Фирсов Владимир Иванович

Отечество, стихи и поэмы

Отечество

Стихи и поэмы

М. "Воениздат", 1988

СТИХИ

ПТИЦА СИРИН

Чтоб путь житейский

Был не страшен,

Среди затейливой резьбы

Ее обличьем

Был украшен

Конек прадедовской избы.

В ее существованье веря,

Как в домового,

Как в судьбу,

Входили мы, не хлопнув дверью,

В родную дедову избу...

В хранимой небом

Темной сини

Звезда высокая взойдет:

Накличет счастья

Птица Сирин

И молча бровью поведет.

По-человечьи улыбнется,

На наше счастье поглядит.

Но вот по-птичьи

Встрепенется

И недалеко отлетит.

И будет где-то с нами рядом

Незримо

И тревожно жить,

Чтоб ниву не побило градом,

Чтоб нам не довелось тужить,

Чтоб горе мимо проходило,

Невзгоды были позади...

Чтоб смерть с косою

Погодила,

Она ей скажет:

— Погоди!

Она возденет крылья-руки,

Как птаха над родным гнездом,

Чтоб в доме были

Дети, внуки

И были правнуки потом.

Она заботы не боится,

Семейный сторожит очаг.

И свет неведомый струится

В ее невидимых очах...

В любом краю большой России,

Как и в былые времена,

Она незрима,

Птица Сирин,

Но доброта ее

Видна.

НЕ ХОДИТЕ НА РУСЬ...

— Не ходите на Русь! —

Мономах обращался к соседям.

— Кто с мечом к нам придет,

От меча и погибнет! —

Сказал

Светлый князь Александр.

И в немеркнущей вечно победе

Правоту этих слов

Справедливым мечом доказал.

— Не ходите на Русь...

Но топтали чужие подковы

Золотые поля,

Золотые сердца

И тела.

И тогда

Князь Димитрий

Пришел на свое Куликово —

Поле жизни, где русичей

Слава ждала!

— Не ходите на Русь!..

Но богатства Руси

Истомили

Тех, кому как вода

Мирных пахарей алая кровь.

Поднимался Пожарский,

Вставали Сусанин и Минин,

И недолгий покой

Обретало Отечество вновь.

Вражья сила текла

И текла,

Словно черная лава.

Но вставал над Россией

Могущества полдень — Петров.

— Кто с мечом к нам придет...

И Полтавской баталии слава

Доказала опять

Правоту

Тех пророческих слов.

Сколько ж пахарей

Ты потеряла, Россия,

Сколько лучших сынов

Отдала ты кровавым векам!

— Не ходите на Русь! —

Об одном ты веками просила,

Не к друзьям обращаясь,

А только к врагам.

А враги не внимали

Сердечному слову.

Им бы славу твою затоптать,

Твой народ покорить.

Бородинское поле

Смогло повторить

Куликово,

Поле брани Полтавской

Со славой

Смогло повторить!

Не ходите на Русь!..

Светом ленинской правды согреты,

Мы под Псковом

И Нарвой

На битву уверенно шли.

Мы боролись за мир,

На века утвержденный декретом,

Интервенцию стерли

С лица нашей мирной земли.

Мы боролись за мир,

Пятилеткам даря ускоренье,

Патриотов растили

Во славу отчизны своей.

Но фашистские тучи

По-паучьи

Зловещею тенью,

Смрадным запахом гари

Достали до наших полей.

Вся страна поднялась

На святую борьбу.

И «Союз нерушимый»,

Как сказано в Гимне,

Отстоял в тех сраженьях

Ленинизма судьбу...

И Мамаев курган

Будет вечно гордиться сынами,

Что живыми и мертвыми

Родине были верны.

И всегда над Кремлем

Будет реять

Победное знамя,

На века осенив

Ратный путь патриотов страны.

— Не ходите на Русь! —

Повторяем слова Мономаха.

— Кто с мечом к нам придет... —

Вспоминаем пророческий слог,

— Не ходите на Русь! —

Мы врагам говорим не из страха.

Кто с мечом к нам придет,

С тем народ будет подлинно строг.

Вы, конструкторы войн,

Демонстранты насилья и силы,

Что пугать нас войной —

Звездной или иной!

Мрачный памятник вам —

Вами созданный смерч Хиросимы —

Он ведь может, увы,

Прошуметь и над вашей страной!

И «рукою Москвы»

Не пугайте всех мыслящих здраво!

О войне и о мире,

Скажите, что знаете вы?..

День сегодняшний Родины,

С прошлой сомкнувшийся славой,

Стал рукою рабочей

И мирной Москвы.

Все народы земли

Жить должны словно братья

И друг другу внимать

Безо всяких помех.

А рука у Москвы

Лишь для рукопожатья,

Не для рукоприкладства,

Которым пугаете всех.

И космической силой

Страшить погодите.

Нам судьба повелела

Планету беречь.

Не ходите на Русь,

На Советскую Русь

Не ходите!

Пусть он в ножнах

Пребудет,

Земной справедливости

Меч!

Позабудьте слова:

Победителей, дескать, не судят.

Все правительства мира

Понять в наше время должны,

Что в грядущей войне

Победителей

Вовсе не будет,

Ни врачи и ни судьи

Планете не станут нужны!

ИСТИНА

И. Я. Васильеву

Есть истина —

Об этом каждый скажет,

И кто о ней не вспомнит в горький час:

Мы вышли из земли.

Уйдем туда же,

Чтоб стали травы выше после нас.

Чтоб после нас

Земля не оскудела.

Мы слишком много взяли у нее,

Чтоб не отдать ей собственное тело,

Которое

С рожденья

Не твое.

Ты помни эту истину

И слиться

Спеши с природой, вызрев наконец.

Довольствуйся,

Что ты — ее частица,

Ее творенья светлого венец.

И вот когда ты осознаешь эту

Тебя с землей связующую нить,

Ты будешь жить

Предчувствием рассвета,

Желанием добро на ней творить.

Пусть будет черный дождь

И черный ветер —

Дыши надеждой,

Верою дыши.

И помни, раздавая свет души:

Не гаснет солнце

Оттого, что светит!..

Земле доверься,

Ставшею Отчизной,

Поверь любимой,

Ставшею твоей.

Она тебе

Во имя вечной жизни

Подарит настоящих сыновей.

Неправда то, что все на свете тленно.

Нетленны наши добрые дела.

Перед безлюдным холодом вселенной —

Поток людского света и тепла!

И если есть на этом свете братство,

То только потому,

Что до конца

Земное

Бескорыстное богатство

Людские не растратили сердца.

И не растратят,

Как бы ни стремились

Людские души ложью обокрасть...

Живи,

Чтоб в мире

Процветала милость,

А в годы бед —

Неистовая страсть.

Чтоб каждому

В последний час

Хотелось

Сказать земле:

— За все благодарю.

Прими мое бесчувственное тело,

Я жил в борьбе,

Но мир тебе дарю!

ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ

Памяти А. А. Коваленкова

Я помню сожженные села

И после победного дня

Пустую

Холодную школу,

Где четверо кроме меня,

Где нам однорукий учитель

Рассказывал про Сталинград...

Я помню

Поношенный китель

И пятна — следы от наград.

Он жил одиноко при школе

И в класс приходил налегке.

И медленно

Левой рукою

Слова

Выводил

На доске.

Мелок под рукою крошился.

Учитель не мог нам сказать,

Что заново с нами

Учился

Умению ровно писать.

Ему мы во всем подражали —

Таков был ребячий закон.

И пусть мы неровно писали,

Зато мы писали, как он.

Зато из рассказов недлинных

Под шорох осенней листвы

Мы знали

Про взятье Берлина

И про оборону Москвы.

Дымок от землянок лучился

Жестокой печалью земли.

— Любите, ребята, Отчизну,

Ее мы в бою сберегли...

И слово заветное это

Я множество раз выводил.

И столько душевного света

В звучанье его находил!

А после

Поношенный китель

Я помню как злую судьбу —

Лежал в нем

Мой первый учитель

В некрашеном светлом гробу.

Ушел, говорили, до срока,

Все беды теперь позади.

Рука его

Так одиноко

Лежала на впалой груди!

Могилу

Землей закидали.

И женщины

Тихо рыдали.

И кто-то негромко сказал:

— Медалей-то, бабы, медалей!

Ить он никогда не казал...

Мой первый учитель!

Не вправе

Забыть о тебе никогда.

Пусть жил ты и умер не в славе —

Ты с нами идешь сквозь года.

Тебе я обязан

Всем чистым,

Всем светлым,

Что есть на земле,

И думой о судьбах Отчизны,

Что нес ты на светлом челе!

ЧУВСТВО РОДИНЫ

Родина, суровая и милая,

Помнит все жестокие бои...

Вырастают звезды над могилами,

Славят жизнь по рощам соловьи.

Что грозы железная мелодия,

Радость

Или горькая нужда?!

Все проходит.

Остается — Родина,

То, что не изменит никогда.

С ней живут,

Любя, страдая, радуясь,

Падая и поднимаясь ввысь.

Над грозою

Торжествует радуга,

Над бедою

Торжествует жизнь!

Медленно история листается,

Летописный тяжелеет слог,

Все стареет.

Родина не старится,

Не пускает старость на порог.

Мы прошли столетия с Россиею

От сохи до звездного крыла.

А взгляни — все то же небо синее

И над Волгой та же тень орла.

Те же травы к солнцу поднимаются,

Так же розов неотцветший сад,

Так же любят, и с любовью маются,

И страдают, как века назад.

И еще немало будет пройдено,

Коль зовут в грядущее пути.

Но святей и чище чувства Родины

Людям никогда не обрести.

Медленно

История листается.

Все пройдет, а Родина —

Останется.

* * *

Жить охота

Века.

Жаль, что жизнь

Коротка.

Я учился ходить,

Я шагал,

Я бежал,

Обгоняя, казалось бы, время.

По деревьям,

Которые в детстве сажал,

Примечаю,

Что с ними старею.

По тому,

Как стареют артисты кино,

По тому,

Как их многих не стало,

Примечаю давно,

Замечаю давно,

Верь не верь,

Приближается старость.

По сухому ручью,

Что нас в детстве поил,

По деревне,

Что городом стала, —

Отмечаю я время,

В которое жил,

И не верю,

Что близится старость.

По тому,

Как мелеет родная река,

Что веками мелеть

Не хотела,

Сознаю с изумленьем,

Сколь жизнь коротка,

И мечтаю

Управиться с делом.

Как же я не заметил

Потери ручья!

Неужели все в мире

Не вечно?

По тому,

Как взрослеют мои сыновья,

Понимаю,

Что жизнь быстротечна.

Быстротечна.

Быстрей полноводной реки

Да и скорости звука и света.

Исчезают начала,

Точней — родники,

На глазах у скорбящей планеты.

Оглянусь

И почувствую горечь земли,

Осязая покой нелюдимый.

По могилам солдат,

Что с победой пришли,

Вижу время,

Что невозвратимо.

Если б все осознали,

Как жизнь коротка,

Как земля хороша

На рассвете,

Смог ожить бы ручей

От корней родника,

Став подарком

Тревожной планете.

Будет ЖИЗНЬ на земле

Навсегда,

На века,

Если все осознают,

Сколь жизнь

Коротка.

***

В. А. Таболину

Какое счастье —

Дом родной иметь,

Иметь колодец с глубиной земною.

Какое счастье —

Мир запечатлеть,

Пожалованный отчей стороною.

Запечатлеть

Зеленый дым ветлы,

И пар

Над свежеиспеченным хлебом,

И глубину

Распахнутого хлева

С молочным духом сена и весны.

Запечатлеть

Тепло в пустых сенях,

Ребят,

Которым лужи не помеха,

И мужика,

Что думает, как ехать —

То ль на телеге,

То ли на санях.

Весною

Тянет в отчие края,

К тому ж родился я в конце апреля,

Когда вода спадала,

Птицы пели —

Все до единой,

Кроме соловья.

Я всякий раз по-новому гляжу

На то, чем жил

И чем живу отныне,

И все же большей, чем земля,

Святыни

На белом свете я не нахожу.

Казалось бы,

Земля везде одна,

Но тянет к той,

Возникшей от порога,

Где ждут меня,

Печалятся немного,

Особенно когда грядет весна.

Какое счастье —

Родину иметь,

Где жизни нет без ласки и привета,

Где я вступил

В сороковое лето,

Сумев навек весну запечатлеть!

* * *

Поэты

Одиноки,

Как планеты.

Поэтов так же мало,

Как планет,

Которые своим неслышным светом

Соединяют миллионы лет.

Поэты одиноки.

Это верно.

И в гордом одиночестве

Они —

Как в прошлые,

Так в нынешние дни —

И соль земли,

И кровь ее,

И нервы.

Они —

Людская боль,

Людская речь,

Донесшая народные преданья,

Любое из которых —

Мирозданье,

Что суждено поэтам уберечь.

Отзывчивы на боль,

На скорбь,

На грусть,

Поэты —

Вряд ли может быть иначе —

Скорбят,

Грустят,

Болеют,

Даже плачут,

Свои стихи читая наизусть.

Поэтов кровь

Фильтрует боль земли,

Худые или радостные вести.

Пусть каждый одинок из них!

Все вместе —

Небесный свод со звездами вдали.

ПОЛЕ-ПОЛЮШКО

Под парящим

Облаком,

Над палящим

Зноем

Жаворонок пробует

Голос неземной.

Здравствуй, здравствуй, поле,

С детских лет родное,

Мир тебе

Под солнышком,

Мир

И под луной!

Здравствуй, здравствуй, поле,

Ставшее судьбою,

Над тобой,

Как в юности,

Горит моя звезда.

Ты в годину битвы

Было полем боя,

Стало полем-полюшком

В мирные года.

Поле русской славы,

Поле бывшей брани,

Здесь в боях решалась

И моя судьба.

Из земли израненной,

Из земли кровавой

Памятником павшим

Поднялись хлеба.

Волны ржи

Волнуются

Тихо и устало,

К горизонту катятся,

Как года мои...

Сколько же ты, полюшко,

Видело-видАло,

Кроме пота пахаря,

Кроме слез жнеи!

Сколько же ты,

Полюшко,

Судеб сохранило,

Скольким

В край бессмертия

Проторило след!..

Но жива,

Как прежде,

Солнечная нива —

Кажется,

Что смерти

В самом деле нет.

Где б я ни был,

Слышу

Хлебороба голос,

Из краев бессмертия

Обращенный к нам:

— Берегите во поле

Даже малый колос,

Вызрел он на крови

С потом пополам.

Под парящим

Облаком,

Над палящим

Зноем

Жаворонок пробует

Голос неземной.

Славься,

Славься, поле,

С детских лет родное,

Мир тебе

Под солнышком,

Мир

И под луной!

МОРСКАЯ ПЕХОТА

Моему дяде Василию Алексеевичу Фирсову

Четко —

Черные бушлаты.

Резко —

Белые снега.

Ярко —

Бляхи золотые.

Значит, жизнь недорога!

— Есть вопросы?

— Нет вопросов!

Будем драться,

Так их мать!.. —

Не дают себя матросы

Переобмундировать.

— Вы в бушлатах

Как мишени

И в ночи

Видны как днем!.. —

Но матросы отвечают:

— Мы матросами умрем.

Не изменим форме флота

И приказу вопреки.

По нужде мы лишь пехота,

А по сути —

Моряки!

Что в шинелях,

Что в бушлатах,

Всем от смерти не уйти...

Дудка боцмана сияет,

Словно крестик, на груди.

Щедро выданы патроны.

Винтари наперевес.

На пути врага

Заслоном

Вырастает

Черный лес!

В маскировочных халатах

Немцы

Пачкают снега.

Вот «Ура!» с российским матом

Заглушает

Лай врага!

Черной смертью,

Черной местью —

Вал российских моряков!

Побеждать легко им

Вместе,

Вместе

Умирать легко...

Немцы прятались за танки.

Но с гранатами

Вставал

И атаку за атакой

Отбивал

Матросский вал!

Новоявленным убийцам

И во сне

И наяву

Не прорваться,

Не пробиться

Во престольный град —

Москву!..

Четко —

Черные бушлаты.

Резко —

Белые снега.

Ярко —

Бляхи золотые.

Жизнь была недорога!

Никакая канонада

Не пробудит

Тех ребят,

Что в обнимку со снегами

На снегах холодных спят.

Крепко спят они,

Как будто

Их покой лелеет тишь.

Что ж ты, боцманская дудка,

Им подъем не просвистишь?

Боцман мертв.

Он с смертью занят.

Тишь победная окрест...

И с груди,

Как тяжкий крест,

Дудка боцмана сползает.

* * *

Представь себе:

Отныне солнца нет.

Застыли родники, пожухли травы,

А ты — живешь

И не имеешь права

Поверить,

Что отныне солнца нет.

Не веришь ты,

Но видишь —

Солнца нет.

Как страшно знать,

Что нет на этом свете

И той звезды,

Что в горький час осветит

Твою дорогу радостей и бед.

Да, солнца нет!

Темно в твоих очах,

И сердце начинает гулко биться,

И, ветром опахнув,

Ночная птица

Скользит неслышно около плеча.

Ни молнии. Ни радуги. Ни зги.

Лишь вороны с проворным криком вьются

Да суетно

Во мраке раздаются

Недобрых дел жестокие шаги.

Вся грязь и ложь повылезли наверх.

Над вечной правдой вызрела неправда.

Ты спрашиваешь:

— Что же будет завтра? —

И слышишь той неправды жуткий смех.

Ты убедился

В том, что солнца нет?

Но есть надежда,

Убедившись в этом,

Вернуть земле хотя б частицу света,

Что дал тебе когда-то солнца свет.

Ну, где она?

Похоже, растерял.

Растратил свет

Еще при свете солнца!

И там, где было ясное оконце,

Зияет черной пустоты провал.

Но все ли растеряли

Искры свет,

Что сердцем,

Словно кремнем, высекают?

Не все!

Ты видишь — искры возникают,

Им нет числа,

Как и названья нет.

Фантазия...

Но ты, мой друг,

Пойми,

Что солнце

Лишь до той поры пребудет,

Покамест на земле

Он дорог людям —

Тот свет,

Который сделал их людьми.

И ты огонь души своей не тронь

До той поры,

Пока не пригодится...

И возникают предо мною лица

Людей,

Что не растратили огонь.

* * *

1

Разбуженный покой лесов

И краски

Первоцветов мая

Глазами дедов и отцов

С рожденья

Мы воспринимаем.

Глазами их,

Как с высоты,

Откуда — настежь мир прекрасный,

Мы видим птиц

И зрим цветы,

Которых нет и в Книге Красной.

Мы, не приемля силы тьмы,

Ночами

Мучаемся снами.

Да мало ли, что видим мы

Глазами тех,

Кого нет с нами!..

2

Родник их жизни не затих

При вечном с нами расставанье.

Их зренье,

Слух

И совесть их —

Все стало нашим достояньем.

И мы,

Как деды и отцы,

Познали,

Становясь все старше,

Рожденья,

Свадеб бубенцы

И жизни траурные марши.

— Нерасторжима жизни связь! —

Внушали нам

И нас учили

Все те,

Кто, смерти не боясь,

И кто, боясь ее,

Почили.

Почили.

Попросту ушли,

Побыв за этот свет в ответе,

Оставив нам тепло земли

И жизнь,

Что мы оставим детям.

РЕЧКА АЛЕКСАНДРА ТВАРДОВСКОГО

Вся расшитая облаками,

Что свершают над ней полет,

Речка

Шепчется

С тростниками,

С перекатами

Речь ведет.

То спокойна,

То вдруг бурлива,

То глубинна — от высоты.

И над ней не стареют ивы,

Молодеют от красоты.

Речка, реченька,

Речь родная,

Дочка малого родника,

Ничего я родней не знаю

Тех краев,

Где течешь века.

Речка, реченька,

Речь народа

Неизменно всегда чиста,

Как твои молодые воды,

Как подоблачная высота.

На твоих берегах неброских,

Как тому талант повелел,

Речь родную

Познал

Твардовский

И стихами ее воспел.

Все, что ведал,

Он нам поведал.

Жизнь — за каждой его строкой.

Стал он сам

Для идущих следом

Неисследованной рекой.

Неизмеренны и глубинны

Речи,

Что он оставил нам...

Речка, речка,

Певец любимый

Не придет уж к твоим волнам.

Не придет,

Торопясь,

Волнуясь

И немного себя стыдясь,

Слушать речку,

Как речь родную,

Чистотою ее гордясь.

Стал Твардовский

Родною речью,

Вечным словом ее в веках,

Повторивши родную речку,

Чье бессмертие

В родниках.

СИНИЦЫ

Над просекой лесною

Просинь

Глядит на поздний листопад.

Синицы

В сад

Приносят осень

И свистом

Осветляют сад.

И свет лазоревый

Струится

На сизых ветках, на кустах.

Ах, сердцу милые синицы

С хрустальным звоном на устах!..

В дом сумерки приходят рано,

Их не тревожит тишина.

И осень,

Как с киноэкрана,

Глядит из каждого окна.

Стучат синицы в окна,

В двери,

Свет разливая в темноте.

Их любопытство,

Как доверье

Людской извечной доброте.

Заснуть бы надо,

Да не спится.

В окне

Чуть видный свет потух.

Сини-сини-сини

Синицы

Тревожат памятливый слух.

И зримо

Осязают осень

Полуприкрытые глаза...

— Пора... «Покоя сердце просит»,

Как Пушкин некогда сказал.

ВРЕМЯ НЕ ЖДЕТ

Не в сивушном чаду,

Не с похмелья, не спьяну —

В годы дерзких открытий —

Почти пол-Земли —

От Дуная до Тихого

До океана,

От пустынь к Заполярью

Наши предки прошли.

Ах, какая страна

Нам в наследство досталась!

Слава дел ее славных —

Наследство векам.

Утверждалась Россия,

Трудом утверждалась,

Благодарная

Крепким рабочим рукам...

В захудалых лаптях,

В сапожонках, в обмотках

Шла за ленинской партией

В бой молодежь.

От неистовой ярости

Хриплые глотки

Выдыхали

Разящее слово — «Даешь!».

И давалась победа.

Победа ковалась

На фронтах пятилеток

В упорном труде...

Ах, какая страна

Нам в наследство досталась!

Счастье — быть в ней

Причастным

Во всем и везде.

Гений Ленина

Вызвездил дальние дали,

Чтобы люди не знали

Духовной нужды.

С ним

Во дни революции

Мы побеждали,

Победили фашизм,

Мир спасли от беды.

С ним

Несли мы

Народам Европы свободу.

Мирным днем утверждали

Победу свою.

Были равными

В те незабвенные годы

Ускоренье в труде,

Ускоренье в бою!

Волго-Дон, Целину

И Байкало-Амурскую трассу

С легендарным «Даешь!»

Мы упорно прошли.

И бессмертную гордость

Рабочего класса

Космонавты

Над всею Землей пронесли.

Да, мы верим

И в силу, и в разум народа.

В мир, что будет

От ядерной бури спасен.

Верим — в день настоящий,

В грядущие годы,

В ленинизм, что, как свет,

Над землей вознесен.

Эта вера живет

В молодом поколенье.

И оно не случайно

За старшими вслед

Восклицает сегодня:

— Даешь ускоренье!

Ускоренье движенья

К высотам побед!

ОДА СМОЛЕНСКУ

Во все века не покоренный,

Ты знаешь,

Помнишь до сих пор,

Как на потрепанных знаменах

Враги уносят свой позор...

Всегда навстречу супостату

Ты поднимал разящий меч.

Смоленск!

Ты брат Москвы,

А брату

Сестру положено беречь.

И ты берег ее веками.

Хранил века России свет.

Здесь каждый холм

И каждый камень —

Свидетели былых побед.

Как символ крепости державы,

Как щит России —

Каждый дом...

И ожерелье русской славы —

Кремль, вознесенный над Днепром.

Смоленск!

Века во тьме кровавой

Прошли в сраженьях и борьбе.

И птица Феникс пела славу,

Восстав из пепла,

Лишь тебе,

Твоим рассветам и закатам...

Но в сорок первый грозовой,

Смоленск,

Ты вновь вошел солдатом,

Защитником Москвы родной.

Ты стал богатырем былинным,

Каким и славился в веках.

Фашизма адская машина

Завязла на твоих холмах.

Врагам вовеки помнить это!..

По свету слава разнеслась,

Что Гвардия Страны Советов

У стен Смоленска родилась.

Не зря страна горда тобою,

Твоей завидною судьбой.

Тебе к лицу — Звезда Героя,

Салют победы над тобой.

Цвети в веках и будь спокоен

Под небом мирной синевы,

Бессмертный труженик и воин,

Единокровный брат Москвы!

НЕПОГОДА

Когда калина мокнет под дождем,

Когда дрозды

Рябину отрясают,

Мы все еще погоды доброй ждем,

Приход зимы недальней отрицая.

Угрюмый пруд

Припорошен листвой.

С отливом цвета вороненой стали

Стоит вода.

И молча

Надо мной

Летит уже последних уток стая.

Безмолвие

В безлиственных лесах

Нет-нет да и нарушит

Редкий выстрел.

Ненастный день

В холодных небесах

Дождем дорогу снегопаду выстлал.

Под елью мокнет

Чахлый мухомор,

Макушки елок задевают тучи,

И паутины матовый узор

Провис на ветках

Под дождем тягучим.

Как бесприютны отчие края!

Что делать!

Все мы гости у природы.

И в непогоде

Прелесть есть своя:

Она всегда — предвестница погоды.

* * *

Мы в молодости все

На «ты» со смертью.

Нас панибратство с нею

Не страшит.

Но жизнь однажды скажет —

Как решит:

— Придет пора,

И смерть свое свершит,

Не смейте с ней заигрывать,

Не смейте!

Вы думайте почаще обо мне.

Я — шум дождя

И чистый звон капели.

Я — сладкий вздох влюбленных

При луне

И плач младенца

В зыбкой колыбели.

Я — это слезы ваших матерей,

Когда вы вольно

Или ненароком

По неизбежной слабости своей

Подверглись

Кто страданьям,

Кто порокам.

Я — это ваши тяжкие грехи

И тех грехов нелегких искупленье,

Я — проза,

Перешедшая в стихи,

В которых души ищут исцеленья.

Я — ЖИЗНЬ.

Во мне бессмертие земли.

Я — продолженье добрых дел народа,

Тех самых дел, где вы себя нашли.

Я — то, что окружает вас, —

Природа.

Я — ненависть.

Я — совесть.

Я — любовь.

Я — то, что вас ласкает и карает.

Вы предо мною все равны.

Любой

Бессмертие мое

В себя вбирает.

Что — смерть!

Вы мною правду жизни мерьте

В расцвете лет

Или на склоне дней.

Пусть пожилые

Не боятся смерти,

Пусть молодые

Думают о ней!

Ты, всяк живущий,

Не страшись лишенья,

За правду жизни бережно держись.

А смерть

Всего лишь жизни продолженье,

Той ЖИЗНИ,

Где твоя возникла жизнь.

* * *

Некрасивых

На свете немало встречается.

Но, бесспорным красавцем

Считая себя,

Всякий в жены желает

Лишь только красавицу,

Что грядет как судьба,

Красотой ослепя.

Ах, как много по этой причине

Незрячих

Стало в мире подлунном,

Что вряд ли сочтешь.

И уже про любовь их,

Когда-то горячую,

Невеселую песню

С годами споешь.

Прозревая,

Проходят они отрешенными,

Как по осени

В горькую пору дождя,

С безупречно и ныне

Красивыми женами,

Воровски

За чужой красотою следя.

И завидно им, видно,

С неслыханной силою

Всем, кому удается

В земной суете

В той, еще не красивой,

Увидеть красивую

И всю жизнь поклоняться

Ее красоте.

* * *

До весны

Простилась с летом

Яблоня в саду.

С песней, нами недопетой,

Я к тебе приду.

К холодку твоих коленей

Припаду щекой.

Снова будет неизменен

Осени покой.

Ты про жизнь не все расскажешь,

Косу теребя.

И меня не спросишь даже,

Как мне

Без тебя?

Ну а если вдруг да спросишь,

Я в ответ скажу,

Что давно под сердцем

Осень

Позднюю ношу.

Позабудутся печали.

И к исходу дня

Я спрошу как бы случайно:

— Как ты

Без меня?..

Ты, я знаю,

Не ответишь.

Промолчишь, так что ж!

За тебя ответит ветер

И вчерашний дождь.

* * *

Любовь,

Как хлеб,

Не приедается,

Коль настоящая любовь.

И, как рука ко хлебу тянется,

Тянусь к тебе я

Вновь и вновь.

И каждое прикосновение

К твоим взволнованным устам

Похоже

На одно мгновение,

Что я за годы не отдам.

Мгновенья

На мгновенья множатся,

А жажда прежняя в крови.

Текут мгновения...

Итожатся

В бессмертии моей любви.

ПОРА ЗВЕЗДОПАДА

И опять

Наступила пора звездопада,

С неизбежным движеньем

Бессмертных светил.

А ведь впрямь

Человеку

Немного и надо,

Чтобы он

Человеком себя ощутил.

