочь!

Он обращался в женском роде к свистящему и ревущему грозному самолету — потому что накрепко запомнил, что говорил инструктор, ему и остальным пилотам 412й авиагруппы, в Калифорнии на авиабазе Бэкерс — филд. Их было десять, лучших воздушных бойцов Воздушного Корпуса Армии США, все асы — ни у кого не было меньше пяти сбитых немецких или японских самолетов. Хотя на взгляд инструктора, испытателя с фирмы "Локхид", прежние навыки воздушного боя были скорее недостатком для полетов на "Шутинг старе".

— Ни в коем случае не дергайте ручку и газ резко. Может возникнуть срыв потока, и не на крыле, а на воздухозаборнике — что вызовет такую гадость, как помпаж движка. Попросту — или мотор просто остановится, а без него Р-80 летает не лучше топора, так что на вынужденную посадку не рассчитывайте, а запускать турбину в воздухе до того, как врежетесь в землю, это игра в русскую рулетку. А в худшем случае будет пожар двигателя — и тогда, молите бога, если скорость достаточно мала, чтобы выпрыгнуть. Экспериментально установлено, что при четырехсот пятидесяти милях выбраться из кабины невозможно, особенно при пикировании — а эта малышка в добром настроении разгоняется и до пятисот тридцати. Да, именно так — ведите себя с ней как с девчонкой, нежной и не терпящей грубости — может быть тогда вы не забудетесь и в воздушном бою, не станете шуровать ручкой как дубинкой в драке. И эту науку вам придется постигать здесь самостоятельно — двухместных учебных машин еще нет. А сейчас я расскажу вам, как на этой стервочке садиться — с непривычки это едва ли не сложнее воздушного боя.

Инструктор оказался прав — Джимми чуть не разбился тогда, в первом же полете. Хотя надо было всего лишь взлететь, сделать "коробочку" вокруг аэродрома, никакого пилотажа, лишь почувствовать, как реактивный себя в воздухе ведет, и сесть. Но одно дело услышать, что у этой стервы высокая посадочная скорость и очень пологая глиссада — и совсем другое, сидеть в кабине во время процесса! Как выдержать курс захода на посадку, если при низкой глиссаде полоса попросту не видна вдали? На медленный, плавный сброс газа, как учил инструктор, самолет сначала не отреагировал вовсе, а затем так же плавно и неудержимо пошел вниз, Джимми облился холодными потом и так же плавно прибавил турбине оборотов, прыгать с парашютом на такой высоте нечего было и мечтать! Но если "уорхок" буквально ходил за газом, лишь двинешь вперед, и уже ускорение вдавливает тебя в спинку, то у этой сволочи оказалась на редкость замедленная реакция, земля была совсем рядом, когда самолет наконец прыгнул вверх! И снова приходилось гасить скорость, молясь чтобы не упасть — в итоге плюхнулся с большим перелетом, хорошо что полоса была длинной, хоть на "сверхкрепости" садись! Страшно представить, окажись это обычный полевой аэродром!

— Верь не глазам а приборам — сказал после инструктор — заметь на подходе ориентиры, измерь по карте дистанцию от них до полосы, и посчитай, какая скорость и высота должна быть у тебя при их прохождении. Тогда — ничего страшного. Что любопытно, пилоты с бомберов к такому гораздо лучше привыкали.

Вдобавок, плохо работали закрылки, выпускаясь едва на четверть от положенного — что еще добавляло при посадке острых ощущений. А отвратительная приемистость движка была как дамоклов меч при виражах, чуть перетянешь ручку, потеряешь скорость, и срываешься в штопор — особенностью реактивного мотора было что он выдавал большую тягу, чем больше, а не чем меньше была скорость! После первых же учебных боев Джимми решил, что "собачья свалка" для "шутинг стара" категорически противопоказана — только "качели", бум — зум, удар с пикирования на скорости, и снова наверх. В этом случае машина вела себя просто великолепно — свободно выдавая пятьсот миль, не угонится никто! Да, это был лучший истребитель мира — раз мог легко сделать любого противника, любой страны. А "уорхок" был хорош — но ушло уже его время.

Ну вот и кончилась эта война. И его контракт. И четыре сбитых японца, в дополнении к шестнадцати гуннам. А ведь он всерьез подумывал о музыкальной карьере — после того выступления с Гленом Миллером во Франции в сорок четвертом, тот белый оказался истинным джентльменом, предложив сотрудничество, а тот факт, что Джимми, пилот- истребитель действующей армии, и имеет на счету больше десятка сбитых немцев, лишь добавляло к нему интерес публики. Тем более что какой‑то очень умный человек придумал аппаратуру звукозаписи на магнитную ленту, и не требовалось уже лететь в студию в Штаты, чтобы выпустить пластинку. Которую Джимми держал в руках, уже в мае, через две недели после капитуляции гуннов.

И все пошло прахом — кто же знал, что этот мерзавец, капитан Уокер, первый ведущий Джимми, обращающийся к нему не иначе как "эй, ниггер", и даже раздающий зуботычины при каждом удобном случае, не погиб тогда над Гавром, и не сдох в немецком плену? А вернувшись, вполне официально заявил, что это Джимми, а не немец, в том бою сбил его, Уокера, в хвост, отомстив за битую физиономию перед вылетом. Хорошо что в армии не только такие как этот подонок есть — генерал обвинение не поддержал. Но после вызвал к себе Джимми и сказал:

— Парень, я бы очень не советовал тебе сейчас мозолить глаза в Штатах. У этого гавнюка дядя, большая шишка в Вашингтоне. Если хочешь, я устрою тебе отправку туда, где ему до тебя дотянуться будет сложно. Ну а после, если вернешься живым, публика любит героев. А если погибнешь — на мой взгляд, это будет лучше, чем военная тюрьма Форт — Ливенуорт, где тебя просто забьют до смерти. Согласен — тогда подпиши здесь, рапорт на добровольный перевод в одну очень крутую эскадрилью. Удачи!

На войне в Европе сорок процентов потерь считались очень серьезными. Здесь же эскадрилья еще при обучении потеряла четверых — двое разбились, один насмерть, второму повезло отделаться переломанными ребрами и рукой. А еще двое подали рапорты об отчислении, с согласием на любые штрафные санкции, "это все лучше, чем летать на гробах". Найти замену им уже не удалось — и вскоре после Рождества шестеро пилотов (пятеро белых, один негр, и это он, Джимми!) отбыли на японский фронт. Разобранные самолеты затолкали на авиатранспорт, обычный пароход, приспособленный для перевозки авиатехники. И — Перл — Харбор, Иводзима (уже взятая у джапов, так что повоевать не пришлось), Филиппины. А вот там дело было серьезно!

Ходили разговоры, что там на стороне макак воюют и гунны, нацистские фанатики, для которых сдаться русским означало бы даже не пулю а петлю. Джимми был уверен в этом, увидев в небе над Лусоном хорошо знакомые ему силуэты "мессершмидтов" — лишь много позже он узнал, что это были очень похожие "супер — Тони", японские истребители Кавасаки Ки-61 Хиеи, с немецкими моторами Даймлер — Бенц 605, такими же как на Ме-109G. Правда, было японцев уже не слишком много, так что они предпочитали не затевать больших сражений в воздухе, а внезапно ударить и исчезнуть, самыми частыми целями для них были одиночные транспортные и связные самолеты, но также они легко могли свалиться со стороны солнца на зазевавшихся, или подстеречь при заходе на посадку, одна подлая внезапная атака, убийство и уход на полном газу. Причем такие "охотники" могли появиться и в районе, считавшемся глубоким тылом — японцы были просто виртуозами, устраивать в джунглях отлично замаскированные площадки. Тяжелые японские самолеты, не истребители, появлялись в воздухе гораздо реже. Хотя первым японцем, кого Джимми тут сбил, были именно гидросамолет, громадная четырехмоторная летающая лодка — возможно, вез снабжение на какой‑то остров с тайным аэродромом? Вовсе не противник для реактивного истребителя — но пришлось заходить в атаку четыре раза, уж очень быстро получалось проскакивать мимо цели. Наконец горящий японец упал в море, ну а Джимми нарисовал на борту первый красный кружок в дополнение к черным крестам.

Затем у эскадрильи пошла полоса неудач. Разбился при посадке первый лейтенант Уолтон, остался жив, но сломал обе ноги, а самолет восстановлению не подлежал. Погиб майор Тэйт, опытный боец, имевший на счету тринадцать сбитых японцев — свалив соколиным ударом четырнадцатого, он отчего‑то не ушел на высоту, а погнался в азарте за уворачивающимися "Тони", на вираже потерял скорость и попал врагу в прицел. А капитан Чендлер просто пропал, отбившись от ведущего в густой облачности, Джонсон, бывший с ним в паре, вернулся, а его напарник так и сгинул, и следов не нашли, попался "охотникам", потеряв бдительность, или двигатель отказал над морем? (прим. — в нашей истории, четыре Р-80 были отправлены в Англию в декабре 1944. Совершали боевые вылеты, но встреч с немцами, тем более с Ме-262, не имели. Зато три из них разбились в небоевой обстановке, правда, до 9 мая 1945 лишь один — В. С.). И это за одиннадцать сбитых японцев — не сказать, что соотношение достойно "лучшего истребителя мира", во Франции "черная эскадрилья" и на "Уорхоках" бывало, достигала такой же пропорции. И целых четыре было на счету у Джимми, отчего так?

Наверное, оттого что ему нравилось летать. И он твердо решил вернуться в Штаты героем. А белые парни были славными ребятами, вовсе не трусами, и отличными пилотами — но было в них и абсолютное нежелание погибать в этой, в общем‑то уже выигранной войне. К тому же, как показалось Джимми, никто из них так и не сумел изгнать из себя страх перед норовистой машиной — а потому, не считалось зазорным и отказаться от вылета, если находилась причина. Особенно когда их осталось всего трое — сам Джимми, еще капитан Ральф Уивер, и капитан Джошуа Джонсон. А главным был полковник Барнетт, но он сам не летал, а лишь исполнял административные функции — как во Франции был "мистер Стальной Шлем" (прим — см. Сумерки богов — В. С.). Еще было три десятка механиков, оружейников, мотористов — жалко лишь что не было Стива Белью, русского эмигранта из‑под Полтавы, обслуживающего его, Джимми "уорхок" в Португалии и после во Франции, где он сейчас, ведь "черную" эскадрилью вроде бы, расформировали? А ведь, если честно подумать, именно Стив, у которого, по большому счету, не было ни голоса, ни слуха, сделал Джимми эстрадной звездой, пристрастив его к песням, которые напевал сам. Русским песням — о, нет, Джимми вовсе не был коммунистом, но ведь и Стив Белью, Степан Белов, тоже не большевик, его семья уехала в Штаты когда в Москве еще царь сидел? Что у коммунистов все равны, и никто не посмел бы обратиться к Джимми "эй ты ниггер", это конечно приятно — но ведь у них и собственность запрещена, все общее, своего дела открыть нельзя, и детям не оставить? А добиться, чтобы тебя уважали, можно и здесь — вон, даже генерал оказался хорошим человеком, и Барнетт, и Ральф с Джошуа, будто и не замечают, что я чернокожий — ну а гавнюков вроде Уокера наверное и среди русских хватает?

А русское сейчас в моде. После того, как в этой, самой страшной войне, они, считай что в одиночку, одолели плохого парня Гитлера. Были уже на Одере, в сорока милях от Берлина — когда мы наконец высадились в Гавре. До того была еще Португалия — когда гунны наконец стали там воевать всерьез, то окончательно не сбросили нас в Атлантический океан лишь потому, что русские форсировали Вислу — это вовсе не "красная" пропаганда, а разговоры наших же офицеров, прошедших через португальский ад, когда пал Лиссабон на юге, то никто не сомневался, что Порту на севере продержится максимум пару недель. И так было бы — если бы не русское наступление. Так что русские, безусловно, это хорошие парни, ну а что коммунисты, так у себя дома каждый право имеет устроить такой порядок, какой сам хочет, окей? Да и что нам делить, из‑за чего ссориться, ну где СССР и где Штаты — причем и те, и другие, за свободу, колонии никому не нужны! Не то что чопорным англичанам — которые еще тридцать лет назад считали нас, американцев, провинциалами… хотя по правде, тогда мы еще такими и были, в сравнении с Империей на половину мира! И где теперь та Империя — из Индии своей япошек вышвырнули с трудом, теперь им еще надо остальные разбежавшиеся колонии собрать. О прочих же нациях и говорить не стоило — гуннов и макаронников те же русские себе на воспитание забрали. И Франция тоже в счет не идет.

Был Джимми в Париже, "столице моды и культуры", как его белые называют. Видел, как парижане на уличном рынке униженно протягивали ордена своих отцов, с той Великой Войны — купите, мистер, недорого! А парижанки продавали самих себя, за банку тушенки, или пару пачек сигарет, или шелковые чулки. И не в публичном заведении, а в обычной квартире, причем парень, что дверь открывает, оказывается вовсе не сутенер, а муж — но, "ай лайв ю, мсье американский офицер, десять долларов, плиз" — так, что после не знаешь, то ли деньги честно отдать, то ли боксом в морду обоим. Это при том, что в Штатах негра, обвиненного в том, что он был с белой, толпа на первом же дереве вздергивала, до полицейского участка не доводя! Слава господу, что Америку никто завоевать не сможет (не мексиканцев же бояться?), да и у русских как‑то выходило, что кто их пытался покорить, тот сам после едва ноги уносил — оказывается, Гитлер был не первым! Капитан Джонсон рассказывал, а он до армии успел в университете обучиться. Был Наполеон, так же до того покоривший всю Европу — а кончилось тем, что русские в Париж вошли. Были поляки, шведы, турки — и все они в итоге, жестоко битые русскими, переставали быть Державами. А это, черт побери, заслуживало уважения — ведь мир, если подумать, еще более жесток, чем окраины Чикаго: в нем нет полицейских, стоящих над всеми, и каждый стоит ровно столько насколько может за себя постоять!

Потому Джимми, как только представился случай достать краску и нашлось время, старательно разрисовал свой Р-80 в уже проверенный "счастливый" камуфляж. Летчики, это такой же суеверный народ, как и моряки. "Русская" окраска, темно — зеленый с черным верх, синий низ, красные пятиконечные звезды на киле и асимметрично на крыльях (чуть меньшего размера, чем положенные опознавательные знаки, чтобы порядок не нарушать). И оскаленная морда зверя — по замыслу, это должен быть медведь, но вышло что‑то похожее на собаку. Вообще, это было обычным делом на войне — чего только не красовалось на самолетах ВВС США: ведьмы, скелеты, паровозы, самые разные звери, герои комиксов, ноты, карточные масти, и конечно, красотки в разной степени одетости. Командование обычно смотрело на это сквозь пальцы — хотя ветераны могли вспомнить пару кампаний по запрету "смертельной" символики, как подрывающей боевой дух, и отчего‑то, карточной — но как правило, эти попытки успехов не имели, по завершению или вдали от начальства все очень быстро возвращалось на круги своя. Так что полковник Барнетт, увидев во что превратился еще вчера серебристый "шутинг стар", лишь ухмыльнулся, но ничего не сказал. А Ральф сам поспешил намалевать на киле своего истребителя черный пиратский череп со скрещенными костями. Джошуа же рисовать не умел, и потому попросил Ральфа изобразить на борту портрет своей девушки с фотографии, вышло очень похоже. За обещание капитана Джонсона после капитуляции япошек оплатить всем обед в лучшем ресторане Токио, если таковой найдется.

А еще Джимми пел. Чтоб не отвыкнуть, когда кончится война — ведь тот белый, Глен Миллер, пообещал, что еще сделает из него, Джимми, звезду эстрады. И оставил свои координаты, взяв с Джимми обещание немедленно связаться, как только тот будет в Штатах после войны. Это должно быть скоро — ведь вряд ли Япония еще долго продержится? Особенно когда русские тоже вступили — и как радио передает, бьют япошек в Маньчжурии так, что только кровь в стороны летит. А мы на Филиппинах застряли, хотя генерал Макартур уже в Манилу торжественно вступил — но из этих проклятых джунглей, с сотен и тысяч островков, еще до конца века можно самураев выковыривать, пока они там от старости все не перемрут! Хотя армейским можно посочувствовать — сколько их тут полегло? Рассказывали про бой возле Багио, когда несколько замаскированных у дороги "пантер" три дня сдерживали наступление едва ли не целой дивизии, перебив из засады полсотни танков, бронетранспортеров и грузовиков. (прим. — в нашей истории, у японцев были легкие "ха — го". В том бою два из них, начиненные взрывчаткой, таранили колонну "шерманов", задержав продвижение американских войск на несколько дней — В. С.). А ведь, как разведка сообщает, на тех конвоях из Германии и "тигры" были — хорошо что их на Филиппинах не оказалось, наверное в самой Японии нас ждут.