Чтобы понял,

Что жизнь

Стороною и мимо,

Мимо жизни его

Не сумела пройти...

Звездный отсвет застыл

В волосах у любимой,

И в зрачках отразились

Земные пути.

Глубиной темноты

Августовское небо

Завораживает,

Лишь глаза подними.

В зыбком свете молчит

Поле с убранным хлебом,

Дремлет мир,

Населенный издревле людьми.

Тишина.

Мы ее не нарушим и словом.

Как покойно молчать,

Осязая покой.

Где-то лошадь заржала,

Вздохнула корова.

И опять тишина,

Как туман над рекой.

И над всем этим миром,

Над полем,

Над садом,

Над бедой и над счастьем,

Над всякой судьбой

Под молчанье Вселенной

Немым звездопадом

Смотрят души

Ушедших на вечный покой...

В эту пору я снова,

Как в юности,

Счастлив.

Мы с любимой надеемся,

Верим

И ждем.

Наши светлые звезды

Еще не погасли

И плывут неизведанным

Млечным Путем —

По дорогам,

Что выстлали души людские,

По угрюмым просторам

Незримых глубин...

Как светло мне с любимой

В минуты такие!

Счастлив я,

Что живу,

Что люблю

И любим...

Дом наполнен туманной

И звездной прохладой.

Чуть забрезжил восток,

Посветлевший уже.

Дети спят...

Далека их пора звездопада.

И от мысли от этой

Светло на душе.

* * *

Я с детства слышу —

Может, в самом деле

Такое

От рождения дано, —

Что у меня

Семь пятниц на неделе.

И в это сам уверовал давно...

Да, у меня семь пятниц на неделе.

То вдруг озлился,

То разлил елей,

То приютил грачей

В конце апреля,

То проводил до срока

Журавлей.

То жизнь была.

То вдруг промчалась мимо,

То понимаю жизнь,

То не пойму.

То жду билет

Туда, где любо-мило.

То рву его,

И — милость ни к чему.

Да, у меня семь пятниц на неделе.

То расплатился,

То опять в долгу.

Заснул однажды

В собственной постели,

Проснулся —

В свежесметанном стогу.

Проснулся я.

И впору удивиться,

Как в лодке,

Потерявши два весла:

То ль подошла ко мне

Краса-девица,

То ль юность

Мимо юности прошла.

То светлым долом я бродил,

То лесом,

То кукареку слышал,

То ку-ку.

По матери не зря я —

Куролесов,

Покуролесил на своем веку!

Смущал немало девушек,

Которым

Бессмертие с любовью обещал.

Любой из них

Дарил я щедро город,

И от даров своих

Не обнищал.

Без дела жил, казалось,

Но при деле.

Безлюдье славил

Ради дел людских.

Подумаешь,

Семь пятниц на неделе,

Подумаешь — семь пятниц,

Но каких!

По пятницам

Я боль чужую слушал,

И, осязая

Боль своей души,

Я все же врачевал

Чужие души

Неспешным словом

В суетной тиши.

По пятницам

Душа моя скорбела

За всех, кому — увы! —

Не повезло.

И черное

Вновь называл я

Белым —

На радость людям,

Нелюдям назло.

Так и живу:

Заснеженный —

В апреле,

Зимою —

Греюсь солнцем под луной.

Да!

У меня

Семь пятниц на неделе,

А вот у многих нету

И одной.

ПОЭТ

Перед грозой

Ветра неторопливы,

Как и поэтов мудрые глаза,

Чьи музы терпеливы,

Словно ивы,

Когда их гнет

Пришедшая гроза...

Под вечным солнцем

И под лунным светом,

В тиши

Еще живых материков

Мне по душе

Терпение поэтов,

Что рождено

Терпением веков.

Душа поэта,

Как Земля, — нетленна,

Не терпящая суеты сует.

Поэт — не гость Земли,

Он — сын Вселенной,

Неторопливо-истинный поэт.

Не гость Земли,

Не сын ее приблудный.

И, блудных презирая сыновей,

Живет поэт, лишь совести подсудный,

Великодушной

Совести своей.

Рассветы гаснут,

Вечера

И ночи,

Уставшие от медленной борьбы...

Поэт — своей судьбы

Чернорабочий,

И он не раб

Изменчивой судьбы.

Певец народа,

Подлинный мечтатель

И ревностный хранитель языка,

Он — совести своей

Работодатель,

Той совести,

Что проживет века!

Запечатлевший радости,

Невзгоды,

Дни памятных утрат и дни побед,

Поэт — простите прозу —

Сын народа,

Народу пригодившийся поэт.

Живет поэт всегда

Своей мечтою,

Взирает с сожалением на тех,

Кто совокупно

С мелкой суетою

Свой каждодневный празднует успех.

И, силе вдохновенья

Благодарный,

Он с болью видит каждый день,

Как в лад

Творит

Трудолюбивая бездарность

И подменяет

Подлинный талант.

Творит бездушно,

Переняв основу

Стихов,

Забытых в нынешние дни.

Стихосложенцы

Сеют

Серость слова,

Что столь духовной серости

Сродни!..

Не так уж много

Я бродил по свету,

Но истину познал

В конце концов:

Неторопливость —

Только у поэтов,

Нетерпеливость —

Только у дельцов.

Но, к счастью,

Побеждает вдохновенье

И совесть

С сердцем пламенным в груди,

Что одаряют словом

И терпеньем

Поэтов,

Чье бессмертье — впереди.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В детстве

Дед казался старым.

Говорил и сам, что стар.

— Я, внучок, иду с базара,

Ты шагаешь на базар...

Дед говаривал умело,

Емким словом дорожил.

Под базаром

Разумел он

Жизнь,

Которую прожил.

Это я потом лишь понял...

Славной жизнь его была.

Он за власть Советов

Поднял

В дни гражданской

Полсела.

Ранен был случайной пулей.

А печалиться — не стал:

— Ну подумаешь, пальнули!

Что я, пули не видал?..

Дед говаривал умело,

Емким словом дорожил.

Под базаром

Разумел он Жизнь,

Которую прожил.

Он, как все, пахал и сеял,

Плуги, бороны ковал.

Сыновей растил, лелеял.

Брагу в праздники пивал.

Лапти плел на всю округу.

Рад был радости чужой.

Был товарищем и другом

Всем,

Кто светел был душой.

Отличался дед стараньем,

Фантазируя, не врал.

Травы знал,

За врачеванье

Денег ни с кого не брал.

В доме чисто, глянуть любо,

Тщаньем бабушки — тепло.

Дед был стойким однолюбом,

Это знало все село.

Вдовы

Ахали бедово,

Их томил телесный пыл.

Понапрасну

Сохли вдовы! —

Дед мой

Бабушку любил.

Их весною каждый вечер

В роще видели вдвоем.

Дед водил ее на встречу

С постаревшим соловьем.

Так и жили.

Не тужили.

Жили дружною семьей.

Мирным делом дорожили,

Дорожа родной землей...

В день,

Когда худые вести

Подтвердились — про войну,

Дед ушел с сынами вместе

Защищать свою страну.

Он, как истовый родитель,

Сыновьям в пути твердил:

— Вы меня

Не подведите,

Я ведь вас не подводил...

Смертью храбрых

Двое старших

На чужих полях легли.

От отцовских слез уставши,

Молвил дед:

— Не подвели...

Дед дожил до Дня Победы.

И рейхстаг

Был дедом взят.

А всего-то было деду

Лет, должно быть,

Пятьдесят...

Помню деда возвращенье.

Вот ступил он на порог.

— Мать, — кричит, —

Прошу прощенья!

Сыновей не уберег!

Гимнастерку рвет на теле,

Неутешно плачет дед.

— Все, — кричит, — осиротели!

Снохи — вдовы с юных лет...

Помню, аж мороз по коже!

Дед,

Прошедший полземли,

Все твердит одно и то же:

— Ах, ребята,

Подвели!..

Громко бабка голосила,

Голосило все село,

Голосила

Вся Россия,

Всей России тяжело!..

Помню,

Как запахло в хате

Самогоном, огурцом.

Дед меня стыдливо гладит:

— Жди, родной, вернется батя...

Веселей оно... с отцом...

А глаза — размыты кровью...

Сизый дым под потолком.

— За помин! И за здоровье!

За победу над врагом!

Пели, плача, половицы,

И, оправившись от слез,

Хрипло дед сказал:

— Гостинцы

Я вам с бабушкой привез.

А привез он

Из Берлина

На трофейные гроши

Бабке — швейную машину,

Ну а мне — карандаши.

Дед ласкал меня

И старым

Вновь казался мне тогда.

— Все, внучок!

Пришел с базара!

А тебе судьба — туда.

Помню деда слез прогорклых

Вкус

И дедову постель.

Горьким порохом,

Махоркой

Пахла дедова шинель...

Утром

Кузница запела,

Повстречалась

С кузнецом!..

Дед в те годы —

Между делом —

Был мне дедом

И отцом...

Много, много лет минуло

С тех победно-славных дней.

Ветром времени

Не сдуло

Память

С памяти моей.

Принимает День Победы

Светлый шум родных знамен.

Я — почти ровесник

Деду

Тех всепамятных времен.

И порою

Я устало

Сам себе

Вопрос твержу:

— То ли я иду с базара,

То ли путь к нему

Держу?..

Я не многое изведал

В жизни той,

Что жизнь дала.

Мне дала она — Победу.

И твержу я:

— Вот у деда,

Вот у деда — жизнь была!

Да, была кристально чистой!

И припомнил я о ней —

Пусть не очень-то речисто —

Для себя

И сыновей.

Я, как любящий родитель,

Им с рождения твержу:

— Вы меня

Не подводите,

Я ведь вас

Не подвожу...

Совесть Родины желанной

Надо жизнью подтвердить!..

Да и мне с базара

Рано,

Ах как рано уходить!

ПАРОВОЗЫ

На земном

Надежном пьедестале,

Чуя твердь железную его,

Вдалеке от магистралей

Встали

Паровозы детства моего.

Топки паровозные остыли,

Все как будто в прошлом,

Позади...

В тендеры,

Давным-давно пустые,

Сыплет снег и падают дожди.

Прошлое подернуто туманом,

Впереди

Сплошные тупики.

Тишину, поросшую бурьяном,

Не раздвинут

Зычные гудки.

И в котлах,

И в топках —

Тоже пусто.

Где ж огня и пара торжество?

Дремлют, маслом смазанные густо,

Паровозы детства моего.

А бывало,

Славно колесили

По стальным путям родной страны.

Ах, какие грузы проносили,

В громе нескончаемой весны.

С грузом леса, нефти, угля, стали

В годы наших трудовых побед

Гулко шел ИС — «Иосиф Сталин» —

С «Феликсом Дзержинским»

След во след.

Мирный груз

Рекордным был нередок.

Только вдруг,

Гудя на всю страну,

С грузами

Победных пятилеток

Паровозы встретили войну.

Не просили,

Как и вся держава,

Отдыха — ни ночи и ни дня,

Под огнем работали на славу

Детища железа и огня!

Под огнем

Израненно, устало

Вы рвались туда,

Где шли бои,

Сколько ж вас во дни войны

Не стало,

Милые, железные мои!

Помню,

Как с Победой вас встречали,

Как под мирный грохот

Майских гроз

Ваши груди

Празднично венчали

Ветви распустившихся берез.

Боль страданий

Вам пришлось изведать

В дни, когда во все края земли

В отсвете немеркнущей Победы

Горе рядом с радостью везли.

И вовек останется нетленной

На просторах мирного труда

Сталь дорог

Страны послевоенной,

Что вела в грядущие года.

Пели шпалы, как клавиатура,

Музыка

Лилась во все края.

И Дунаю

Голосом Амура

Подпевала Родина моя.

Паровозам щедрою наградой —

Новь Сибири,

Жар уральских руд,

Первое зерно Целинограда,

Неземной гагаринский маршрут.

Слава вам,

Железным работягам!

С вашим прошлым

Не порвется нить.

Заменила пар электротяга,

Славу вашу

Нечем заменить!

ВОЗМЕЗДИЕ

Амнистией

Как бы броней бряцая

И как бы осознав свою вину,

Еще живут на свете

Полицаи,

Что стали полицаями в войну.

Во дьявольской красе,

К нечистой силе

Они прибились

В свой урочный час.

Их гитлеровцы к нам

Не завозили,

Они до срока

Жили среди нас...

На Колыме свое отбарабаня,

Один из них,

Знакомый с детства мне,

Вернувшись,

Дом срубил,

Поставил баню

И позабыл как будто

О войне.

Он в службе оккупантам

Не был первым,

Односельчан

Он жизни не лишал.

Он просто полицаем был

Примерным

И новые порядки

Уважал.

Минировал поля.

Был в деле скорым.

Дом двухэтажный вздыбил

Над рекой.

Но трепетал

Под взглядом женщин

Скорбным

И под суровым взглядом стариков.

Когда же отступали оккупанты,

Он дружное их бегство

Не простил.

Свой дом он сжег

Своими же руками,

И след его

На двадцать лет

Простыл.

Фронтовики

От нас уходят рано.

И внуки

Патриотов той войны

Торжественно к могилам ветеранов

Кладут

Цветы Победы и весны.

А полицай живет

Под теплым кровом

Среди такой беспечной тишины...

Как плакал он,

Когда его корова

Подорвалась

На мине той войны!

Природою приговоренный к мукам,

Доставшимся повыцветшим глазам,

Как он рыдал,

Когда один из внуков

Набрел на мину,

Что он ставил сам!

И дом сожгла

Гроза!

Но он к народу

Не обращался.

Понял навсегда:

Прощенный государством,

Он

Природой

Прощенным стать не сможет

Никогда.

И все ж он вновь отстроился.

Как прежде,

Живет в деревне мрачно,

Как бирюк.

Живет,

Не зная сам какой надеждой,

И трудится не покладая рук...

Да, жить ему в родном краю

Не мило.

И все ж не покидает он его,

И скромная прибавка

К Фонду мира

Исходит каждый месяц

От него.

Он постарел.

Он бездну мук изведал,

Он сам себя

На муки осудил.

Но из дому

В святые дни Победы

Он никогда еще не выходил.

Природою

Приговоренный к мукам,

Он ждет как милость

Вечный упокой.

И, озираясь,

На могилу внука

Кладет цветы

Слабеющей рукой.

* * *

Люблю дожди

И неба синеву.

Бываю сильным и бываю слабым.

Не жалуюсь на жизнь,

Пока живу,

Ведь жизнь есть жизнь —

Какою ни была бы.

Ну кто услышит жалобы твои!

Живу, осознавая между прочим:

У каждого

Заботы есть свои

И всяк своею жизнью

Озабочен.

У каждого из нас

Своя семья,

Есть свой фасад

И есть свои задворки.

Рубаха есть у каждого —

Своя,

Как говорится в русской поговорке.

Есть свой успех,

И есть свой неуспех,

Своя удача

Рядом с неудачей.

У каждого есть свой —

Особый смех,

Свой плач,

Что рядом

С беспричинным плачем.

У каждого свои —

Печаль и боль.

И мыслей строй —

Пусть даже и расхожий.

У каждого из нас —

Своя любовь,

Что на другую

Явно не похожа.

У каждого —

Свое на языке,

Свои сомненья

Рядом с верой в друга.

Да, люди,

Мы — не спички в коробке

И, к счастью,

Не похожи друг на друга.

Но всех

Объединяет слово «жизнь».

И жизнь есть жизнь —

Какою ни была бы...

И верный друг мне говорит:

— Держись!

Держись,

Когда бываешь в жизни слабым..

* * *

На закате

Резво,

Гулко

Режут тропки снегурки.

Снегурки мои, снегурки —

Самодельные коньки.

Ах, снегурки, ах, снегурки,

Снегурочки-снегурки,

Хороши вы для прогулки

По дорожке вдоль реки!

Под коньками

Снег елозит.

Причиняют снегу боль

Самодельные полозья

С медной проволокой вдоль.

Мне же

Не до снежной боли,

Мне, пожалуй, всех больней —

Почему не видит Оля

Юной лихости моей?

— Не прийти она не вправе! —

Повторяю я свое, —

Я ведь сам

Снегурки справил

Для себя и для нее.

Незнакомая истома

Распирает — аж кричу!

Мимо

Олиного дома

Белым ангелом лечу.

Так и гнать бы,

Так и гнать бы,

Снегом розовым пыля!

Все собаки,

Как за свадьбой,

Вслед за мной летят,

Скуля.

Я гляжу в окно невесты.

В нем — заката полоса.

Смотрят из-под занавески

Мамы Олиной глаза.

И кричу я поневоле

В злобе хлынувшей тоски:

— Если ты не выйдешь, Оля,

Справлю Тане снегурки!

* * *

Красногорье.

Красный бор.

Красное село.

На окрашенный

Бугор

Солнышко взошло.

Красно солнышко взошло

И украсило село.

Красноватый свет струится,

Перекатами звеня...

Вряд ли может что сравниться

С красотой прихода дня.

Красноперки

Плавниками

Речку стылую дробят.

Поостывший за ночь камень

Стал приметно красноват.

Отразился краснотал

В заводи речной.

Конь каурый

Красным стал

В дымке луговой.

Красноватый свет домов

С красных труб восходит.

В окнах красен мир домов,

Красно — в огороде.

Красит сон на сеновале

Пыльный свет сквозь щели.

Рев коров все дале, дале,

Петухи отпели.

В русских печках жарки угли,

Красочно их пламя.

Украшают

Красный угол

Бабы

Пирогами...

Замер парень у окна

Девичьего дома.

Верит парень, что она

Не уйдет к другому.

Видит парень, как ее

Красит жаром печи.

Красноречие свое

Он хранит для встречи.

Он всю ночь ее стерег,

Красоту-отраду.

Не дождется паренек,

На работу надо.

Мотоциклы тарахтят.

В красоте своей

Парни красочно летят,

Ждут дела парней...

Нет красивей высоты,

Что заря зажгла.

Нет прекрасней

Красоты

Красного села!

МУЗЫКА ДУШИ

Геннадию Гусеву

Среди лугов,

На берегах речушек,

В лесной, еще не тронутой тиши

Мне так легко

И так отрадно слушать

Нетраченую музыку души.

Ее бы каждый слышать мог.

Однако

Она со мной,

Она во мне всегда.

Никак не поддается нотным знакам

И взмаху дирижерскому чужда.

В ней — солнышко в сердечках белых лилий

С парящею над ними стрекозой,

В ней тишина,

Что предвещает ливень

С веселой, освежающей грозой.

Звучат луга.

Звучит костер пастуший.

И ястреб замедляет свой полет.

И так легко,

И так отрадно слушать

Все, что во мне восторженно поет.

Отрадно знать:

Душа не загрубела,

И сердце, замирая, не стучит,

Когда звучит

Струна березой белой

И чисто флейта иволги звучит.

Звучит родник, сбегая по оврагу.

Ручью даруя чистоту свою.

И, чуя ослепительную влагу,

Олени

Продираются к ручью.

Звучит ручей,

Спеша к реке веселой,

К широкой и размашистой реке.

Звучат гармони в поредевших селах

На грустном, уходящем языке.

Звучит рожок.

Печалится, тоскует.

И над его печалью,

До весны

Отгоревав,

Кукушка не кукует,

Лишь крики галок сумрачно слышны.

И все это во мне звучит,

И с этим

Когда-нибудь и я уйду, как все,

Туда,

Где солнце никогда не светит,

Где нет лугов,

Синеющих в росе.

Я стану почвой для грядущих злаков.

И музыка,

Принадлежа векам,

Уйдет со мною ближе к родникам,

Так и не став рядами нотных знаков.

РАСКАЯНИЕ

Нехоженой,

Нетореной тропою —

Я с ней давно судьбу свою связал! —

Идут за мной

Угрюмою толпою

Стихи,

Которых я не написал.

О горькие мои стихотворенья!

Рожденьем вашим

Я не дорожил,

И не дал вам священного горенья,

И голоса свободного лишил.

Вы — немы.

Безъязыки.

Бессловесны.

И, за собой не ведая вины,

Вы лишены и рифмы полновесной,

И жизненного смысла лишены.

Вы лишены

И солнечного света,

И жадного горения в крови.

Не ведать вам

Ни ласки,

Ни привета,

Не знать Бессмертья,

Славы и Любви.

Вас не прочтут.

Не загрустят над вами.

Для вас погас высокий правды свет.

Я не вдохнул в вас жизненное пламя,

Я предал вас,

И мне прощенья нет.

За вашу гибель

Я один в ответе.

Мне не простятся тяжкие грехи...

Как плачут неродившиеся дети,

Так плачут нерожденные стихи.

ПОЭТЫ

Сколько солнца и света,

Сколько чистой любви

У российских поэтов

Клокотало в крови.

Был любой неподсуден,

Что им времени суд!

И поныне

Их судьбы

Правду века несут!

Как дожди золотые

И колосья в пыли,

Так поэты России

По России прошли.

Кто купался в рассветах,

Кто страдал от оков.

Всяко жили поэты —

Боль и радость веков.

Не спешили набраться

За морями ума,

Славя вечное братство,

Грозной правды грома.

Все земные невзгоды,

Все нелегкие дни

Неизменно

С народом

Разделили они.

За напев величавый,

За размашистый стих

Кто при жизни

И славу,

И опалу постиг.

Что, казалось бы, проще:

Есть богатство, покой.

Но Сенатская площадь —

Как набат над рекой.

Тень певцов — в казематах

И в глухих рудниках.

Кровь — на стылых закатах,

На холодных снегах.

Их земную дорогу

Охраняют века:

Черной речки тревогу

И печаль Машука.

Умирали рассветы,

Были ночи глухи.

Уходили поэты,

Оставляя стихи.

Строки, вечно живые,

Были с нами,

Когда

Над полями России

Нависала беда.

И тогда

Полновесней

Становились они,

Как булыжники Пресни

В незабвенные дни.

Стали песни сражаться.

Шли родной стороной

По дорогам гражданской

И Отечественной...

И в размахе работы

Настоящего дня

В бой идут патриоты,

Тем поэтам родня.

Не в погоне за славой,

Как и в давние дни,

Воспевают державу

Бескорыстно они.

Верят верою сильной,

Что с годами далась,

И во славу России,

И в Советскую власть!

ЦВЕТ ЗЕМЛИ

Земля в масштабе мирозданья...

Я не о ней хочу сказать.

Я все о той,

С кем на свиданье

Явился тридцать лет назад.

Явился к роднику,

Откуда

Носили воду сотни лет

Поклонники земною чуда,

Веками сеявшие хлеб.

Явился я звонкоголосо

Туда,

Где, как и в старину,

Стозвучно

Косы на покосах

Озвучивали тишину.

По клеверам шмели сновали.

Гудели липы у реки.

И голуби

Зерно клевали

Доверчиво

С моей руки.

Дорога.

Тропка полевая.

Поющий перепел во ржи...

Явился я,

Не понимая,

Что это — мне принадлежит.

И после,

В грохоте орудий,

Который слышал не в кино,

Я думал —

У меня не будет

Всего того, что мне дано:

Ни клевера,

Ни речки синей,

Ни грохота перепелов,

Была со мною боль России —

Без ярких красок, ярких слов.

Все было серое.

Шинели.

И грозовые облака.

И серые ветра шумели

Над серым отблеском штыка.

Холстами серыми

Проселок

За серым лесом пропадал.

И серый дым

Кружил по селам,

И серый пепел оседал.

Тонуло солнце дымным шаром,

Не слыша птичьих голосов,

В огне рябиновых пожаров,

Во мглистом сумраке лесов...

И вот теперь,

Когда мне снова

Дано все то, что надлежит,

Я не могу уйти от слова,

Что рядом с памятью лежит.

Я не могу уйти от сердца,

И даже в радости

Нет-нет

Да промелькнет тот самый,

Серый

И монотонно-горький цвет.

И прозвучит рассветной ранью

Навеки близкая земля,

Что не в масштабе мирозданья,

А в грустной песенке шмеля.

ВДАЛИ ОТ РОДИНЫ

М. И. Котову

Куда б меня судьба ни заносила,

Я не мирился со своей судьбой —

Все потому,

Что был с тобой, Россия,

Все потому,

Что был всегда с тобой.

Над затхлостью каналов Амстердама

Иль в Гамбурге,

Холодном, как скала,

Душа моя, что выпь в ночи, рыдала.

Ей не хватало света и тепла.

Ей близости любимой не хватало,

Березы

И ракиты у ручья...

Тень Гамлета над Данией витала,

А мне казалось —

Это тень моя.

И уж совсем казался мир несносен,

Когда

При свете ярких маяков

На рейде Осло

Встал авианосец,

Приплывший от вьетнамских берегов.

Он мрачен был в лучах зари багровой,

И самолеты

Стыли, словно снег,

Уже впитавший цвет невинной крови,

Которой так богат

Двадцатый век!

Домой!

Но море вплавь мне не осилить,

К тому ж везде границы сторожат.

Одна отрада — знать, что есть Россия,

Где и моим дыханьем

Дорожат.

Хоть вплавь!

Хоть босиком!

Душа страдает.

Хочу домой, в родимые края,

Где без меня

Снега черемух тают

И отцветает голос соловья.

То ль постарел,

То ль просто обессилел

От мысли, что в разлуке столько дней, —

Я плачу

При свидании с Россией

И называю бережно

Моей.

НА РОДИНЕ ЕСЕНИНА

Еще не поросли тропинки,

Что слышали твои шаги.

И материнскою косынкой

Еще пестрят березняки.

И говор леса, говор дола,

И говор горлинок в лесах

Зовут тебя к родному дому,

Счастливого или в слезах.

Им все равно, каким бы ни был —

Найдут и ласку и привет.

По вечерам играет рыба

И бабочки летят на свет.

И розовеющие кони

В закатном отсвете храпят.

И в голубых туманах тонет

Пугливый голос жеребят.

Все ждет тебя.

Все ждет, не веря,

Что за тобой уж столько лет

Как наглухо закрыты двери

На этот самый белый свет.

Ты нам оставил столько сини!

А сам ушел, как под грозой,

Оставшись

На лице России

Невысыхающей слезой.

ГРОЗА

Я при громе не смеялся

И теперь не засмеюсь.

С детства я грозы боялся

И теперь ее боюсь.

На моих глазах когда-то

Погорело полсела.

В День Победы

В сорок пятом

Погорело все дотла.

Ах, как бабы голосили!

А из пламени

Почти

Ничего не выносили:

Было нечего нести.

На траве

Лежат спокойно

Небольшие узелки,

Небогатые иконы,

Плошки, ложки, чугунки.

Я в слезах

Теснился к деду,

Слыша дедовы слова:

— Потерпи, родной...

Победа...

Остальное — трын-трава.

Потерпи...

Вернется батя,

И дядья придут домой... —

На пожар угрюмо глядя,

Лишь качал он головой.

А назавтра

С верой древней,

С топором, что звонко пел,

Дед отстраивал деревню

И, представь себе,

Успел.

И, когда замерзла речка,

Сыновей не повидав,

Он заснул с горящей свечкой

В новом доме

Навсегда...

Я при громе не смеялся

И теперь не засмеюсь.

С детства я грозы боялся

И теперь ее боюсь.

СОЛОВЬИНАЯ НОЧЬ

Л. Ф. и Н. В. Талызиным

Опять озвучены осины,

Кусты черемух и ручьи,

Опять, опять по всей России

Поют ночами соловьи.

Они поют не по привычке,

Не по нужде, в конце концов!

Их песня —

Это перекличка

Домой вернувшихся певцов.

— Я тут! Я тут! —

Один выводит.

— И я! И я! И я! И я!.. —

А сколько горестных мелодий

В обычной песне соловья.

В ней боль за тех,

Кто не осилил

Дорогу в отчие края...

Вот почему всегда в России

С тревогой ждали соловья.

Нелегок путь к ольхе знакомой,

К раките старой и к реке...

Бывало, выйдет дед из дома

В косоворотке, налегке.

И в сапогах,

Что в праздник даже

И то не всякий раз носил.

И замирает, как на страже,

Тревожно вслушиваясь в синь.

Он слышит,

Как роняют почки

Едва-едва приметный звон.

И бабка рядом с ним —

В платочке

Далеких, свадебных времен.

Дед напряжен.

Почти не дышит.

Не видит неба и земли.

Он только чутким ухом слышит,

Как соловьи бурлят вдали.

И вдруг поблизости

Невольно,

Как бы случайно:

«Чок» да «чок».

И усмехнулся дед, довольный,

И тронул бабку за бочок.

— Гляди-ка, наш-то отозвался,

Выходит, перезимовал... —

А соловей вовсю старался,

Не слыша искренних похвал.

Он пел. И с этой песней древней,

Такой знакомой и родной,

Сливались поле, лес, деревня,

Уже живущие весной.

Пел соловей светло, знакомо.

И дед негромко, не спеша

Сказал:

— Ну вот, теперь все дома,

Кажись, оттаяла душа...

Он шел деревней вдоль дороги,

Был крепок шаг, но не тяжел.

И бабка маялась в тревоге:

— Кабы до девок не пошел.

Сидела старая у дома,

К сухим глазам прижав ладонь.

А дед принес огонь черемух,

Пускай не яркий, но — огонь.

И в мире не было милее

Той соловьиной высоты.

И старая, от счастья млея,

Уткнулась в мокрые цветы.

Все было так и не иначе.

В тиши тонули голоса:

— Да ты, никак, старуха, плачешь?

— Да что ты, старый, то ж роса...

Дремали на коленях руки.

И сладко думалось о том,

Что вот и дети есть, и внуки,

И соловей вернулся в дом.

Но все не вечно в мире этом,

Что говорить, закон таков.

Роса с черемуховых веток

Оплакивает стариков.

Но вновь озвучены осины,

Кусты черемух и ручьи!

Опять, опять по всей России

Поют ночами соловьи.

И мы — в который раз! — с любимой

Идем от дедова крыльца,

Чтоб в море голубого дыма

Услышать прежнего певца.

(Он так, бывало, рассыпался,

Аж закипал черемух вал!)

Но соловей

Не отозвался.

Видать, не перезимовал.

ВЕЧНОСТЬ

Земля и небо,

Небо и земля —

Понятия бессмертны и нетленны...

Как Млечный Путь во глубину вселенной,

Уходят зерна

В теплые поля.

Земля и небо.

Суша и вода.

Небесный свод в полночном океане,

В котором на рассвете

В бездну канет,

Как чья-то жизнь,

Прощальная звезда.

Земля и небо —

Две величины,

Что дадены с рожденья человеку,

И для него

Они с начала века,

Верней, спокон веков —

Почти равны.

Колосья ввысь

Восходят из земли,

Чтоб зерна стали

Полновесным хлебом.

Так тянемся и мы

С рожденья к небу,

Чтоб не зачахнуть,

Не взойдя,

В пыли.

Дарует небо

Теплые дожди.

Земля дарует людям урожаи.

И матери,

Когда детей рожают,

Не ведают,

Что ждет их впереди.

В раздумья женщин

Мысль одну вселя,

Вселенная тревоги побеждает,

Ведь всех детей

С рожденья ожидают

Земля и небо,

Небо и земля.

Весной,

Когда мы ждем прилета птиц,

Когда в земле

Зашевелятся корни

Все яростней, светлей и беспокойней, —

О, сколько смотрит в небо

Ждущих лиц!

Земля и небо —

Рядом вновь и вновь,

Как трепет в роднике звезды лучистой.

О преданной любви, земной и чистой,

Мы говорим:

— Небесная любовь!

Мы станем все —

Кто пеплом,

Кто золой,

Но даже смерть —

Все то же воскресенье,

Когда ты станешь тем,

Чем был с рожденья, —

Землей и небом,

Небом и землей.

КРАСОТА

Крыло зари

Смахнуло темноту.

И небо стало чище и яснее.

Как часто мы не ценим красоту,

Особенно когда мы рядом с нею.

Мы привыкаем

К отблескам зарниц,

К созвездиям,

К заплаканным березам,

К просторам, не имеющим границ,

Где бьются ливни

И ликуют грозы.

Мы привыкаем

К лунной тишине,

Нависшей над заснеженной равниной.

Живем — не удивляемся весне,

Живем — и наши души не ранимы.

Да, мы не замечаем красоту...

Мы что-то ищем.

Что — не знаем сами.

И смотрим, смотрим, смотрим за черту

Той красоты,

Что вечно рядом с нами.

И мечемся, как щепки по волнам...

И раньше срока

Уплывают в вечность

Любимые,

Доверившие нам

И красоту,

И молодость,

И верность.

ДВА СОЛНЦА

Люсе

Два солнца каждому дано.

Сумей не проглядеть второе.

Ему за жизненной горою

Дремать до срока

Суждено.

Сумей

В мельканье трудных лет,

Что без конца бегут куда-то,

Не проглядеть его рассвет,

Чтоб не познать

Его заката.

Его восход увидел я

Сквозь жизни малое оконце.

Любимая!

Судьба моя,

Мое второе в мире солнце.

Одно желание в груди:

Пусть будет вечным день восхода.

Свети!

И в непогодь свети,

Как светишь в ясную погоду.

В мельканье дней, в мельканье лет,

В беде и в радости

С годами

Я не растрачу этот свет,

Чтоб ночь

Не встала между нами.

Два солнца

Каждому дано.

Уж так издревле мир устроен:

Одно

Глядит в мое окно,

И в душу мне глядит

Второе.

ЛЮБИМАЯ И РОДНАЯ

Ты мне горизонты открыла,

На счастье вручила права.

С любовью

Ты мне подарила

Священное чувство родства.

То чувство

Все шире и шире

С детьми

И с годами росло.

Роднее тебя

В этом мире,

Пожалуй, и быть не могло.

Незримо года пролетали —

Забытые сладкие сны.

Как птицы у первых проталин,

Мы ждали

Прихода весны.

Весеннее чувство

Моложе.

Да будет же вечной весна,

С которой до боли, до дрожи

Любовь человеку нужна!

Судьба

Нам дарила участье,

Неведенье мрачных вестей.

И видели мы

Наше счастье

Глазами счастливых детей.

А если беда и встречалась,

С незримым покоем в крови

Ты ту же любовь излучала,

Как в первые годы любви.

Твоею заботой хранимый,

Живу бесконечной весной.

Тебя называл я

Любимой,

Теперь

Называю родной.

ПОЛНОЛУНИЕ

Была неясною тревога,

И сердце билось тяжело.

И вдруг —

Знакомая дорога,

Река, тропинка и село.

И травы дикие по пояс,

И сладость радости в груди.

Все позади —

Вокзал и поезд.

И тень тревоги

Позади.

Потом был вечер.

Тихим-тихим

Он брел задумчиво селом,

Неся с полей туман гречихи

С еще не стынущим теплом.

И ночь была,

Когда — ни слова.

Все погрузилось в синеву.

И только сонная корова

Вздыхала нехотя в хлеву.

И, взгляд доверчивый бросая

В прохладной ночи тишину,

Луна,

Как девочка босая,

Неслышно

Подошла к окну.

И заглянула прямо в сердце

За краешек ушедших дней,

Туда,

Где затерялось детство

С любовью бережной своей.

Казалось бы, такая малость —

Луна, взглянувшая в окно.

А в памяти

Уже плескалась

Ночь, позабытая давно.

Все было ясным, как когда-то,

И рядом девочка была,

Пришедшая в огне заката

С огнем июльского тепла.

Когда луна взошла над нами,

Ее не стали мы просить

Любви проснувшееся пламя

Холодным светом погасить.

Ты улыбалась мне сквозь слезы,

Тебя я видел как сквозь дым.

И уплывали ввысь березы,

И пахло сеном молодым...

Нам разойтись

В густом тумане

Навеки было суждено...

Не потому ль неясно манит

Порой

Забытое давно.

Твои доверчивые руки,

Твои глаза, что отцвели...

Все та же ночь,

Все те же звуки,

Все те же запахи земли.

И, взгляд доверчивый бросая,

Когда мне было не до сна,

Луна,

Как девочка босая,

Не отходила от окна.

ГЛАЗА

Как много могут

Уместить глаза!

И молнию,

Что вскинула гроза,

И радугу,

Что с давних детских лет

Глазам дарила

Самый светлый свет.

В глаза входили:

Сполохи зарниц,

Снегирь в рябине,

Синий свет синиц,

Снега, что пахли

Во поле пустом

Отбеленным на солнышке

Холстом.

В глаза мои

Доверчиво вошли

Священные глаза

Моей земли.

В них

Ласка материнская

Жила,

В них столько было

Света и тепла!..

Но мир жесток.

И добрый взгляд земли

Померкнул вдруг

В пороховой пыли,

Огнем пожарищ

Поднялись леса

И опалили

Родины глаза.

Ни радуги,

Ни снегиря в снегу,

Ни лодки

На весеннем берегу,

Ни солнышком пригретого

Крыльца,

Ни матери отныне,

Ни отца.

До смертных дней

Мне позабыть нельзя

Смоленщины

Суровые глаза.

Они — со мной.

Они живут во мне

Как горестная память

О войне.

С тех горьких лет

Живут в моих глазах

Глаза старух,

В которых умер страх.

Зрачки

Познавших горе стариков

Вошли

В огромный мир моих зрачков.

В моих зрачках

Поныне не затих

Сиротский взгляд

Ровесников моих...

Ты мне прости, любимая,

Когда

Тяжел мой взгляд,

Как вечная беда,

Как самая тяжелая вода...

В минуты эти

Я гляжу туда,

Откуда

Не приходят никогда.

Там — солнца нет,

Чтобы согреть ребят.

Они давно

В земле холодной спят.

Там — хлеба нет,

Чтоб накормить ребят,

Я не бужу их,

Пусть спокойно спят.

Вот почему

Мне позабыть нельзя

Смоленщины

Суровые глаза.

РУССКИЕ ПОЛЯ

Моим ровесникам, зверски расстрелянным фашистами

Лишь глаза закрою...

В русском поле —

Под Смоленском, Псковом и Орлом —

Факелы отчаянья и боли

Обдают неслыханным теплом.

Пар идет от стонущих деревьев.

Облака обожжены вдали.

Огненным снопом

Моя деревня

Медленно уходит от земли.

От земли,

Где в неземном тумане

На кроваво-пепельных снегах,

Словно в бронзе,

Замерли славяне.

Дети,

Дети плачут на руках,

Жарко,

Жарко.

Нестерпимо жарко,

Как в бреду или в кошмарном сне.

Жарко.

Шерсть дымится на овчарках.

Жадно псы хватают пастью снег.

Плачут дети.

Женщины рыдают.

Лишь молчат угрюмо старики

И на снег неслышно оседают,

Крупные раскинув кулаки.

Сквозь огонь нечеловечьей злобы

Легонький доносится мотив.

Оседают снежные сугробы,

Человечью тяжесть ощутив.

Вот и все...

И мир загробный тесен.

Там уже не плачут,

Не кричат...

Пули,

Как напев тирольских песен,

До сих пор

В моих ушах звучат.

До сих пор черны мои деревья.

И, хотя прошло немало лет,

Нет моих ровесников в деревне,

Нет ровесниц,

И деревни нет.

Я стою один над снежным полем,

Чудом уцелевший в том огне.

Я давно неизлечимо болен

Памятью

О проклятой войне...

Время, время!

Как течешь ты быстро,

Словно ливень с вечной высоты.

В Мюнхене

Иль в Гамбурге

Нацисты

Носят, как при Гитлере, кресты.

Говорят о будущих сраженьях

И давно не прячут от людей —

На крестах — пожаров отраженье,

Кровь невинных женщин и детей.

Для убийц все так же

Солнце светит,

Так же речка в тростниках бежит,

У детей убийц

Родятся дети,

Ну а детям мир принадлежит.

Мир — с его тропинками лесными,

С тишиной и с песней соловья,

С облаками белыми, сквозными,

С синью незабудок у ручья.

Им принадлежат огни заката

С ветерком, что мирно прошуршал...

Так моим ровесникам когда-то

Этот светлый мир принадлежал!

Им принадлежали

Океаны

Луговых и перелесных трав.

Спят они в могилах безымянных,

Мир цветов и радуг не познав.

Сколько их,

Убитых по программе

Ненависти к Родине моей, —

Девочек,

Не ставших матерями,

Не родивших миру сыновей.

Пепелища поросли лесами...

Под Смоленском, Псковом и Орлом

Мальчики,

Не ставшие отцами,

Четверть века спят могильным сном.

Их могилы не всегда укажут,

Потому-то сердцу тяжело.

Никакая перепись не скажет,

Сколько русских нынче быть могло!..

Лишь глаза закрою...

В русском поле —

Под Смоленском, Псковом и Орлом —

Факелы отчаянья и боли

Обдают неслыханным теплом.

Тает снег в унылом редколесье.

И, хотя леса давно молчат,

Пули,

Как напев тирольских песен,

До сих пор

В моих ушах звучат.

ПОХОРОНКИ

Плачут ветлы и ракиты

Осенью и по весне...

Плачут вдовы

По убитым,

По забытым на войне.

Заросли травой воронки

На виду у тишины.

Но, как прежде,

Похоронки

Пахнут порохом войны.

Пахнут порохом,

Слезами,

Дымом дальних рубежей

И лежат

За образами,

За портретами мужей.

Похоронки! Похоронки!

На груди моей земли

Поросли травой воронки,

Вы быльем не поросли.

Вам и верят и не верят,

Хоть прошло немало лет.

По ночам открыты двери,

Ждет кого-то в окнах свет.

Что там годы

За плечами

Деревень и городов!

Безутешными ночами

Вас тревожат руки вдов.

Вы, как прежде, руки жжете.

— Не придет! — кричите вы.

К сожаленью, вы не лжете,

Вы безжалостно правы.

Потому кричите громко,

Что ничто не изменить...

Похоронки, похоронки,

Как бы вас похоронить!

РУССКАЯ БАЛЛАДА

И. Е. Клименко

То ли изба

Подошла к вербе,

То ли верба

Подошла к избе...

Вряд ли кто вспомнит

Давние дни,

Видно, состарились

Вместе они...

Кто-то,

Как только

Срубил избу,

Доброй рукой

Посадил вербу.

К синему небу

Рвалась верба.

В землю

С годами

Врастала изба.

Люди,

Рождаясь

В этой избе,

Лучшую долю

Искали себе.

Вербу ласкали

Взглядом они.

Праздником были

Вербные дни.

Люди —

Пахали,

Метали стога.

Родина —

Людям

Была дорога.

Родина —

Это

Родная изба,

Небо над нею,

Под небом — верба.

Люди избу покидали —

Судьба.

Их на войну провожала

Верба.

Веру дарила им

И любовь...

Вербные ветви

Алели, как кровь...

Старые люди

В старой избе

Жили,

Покорны

Вечной судьбе.

После Победы

В родные края

Не возвратились

Их сыновья...

Их приютила

Чужая земля,

Степи чужие,

Чужие поля.

Где их могилы,

В далях каких?

Только Победа —

Память о них.

Осиротела

Без них

Верба.

И опустела

Без них

Изба.

В ней,

Не смыкая

Заплаканных век,

Старые люди

Дожили свой век.

В землю

По окна

Вросла изба.

Ветви над ней

Опустила верба.

То ли верба

Подошла к избе,

То ли изба

Подошла к вербе...

РОДНИК

Ф. Н. Ромашев

Родник

Был обнесен еловым срубом.

К нему

В трясине жерди пролегли,

Чтобы по ним

Веками

Друг за другом,

Взрослея и старея, люди шли...

Кусты ольхи да чахлые осины —

Все отзывалось грустью и тоской.

Под жердями

Замшелая трясина

Пружинила

Под тяжестью людской.

В тени

Горел огнем холодным лютик,

Проглядывало солнце иногда.

Менялись жерди,

И менялись люди,

Но оставалась прежнею

Вода.

И в чистоте своей не изменялась,

Была легка —

Тяжелая на цвет.

В том роднике

Речушка начиналась,

Поглядывая молодо на свет.

Она о вечной жизни говорила

На перекатах с лунною тропой,

И в жаркий полдень весело манила

Усталые стада на водопой.

Звезда полей

Над ней была туманно

Сквозь сетку тростниковую

Видна.

Текла, текла речушка безымянно

К реке,

Чье имя знала вся страна.

Течет и ныне,

Лилии качает.

Торопится — в движении легка.

И каждой каплей влаги

Ощущает

Неторопливый трепет родника.

Торопится

И обгоняет ветер,

Боясь, что не узнают никогда

О роднике,

Что и в болоте светел,

Поскольку родила его звезда.

Потом

Она качает пароходы

В большой реке

На небольшой волне,

И благодарно

Вспоминают воды

Еловый сруб в холодной тишине.

ПОСЛЕВОЕННАЯ ВЕСНА

Я, как и многие,

Сполна

Познал земные беды...

Войны последняя весна

Была

Весной Победы.

Землянок чахлые дымы

Дымят

С землею вровень.

Ушло дыхание зимы

Со льдом промерзших бревен.

Всходили яркие цветы

Над тишиной могильной,

Огни куриной слепоты

Желтели,

Словно гильзы.

На горестных полях войны,

Что вновь весной дышали,

Снаряды,

Словно кабаны,

Огромные

Лежали.

Жизнь проходила по весне

С цветением знакомым,

Напоминая о войне

Внезапным

Мирным громом!

Мне позабыть невмоготу

Разрушенную кровлю,

Кусты черемухи в цвету,

Забрызганные кровью.

И тишина.

И ничего.

И жуткий женский голос...

Не стало друга моего,

Осилившего голод.

Мы с ним

Делили хлеб

Да соль,

Что редко выпадала.

И не остынет в сердце боль,

Коль вечной болью стала.

Он ждал отца,

Но не дожил,

Отец

Пришел не скоро,

Поскольку все еще служил

В Германии

Сапером.

ЗЕМЛЯ... ЗЕМЛЯ...

Юрию Гагарину

На стартовой черте ракетодрома,

Ступив на трап,

Впервые ты поймешь,

Как дороги тебе

Раскаты грома,

Снега гречих

И молодая рожь.

Ты вспомнишь

Теплых дождиков накрапы

И мокрый луг, где ты косил с отцом,

И трап

Уже покажется не трапом,

А деревенским

Стесанным крыльцом.

Потом...

Потом ты скажешь: «До свиданья!» —

И под ракетой

Вспыхнет яркий дым.

Нахлынувшие вдруг воспоминанья

Уступят место формулам сухим.

Но кто сказал, что формулы — сухие?

Они к тебе издалека пришли:

В них синь озер

И даль твоей России,

В них все цвета и запахи Земли.

Постой!

Еще не поздно отказаться.

Земля, Земля, не отпускай его!

Он должен жить,

Губами трав касаться,

Водою умываться ключевой,

Встречать свои закаты и рассветы...

Но манит,

Манит дальняя звезда,

И глухи стены огненной ракеты.

Когда мы снова встретимся,

Когда?

Ты самой яркой искрою промчишься

В безветренной и бесконечной мгле

И все-таки на Землю

Возвратишься,

Чтоб плакать над стихами

О Земле.

МОНОЛОГ БЕССМЕРТИЯ

Светлой памяти моего дяди Тимофея

1

Пели пули...

Но и отступая,

Мы вставали под огонь свинца.

Пели пули...

Пули остывали

В наших остывающих сердцах.

Отступали молча. Без вопросов.

Юные, сутулые слегка...

Сколько нас, парней русоволосых,

Пало на холодные снега?!

Не рябина ягоду роняла,

Не костры пылали на снегу —

Это мы своею кровью алой

Молча устилали путь врагу...

Как обидно!

Вот и мне не драться,

Не поднять тяжелой головы.

Вот и я лежу в могиле братской

Здесь, неподалеку от Москвы.

Понимали — с жизнью расставались.

Только вот понять я не могу,

Почему не дышит мой товарищ —

Черноглазый парень из Баку?

Почему мой друг,

С которым вместе

Возводили домны и дома,

Здесь лежит, не дописав невесте

Первого короткого письма?

Сколько нас навеки отслужило,

Нас — двадцатилетних, озорных!..

Мы мертвы...

Но мы пока что живы

Для своих любимых и родных.

И, хоть нам не рваться в пламень вспышек,

Не бросаться в жаркий гул атак,

Нам еще родные

Письма пишут,

Вяжут рукавицы,

Шлют табак.

Значит, живы!..

Но однажды

Робко

Дернется калитка поутру,

Ахнет мать при виде похоронки.

Вот тогда я, может быть, умру.

2

Ни горевать, ни плакать, ни смеяться

Не стану я ни старым, ни седым.

Я прожил на земле

Всего лишь двадцать

И потому — останусь молодым.

Послушай, Смерть!

Ты отойди в сторонку,

Ведь решено, что я пока — живой.

А в час, как мать получит похоронку,

Я стану твой, не сомневайся — твой.

Вот и ушла,

Сговорчивая стала.

И я о тех поговорить смогу,

Которым завтра — в бой, забыв усталость,

Навстречу озверелому врагу.

Они пойдут, неся России силу.

Той силе не истлеть и не сгореть!

И вслед им будут

Братские могилы

Негаснущими звездами смотреть.

И победят!..

И, чтоб страна окрепла,

Чтоб флаг победы не померк над ней,

Они поднимут города из пепла

И вырастят достойных сыновей.

Расскажут им о подвигах России.

И, чтобы славу Родины сберечь,

Дадут им

Трудолюбие и силу,

Тяжелый плуг и справедливый меч.

Их сыновья

Научатся смеяться

Над золотушной спесью подлецов,

Их сыновья

Не станут сомневаться

В высокой справедливости отцов.

Их сыновья

Не сгорбятся под грузом

И в дни беды

С дороги не сойдут.

И партию Советского Союза

Пятнать случайным людям не дадут.

А у меня уже не будет сына...

Не потому ли

Хочется кричать:

Позвольте мне от имени России

Их тоже сыновьями величать!

А вот и Смерть.

Она метельно воет,

Не терпит, не выносит тишины.

Ей не понять,

Что я, как прежде, воин,

Что становлюсь снежинкою, травою

И отблеском на знамени страны!

НАСЛЕДСТВО

Я не был поэтом...

Издревле

Я рос

Под розовым светом

Рассветных берез.

Мне клин журавлиный

Раздвинул века

С величьем былины,

С тоской ямщика.

Зимою,

Счастливый,

Я в розвальнях плыл

Навстречу разливу,

Что вербой пылил.

На пашне

Упорно

Я шел за сохой.

И сеялись зерна

Моею рукой.

Земле благодарный,

Я молча глядел,

Как август янтарный

Стернею желтел.

Веселое лето

Сходило потом.

Хрустели рассветы

Капустным листом.

Мы хмель собирали

В глубинах яров,

Мы свадьбы играли

Не хуже пиров!

Я бражничал круто

На свадьбах лихих.

Я выбрал подругу

Не хуже других.

Глаза васильково

Глядели на свет.

И доброе слово,

Любовь да совет.

И дело горело...

Да, знать, не судьба,

Коль огненно

Стрелы

Вонзились в хлеба.

Стрелы оперенье

И колос ржаной

Похожи

С рожденья

Вражды неземной...

Далекие дали,

Где радость и грусть,

В наследство мне дали

Глубинную Русь,

С богатством, с нуждою,

С покоем, с грозой,

Со вдовьей слезою,

С сиротской слезой...

Я дрался

За волю,

За хлеб на столе,

За русскую долю,

За мир на земле!

В степях половецких

Я рухнул с коня.

В застенках немецких

Казнили

Меня.

Я вряд ли забуду,

Где были бои,

Поскольку повсюду

Могилы мои.

И верить охота

При виде могил,

Что вновь я кого-то

Собой повторил.

Наверно, того,

Кто пожить не успел

И землю родную

В стихах не воспел.

МЫ

Не остались во мгле,

Не зачахли в пыли.

Мы идем по земле

Продолженьем земли.

Наши руки нежны,

Наши руки черствы,

Наши очи черны

И полны синевы.

Мы идем по стране,

Улыбаясь векам,

Улыбаясь весне,

Голубым облакам.

Мы проносим свою

Радость вечной весны

Светлой радугою

На просторах страны.

От полей и лесов —

Чистый ветер в лицо.

Провожая отцов,

Продолжаем отцов!

Как живые,

Они

Поднимаются в нас,

Если — трудные дни,

Если — горестный час,

Если кто-то зовет

Нас на помощь, крича,

Если подлость живет

На земле Ильича!

Если трудно стране,

Мы ведем себя так,

Как отцы на войне

В громе дымных атак.

ОГНИ ПОБЕДЫ

Моему славному земляку Герою Советского Союза Михаилу Егорову

Мы родились

На вековом просторе.

И в мир пришли

С открытою душой,

Чтоб чувствовать своим —

Чужое горе

И радоваться —

Радости чужой.

Века сгорали,

Звезды умирали.

Лишь радуга —

Под грозами — жила,

Поставленная крепкими ветрами

На два земных раскинутых крыла.

А радуга —

Чтоб радоваться свету...

И вряд ли кто с рожденья

Понимал,

Что мир, поименованный планетой,

Беспомощен

И безнадежно мал.

Лишь после

Каждый для себя откроет

Ту истину

И, подлинно скорбя,

Вдруг ужаснется,

Видя море крови

И горы горя —

Позади себя.

Что говорить!

Нелегкое наследство

Даровано

Пришедшим в этот век.

На горы горя трудно опереться,

Так пусть опорой станет —

Человек.

Тот Человек, что — далеко ли,

Близко ль, —

Во имя вечно памятной весны

Высокие поставил обелиски

Солдатам,

Не вернувшимся с войны.

В его душе не умерла отвага,

Он о любви к Отчизне

Не кричит.

Вознесший знамя Славы

Над рейхстагом,

Всегда о славе собственной

Молчит.

Ему порою

Нелегко живется:

И ноют раны,

И над ним, вдали,

Под светом

Холодеющего солнца

Печаль полей

Проносят журавли.

Зимой тоскует

О весенней пашне,

Припоминает

Сверстников своих,

Уверенный,

Что памятники павшим

Не заслонят

Оставшихся в живых.

Еще о многом

Может он поведать

В своем дому,

Затерянном в снегах, —

Покамест жив,

Пока огни Победы

Дрожат

В его нестынущих зрачках.

Над ним

Еще шумят его знамена,

Что не в одном

Прострелены бою...

И я пред ним

Коленопреклоненно

Под радугой крылатою

Стою!

КОНЦЕРТ

Враги сожгли родную хату... М. Исаковский

Вышел парень, невзрачный с виду,

И сказал, подождав тишины:

— Выступает хор инвалидов

Отечественной войны...

Перед тем как они запели,

Над дорогами всей земли

Прогремели

И проскрипели

Самодельные костыли...

Песня, песня!

Сколько тоски,

Сколько горя в ней и тревоги!

И несут эту песню в дороге

Балалаечник без руки

И танцор, потерявший ноги.

Песня, песня!

Сквозь клубы пыли

Над просторами всей земли

Увидали рассвет — слепые,

И глухие — слух обрели.

И над солнцем,

В потоках света,

Стали черные руки видны...

Стой! Замри! Не вращайся, планета!

Выступает

Память

Войны.

ПРОЩАНИЕ

О нем сказали:

— Добрый был отец...

И восемь сыновей его

Глядели

На гроб того, кто был отцом на деле,

Кто станет жить в звучанье их сердец.

О нем сказали:

— Храбрый был солдат...

И в подтверждена истины

Сверкали

Эмалью — ордена, огнем — медали —

Не перечислить всех его наград.

О нем сказали:

— Он красиво жил...

И в мире

Ничего не изменилось.

Все так же речка по лугу змеилась

И над хлебами

Реяли стрижи.

О нем сказали:

— Умер хлебороб...

И долгим эхом отзывались дали.

Когда горстями

Землю мы кидали,

Она беззвучно

Падала на гроб.

Ложилась так,

Чтоб не тревожить сна,

Та самая земля, что станет пухом.

И даже смерть — костлявая старуха —

С такой землею рядом

Не страшна.

Он был отцом — оставил сыновей.

Он был солдатом — мир оставил людям.

Был хлеборобом — кто его забудет

На памятливой Родине моей

При вечном свете золотых полей?!

ГЛУХОЙ ПАСТУХ

Не слыша голоса трубы,

Играл трубач

Свою победу

В тот день,

Когда остались беды

За той границею борьбы.

Ревели залпы огневые,

Шумела буйная весна.

А у него

В ушах

Впервые

Была такая тишина...

В тот день победы небывалой —

Уж сколько лет тому назад! —

Оглох военный запевала,

Лихой трубач,

Седой солдат...

Тропа холодная, сырая

В луга зеленые зовет.

Труба помятая играет

Все тот же сбор который год.

И откликаются коровы,

И хлеб берут из теплых рук.

А над лугами

Снова, снова

Все тот же звук,

Все тот же звук.

Бывает, даже

Среди ночи,

Пугаясь душной тишины,

Трубит пастух,

Как будто хочет

Вернуть

Победный день воины...

ЛЕТО СОРОК ПЯТОГО

Нет ни соли, ни хлеба,

Только синь-лебеда,

Да холодное небо,

Да в колодце вода...

На глухих полустанках —

Суета, нищета.

В станционных землянках —

Темнота, духота.

Полустанки России

По дорогам бредут,

Где мальчишки босые

Подаяния ждут;

Где недавно устало

Грохотали бои;

Где по новеньким шпалам

Мельтешат воробьи;

Где, лицо по-монашьи

Укрыв до бровей,

Ищут женщины наши

Своих сыновей;

Где мелькают котомки,

Все в дорожной пыли;

Где гремят не винтовки —

Костыли, костыли...

Я бродил неустанно,

Словно жизнь познавал.

На глухих полустанках

С ребятней бедовал.

Мы все беды сносили,

Потому что не раз

Полустанки России

Были домом для нас.

Были домом,

В который

Вновь хозяйка вошла,

Деловито с котомкой

Примостясь у стола,

И негромко спросила:

«Как дела, малыши?»

Шла хозяйкой Россия

По смоленской глуши

И глядела устало

На холодный закат,

На глухих полустанках

Встречала солдат.