Затем была Окинава. Как сказал Барнетт, а ему сообщили из штаба, у японцев там оказались "фокке — вульфы", в воздухе идут жестокие бои, палубники несут потери — так что, поможем водоплавающим! Надо, значит надо — причем была идея, добираться по воздуху, расчеты показали, что на пределе, но должно дальности хватить, если взять подвесные баки. Но все же штаб не разрешил, посчитав, что есть все же риск нарваться на "фоккеров" в конце перелета, имея горючего в обрез, крейсерская скорость Р-80 не превосходила максимальную для поршневых самолетов, а прибавив газ были все шансы упасть в море, не дотянув до полосы. Однако же, как оказалось, в штабе про эту идею и расчеты не забыли.

Ну а пока — добирались на палубе эскортного авианосца "Блок Айленд". Погода портилась, еще не тайфун, но приятного мало. Приплыли, разгрузились — к этому времени работы в воздухе уже не нашлось, русские говорят, что самое лучшее ПВО, это свои танки на вражеском аэродроме, ну а здесь оказалось, что несколько сотен бомбардировщиков над аэродромом (включая "сверхкрепости" с Иводзимы) будут ничем не хуже. Но и для Р-80 нашлась работа, один раз они летали с бомбами, второй — Джош сбил японский скоростной разведчик "Дина", Ки-46, прилетевший с северо — востока. А вот Ральфу не повезло — при посадке на его истребителе не сработала гидравлика, закрылки вышли несимметрично, и самолет свалился на крыло, чиркнул по земле, и закрутился "блинчиком" на брюхе, просто чудо, что не скапотировал и не загорелся. И Ральф, компанейский веселый парень двадцати шести лет, остался жив, но сломал себе позвоночник — и как сказали в госпитале, жить будет, но только в коляске, как наш президент.

— Это тоже война, сынки — сказал полковник Барнетт — мы тут не только ради сбитых нами япошек. А прежде всего, чтобы конструкторы фирмы "Локхид" узнали слабые места этого великолепного самолета, и сумели сделать его лучше. Мы рискуем — ради тех, кто будет летать на нем после нас. Чтобы никто не мог бросить Америке вызов!

Вечером дождь усилился, небеса разверзлись так, словно начался Великий Потоп, исключив возможность передвигаться даже по земле, не то что по воздуху. Джимми и Джош сидели в баре (а как вы думаете, чтобы воинская часть США и подобного заведения не было?), вместе с летчиками из морской пехоты.

— …вы еще на "корсарах" не летали — говорил кто‑то — я еще самые первые их модели застал. Вот это действительно был цирковой номер — на посадке прямо перед собой и вниз вообще ничего не видно. А потому, глиссада была на вираже, чтобы полосу видеть сбоку — надо было еще рассчитать, чтобы по курсу вписаться. А еще эта сволочь на уменьшенной скорости по — страшному валилась на крыло, потому что реактивный момент от винта был очень мощный, и так сделали, чтобы в полете все было в равновесии, а на посадке кренит, не удержать. Ну и вдобавок, садиться надо было очень аккуратно, шасси слабовато для такого веса. Ох и намучались мы с ним, сколько ребят побилось! Зато на высоте "корсар" разгонялся до четырехсот тридцати миль, а в бум — зуме ему равных не было, в бою мы были спокойны, что любого сделаем, или удерем. А на посадке, да, было страшно! Это уже с конца сорок третьего улучшенная модель пошла, кабину подняли, шасси усилили, крыло улучшили, что валиться перестал — с тем, что раньше было, как день и ночь! И из ваших птичек думаю, настоящие орлы вырастут — вот только с палуб они вряд ли будут летать. Кстати интересно, а ваши "трубы" с палубы взлететь могут? Если уж однажды В-25 смогли?

Эскадрильи Корпуса Морской Пехоты, формально числясь за флотом, и имея ту же технику, теоретически должны были, по необходимости, работать и с авианосцев. И даже проходили в Штатах соответствующую подготовку — но в практике реальных боевых действий, обычно к такому не привлекались. Да и не уступили бы летчики палубной авиации свою привилегию, включающую повышенную оплату, ускоренную выслугу в чине, и конечно, почет. Это лишь у англичан одни и те же эскадрильи могли действовать в равной мере и с палубы, и с берега — ну так у кузенов и настоящих авианосцев мало. Зато в морской пехоте служить было весело: это ведь не просто род войск, а те, кого Президент может послать в бой своим единоличным решением, без санкции Конгресса и формального объявления войны. Так мы ведь и не воюем, а наводим порядок — именно благодаря нам все что южнее Флориды считается "наш задний двор", как еще Тедди Рузвельт сказал, и попробуй там против Америки кто‑то что‑то хоть пикни, мы придем и вразумим!

— Ну а поскольку серьезного врага в мире больше не остается, не с русскими же воевать, зато вон сколько в мире бесхозного образовалось, ведь и Британия не та уже. То мы еще набегаемся повсюду, как пожарная команда — защищать интересы Штатов. Будет ведь теперь в мире век спокойствия, как был уже от Наполеона до прошлой Великой войны. Войнушки в колониях — а кому почет и ордена: нам, героям!

— И зачем вам тогда реактивные с палуб — спросил Джош — ниггеров в джунглях можно с чего угодно бомбить. Ох, Джим, прости, это я исключительно про тех, кто там в Африке или какой‑нибудь Малайе. Парни, знайте, за нашего Джима я кому угодно морду расшибу! Он у нас не кто‑то а звезда эстрады, пластинка уже есть, и по радио с самим оркестром Миллера выступал!

Как водится, в угоду тем, кто не слышал — нашлась гитара, и героя уговорили на выступление. Джимми не нашел причин отказываться — нельзя сказать, что он был в ударе, но парням понравилось. Лишь спросили после, что за непонятные слова и целые фразы он вставляет? Хотя что‑то похожее мы по радио слышали, русские песни, так ты по — русски говоришь? Джимми честно ответил что русского не знает, но есть у него друг (не по чину конечно пилоту механика за ровню считать — плевать, сам он кто?), который понимал и переводил. Ну а он, Джимми, помня о чем, уже досочинял по смыслу. Нет, вдвоем против восьмерых он сам не дрался, а вот вдесятером против двадцати было, под Гавром. Ну а "я — истребитель", это прямо про нас сочинили, и "по пять вылетов в сутки" у нас тоже однажды случалось, ведь "черную" эскадрилью пихали в любую дыру. И что "самолет необъезженный", это круче любого родео, только не поднимешься после, если упадешь. И вообще, если в бою не терпеть, зубы стиснув, а орать, ругательства или песню, то легче, уж привык так. С русскими говорить не приходилось — но вот какие‑то фразы запомнил.

Японцев добивали. Еще рассказывали о фанатичном сопротивлении, снайперах — смертниках, и сумасшедших, бросающихся под гусеницы танков — но в воздухе уже не встречались их самолеты, может что‑то и было припрятано, но не осталось уже ни бензина, ни бомб, ни обученного персонала; если же кто‑то и появлялся, то это было сродни одинокому голубю в стае голодных ястребов, так много было над Окинавой американских самолетов, и все желали увеличить боевой счет. К общему удивлению, русские, морскую мощь которых тут, на Тихом Океане, никто не принимал всерьез, устроили японскому флоту две бойни подряд, а до того стерли в порошок миллионную Квантунскую армию, всего за пару недель — никто не ждал, что макаки выстоят на суше против против победителей Рейха, но чтобы так быстро? Советские войска входили в Китай, и Джимми слышал, что кто‑то высоких Чинов вроде обеспокоен, как будем после делить трофеи, "надеемся, по справедливости, а не так как в Европе"? Но простые парни с погонами полегче, истинные труженики войны, предпочитали в большинстве о том не думать — мы же союзники, окей, как‑нибудь договоримся? Да и не войну же нам объявлять Сталину из‑за какого‑то Чан Кай Ши? Что из того, что у красных есть Мао, ну будет после привычное дело, в туземной стране мы поддерживаем одну макаку, они другую — если бы в каждом таком случае белые люди объявляли войну друг другу, то жить стало бы очень неуютно? Да и прав тот парень из морской пехоты, сейчас по всей планете будет достаточно бесхозных территорий, чтобы Державы поделили сферы влияния, не наступая на чужие мозоли!

Микадо заявил о капитуляции, уже второй раз. А здесь, на Окинаве, стреляли! Американской была южная, относительно ровная часть острова, вместе с городами Наха, и Сюри — когда‑то бывшей столицей здешних королей (прим. — королевство Рюкю стало вассалом Японии лишь в 1609, а провинцией в 1879 — В. С.). Хотя замок, построенный в тринадцатом веке, как сказал Барнетт (Джош удивился — так эти желтомордые дикари имеют столь же давнюю историю, как англичане?), после бомбежки и штурма представлял весьма жалкое зрелище. А все местные жители, кому повезло уцелеть, были согнаны в лагерь на южной оконечности острова, во избежание диверсий и шпионажа. Еще не сдавшиеся японцы засели на северной половине, в горах, и быстро выдавить их оттуда никак не получалось. В лесу, смоченном дождем, даже напалм не давал должного эффекта, хотя его сбросили на этих упрямых мартышек, в общей сумме, не меньше, чем на Токио в том славном деле два месяца назад. Отчего вы воюете, вам же приказано сдаться? Немногочисленные пленные отвечали, что они сдадутся, когда будет общая капитуляция, и никак не раньше. В итоге, генерал Бакнер, командующий 10й армией, заявил, что ему надоели бессмысленные потери, и он прекратит общее наступление, тем более что погода очень не благоприятствует. Надо было начинать раньше, а не 9 мая, в годовщину завершения боев в Европе, после серии жестоких морских сражений в окружающих водах, именно там японцы массово применили пилотов — смертников — камикадзе. А в конце мая начались муссонные дожди, когда даже дороги становятся болотом, непроходимым для техники, а воздушная поддержка крайне затруднительна. Утешало лишь, что японцам в джунглях еще хуже, ну а все города и деревни на севере были давно разрушены бомбежками. Интересно, что там эти желтомордые едят — считая что с ними еще масса гражданских? Скорее бы уж их император объявил третью, и уже последнюю капитуляцию — и нам всем домой!

4 июля, в День Независимости Америки, было объявлено, что наконец, японцы сдаются — их представители сами прилетали к Макартуру и предложили мир. А русские взяли Порт — Артур, где желтомордые точно так же отказывались капитулировать — и ходили слухи, что Макартур после выразил свое неудовольствие Бакнеру, отчего Окинава еще не взята? Однако это было большой политикой — простые же американские парни с нетерпением ждали возвращения в Штаты. А 16 июля Джимми и Джоша вызвал к себе Барнетт, еще присутствовали мистер Хатчисон, глава прикомандированных к эскадрилье инженеров от фирмы "Локхид", и какой‑то моряк.

— Для вас две новости, парни, одна хорошая, вторая плохая, с какой начать? — спросил полковник — ладно, для поднятия духа начну с хорошей. Вам выпала высокая честь поучаствовать в процедуре подписания японской капитуляции в Токио — для демонстрации американской воздушной мощи, показать лучшие в мире истребители. И конкретно для вас, Америка этого не забудет, так что повышение в звании, и самые лучшие перспективы для карьеры Армия США вам гарантирует. Теперь новость плохая: вам предстоит для этого взлететь с авианосца "Хенкок". Спокойно, парни, я не собираюсь отправлять вас на гибель! Я знаю, что вам требуется для взлета минимум тысяча двести футов, а палуба всего восемьсот тридцать. Но есть и факторы, которые вам помогут. Катапульта разгонит вас до девяноста миль, полный ход авианосца добавит еще тридцать четыре (прим. — имеются в виду сухопутные мили, 1609 м, а не морские — В. С.), встречный ветер по прогнозу добавит еще двадцать. Если дать полный газ на стоянке, вернее, на стопоре катапульты, это также позволит сократить обычную дистанцию в сравнении с взлетом с полосы. Мистер Хатчисон обещает, что его люди переберут двигатели ваших машин, чтобы выжать всю возможную тягу. Наконец, самолеты будут предельно облегчены, снято все лишнее, например, вооружение — воздушного противника вы точно не встретите! Предварительный расчет показывает, что в этом случае взлет с палубы вполне реален, по крайней мере, не меньше, чем В-25 три года назад. Подумайте, парни — вы станете первыми пилотами, кто сумели на реактивных взлететь с авианосца! Сей факт окажет весьма благоприятное влияние на военные программы, финансирование — и наконец, на безопасность США: отныне любой наш вероятный противник должен будет принять во внимание, что с любой нашей палубы могут работать "шутинг стары"! Конечно, дело сугубо добровольное, и вы можете отказаться… но неофициально, я бы очень вам этого не советовал!

— Ваш риск будет оплачен по повышенной ставке пилотов — испытателей — добавил Хатчисон — то есть за один полет вы получите почти годовое теперешнее жалование. И в дальнейшем, в случае вашего увольнения из Армии, фирма "Локхид" обещает помочь с трудоустройством — нам нужны хорошие летчики. И конечно, о вашем подвиге узнает вся Америка! Еще вопросы есть?

Сборы были недолгими. Буквально через пару часов оба самолета были погружены на "Хенкок", который немедленно снялся с якоря. В ангаре, оборудованном под мастерскую, целая толпа инженеров и техников возилась вокруг машин. А Джимми с Дошем сидели в корабельном баре.

— Только бы не как Ральф — сказал Джошуа — я ведь жениться хотел, как только вернусь. Но Клэр не будет ухаживать за калекой, всю жизнь, я ведь не наследник миллионов. Господи, за что мне это? Одно хорошо, если это и случится, то быстро, я даже не успею ничего понять. А ты боишься, Джим?

Джимми пожал плечами. Он привык драться за свою жизнь, еще в мальчишеских бандах с окраин Чикаго. И одно из правил, усвоенных им тогда, гласило — не думай о том, что завтра тебя убьют. Потому что это лишает тебя сил — и увеличивает шанс, что ты и в самом деле умрешь. А Стив сказал, что и у русских есть такое — "чему быть, того не миновать".

— Я говорил с полковником, уже после — продолжил Джош — он сказал, что уверенности нет. Он солгал нам про расчеты, вернее, они есть, но там все на грани, может выйдет, может нет. И как раз еще и потому важен эксперимент — удастся, получим какие‑то политические очки перед союзниками и уверенность в новых возможностях палубной авиации, за такое не жалко и облагодетельствовать двух героев. А не удастся — потеряем всего лишь двух неудачников, и два самолета "нолевой" серии, уже почти выработавшие ресурс. Взлет будет вне видимости берега, чтобы при провале никто не узнал — нас просто вычеркнут из списка, забудут, и только! Все в руках божьих, как при русской рулетке — и неизвестно, сколько в барабане пустых гнезд, и есть ли они там вообще!

Джимми промолчал. А разве не в этом вся суть американского образа жизни? Постоянно принимать "челлендж", вызов судьбы — выиграешь, и ты на коне, проиграешь, тебя похоронят под забором как собаку. Главное было, не ошибиться с размером ставки, ну и конечно, если решился, не подвести самому. И если Джошу, белому парню из хорошей семьи, было что терять — то у него, Джимми, это был уникальный шанс вернуться в Штаты, наплевав на того гавнюка Уокера: мир любит героев, и в этом его справедливость. Ну а если не повезет, что ж, он сделал все, что мог. Но если господь до сих пор помогал ему, то отчего же он не выручит и в этот раз?

— Я после нашел и этого фирмача — говорил Джош — и потребовал деньги вперед. Чтоб если я и погибну, получили мои старики, и сестра Мэри. И Клэр узнает, что я умер за Америку, героем. Хатчисон, крыса, пытался спорить, что плата лишь после, за сделанную работу. А я ответил, что пусть тогда он тут, на "Хенкоке", найдет другого, кто завтра сел бы в кабину. И что я буду рисковать не деньгами, а головой. Ему нечем был крыть, и он выписал чек. Я тут же пошел к корабельному финансисту и договорился о переводе в Штаты. Советую и тебе сделать так, Джим — мы ведь сейчас диктуем условия, ну где "Локхид" или кто‑то там наверху найдет двух других дураков, вместо нас?

Джимми печально усмехнулся. Ему некуда и некому было посылать — отец умер еще в Депрессию, мать пятью годами позже, после был приют, приработок где попало и чем попало (который вполне мог кончиться тюрьмой, будь полиция расторопнее), и наконец работа подручным на заводе — авиационном заводе, был тридцать девятый год, в Европе уже пахло войной, и ожидались выгодные заказы. И так вышло, что на смышленого чернокожего паренька обратил внимание один хороший человек, ищущий курсантов в летную школу Таксиги. А завтра будет еще одна ступенька к тому, чтобы к тебе обращались "мистер", а не "эй, ниггер". Или же — Джимми вспомнил еще одну поговорку Стива, "или грудь в крестах, или голова в кустах". На Медаль Конгресса рассчитывать смешно — но может, хоть Летный Крест повесят!