Шла за плугом уныло,

Поднимала сады

И на братских могилах

Высевала цветы.

ТИШИНА

На этом свете многое изведав,

Я верю в справедливость тишины —

Не той, что за минуту до войны,

А той, что

После первых дней победы.

Победу возвещает не салют,

Не фейерверк, рассыпавшийся ало,

А женщины,

Глядящие устало

На облака, что в никуда плывут.

С детьми

На обессилевших руках,

Припоминая мужа,

Сына,

Брата,

Они молчат,

И тонет свет заката

В повыцветших,

Застиранных платках.

Победа!

И внезапный ветер стих,

Внезапно радость сердце захлестнула

От мысли той,

Что пушечные дула

Не грянут по оставшимся в живых.

Отгоревали женские глаза,

И лишь зрачки расширились от боли.

В них отразились вспаханное поле

И в сизой дымке дальние леса.

В них отразились

Пламя деревень

И те дороги, что вели солдата

От отчего порога, от заката

В тот памятный своим рассветом день.

Стояла разрывная тишина...

Умолкли травы, и затихли реки.

И все-таки

Кончается навеки

С последней похоронкою

Война.

Никто не знает,

Сколько их придет

С гербом страны

И строками скупыми,

Где будет назван день,

И этот год,

И самое родное в мире имя...

Во дни послевоенные

Солдаты,

Пред тем

Как пасть в очередном бою,

В последний миг

Сквозь полосу заката

Кто мать увидит, кто жену свою.

С детьми на обессилевших руках

Они молчат.

Они глядят куда-то

В повыцветших,

Застиранных платках

Сквозь полосу угасшего заката.

Победу возвещает не салют,

Не фейерверк, рассыпавшийся ало,

А женщины,

Глядящие устало

На облака, что в никуда плывут.

НА БОРОДИНСКОМ ПОЛЕ

Анатолию Иванову

Здравствуй, поле, утром ранним!

Здравствуй, малая стезя!..

Мне на бывшем поле брани

Не взгрустнуть

Никак нельзя.

И от грусти той

Поникнет

Колос, солнцем налитой.

И из грусти той возникнет

Память Родины святой.

Протрубят над полем трубы,

Прошумит огнем пальба.

Вот и я, сомкнувши губы,

Кану в мертвые хлеба!..

Сколько раз и солнце слепло,

Сколько раз

Во все века

Вместе с Родиной

Из пепла

Я, как колос, возникал...

Ратник поля Куликова

И солдат Бородина

Свято чтили силу слова

В малом слове: Ро-ди-на!

И оно звучало веско

Над спокойствием Невы,

На семи холмах Смоленска,

На семи холмах Москвы.

И дорога

До Берлина

Им была озарена.

Слово «Родина» —

Былинно.

Здравствуй вечно,

Ро-ди-на!

Я к твоей причастен славе

И живу в твоих веках

Малой травкой разнотравий,

Каплей влаги в родниках.

Оттого и сердце бьется,

Что одной тобой дышу.

К чистоте твоих колодцев

С чистым сердцем прихожу...

Ну а если я

С годами

Растеряю чистоту,

Встанет пропасть между нами —

Я

Над пропастью

Пойду.

Если вдруг такое будет

И тебя обижу я,

У меня

Не будет судей,

Буду сам себе судья.

И уйду —

Как шел с базара,

Хоть не пойманный, но вор, —

Сам себе назначив кару,

Сам исполнив приговор.

ПИДЖАК

Жизнь состояла из отрезков.

И был в одном из них

Пиджак,

Что в дни войны в родном Смоленске

Мне отдала вдова за так.

На переполненном вокзале

Она сидела у огня

И неизбывными глазами

Глядела с грустью на меня.

Пилотки и платки рябили.

Вокруг — узлы и костыли.

В старинной песне о рябине

Вдруг всколыхнулась боль земли.

Ее под сводами вокзала

Носило эхо черных дней...

Я пел

Для женщины

С глазами

Осиротевших матерей.

Когда же я закончил песню,

Она вздохнула горячо

И тихо так — со всеми вместе —

Сказала:

— Спой, сынок, еще...

Я пел.

Я знал, что души тронет,

И верил сам в минуты те,

Что вот умру — и похоронят,

Да только неизвестно где.

Я пел и видел,

Как в печали

Слез не скрывали старики.

И лишь глаза вдовы молчали,

Как замершие родники.

А после

Я сидел у печки,

И рядышком была она.

И все шептала мне:

— Сердечный!

Ишь как умаяла война...

И сквозь меня, сквозь даль глядела,

Достав залатанный пиджак...

— Смотри, сынок.

Продать хотела,

Да, знать, судьба — отдать за так...

Я, не нуждаясь в уговорах,

Надел его без суеты.

— Ну, так и знала, будет впору,

Ведь мой такой же был, как ты...

И пусть сегодня дни иные,

Пусть годы горя вдалеке,

Себя я чувствую

И ныне

В том самом, вдовьем, пиджаке...

И я пою,

Как на вокзале,

Как в дни беды страны моей,

Для этой женщины

С глазами

Осиротевших матерей.

Она во мне признала сына...

И в наши дни —

Пред ней в долгу —

Я без нее

Судьбу России

Уже представить не могу!

ОДИН ДЕНЬ

Мы помнить многое должны.

И в памяти моей

Остался черный день войны —

Один из многих дней.

Бомбежки огненный прибой

Затих.

И сквозь огонь,

Я помню, как шагал

Слепой,

Прижав к виску ладонь.

Выл репродуктор на углу,

Оповещал: «Отбой».

А он

По битому стеклу

Шел босиком —

Слепой!

Как вспомню, высказать нельзя

И промолчать нельзя.

Безумно-синие глаза,

Во все лицо глаза!

Глаза. Глаза.

Одни глаза.

Одни — на целый свет.

В них боль жила.

Жила гроза

В глазах,

Где света нет.

Что стало с ним, не знаю я.

Иные годы, дни...

А что, как и судьба моя

Его судьбе сродни?

А что, как выпадут года,

Похожие на те,

Когда

По всей земле беда

И солнце в темноте?

А что, как мне

Сквозь пыль веков,

Сквозь вечной ночи мглу

Идти придется босиком

По битому стеклу?

ХЛЕБНЫЙ КОЛОС

П. Е. Макаренкову

Мне жить и жить,

Пока стоят хлеба,

И петь о них,

Пока имею голос...

Как хлебороба вечная судьба —

В гербе моей страны — высокий колос.

Он тот,

Что знал тепло моей руки.

И породнился

Навсегда со мною...

Голодные, мы шли по колоски,

Мальчишки, опаленные войною.

О, сколько было пройдено стерней

И сколько было отдано поклонов!

Борьба за хлеб

Была второй войной,

Где каждый колос

Равен был патрону.

И были жертвы.

Можно ли забыть,

Как мы когда-то проходили мимо

Одной межи, где затаилась мина, —

Ей было Кольку суждено убить.

И вот лежал он, маленький такой,

Еще и не вступивший в пионеры,

И что-то все искал, искал рукой

В пыли дорожной на закате сером.

Беззвучными губами шевеля,

Он все шептал о колосках... о маме...

И плакала над ним

Сама земля

Безудержными нашими слезами.

Учитель на руках его отнес

В избу, где без того хватало горя,

И предложил нам

Записать за Колей

Все колоски,

Что сдали мы в колхоз...

О память, память!

Искрою во мгле

Вдруг высверкнет и снова замирает.

Живут не только хлебом на земле,

В борьбе за хлеб, однако,

Умирают.

Не знаю,

Какова моя судьба.

Но, с детства зная, что такое колос,

Я буду жить, пока стоят хлеба,

И петь о них, пока имею голос!

МОЯ ЗЕМЛЯ

Я говорю:

— Моя земля, —

И слышу,

Как чутко откликается она,

Под сошниками благодарно дышит

И душу опьяняет без вина.

Я знаю — ждет меня река лесная,

Над ней ракита старая цветет,

И говорю:

— Моя тропа, —

Я знаю,

Куда она в итоге приведет.

Я говорю:

— Мой дом. Моя береза.

Моя шмелем прошитая трава.

Моей России трепетные слезы, —

И да простит читатель строгий прозу, —

Моей любви высокие слова. —

Да не осудит существо поэта,

Когда порою

Позволяю я

Сказать в стихах:

— Мой век. Моя планета, —

Но век — не мой. Планета — не моя...

Когда бы век со мною был по сути,

То матери не ведали бы слез.

И свастикой задушенные люди

Могли бы слушать перелив берез,

Могли бы жить

И радоваться свету,

Дышать землей весенней допьяна...

Так почему ж она — моя планета,

Когда на ней еще идет война?

Когда не ценят человека слово

И правда принимается в штыки,

Когда, быть может, разразится снова

Большой пожар рассудку вопреки!..

Пока на нас наведены ракеты,

Я славлю нашей силы торжество.

Покамест существует в мире этом

Мир Ленина

И мир врагов его,

Я голосу моей Отчизны внемлю,

Как те солдаты,

Что в святом бою

Под пули шли не вообще за землю,

А за святую Родину свою.

За мирный край,

Где соловьиным свистом

Оглашено заречье по весне,

Где облачко сквозит в просторе мглистом

Навстречу народившейся луне...

Моя земля!

Мне жить по тем заветам

И верить,

Что смогу дожить,

Когда

Мне скажет сын:

— Мой век. Моя планета. —

И это будет верно навсегда.

* * *

Не по чьему-либо велению,

А с твердой верою

В бою

Россия выстрадала Ленина,

Как революцию свою.

И мне сейчас припомнить хочется,

Как, набирая высоту,

Она несла его пророчества

Сквозь выстрелы

И клевету.

Как шла она, невзгоды выстояв,

Шаги в бессмертье торопя,

Приняв всю боль тех самых выстрелов,

Как мать родная, — на себя.

Она его делами мерила

Свои нелегкие дела.

И в смерть его она не верила,

Поскольку

Лениным

Жила.

Она была в труде, в сражениях,

В крутой борьбе с неправотой

Его священным продолжением,

Его основой и мечтой...

И будущие поколения

Еще поклонятся не раз

России,

Давшей миру Ленина

Живым, без грима, без прикрас —

Таким, как есть.

С кремневой твердостью,

С могучей силой волгаря.

Его национальной гордостью

Была Октябрьская заря.

Он выстрадан тобой, Отечество!

Он твой, до капли крови твой,

Принадлежащий человечеству,

Твоим

Величием

Живой!

И помнит мир его дыхание,

И видит мир его дела,

И ты, Россия,

В испытаниях

Его бессмертье обрела.

* * *

А. П. Филатову

Дайте мне возможность постареть,

Я еще успею умереть.

Я еще успею стать

Корнями,

Ручейком,

Что бьется под камнями,

Теплым ветром,

Голубой травой,

Сполохом под звездной синевой.

Дайте мне возможность постареть,

Чтобы ради Родины гореть

Тем костром, приметным издалека

В полночи беззвездной и жестокой, —

Лишь бы люди

Грелись у огня,

Лишь бы молча

Верили в меня.

Дайте мне возможность постареть,

Чтобы внуков, правнуков узреть,

Убедиться,

Что над ними небо

Доброе,

Как свежий запах хлеба.

Убедиться в том,

Что жил не зря,

Коль под небом —

Мирная заря.

Я еще успею умереть,

Дайте мне возможность постареть.

Что я прожил?

Я еще и не жил,

Вдоволь

Дорогих сынов не нежил,

Край отцовский

Им не показал.

О любви к нему

Не рассказал.

Я еще успею умереть,

Только бы душой не обмелеть,

Только б знать,

Что мир широк и светел,

И всегда

На этом белом свете

Недруга

От друга отличать,

О жестокой правде

Не молчать.

Убедиться б в том, что постарел,

В том, что мир жестокий подобрел.

И тогда готов я стать

Корнями,

Ручейком,

Что бьется под камнями,

Теплым ветром,

Голубой травой,

Сполохом под звездной синевой.

БАЛЛАДА О ЧЕЛОВЕКЕ

Светлой памяти Всеволода Анисимовича Кочетова

Человек

Красиво жил.

Жил,

С природою дружил,

Добротой родных и близких,

Повзрослевши,

Дорожил.

Человек

Красиво жил.

Труд крестьянина вершил.

И пахал,

И сеял в пору,

Изо всех тянулся жил.

Человек

Красиво жил.

Милой голову вскружил.

Вместе с ней

В любви согласной

Дом срубил

И печь сложил.

Человек

Красиво жил.

Пятерых детей нажил.

Всех, пожалуй,

Вывел в люди,

Всех обул

И всех обшил.

Человек

Красиво жил.

Горевал,

Грустил,

Тужил.

Человека обижали,

Он с обидой

Не спешил.

Человек

Красиво жил.

И весельем дорожил.

Не одну, пожалуй, бочку

От души он осушил.

Человек

Красиво жил.

Всех жалел,

Кого лишил

Тот пожар,

Что не однажды

Он без робости

Тушил.

Человек

Красиво жил.

В горле подлости

Першил,

Всех,

Неправедно живущих

Правдолюбием

Крушил.

Человек

Красиво жил.

Уваженье

Заслужил

Он за то,

Что ЧЕЛОВЕКОМ

На родной земле служил.

Человек

Красиво жил.

Круг житейский

Завершил

В день,

Когда на поле брани

Буйну голову сложил.

Человек

Красиво

Жил...

ВИШНЕВАЯ МЕТЕЛЬ

Снова вишня

Отцветает,

Время — что ни говори.

С редких яблонь

Облетает

Розоватый свет зари.

К покосившемуся дому,

Где любимая жила,

То ль сердечная истома,

То ли память привела.

Рядом с домом, на опушке,

В позабытой мной тиши

Накукуй года,

Кукушка.

Накукуй,

Наворожи.

Солнце бревна прогревает,

Поостывшие за ночь...

Мне кукушка

Не внимает,

Улетела, вижу, прочь.

Вот и годы пролетели,

На душе оставя след,

Под вишневые метели

И под яблоневый цвет.

Под горячую гармошку,

Под лихого «Гусачка»,

Под частушки

Под окошком

Возле дома лесника...

Приворотны были ночки,

Собирали полсела.

Был богат лесник:

Три дочки.

Их лесничиха

Блюла.

Я одну из них

Своею

Втайне гордо величал.

Но, признаться в том не смея,

О любви своей

Молчал.

Просто с нею мы дружили,

Целовались

До зари.

Просто молодо мы жили,

Время — что ни говори!

Просто молодость томила.

В лунных щелях — сеновал.

Я ее однажды

Милой

И любимою

Назвал.

А лесничиха

Блюла.

Ох, суровая была!

И однажды нас

Ухватом

С сеновала прогнала.

Как награда

За любовь

Долго ныла

В сердце боль...

И уехал я учиться

Под веселый листопад.

Обещал на ней жениться

И жениться был бы рад.

И она мне

Поначалу

Слово твердое дала.

Обещать —

Пообещала.

Только замуж не пошла.

Не сдержала, значит, слова,

Что шептала до зари.

Просто вышла за другого,

Время — что ни говори...

Вот стою я возле дома,

Опустевшего давно.

На меня глядит

Знакомо

То же самое окно.

Только то окно

Забито,

Словно память

О забытом.

И занозиста

Тоска,

Как на том окне

Доска...

И однажды

На опушке

Вишня разом отцвела.

Куковала мне кукушка,

На-го-ва-ри-ва-ла:

— Не грусти,

Ку-ку, ку-ку,

Отпусти

Свою тоску,

Не держи ее,

Как птицу

Держат в клетке расписной.

Светлой радостью

Лучится

Мир, озвученный весной,

Я одна за всех

Тоскую.

Потокую. Помолчу.

Хочешь — радость накукую?.. —

И ответил я:

— Хочу.

И кукушка куковала

Так, что радость сердце жгла.

Годы счастья напевала.

При-го-ва-ри-ва-ла:

— Не тоскуй, ку-ку, о прошлом,

Никого в нем не вини.

Помни только о хорошем,

Забывай печали дни.

Будь к чужой беде

Участлив,

Отчий край не обходи.

Что гадать тебе!

Ты счастлив

Тем, что счастье —

Впереди!

Утолишь ты сердца жажду

И любовь познаешь всласть

С той, которая

Однажды

Для тебя лишь родилась.

С ней вас годы не состарят.

Будет верною

Жена.

Сыновей тебе подарит

С криком радости она.

Будь достоин светлой доли,

Ведь она,

Тебя любя,

Будет все прощать

И холить

Непутевого тебя.

Пред людьми,

Бродя по свету,

Провинившись, повинись.

Славным будешь ты поэтом,

Но за славой

Не гонись.

А к тому,

К чему возврата

В этой жизни не дано,

Возвращаться вряд ли надо,

Как в повторное кино...

Много раз пылила вишня...

И кукушка на суку

Как гадала,

Так и вышло

Под веселое «ку-ку».

Сколько б лет ни пролетало,

Все дивлюсь своей судьбе:

То ль кукушка мне гадала,

То ль гадал я сам себе.

* * *

Полевые цветы, луговые!

Перелески

В знакомых цветах...

Где-то здесь

Ощутил я впервые

Теплый мед на девичьих устах.

— Целовались?

— Да как целовались!

Под понятливой тенью ветлы.

— Миловались?

— Да как миловались!

Мы ведь были друг другу

Милы.

Эту милость сердец и природы

Я в душе как цветенье храню

И безгрешные

Юные годы

Во грехах никогда не виню.

* * *

Ты говоришь:

— Как быстротечно время!.. —

И жадно сигаретою дымишь.

Ты говоришь:

— Любимая стареет,

Вернее — постарела, —

Говоришь...

И смотришь взглядом

До сих пор умелым

На молодых хорошеньких девчат,

Что смотрят нам в глаза

Уж больно смело, —

Их не страшит,

Что нам по пятьдесят.

Тяжел твой взор

И седина — туманна,

Как во поле увядшая трава...

Любимая стареет...

Горько, странно

Мне слышать эти страшные слова.

Неужто ли состарились

Объятья,

Молчание

И шепот в тишине?

Любимая!

Священное понятье

Сама судьба пожаловала мне.

Меня с моей любимой

Повенчали

Заботы,

Беды,

Праздники страны.

И потому

Обиды и печали

Мне с ней в дороге

Не были страшны.

Мы вместе прошагали

Четверть века

Сквозь буреломы

Разных лет и дней.

И если я душой не стал калекой,

То этим

Я обязан

Только ей.

Я только ей одной

Обязан словом,

Добром,

Что ныне людям раздаю.

Она —

Моя нетленная основа,

Я лишь о ней

В своих стихах пою.

И с ней

Мою тревогу

И дорогу,

Беспечные,

Мы делим на двоих.

Любимые

Состариться не могут,

Пока мы беззаветно любим их.

* * *

Последний луч

В безветрии погас.

Последний лист

Неслышно стек с березы.

И в сутени

Повеяло на нас

Безжизненной

И безнадежной прозой.

Покинуто

Печалились леса.

Поля пустыней вечною

Казались.

И на год постаревшие

Глаза

Безмолвного уныния

Касались.

И тишина,

Что тишиной была

В тревожном ожидании

Рассвета,

Незримой паутинкою

Легла

На безвозвратно

Прожитое лето.

* * *

По подвигам сверяя совесть

Свою,

Товарищей,

Друзей,

Я перелистываю повесть

Военных лет, ночей и дней...

Идут!

Идет моя пехота —

За шагом шаг —

Который год.

И жить, похоже, неохота,

А политрук твердит:

— Вперед!

Идет,

Идет моя пехота.

За шагом шаг

Все тяжелей

Идут,

Идут —

За ротой рота —

Солдаты совести моей.

Чудовищно длинна дорога,

Одна из пройденных дорог.

Идут,

Хотя идти не могут.

Идут.

Идут...

А я бы смог?

И я шагаю вместе с ними,

Полуглухой, полуслепой,

И молча повторяю имя,

Благословившее на бой...

Идет,

Идет

Моя пехота

С командой вечною:

— Вперед! —

Когда же стало жить охота,

Пред жизнью встал

Фашистский дзот.

В нем — враг.

И он себя не спросит:

— Убить меня

Иль не убить?.. —

Он косит жизнь,

Он жизни косит

Рожденных жить

И жизнь любить.

Не человек,

Он просто дзот.

А нам судьба —

Идти вперед.

Он косит жизнь

Не просто сдуру,

Лишенный совести, стыда.

На собственную амбразуру

Враги не лягут никогда.

А мы должны закрыть

Поганый

И огненно-кровавый рот.

И политрук

С одним наганом

Вперед безудерженно прет.

Я вижу,

Как он оглянулся

На нас, мальчишек,

Как он лег

На пулемет, что захлебнулся...

А ты бы смог?

А я бы смог?..

Легко сказать, когда не знаю,

В дни мира верю про запас.

Легко оказать...

Но умираю

На амбразурах сотый раз.

* * *

Мы гадать на ромашках не будем,

Пусть другие их трепетно рвут,

Ведь живем мы и любим, как люди,

Жаль,

Что нелюди

Рядом живут.

И, жестокое время сверяя,

На закате холодного дня

Ждут,

Когда я тебя потеряю

Или ты

Потеряешь меня.

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Стол письменный.

И — ни души вокруг.

В окно швыряет

Лунным снегом

Вьюга...

Вдруг входит Некто,

Явно, что не друг.

А я ведь так желал

Прихода друга!

Вот он к столу подходит

Не спеша.

Садится.

И меня не замечает.

И, не дыша,

Как мышь в копне шурша,

Написанное мною

Изучает.

Он различает

Почерк мой легко.

Читает по-актерски —

С выраженьем,

Проникновенно,

Четко, глубоко,

Сочувственно,

Но чаще — с раздраженьем.

Он продолжает

За столом сидеть,

То помрачнев,

То улыбаясь сладко...

И тщетно я пытаюсь

Разглядеть,

Какая у его плаща

Подкладка.

Вот он швыряет рукопись

На стол.

И сам с собою

Говорит негромко:

— О Родине стихи...

Не то, не то...

С такими вряд ли

Ты придешь к потомкам.

Стихи о вдовах, о сиротах...

Грусть!

Любовь к земле —

Прошедший день, не боле,

О Родине стихи...

Россия... Русь...

Кому нужны

Следы ушедшей боли?

Черемуха. Ручьи

И соловьи...

Изба с вербой

Состарились на взгорье...

Ах, бедненький!

Кому нужны твои

Стихи печали,

Радости и горя?

Любовь... любовь...

Надежда, верность, боль...

Но вряд ли перед ними

Встрепенутся.

Кому, скажи,

Нужна твоя любовь

В эпоху

Сексуальных революций?!

Вот безысходность -

Это еще так,

Куда ни шло!

Глядишь,

И пригодится.

И все ж напрасно тщишься ты,

Чудак,

Ну было б вправду

Чем тебе гордиться.

Гордишься,

Что Отчизну любишь ты

И служишь ей,

Как верный пес у двери.

Но это же риторика!

Пусты

Твои слова.

Никто в них не поверит.

Ты в облаках,

Как многие, паришь.

Стихи твои

Для мира — не подарок.

Не примет их

Ни Лондон, ни Париж,

Ну а Нью-Йорк

Их не поймет подавно.

Любовь к Отчизне —

Это же кино.

Патриотизм

Давным-давно не в моде.

Да и тебе

Пора бы уж давно

Подумать о себе,

Не о народе.

Народ,

Он позабудет о тебе...

— Ну нет, приятель! —

Говорю я внятно. —

Я буду жить

В его святой судьбе,

Тебе ж судьба народа

Непонятна.

Вот ты-то, верно,

В облаках царишь.

Точней, не в облаках,

А в тучах смога.

Что из того,

Что в Лондон иль Париж

Моим стихам

Заказана дорога?!

Переживу,

Коль пережил не то.

Мне б о народе рассказать,

Что знаю.

А Родину люблю я

Лишь за то,

Что для меня

Она всегда родная.

От деревенской хаты

До Кремля,

От высоты орлиной

До травинки,

Она вошла с рождения

В меня

И обернулась каждою кровинкой.

В любовь я верю,

Что судьбой дана

Как сладкий миг,

Что нам детей дарует.

А жалкая любовь

Мне не нужна,

Которую

Кому не лень, воруют.

У совести

Бессмертно

Торжество!..

Но недруг мой бубнит,

Меня не слыша.

Мне странно оттого,

Что ничего

Не видит он,

К тому ж еще —

Не дышит.

Протягиваю руку.

И рука,

Как в пустоту,

В него свободно входит.

— Ну что ж, поэт, —

Он говорит, —

Пока!

Живи себе

Заботой о народе...

Он вышел,

Дверь захлопнув за собой

Беззвучным

И невидимым движеньем...

О боже!

Это ж призрак —

Недруг мой.

И создан он

Моим воображеньем.

И все же

Не случайно он возник —

Весь в желчи,

В сожаленьях

И заботе.

Должно быть, есть

У недруга

Двойник,

И он-то, к сожаленью,

Не бесплотен...

Стол письменный.

И — ни души вокруг.

Унялся снег

Под чистым лунным кругом.

До боли в сердце

Жду прихода друга.

И вот — звонок,

И на пороге — друг.

НОВОГОДНЕЕ

Снова прожит год.

А что же,

Что дороже стало мне?

Ты, любимая,

Вдвойне

Стала ближе и дороже.

Ближе

Небо надо мной.

Стала мне земля милее

С малой речкой,

Что мелеет

С каждой новою весной.

Птиц умолкших голоса

Все слышней, слышней

И ближе.

Поредевшие леса,

Поседевши, стали ниже...

Впереди — январь, февраль

И снега,

Снега по пояс.

Стал мне ближе

Санный поезд,

Удаляющийся вдаль.

Сани,

Кони,

Шутки,

Смех —

Все проходит, все уходит.

Постарел я на год вроде,

А как будто

Старше всех.

Старше вечной синевы,

Старше всех морей на свете,

Верьте мне или не верьте,

Старше Рима и Москвы.

И, наверно,

Потому

Стало все на свете близким.

Я иду с поклоном низким

Ко всему

Живущему.

Я хочу,

Чтоб этот свет,

Что в наследство нам достался,

Словно книга, прочитался

Через много тысяч лет.

Я хочу,

Чтоб в книге той

Сохранились все страницы,

Чтобы люди,

Звери,

Птицы

Жили в книге золотой...

Постарел я,

Постарел.

Мерзнут слезы на ресницах.

Год прошел.

Не все страницы

Я в той книге усмотрел.

КЛАДБИЩЕ КОНЕЙ

В донских степях

В один из многих дней,

Когда земля податлива, как вата,

Наткнулся вдруг

На кладбище коней

Железным рылом грузный экскаватор.

В его зубах хрустели, как стручки,

Случайно потревоженные кости.

И молча

Пожилые казаки

Стояли на порушенном погосте.

Случайные прохожие,

Они

Фуражки сняли,

Головы склонили.

И замер экскаватор,

Уронив

Тяжелый ковш,

Подняв воронку пыли.

О ненависть,

Затмившая любовь!

Не ты ль вдевала жадно

Ногу в стремя?

В пустых глазницах конских черепов,

Казалось,

Навсегда застыло время.

Застыли солнце, травы, облака,

Седая даль полынная застыла,

И Дон застыл —

Великая река,

Что и коней, и казаков поила.

И казаки,

Дожив до наших дней,

Забыть не в силах битвы,

От которых

Остались только кладбища коней —

Костей полуистлевших жуткий ворох.

Те казаки —

Времен минувших связь —

Глядели молча, не сказав ни слова.

Как молодые парни, суетясь,

На счастье рвали

Ржавые подковы.

Что ж! Кости, что бедой погребены,

В душе у них не вызвали участья...

А старики

Когда-то,

В дни войны,

Под звон подков

В боях искали счастье.

Не многим счастье выпало в те дни,

Они-то помнят,

Уж они-то знают,

И вот стоят тревожные

Они

И всех, за счастье павших,

Вспоминают.

ЖУРАВЛИ

М. А. Шолохову

Лед на реках растает.

Прилетят журавли.

А пока

Далеки от родимой земли

Журавлиные стаи.

Горделивые птицы,

Мне без вас нелегко,

Я устал от разлуки,

Будто сам далеко,

Будто сам за границей,

Будто мне до России

Не дойти никогда,

Не услышать,

Как тихо поют провода

В бесконечности синей.

Не увидеть весною

Пробужденья земли...

Но не вы

Виноваты во всем, журавли,

Что случилось со мною.

А случилось такое,

Что и осень прошла,

И зима

Распластала два белых крыла

Над российским покоем.

И метель загуляла

На могилах ребят,

Что в бессмертной земле,

Как в бессмертии, спят,

Хоть и пожили мало.

Вы над ними, живыми,

Пролетали века.

И шептали их губы

Наверняка

Ваше трубное имя.

С вами парни прощались.

И за землю свою

Умирали они

В справедливом бою,

Чтобы вы возвращались.

Чтобы вы, прилетая,

Знали, как я живу,

Ведь за них

Я обязан глядеть в синеву,

Ваш прилет ожидая.

Ведь за них я обязан

Домечтать, долюбить.

Я поклялся ребятам,

Что мне не забыть

Все, чем с Родиной связан.

Вот и грустно: а может,

Я живу, да не так?

Может, жизнь моя стоит

Пустячный пятак,

Никого не тревожит?

Может, я не осилю,

Может, не устою?

Может, дрогну — случись —

В справедливом бою

За свободу России?

Прочь, сомненье слепое!

Все еще впереди:

Все победы, утраты,

Снега и дожди —

В жизни нету покоя!

Боль России со мною...

Не беда, что сейчас

Журавли далеко улетели

От нас, —

Возвратятся весною.

Не навеки в разлуке...

А наступит весна,

Журавлиная клинопись

Станет ясна —

К ней потянутся руки.

К ней потянутся руки —

Сотни, тысячи рук!..

Журавли,

Человек устает от разлук.

Значит, помнит разлуки!

НА СМЕРТЬ ШОЛОХОВА

Вешенская, 21 февраля, 1 час 40 минут

Россия спала,

Как заснеженный улей,

Привычным покоем жила.

Россия не знала,

Что Шолохов умер,

Иначе б она не спала.

Озябшая птица

Взлетать не хотела,

На реках потрескивал лед...

Россия

Не знала,

Что осиротела

На долгие годы вперед.

Часы остановлены...

Тихо...

Лишь ветер

По-песьи взвывал за окном.

Тепло отдавая

Родимой планете,

Над Доном сутулился дом,

И низкое небо

Все ниже спускалось,

Его накреняла беда.

Под толщею льда

Разъяренно

Плескалась,

Почуя тревогу, вода.

И стойла дрожали

От конского храпа,

И снег

Ошалело летел.

И колокол

Близко стоящего храма

Под траурным ветром

Гудел...

Падучей звезды

Не узрели над Доном,

Над Волгой,

Днепром,

Над Невой.

Для каждой избы

И для каждого дома

Был Шолохов

Вечно живой.

О как далеко,

Далеко до рассвета!..

Не стряхивал савана

Сад.

Все так же неслышно

Вращалась планета,

Привычно,

Как сутки назад...

На зябком рассвете

Россия проснулась,

Отринув привычный покой.

И сердце ее

В этот час содрогнулось

От общей потери людской.

Россия

В бессмертном стоит карауле,

Успев на года постареть.

Россия

Не верит,

Что Шолохов умер...

Она не поверит,

Что Шолохов умер:

Ему,

Как и ей,

Не судьба умереть!

КРЕСТЬЯНСКАЯ БАЛЛАДА

И горькое море крестьянской беды

плескалось у них под ногами...

Л. М. Леонов

Как вспомню,

Недавняя наша судьба

Тащилась сквозь черную слякоть.

Я видел,

Как в поле горели хлеба,

Их некому было оплакать.

Не знали сыны незлобивой страны,

В чем были они виноваты.

Жестокое пламя железной войны

Спалило родимые хаты.

Мальчишеским глазом я видел поля,

Где медленно плуги ржавели.

Над ними, сухую траву шевеля,

Ветра похоронную пели.

Белели на плугах следы от свинца.

Воронки — с водою до края.

Ни крика грача, ни напева скворца,

И жаворонок не играет.

Шагали солдаты, сомкнувши ряды,

На вечную встречу с врагами

И горькое море крестьянской беды

Плескалось у них под ногами.

Навстречу солдатам — беда матерей,

Навстречу им — горькое детство.

И некуда деться от русских полей,

От смерти им некуда деться.

Они устилали собою поля,

И в вырытых наспех могилах

Теплом их сердец согревалась земля —

И сердце земное не стыло.

Шли годы, стирая трагедий следы,

Следы оставляя иные.

Но море той самой крестьянской беды,

Оно не иссякло поныне.

Поныне печально дыханье полей,

Поныне горчат урожаи,

Поныне тревожен напев матерей,

Что пахарей в муках рожают.

Какая судьба уготована им —

Судьба созидателей

Или

Лежать им под небом, к страданью глухим,

В глобальных масштабов могиле?

О разум, рожденный для жизни Земли!

Не дай нам ненужного права

Поверить,

Что в прошлое войны ушли

Путем бесконечно кровавым.

Пусть матери верят и верят отцы

В покой утвержденного мира

И ранней весной занимают скворцы

В пришкольных усадьбах квартиры.

Все так же влюбленные верят в любовь,

И ныне живущим

Солдатам

Последний и яростный

Помнится бой —

В том самом году, сорок пятом.

ГОРСТЬ ЗЕМЛИ

Ф. Д. Бобкову

Родная земля

И в горсти мила...

На что уж, казалось,

Она мала,

А все же под град

И под посвист свинца

Она

На чужбине

Хранила бойца.

От зноя, от холода

Берегла —

На что уж, казалось,

Была мала.

А так ли

На самом-то деле

Мала

Родная земля,

Что в горсти мила?..

В ней память

Отцовского крова жила,

Жил голос пичуги

И клекот орла.

В ней

Пульсом земли

Пробивался родник

И в звездную полночь

Желанно возник.

В ней слит был

Надолго,

Точнее,

Навек

И Волги, и Дона

Размеренный бег.

В ней слышали

Шелест

Днепровской волны

Богатых земель

Приднепровских

Сыны.

И в ней белорус

Углядел навсегда

Свой Неман,

Что не был немым

Никогда.

В ней видел

Казах,

Не скрывая печаль,

Земель азиатских

Полынную даль.

В ней видел

Кавказец

Свой гордый Кавказ...

В ней

Чести народной

Нетленный запас!..

Выходит,

Не так-то она

Мала,

Родная земля,

Что в горсти мила...

Дыханье и свет

Незабвенной земли

Солдаты

С боями

На запад

Несли —

По белому свету,

Что гарью пропах

И пеплом печали

Осел на губах...

В могилы солдат

От Отчизны вдали,

Как зерна,

Ссыпалися

Горсти земли,

Чтоб люди

В грядущем

Забыть не смогли

Свободу

И землю,

Что им принесли...

Повсюду,

По всей европейской земле,

Солдатские кости

Истлеют во мгле,

Как угли,

Что медленно

Тлеют в золе...

Но тленье

Не может вовек

Извести

Земли,

Что вмещалась

В солдатской горсти...

Когда

За границу

Я еду

Как гость,

С собой

Не беру я

Земли своей горсть,

Поскольку

Я знаю:

От дома вдали

Покоятся

Горсти

Родимой земли...

У братских могил

Я тревожно стою,

Сквозь тусклый гранит

Вижу землю

Свою.

О, как от Отчизны

Она

Далека!

И жить ей —

В тревоге,

Тревожа века.

И шару земному

В извечном пути

Тревожно

Кружить

У Вселенной в горсти.

ДЫМ ОТЕЧЕСТВА

И дым Отечества нам сладок и приятен... Г. Р. Державин

От него никуда нам не деться.

Он жестокою памятью стал

Потому,

Что под сердцем у детства

Черным пеплом войны оседал.

Сколько было тревог пережито,

Лишь припомнишь —

И видишь: вдали

Дым над полем, где вызрело жито,

Дым над Ельнею, стертой с земли.

Черный снег ниспадавшего пепла

Оседал на поля и леса,

Украина

От дыма ослепла,

Над Россией

Черны небеса.

Белоруссии небо

Не в силах

Поглотить эту страшную тень.

Даже тлели кресты на могилах

От горящих вдали деревень.

Надо ж было на свет народиться

И увидеть на вечной земле

С обожженными крыльями птицу,

Чуть живую, в остывшей золе.

Потерпи, одинокая птаха!

Как-нибудь до весны доживем...

Я ее обогрел под рубахой

Небогатым сиротским теплом.

Зимовали мы в тесной землянке.

В ней казалось в те дни веселей,

Ведь ее озаряла

Зарянка

Благодарною песней своей.

А весною,

Когда отпотела

На холодных деревьях кора,

Улетела она, улетела...

Будто только вчера улетела,

Будто все это было

Вчера.

Оттого ли, что трудно дышалось,

И сегодня под сердцем лежит

В том дыму обретеппая жалость

Ко всему,

Что обязано жить.

Равнодушие души не тронет

Поколенью,

Чье детство — война.

Мы, как порох, уснувший в патроне,

У тебя под рукою, страна.

Если надо,

Мы вспыхнем, как пламя,

В самый горький для Родины час —

Лишь бы дети, спасенные нами,

Иногда

Вспоминали о нас.

Потому-то нам так и понятен

И душе опаленной сродни

Тот, что сладок, и тот, что приятен, —

Дым Отечества

В мирные дни.

СИРОТСТВО

Под гусеницы танков

И на дзоты

Бросались наши славные отцы.

И появлялись сироты,

Сироты —

Девчонки и курносые мальцы.

В сиротстве

Повидали мы немало

Печали,

Слез

И бед, в конце концов!

И за отцов

В цехах трудились мамы,

Пахали, жали

Тоже за отцов.

Они, дрожа над нами,

Нас растили

И провожали в школу

В первый класс.

Какие слезы видела Россия —

Вторая мать

Для каждого из нас!

Нам боль утрат,

Как никому, знакома,

И разошлась

По всей земле молва,

Что не было в стране

Такого дома,

Где б не было

Сиротства и вдовства.

У сверстников моих

Печальна доля.

Лишь вспомню —

И на сердце тяжело.

Ведь под Москвой,

Где я учился в школе,

Две трети школы

Без отцов росло.

Две трети школы

Об отцах мечтало,

Завидовало трети остальной.

Нам так отцовской ласки

Не хватало —

Такой забытой,

Но такой родной!

Нам не хватало

Запаха спецовки,

Что в памяти остался навсегда.

Нам не хватало

Строгости отцовской

В те горькие

Для матерей

Года.

Нас матери жалели

И журили

За то, что мы учились

Кое-как,

За то, что — говорили им —

Курили,

Невесть где деньги брали

На табак.

Задиристые,

«Трудные» ребята,

Шпанистые,

Но вовсе не шпана,

Мы не были, конечно,

Виноваты

В том, что отцов лишила нас

Война.

Война, война!

С тех пор десятилетья

Без голода прошли

И без войны.

Но многие

Сегодняшние дети

Отцовской лаской

Вновь обделены.

И как бы снова

Был я обездолен,

Пред фактом

Оказавшийся лицом,

Узнав о том,

Что в бывшей нашей школе

Почти две трети —

Дети без отцов.

Я выступал в той школе

Со стихами.

Я с болью видел,

Глядя в тихий зал,

Как ребятишки

Горестно вздыхали

И друг от друга

Прятали глаза.

Я им читал

О бесприютном детстве,

О том, чего лишила нас война,

О том, какою кровью

Нам в наследство

Была страна великая дана.

Читал о том,

Как ради нас

На дзоты

Бросались наши честные отцы,

О том,

Как трудно жили мы —

Сироты,

Девчонки и курносые мальцы.

Читал...

А сердце кутали метели,

Сжимала боль

Покинутых юнцов.

Я сознавал,

Что предо мной сидели

Почти две трети —

Дети без отцов.

Их матери —

Соломенные вдовы, —

С улыбкой пряча слезы

От людей,

Наплакались по молодости

Вдоволь,

Дрожа за судьбы

Брошенных детей.

Пройдут года,

Как серый дождик,

Нудно,

И всякому понятно,

Почему

Им с «трудными» ребятами

Так трудно —

Мужское слово

Не звучит в дому.

От них ушли отцы

Походкой ходкой,

Пропавшие

Без вести и вестей.

Ушли —

Кто к водке,

Ну а кто —

К молодке,

С которой новых

Наживут детей.

Да как же так!

И как могло случиться?

Сегодня так ответ необходим

Откуда безотцовщина

Плодится,

Ведь мы из года в год

Ее плодим.

У тех,

Кто за детей родных в ответе,

Моль равнодушья

Прижилась в сердцах...

И трудно жить

На свете «трудным» детям,

Осиротевшим

При живых отцах.

* * *

Осень воду высветляет,

Высветляет реки.

Даже душу высветляет

Осень

В человеке.

Неба матовая просинь —

Словно в зиму двери.

И душа покоя просит,

В тишину поверя.

В скирдах солнечной соломы —

Летняя истома.

Доброта людская

К дому

Приведет, к родному.

Мир людской

Не обездолен

Добротой на лицах.

Тишина над бывшим полем

Скошенной пшеницы...

Доброта тебя

Приветит.

А людская милость

Боль твоих утрат

Приметит,

Что в душе скопилась.

Здесь тебя

И обласкают,

И поймут тревогу —

Ту, которая веками

Нас зовет в дорогу.

Будешь речь родную слушать

И, покой почуя,

Убедишься вновь,

Что душу

Только здесь врачуют.

Вздуют баню возле речки

С веником июня.

И тепло родимой печки

Прямо в душу дунет.

И повеет сладкой дремой,

И тревоги канут

За порог родного дома,

В спелые туманы.

Ты очистишься душою,

Вновь восхвалишь осень

За добро,

За все большое,

Что она приносит.

И потом,

Простясь со всеми,

Ты с душою светлой

Вновь добро захочешь сеять

По людскому свету...

Осень воду высветляет,

Высветляет реки.

Даже душу высветляет

Осень в человеке.

БАННЫЙ ДЕНЬ

Бани топят.

Топят бани

У

ре-

ки.

В деревянных шайках парят

Ве-

ни-

ки.

Мужики, как раки, алы.

Но

не

в счет.

— Ах, поддай еще, пожалуй!

Ах,

е-

ще!

Пахнет медом, и березой,

И кваск-

ом.

И

тверезо

По морозу —

Бо-

си-

ком!

Хорошо катиться голым

С ве-

тер-

ком.

С незлобивым и веселым

Ма-

тер-

ком.

Сколько шума,

Сколько гама

На

бе-

гу.

Прорубь — донышком стакана

На

сне-

гу.

Мужики шумят —

И с ходу,

Во

весь

дух,

В обжигающую воду

Ух

да

ух!..

Притомились,

Приустали

Му-

жи-

ки.

Были веники,

А стали

Го-

ли-

ки.

И, в сторонку бывший веник

От-

ло-

жив,

Ты и веришь и не веришь

В то,

что

жив.

То — поэзия,

А проза —

Под конец.

Захрустит, как снег в морозы,

Огурец.

Над картошкой,

Как над каменкою, —

Пар.

И истошно

Зазывает самовар.

Развязались разговоры

И ремни...

В эту пору

В бане женщины одни...

Кто-то медленно пробаял,

Щуря глаз:

— Вялый пар,

Пожалуй, бабам

В самый раз.

ВАНЬКА

В деревушке древней-древней

Вот уже который год

Он один на всю деревню

С этим именем живет.

И в деревне той,

Как вызов

Стародавней старине,

В каждом доме — телевизор

И приемник на окне.

Там девчата —

Руки в брюки,

Туфли лаково горят.

Будь хоть доктор от науки —

Все равно заговорят.

Мигом голову закружат,

Но постой, постой, постой!

Отчего же,

Почему же

Ходит Ванька

Холостой?

Почему же

Утром рано

Под веселый скрип саней

Все ровесники Ивана

Водят в школу сыновей?..

Я спросил его.

Тоскует.

Отвечает:

— Я бы рад,

Только мне бы городскую,

Понимаешь, ну, такую,

Чтобы с ней ходить в театр,

Чтоб в такси с ней рядом ехать,

В ресторан ходить вдвоем,

Чтобы вместе слушать Пьеху —

Не по радио,

Живьем.

Мне б такую, понимаешь,

Артистических кровей,

Чтоб мечтал сам Магомаев

Поухаживать за ней.

Чтобы с ней я мог поспорить

О театре, о кино...

Ну а здесь — тоска во взоре! —

Все наскучили давно.

Жизнь в деревне тянет книзу.

Я ж согнуться не боюсь,

Есть отрада — телевизор,

С ним культурней становлюсь.

Духу времени внимаю,

Вижу дали дальние.

Становлюсь я, понимаешь,

Интеллектуальнее.

Я сказал ему на это:

— Воля вольному.

Живи!

Продирайся, парень, к свету,

К свету жизни и любви.

У тебя в запасе вечность,

Дорожи своей мечтой.

И ходи,

Ходи, сердешный,

До скончанья холостой!

В ЗАЩИТУ СВОЕГО САМОВАРА

(Шуточное)

До чего же

Ночи коротки в июле!

На рассвете по-над морем —

Белый дым.

Я с женою на курорте,

Словно в Туле,

Словно в Туле

С самоваром со своим.

На меня глядят сочувственно

Мужчины,

Как на сильно заболевшего

Глядят.

И, очками принакрыв

Свои морщины,

Словно пчелы на малиннике,

Гудят.

Не нуждаюсь я в сочувствии,

Не надо.

Мне сочувствия

Нисколько не нужны.

Сквозь очки они взирают

Жадным взглядом

На красу

Моей красавицы жены.

Мы по пляжу, по базарам

Ходим парой,

Не скрывая и не пряча

Торжество.

При жене и я навроде

Самовара,

Ну да только

Самовара своего.

И, стараясь друг за дружкою

Угнаться,

Торопливо,

Как пожарник на пожар,

Отдыхающие

Бойко суетятся,

Каждый жаждет,

Хоть на время,

Самовар!

Тары-бары,

Тары-бары,

Рас-та-бары!

Изо всех укромных пляжных

Уголков

Жадно смотрят, бронзовея,

Самовары

В ожидании

Горячих угольков.

Мы с женой идем,

Гордясь не без причины:

Примечаю я,

Который день подряд

На меня глядят завистливо

Мужчины,

На жену —

Угрюмо женщины глядят.

За спиной у нас —

Ехидненькое слово

Все про Тулу...

Ну да это ничего.

Чай хорош

Из самовара из любого,

Но надежней и вкусней

Из своего.

* * *

Сколько ж лет

Я не видел разлива,

Предрассветного неба над ним!

Тосковала

Плакучая ива

По размашистым веслам моим.

Без меня

Были дали раскрыты

И распахнута

Жажда земли.

Без меня

Молодые ракиты

К позабытой реке

Подошли.

И заря

Без меня

Просыпалась,

Озаряя

На взгорье

Стада,

И в затопленных банях

Плескалась,

Просочившись сквозь щели,

Вода.

И земля, просыпаясь,

Дышала.

И моя дорогая родня

Каждодневный свой труд совершала

Без меня,

Без меня,

Без меня.

Без меня

Журавли прилетали,

Косачи

Пробуждали леса,

И с рожденья знакомые дали

Отзывались на все голоса.

И с печалью

Гляжу я сегодня,

Как приметно

Спадает вода.

Сколько ж я потерял навсегда!

Ледолом...

Ледоход...

Половодье...

И уже не вернутся года.

Ледолом...

Ледоход...

Половодье...

И веселое солнце

Опять

Золотые уронит поводья

На бескрайнюю водную гладь.

ДОБРЫЙ ДЕНЬ

В городе живя

Или в деревне,

Мы слова, как доброту, храним:

— Добрый день! —

Мы говорим издревле

Добрым людям, добрым и родным.

— Добрый день! —

Мы говорим знакомым

Да и незнакомым говорим.

— Добрый день! —

Любому в мире дому.

— Добрый день! —

Стократно повторим.

Славясь добротой не показною,

Не в тепличном выросши тепле,

Мы живем

Заботою одною:

Был бы мир в семье

И на земле.

— Добрый день!.. —

Какое ж это счастье,

Ото сна восстав, произнести,

Выйти к людям

С добротой,

С участьем,

Пожелать им доброго пути.

Радостно

В любое время года

Вымолвить,

Прогнав тревоги тень:

— Добрый день!.. —

И не важна погода,

Лишь бы на душе был

Добрый день.

— Добрый день, любимая, родная.

Добрый день! —

И снова сладко с ней.

(А ведь я один, пожалуй, знаю —

Сколько ей недодал

Добрых дней).

Вот и каюсь,

И душою маюсь...

Ей самой о том не говоря,

Я стелю

Цветами Первомая

Рыжие тропинки сентября.

Здравствуйте, березы и рябины!

Добрый день, храни их и спаси.

Вечности вам,

Вечные рабыни

Всех поэтов славных на Руси!

— Добрый день!.. —

Добру людскому внемля,

Что вознесено не на показ,

Я гляжу восторженно

На землю,

Словно вижу землю

В первый раз.

Словно в первый раз

Любуюсь ею —

Светлою,

Родимою,

Своею.

— Добрый день! —

Кричу ей от души.

Эха жду

В отзывчивой тиши.

Мне кукушка долго отвечает.

— Добрый день! —

Ответствуют леса,

И, свободно облака качая,

Эхо

Пере-ка-тывается...

НОЧНАЯ ГРОЗА

Лучезару Еленкову

Как бы сама с собою споря,

Решив,

Куда ей повернуть,

Гроза сходила с гор

И в море

Уже заканчивала путь.

Она,

Прогрохотав над нами,

Пожав тревог земных плоды,

Расплескивала долго пламя

Над бесконечностью воды.

РАЗДУМЬЕ НАД БЫВШИМ БОЛОТОМ

«Любой кулик

Свое болото хвалит», —

Сказал народ.

Учёл Владимир Даль.

Но кто-то распахнул такие дали,

Что стала не видна России даль.

Мелиоратор

Славно поработал,

Да так, что поговорку свел на нет.

И некому хвалить свое болото:

Нет куликов,

Да и болота нет.

РАЗДУМЬЯ НА МОРЕ

Надоело целый месяц

Жить без дела,

Вдоль по берегу

Морской песок топтать!..

А в родном краю

Антоновка поспела

И на пнях опять

Опят не сосчитать.

Оттого-то мне

Ночами плохо спится.

Все о Родине я думаю,

О ней.

Не успел я с песней ласточек

Проститься,

Не успею проводить

И журавлей.

Там березы

Без меня осиротели,

Уронив на землю

Ржавую листву.

Без меня грустят

Покинутые ели

И осеннюю тревожат

Синеву.

На кострах

Ботва картофельная тает,

День за днем

Все холоднее небеса.

Птицы певчие

Незримо улетают,

Потеряв еще в июне

Голоса.

Там на взгорье

Беспечально, одиноко

Спит погост,

Что так величественно прост,

Звезды с неба

Осыпаются до срока.

Вот вернусь —

И не застану многих звезд.

Там рассветные луга

Туманно-сини,

Копны сена

Тишину их сторожат.

И лежит на травах

Сизо-белый иней,

И стреноженные кони

Им шуршат.

Не случайно

Замечаю я ночами:

Тяжело

Целебным воздухом дышать.

И в который раз

С печалью отмечаю:

Все же осень

Надо дома провожать!

ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА

Борису Олейнику

Дорожа от рождения словом,

Мы привыкли то слово беречь.

Рядом с нежной

Украинской мовой —

Белорусская,

Русская речь.

Не спросив: кто мы, в общем, такие,

В тишине,

Где слышны соловьи,

Открывает нам ласковый Киев

Золотые ворота свои.

Величаво и гордо пред нами,

Как истории вечный родник,

Храм Софии,

Горя куполами,

Из тумана на солнце возник.

Златоглавого Киева житель,

С гор днепровских взирая окрест,

Крепко держит

Владимир Креститель

Нашей древней истории крест.

Постигая в любви постоянство,

Он узрел

В потаенной тиши

Золотые ворота славянства,

Золотые ворота души.

* * *

Не помню,

С чего

Нас отпетыми звали парнями,

Порой хулиганами звали,

С чего — не пойму.

Мы гордо носили

Казенную форму с ремнями,

На бляхах ременных

Сияло: РУ, ФЗУ.

Наставники,

С фронта придя,

Ремеслу обучали.

И мы украшали

Столицу Победы — Москву.

Бывало,

Они, не скрывая сердечной печали,

В сердцах говорили,

Что нам

Не видать МГУ.

Заводы и фабрики

Мы

Заполняли собою,

Старались помочь,

Коль Отчизна на помощь звала.

От наших наставников

Знали мы, что перед боем

Вершились неспешно,

Но очень большие дела.

Да, мы украшали

Великий стопамятный город,

Едва отошедши

От горькой сиротской сумы,

Без зависти пели

О солнечных

Ленинских горах,

О храме науки,

Который

Построили

Мы.

* * *

Земля моя,

Родимая,

Родная,

Родильный дом

Грядущего,

Скажи,

Чего на этом свете

Я не знаю,

Что смог забыть,

Скажи и укажи.

Земля моя!

Я по твоим заветам

Немало видел

И немало знал.

Я не делил тебя

На части света —

Единою всегда воспринимал.

С тобой я познавал

России села.

Глазами видя,

Осязал душой

Полет пчелы

И взлет шмеля тяжелый,

И рой стрижей

Над реющей грозой.

С тобой, земля,

Не сетуя на беды,

Что выпадали мне,

В стране родной

Я жил величьем и огнем Победы

И поклонялся

Лишь тебе одной.

Я поклонялся

И цветам и травам,

Всему живому

На моем пути,

Я поклонялся

Вековым дубравам,

Пока их не успели извести.

Я памяти всех павших

Поклонялся.

Не зная миру подлинной цены,

Я поклонялся,

Я и преклонялся

Перед людьми,

Пришедшими с войны,

Что к дому шли,

Да не застали дома,

Что, строя дом,

Построили страну,

Рыдая над судьбою

Дяди Тома,

Над хижиной,

Не ведавшей войну.

ПОЭМЫ

Восставший над громом

Поэма

«Погиб при исполнении служебных обязанностей. Испытывая самолет новой конструкции, он до последней секунды передавал в эфир ценные сведения о прохождении испытаний, которые в будущем, при усовершенствовании машины, помогут исключить человеческие жертвы. Память о вашем муже, коммунисте, замечательном летчике-испытателе, будет вечно жить в наших сердцах.»

Из письма командования к жене.

Глава первая

Не из космических глубин

Исходит Родины понятье.

Она — созвездия рябин

И, если ты не отлюбил,

Любимой жаркие объятья.

Понятны Родины черты

В размахе песни соловьиной.

От малой тропки муравьиной

До лебединой высоты

Все — Родина:

Следы подков,

В оврагах хрупкая крушина,

И голос заводских гудков,

И ранний выкрик петушиный,

И храм,

Построенный в честь той

Или иной российской славы,

И алый флаг моей державы

Над покоренной высотой.

Вот гаснет розовая высь.

Звезда полей над взгорьем светит.

И в малом Родину заметишь,

Ты только пристальней всмотрись.

Все — Родина:

От мокрой ветки

До грома вышек буровых,

От образов великих предков

До современников моих.

В какой далекой стороне

Она впервые зазвучала?

Ей нет конца,

Как нет начала,

Она в тебе,

Она во мне.

Мы часть ее.

И потому

В ее бессмертии

Бессмертны.

И караул ее бессменный

Мы не доверим никому!

Глава вторая

Есть нам к чему

В этой жизни стремиться.

Только обидно,

Что с нами в пути

Люди подчас

Исповедуют принцип:

«После меня —

Хоть трава не расти».

Есть и другие,

Что с видом усталым,

Не отрицая

Полезность идей,

Жить в этом мире

Решительно стали

Самозабвенно —

Ради детей.

Мы, мол, помаялись,

Повоевали,

Поголодали с лихвою

Свое.

Жизни, мол, собственно,

Не видали —

Пусть хоть ребята

Увидят ее.

Детям не жизнь,

А небесная манна,

Зря их покой не тревожь:

В числа зарплаты

Деньги карманные,

Как говорится,

Вынь да положь.

Папа сынку

Настоящее строил.

Но, к удивленью,

В четырнадцать лет

Под зарубежных

Киногероев

Мальчик

Стараньями мамы одет.

Разве откажешь

Чаду родному?

Боже тебя упаси!

Время такое,

Нельзя по-иному:

Модный транзистор,

Кафе

И такси.

Папы и мамы

Лезут из кожи,

Их защищая

С пеной у рта,

Не понимая,

Что детям дороже

Встанет со временем

Их «доброта».

Не понимая,

Что времени ветер

Дует в лицо

Настоящих ребят.

Папы и мамы,

Когда-нибудь дети

Ваши потачки

Вам не простят!

Гляньте,

Как в робах рыбачьих

Ребята

В море уходят

Под рокот винтов.

Это романтики

Шестидесятых,

Наших,

Не очень-то мирных, годов.

Гляньте на девушек

В грубых спецовках,

В грубых,

Рабочих,

Земных сапогах.

Глядя на них,

Понимаю, неловко

Вам вспоминать

О беспечных сынках.

Да, мы прославили время

Трудом!

Но понимаете,

Милые люди,

Нам не давали

Гарантии в том,

Что не придется

Стрелять из орудий,

Что не придется

Стоять, как стена,

Вашим ребятам

Рядом с отцами...

О, как врагам

Ненавистна страна,

Где не запятнано

Алое знамя!

Наши святыни —

В вечных боях,

В зареве домен

Магнитостроя.

Родина знает:

Ее сыновья

Стали достойными

Славы героев.

Их миллионы,

Честных парней,

Гордость

Сегодняшнего поколенья,

Что бескорыстно

Преданы ей,

Правде ее

И ее повеленью.

Родина знает:

В трудные дни

Не подведут

Ни словом, ни делом.