Напиваться не хотелось, и Джимми пошел в ангар, застал там техников, заканчивающих счищать краску с его птички. Попробовал возмутиться, и получил в ответ лекцию о порче аэродинамики шероховатостью поверхности при кустарной окраске — "слушай, по уму надо было твою красотку лаком покрыть и отполировать, если тебе нужна ее летучесть до последней крохи".

— А опознавательные знаки вижу, вы оставляете?

— А тебе нужно, чтобы тебя по ошибке сбили наши же?

— Я всего лишь думаю, что если они не портят вашу аэродинамику, то не испортит и моя счастливая эмблема!

Краска нашлась. И Джимми старательно выводил на киле и под кабиной свой фирменный знак, русскую пятиконечную звезду. А чтобы не спутали с японским кругом, нарисовал лучи подлиней, а центр поменьше. Удовлетворенный работой, пошел спать.

Следующий день запомнился лишь тем, что к вечеру выглянуло солнце. Авианосец шел на север полным ходом, за кормой осталась серая стена муссонных туч. По палубе было трудно перемещаться из‑за слишком сильного встречного ветра, и Джимми спустился в "ready room", помещение для отдыха дежурных экипажей (и по общему мнению, самое комфортное место на авианосце). Там скучали с десяток пилотов из штатной авиагруппы "Хенкока", при виде Джимми они оживились.

— Коллеги, кто разъяснит мне небольшую логическую задачу? — громко сказал один — если принять исходным постулатом, что небелые это такие же люди как мы. Поскольку Америка, это свободная страна, то любой ее достойный гражданин способен баллотироваться на сколь угодно высокий пост. Следовательно, негр может быть судьей, губернатором, и даже, теоретически, Президентом Соединенных Штатов. Что есть абсурд. Следовательно — исходный постулат неверен.

— Причина в том, что как утверждают ученые, люди черной расы могут быть храбры, сильны, ловки, но в их духовном мире в сравнению с нашим гораздо больше доля бессознательного и меньше сознательного — ответил второй — таким образом, животные инстинкты в их поведении играют намного большую роль. То есть, они вполне способны выполнять работу низших общественных классов, но непригодны там, где требуется высшая интеллектуальная и духовная деятельность.

— Однако же и в этом качестве они могут быть полезны людям — заметил третий — как в том комиксе про полет на Луну, как сначала пускали ракету с обезьянами. Что неразумно: выгоднее запустить существо, которое по возвращении (если вернется) может внятно рассказать, что видело. Чтобы людям после было меньше риска. И кажется, это мы сейчас и наблюдаем — первым взлетит лабораторный объект, и если удачно, то можно попробовать и человеку.

Джимми усмехнулся. Он уже успел отвыкнуть от такого отношения — но Флот всегда был намного консервативнее Армии, а палубная авиация считалась элитой среди флотских. И эти белые очень хотели бы, в лучших традициях драки в баре, вышвырнуть его вон, намяв бока — но ведь он, Джимми, был не просто прикомандированным, а важным участником завтрашнего дела, ради которого авианосец и совершает этот поход — а потому, если потасовку начнут они, то взыскания виновным последуют обязательно. А вот если он первым вспылит, оскорбит кого‑то или ударит — то десяток свидетелей с чистой совестью будут говорить, что всего лишь усмиряли обнаглевшего ниггера. Но спускать обиду молча тоже было никак нельзя!

— Простите, господин майор — разглядев погоны, Джимми обратился к тому, кто заговорил первым, очевидно, заводиле компании — а сколько у вас воздушных побед над японцами?

— Одиннадцать — гордо сказал тот — я более чем дважды ас, черный. Одиннадцать раз я смотрел в лицо смерти — но так выходило, что они все отправлялись в ад, а я пока что живой.

— А у меня, двадцать — ответил Джимми — полковник соврать не даст, спросите у него. Шестнадцать — джерри, четверо — японцы. И еще неизвестно, кто хуже — у джерри самолеты сильнее, зато дух слабже, как получат по зубам, так из боя выходят, даже если их больше нас. Я в Португалии был, на суше, как раз тогда, когда немцы на нас напирали, вас, водоплавающих, ждали на помощь. Там счет свой и открыл — целая эскадрилья нас была, таких же, как я. И только четверо нас из Португалии вернулись.

Его слушали внимательно. Палубные пилоты были элитой, с предельным самомнением и спесью. Но боевое мастерство они уважали.

— Пополнение получили, и во Францию — рассказывал Джимми — мы первыми на том берегу Канала приземлились, оттуда и работали, не из Англии. Фронт от нас рядом совсем был, наш аэродром даже артиллерия регулярно обстреливала.

— Врешь — неуверенно сказал кто‑то — как тогда летать? Или вы для самолетов окопы рыли?

— Капониры строили — ответил Джимми — такая земляная подкова, сверху балками, рельсами перекрыта, железными листами, и землей для маскировки. Прямое попадание не выдержит, но осколки и близкий разрыв держит хорошо. Нам говорили, русские так делают на фронтовых аэродромах. Газ можно прямо в капонире дать, быстро выскочить на полосу, и на взлет, до того как гунны огонь откроют. А при посадке, быстро к своему месту подрулить, тут же наши из наземной команды трос за хвост цепляют и внутрь затаскивают — когда снаряды прилетают, мы уже в укрытии сидим. Месяц так и летали, затем фронт вперед пошел. Мы — "черная эскадрилья", нас особенно не жалели, совали первыми в любую дыру. Зато и гуннов над нами летало, как ворон над помойкой — искать не надо, лишь взлетаешь, сразу в драку.

— А как ты сюда попал?

— Я в эскадрилье был за командира — сказал Джимми — формально командовал нами белый, мы звали его мистер Стальной Шлем, но он никогда в воздух не поднимался. И когда после понадобился пилот на новое дело, испытывать на войне эти "трубы", взяли меня. Потому что я — лучший.

Он подумал — знают ли эти парни про историю с Уокером, ведь вроде было, что и в газетах писали? А господь запрещает врать — но разве то, что я был лучшим из всех парней, это неправда? И разве я не обязан теперь выжить, пробиться — и за себя, и за них?

Майор протянул руку — я Кен Шорт из Джорджии, будем знакомы. Затем так же подошли остальные. И напоследок лишь кто‑то спросил:

— А все‑таки, ты первый завтра пойдешь?

— Нет — ответил Джимми — полковник решил, что первым будет Джош. Ну а я пойду у него ведомым.

Их разбудили до рассвета. Авианосец выходил в назначенную точку старта, в ста милях к юго — юго — востоку от Токийской бухты. В тридцати милях к северу, возле японского берега занял позицию в радиолокационном дозоре эсминец "Чарльз Сперри", он будет следить, и даст команду на изменение курса, если отклонимся. Дальше полет над сушей, через полуостров, над ним вас уже подхватят радары кораблей эскадры — и уже залив. Вот частоты для радиосвязи, таблица позывных — запомните, что главное для вас, оказаться на месте минута в минуту, ни раньше, ни позже! С корабля, на котором находится Самая Большая шишка с гостями, ради которых собственно все и устроили, дадут сигнал, ракетой с дымом, заметно даже днем. Покажи им пилотаж, чтобы было хорошо видно, затем сбрось газ и пролет мимо на малой высоте. После чего свободен, посадка на аэродром, по карте вот здесь, от Токио всего ничего, там вас примут. Удачи, парни!

Истребитель Джоша уже был закреплен на катапульте. Как изощрялись инженеры "Локхида", чтобы обеспечить процесс, совершенно противопоказанный для конструкции Р-80! Решили что один запуск самолет должен выдержать, без поломок и деформаций, ну а после все равно машину спишем. Команда выпускающего, взвыл двигатель, выбросил факел из сопла, выходя на максимально возможный режим, и "шутинг стар" устремился вперед. Вот он скрылся за срезом палубы, задрав нос… и исчез! В шуме волн и встречного ветра ничего не было слышно. Но самолет не появился в небе. В динамике раздался голос наблюдателя, сидящего в самом носу, ниже палубы, на передней батарее зениток:

— Ему чуть не хватило! Казалось, выйдет уже! Но волну задел, и все!

И некого было спасать, и ничего не найти. Жалко Джоша, хороший парень был, хотя и белый, из образованных.

— Теперь твоя очередь, сынок — сказал Барнетт — или ты отказываешься?

А рядом смотрят — майор Шорт, и остальные, с кем вчера разговаривал. И если он, Джимми, откажется — то не скажут уже, "я знал одного чернокожего, которого стоило уважать". Да и вдруг все же повезет, поймает свою удачу? Ведь презираемым неудачником — незачем и жить!

— Удачи тебе!

Джимми еще успел пожалеть о своем решении, когда самолет несся вперед после пинка катапульты. Вот срез палубы мелькнул под крылом — и Джимми, повинуясь какому‑то наитию, рванул кран гидросистемы уборки шасси. И, в отличие от Джоша, не стал тянуть ручку на себя, задирая нос и теряя скорость, а даже чуть — чуть отдал вперед, имея запас высоты двадцать метров, палуба над водой. Был огромный риск, но Джимми уже достаточно успел изучить поведение своей "стервочки", это верно, что она не любила рывков, и туго реагировала на изменение газа — но ее ответ на плавное отклонение ручки был вполне нормальным. Еще немного… пора! Ручку чуть на себя, в горизонталь — господи, вода, кажется, не дальше чем в десяти футах! Теперь осторожно вверх, скорость уже за двести миль и продолжает расти, и волны уходят вниз, он летит! Ему удалось! Впереди еще полет, пилотаж и посадка — но это такая мелочь в сравнении с тем "челленджем", что он взял сейчас!

— Браво, 017й — голос Барнетта в наушниках — теперь ложись на курс 351. Еще раз удачи, и встретимся уже в Токио!

Полет не представлял ничего интересного. Погода была хорошей, видимость нормальной, да еще и с земли корректировали курс. Вот и залив, и корабли внизу, как их много! С одного — условленный сигнал, надо запомнить место. И голос по радио — отлично, 017й, покажи на что ты способен.

Программа пилотажа тоже была заранее утверждена полковником. И в завершение, эффектный выход из пике чуть в стороне от зрителей, и пролет мимо, и дальше на север. Вот только "сучка" вдруг заупрямилась, не захотела выходить.

— 017й, что случилось — надрывалась земля — ответьте!

Это будет несправедливо, разбиться вот так, на виду у всех. Опозорив тем всю Америку, как сказал Барнетт. Черт побери, что с управлением — нос как будто налился свинцом? И тогда Джимми сделал то, что категорически запрещал инструктор — резко сбросил газ. Просто подумав, если стервочке не нравится слишком большая скорость, значит надо уменьшить? И случилось чудо — истребитель подчинился его воле! Правда, начал болтаться, опасно теряя скорость — но это уже знакомое, можем бороться. Я тебя укрощу, стервочка, suka blyad uroy! Ich vosem — nas dvoe, rasklad pered boem ne nash — no mu budem igrat! Russkie ne sdautsya, svolotchi, vseh uroy!

Сражаясь с непослушным самолетом, Джимми не замечал, что орет уже вслух, в радио. Слова, которые он запомнил от Стива — и которые помогали ему максимально собраться в воздушном бою. Вверх, вниз, качели, совсем как в тот первый раз, когда он эту chertovy suku оседлал и чуть не разбился — но теперь он знает, как ее одолеть! И это получалось — размах колебаний снижался, вот истребитель уже нормально летит. А зрители, похоже, остались уже позади?

— 017й, следуйте на базу — голос по радио, с непонятно холодным тоном. И после добавил — готовь вазелин, подонок, он тебе скоро понадобится.

Джимми не понял, что могло не понравиться начальству, ведь он сделал все, что предписано, да еще чудом спас самолет. И на время выбросил из головы — топлива осталось (с учетом неполной заправки, для облегчения веса) не так уж много. А посадка на строптивой сволочи, то еще удовольствие, особенно на незнакомом аэродроме!

Долетел и сел нормально. На аэродроме еще стояли на краю самолеты с красным солнцем на крыльях. Но встречала его своя, американская аэродромная команда — завели на стоянку, и первым делом укрыли самолет брезентом. А Джимми сказали, ждать — судя по всему, они были не в курсе, что произошло над заливом, а просто выполняли приказ.

Через полчаса приехал патруль военной полиции — белые каски, дубинки, повязки на рукаве с буквами МР. И сразу к Джимми — вы такой‑то? Арестовать! Руки скрутили, как преступнику, наручники надели, и кинули в джип. И еще дубинками огрели пару раз, непонятно за что!

— Приказ генерала Макартура!

Юрий Смоленцев. Москва. 2 сентября 1945.

День, когда в той истории закончилась эта война. Я про японскую кампанию говорю. Это надо же — сюда попав, Отечественную прошел без единой царапины, а тут в первый день совершенно дурной осколок словил!

Правда, заштопали меня качественно. Главное, обещали что в дальнейшем никаких ограничений по здоровью не будет — при условии правильной реабилитации, как сказали бы в более позднее время. Сам маршал Василевский намекнул, что пора бы мне переходить с оперативной работы на штабную и аналитическую — может и подумаю, теперь, когда Лючия сразу двоих родила, хочется мне их выросшими увидеть. Не каждого раненого майора в госпитале сам главком Дальнего Востока навещает, но тут случай особый: Василевский тоже член "ордена Рассвета", то есть в нашу Тайну посвящен, кто мы и откуда. И как ни крути, но операцию мы все же завершили успешно — не только "управление водоснабжения" разгромили, лишив японцев бактериологического оружия, но и генерала Исии живым притащили, вместе с документацией, вещдоками и свидетелями (кого мы из тюрьмы успели освободить). Ребят жалко, и Андрюху "Чечена", родившегося в иной истории в 1980, в год Московской Олимпиады, и местных ребят — Пашу Коробова, Гошу Мартынова, Володю Барсукова, Равиля Зелимханова — а впрочем, после всего, что мы вместе прошли, нет для меня разницы между теми, кто со мной из 2012 года сюда провалился, и кто здесь вытянул на себе Отечественную войну. Но не бывает войны без потерь — и если мне как‑то везло, то не ко всем судьба благосклонна.

А мне достались катана и вакидаси, взятые у самого генерала Исии. В этой войне обычай пошел, о котором не слышал я в нашей истории — может, пропагандисты виноваты, выпустив в обращение кое — какую литературу из иных времен? — но если осталось в Уставе Положение о наградном оружии, то отчего это обязательно должны быть кортики и шашки златоустовской работы, а не раритетные японские мечи? Если театр дальневосточный, и трофеи по праву? Кто первым додумался, не знаю — но приказом Василевского, это было узаконено, с конца июня. Для того отбирались подлинно дорогие клинки, а не новодел, и вручали перед строем, обычно вместе с орденом, не ниже "Красного Знамени", как на моем мече — даже эфес и гарду (по — японски, цубу) успели позолотить. Так что буду при полном параде, как маршал Буденный, у которого наградная шашка еще с Гражданской — носить придется именно как шашку, а не по — самурайски, за поясом, но нам это рост позволяет, средний русский заметно выше среднего японца. Но если я хочу меч не только для украшения использовать, мало ли что — то мне придется приемы иаи — дзюцу (мгновенного выхватывания с ударом) по новому придумывать? А где я вообще наставника по японскому фехтованию найду?

Еще я получил в награду подполковничьи погоны. Командующий сказал — война закончится, на мирные сроки выслуги перейдем, так что прими по чести. При том что я в майорах едва год отходил. Это надо понимать в связи с предложением, сменить "поле" на штаб? Бумажки, согласования — а ведь ошибешься, спросят с тебя так, что пуля на фронте будет гуманнее? Этого боюсь — хотя слышал, наш кэп из 2012, Андрей свет Витальевич, большим начальством стал, между Москвой и Европами болтается. А его зам, старлей Васька Гаврилов (в одном звании были, как сюда попали, три года назад), сейчас уже полковник, и тоже больше в штабе сидит. Может и не так все плохо? Ладно, три месяца до принятия решения у меня точно есть! Столько дано мне на отпуск по ранению — а после, в кадры, где решать будут, что со мной делать дальше.

День Победы (над Японией) я в госпитале встретил, лишь в начале августа меня выписали. До Омска повезло самолетом добраться — ну а дальше, паровозной тягой, "я ехал по самой прекрасной земле", эту песню сейчас чаще чем даже Высоцкого тут можно услышать, эшелоном через всю Сибирь. Доехал в общем, без приключений, если не считать того, что у меня пытались стянуть наградную катану, дело кончилось битыми мордами двух тыловых ухарей, сданных в комендатуру. Прибыл на Ярославский вокзал (в этом времени он Северным назывался) но мне так привычнее. На площадь Трех Вокзалов вышел — и почувствовал себя дома! Для меня уже эта Москва, без лужковских небоскребов, неоновой рекламы, зато с древними автомобилями на улицах, и девушками в платьях, а не в джинсах, стала уже больше "своей" чем та, двадцать первого века (а впрочем, и бывал я там в ней нечасто и проездом). На асфальте лужи, летний дождь недавно прошел, воздух как на даче. И никакой войны уже!