Взглядом Гагарина

Смотрят они

В дали земные

И за пределы.

Нету для них в этом мире

Родней

Родины нашей,

Суровой и милой...

Да, поколение

Нынешних дней

Выдержкой, мужеством

Мир удивило!

В Чехословакии

Жалкая слизь

К нашим ребятам

Ползла с кулаками.

Только ребята

И под плевками

На провокации

Не поддались.

Молча стояли

Солдаты в шинелях,

Верные слову

И славе земли.

К ним подсылали

Девчонок с панели,

Только ни с чем

Эти крали ушли.

Враг удивленно

Ахал и охал,

Мол, не успели их разложить...

Эти ребята —

Наша эпоха,

Этим ребятам —

В будущем жить.

Их с озлоблением поносили,

Наших доверчивых,

Славных ребят.

Их не сломаешь,

Их не осилишь,

Ведь за плечами их

Память России,

Память живых

И павших солдат.

В страшных боях

Сорок пятого года

Русские,

Чехи,

Словаки

Легли

За бесконечно

Святую свободу

Русской,

Словацкой,

Чешской земли!

Мы не устанем

К миру стремиться.

И не забудем,

Как в тяжком бою

На потрясенной недавно

Границе

Пали ребята

За землю свою.

Мы никогда

Не забудем об этом,

Ибо за святость границ

Полегли

Верные дети

Отчизны Советов,

Может быть,

Лучшие парни земли!

Нашим ребятам

Доверен покой,

Кровью добытый покой

На границах.

Стены Смоленска

Над древней рекой

Могут

Величием вечным гордиться.

Здравствуй,

Энергии нашей накал,

Что неподвластен

Смерчам и бурям!

Здравствуй, Москва!

И священный Байкал,

Здравствуй века,

Комсомольск-на-Амуре!

Родина...

Чайка над Волгой парит.

Мчатся олени

По тундре холодной.

В снежных Саянах

Ручей говорит.

Хлопок цветет

На земле плодородной.

Реки.

Плоты, как дороги, бегут.

Слышится

Голос разбуженных пашен...

Мирную поступь земли

Берегут

Славные парни

Родины нашей.

Правда, читаем мы

С грустью порой

В литературно-

Критической прессе:

Если лишен недостатков

Герой,

Он для читателя

Неинтересен.

Ждет меня

Критики строгой хула.

Только вот

Что мне поделать с собою,

Если герой мой

Не бил зеркала,

Если доволен был

Трудной судьбою,

Если он верил

В дело отца,

В залпе «Авроры»

Не сомневался,

Если он сыном земли

Оставался,

Перед неправдой

Не прятал лица!

Глава третья

Мы были из одной деревни.

Она Древлянкою звалась.

У нас с ее названьем древним

Была особенная связь.

Мы потому нашли, быть может,

Ее в те горькие года,

Что нам была она

Дороже,

Чем все на свете города.

Мы не нашли родных и близких,

Мы только Родину нашли,

Где на фанерных обелисках,

Как искры,

Звездочки взошли.

Нам дали кров и хлеба дали,

И жизнь иная началась,

Нас приютила тетя Дарья,

Что сыновей не дождалась.

Она героями взрастила

Погибших в битвах сыновей

И нам дала

Любовь к России

И научила

Верить ей.

Нам довелось

Пахать и сеять,

Косить и у костров мечтать...

Была мечтою Алексея

Мечта особая — летать!

Бывало, самолет, как небыль,

Над лесом гулко просвистит,

И Алексей глядит на небо,

Да так, как будто сам летит,

Как будто — ни межи, ни поля,

Ни леса, ни самой земли, —

Летит,

Познав простор и волю

От всех забот и бед вдали.

О, как он нехотя

Прощался

С той самой волей в небесах

И вновь на землю возвращался

С грустинкой неземной в глазах!

Его душа была крылата...

Потом расстались мы.

И вдруг

Предстал в погонах лейтенанта

Мой побратим,

Мой верный друг.

Глаза такие молодые,

Такие синие глаза!

А на виски, уже седые,

Легла подзвездная роса.

В глазах смешинки то растают,

То вспыхнут с прежним озорством.

— Летаю, — выдохнул, — летаю!

Дружу с небесным божеством.

Лечу!

И двери неба настежь,

Толкую со Вселенной всей.

Лечу!

И выше нету счастья.

— А в чем же счастье, Алексей?

— В чем счастье, говоришь?

Отвечу.

Представь:

Земля еще во мгле,

А ты уже летишь навстречу

Заре, что близится к Земле.

Летишь, не удивляясь даже...

Штурвал к себе!

И всей спиной,

Всем телом ощущаешь тяжесть

И легкость тяжести земной.

Ты как бы слит с железной птицей.

Ты — сердце птицы той.

Она

В своих движеньях не вольна,

Вольна

Вперед и ввысь стремиться.

Да что там!

Проще говоря,

Летишь, приборы замечая.

Летишь,

И вот она, заря!

Ты раньше всех ее встречаешь.

Земля в наушниках звучит,

И ты ее дыханье слышишь,

И ты земным озоном дышишь,

И с ней ничто не разлучит.

С тобою неземная тишь,

Ты ловишь все земные звуки.

Нет ощущения разлуки,

Столь радостно,

Что ты летишь,

Что под тобой лесов прибой,

Что самолет тебе послушен,

Что Туполев

Или Ильюшин

Следят, волнуясь, за тобой.

И ты для них не тот, что прежде.

Не просто летчик, ты — творец.

Ты их мечта,

Ты их надежда,

Ты их соавтор, наконец!

Ты выполнишь Земли заданье.

В трудах минует много дней.

Пройдет машина испытанья,

Придет пора

Расстаться с ней.

Как по чему-то дорогому

Взгрустнешь

Украдкой от ребят...

Турбины над аэродромом

Тебе,

Восставшему над громом,

Земную славу протрубят!

Глава четвертая

Жизнь!

В это слово вмещаются очи

Самой любимой и самой родной.

Жизнь!

Это то, что тебе напророчит

Первый подснежник

Ранней весной.

Это тропинка к заводи лунной

Или дорога

К новым мирам.

Это тоска балалайки трехструнной,

Голос гармони по вечерам.

Это спокойствие отчего дома,

Это ладоней людских теплота.

Жизнь —

Это Родина в звоне черемух,

А для Алеши она — высота!

Там он бывал и зимою и летом,

Ввысь поднимался из света и тьмы.

Сколько он встретил

В небе рассветов

Раньше, чем мы!

Сколько он видел чистых закатов

Дальше других!

Да, высота

Поднимает крылатых,

Сильных и молодых.

Плыли под крыльями дальние дали

С темной грядою русских лесов,

Стлались равнины,

Горы взлетали,

Реки

Плескали солнце в лицо.

Как муравьиные тропы —

Шоссе.

И как игрушечные —

Составы.

Плыл самолет в голубой полосе,

Плыл, облака, как страницы, листая.

В этом пути не объявишь стоянку,

Даже когда по приборам

Поймешь,

Что под тобою

Речка Древлянка...

Речка Древлянка,

Как ты живешь?

Так ли, как прежде,

Рыбой богата,

Так ли шумлива в вешний разлив?

Трудно мне стало,

Названого брата,

Друга крылатого похоронив.

Помнишь,

Три рода назад мы с Алешей

Ночь провели на твоем берегу

В свете черемух, в лунной пороше...

Я эту ночь

Позабыть не могу.

Глава пятая

Цвела черемуха в низинах.

Плыла над омутом луна.

Восторженно-неотразима

Была в тот вечер тишина.

Она спала в ярах покатых,

В дремучих чащах ивняка,

И лишь на лунных перекатах

Катала камешки

Река.

Да колокольчики на донках

Пересекали тишину,

И монотонно,

Долго,

Звонко

Комар настраивал струну.

Неслышно

Звездочки дрожали,

И были соловьи тихи,

И мы у костерка лежали

И ждали сказочной ухи.

Да, тишина!..

Она над нами

Плыла, как звездная река.

В безветрии звучало пламя

Того скупого костерка.

Звучали

Звезды, травы, росы,

Светло звучали в тишине.

В той тишине звонкоголосой

Мы говорили о войне.

— Ты знаешь, — Алексей угрюмо

Привстал

И жадно закурил, —

Ты знаешь, я о ком подумал?..

О тех, кто жизнь нам подарил.

Нам помнить мужество солдата —

Отца иль брата на войне...

Мы чистой памятью богаты,

А этим жить тебе и мне.

Ну что б мы ныне людям дали

И чем бы насладились всласть,

Когда б не наша тетя Дарья

И наша правильная власть!

Мы с ней живем во всем согласно,

Она как истинная мать.

А власть

На то и власть,

Чтоб властно

Судьбой сынов повелевать... —

Он приумолкнул как-то сразу

И от окурка

Прикурил.

— А знаешь,

Я тебе ни разу

О Венгрии не говорил.

То как-то времени нехваток,

То думал, расскажу потом.

Ведь я входил в нее

Солдатом

В том самом пятьдесят шестом.

Бывает так:

Проснешься ночью,

А память сердце опалит,

И не сомкнешь до света очи,

Душа встревоженно болит.

Представь себе:

В тумане мглистом

Холодный город потонул.

Шли как во сне.

Но первый выстрел

Нас всех к реальности вернул.

Да, мы вели себя как надо,

Как долг в тот час повелевал.

Но скольких,

Кто со мной был рядом,

Сразили пули наповал!..

Мы в Будапешт вошли с рассветом,

Вошли

В предчувствии беды...

Я помню сквер у горсовета

И трупы,

Что свисали с веток,

Как черной осени плоды.

Да, это были коммунисты,

Что отбивались как могли,

Что для себя

Последний выстрел

На крайний случай

Берегли.

Они сдаваться не хотели,

Ведь каждый понял в эти дни,

Что проморгали,

Проглядели

«Колонну пятую» они;

Что под личиной «демократов»

Не разглядели вражьих лиц.

И вот пришла,

Пришла расплата

За пагубный либерализм.

Их в петли

Мертвыми вдевали.

Им больше нечего терять.

Но, мертвые,

Они взывали

Ошибок их не повторять.

А небо опускалось низко

И сквозь тяжелый смертный дым

Оплакивало коммунистов

И смерть

Сочувствующих им.

Земля, земля,

Ты стольких за день

Недосчиталась сыновей!..

Был враг в безумстве беспощаден.

В огне тех самых черных дней

Я видел женщин овдовевших,

Я видел,

Видел их в лицо —

Юнцов,

От крови опьяневших,

Стрелявших в братьев и отцов.

Я видел девочек тщедушных,

«Надежду будущих веков».

Они стреляли равнодушно

В седых, как совесть, стариков.

Стонали камень и железо,

Заслыша человечий стон.

Отпетые головорезы

Через открытый шли кордон.

Казалось,

Навсегда распята

Свобода вражеской рукой...

Но мы, советские солдаты,

Как и в далеком сорок пятом,

Вернули Венгрии покой.

А враг готовился упорно

К тем страшным, горьким дням земли.

Врагом посеянные зерна

Не сразу

Пулями взошли.

Рассчитывая на беспечность,

Над чувством Родины глумясь,

Таилась

Подлинная мразь,

Рядилась в общечеловечность.

Враг — торопиться не хотел он,

Поскольку

Выдержка важней.

Он делал ставку на незрелых

И оступившихся парней.

Учитывал их поименно

И знал их жалкие дела.

Не сразу

«Пятая колонна»

Петлю, как знамя, подняла.

Вот так!..

И Алексей устало

Пошел к обрыву над рекой.

В лесу спокойно рассветало.

А в сердце, в сердце —

Непокой.

Уха нетронутою стыла.

Росинки плавились в горсти,

Как цвет черемухи,

Светила

Спадали с Млечного Пути.

И где-то там

Туманной глыбой

Вставало солнце тяжело.

И с чавканьем плескалась рыба,

Дробя туманное стекло.

Мы молча речку покидали

В раздумье —

Каждый о своем.

Мы на могилу тети Дарьи

Пришли с Алешею вдвоем.

Теперь я понял,

Как похож он,

Простой погост в краю родном,

На тот,

Где ныне спит Алеша

Вовеки непробудным сном.

Глава шестая

О, кладбищ светлое забвенье,

Где запах мяты, резеды...

Чьих рук вы горькие творенья,

Крестов нестройные ряды?

Их тени незамысловато

Передвигает высота.

И солнца запах сладковатый

Стекает

С каждого креста.

Ни бронзы,

Ни иных надгробий

Не знает вековой погост.

Лишь небосвод

Над ним

Огромен

И, как бессмертье мира,

Прост.

Лишь сосен отсвет розоватый,

Да снег березовых стволов,

Да тишь рассветов и закатов

Над самым

Горьким из миров...

Здесь траву сроду не косили

И не сводили дерева.

(Не так уж много мест в России,

Где в полной мере,

В полной силе

Природа-матушка жива,

Где ни кострищ,

Ни банок ржавых,

Ни блесток битого стекла.)

Жила природа,

Как дышала,

И так же дышит,

Как жила...

Под небом, что не знает края,

Застыл клочок родной земли,

Где тетя Даша спит,

Не зная,

Что мы на встречу с ней

Пришли.

Вот все короче тень резная

От уходящей ввысь сосны...

Как спится, милая, родная,

Какие нынче снятся сны?

Мы помним,

Как перед разлукой

Ты с горечью произнесла,

Что доучить нас не смогла,

Что не смогла дожить

До внуков.

Как жаль, что ты не дожила!

А то бы радовалась с нами:

Ведь нас судьба не обошла

Ни грамотой,

Ни сыновьями.

Все, что могла,

Ты нам дала,

Тепла, любви не пожалела,

Жила —

Как на ветру горела,

Чтоб наша жизнь была светла.

Горел огонь.

И вдруг погас.

Но мир

Предельно совершенен:

Как свет угасших звезд,

До нас

Дошел тот свет

И стал священен.

Я славлю матерей земли,

Чьим бескорыстно нежным светом

В веках озарена планета,

С которой к звездам подошли.

Мы этим светом озарим,

Как славой, будущее наше!

За все,

Родная тетя Даша,

За все тебя благодарим...

Покой на кладбище такой,

Что кажется, весь мир в покое.

Травинку трогаешь рукой —

Травинка

Дышит под рукою,

Безоблачна, спокойна высь,

И только бубен солнца звонок...

И вдруг

Откуда ни возьмись

Глупышка,

Рыжий жеребенок!

Он вышел к нам

Из-за кустов.

В траве, как снег, белы копыта.

Он был один

Среди крестов,

Среди холмов могил забытых.

Он видел нас.

Он к нам шагал.

И, молча поравнявшись с нами,

Глазами карими моргал

И глупо шевелил ушами.

Он был до озаренья рыж

И не вязался с тем пейзажем.

Мальчишка,

Сосунок,

Малыш,

Куда ж ты, глупенький,

Куда же?

Ты только-только начал жить.

И, суть явлений постигая,

Сюда не следует спешить:

Тут, братец, жизнь совсем другая.

Иная жизнь,

Людей живых

Тут встретишь редко, очень редко.

Тут спят хозяева твоих

Далеких

И недальних предков.

Они жалели лошадей,

И кони верно им служили,

И хоть недолго, трудно жили,

Но жили

Верою в людей.

И ты доверчив неспроста,

Мордашкой тычешься в ладони.

Ты знаешь,

Мы ведь тоже кони,

Хотя живем без хомута.

И мы порой едва идем

Под непосильной ношей века,

Мы тоже верим

В человека

И от него

Того же ждем.

Тебе-то что!

От всяких бед

Тебя под брюхом спрячет мама.

А нам — опять идти упрямо

Путем утрат, путем побед,

Нам жить бедой любой беды,

Любой трагедии народной.

Вот почему мы несвободны,

Как в этот час свободен ты.

Но мы горды судьбой своей,

На гордость выстрадано право!

И в трудной славе

Этих дней

Есть наша с Алексеем слава.

Она под звездной высотой

Дойдет в намеченные дали.

И главное —

Что в славе той

Есть слава нашей тети Дарьи...

Тень от сосны была мала.

И безмятежный, ясный полдень

Был весь раздумьями наполнен

И словно

Не жалел тепла.

Его мы брали про запас —

Сгодится в пасмурной дороге...

И жеребенок тонконогий

Глядел доверчиво на нас.

Он брел за нами до села...

А за селом

У речки звонкой

Его родная мать ждала,

Звала тоскливо жеребенка.

О, как он резво к ней бежал

Широким лугом,

Без дороги,

Как ржал, как забубенно ржал,

Смешно отбрасывая ноги!..

Мы уезжали в тот же день,

Неся с собою

Запах пашен,

Покой российских деревень,

И от сосны резную тень,

И веру

В будущее наше.

Глава седьмая

Может, и мне не придется

Состариться...

Но и дожив до прощального дня,

Буду я верить,

Что после меня

Что-то останется.

После меня

Останутся горы,

Реки

И травы, полные жажды,

Ястреб останется,

По которому

Я промахнулся однажды.

Книга останется,

Что полистается

Да и забудется — выпадет срок.

Родина сыну в наследство останется,

Будет счастливей, чем батька, сынок.

Зори останутся, тихие зори,

Лунные заводи, звезды в колодцах —

Это всегда после нас остается,

Как остаются радость и горе...

Жил человек. Горевал. Веселился.

Умер...

А в мире все те же ручьи,

Тот же скворец на дворе поселился,

Звезды все те ж,

Но уже не твои,

Как это грустно!..

Рождаются травы,

Солнце гуляет в цветенье ольхи,

И величаво поют петухи.

Вот он поет, голенастый, горластый,

Отсвет зари на лихом гребешке.

— Ку-ка-ре-ку! —

Это, видимо, «здравствуй!»

На петушином его языке.

Жизнь — это песня, обычное дело.

— Здравствуй, горластый! —

Ответствую я.

Сонно калитка в тиши проскрипела,

Глухо в колодце плеснулась бадья.

— Здравствуйте, голуби!

Как вам летается?.. —

Солнце разбито гусиным крылом...

Все это было, было в былом.

Это и после меня

Останется.

Щебет овсянки,

Под елями снег,

Нежный подснежник на скосе оврага —

Все это радость,

И все это благо,

Если, конечно, жив человек.

Жив человек небесами,

Лесами,

Трудной дорогой, где легче вдвоем.

Радостным словом,

Даже слезами,

Песней о чем-то далеком своем.

Жив человек материнскою лаской

И неприметною

Лаской отца...

Жизнь познается с обыденной сказки,

Надо дослушать ее до конца.

Глава восьмая

Жизнь — это небо,

Где вечная смена

Ночи на полдень

И ведра на дождь,

Неутешительный траур Шопена

Рядом с «Камаринской» Глинки найдешь.

Невыносимо,

Горько,

Несносно

Видеть веселье рядом с бедой:

Радость грачей

На кладбищенских соснах

И причитанья вдовы молодой!

Помнится: вырыта темная яма,

Мерзлая глина на солнце блестит,

Дуб величавый

Все так же упрямо

Той, прошлогодней, листвой шелестит.

Голос оркестра военного

Горечью тронут,

И любопытные

Молча в сторонке стоят.

— Летчика, — говорят, — офицера хоронят,

Ишь ты, сколько солдат...

Я провожаю ровесника, друга,

Что-то о жизни его говорю.

Гвозди запели...

Кто-то упруго

Бьет по весеннему календарю.

В воздухе слово и плач повисают

Кажется,

Плачу не будет конца.

Я не стираю слезы с лица.

Вязкую глину в могилу бросаю.

Все.

Совершилось.

Гроб потонул...

После салюта

Тишь наступила...

Молча

Могильщик табличку воткнул

С номером этой последней могилы.

А пятилетний сынишка понять

Так и не смог этой горькой утраты:

Он обнимает

Испуганно мать

И прижимается к старшему брату.

Мальчик озяб на весеннем ветру,

Пусть на весеннем, а все же морозном.

Помню, как ранил он тело березы,

Старым гвоздем

Поцарапав кору.

Сок на березе

Молодо брызнул!

Мальчик губами к ране прильнул.

Таинство смерти

И таинство жизни

Как бы случайно он подчеркнул.

Были поминки.

День был заполнен.

Память — ушедшим.

Здоровье — живым...

Это не все,

Что сумел я запомнить

В день расставания с другом своим.

Глава девятая

Вот и не стало ровесника, друга.

Только могила.

И та далеко.

Лето минует,

Вызреет вьюга,

Будут сугробы лежать высоко.

И, возвышаясь над синью сугроба,

На небогатом кладбище том

К этому времени

Встанет надгробье

С традиционным разбитым винтом.

И с фотографии

Взглядом провидца

Будет Алеша

Мимо крестов

Молча глядеть

На огни и зарницы,

Что далеки от больших городов.

Все далеко,

Далеки автострады.

Узкоколейки поблизости нет.

Лишь августовские звездопады,

Лунная рожь

Да туманный рассвет.

Все впереди. Вологодское лето,

Длинная осень, зима и весна...

В эти края

К нему за советом

Будет наведываться жена.

Будет рассказывать,

Как ей живется,

Как сыновьям без него тяжело.

Мало ребятам вечного солнца,

Если отцовское гаснет тепло.

Малую жизнь они прожили вместе.

Что ж он оставил

Ей и семье?..

Мир не узнал из «Последних известий»,

Как мой ровесник

Жил на земле.

Помнится,

Радио как-то парадно,

Весело даже вещало в те дни

О зарубежных артистах эстрады,

Что воробьям безголосым сродни,

О хоккеистах и шахматистах

И о гитарах, что в рюкзаках.

Русские песни

В ритмике твиста

Плыли в эфир

На чужих языках...

Нет тебя больше, друг и ровесник!

Отблеск зари

На разбитом крыле...

Мир не узнал из дальнейших известий,

Что ты оставил нам на земле.

Глава десятая

Судьба Алеши...

Всяко было.

Скользили годы под крылом.

И сердце в вечность торопило,

Не забывая о былом.

Он мерил жизнь одною меркой —

Великой мерой наших дней.

А жизнь трудна у офицера

Советской Армии моей.

Как ни крути,

С каким вопросом

Ты к жизни той ни подходи,

Она обычно на колесах.

Велит — и ты опять в пути.

Опять казенная квартира,

Казенный хлеб, казенный стол

И память от былого мира,

Откуда некогда ушел.

Здесь новый день похож на старый.

Подъем. Полеты. И отбой.

По вечерам

Звучит гитара,

Шумит за окнами прибой.

Гитара — спутник неизменный

У летчиков и моряков...

Я был в том городке военном,

В одном из многих городков...

Алеша мастерил сынишке

Бумажных самолетов строй.

— Здорово, брат!

— Здоров, братишка! —

И — пир по случаю горой.

Наташа стол накрыла ловко

Под стать столичному столу.

Под звон казенной сервировки

Звучало радио в углу.

Мне даже рта раскрыть не дали.

И Алексей одно твердил:

— Ну, молодец!

В такие дали,

В такие дали прикатил!

Вот, брат, не думал,

Что осилишь

И в мыслях даже не держал.

Ведь к нам,

На самый край России,

Никто гостить не приезжал.

Что гости!

Жены не ко многим

Приехали.

И от тоски

На танцах убивают ноги

Женатые холостяки...

А мы живем,

На жизнь не плачась.

Бывают трудности.

Так что ж?

Ведь я бы жить не смог иначе,

Мне ровно жить — под сердце нож.

Признаться, слышал я от многих:

Мол, жизнь сложна,

Мол, путь тяжел,

Мол, день прошел — и славу богу.

А мне-то важно, как прошел.

Что за день я оставил людям,

Что дал работою своей?

Нет, у меня вовек не будет

Таких «абы прошедших» дней...

Ты помнишь,

Нас учили в школе

Жить для народа, для страны.

Мы постигали в комсомоле,

Какими Родине нужны.

Нам жизнь дала любовь к России

И веру в Ленина дала,

Она нас бережно растила

На настоящие дела.

Мы верили мечте высокой,

Копили веру про запас.

И Чкалов — легендарный сокол —

С киноэкрана видел нас.

Да, это время вспомнить любо,

Оно принадлежит

Векам!

Покрышкину и Кожедубу

Мы поклонялись, как богам.

Мы знали:

Нам придется строить,

Судьбу Отечества решать.

И, зная всех своих героев,

Мы им старались подражать.

Когда б не Чкалов,

Молвить кстати,

И вся геройская родня,

Какой бы летчик-испытатель

Сегодня вышел из меня?

Мы научились жить и строить.

Но я грущу порой не зря:

Бывает, слышишь о героях

По красным дням календаря.

И, слов высоких не жалея,

Мы говорим —

Черт побери! —

О Чкалове — на юбилеях,

А что ни день — Экзюпери.

Хороший летчик был, не спорю.

Но громче надо говорить

О тех,

Кто нас с тобой от горя

Сумел когда-то заслонить...

Да, Алексей был прав, не скрою.

Он каждой клеткой ощущал

Дыханье всех своих героев,

Чью память жизнью защищал...

Дремал сынишка на кровати.

Спала Наташа за стеной...

В ту ночь грустил передо мной

Прекрасный летчик-испытатель.

Он говорил,

Что мы не знаем,

Какой геройской жизнью жил,

Каким был летчиком Гарнаев,

Что людям до конца служил;

Какою жил он светлой верой,

В дни мира жил, как на войне...

А он бы мог служить примером

Служения своей стране.

Был Алексей знаком с ним лично...

Ну, нет, Гарнаев, ты живешь!

Что смерть? Она, как жизнь, обычна.

А против жизни не попрешь.

Да, смерти нет!

А есть работа...

Не ради длинного рубля

Здесь покоряют

Самолеты,

Что в муках создает земля.

В бессмертье веру не роняя,

Здесь

Не дрожат за жизнь свою.

И самолеты здесь меняют,

Как некогда

Коней в бою!..

Я думал:

Сколько же Алеше

Еще придется испытать

Во имя тех парней хороших,

Которым предстоит летать,

Которым жить во имя мира,

Что завоеван на войне,

Дарить цветы родным и милым,

На верность присягнув стране!

Им беспокойное наследство

Вручает

Родина моя...

А в памяти всплывало детство,

Родные отчие края...

Под песни, сердцу дорогие,

Которых нынче не слыхать,

За окнами

Валы морские

Устало

Начали стихать.

Звучали как-то приглушенно

Те песни в утренней тиши,

Что мы когда-то

По вагонам

С Алешей пели от души.

О, голос песен довоенных,

Военных песен громкий глас!

Те песни в памяти нетленны,

Что в люди выводили нас.

Мы с ними постигали время

И мирных лет,

И грозных лет.

«Не то что нынешнее племя», —

Как некогда сказал поэт.

Все больше песенки, не песни.

То громкий вон, то шепоток.

Но что поделать!

Всем известно:

Платок не кинешь на роток.

Поют,

Поют принципиально,

Лжеромантично, например,

В манере вненациональной,

На худший западный манер.

А век двадцатый — век бурлящий!

И горько знать,

Что в наши дни

Свиданье с песней настоящей

Большому празднику сродни...

В окно глядел рассвет погожий.

Рев реактивный нарастал...

Я знал о том, кем был Алеша

И кем он в этой жизни стал.

Я знал, чем жил и дорожил он.

И можно ли забыть о нем?..

Пока такие люди живы,

Бессмертны

Звезды над Кремлем!

Глава одиннадцатая

Он к жизни равнодушным не был.

И, дорожа пришедшим днем,

Благословлял

Дорогу в небо,

Что по ночам грустит о нем

И ждет его крылатой птицы,

Чтоб одиночество забыть,

Чтоб с ней

В одном полете слиться

И в звездный путь поторопить!

О, небо над аэродромом!

Заря,

Как розовый гранит,

Над грозным реактивным громом

Свое спокойствие хранит.

Огней сигнальное движенье.

Команды четкие слова.

В зенит до головокруженья

Восходит неба синева.

Все это видел я когда-то.

Мне скажут: «Невидаль!»

Ну что ж!

Аэродром в тех самых Штатах

На наш, наверное, похож.

И там, я думаю, все то же.

И там уходят в звездный путь.

Вот только

Люди не похожи.

И в этом

Вся земная суть.

Там

Смерть моей земле пророчат,

Внушая ненависти пыл.

Там жив, наверное,

Тот летчик,

Что Хиросиму ослепил.

И на испытанных машинах

Земле Вьетнама смерть несут

Те самые,

Что ныне живы,

А завтра ждет их Страшный суд...

О, небо над аэродромом!

Я полюбил тебя давно,

Ведь ты одно

Над каждым домом,

Над каждым городом одно.

И день и ночь в твоих просторах

Летят Отечества сыны,

Чтоб просыпался каждый город

Под мирный гимн моей страны,

Чтоб мог народ спокойно сеять,

Не зная посвиста свинца,

И чтобы дети Алексея

Гордились Родиной отца,

Чтоб знали,

Что она крылата,

Что в той крылатости

Светла

И та трагическая дата,

Что жизнь его оборвала.

Садам — цвести.

Расти — заводам.

И самолетам — ввысь лететь...

А людям — жить земной заботой

И в небо звездное глядеть.

Им жить в немеркнущем движенье...

А детям помнить,

Что они

Собой являют продолженье

Дорог, пришедших в наши дни.

Им жить теплом родимых пашен,

И, веря в жизнь иных планет,

Им верить,

Что дороже нашей

Планеты не было и нет,

Что в славе новых поколений

Та не состарится земля,

Где вечен

И бессмертен Ленин,

Как стены древнего Кремля.

1972

Глазами столетий

Сыну моему Владимиру

Патриотический монолог 1

Над тишиной

Кладбищенских распятий,

Над светлой синевой озер и рек

Он был,

Как бог,

Велик и непонятен —

Еще не знавший крыльев

Человек.

Он брал топор.

И на ветру гудела,

От солнца бронзовея,

Борода!..

И по ночам

Вселенная глядела

На пахнущие стружкой города.

Глядела тихо,

Звездно,

Удивленно,

Далеким светом до земли достав...

И города

Мигали поименно

Веселыми кострами

У застав!

2

В кабацком гуле,

В горькую минуту

Кабатчику рубаху заложив,

Пел человек

И плакал почему-то,

На руки подбородок положив.

Пел человек...

Он был

И здесь великим,

В минуту грусти, горя своего,

Лишь водка унижала,

Как вериги,

Высокое достоинство его.

Его ли только!

Водку принимая,

Работали,

Как поршни,

Кадыки...

Пел человек,

И песню понимали,

И доверяли песне мужики.

А он все пел,

Хмельно кусая губы,

О горьком одиночестве своем,

О Любушке,

Которая не любит,

Которая не думает о нем.

И над землей усталой, пропыленной,

Когда она восторженно спала,

Та песня

О любви неразделенной,

Спокойная и светлая,

Плыла.

Она была вольна,

Как в поле птаха,

Чиста,

Как синева озер и рек...

И вновь

Кабатчик

Возвращал рубаху

И говорил:

— Я тоже человек...

А утром

Снова солнышко светило.

И, жизнь свою не помянув добром,

Шел человек в рубахе

По стропилам,

Играючи зеркальным топором...

Любовь неразделенная!

Откуда

Она пришла желанью вопреки?

На силу не надеясь и на удаль,

Шли мужики,

Как в храмы,

В кабаки!..

Но предок мой

Забыл кабак,

Оставил,

И с верным

Непропойным топором

Он день и ночь

Красу земную славил,

Как говорят, не описать пером.

Он поднимал

В заоблачные дали

Красу земли

На легких куполах.

И в честь его

Колокола

Звучали,

Оповещая о его делах.

Его любовь звала.

Он шел на голос

Любви неразделенной и святой.

Во славу той любви

Клонился колос,

Отяжелевший, солнцем налитой,

Во славу той любви

Вставало солнце,

И таял снег в холодном январе,

И яблоня цветущая

В оконце

Стучала, просыпаясь на заре...

Когда враги

Вторгались в наши земли,

Когда стонала Родина в крови,

Мой предок шел,

Пощады не приемля,

На правый бой

Во имя той любви...

Она — огонь,

Что в стужу обогреет,

Лесной родник,

Что в пекле охладит.

Она, в тебя поверив,

Подобреет,

Ответною любовью наградит.

Так и случилось.

И порою вешней

«Люблю» сказала Люба у плетня.

Так и случилось.

Иначе, конечно,

Я был бы нем

И не было б меня.

3

О, предок мой!

Благословлен тобою,

Иду туда, зарею осиян,

Где так гордятся прадедов судьбою

Сто двадцать миллионов россиян!

Иду к России...

На ее тропинках

Все та же поднимается трава,

И на озерах

Та же синева,

И та же в чистом небе голубинка,

Все те же звезды

В черной высоте,

Все те же сосны

И все те же росы.

Все те же песни

И все те же слезы,

Все те же люди,

Те же,

Да не те!..

Когда у деда

Не хватило силы,

Чтоб выйти на весеннее крыльцо,

Он с грустью

Смерти поглядел в лицо

И умер,

Детям передав Россию.

Он славно пожил...

И его топор

Светло звучал по городам и селам,

Да так звучал,

Что эхо

До сих пор

Несет

Его напев и звон веселый.

В семнадцатом,

Оставя ремесло,

Он с топором заветным

Распрощался.

Пошел в огонь

И всем чертям назло

Он из огня веселым возвращался.

Шел по фронтам —

Был жив и невредим

(Его, должно быть, пули обходили)

И брал дворцы,

Построенные им,

Брал города,

Что предки возводили...

И после,

Позабыв огонь атак,

Придя домой к родимому порогу,

Он песни пел!

(Теперь поют не так!)

А как плясал!

(Сегодня так не смогут!)

Он появлялся на крыльце чуть свет,

Чтоб не проспать

Ни одного рассвета...

А смерть его

Уже бродила где-то,

Уже ждала,

Должно быть, много лет...

4

Отечество!

Его передавали

Из рода в род

Без родовых бумаг.

Отечество!

И за него вставали,

Когда у дома появлялся враг.

Отечество!

И в бой за правоту,

Не думая о славе и наградах,

Шли деды и отцы

На баррикады

И знали,

Кто — по эту,

Кто — по ту.

Я славлю баррикады той поры,

Когда дорогу к свету

Расчищали

Булыжники

И наши топоры,

Те самые,

Что предки завещали.

В те годы было проще и ясней...

Но, прошлое окинув беглым взглядом,

Я думаю:

Напрасно баррикады

Не сохранили

И до наших дней.

Они бы не мешали нам в пути,

И совесть

Каждый мог по ним бы сверить.

Нет баррикад.

И разбери поди.

Кто чем живет,

Во что сегодня верит...

Кто он,

Тот самый

Юркий краснобай,

Что в грудь стучит,

Отечеством клянется?

Он в день войны

С Москвою расстается

И в тыл бежит —

На свой «передний» край.

Скрывая равнодушное лицо,

Он не смущался, видимо, нимало,

Когда вдова

Венчальное кольцо

На корку хлеба

У него меняла.

Ему плевать,

Что третью ночь подряд

Не спит в цеху, припав к станку,

Рабочий,

Что где-то накрывает цель снаряд,

Бессонные оправдывая ночи.

Ему бы только

Жаркий звон монет.

А в остальном

Ему плевать,

Что где-то

Глядит печально Родина Советов

На кровью обагренный партбилет.

Ему плевать,

Апостолу рубля,

На эту кровь

В отцовском партбилете,

Плевать,

Что мать мою взяла земля,

Плевать,

Что я один на белом свете.

Нет, не один!

Отечество со мной.

И я его наследую по праву.

Нелегкою и страшною ценой

Досталась мне земля отцовской славы.

И он, конечно, жив,

Тот краснобай,

Что по тылам

Слонялся воровато.

И ты, земля,

Ни в чем не виновата,

Не виновата, дорогая, знай.

Он жив!

Но я-то мимо не пройду,

Не промолчу,

Когда молчать не надо.

Я славлю нашей правды баррикады,

Я вижу,

Кто — по эту,

Кто — по ту!..

Мне скажут:

— Эка парня повело!

Какие баррикады в наше время?

Переходи-ка, брат, к любовной теме.

Риторика — пустое ремесло.

Ты не о том хлопочешь, —

Скажут мне, —

Ну, согласимся,

Всякое бывало.

Земля давным-давно отвоевала,

А ты опять толкуешь

О войне...

5

Да, на рентгеновских экранах

Они, пожалуй, не видны —

Незаживающие раны,

Беда и боль родной страны.

В календарях

Мелькают даты

Не поражений,

А побед...

Мы забываем о солдатах,

О тех,

Кого на свете нет.

Мы забываем об утратах,

Не чтим могильные холмы.

А каково живым солдатам?

Их тоже забываем мы.

Да, это правда,

Мы-то знаем!

И каждый подтвердить готов,

Что лишь за чаркой

Вспоминаем

О мужестве живых отцов.

Мы вспоминаем их награды,

Медали их

И ордена.

А кто-то говорит:

— Не надо!

Она давно была, война...

А вы себе на миг представьте,

Вы, незнакомые с войной,

Как плачут маршалы в отставке,

Исполнив долг

Перед страной;

Как плачут старые солдаты,

Как, покидая этот свет,

Они нам оставляют даты

Былых

Немеркнущих побед.

Незаживающие раны,

Беду и боль родной страны

Нам оставляют ветераны

Победной, горестной войны...

Но не кому-нибудь другому,

А нам,

Когда придет беда,

Вставать за жизнь родного дома,

За нашей славы города;

Идти,

Как шли отцы когда-то

За землю Ленина на бой!..

Все чаще

Родины солдаты

От нас уходят на покой.

И звук «Интернационала»

Плывет за гробом в тишине...

И понимаем мы,

Как мало

Нам рассказали

О войне...

6

Я должен думать

Как наследник

Величия моей страны:

Придет пора —

Умрет последний

Участник прожитой войны.

Умрет...

И станет тихо-тихо.

И разольется тишина

Над зацветающей гречихой,

Над голубым простором льна.

Умрет...

И кто тогда расскажет

Не книжно,

А изустно,

Так,

Как может рассказать не каждый,

А лишь познавший боль атак,

О бедах тех,

Что выносили

Сыны отечества в бою,

На горестных полях России

Спасая правоту свою?

И кто расскажет про геройство

И преданность родной стране?..

Все было сложно,

Но и просто

На той чудовищной войне.

7

Что лучше: жизнь — где узы плена,

Иль смерть — где русские знамена?

В героях быть или в рабах?

Федор Глинка

Я не о тех,

Кто в плен попал,

Рук не подняв в суровом поле,

Кто как подкошенный упал,

В себя придя

Уже в неволе.

Да будет справедливым стих,

Не ранит тех,

Кто, обессилев,

Был предан матери-России!

И я, конечно, не о них...

Что слава?

Дым и жалкий тлен.

И подменяют постепенно

Бессмертье

Не пошедших в плен

Трагедией военнопленных,

Понятно,

Не легко в плену.

Понятно,

Что и там сражались.

Понятно,

Вызывают жалость

В плену проведшие войну...

Но, думая об их судьбе,

Я помню мужество солдата,

Что бросил под ноги

Себе

Уже последнюю гранату.

С последней пулей

У виска

Рванулось дуло пистолета,

И смерть взяла

Политрука:

Он спит в снегах

Под Ельней где-то.

На их могилах — по звезде.

Их нет в живых.

Но вы не верьте,

Что правы не они,

А те,

Кто в плен пошел, уйдя от смерти.

Иным покажется порой,

Такое слушая сегодня,

Что неизвестно,

Кто герой:

Кто принял смерть

Иль руки поднял?

Больная, так сказать, струна.

И на нее легко поддаться.

Не дай-то бог, опять — война!

Нам, что же, в плен идти сдаваться?

О, как того враги хотят:

Чтоб потускнели наши флаги,

Чтоб мы забыли

Тех солдат,

Что свято верили присяге!

Я приобщаюсь к их судьбе.

Случись такое, как когда-то,

Я брошу под ноги

Себе

Уже последнюю гранату.

По мне судьба политрука,

Что спит в снегах

Под Ельней где-то,

И — дуло,

Дуло пистолета

С последней пулей

У виска...

И слава тем,

Кто грудью встал,

Кто выстоял в сраженьях жарких

И с полным правом

В Трептов-парке

С мечом

Взошел на пьедестал!

8

Все те же звезды в черной мгле,

В своем пространстве безвоздушном.

Но знаю я:

Они не равнодушны

К рождению и смерти на земле.

Я перед их величьем замираю,

Ведь не случайно

Миллионы лет

Несли они,

До срока умирая,

На нашу землю свой далекий свет.

Им нелегко, наверное, скиталось.

Но заглянули

В наш двадцатый век

Свидетели того,

Как жизнь рождалась,

Как вырос в ЧЕЛОВЕКА

Человек.

Они в своем величии спокойны.

Но почему-то, думается мне,

Они грустят,

Когда пылают войны,

И радуются

Мирной тишине.

Еще недавно,

Грусти не скрывая,

Они беззвучно плакали

Вдали

И тихо опадали,

Застывая

На обелисках горестной земли...

Им радостно

Глядеть на нашу землю,

На мир,

Что нами выстрадан в бою.

И каждая из них

Покою внемлет,

Как мы весной внимаем соловью.

Им важно знать,

Что мы — творцы и боги,

Нам можно тайны доверять свои;

Им важно,

Что они не одиноки,

Что с ними — люди,

С ними — соловьи!

1963

Набатные колокола

Поэма

Светлой памяти

русского художника

Павла Дмитриевича Корина

Пролог

Набатные

Молчат колокола.

Их музыка

Как будто умерла.

Им не звучать

Над Волгой,

Над Окой,

Над вольным Доном,

Над Москвой-рекой.

Их гневный голос

Навсегда затих,

Как в колыбелях,

В звонницах седых...

А было — били,

На подъем легки.

И купола

Сжимались в кулаки.

И мирный люд

Снимался со дворов

И шел на гуд

Литых колоколов.

И пахари,

Не допахав борозд,

Вставали над землею

В полный рост,

И ржали кони,

Чуя седоков,

И разлетались искры

От подков.

И так — всегда,

Когда грозит беда...

Теперь — не то,

Теперь — не те года.

Набатные

Молчат колокола.

Их музыка,

Похоже, умерла.

Им не звучать

Над Волгой,

Над Окой,

Над вольным Доном,

Над Москвой-рекой.

Их гневный голос

Навсегда затих,

Как в колыбелях,

В звонницах седых.

А жаль!..

Покамест нам

Грозят войной,

Покамест не спокоен

Шар земной,

Я бы хотел,

Чтоб в дни победных

Дат

Гудел

Предупреждающе

Набат!

Над Волгою гудел

И над Окой,

Над вольным Доном,

Над Москвой-рекой,

Гудел,

Не уставая говорить,

Что с русскими

Не следует дурить,

Что русские,

Как никогда, сильны,

Хотя они

Устали от войны!..

И пусть молчат,

Молчат колокола.

Я знаю —

Память их не умерла,

Она живет —

Над Волгой,

Над Окой,

Над вольным Доном,

Над Москвой-рекой!

1

Ни возгласа,

Ни слова примиренья,

Я — безымянный.

Я — умру в ночи.

Меня уже пытали палачи

За семь веков

До моего рожденья...

У рыжего эсэсовца

Глаза

Глядят так ненавидяще и стыло,

Как у того,

Что семь веков назад

Мне выжег очи

И зарыл в могилу.

Вначале,

Ласку на лице храня,

Суля чины,

Кресты,

Богатство,

Званья,

Он Родину предать

Просил меня,

Но понял,

Что — напрасные старанья.

Теперь он бьет.

Который день!

Он бить

Уже устал,

Как пес последний лая.

Вот он меня грозится

Ослепить.

Но дважды ослепить нельзя,

Я знаю.

Он разъярен.

Он не поймет никак —

Откуда у меня берутся силы.

А я — бессмертен,

Как бессмертен флаг,

Что вечно реет

Над моей Россией!

Бессмертен я,

Пока они живут —

Смоленские, рязанские березы,

Пока по небу облака плывут

И травы на заре

Роняют росы.

Пока бессмертны

Ленина слова,

Пока жива священная свобода.

Бессмертен я,

Пока она жива —

Бессмертная История народа.

2

В краю березовом, веселом,

Под светом ласковой земли

Стояли

Солнечные села

И реки

Быстрые текли.

Там жили русичи,

Которым —

Уж так велось из века в век —

Был каждый ствол березы

Дорог,

Поскольку он

Дарил им свет.

Дарил им сок

Порой весенней,

А летом — радужную тень,

Дарил здоровье

И веселье

На троицын веселый день.

Был многолик — не без причины —

Березы праведный удел.

В ней — и дрова,

И свет лучины,

И угли

Для кузнецких дел.

И деготь,

Что сродни бальзаму

И для телег,

И для телес...

Весенний свет перед глазами —

Березовый веселый лес!..

И дух березовый

По баням

Гулял —

Аж не видать ни зги.

Какие из березы сани,

Какие дуги-радуги!

А кто из младших братьев наших —

Мы вспоминаем, повзрослев, —

Не ел березовую кашу,

С той каши сразу поумнев?

А береста?

Какое благо,

Какие, право, чудеса!

И туеса

Для летних ягод,

И для орехов

Туеса.

В той бересте

И связь живая

С историей, что не молчит,

И переписка

Деловая,

И вздох влюбленного в ночи...

Раскачивались,

Словно пели,

Среди березовых лесов

Берестяные колыбели,

Как маятники от часов.

Они отсчитывали время,

Они выпестывали нас —

Рожденное для мира племя

И для войны —

В урочный час...

3

Нет, не ждали мы гостей —

Эдакого чуда:

Триста тысяч

Лошадей,

Тысяча

Верблюдов.

Бешено

Колокола

Били,

Били,

Били!

Вздрагивали

Купола

И гостей слепили!

Ощетинилась сосна,

Ель колючей стала.

И берез белизна

По глазам

Хлестала!

У Батыя от берез

Слезы,

Слезы,

Слезы.

Не сдержать Батыю слез —

Больно

Бьют

Борезы!

Ни проехать,

Ни пройти —

Все березы на пути.

Не проскачет богатырь,

Не пробьются грозы!..

И тогда

Велел Батый

Вырубить березы.

4

В селе,

Где храм был бело-розов,

При храме,

Но в своей избе,

Жил человек с душой березы,

С ее судьбой

В ее судьбе.

Семен,

Родившийся весенним

Черемуховым светлым днем,

Был хлеборобом

По рожденью,

А по призванью —

Звонарем.

Призвание — не наказанье,

И медные колокола

Звучали так,

А ж над Рязанью

Летела музыка села.

Летела,

Оглашая лоно

Родной березовой земли

Малиново-медовым звоном

В беспечно дремлющей дали.

В жару ли,

В холод ли,

В морозы —

Семен, бывало, отзвонит,

Он отзвонит,

А гул в березах,

Как эхо, все еще стоит.

Шумят березы —

Глянуть любо:

Краса земли светла, мила...

Великим был березолюбом

И прирожденным жизнелюбом

Звонарь из нашего села.

Бывало,

Солнце замирало,

Сбивались облака в кружок,

Когда играл

В тумане алом

Берестяной его рожок.

Он был затейник

И кудесник,

Знаток движения светил.

И это он

Березе

Песню

Во дни веселья посвятил.

Во поле береза стояла,

Во поле кудрявая стояла.

Люли, люли, стояла,

Люли, люли, стояла.

Некому березу заломати,

Некому кудряву заломати,

Люли, люли, заломати,

Люли, люли, заломати.

Я ж пойду погуляю,

Белую березу заломаю.

Люли, люли, заломаю,

Люли, люли, заломаю.

Срежу с березы три пруточка,

Сделаю три гудочка.

Люли, люли, три гудочка.

Люди, люди, три гудочка.

Четвертую балалайку.

Пойду на новые на сени.

Люли, люли, на сени.

Люли, люли, на сени.

Стану в балалаечку играти,

Стану я милого будити.

Люли, люли, будити,

Люли, люли будити.

— Встань ты, мой милый, проснися!

Ты, душа моя, пробудися!

Люли, люли, пробудися,

Люли, люли, пробудися.

Вот тебе водица, умойся!

Вот тебе полотенце, утрися!

Люли, люли, утрися,

Люли, люли, утрися.

Вот тебе икона, помолися!

Вот гребешок, расчешися!

Люли, люли, расчешися,

Люли, люли, расчешися.

Вот тебе башмачки, обуйся!

Вот тебе кафтанчик, оденься!

Люли, люли, оденься,

Люли, люли, оденься...

5

Когда умрет

Последняя береза,

Умрет последний

Русский человек —

Заплачет небо!

И, как ливень, слезы

Обрушатся в проемы мертвых рек.

И тишина

Расколется от грома,

Накроет травы

Черная вода,

И медленно

Закружатся вороны

Над горьким прахом

Нашего труда.

И жизнь славян

Покажется вопросом,

Который никому не разрешить, —

И вряд ли вспомнят нас,

Русоволосых,

Великих...

Не умевших дружно жить.

6

Семен,

Восстав от сна до зорьки,

Взойдя к своим колоколам,

Узрел пришельцев

Взглядом зорким.

Услышал стук, и гвалт, и гам.

И так колокола восстали,

Что мертвый

Должен был восстать!..

Но, как ни странно,

Люди спали.

И он один

Пошел на рать.

И думал лишь с недоуменьем

О людях своего села:

То ли нашло на них

Затменье,

То ль глухота свое взяла?

То ль убоялись супостата?

То ль оттого никто не встал,

Что каждый

Собственную хату

За хату крайнюю считал?..

И конь дорогою привычной

Сквозь сизый лес Семена нес.

Завидев рать,

Он крикнул зычно

И дедов меч легко вознес.

И с верой в родину, как в бога,

Завидев мертвые стволы:

— Не дам, — вскричал, —

Березы трогать,

Что сердцу русича милы!..

И от его меча —

О чудо! —

Вдруг стало в сумерках светло.

— Кто вы такие,

И откуда,

Как саранчу, вас принесло?!

Зачем пришли на нашу землю?.. —

И, взора не сводя с меча,

Батый,

Семена гласу внемля,

Из свиты кликнул толмача.

— Ну, хорошо, —

В спокойном тоне

Батый с достоинством сказал, —

Деревья мы твои не тронем,

Скажи дорогу на Рязань...

Вдали пропел хрипатый кочет.

И, шутовской отдав поклон:

— А больше ничего не хочешь? —

Спокойно вымолвил Семен.

Батый как будто не заметил

Озлобленного шутовства.

— Хочу, — негромко так ответил, —

Но выслушай меня сперва.

Ты, вижу, храбр.

Батыр сложеньем.

И я, завоевавший мир,

Тебя прошу об одолженье:

Иди служить ко мне, батыр.

Ну, кто ты?

Червь!

А я навеки,

Коль захочу, озолочу.

Я дам тебе поля и реки

За службу,

Если захочу.

Я дам тебе рабынь красивых

Из всех земель, что покорил.

Ценю я в людях мощь и силу,

Я многих

Щедро одарил.

Я дам тебе коней,

А кони

У нас не кони,

А гроза!

Деревья мы твои не тронем,

Веди дорогой на Рязань...

Толмач переводил толково.

И, обратившись к толмачу,

Сказал Семен:

— Я тоже слово

Ответное

Сказать хочу.

Мне не страшна твоя немилость,

Мне милость

Застит белый свет.

Так знай, завоеватель мира,

Что на Рязань

Дороги нет.

Твои посулы презираю.

Они постылы.

Потому

Я жизнь свою не замараю,

Уж лучше честно смерть приму.

Ты — хан.

Тебе со мною драться

Негоже, знаю, да и зря.

Я все решил.

Пора решаться!

Любого кличь богатыря.

Не посрамлю земли родимой,

С которой вместе жил и рос... —

И завязался

Поединок

При свете утренних берез!

Со сталью сталь сошлись, бряцая.

А тот,

Еще недавний звон,

Течет,

Набатно восклицая:

— Держись, Семен!

Держись, Семен!..

За ним —

Исполненный любови

Отцовский край

И свет берез.

А за пришельцем —

Реки крови,

И горе вдов,

И море слез.

И ханские рокочут трубы,

Мол, надобно кончать скорей...

С тоской

Глядит Батый на трупы

Поверженных богатырей.

— Пора кончать! —

Батый рукою

Махнул.

И воины его,

Как полноводного рекою,

Пошли,

И все — на одного.

Был выбит меч из рук Семена.

Пощады воин не просил,

Лишь беззащитно-горьким стоном

Леса родные огласил.

Его скрутили и связали...

Батый невиданно зверел.

И вновь,

Чтоб путь пробить к Рязани,

Рубить

Березы

Повелел.

Чтоб щедрость ханскую прославить,

От гнева поостыв,

Не зря

Одну

Он повелел оставить

Для русского богатыря...

Глядит Семен глазами боли

И в кровью залитой заре

Сквозь дымку видит

Чисто поле

С одной березой на бугре.

Был щедр Батый,

Велик и грозен...

По воле пришлого царя

На той

Единственной березе

Враги распяли звонаря.

Он умирал,

Дивясь невольно

Тому, что надо умирать,

Что умирать совсем не больно,

Вот только больно сознавать

Свое бессилие

Пред теми,

Кто одолел тебя в бою,

Кто сеять ненависти семя

Пришел на Родину твою.

Ах, как же больно,

Что с любимой

Пожить в согласье не успел,

Не дал детей земле родимой.

Но все же Родину воспел.

Успел

Еще до Коловрата

Он встретить вражескую рать...

Страшна Батыева расплата.

И все ж не страшно умирать.

Он умирал,

Того не зная —

Да и откуда б ведал он! —

Что не Батыю,

А Мамаю

В то утро он нанес урон;

И что до Дмитрия Донского

Еще за полтораста лет

Ко славе поля Куликова

Он проторил свой кровный след.

Он сделал все

Во имя дела,

Которым Русь уже жила...

Над ним береза шелестела,

Как будто тихо песню пела

И сон героя берегла.

Во поле береза стояла,

Во поле кудрявая стояла.

Люли, люли, стояла,

Люли, люли, стояла.

Некому березу заломати,

Некому кудряву заломати.

Люли, люли, заломати,

Люли, люли, заломати...

7

Так что же случилось с тобою,

Земля,

Что в холодной ночи

Березы —

На поле боя,

А воины — на печи?

Каленые стрелы Батыя

Им видеть не довелось.

И снится им,

Снится Россия —

Белая от берез...

Когда же от сна они встали,

Увидели —

В серой мгле

Березы

Белели крестами

На вытоптанной земле.

Кровавые росы,

Как слезы,

С ветвей, что зарей обожгло,

Роняла печально береза

Распятому на чело.

Ему уже боли не слышать

И павших не видеть берез.

И было так тихо,

Что тише

Нельзя и представить всерьез.

Рыдала над телом подруга.

Поверженно стыли леса.

И люди

Стыдливо

Друг другу

Заглядывали в глаза...

Вдруг сами собой загудели

Семеновы колокола.

И поняли люди на деле,

Что Родина к мести звала.

Набатным

Неистовым звоном

Над кладбищем мирных берез

Звала

Отомстить за Семена,

За горе, что ворог принес.

Звала

К единенью,

В котором

Спасенье и слава Руси.

Звала

Позабыть о раздорах,

И слышалось в звонах:

— Спаси!..

Во поле береза стояла,

Во поле кудрявая стояла.

Люли, люли, стояла,

Люли, люли, стояла...

8

От Батыя

До Мамая —

Полтора столетья

Жили мы,

Не принимая

Злое лихолетье!

Лихолетье —

Это плети,

Полонянок слезы.

Поредели в лихолетье

Русские березы.

Потемнели очи сини —

С горя, не иначе.

Лихолетье —

Мать о сыне

Безутешно плачет.

В лихолетье

Непокорным

Головы рубили,

Но свободы нашей корни

Все же не убили...

Вроде жили под пятою,

Вроде б в рабстве жили,

Но с Иваном Калитою

Мы казну нажили.

Нам, Историю листая,

Было чем гордиться.

Сергий —

Радонежский старец —

Призывал к единству,

Чтоб народ, по крайней мере,

Видел свет в оконце,

Чтоб, не дай-то бог,

Поверил

В ночь при свете солнца;

Чтобы жили мы согласно,

Верою не слабы,

Чтобы свечка не погасла,

Ну, одна хотя бы!

И от той, одной,

По свету

Разгорится пламя...

Князь Димитрий

Пламя это

Вынесет на знамя.

И, уставший от терпенья,

Что народ изведал,

Сергий

Даст благословенье,

Предсказав Победу.

Осенит победным светом

И, чтоб вышло дело,

Даст Ослябу с Пересветом —

Крепких духом, телом.

И, Отчизну защищая

Во поле донецком,

Вспомним мы, что завещал нам

Александр Невский!

9

То не осень плачет

В горькой вышине,

Мой ровесник скачет

На лихом коне.

Скачет на заставу

По лесам, лугам.

И сухие травы

Бьют по стременам...

Очи, не мигая,

Смотрят в синеву.

Воины Мамая

Залегли в траву...

Молодой невесте

Друга не видать.

Не придется вместе

Ночи коротать.

Рано поредели

Русские леса.

Рано потемнели

Синие глаза!

10

Там, где солнце

Тихо за гору зашло,

Сколько нас, русоголовых,

Полегло!

Ах ты, поле Куликово!

Не с тоски

Над тобою

Будут плакать кулики.

Над тобою,

Куликам твоим под стать,

Будут матери и жены

Причитать,

Будут деды седовласые

Рыдать, —

Сколько нас,

Поди попробуй сосчитать!

Подымая тучи пепла

И золы,

На кровавый лир

Слетаются орлы.

А поодаль,

Боязливо семеня,

Черный ворон

Косит глазом на меня.

Я бы плюнул ему в очи,

Да невмочь!

Черный ворон, понимаю,

Жаждет ночь.

Не крутись ты, ворон,

Около меня.

Я дожить хочу

До солнечного дня.

Ты не вейся, черный ворон,

Надо мной.

Я еще сгожусь

Земле своей родной.