В метро, затем автобусом. Часа не прошло, как был на Ленинградском шоссе, ну вот и знаменитый в будущем "генеральский" дом, где сейчас наша квартира. Хотел в подъезд войти, но в сторону взглянул, и увидел две женские фигурки в косыночках и плащах — разлетайках, с колясками перед собой. И как толкнуло меня что‑то — к ними бегу, они на меня взглянули, одна хотела ко мне броситься навстречу, но коляску не оставила, а лишь когда я рядом был, с визгом у меня на шее повисла. Обнимаю я Лючию, Галчонка своего, какая же она у меня красивая — а рядом Аня Лазарева улыбается.

— Детям свежий воздух нужен. Вот и гуляем, в любую погоду, если только не проливной дождь.

Смотрю на своих двойняшек, январские они, значит семь месяцев уже. Укутаны плотно — а все равно, на руки взять их боюсь, вдруг уроню, или что‑нибудь сломаю, если слишком крепко сожму? Как только женщины наши с ними так ловко обращаются? Хотя и не на руках тащить — детские коляски в этом времени еще редкость, но слышал я еще перед отъездом, что в Москве их какая‑то артель делает (частники!), по образцу из Германии привезенных, но немецкий оригинал больше похож на то, что в конце века было, а на нашу взглянешь, ну словно на том заводе делали, который раньше танки выпускал, у немцев рама из тонких трубок, а местами даже из чего‑то похожего на пластмассу, у нас же плоский стальной профиль, довольно толстый. И не делают еще колясок для двойни — так что мои Петр с Анечкой должны были тесниться вместе, уже едва помещаясь. А укрыты‑то как, ну словно на северный полюс, будто январь а не август сейчас!

— А если простудятся и заболеют? — серьезно говорит Лючия — мы их дома, когда моем, то под конец холодной водой обливаем из ковша, чтоб закаливались. И сразу в тепло. Вдруг продует?

Погуляли мы тогда еще немножко, и пошли домой. Женушка моя бурную деятельность развила — оказывается, пока меня не было, она и Аня вместе жили, в квартире Лазаревых, чтоб удобнее было присматривать за "детсадом" — а наша квартира этажом выше стояла пустая, лишь домработница тетя Даша туда убираться приходила. Теперь же пришлось обратно перебазироваться — дав Анне Петровне обещание, что будем часто в гости приходить. О дальнейшем, чем мы занимались, умолчу. Скажу лишь, что когда мой Галчонок обнаружила свежий шрам у меня на спине, и выслушала мой рассказ, то сначала разразилась проклятиями в адрес самураев, на родном итальянском, а затем спросила, много ли их я убил?

— Мой кабальеро, Аня учила, что когда хочется плакать — то это должна делать не я, а те, кто были в том виноваты!

Такая вот пантерочка мне в жены досталась. И ведь сам ее выучил, еще прежде Лазаревой!

А на следующий вечер приехал Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Оказавшийся тут, в Москве, моим прямым начальником.

— Служба партийной безопасности, товарищ Смоленцев, стоит выше НКГБ и армии. Хотя вы, при исполнении, можете иметь документы от них. Вы очень хорошо показали себя на японском фронте — теперь же нам надлежит основное внимание направить на фронт внутренний. Который, впрочем, вполне может быть связан с фронтом внешним. Детали вам товарищ Лазарева разъяснит, или даже ваша супруга, которая Анне Петровне помогала. Но вы поправляйтесь пока, а следующую задачу вам завтра поставят.

На следующее утро пришли рабочие, готовить место под сейф — вам, товарищ Смоленцев, положено, для работы с документацией. Стахановскими темпами намертво заделали в пол и в стену стальные рамы, и уже через два дня на особой тележке с домкратами шестеро солдат под командой лейтенанта с погонами ГБ привезли тяжеленный ящик — выверили на месте, и опустили, крюки зацепили за гнезда на стене, ножки намертво застопорились в раме, теперь вывезти сейф отсюда было можно, лишь разломав пол. И сразу после инструктажа, появился фельдегерь с бумагами — всего лишь с грифом ДСП. Пока — информационный обзор событий для своего узкого круга Тех Кому Надо. Гриф секретности — чтобы на той стороне не знали что именно мы знаем. Или о том, о чем нашей широкой публике не обязательно знать.

— Чтобы вы были в курсе текущих дел, товарищ Смоленцев. Конечно, если у вас будут какие‑то замечания или предложения — то пишите.

Так что я ежедневно по паре часов в день уединяюсь в кабинете, с документами работать. Слышал я от Ани Лазаревой, что наш отец — адмирал еще в сорок третьем такую обязанность имел — ну а меня значит, сейчас нагрузили, расту, "от ухорезов до умных", как товарищ Сталин сказал. Еще физнагрузки с тренировкой, по мере возможности — после надо будет вопрос поставить, чтоб можно было в зале с группой, а не кустарно, одну из комнат освободил, "бой с тенью" отрабатываю. Или с моим Галчонком — не дай бог, конечно, ей придется одной и против кого‑то серьезного, а не гопников в подворотне, за это я спокоен, с одним — двумя если без стволов, моя пантерочка справится, ловкость, скорость и резкость у нее вполне на уровне, чтобы по болевым точкам отработать. Раз в три дня — мне в госпиталь, на осмотр. Раз в неделю — Пономаренко приезжает. И конечно, прогулки с подрастающим поколением. При этом Лючия как в театр наряжается — шелковое платье, шляпка, перчатки, и поверх плащ очень модного покроя "летучая мышь" (он же "парус", он же "шаль", он же "разлетайка"), а по сути накидка — пончо "Алла Пугачева", Аня Лазарева первой это надела еще два года назад, с тех пор стало у женщин популярным. А поскольку мораль тут еще не 2012 года, не принято на виду обниматься и целоваться, если случай не особый, как любимый муж с войны вернулся — то Лючия на прогулке плащ с боков не застегивает, чтобы я ее мог незаметно за талию обнять. Идем так по улице, всей семьей — было бы кино, так финальная сцена, хэппи энд, "и жили они долго и счастливо".

Вот только, документы читая, другая совсем картина рисуется. И во всем мире, и внутри СССР.

Главная задача сейчас — восстановление мощи СССР. Помню, что в той истории была особая медаль "За восстановление шахт Донбасса", но вот только сейчас, читая краткую сводку, понял, отчего это считалось особым трудовым подвигом. Кузнецкий бассейн был еще недостаточно разработан, и основной объем угля стране должен был дать именно Донбасс. Причем восстановление шахт шло одновременно с их механизацией, в сравнении с довоенным уровнем, по наиболее трудоемким работам уже в первом полугодии 1945 замена ручного труда машинами достигла 90 процентов, а в целом же, по завершению программы, донецкие шахты должны были по производительности намного превзойти англичан! И триста тысяч рабочих со всего Союза не только восстанавливали шахты, но и строили жилье и объекты соцкультбыта, транспорт, дороги — уже второй раз Донецкий край обретал свое новое лицо (первый раз было, во время первых пятилеток). Трудами и усилиями всего СССР — все это в нашем времени прибрали к рукам самостийники; хорошо что в этой реальности Донецк, Ворошиловград, Днепропетровск, Херсон, Николаев, Одесса — российские города, области переданы состав РСФСР после прошлогоднего кириченковского мятежа. Есть еще Украинская АССР (оставшиеся области Украины в границах до 1939 года) и Галицко — Волынская ССР (с границами ясно), где я еще прошлым летом бандеровскую сволочь давил. (прим. — см. Союз Нерушимый и Страна мечты — В. С.).

Аналогично — и с металлургией Юга. Пономаренко сказал, что фильм "Высота", где все в общем показано верно, принято решение выпустить на экраны — только не в нашей копии, а отснять здесь, по тому же сценарию, и с другими актерами. Строились новые заводы, причем с активной помощью из ГДР — в этой реальности, СССР взимал свою долю репараций большей частью не демонтированным, а вновь изготовленным промышленным оборудованием. Причем самое поганое, что хотя что‑то могли уж дать немецкие "камрады", без американских поставок было никак не обойтись — например, машины для Днепрогэса были американской "Дженерал электрик" заказаны. Хотя поворот в отношениях с союзниками уже наметился явно — но трудно ведь их бизнесменам, уже привыкшим к прибыли от советских заказов, разом все свернуть? Помнится мне, в той истории довоенный уровень по промышленности был достигнут СССР то ли в сорок седьмом, то ли в сорок восьмом? А в этой реальности положение все же полегче, потери меньше, поставки из‑за бугра побольше, да и Германию мы не трясем бездумно, а доим медленно и старательно, с большей пользой. Только приходится для того пленных уже возвращать домой, ну кроме тех кто с квалификацией, и на срок к нам завербовался, видел я такое на Севмаше. И армия демобилизуется, возвращаются мужики домой — так что отменяется пока "наш Советский Союз покоряет", не нужна нам сейчас еще одна серьезная война.

С повышением жизненного уровня насления хуже. Но что‑то поступает уже из "нашей" Европы — в Москве (слышал что и в Питере тоже) уже есть обувные магазины от чешского "Бати". И открылся уже на Арбате Дом Итальянской Моды, причем Лючия в этом мероприятии участие принимала — конечно, одеваться там прежде всего будут жены большого начальства, но во — первых, цены будут снижаться, во — вторых, ничто не мешает нашим производителям перенимать опыт. Ну а такие полезные вещи, как детские коляски и складные зонтики (еще один привет из будущего — их тут артели делают) свободно продаются в магазинах. И ведь мы еще в самом начале пути — 1 апреля каждого года и здесь будут снижать цены на товары народного потребления, ну а ВВП (валовой внутренний продукт) и в иной реальности, где война кончилась в 1945 году, показал темп роста как в Китае в двухтысячных, здесь же по всей видимости будет еще больше. Летит Советский Союз вперед, как ракета со старта — и ничто не сумеет нас остановить, если только мы сами дров не наломаем.

А вот с этим пока вопрос. Киевский мятеж подавили, Кириченко расстреляли, прочие же Первые на местах клянутся в верности делу Ленина — Сталина. И под борьбу с "кириченковщиной", то есть политикой "я делаю вид, что лоялен Центру, а он не лезет в мои дела" провели национально — территориальную реформу и в Прибалтике, аналогично украинской. Черт побери, какой потерей для нашего дела было, что эстонский и латышский рабочий класс, бывший нашим верным союзником еще с дореволюционных времен, в массе полег на фронте этой войны — и заменить его в иной реальности так и не сумели?! В итоге, для работы на заводах пришлось привлекать русских, которые так и остались для местных "чужими", отдельной прослойкой, пусть и составляющей в Риге большинство населения. Как выйдет здесь, неизвестно — но хоть с территорией ошибок не повторим! По реформе 1944 года, Нарва с прилегающим районом отошла к Ленобласти, Двинск (Даугавпилс) и Резекне (Ракобор) к Псковщине, Вильно (Вильнюс) к Белоруссии, ну а Мемель (Клайпеда) исторически, к Калининградской области! И "по волеизлиянию народа" три отдельные Союзные республики заменяются на одну Прибалтийскую ССР с тремя автономными внутри.

Тут, как следует из прочитанных мной документов "ДСП" была проблема. Нам надо, чтобы впредь новые республики, пожелающие войти в СССР, опасались что их вот так же упразднят? Потому, важно было, чтобы это решение выглядело не произволом из Москвы, а справедливой реакцией в ответ на "сепаратизм". Как это — нет кириченковского заговора в Риге, Таллине, Вильнюсе? А разговоры были, а смотрел кто‑то на запад, заигрывал с "лесными", имел какие‑то подозрительные пятна в биографии? Если очень постараться, то всегда можно найти — и перетрясли местные верхи, и отправился кто‑то в места не столь отдаленные, возможно даже, что и не совсем по вине.

— На товарища Сталина большое впечатление произвело, как прибалты предали Союз в восьмидесятых — сказал Пономаренко — предали, хотя мы им многое дозволяли. А оттого, закрутив гайки, мы немногое теряем, в их лояльности. Если теряем вообще — как волка ни корми…

В Польше творится локальный ад на земле — нет здесь бывшего у нас обмена населением, им с Галиции — Волыни этнических поляков, потомков "осадников", нам украинцев, оказавшихся в большинстве боевиками УПА в богатым опытом. Потому Львов остается русско — немецко — еврейским, но никак не рагульским городом, там на суржике заговоришь, не поймут! Про новую экономическую политику ("товарищества по совместной обработке земли"), когда "лесным" оказался должен платить не "колхоз" в виде общины, а каждое конкретное куркульское хозяйство, я уже рассказывал (см. Страна мечты — В. С.), только польские товарищи мудрости и гибкости ума Иосифа Виссарионовича оказались лишены, и на практике стали проводить политику "понаехали тут", а поскольку принудительно высылать щирых — свидомых на нашу территорию против нашей воли они никак не могли, и своей Сибири не имели, то стали прессовать щеневмерлых на месте, кто тут равны, а кто равнее прочих, вводя например ограничения на владение собственностью, и уровень налогов, что пану дозволено то щирому или низзя, или семь шкур сдерут в уплату. Сторонники дела Бандеры отреагировали как им привычно, поляки в долгу не остались, так еще и бывшие АКовцы спрятанное оружие достали — короче, в южных воеводствах Польши идет сейчас что‑то похожее на первую арабо — израильскую войну, эти деревни против тех, и от новой "волынской резни" спасает лишь, что нет там мирных деревень, все боеспособное население вооружено и организовано в банды (простите, в отряды самообороны). "А что, если в Италии в "красном поясе" было можно, то отчего нам нельзя?".

В Германии на удивление, спокойно. Возможно, немцы пока присматриваются, и оценивают — но нет у них пока причин быть недовольными. Мужиков у них повыбило, это да (и у нас в Союзе пока еще сколько‑то их пленных на восстановлении пашут как папы Карло). Так что в качестве дополнительной рабсилы, особенно в сельском хозяйстве, у них привлекаются туркоарабы (подарок Исмет — паши), причем есть сведения, что иные бауэры — хозяева к ним относятся примерно как прежде к "восточным рабочим" (кстати, слово "остарбайтеры" в Германии сейчас обозначает именно турок, а ни в коем случае не русских, боже упаси). А так, Фольксармее под командой фельдмаршала Роммеля повышает боеспособность, а Полиция Безопасности, где заправляет другой наш знакомый, герр Рудински, бдит, вылавливая затаившихся фанатиков из "Гроссдойчланда" и "Тотенкопфа". И так же идет восстановление всего, разрушенного войной.

С границами интересно. Похоже, Сталин решил подсластить пилюлю — Восточную Пруссию мы забрали, а вот в Австрии, Судетах, Силезии объявлено о предстоящем плебисците (неудобно же впрямую признать гитлеровские захваты территории?). Вот только весьма вероятно, что раз немцы там составляют большинство, то захотят нах фатерланд, ну так воля народа, это святое, особенно когда наших интересов не задевает. Есть проблемы с Пфальцем, откуда союзники наконец убрались — и оставили своей агентуры, как блох на барбосе. Ожидается решение ООН по Эльзасу и Лотарингии, наши предлагают плебисцит, французы категорически против, янки их поддерживают, англичане же как дерьмо в проруби, намекают нам что могли бы поддержать, в обмен на помощь во взыскании французских долгов. Так же плебисцитом будет определяться, чья Трансильвания — СССР в ООН даже внес аналогичные предложения по Эльзасу и Лотарингии, неужели пройдет? Из Франции нам все же уйти пришлось, де Голль сволочь — надеюсь, что бог его накажет. Правда, коммунисты в Национальное Собрание и даже в правительство все же пролезли. Причем на юге, в бывшей нашей зоне, им удалось сохранить гораздо больше влияние, и даже какие‑то вооруженные структуры (местные "роты республиканской безопасности"). Туда ультраправые не суются — а в Париже случается, "левых" и убивают, и похищают, и просто бьют.

В народной Италии неспокойно — американцы с Юга и из Сицилии ушли. Оставив нам богатое мафиозное наследство — так что будет еще в этой реальности свой "Спрут" и комиссар Каттани. Но все ж надеюсь, что мафия не будет настолько бессмертна — поскольку не будет у нее поддержки от крупного бизнеса (зато от среднего и мелкого, в изобилии). Утешает лишь, что даже в нашей истории о мафии на итальянском Севере не было слышно до семидесятых — а тут ей тем более хвост прижмут. И довеском ко всему — в ООН будет решаться судьба Ливии, бывшей итальянской колонии — поскольку никто из Держав особого интереса к этой бесполезной территории не проявил (нефть там лишь в пятидесятые найдут), то велика вероятность, что Ливию вернут на баланс бывшему владельцу. При том что СССР решительно "за" и Рим тоже.

В Иране нездоровое шевеление. Британцы в ООН поставили вопрос о наведении порядка на территории, контролируемой "этим бандитом Барзани", их поддержали США, французы и турки (и эти туда же!). Это при том, что советские войска с Ближнего Востока постепенно выводятся (в рамках общего сокращения армии по демобилизации). Так что курдская (а заодно и иранская) проблема еще ждет своего решения — но в документах подробностей нет. По моему же убеждению, Восток, это тот еще гадючник, там понятия друг и враг весьма относительны, и рубить этот клубок сплеча не советую никому. Чего стоят афганские события 1941–1942, когда там во власти победила "прогерманская" партия, и премьер — министр Мухаммад Хашим — Хан отдал приказ организовать банды басмачей, обеспечить их оружием и провизией, и ждать приказа напасть на советскую территорию? И уже собиралась Лоя Джирга (всеафганский совет старейшин племен), где должен был быть объявлен джихад против СССР, и сто тысяч моджахедов, при поддержке инструкторов из Абвера, готовы были начать вторжение? Предотвратить это тогда удалось, лишь в тесном союзе советских дипломатов и разведки с британскими коллегами. Англичанам тогда совсем не был нужен еще один немецкий успех, и они банально подкупили Хашим — Хана, а также большинство делегатов — в итоге, выступление против нас не состоялось, зато было принято решение выдворить из Афганистана немецкую колонию, кроме германского посольства. Это было в ноябре сорок первого — но и через год, во время битвы под Сталинградом, Хашим — Хан официально обещал Рейху начать вторжение в СССР, как только немцы захватят Кавказ и решат идти в Индию. (прим — все события реальные — В. С.) И снова тогда англичане были на нашей стороне, защищая сугубо свои интересы. Спасибо им за это — но ведь сейчас они реально могут устроить нам нападение ста тысяч басмачей, которые из Афганистана никуда не делись, а сами останутся в стороне?

Ну и наконец, Китай и Япония. В Китае пока затишье, обе стороны (Мао и Чан Кай Ши) смотрят друг на друга с подозрением, и копят силы. Наши войска из Маньчжурии пока не уходят, отчего Мао уже показывает недовольство (и есть опасения, что может переметнуться к американцам, что совсем не айс). В собственно же Китае даже процесс разоружения японской армии не завершен — самураи не самоубийцы, сдавать оружие в окружении толп китайцев, готовых их растерзать, а наших или союзных войск, достаточно сильных, чтобы обеспечить порядок, там пока нет. Мы на юг не пошли, заняв Пекин — смотрю на фотографию танка Т-54 и советских солдат на фоне Запретного Города (китайского императорского дворца). Опять же, процедура — все ж Маньчжоу — Го формально является суверенным государством, отличным от Китая — это как белый "остров Крым", огрызок прежней Империи Цинь, сметенной революцией Сунь — Ят — Сена в 1911 году. И в качестве суверенного, было признано многими государствами, как СССР, Германия, Италия, Испания, Ватикан, Венгрия, Румыния, Болгария, Финляндия, Словакия (еще Дания, Таиланд, Сальвадор, и конечно, Япония). Все перечисленные вначале входят в советскую сферу влияния, или дружественны нам — а потому, есть все основания считать, что в ООН поддержат то, что решит Москва. И император Пу И у нас, как и в той истории — попался, сбежать не успел, так что подпишет все что угодно! Пока что позиция СССР уклончивая, ни да ни нет, что ООН решит? И вообще, вы там сначала между собой разберитесь сначала, кто из вас, Мао или Чан, может от лица всего Китая что‑то требовать, да еще от нас?

И Япония. Акт о капитуляции подписан. За главного от союзников выступал Маунтбеттен, не Макартур, и процесс проходил на английском а не на американском корабле. Зато Макартур все ж получил пост "главного советника" при Микадо! Правда, на территории японской Метрополии нет американских баз и войск — янкесы заполучили в полную собственность лишь остров Окинава. А в самой Японии есть лишь персонал Контрольных Комиссий (куда входят и наши, большей частью на острове Хоккайдо), без административных, оккупационных функций, а лишь надзирающие за сдачей оружия японской армией и флотом. Нет и оккупационной гражданской администрации как таковой — все чиновники остались на местах, японская полиция продолжает нести службу. Разрешена деятельность всех политических партий, включая коммунистов, из тюрем освобождены политзаключенные — но продолжает действовать закон "о нарушителях спокойствия", по которому за один лишь призыв к беспорядкам и мятежу, не говоря уже об участии в таковых, полагается смертная казнь. В целом, внешне все выглядит как "нейтралитет" — но я‑то помню, что будет после, согласно Договору 1951 года, который и закрепит американо — японский военный союз (а штатовские войска в товарном количестве появятся в Японии лишь в шестидесятые, во время даже не Кореи а Вьетнама).

Ну и — подробно описан инцидент во время подписания. Нет, у нас агентов в американских ВВС не было. И журналисты, там присутствующие в большом числе, сами все раскопали — а кто‑то даже голос узнал. Надо бы помочь восходящей звезде американского джаза, ведь не будет лишним получить в перспективе еще одного друга СССР? Тем более что формально ему шьют "по вновь открывшимся" якобы попытку убийства своего командира над французским Брестом! Стоп, помнится мне, по тому эпизоду что‑то у нас было? Показания Хартмана, который тогда же был сбит — вряд ли в том бою было два негра на американских самолетах с советской раскраской! А Хартман у нас сидит, и вполне может дать показания — поверят ли ему, не факт, но по крайней мере, хуже точно не будет! Достаю чистый листок, пишу свои соображения для Пономаренко.

Стук в дверь, и в кабинет заглядывает Лючия.

— Мой кабальеро, к тебе можно? Все секретные государственные дела? Разве меня еще не посвятили в ваш "Рассвет", тогда, на даче у вашего Вождя?

А, к чертям! Чувствую, что как окончательно поправлюсь, скучать не придется — опять ушлют в какую‑нибудь тмутаракань, искоренять всякую сволочь! Когда еще представится вот так, пройти с женой по московской улице — вижу, она уже одета "на выход", ну точно, время прогулки! Убираю бумаги в сейф — вечером отдам курьеру. А собраться мне быстро — в отличие от Лючии, которая, входя в роль "дамы", может перед зеркалом в своей комнате крутиться и полчаса, и час. Конечно, если выход не по — боевому.

Ну вот, сглазил. Смотрю как моя благоверная шляпку надевает перед зеркалом — поля широкие, очень ей к лицу. Петя и Аня уже в коляске, готовы — пока вмещаются, но скоро перестанут, где транспорт сразу для двоих взять?

— Буду вывозить по очереди, а тетя Даша дома за вторым присмотрит. А дальше, Анна говорила, можно сделать такую коляску, чтобы ребенок сидел. И она знает, кому заказать.

И снова шляпу поправляет. А раньше ведь в платочке на прогулку ходила.

— Мой кабальеро, а перед кем мне было наряжаться, если тебя рядом нет? И сдувает — неудобно, когда с колясками мы с Анной выходили.

Плащ накидывает, не застегивая — тепло еще, совсем как лето, но вдруг ветерком повеет? И мы выходим.

По Ленинградскому шоссе, и вдоль аллеи. Лючия коляску везет, я рядом иду. Как обычно на улице, говорим не о деле, а о разных пустяках. Хотя вижу, что очень хочется моему Галчонку узнать, чем я в кабинете занимаюсь — даже не из праздного любопытства, а чтобы узнать, не грозит ли нам новое долгое расставание?

— После этих бумаг, в голове все набекрень — переводя в шутку, говорю я — вот начитаешься, и после всякие сны видишь. Как я вчера ночью. Вот представь, круглый стол, как в ООН, и сидят за ним договаривающиеся стороны. От нас, конечно, товарищ Сталин, от США Рузвельт, от Британии отчего‑то Черчилль, хотя он уже давно в отставке, от Франции Де Голль, ну и прочие. И обсуждают:

США — Так что мы решили с Японией?

Великобритания — Прежде всего, пусть платят сполна, за наш Сингапур, Гонконг, Малайю, Бирму и Индию. За все что там поломали — в десятикратном размере. А может они нам и за Европу тоже заплатят — а то мы потратились, в казне уже дно видно, а в Германии русские все себе забрали, и Францию нам тоже трогать не дают.

Германия (толстый колбасник Михель) — Ми организованно сдалис русский зольдат.

Великобритания — А мы что с вами не воевали? С тридцать девятого, на два года дольше!

Германия — Фоевали. Но на территория Германия ви никогда непыли.

Великобритания — Мало на вас бомб сбросили. Надо было вас — в каменный век.

Германия — Хто пы гофорилл. Если бы не русские с американцами, вас бы давно не было бы…

США — Прекратить! С Европой мы еще разберемся, кто тут кому и сколько должен…

СССР — Разбирайтесь. Но взятые нами — платят сначала нам. И пока мы не сочтем, что довольно — ни копейки кому‑то еще! А как вы с остальными решите — нас не интересует.

Великобритания — Ну вы учтите, что проценты набегают. Чем дольше будете тянуть, тем больше платить.

СССР — Мечтать не вредно.

США — Я сказал, прекратите! Так мы до утра спорить будем и ничего не решим. Поскольку русские не уступят. Вы ведь не уступите?

СССР — Не — а. Что с бою взято — то свято. Где ступила нога нашего солдата, то наше — и в этом не может быть обсуждений. А прочее делите сами как хотите.

США — Ну вот. А с прочими мы в рабочем порядке решим. Сейчас же вернемся к нашим баранам.

Япония (гейша) — Не поняла? Я сейчас забуду что обещала!

США — я образно выражаюсь…

Япония — Не надо таких образов. Грабьте — но чтобы без потери лица! Моего. Тогда я подчинюсь неодолимой силе. Иначе буду сопротивляться насилию до последнего японца!

США — Хорошо. Итак, вариантов два — поделить территорию на зоны и раздать под контроль всем победителям: СССР, США, Великобритания, Китай.

Китай (толстый мандарин) — Я согласен..

США — ты пока сиди, с тобой самим еще неясно.

Великобритания. — А кому сколько?

Италия (товарищ Тольятти) — кому пиццу?

США — я не договорил. Второй вариант: ничего не делим, отбираем весь флот, авиацию, танки, артиллерию — вообще армию распускаем, оставляем только полицию для поддержания порядка. Императора тоже оставим — только для помощи дадим ему нашего американского генерала — советника, с правами "генерального резидента" в каком‑нибудь Индокитае. Который, чтобы избавить правителя от хлопот, сам будет решать все вопросы, вплоть до того, сколько денег выделять на расходы императорского двора. Ну и конечно, чтобы бедную Японию никто не обидел, там будут размещены американские войска. Вариант выберем, когда капитуляцию подписывать будем, на борту нашего линкора, а от каждой из прочих сторон по одному представителю.

СССР — тогда я туда представителем свой Полярный Ужас пришлю. Против вашего линкора.

Германия. — а я что, я ничего, я ж за вас

СССР — да не тебе это.

Германия- Уфффф

США и Великобритания.(одновременно) — дак он у тебя из ремонта не выйдет уже

СССР — ну значит его младший брат.

США. и Великобритания.(одновременно) — но ведь Ужас один?!

СССР — может один, а может и нет. Узнаете.

США — А какие ваши предложения? Забирайте тогда Корею, мы согласны.

СССР — Корея с Манчьжурией и так уже наши. А вот в Китае устанавливаем власть компартии под предводительством товарища Мао.

Китай — это русский полярный лис…

СССР — не перебивай, а то передумаю. И Япония нам передает в Аренду на 99 лет Хоккайдо. А Курильские острова на вечные времена — зря что ли воевали за них.

Япония — у меня и так мало места где жить людям!

СССР. — У тебя если разобраться половине населения сепуку делать надо, сами решите кому и за что.

США — не много ли хотите? Курилы ладно (ясно ведь что не отдадите). Но Красный Китай? Мы там хотим построить демократию.

Китай — дайте денег, мы вам все что хотите построим.

Япония — тогда и мне. Раз на содержание берете. На что еще мне, бедной, жить?

Франция — мне дайте! Я ваши доллары и фунты с большей пользой в оборот пущу — опыт есть.

Великобритания. — Франция, заткнись. до тебя еще дело дойдет.

СССР — вот в своем Китае и стройте. А мы так сильно любим Китай, что хотим чтобы его было больше: два… или три.

Китай — не понял… я на три не делится.

СССР — делится, делится. Для Мао один, для Чана другой, для товариша Пу И третий. Вас там китайцев полмиллиарда, да все на одно лицо.

Великобритания — а кто мне заплатит?

США — могу дать кредит. Под разумный процент — договоримся.

Франция — а кто мое законное имущество вернет?

Великобритания — а у тебя там что‑то есть?

Франция — да, незаконно отобранное Японией и я требую, чтобы мне его вернули, как пострадавшей стороне. И тоже возместили убыток, с процентами!

Голландия (бюргер с трубкой) — и мне тоже верните.

Великобритания — так, отчего это мы одни должны Индию терять? Возвращаем, всем возвращаем. А после, у тех, кто плохо себя вел — отбираем и делим. Кто тут был Еврорейх?

Сиам, Бирма, Вьетнам (мелкие, восточного типа) — мы не хотим делиться!

Корея (тоже мелкая восточная) — а мне пофиг, я русская уже.

США — никаких колоний, мы против колониальной системы и рабства. Мы самая демократическая страна и не потерпим, чтобы кто‑то без нас что‑то решал.

СССР — решайте, кто вам мешает. Сугубо на своей территории.

Сиам и Бирма — нам бы королевство вернуть…. у нас так все привыкли.

США — да ради бога! Сиам, Бирма, Япония, Вьетнам — возвращаем королевство.

Япония — так у меня император.

США — если я захочу, у всех вас будет президент. Мне так удобнее, чтобы не путаться.

СССР — Генеральный секретарь — звучит лучше…

Китай — А это не больно?

Корея — дурак, это даже приятно!

Голландия (выпуская дым) — хорошая шмаль, меня так прет…

США (морщась) — уберите этого….

Италия — раз пиццу никто не хочет — Папе отнесу.

США — и лягушатника.

Франция — а меня за что!?

США- Ладно, оставайтесь — но чтоб молчали, когда старшие говорят! Так что решаем с Японией?

Япония — Понять и простить…

Великобритания. — все оружие отобрать и отдать мне, так всем спокойнее будет (про себя: потом им обратно продам — хотя бы тут наварюсь)

США (смотрит в сторону СССР) — А если их, безоружных, кто‑то обидеть захочет? Я войска все же размещу, чтобы охраняли!

СССР — ну тогда мы поможем всем им идеологией, правильной и народной.

США — черт с вами, согласны на три Китая. И Япония сама по себе, но без оружия.

СССР — и без ваших баз там, по рукам? по аренде мы уж сами.

США — но и без ваших, ну кроме Хоккайдо. ОК?

Япония — Банзай!!

Великобритания — Франция, ты мне все равно должна. И много! Так что Вьетнам по — всякому отдашь.

Голландия (выпуская дым) — хорошо‑то как. слышь Китай у тебя осталось? Продашь мне еще курнуть?

— Брависсимо! — восклицает Лючия — а что было дальше?

— Дальше ты меня разбудила — отвечаю я, не успев придумать продолжение — может, этой ночью еще увижу.

— Мой кабальеро, но ты так ворочался и стонал — серьезно говорит моя жена — я уж подумала, что тебе плохо?

Я пожимаю плечами. Не рассказывать же, что я на самом деле видел во сне ребят, погибших на "семьсот тридцать первом". Там они все были живые, сидели рядом со мной в вертолете — не только "Чечен", но и остальные, из СССР сороковых, чего в той жизни быть не могло. И местность внизу был незнакомая ни по одному из прежних выходов — не джунгли, а хорошо населенная местность: много домов, дороги, промышленные сооружения. Мы высаживались на высоту, по которой только что отработали "крокодилы". Там был ротный опорный пункт, все перемешано с землей, разбитые блиндажи, сгоревший танк "леопард" в окопе, наша БМП со свернутой башней. И много трупов, в форме похожей на нашу, но с желто — синей нашивкой на рукаве. Оружие — "калаши" старых моделей, хотя у кого‑то вижу М-16. Вот один еще живой поднимает голову, и увидев нас, хрипит — ще не вмерла Украина! Нас не убить, кацапы! И я узнаю того бандеровца, которого допрашивал в Киеве год назад, и стреляю ему прямо в перекошенную от злобы и боли харю.

Неужели отец — адмирал прав — и это не сон, а замыкание сознания на иную реальность? Где СССР не только развалился на всякие там СНГ, но в нем еще и идет гражданская война?

И мы, попав в эту ветвь истории, надеюсь, что отдалили эту вероятность. И сделаем все, чтобы такого никогда не случилось. Чтобы СССР здесь существовал и в двадцать первом веке! И в нем жили мои дети, что сейчас лежат в коляске, и уже их дети и внуки.

А что мне сказать тебе, Галчонок — ведь ты веришь, что Советский Союз будет дальше расти и развиваться безоблачно и неудержимо. И станет первой Державой мира, лет через двадцать — тридцать. Что будет, если ты узнаешь правду, откуда мы пришли?

Лазарев Михаил Петрович. Москва, 8 сентября 1945.

— Главное, учиться! Учиться — коммунизму. Тогда — не проиграем. Верно ведь Ильич это сказал!

Пономаренко помешивал чай в стакане. Аня сидела на диване рядом со мной, иногда оглядываясь на дверь — не проснулся ли Владик, не плачет ли? Хотя Марья Степановна обещала присмотреть, пока мы решаем свои государственные дела. В Москву наконец пришла осень, за окном шел дождь, мелкий, больше похожий на питерский, чем на муссонные ливни Дальнего Востока, откуда я вылетел всего неделю назад.

Я вернулся не предупреждая. С аэродрома, заехал на пару минут домой, оставить вещи, не ехать же с чемоданом в наркомат? Звонок в дверь, легкие шаги за ней, щелчок замка. Вас никогда не встречала на пороге любимая женщина после долгой разлуки, вам не приходилось видеть, как меняется ее лицо, становясь ну просто восхитительно красивым? Тогда вы многое потеряли в жизни!

— Ты надолго? — первые слова после поцелуя.

— Еще не знаю. Приказ, прибыть с докладом — сейчас в наркомат, отметиться и получить указания. Машина внизу ждет.

Я рассчитывал освободиться быстро — забыв про обычный режим работы учреждений в сталинские времена. Поскольку сам Иосиф Виссарионович любил засиживаться допоздна, то и наркомы, и начальники управлений, и Чины рангом ниже, все пребывали на своих местах до полуночи. Так что мне повезло попасть "на ковер" к Кузнецову, и мы имели долгий разговор по поводу войны на Тихом океане — конечно, Николай Германович регулярно получал донесения, но ему было интересно услышать вживую, в том числе и то, что бумаге доверено не было. Со своей стороны, я узнал для себя много приятных вещей — как например, что мое представление на вице — адмирала ушло наверх, ждем утверждения, и что светит мне за дальневосточные дела орден "Победа", и даже:

— А что же вы, товарищ Лазарев, без катаны? Верховный с пониманием отнесся, пусть наградное оружие будет таким, чтоб сразу видно было, кому за победу именно над самураями. Так же как вы — танкисту, морскую награду.

Ну да, было — подписал я командиру танко — самоходного полка, представление на орден Нахимова 2й степени. Во — первых, поскольку участвовал в морском сражении, во — вторых, ради содружества между флотскими и сухопутными, не хватало еще нам как как японцам меж собой собачиться. Что до катаны, так она по уставу, при полном параде будет положена, а не при повседневном мундире.

— На вручение наград не забудьте, Михаил Петрович. А то другие товарищи с Дальнего Востока, и сухопутные тоже, будут с саблями — меня тут просветили, что катана, это скорее сабля, чем меч? — ну а вам без оружия будет просто неудобно! Правда, тогда на будущее, придется вам и строевой Устав выучить, в каких случаях полагается "сабли наголо", и как при этом надлежит ее держать.

В общем, домой я вернулся далеко за полночь — хорошо, что мне по чину служебная машина положена.

Аня не ложилась, все меня ждала! У накрытого по — праздничному стола, в нарядном платье — в том самом, что в Северодвинске была на Новый год, когда мы танцевали, сначала одни в пустом зале, а затем пошли ко всем нашим, собравшимся у елки. Волосы убраны в прическу — ну зачем, мне больше нравится, когда ты их просто распускаешь по плечам? А глаза сияют такой радостью!

— Ну, здравствуй, мой Адмирал! Сто часов вдвоем?

Песня из будущего, которую Валька "Скунс" спел нам когда‑то под гитару. Жалко что еще нет ее на пластинке. Сто часов (надеюсь и больше) после десяти месяцев разлуки. Я ведь отбыл сразу как наш сын родился — который сейчас в кроватке спит. Мой сын, мое продолжение в этом мире — в отличие от мира того, начала двадцать первого века. Так хорошо все, что вполне понимаю сейчас толстовского героя, которому от счастья застрелиться хотелось — нет, гость из моего сна, не дождешься, я еще до девяносто первого тут доживу, как мы с мужиками поклялись, чтоб жил Советский Союз! Единственное чего я боюсь — если окажется, что все вокруг игра воображения, и развеется сейчас как дым, тьфу ты, это уже субьективный идеализм получается, насколько я курс марксистско — ленинской философии помню, сдавал я его еще в училище, как раз девяносто первый был год, весна! Нету тебя, рогатый, ты всего лишь сон, это ты — игра моего воображения! А этот мир — самый что ни на есть реальный, если я в нем!

— Сон? — переспрашивает Анюта — о чем ты? Или я — нереальна, дай руку, обними меня, вот так. Или наш сын — ты погоди, рожу тебе еще! Кто тебе покоя не дает, во снах является? Разве кто‑то может перечеркнуть то, что мы уже сделали здесь? Мы уже изменили историю, так, что назад уже не повернуть! И будем менять дальше. Я не философ, но знаю, сердцем чувствую — то, что справедливо устроено, обязано существовать. А мы сумели сделать этот мир лучше. Тебе надо с Пономаренко поговорить, он как‑то умеет все объяснить, по порядку расставить, с шуточками, но серьезно! А я — просто знаю, как должно быть, а как не должно!

И осталось недопитым шампанское, не съедены фрукты на столе. Только мы двое в этом мире, и никто и ничто не может нам помешать. А ты, рогатый, если есть — лесом иди!

Назавтра — снова дела. Пришел пораньше, застал в гостях Юрку с Лючией. Смоленцев похудел, после ранения поправляется — а римлянка около него похожа на кошку, съевшую горшок сметаны, только не мурлычет.

— А ведь исторический момент — говорит Юрка — война кончилась, та самая, о которой будущие поколения у нас говорить станут, "только бы не было войны". Будут наверное, еще всякие мелкие войнушки, вне территории СССР — но когда безопасный тыл есть, и там твое самое дорогое, это совсем иное дело!

Прекрасную итальянку свою за плечи обнял — а она слушает, улыбается, и нисколько не сомневается, что все у нас будет хорошо! Несмотря на отдельные частные трудности, решаемые в рабочем порядке. Но мы победим, как же еще по — другому может быть? Счастливый человечек, не знает ничего про "перестройку" и проклятые девяностые!

А на следующий день приехал Пантелеймон Кондратьевич — "на огонек заглянул, ненадолго, простите, уж очень я человек занятой". Вот подгадал же — как раз я дома, в наркомате неожиданно "окно" образовалось. Сидим в кабинете втроем, чаи гоняем. А ведь неспроста он приехал — и говорит с прибауточками, а смотрит оценивающе. И ведь по положению, он сейчас как бы не наравне с Берией будет — но Лаврентий Палыч, как я слышал, сейчас очень плотно занят делами техническими, вроде атомной программы. А Пономаренко отвечает за идеологию и пропаганду, для широкой публики — а так же за "благочиние" как населения, так и высших партийных и государственных кругов, о чем лишь этим узким кругам известно. То есть, ранг у него повыше, чем у любого наркома? И не он ли мне сегодня однодневный "отпуск" устроил для доверительной беседы, вне чужих ушей? Поскольку наша тайна, именуемая кодовым словом "Рассвет" настолько высока, что под нее даже особый уровень секретности сделали, "ОГВ", Особой Государственной Важности, еще выше чем "сов. секретно".

— Японцам бы современную технику, страшный вышел бы противник — сказал Пономаренко — не повезло самураям чисто исторически, меньше чем за век попытаться пройти путь от толпы с мечами до державы с авианосцами. Однако внимание к духовному началу, их чрезвычайно сильная сторона. И опыт, который нельзя потерять. Ведь вы, товарищ Лазарев, согласны, что с материально — техническим фундаментом социализма в вашем времени в целом, было приемлемо — человеческий фактор слабым местом оказался, про который решили, что само все образуется, раз материальное первично. А вот знаем теперь, что нельзя категорически процесс пускать на самотек!

— Идеи не хватило! — отвечаю я — народ понять не мог, раз учение Маркса истинно, то отчего по всей планете коммунизма не только нет, но и близко не видно. Ну и Хрущев очень сильно подгадил, обещав коммунизм через двадцать лет, к 1980 году. И вышло, что когда общий курс неясен и все в тумане — то делать вид, что куда‑то идем, и по мелочи гайки закручивать, что очень всех доставало.

— Простите, кого доставало? — спросил Пономаренко — вы ведь, Михаил Петрович, тоже в августе девяносто первого на площадь выходили в Питере, "долой бюрократов, долой ГКЧП"? Ну это ладно, поставим вопрос иначе. Если уж речь зашла о сознательных внутренних врагах советского народа — то откуда они берутся в нашем социалистическом обществе? Если их по идеям классифицировать, чего они хотят? Трусливую сволочь, как таковую, вроде того, кто у вас во Владивостоке свою подлодку взорвал, чтобы только в бой не идти, в расчет не берем — или пишем по разряду безыдейной мрази.

— Предатели! — сказала Анюта — как Пирожкова (прим. см. Страна мечты — В. С.). Те, кто к немцам на службу пошли. Или всякие там белогвардейцы — которые советскую власть не приняли.

— Первая категория — сказал Пономаренко — условно назовем ее, "бывшие". Однако же замечу, что враг этот наименее опасен. Просто потому, что их вылавливать легко, по чисто формальному признаку — как раз против таких и были пункты в анкете "не был, не участовал, и тд". И Первые отделы в организациях, которые это отслеживали. Да и немного "бывших" осталось в ваше перестроечное время, вымирали они как динозавры. Знаю, что та же Пирожкова в вашей истории в девяностые приезжала, и торжествовала, тварь, что дожила! Но ведь реальной роли в тех событиях они не сыграли никакой! Еще?

— Такие как Василь Кук — ответила Аня — и ведь не поймали его еще, бегает, вражина? Ну и Кириченко, конечно — хорошо, что к стенке поставили гада.

— Вторая категория: националисты — согласился Пантелеймон Кондратьич — эти, да, и у вас руку приложили. Читая про "хлопковое дело" и "адыловщину", это ж чистый феодализм был, под советскими лозунгами, жуть! Но все же, это была опасность периферийная. И ничего бы они не смогли, если бы в Москве был порядок и закон, уж прижали бы сволочь не хуже, чем Кириченко. Ну и лечится легко — территориальной реформой и здоровой национальной политикой. Отделением от нацреспублик земель с русским населением, и признанием того факта, что безудержное национальное развитие, это совсем не хорошо, ограничить бы надо. Мы, "инквизиция", будем конечно и это отслеживать, и реагировать — но все же, угроза не из главных. Еще?

— Низкопоклонство перед Западом — вставляю я — когда Голливуда насмотрятся, и верят, что "у них там у каждого собственная машина, а в магазине сто сортов колбасы". А при Борьке — козле, да и при Путине — когда Фашингтон воспринимали как "Рим", ну а мы вроде как варварская периферия. Или как при царе, баре из своего имения стремились в Петербург, карьеру делать и к культуре приобщаться — так и эти, заграница им свет в окошке. "Квасным патриотизмом" не страдаю, и даже хотел бы когда‑нибудь сам туда съездить, посмотреть, что‑то полезное перенять — но не считать за образец. Понимаю, что не отпустите. Но думаю, что для настоящего времени не слишком актуально — многие ли у нас вообще про заграничную жизнь знают? Однако скоро будет — да ведь и фарцовщиков, и стиляг, тоже можно сюда причислить!

— Третья категория: низкопоклонцы, назовем их так — кивает Пономаренко — и недооцениваете вы их, Михаил Петрович. Это ведь классический метод белых колонизаторов, многократно отработанный и проверенный ими! Вождям счета в банке и европейские костюмы, их деткам учебу в Оксфорде или Сен — Сире, ну а электорату "белые люди такие богатые, у них пустые консервные банки на улицах валяются, а бусы и зеркальца стоят гроши". Про эту технологию Лазарь Лагин великолепный рассказ "Съеденный архипелаг" написал… напишет еще через одиннадцать лет, хотя думаю, мы его раньше издадим, уж больно вещь показательная. Умеют ведь сволочи, товар лицом показать, сильны в искусстве рекламы! Вы ведь знаете, что авиашоу в Токио Макартур все же организовал, перед комиссией ООН и конечно, журналистами — несколько десятков реактивных пролетело, даже воздушный бой разыгрывали? А парад в Париже, по случаю завершения войны — это ведь с таким размахом поставили, чтобы вся Европа запомнила, кто ее на самом деле от фашизма освободил, ну конечно же англо — американцы, а не какие‑то русские? И уже сейчас в США и Англии раздаются голоса, что "мы бы и сами с Гитлером справились, просто развернуться не успели, русские нас опередили" — и не бульварная пресса это пишет, а иные из генералов и политиков говорят, пока неофициально, а что завтра будет? Их фильм "Алые маки Нормандии" рекомендую посмотреть, только что в СССР привезли — как там подвиги на Западном фронте показаны, что "мы тоже пахали"? Именно на эту категорию наш вероятный противник и рассчитывает, именно ей он свою пропаганду адресует. И знаете, уже находятся. Та сволочь из нашего посольства в Канаде, про которого вы смогли вспомнить лишь, что шифровальщик, и фамилия на "ко" заканчивается, кто в той истории всю нашу сеть в Штатах сдал — здесь успели мы его в Москву вытянуть, читал я его протокол допроса. Ведь чистая анкета у мерзавца — так отчего предать замыслил? А у нас Отечеству служить надо, у них же в свое удовольствие можно жить, ни за что не отвечая, если деньги есть, конечно — так он и надеялся, что ему за предательство хорошо заплатят! Фамилии Пеньковский, Резун, Калугин — тоже на контроле, вот хрен им на стоящую должность пролезть удастся. Так ведь другие появиться могут — но это уже оперативная работа, без нее никак. Ну и лечится, в массе — повышением жизненного уровня советских людей. Кстати, где‑то до годов шестидесятых и на Западе жизнь трудящихся масс была далеко не голливудской — белый хлеб лишь по воскресеньям, вода в колонке на улице, а удобства во дворе. Или, вот детективы, что вы с собой притащили, вроде развлекательное чтиво — а если внимательно глянуть, как герой, полицейский инспектор или частный сыщик, в дешевой съемной квартирке живет и размышляет, где пятьдесят долларов перехватить, а то пообедать сегодня не на что? Но это к слову — я же скажу, что если большинство народа мечтает лишь, как у Маяковского, "мы обыватели — нас обувайте вы, и мы уже за вашу власть", то такой народ и страну ни от какой "перестройки" и спасать не хочется: чего желали то и получили, а что на всех не хватило, так надо было мозги иметь? Но я надеюсь, что вы о наших советских людях лучшего мнения?

— Это что, камешек в наш огород? — усмехаюсь я — мы, экипаж "Воронежа", уже после СССР жили, как личности формировались. И много там недовольных Советской Властью? Нормальных людей и в ельцинское время было большинство, просто ни Идеи не было, ни организации, ни вождей — каждый сам за себя. Столько лет народу в голову вбивали, что учение Маркса истинно потому что верно — и вдруг оно куда‑то делось, а взамен ничего, вот разброд и вышел.

— Положим, разброд раньше начался — прищурился Пономаренко — не вы ли, Михаил Петрович, мне рассказывали, как вражьи голоса слушали? И разговоры вели, во всяких компаниях — нет, никто вас обвинять не собирается, но вы очень важное объяснение дали, отчего так делали. Напомнить?

— Да отчего же, сам повторю — отвечаю — вот не умею я слепо верить! И совсем без идеи жить не хочу — охота мне знать, за что живу и помирать буду? А потому любую истину проверить хочу, со всех сторон — это как по камням через реку идешь, и пробуешь, не шатается ли? Вот потому было — слушал, и проверял.

— Вот! — заметил Пономаренко — да только не были вы к тому готовы. Это все равно что с шулером играть — с их пропагандой, собаку съевшей в искусстве полемики и рекламы. Да еще и умело играющей на психологии — после, когда СССР развалили и таиться стало не от кого, об этих грязных приемах уже открыто говорили, и даже пособия издавались, как книжка из вашей библиотеки, "Психологическая война". Имели конечно место и отдельные недостатки позднесоветского строя, не отрицаю — но в том‑то и дело, что их общество язвы имело не меньшие! И это было искусство, наше раздуть, свое скрыть — и это им удалось. Причем у нас под ударом оказались именно инициативные, беспокойные, ищущие истинный путь — и ставшие врагами советского строя, сами того поначалу не желая. Раз уж такие как вы в защиту Советской Власти не выступили, а напротив, на площадь выходили, против ГКЧП. Да и после — что вы Отечество защищали, честь вам и хвала. Вот только скажите откровенно, если бы где‑то в девяностые на Россию не Гитлер бы напал, всех перебить, а кто выживет, в рабы — а улыбчивые американцы, раздающие жвачку и куриные оккорочка, и заявляющие, что всего лишь пришли взять свое законное у господ Березовских, а народу подлинную демократию устроить — вы бы воевали решительно, или предпочли бы подчиниться приказу, сопротивления не оказывать?

Я хищно усмехаюсь. Поскольку во сне (или "параллельной" реальности?), уже приказывал, ракетный залп по Штатам в ответ на капитуляцию какой‑то нашей морды якобы президента. Да, военные обязаны подчиняться верховной политической власти — но за одним исключением: если эта власть явно предает свое Отечество. Поскольку долг и присяга перед ним — выше любых обязательств перед каким‑то там Президентом.

— Вы, товарищ вице — адмирал, лучше этого вслух не произносите — произносит Пономаренко — а то, ведь у каждого может свое понимание быть, что лучше для Отечества? Так и некто Саблин, что у вас в 1974 году на Балтфлоте мятеж поднял, мог бы сослаться, "а я лучше, чем правительство, знаю, что для СССР хорошо"? И если так, то отчего же в девяносто первом никто не выступил, порядок не навел?

Я пожимаю плечами. Тогда все казалось иначе. Прежняя власть настолько прогнила, что с ней просто никто не связывал никаких надежд — а "демократия" казалась чем‑то гораздо лучшим. И по восприятию — все сколько‑то яркие личности и правильные лозунги были на "перестроечной" стороне. А на той — сплошь какая‑то серая бездарность. Помню слова, сказанные после моим знакомым, бывшим в том августе каким‑то по счету чином в провинциальном обкоме — "приказом ГКЧП, главноответственным у нас в области был назначен типус, просто славящися своим умением все заваливать и разваливать! Но верный вышестоящему начальству, как собака. Мужики тогда и поняли, что полная жо… ловить нечего — и разошлись по домам".

— Вот! — сказал Пономаренко — а то беседовал я недавно с одним нашим общим другом, это который торпедный гений и убежденный демократ. Он мне тут целую теорию выдал, кто виноват — и отсутствие заинтересованности внизу, и некомпетеность номенклатуры, и загнивание в верхах. Скажу, что в чем‑то он и прав — но я пока что сужу о том, что в нашей прямой компетенции. Конкретно же — сделать, чтобы четвертая, самая многочисленная и реально опасная категория врагов социализма, у нас таковыми не стала! Это я о тех "пассионариях", что в рамках Системы, по чистому недоразумению, выхода себе не нашли. А ведь изначально это наши люди были, вовсе не потерянные — только деликатнее с ними надо было, что‑то прояснить, куда‑то ненавязчиво направить. Жигулина вашего, "Черные камни", я с интересом прочел — ну не глупо ли, мальчишки, еще школу не закончившие, вообразили, что они лучше самого товарища Сталина знают, как страной управлять? Вот скажите, товарищ Лазарев, если бы матроса срочной службы, поставить на ваше место, командира атомной подлодки, что бы вышло? А всем СССР управлять куда сложнее! Ведь правильно Ильич говорил — что каждая кухарка должна понимать, как управляют государством — чтобы решения Советского Правительства не вызывали сплетен и кривотолков, чтобы доверие было! Жалко, если этих мальчишек и тут придется… надеюсь, до того не дойдет. Эти имена на контроле — а если другие так же думают, и сделают? Вот и придется всю проблему, в самом общем случае, решать! Хирургию тоже придется, в самом последнем случае — но и то, так повернуть, чтобы не герои — мученики, а позорище. В общем, работы непочатый край — Анна Петровна уже знает, она тут хорошо поработала, на культурном фронте. Однако же, как я вижу, и в вашей истории и книжки, и фильмы очень хорошие, правильные и талантливые, выходили, и про ужасы капитализма наши советские люди были наслышаны — и не помогло? Значит не все сделали, что нужно!

И это было — как выразился мой друг из Мурманска (который в конце двухтысячных мико — олигархом стал, а когда‑то мы, старлеями, в одной каюте обитали), "лишь пожив в капитализме я понял, что все, что писал журнал "Крокодил" про его звериный оскал, это истинная правда". В девяносто первом это казалось абстракцией, все верили в что‑то "с человеческим лицом". А марксизм — ленинизм превратился в набор мертвых догм, смысла которых не понимали даже сами партийные. Что и стало причиной катастрофы: если западное общество стабильно при среднем обывателе, то социализму — коммунизму жизненно важно движение вперед за высокой Идеей. А ее‑то и не стало — и пошло брожение с гниением.

— Это и будет нашим делом: чтобы такого не случилось — сказал Пономаренко — и вы, товарищ Лазарев, не отворачивайтесь, "наше дело флотское, а о прочем пусть те, кто надо, позаботятся". В той истории вы так же думали, и этот свой долг исполнили, раз не бомбили нас как Сербию — ну а в общем остатке что вышло? Да ведь и на Дальнем Востоке не одними флотскими делами занимались?

Ну, там был случай особый. Поскольку по существу, на территории Приморья, Сахалина, Камчатки и Курил у меня была верховная власть (как положено, в местностях, объявленных на военном положении). И приходилось в том числе гражданскими, и хозяйственными вопросами заниматься — на уровне хотя бы "вникай, что подписываешь". И, особенно после случая с Щ-139, всерьез озаботиться вопросами быта и отдыха личного состава. Поскольку когда у людей нет нормального отдыха, а лишь "водку пьянствовать и беспорядки нарушать", то это прямой подрыв боеспособности флота: отчего факт, что технике нужно обслуживание, любому дураку понятен, а офицеры и матросы должны быть как бессмертные и неустающие роботы, на сознательности и энтузиазме?

— И в будущем вам, товарищ вице — адмирал, забывать о том не следует ни в коем случае — назидательно сказал Пономаренко — думать не только о тактике и о железе. Но и о том, что служить на флот приходят наши советские люди — и важно, чтобы матрос Иван Петров, отслужив свои пять лет (прим. — в нашей истории, срок службы в ВМФ был 5 лет до 1949 года, затем 4 года до 1968, и лишь после, три — В. С.), вернулся в родную деревню, не только гордясь своей службой, но и более убежденным сторонником коммунистической идеи! Потому, партийно — политическая работа должна быть поставлена на должную высоту, а не просто газетки матросам читать и за нравственностью комсостава следить! Если таких "петровых" через флот за год проходят сотни тысяч, а за десятилетие, миллионы? Может быть, какие‑то вопросы и лежат вне нашей компетенции — но в любом случае, наверх их должны выносить мы. И вообще, товарищ Лазарев, привыкайте — что вы теперь не вольный корсар, а представитель военного и государственного аппарата СССР. И мыслить должны — соответственно. Вот скажите, чем вы думали, когда прямо вопреки приказу распорядились еще до подписания Акта, занять десантами аэродромы на Хоккайдо? Вы понимаете, чем вы рисковали?

— Тем что "воздушный парад" провалится — отвечаю я — именно оттого, что самураи еще щеки надували, и пытались что‑то изобразить. Не было гарантии, что они истребители не поднимут — надо было наших прикрыть. Бомберы и с нашей территории доставали, туда и обратно — а Ла-11, только с аэродромов подскока. Так что пришлось, взять на душу грех — тем более, все было отработано на островах Цусима, точно так же, посадочный десант на аэродром, и желающих драться не находилось. Так и на Хоккайдо — не все же аэродромы мы заняли, а лишь несколько подходящих. И ведь тихо все прошло — серьезного сопротивления не было, ну кроме одного случая. Провели мероприятие как разоружение японцев — так ведь и было, ну а что на пару дней раньше срока, так и американцы что‑то возле Токио самочинно захватили? По крайней мере, никаких протестов не последовало, ни от союзников, ни от японцев.

— А товарищ Сталин, узнав о происшедшем, лишь сказал — раз удалось, ну что ж, победителей не судят. Это к тому, что сорвись по вашей вине капитуляция Японии, вы бы ответили по — крупному. И ведь на грани было — но считайте, повезло. А если бы там кто‑то из самураев оказался фанатиком — и бои по всей территории, и что хуже всего, вы бы весь СССР выставили агрессором, желающим отхватить себе кусок, в нарушение договора. Вам пояснить, насколько выгоден нам каждый день, когда с нами еще говорят как с союзниками? В общем, пронесло грозу мимо вас, и радуйтесь — но боже вас упаси, своевольничать так еще раз!

— Будьте спокойны: случая не представится — отвечаю я — кстати, могу я поинтересоваться, с ТОФа меня снимают? Пока я дела там никому не сдавал.

— А вот не знаю! — говорит Пономаренко — это как Сам решит.

Вместо эпилога. Джон Р. Толкиен. Записано в 1965 г. (альт — ист). Никогда не было опубликовано.

Мне страшно заглядывать в бездну, которая вдруг открылась. Но невыносимо будет, если я окажусь прав, унести эту тайну с собой. Я уже стар, и скоро уже настанет день, когда я предстану перед Всевышним. А тем, кто останется на земле — придется рядом с этим жить!

В эту Великую войну я был привлечен в качестве эксперта, аналитика и лингвиста, к работе одного из правительственных учреждений. Не буду уточнять, какого — назову его просто Конторой. Я видел в этом служении свой долг солдата и джентльмена — что делать, если годы и здоровье не позволяли мне быть в рядах нашей армии, сражающейся за свободу Британии! Это вовсе не было пустыми словами для нашего поколения, еще помнившего славные времена той Империи, над которой никогда не заходило солнце!

Я не имел никакого отношения к "рыцарям плаща и кинжала", подобных героям сказок про суперагента "два ноля", выходивших в последнее время из‑под щедрого пера мистера Бонда. Равно как и к подвигам британских воинов на фронте. Наш отдел Конторы всего лишь давал рекомендации, на основе самой разнообразной информации — оставляя за скобками, как эти сведения были добыты, и как наши советы использовались. Мы просиживали, бывало, с утра до позднего вечера, за горами бумаг, пытаясь из кучи словесного мусора добыть зерна истины, а после сложить из них цельную картину. И нередко это нам удавалось — по крайней мере, начальство Конторы было довольно.

Осенью сорок третьего нам было поручено разобраться с загадкой русской подводной лодки К-25, также известной как "моржиха". Конкретно наша группа больше занималась не техническими вопросами, для того было смежное подразделение, куда входили лучшие моряки, кораблестроители, инженеры Британии — но и нам что‑то доставалось. Мы же плотно занимались анализом биографий людей с того корабля. Даже в самых закрытых, тоталитарных обществах, любой человек оставляет вокруг себя массу свидетельств, свидетелей — родственников, друзей, сослуживцев — а также документов, и деяний, ставших известными. А капитан "моржихи" Лазарев, при ближайшем рассмотрении, казался не менее загадочной фигурой, чем его корабль!

Начнем с того, что у него фактически нет полной официальной биографии. И это у русских, с их культом героев той войны! Впрочем, во всей человеческой истории вряд ли можно найти фигуру, столь известную в настоящем, и хранящую воистину непроницаемую завесу тайны на своем прошлом. Если не считать Иисуса Христа, про которого Библия также умалчивает, где Спаситель пребывал от своего отрочества до тридцати трех лет. Но такого просто не должно быть — в любом флоте любой страны, чтобы стать командиром корабля, тем более такого, человек должен окончить соответствующее учебное заведение, послужить на более низших должностях, и при этом суметь там отличиться, заработать доверие. При том, что офицеры — подводники любого флота, это корпорация, куда стороннему человеку, не варившемуся с ними в одном котле, попасть просто невозможно! Однако же, при всей советской закрытости, мы можем достоверно восстановить послужной список Лазарева, начиная с лета сорок второго года, но ничего не известно о более раннем периоде! А ведь, если по возрасту, он родился в России где‑то на рубеже веков, то должен был застать многие события, как русская революция и Гражданская война, и чем он занимался в это время? Комсомолец, чекист, красный командир — будьте уверены, это бы обязательно превозносилось пропагандой! Белогвардеец, эмигрант? С этим согласуется тот уникальный для СССР факт, что по нашей информации, он вступил в большевистскую Партию уже в 1945, после Победы — хотя беспартийный адмирал в правление Сталина, это столь же невозможная вещь, как убежденный католик — роялист среди "железнобоких" Кромвеля! Но как тогда объяснить невероятное доверие к нему со стороны коммунистических властей — что, не могли найти более политически благонадежного, для командования таким кораблем?

И тогда выходит, что квалификацию подводника он получил не в советском флоте? Да, есть версия, которую в СССР распространяли "среди своих", что Лазарев — разведчик — нелегал, вернувшийся домой в 1942 году. Что он родился в Петербурге в семье морского офицера, не принявшей революцию, и бежавшей на Север — где его родители погибли от рук англичан, в концлагере на острове Мудьюг, после чего наш герой приобрел патологическую ненависть к англосаксонской расе. Он все же не остался в России — с вариантами, уже был послан в эмиграцию как агент ЧеКа и Коминтерна, или был завербован после. А дальше — судьба "русского капитана Немо", он стал подводником, служил в Кригсмарине (конечно, под другим именем), был одним из лучших в "битве за Атлантику", а затем "погиб", чтобы возродиться уже самим собой. Этого было достаточно в СССР, где не принято задавать лишних вопросов, встретив "те, кому надо, знают, а прочим не положено". Но отчего тогда эта версия так и не стала официальной, вошедшей в книги? Уж не оттого ли, что тогда пришлось бы прописывать подробности, вместо общих фраз?

И — эта версия была основной для расследования уже тогда! Однако Дениц, допрошенный на этот предмет почти сразу после пленения, еще тогда, в 1944 году, Лазарева категорически не опознал! А ведь гросс — адмирал, и шеф подводного флота Рейха лично знал всех командиров своих U — ботов. Также, не мог узнать нашего фигуранта никто из немецких подводников, оказавшихся у нас в плену после войны, и поиски в архивах, нам доступных, включая документацию сдавшихся нам флотилий подплава кригсмарине, ничего не прояснили. И еще немецкая разведка искала нашего героя среди бывших подводников всех стран Европы — особенно испанского, ведь казалось логичным, что русский главком флота Кузнецов, бывший советником у республиканцев, познакомился с нашим героем именно тогда! Что подтверждала и наша информация, о каких‑то "особых отношениях", большем доверии между Лазаревым и Кузнецовым — такое бывает у тех, кто вместе воевали, а Кузнецов кроме Испании, не покидал СССР никогда. Но мы проверили всех офицеров испанского флота, а также ВМС всех стран мира, включая Японию и Латинскую Америку — искали подводника, подходящего по возрасту и внешним данным, ярко себя проявившего, и исчезнувшего или погибшего в конце тридцатых- начале сороковых, все безрезультатно! Искали, с учетом возможных уловок, как например, человек не "погибает" а подменяется двойником. Это был воистину адов труд, с учетом объема и времени — завершившийся ничем!

Тем более, закончились неудачей попытки решить загадку, проследив биографии кого‑то из экипажа. Потому что офицер низшего ранга, а тем более нижний чин "моржихи" вовсе не обязательно должен быть гением подводной войны, вполне достаточно какого‑нибудь "Иванова из Рязани". Достоверно установлено, что еще в 1943 на К-25 было прислано пополнение из моряков Северного флота, надо думать что это проделывалось и в дальнейшем — вполне логично было со стороны большевиков как можно скорее заменить на корабле хотя бы матросский состав, именно мелкими группами, постепенно, чтобы не снижать боеспособность. Русские же источники, вроде известной книги "На борту К-25" и снятого по ней фильма, такой "боевой версии" еще довоенной "Тайны двух океанов", запутывают дело еще больше. Ведь странно, что автором книги о самом успешном корабле советского флота выступает не его командир, и даже не старший офицер, а судовой врач? Объяснение что товарищи по экипажу уступили ему эту честь "потому что у тебя литературный слог", выглядит явно надумано.

Про техническую же загадку К-25 написано много. И весьма правдоподобной выглядит версия, что русские лгали про "химический реактор — регенератор", тактические возможности "моржихи" однозначно показывают именно атомарину! Но в сороковые годы про то еще никто не мог знать. Потому что не существовало технологий, позволившей создать атомный корабельный "котел", и сам факт деления атомного ядра был открыт в декабре 1938, то есть физически не было возможности за столь короткое время пройти путь до надежно работающей машины! Самые авторитетные кораблестроительные умы у нас и в США вынесли вердикт, постройка атомной подлодки в СССР тридцатых годов абсолютно невозможна. Но никто не дал ответа на вопрос, где же тогда был построен этот корабль?

Ответ пришел мне совсем с иной стороны. Как русские сумели удивить мир "Индианой Джонсом", так в сорок пятом же они выпустили на экран "Властелина Колец", мою книгу, мой шедевр — мой и не мой одновременно! К тому времени этот главный труд моей жизни существовал лишь в виде рыхлой кучи материала, русские же выбросили на рынок совершенное завершенное творение — в котором я узнавал свой неповторимый стиль, не только то, что мог бы написать я, но и как бы мог написать — но я точно знал, что еще не успел написать такого никогда! В то же время они пытались дополнить текст своими вставками — откровенно противоречащими всему духу эпопеи, но о том знал лишь я один!

Отличие было в том, что русские писали историческую хронику. А я — миф, легенду! Где подробности являются лишь штрихами к картине, иногда подобной полотнам Босха. Там, где материализм сковывал полет моей фантазии, я отбрасывал его без колебаний. Зачем нужна магия в мире Средьземелья? Чтобы исключить индустрию, разрушающую любимый мной мир доброй старой сельской Англии! Оставаясь в рамках реальности, такого не сумел сделать даже певец этой идиллии "под деревом зеленым" Гарди, ведь его герои при этом пользуются фабричными инструментами, одеждой, утварью — проклятый мир пара и электричества неявно существует и там, где‑то позади. Вот почему в моем мире техникой могут пользоваться лишь порождения Тьмы, ну еще гномы, не видящие света — но никак не люди, не эльфы, не хоббиты! И эта техника имеет сильную "магическую" составляющую, без которой не может работать — вот отчего, с развоплощением Саурона, все его царство, все его кузницы и мастерские, сразу стали прахом, лишь стены крепостей остались стоять! А то что русские вписали в книгу о "высшей расе орков"? Когда у меня орки, а также тролли, гоблины и все прочие, это не более чем полуживотные, говоря по — современному, биороботы, с вживленной в них программой, той же волей Саурона — без которой все его войско утратило не только волю к борьбе, но и разум. Черный Властелин не фюрер — он желает возвышения не своего народа или расы, а исключительно собственного! И на иллюстрациях к русскому изданию он выглядит человеком — высоким, бледнокожим, черноволосым, в черных доспехах — подобно вампиру Дракуле. Когда у меня прямо дан намек, в его имени: "Саур" — "заур", ящер, дракон!

Меня обокрали. Украли труд всей моей жизни — и я не мог заявить претензий, ведь формально, я не писал то, что было у них! И еще имели наглость предложить мне "соавторство", поделившись долей от продаж Книги (о фильме, собравшем миллионы, и речь не шла!). Я отказался, посчитав это унизительным — и не в состоянии требовать от них не доли, а всего! Еще и ради мести — чтобы выпустить свой вариант.

Что лежит на востоке Средьземелья? К восходу от Мглистых Гор, Эсгарота, Лихолесья, и Мордорских земель?

Никто из людей Запада не знает этого, ибо, двигаясь на восход, не доходил до края. Там тоже есть горы на севере, леса посреди, и степи на юге. Населяют их многочисленные племена, не подчиняющихся никому. Они столь вольнолюбивы, что покорить их никогда не могли ни кто‑либо из королей Запада, ни даже Мелькор.

Рассказывают, что когда самый великий из людских завоевателей, король Ангмара, повел на восток огромное войско, варвары отступали, не принимая сражения. Удивился и разгневался Ангмарец и спросил у варваров — отчего вы не бьетесь за свою землю? И ответили тогда варварские вожди — а разве можете вы взять и унести нашу землю и наше небо? Все наше мы носим с собой, в земле остаются лишь могилы наших предков. Посмей их тронуть — и ты увидишь, как мы умеем сражаться, никто из вас не уйдет живым!

Рассмеялся король Ангмара, и приказал сравнивать с землей могильные курганы. Но настала тут зима, лютая и холодная, какой не бывает на Западе, и замерзли реки, и не стало ни еды ни питья. И едва десятая часть ангмарского войска вернулась домой, на закат — прочие же так и остались лежать в чужих снегах. И никогда больше не ходил Ангмарец воевать на восток.

Лицом и статью были варвары близки к оркам, хотя вожди их больше походили на людей. Впрочем, говорили, что варвары охотно принимают у себя беглых принцев из западных королевств, научивших их какой‑то цивилизации и культуре. А Саурон, когда воссел в Мордоре, снова послал свою великую армию на восток — прокатилось его войско Тьмы по тем землям, убивая все живое, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков. Но храбро дрались варвары, не прося пощады. И заключили союз с людьми Запада. И получали от них оружие — хотя и Гондору не хватало его в той страшной войне.

….

Тьма готова была поглотить всю землю. Полчища Мордора наступали, солнце покраснело, и крылья назгулов отбрасывали черную тень смерти. Войско Запада отчаянно сражалось, в надежде удержать последний рубеж.

Вдруг земля содрогнулась у всех под ногами. Далеко за черными воротами, высоко в небо рванулся исполинский смерч, пронизанный молниями.

— Царство Саурона погибло! — воскликнул Гэндальф — Хранитель выполнил свою миссию!

И дрогнули враги, и обратились в бегство. Орки, тролли, звери — почуяв утрату ведущей их воли, думали лишь о том, как спастись.

Но дорогой ценой досталась людям Запада их победа. Десять дней стояло войско на том смертном поле, хороня своих убитых и излечивая раненых. Мощь Тьмы была сломлена — но не было уже сил воспользоваться победой.

И поднялись тогда от восхода солнца и лес, и степь, неудержимой стальной волной варварской конницы. Восточные варвары не забыли своих сожженных городов и деревень, и убитых соплеменников. Ничего не забыли, не простили — и теперь отомстили Мордору за все! Ничто не могло остановить их, не боящихся своей пролитой крови, а лишь становящимися от нее злее! И теперь пришла пора царству Саурона испытать, что такое беспощадные орды завоевателей — когда убивают всех мужчин, а женщин берут насилием в рабство. И погибли последние полки Черного Властелина — а сам он, потерявший с утратой Кольца большую часть своей силы, был схвачен варварами, посажен в клетку и привезен на суд. И возгордились варвары, веря что в этой войне победу добыли они!

….

— Вот твое королевство! — сказал Гэндальф Арагорну — оно станет сердцем Западного мира. Третья эпоха кончается, на смену ей идет новая. У меня был враг — Саурон, теперь пришел конец моим трудам. Твой труд будет иным — твой меч еще послужит тебе, но не он будет твоим главным оружием. Те, чьи земли теперь граничат с нами — они похожи на нас, людей Запада, но другие, совсем другие. Сейчас они нам союзники, и даже сами в это верят — но завтра могут стать нам злейшим врагом! Они не под нашей властью, властью Света — а значит, могут завтра предаться и Тьме! И люди ли они вообще — Мудрые, и я в их числе, не могут дать ответа, не родственны ли варвары оркам, не течет ли в них малая доля и поганой орочьей крови? Они не хотят уходить с взятых ими земель, причем подобно проклятому Мордору, строят кузницы вместо ферм! Они сильны, слишком сильны — что будет, если им придет на ум идти на нас войной? Можем ли мы терпеть рядом с собой существование тех, кто возможно, завтра станет нам угрозой? Нет — истинная мудрость, это побеждать врага раньше, чем даже он сам поймет, что он нам враг! Сейчас они играют в благородство — но что будет, если завтра их Вождь поставит вопрос, кому дальше жить в Средьземелье, им или нам?

Но мы не хотим еще одной страшной войны. Потому что нет уверенности, что мы в ней победим! И есть еще надежда, покорить варваров не мечом, но словом, заставить склонить голову перед Западом, признать наше превосходство, стать нашими младшими братьями, во всем покорными нашей воле. Вот твоя миссия, о король Запада, и твоих наследников — до тех пор, пока варвары не склонят голову, и не будут знать свое место. И лишь тогда тобой будет доволен пресветлый Валинор!

Но откуда все‑таки взялась "русская версия"? Невнятное объяснение о некоем офицере Северного Флота, лежащем в госпитале и вдруг что‑то увидевшем во сне, дала мне исходный пункт информации. Я был знаком с Исайей Берлиным, тоже профессором Оксфорда, в военные годы служившим вторым секретарем нашего посольства в СССР — и разговаривал с ним после его возвращения из России. Где он имел широкий круг общения с творческой интеллегенцией — которая у русских занимает место "совести нации" и властительницы умов.

Представьте ситуацию в стиле "янки при дворе короля Артура", когда в иной мир, иное время, попадает целая группа людей. Что будет привнесено ими в первую очередь — наверное, даже быстрее, чем технические новшества, для которых может не оказаться материальных ресурсов? При условии, что язык не изменился. Конечно же — песни и стихи! Именно осенью сорок второго в России произошел буквально вброс большого количества песен, в основном на патриотическую тему, авторы которых были фактически неизвестны — подавались как некие "моряки Северного Флота". Особенность советской бюрократии — признание конкретного авторства означало бы выплату каких‑то премий или гонораров, но зачем платить за то, что было не сочинено, а привнесено? И если техническая информация, которая несомненно наличествовала, была тщательно засекречена — то о музыке и песнях никто не подумал. Впрочем, и у нас, два года, до миссии Берлина, никто не обратил внимание на сочинительство каких‑то русских матросов. Это заметила лишь московская богема, весьма ревниво относящаяся к чужому успеху. Причем у советских есть такая особенность: если техническая интеллегенция, запуганная секретностью и "допусками", очень неохотно идет на откровенный разговор, то в среде богемы слухи и сплетни распространяются стремительно, даже когда невыгодны для говорящего — поскольку осведомленность там служит подтверждением статуса. А еще характерно, что целый ряд свидетелей воспринимали людей, откуда‑то появившихся в СССР в 1942, как "иных". Но, что так же важно — "не белогвардейцев"! И без уточнения, в чем конкретно эта "инаковость" выражалась. Это легко могу понять лишь я, видевший смену поколений. Мышление, психология, вкусы меняются со временем — но, если интервал не слишком велик, то отличие будет уже чувствоваться в общении, но еще не осознаваться в четкой формулировке. Протяженность двух поколений — то есть, лет сорок, пятьдесят, дальше различие становится слишком очевидным.

Есть еще одна подсказка. Отчего цикл Мацумото "Семь разбросанных камней", пробудивший интерес к так называемой "альтернативной" фантастике, был впервые издан не в Японии, а в СССР? Сам Мацумото написал мне, что сюжет не более чем художественный образ, навеянный тем, что будучи в плену в России, несколько раз общался с теми, кто, как он был убежден, знали будущее, по крайней мере, вели себя именно так, словно боялись не успеть чего‑то. Обладая чисто художественным вкусом, он решил написать "что было бы если", опираясь на тот факт, что Японии в нашей истории действительно невероятно везло, на протяжении семидесяти лет, от революции Мэйдзи до 1941 года — страна, бывшая почти что средневековым анахронизмом, почти сумела войти в клуб мировых держав! А после боги отвернулись, и все вернулось на круги своя. Но если время действительно подобно реке — а ученые не могут сейчас уверенно сказать, что это не так — то "параллельный" мир (или время) Мацумото возможно, существуют реально! Мир, где не было Тихоокеанской войны, зато были и битва за Англию, и Сталинград — а Япония же подвергшись колониальному завоеванию в тот же период опиумных войн прошлого века, что и Китай, пребывала в статусе "индии", нищая колония и поставщик пушечного мяса. Патриотичный самурай, не смирившийся с этим, уходит в горы и в медитации (это лишь европеец Уэллс видел машину времени непременно механическим агрегатом) проваливается в прошлое, перед эпохой Мейдзи. Ему удается стать очень влиятельной фигурой при Императоре — и река времени разветвляется, возникает новая реальность, как бы потомок первичной — кстати, тогда выходит, что и мы плывем не по главному фарватеру, а по боковому рукаву, ведь у нас были и Порт — Артур, и Циндао, и Перл — Харбор. Но время снова встает на пути, сроком человеческой жизни — и как только герой, отклонивший историю, умирает, все идет под откос, ведь излишняя уверенность тоже опасна, нельзя думать что удача будет всегда спасать от ошибок, и мы, несмотря на преимущество послезнания, сильнее мира всего! В итоге, вступление Японии в Тихоокеанскую войну стало катастрофой, превратившей все прошлые достижения в пыль — как говорят русские, "к разбитому корыту". А отчего первая публикация в России — так вспомните притчу, "у царя Мидаса ослиные уши", ведь тут нет явного разглашения Тайны, лишь очень косвенно и намеком?

Да, теперь я абсолютно убежден — тогда, в 1942 году, в России имел место межвременной контакт! Из того, что эта версия уже тогда подверглась осмеянию, наряду с множеством таких же бредовых, как о "коммунистических пришельцах с Марса" — вовсе не следует ее ложность! Где умный человек прячет лист — в лесу! Прием, когда информация не засекречивается наглухо — это трудно сделать, когда причастных слишком много — а забивается информационным шумом множества ложных версий, известен давно. Здесь же русские правильно рассчитали, что политики и разведка подобны полицейским, мыслят сугубо материально — то есть версии божественного вмешательства, нечистой силы, инопланетян и пришельцев из иных времен, отвергаются с порога, "преступники, это существа материальные", как сказал Шерлок Холмс, надо лишь разгадать загадку. Вот только что делать, если решения нет? Хотя над ним бились самые лучшие умы, и даже целые отделы соответствующих Контор?

Это значит, что русские в 1942 году получили мало того что уникальную боевую единицу флота, по мощи сопоставимую с парой эскадр, но и огромный объем инсайдерской информации, самого разного характера — техническую, политическую, военную, коммерческую. И самым наглым образом утаили ее от всего человечества, предпочтя распоряжаться ею исключительно для блага своей нации — насколько удачно, видно по достижениям СССР. Но еще и сумели избежать ошибки японцев у Мацумото — головокружения от успехов, когда кажется, что весь мир готов упасть к твоим ногам. Они вели свою партию, трезво рассчитывая каждый ход, очень часто оказывающийся удачным, и непредсказуемым для всех. СССР после войны производит впечатление совершенно другой страны, в сравнении с тем, что было до 1941 года — при том, что во главе стояли те же самые люди, Сталин и его команда. И лишь им известно, что узнали они о мире будущего, что хотели изменить, от чего уйти.

Я доложил о своей догадке руководству Конторы. Получил вежливую благодарность — и все. Я не знаю, занимаются ли сейчас другие умы этой проблемой — или мой доклад, посчитав бредовым, просто положили в сейф. В первом случае, я отлично понимаю необходимость секретности, страшно представить, какое смущение в умах началось бы в мире, стань эта новость всеобщей! Но если истинно второе, то человечество катится к пропасти всеобщего коммунизма, и никто не осознает угрозы! Интересный вопрос, что из русской "альтернативной" фантастики является не игрой воображения, а рассказом о реально сбывшемся в ином времени, чтобы дать читателям "вакцину", предупреждение о возможных ошибках? Любопытно, что главной опасностью там признаются не ядерная война, не нападение марсиан, не планетный катаклизм, а прежде всего, социальные проблемы. Получается, что и мы живем в боковой ветви истории? Хотя, полагаю, что и в той, "главной" по отношению к нашей реальности, русские не проиграли войну, раз имели возможность строить такие корабли.

Я никогда не был усердным сыном нашей Церкви. Но сейчас, когда мне осталось не так много времени до встречи с Всевышним, я искренне молюсь — если правы индусы, и переселение душ существует, то сделай со мной как у Мацумото, перенеси меня в 1945 год! Когда история, начав поворот, еще не легла на устойчивый новый курс. И был шанс схватить русских за руку, хотя бы на Стокгольмской конференции, где Сталин и Рузвельт, нагло отпихнув в сторону нашего бедного Уинни, делили мир. Когда еще не была упущена возможность создать против СССР новый "Восточный фронт" — нет, я не сторонник всеобщего самоубийства, но ведь можно и должно состязаться в политике, промышленности, торговле, даже в плане духовно — культурного превосходства, чтобы защитить наши ценности "свободного мира" от русской экспансии? Если уж бог создал нации — то соперничество между ними будет всегда! Судя по тому, что произошло в сорок втором в Баренцевом море — знает ли история сослагательное наклонение? Могло ли все быть иначе?

И если бы мне в той жизни довелось встретиться с Лазаревым. Я бы задал ему один вопрос — меняя историю, он думал хоть чуть о последствиях для других наций? Или ему был важен лишь успех СССР?

Content

Владислав Савин
Восточный фронт