Я вернусь еще

В родимые края,

В те, где ждет меня

Любимая моя.

Я еще в согласье с нею

Не пожил,

Сыновей во славу рода

Не нажил...

Там, где солнце

Тихо за гору зашло,

Сколько нас, русоголовых,

Полегло!

А как солнце

Поднималось из травы,

Сколько наших

Не подняло головы!

11

И гуси плыли,

Плыли,

Плыли,

Плыли

Над заводью немеркнущей зари.

До хрипоты в колокола

Звонили,

Победу возвещая, звонари.

Гудели церкви,

Гулом налитые,

Летели

В поднебесье купола.

И улыбалась

Древняя Россия

Той громкой славе.

Что ее ждала.

Рассветы над озерами

Вставали,

Размашисто

Пылали васильки.

Не торопясь, дороги пробивали

И превращались в реки

Родники.

Такой простор,

Что не окинешь глазом!

Земля не молода

И не стара...

Бродили по России

Богомазы —

Великие земные мастера.

Брело по небу солнце

Вслед за ними,

Раздольно освещая даль веков.

Им самыми что ни на есть

Земными

Казались лица праведных богов.

Не ведал мастер — молодой, безусый,

Русоголово светел и пригож,

Что на иконе

Образ Иисуса

Был на Семена-звонаря похож.

12

Описать не берусь

Всей земли моей прошлое горе.

Полоненная Русь —

Половецкая сабля на горле.

Соловьиная боль,

Недопетая песня Бояна.

Мне идти за тобой,

За глазами твоих полонянок.

Все со мной и во мне —

И горящие избы,

И слезы,

И в родной стороне

Заглянувшие в душу березы...

Что могу я,

Когда

На руках моих тяжкие цепи?

Русь!

Беру навсегда

Твои реки и белые степи.

И лесные края,

И неяркий огонь горицвета.

Я беру соловья,

Не допевшего песню рассвету.

Русь!

Великая боль

Мне скрутила тяжелые руки.

Я сливаюсь с тобой,

Принимая несметные муки.

Сколько бед за спиной,

Что сумел я с тобою осилить!

Русь!

Ты стала страной,

Стала вечно великой Россией.

И во все времена

У тебя неизменна богатство:

Ты безмерно сильна

Правотой бескорыстного братства.

Вот какие дела,

Понимаете, знаете, люди:

Русь под игом была,

Но Россия под игом

Не будет!

13

Россия!

Не искать иного слова,

Иной судьбы на целом свете нет.

Ты вся —

Сплошное поле Куликово

На протяженье многих сотен лег.

Россия!

Зарождалось это слово

В звучании разбуженных мечей,

В трудах голубоглазого Рублева

И в тишине

Предгрозовых ночей!..

На поле боя вымирали росы,

На пепелищах

Пели топоры.

Мы все прощали —

Мы, великороссы,

Всегда великодушны и добры.

Россия!

Прозвучало это слово,

Вписав в бессмертье наши имена,

От льдов Невы —

До поля Куликова,

От Куликова —

До Бородина!

Обиды и вражды не принимая,

Храня свою печаль и озорство,

Ты в жаркой битве

С полчищем Мамая

Разбила продолжателей его!

14

О, Родина!

Смогу ль забыть

Твои нелегкие победы,

Твои невиданные беды,

Забыть,

Как прадеды и деды

Умели драться и любить.

О, Родина!

Всегда с тобой

Мне вечно жить

И вечно помнить

На Куликовом поле бой

И бой на Бородинском поле.

Мне помнить битвы, и кресты,

И падающие березы,

И родниковой чистоты

Невысыхающие слезы.

Я знаю,

Память не солжет.

Уйдя в живых и обелиски,

Она умело бережет

Все то, что дорого и близко.

О, память Родины!

Она

Прошла походкою солдатской

Из-под знамен Бородина

Под пули площади Сенатской.

И хоть не легок путь бойца,

Она прошла

Путем былинным —

От взятья Зимнего дворца

И до победы над Берлином!

У памяти свои права

На все,

Чем мы живем, живые.

И все-таки моя Россия

Не только памятью жива.

Она жива высоким днем

Своей большой и гордой славы,

Где домен огненная лава

Горит негаснущим огнем;

Где, темноту навек рассеяв,

Моя высокая земля,

Как Млечный Путь, летит,

Пыля

Огнями Волги, Енисея;

Где за предельную черту,

Величье наше воздымая,

Стрелой,

Сразившею Мамая,

Летит ракета в высоту!

Эпилог

Последнего татарника огонь

В тот миг погас на поле Куликовом,

Когда от боли озверевший конь

Его прибил

Железною подковой.

Закат угрюмо трогал высоту.

Стихала битва.

Пахло тенью росной.

Был страшен конь:

Мундштук горел во рту,

Ломая зубы,

Обжигая десны.

Был страшен конь,

Окрашенный зарей:

В его крестце

С утра стрела торчала,

И он весь день метался одичало

Над трупами,

Над влажною землей...

Века...

Века с того минули дня.

Минули Освенцим и Хиросима,

А я все слышу

Крик невыносимый,

А я все вижу

Этого коня.

Все вижу я,

Как с кровью пополам —

Не рьяно, а устало, постепенно —

Еще зарей окрашенная пена

В два ручейка

Течет по удилам.

Погасни же, кровавая заря!

Яви прохладу,

Тишину на раны...

Из векового, древнего тумана

Глядит на мир —

ВОСЬМОЕ СЕНТЯБРЯ.

1962–1979

Огонь над Тихим Доном

Поэма

Я славлю рек российских славу,

Величье полноводных рек.

Они озвучены по праву

Твоею славой,

Человек!

Твоею поступью свободной.

Ведь даже Волга

Велика

Не потому, что многоводна,

Что широка

И глубока.

Она красна красой твоею,

Трудом твоим,

Судьбой твоей.

С ней рос Ильич.

И Горький — с нею,

Шаляпин тоже вырос с ней.

Их слава

Стала славой Волги

И с нею на века слилась.

Река ждала их славы долго.

Ждала.

И, к счастью, дождалась...

Когда Нева

В спокойном плеске

Рекой безвестною жила,

Князь Александр был назван Невским,

И слава о Неве

Взошла.

Потом

Царь Петр ее прославил,

Когда на невских берегах

Могучий гордый град поставил

Грядущим ворогам на страх.

Река века ждала «Аврору»

И слова Ленина ждала.

И над Невою белый город —

Как лебединые крыла.

Здесь Ломоносов жил

И Гоголь,

Здесь Пушкин и сейчас живой.

По счастью, их, великих, много,

Кто славу разделил с Невой...

Над бранным полем Куликовым

Звезда победная зажглась.

Со славой Дмитрия Донского

О Доне

Слава разнеслась!

Потом

Был Дон могучий славен

Народной славой Ермака.

Свой гнев

И Разин и Булавин

Ему отдали на века.

А Пугачев?

А храбрый Платов?

Все это Дона сыновья...

Блистала кованым булатом

Реки студеная струя.

Был страшен Дон.

Храпели кони,

И кровью пенился затон...

Но мир узнал

О тихом Доне,

Когда явился «Тихий Дон».

Великий Шолохов явился —

Веков связующая нить —

И славой

С Доном поделился,

Сумев с ним горе разделить...

Как ни красна изба углами —

Красна людьми,

Что в ней живут,

Так реки не красны волнами,

Красны и славны

Именами,

Что их в бессмертие зовут.

* * *

Все в мире с песни начиналось,

Рожденье — песня.

Жизнь сама,

Какой бы горькой ни казалась,

Без песни горше, чем тюрьма.

Без песни

Ни зимы, ни лета,

И звезды на небе но те,

Не те закаты и рассветы

В забытой взором высоте.

А песня жизнь в душе пробудит,

Надеждой одарит сполна,

Свой добрый свет подарит людям

И небо высветлит до дна.

И пусть на свете жить непросто,

Пусть краток человека век,

От колыбели

До погоста

Издревле с песней человек.

От колыбели...

В самом деле:

Глуха февральская пора,

По крышам шастают метели,

И мать

У люльки до утра

Всю ночь поет

О женской доле,

О доле горестной своей

И о жестоком бранном поле,

Что ожидает сыновей.

Когда же сын

Почует силу,

То, жизнь как будто не виня,

Она сама

Посадит сына

На белоногого коня.

Посадит прямо, а не криво —

На радость мужу-казаку.

С улыбкой вроде бы счастливой

Ладонью подопрет щеку.

Раздумья черные отгонит

И все же грустно запоет...

Перед глазами —

Кони, кони

И гривы огненно вразлет.

То молодые

С видом бравым

Спешат сквозь пыльную метель

Туда,

Где ждет их призрак славы

Иль смерть

За тридевять земель.

* * *

Метели

В камышовой крыше

Шумят на разные лады.

И в колыбели дремлет Миша,

Еще не знающий беды.

Не дрогнут сомкнутые веки,

Он спит,

Не ведая о том,

Что в мире есть большие реки,

Что Дон не дремлет подо льдом,

Что в этом мире

Горя много,

Как много света и тепла,

Что позовет его дорога

На столь великие дела.

И мать над люлькой напевает,

В раздумье не скрывает слез.

Каким он вырастет,

Не знает,

Лишь только бы счастливым рос.

Лишь только б жил, беды не зная,

И за добро платил добром.

И песня с первых дней родная,

Как сон, касается крылом.

И станет песенной

Основа

Его души, его любви.

И он высоким, страстным словом

Расскажет всем,

Что мир — в крови.

И жить так людям не годится.

Расскажет всей планете он,

Что кровь людская — не водица,

Что ею переполнен Дон.

Он полной чашей

Выпьет горе

С родной землей, с родной страной,

Лишь только б Мелихов Григорий

Пришел навеки

В дом родной.

Сквозь заблужденья и потери

Пришел калека из калек.

А шар земной сумел поверить,

Что в нем остался

Человек...

Да, в человека верить надо,

Плоды безверия страшны.

ЧтО Дантов ад,

Коль круги ада

И на земле нам суждены.

Пусть суждены!

Была б родная

Земля

И реки и моря.

А за морями — там иная,

И хорошо, что не твоя.

* * *

Он стал писателем не сразу.

Винтовку

Родина дала

Ему задолго до рассказов,

Где правда века ожила.

Он был солдатом продотряда,

Когда стране был нужен хлеб.

В пятнадцать лет

Со смертью рядом

Степями шел.

В пятнадцать лет,

Не радуя врагов слезами, —

Все это было так давно! —

Глядел

Открытыми глазами

В размытые глаза Махно.

Его случайно

Не убили

И до смерти не засекли. —

И злобою не ослепили,

И вырвать веру

Не смогли.

Земля

С рождения вселила

В него всю силу доброты.

Земля всем сердцем говорила,

Что злоба

Горше слепоты.

И, переплыв стремнины горя,

Он в правду верить не устал.

Он, сам с собой порою споря,

От сердца злобу отметал...

С родной женою

Всюду вместе.

Деля с иен радость и тоску,

Работал

Грузчиком на Пресне,

Мостил булыжником Москву

Любой работой не гнушался,

Чтоб по ночам

Писать о том,

Как старый мир за жизнь держался,

Как новый возникал при том.

Так правота «Донских рассказов»

Народной стала правотой,

Всех покорив

Навеки,

Сразу

Своей жестокой простотой.

С ним люди правдою делились,

И правде собственной

Потом

Они как чуду удивились,

Когда явился «Тихий Дон».

В нем увидали коммунисты

Себя как бы со стороны

И путь

Нелегкий и кремнистый

Рожденной Лениным страны...

В труде росла Страна Советов,

И люди новые росли,

И «Тихий Дон»

Шагал по свету

На многих языках земли.

И там, где старый мир держался

На лютой злобе и штыках,

Незримо «Тихий Дон» сражался,

Уже оставшийся в веках.

Он жил в борьбе,

Под гул снарядов

Шагал в Испании на бой,

С бойцами из Интербригады

Борясь с фашистскою чумой.

Его жестокий мир заметил,

Свою погибель усмотрел.

А он,

Не думая о смерти,

В кострах фашистских

Не горел!

* * *

Фашизм...

И слово-то какое

Паучье, как и те кресты,

Что Гитлер собственной рукою

На карте мира поместил!

И от звериной,

Лютой злобы

Спасенья как бы не дано.

Объекты важности особой

Крестами

Мечены давно.

Крест —

На Варшаве и на Праге.

На Осло, на Париже —

Крест!

С паучьими крестами флаги

В Европе зашумят, как лес.

На Лондоне,

На Амстердаме —

Кресты.

И в неземном бреду

Огромный крест как будто вдавлен

В пятиконечную звезду.

Еще безмолвствуют раскаты

Грядущих битв, кровавых гроз,

А будущей Европы карта

Уже похожа на погост.

А на подробных картах летных

Крестами

Мечены мосты,

Невы ажурные пролеты,

Над Исаакием кресты.

Крестом

Проспект помечен Невский

И Петр, взирающий окрест.

Чайковский, Глинка, Достоевский —

На каждом был поставлен

Крест.

Крест

Над Кремлем,

Где свет алеет,

Свет, ненавистный силе тьмы.

И тяжкий крест

На Мавзолее,

На всей истории Москвы.

Легли кресты

На Минск, на Киев,

Где своды Золотых ворот,

Легли — тяжелые такие! —

На все, чем славен наш народ.

На все,

Что создано веками

Еще за сотни лет до нас

Руками пращуров,

Руками

Твоими, наш рабочий класс!

Крест

Над землей,

Где Дон струится,

Где тих волны усталой плеск.

И крест

На Вешенской станице,

На доме Шолохова

Крест.

* * *

В станице Вешенской

Порою,

Когда на сотни верст темно,

Звездою, вставшей над горою,

Светилось яркое окно.

За тем окном

В немой печали

Над судьбами людей рыдал

Писатель.

(Слез его ночами

Никто, конечно, не видал.

Невидимые миру слезы

Он молча выплакал в тиши.

Неудивительно, что в прозу

Влилась поэзия души.)

Потом чему-то он смеялся

По-детски,

Глядя за окно,

Где мрак ночной зарей сменялся,

Где вот уже совсем светло.

А он того не замечает.

Жена ненужный гасит свет,

Стакан дымящегося чая

Внося неслышно в кабинет...

В станицу Вешенскую гулко

Ворвался петушиный крик.

Здесь певчий каждого проулка

Имеет

Собственный язык.

Сбегают к водопою кони,

Спешат на пашню казаки,

И солнце плещется в затоне,

Не доставая дна реки.

Вновь не до сна.

То в город надо,

То ждет обком, то ждет партком,

То хлопоты насчет детсада

Иль пенсии для земляков.

И с виду неприметный вроде,

Такой безбрежно молодой,

Он жил заботой о народе,

Его судьбой, его бедой.

Он жил,

Чем рядом люди жили,

Горел доверчивым огнем

Вдали от сплетен,

Что сложили

Дельцы досужие о нем.

Скрывая имена и лица,

Шептали бездари в народ:

Мол, у него

Дворец в станице,

А в банке, мол, открытый счет.

Но ни дворца,

Ни в банке счета.

Была открытой лишь душа

Для всех,

Кто жил земной заботой,

Одной с ним верою дыша.

Его богатство — вся Россия,

Жена и старенькая мать,

Две милых дочери,

Два сына,

Родня в дому — не сосчитать.

Его богатство —

Мир героев,

Рожденный в творческой тиши,

Мир человека,

Что утроил

Открытый счет его души.

И, недругов не замечая,

Он все же знал, как их зовут

(Ему таланта не прощая,

Поныне, здравствуя, живут).

Он их жалел.

А что им жалость?

Их озлобляло во сто крат,

Что славил Шолохов Державу

Не ради славы и наград.

Он славил свой народ

И этой

Народной славой гордо жил.

Одной шестою частью света

По праву сына дорожил.

Работал не переставая...

И «Поднятою целиной»

Гордились люди,

Создавая

Грядущий день страны родной.

Да, с книгами его в те годы

Мы возводили Днепрогэс,

Магнитку ставили,

Заводы

В краях, где был дремучий лес.

По-чкаловски взмывали в небо

И поднимали целину,

Чтоб не мелело море хлеба

В Сибири или на Дону.

Мы вырастали на просторе

Великих дел страны,

Как вдруг

Запахло порохом и горем

И почернело все вокруг.

В далеких залпах на границе

Беду Отчизны разглядев,

Покинул Шолохов станицу,

Шинель солдатскую надев.

Звала Советская Россия,

Как только мать умеет звать.

— Благослови, Анастасия

Даниловна, родная мать!

И ты благослови, Мария

Петровна, верная жена!

Не плачьте, милые, родные,

И без того

В слезах страна...

В слезах и в горе

Украина,

И Белоруссия в слезах,

На пепелищах печи стынут

В смоленских стонущих лесах.

Под гнетом рабства люди стонут

В чаду невиданной войны.

Могилы Пушкина,

Толстого

Пришельцами осквернены.

Жесток накат фашистской стали.

Но, верность Родине неся.

Мы верить не переставали,

Что победить народ нельзя!..

Шагали сквозь огонь солдаты.

И с ними

Шолохов шагал.

Науку ненависти

Свято

Он рядом с ними постигал.

И той жестокою порою

Не уходил с передовых.

Он в павших на войне героях

Не мертвых видел,

А живых.

И под пером его воскресли

Сыны,

Достойные любви,

Достойные высокой песни,

Что зарождалась

На крови...

* * *

Снега растаяли,

И лето

Уже вошло в свои права.

Обидно, что не те рассветы,

Не та над Доном синева.

Над редким домом

Дым струится.

Проулки тесные тихи,

Ведь редко у кого

В станице

В те дни остались петухи,

Да и оставшимся не в радость

Рассветы летние встречать.

Они,

От грома канонады

Давно оглохшие,

Молчат...

Ни звука в шолоховском доме.

И только слышно далеко,

Как мать

В дымящийся подойник

Коровье цедит молоко.

Потом глядит,

Как мимо дома,

Чуть слышно галькою шурша,

В рассветные туманы Дона

Идут солдаты не спеша.

Каким бы словом их приветить,

Какою лаской обласкать,

Ведь не у каждого

На свете

Жива

В такое время мать.

Что ждет их, молодых, бедовых,

В таком неведомом пути?

Кому прийти

К родному дому,

Кому до дома

Не дойти...

Молчит Даниловна.

И долго

Туманится печальный взгляд.

Внучата со снохой за Волгой —

Даст бог, воротятся назад.

Даст бог, живым вернется Миша.

Он жив.

Солдаты говорят,

Что голос Миши

Миру слышен,

Что он сильнее, чем снаряд.

Надежда

Издавна врачует,

Как солнышко над головой.

И сердце верит,

Сердце чует,

Что сын воротится живой.

* * *

И надо ж было так случиться!

Однажды,

На исходе дня,

Вернулся Шолохов в станицу,

С ним возвратилась вся родня.

(Какой же верой верить надо

В победу нашу,

Чтоб семья

Под гром недальней канонады

Вернулась в отчие края!)

Как ласточка,

Что на дороге

Подняться хочет от земли,

Рванулась мать,

Да только ноги

К порогу как бы приросли.

Налились сладкою истомой.

Вот и дождалась своего.

— Спасибо, — тихо шепчет, —

Дома.

Одной-то в доме каково!..

И дом как будто ожил сразу.

И вновь

Теплом жилья запах.

Раскрыл для внуков ясноглазых

Со скрипом

Двери нараспах.

В печи живое дышит пламя,

Огонь доверчиво горит,

Запахло добрыми блинами,

Над самоваром дым парит.

Доволен Шолохов,

И, словно

Помолодев на много лет,

Заходит снова он и снова

В осиротевший кабинет.

Здесь протекло столетье ровно

За старым письменным столом...

— Ну что ж, Мария свет Петровна,

Давай-ка вспомним о былом.

Приятно вспомнить о хорошем,

Чем был наполнен белый свет.

Про то, что было тяжкой ношей,

И вспоминать охоты нет.

Они сидят как молодые,

Коль поглядеть со стороны.

И гладит Шолохов седые

Родные волосы жены.

О, сколько довелось им вместе

Хлебнуть беды

За двадцать лет!..

И день грядущий

Неизвестен,

Ему опять на фронт чуть свет.

* * *

А фронт — за Доном.

Злобный ворог

Живет хозяином высот.

За вороном

Взмывает ворон,

И каждый в чреве смерть несет.

И каждый озабочен целью.

Лишь кто-то думает о том:

Чей дом невдалеке от церкви

Стоит,

Помеченный крестом?

Дон... Дон...

Штурвал рукам послушен.

И ветер за стеклом свистит.

Но только внешне равнодушен

Пилот,

Что к Вешенской летит.

Дон... Дон...

Звучит давно знакомо.

И дом,

Помеченный крестом,

Является, бесспорно, домом,

Откуда вышел «Тихий Дон».

Ну что ж, пилот, тебя оценят —

Продемонстрируй мастерство...

Все ближе,

Ближе,

Ближе к цели

Машина черная его.

То ль ощутив чужое горе,

То ли прозрев,

Он понял вдруг,

Что некий Мелехов Григорий —

Пускай не брат ему, не друг! —

Стал близким

По судьбе, по сути,

По совести, что с древних лет

Роднит людей, чьи гибли судьбы

В водоворотах страшных бед.

И у него есть дом,

В котором

Вся жизнь его заключена,

Есть мать,

Отец,

Любимый город,

Детишки,

Ждущая жена.

А что, как нет родного дома,

Взяла война да унесла?

Судьба Григория

Знакомо

Пилоту сердце обожгла.

Зачем он здесь,

Виновник крови

Людей, рожденных мирно жить,

Зачем же отсвет мирной кровли

Он должен смертью затенить?

Ведь не родился же он зверем!

И, бомбы под крылом неся,

Пилот решительно поверил,

Что победить народ нельзя.

Ну, можно уничтожить город

Во имя призрачных наград

Или обречь его на голод,

Как обречен был Ленинград.

А дальше что?

Народ нетленен.

Пусть даже он порабощен,

Но жить не станет на коленях —

Отмстит

Иль будет отомщен!

Во имя будущего мира,

В последний раз взглянув на дом,

Он бомбы сбрасывает

Мимо —

Вдруг в закипевший тихий Дон.

И под зенитный гром орудий

В степи сажает самолет

И, поднимая к небу руки,

Сквозь плен

К родной семье идет.

* * *

Вослед за ним

С аэродрома

Другой был поднят самолет.

Вот он над шолоховским домом

Винтами гулко воздух рвет.

Привычный гул ласкает ухо,

Все ближе,

Ближе.

Ближе цель!

Неторопливо

Из-под брюха

Стекает

Смертная капель.

И все.

Еще одно мгновенье,

И, охмелев, как от вина,

Фашист доложит с нетерпеньем:

— Я «Коршун»,

Цель поражена...

Фашист прицеливался с толком.

Но дом не дрогнул,

Только мать,

Убитая шальным осколком,

Осталась во дворе лежать,

С немым укором и вопросом

Она руками развела,

Рассыпав золотое просо,

Что курам бережно несла.

Да, коршун налетел недаром,

Не скажешь, будто невзначай.

Ей не испить из самовара

Не тронутый родными чай...

Седеют волосы у сына.

Ступило горе на порог.

— Прости за все, Анастасия

Даниловна!.. Не уберег.

Кто знал,

Что встреча будет краткой,

Что провожать тебя чуть свет

Туда,

Откуда нет обратной

Дороги,

Не было и нет...

Копалась темная могила

Под вражий гул над головой.

(Разведка точно доложила,

Что прибыл Шолохов домой.)

Шли самолеты из-за Дона,

Бомбили дом со всех сторон,

Но ни один не тронул дома,

Был дом как бы заговорен.

Он как бы сам в тот день сражался.

Израненный, он побеждал

Хотя бы тем,

Что он держался

За землю, на которой встал.

И с ощущеньем той же силы

Ушел,

Покинув дом родной,

Солдат России,

Сын России,

Чей путь нетленен под луной.

* * *

Подумать только! —

Волжским плесам

Машины Гитлера видны.

Их беспощадные колеса

Донской касаются волны...

Так было,

Но на всю планету

Мы гордо вдруг произнесли:

— За Волгой нет земли!

При этом

За Доном тоже нет земли.

Снега кровавыми бинтами

Покрыли землю на сто верст.

Солдаты Сталинграда встали

Богатырями

В полный рост.

И в грохоте стволов бессонных,

В безбрежном гуле канонад

Возник

Над миром потрясенным

Победным залпом:

— Сталин-град!

Сыны народов той Державы,

Что силой Партии жила,

Большой огонь в те дни сдержали,

Грозивший выжечь все дотла.

Вздыхала Волга обреченно

И очищала берега.

И с берегов могучих Дона

Мы гнали

В логово

Врага!..

Да, мы прошли путем былинным

Через несметные бои

И привели к стенам Берлина

Машины грозные свои.

Через кровавые окопы,

Через потери матерей

Мы тли дорогами Европы,

Неся добро душе своей.

Кресты фашистские стирали

С порабощенных городов

И, умирая,

Умирали

Во имя будущих годов.

Друзей навеки провожая,

Мы верили

В победный час...

«ОНИ

За Родину сражались», —

Так Шолохов сказал

О НАС!

О НАС

На переломе века

Он все, что ведал, рассказал,

Судьбу простого человека

С судьбой народною

Связал.

Он одарил нас вечным светом,

Добром таланта своего,

Он сам частица НАС,

И в этом —

Залог бессмертия его.

Частица НАС и НАШЕЙ силы,

Что нам сама земля дала...

Благодарю за то Россию,

Что Шолохова родила,

Что под раздольным небом синим

Его от смерти сберегла,

Что в горький час смогла приветить,

Что вновь грядущие века

Увидят, как над Доном светит

Настольной лампы в кабинете

Огонь,

Что ярче маяка!

С ним в радости

Или в ненастье

Народ свободно говорит.

Горит огонь

Друзьям на счастье,

На горе недругам

Горит!

1974

Республика Бессмертия

Поэма

Вечная слава Героям,

павшим в боях за свободу

и независимость нашей Родины.

Традиционная надпись на братских могилах

...Одни я в мире подсмотрел

Святые, искренние слезы —

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей.

Н. А. Некрасов

Вступление

Моя история

Не диво.

И дивом разве объяснить

Ее суровую правдивость,

Где трудно

Слово заменить!

Она случилась в этом мире,

Сложилась в эхо прошлых дней.

Она, как дважды два — четыре,

Проста

Правдивостью своей.

Я забывал о ней

И снова

Припомнил

В траурной тиши.

И к горлу подступило

Слово,

Похожее на крик души.

Когда в безмолвную минуту

Отяжелела

Тишина,

То взрывы скорбного салюта

Напомнили, что есть война.

Она идет.

И будет длиться,

Покамест нет путей иных.

Но я никак не мог смириться,

Что нет Гагарина в живых,

Что волосы его льняные

Не потревожит ветерок,

Что не услышу я отныне

Его смоленский говорок...

Но — верьте мне или не верьте —

Я с болью понял,

Что опять

К его такой нежданной смерти

Недолго будем привыкать.

Привыкнем в постоянстве зыбком,

В заботах, праведных трудах

К отсутствию его улыбки,

К названьям улиц в городах.

Привыкли к смерти Комарова,

Смирились все-таки. Смогли.

Привыкли, как к раскатам грома,

Как к уходящим с космодрома

Ракетам — детищам Земли,

Что нашу славу возносили

К недосягаемым краям.

И снова нужно боль осилить:

От сердца горевать России

По самым лучшим сыновьям.

По тем,

Которые безмерно

Ее любили и ушли

Навек в Республику Бессмертья

И стали совестью земли.

Не дивом дивным и не чудом

Дорога их озарена.

Моя история оттуда,

Из той республики она.

Глава первая

Звучат привычно, отдаленно

Бои, прошедшие давно.

Не всех героев поименно

Нам, видно, помнить суждено.

Их миллионы,

Тех героев,

Не покорившихся врагу,

О ком мы думаем порою,

Пред кем в неслыханном долгу,

Кто шел в огонь

Со школьной парты,

С лугов, прокос не докосив...

Моя история

О парне,

Каких немало на Руси.

Им люди имена вверяли,

Которые из века в век

По-своему олицетворяли

Спокойствие озер и рек,

Простор полей в ночных туманах,

Тропинки в утренней росе.

Антоны, Прохоры, Иваны...

Да разве перечислишь все,

Все имена,

Где столько сини,

Где столько света и тепла!

Ну, вот хотя бы взять — Василий.

И синь ясна, и даль светла.

Я этим именем неброским

Назвал героя прошлых дней,

И да простит меня Твардовский

При всей суровости своей.

Василий...

Пахнет сонной мятой.

И холодком зари лесной.

Василий!

Тишина подмята.

И на границе гибель брата.

И дым над отчей стороной.

Василий,

Путь в бессмертье начат,

Последний путь

В твоей судьбе.

Василий,

Слышишь, мама плачет

И причитает по тебе.

Первый плач матери

Уж ты, радость моя,

Ой да последняя!

Улетаешь ты

От родных краев,

От земли, где спит

Батька родный твой,

Где до встречи с ним

Жить мне, маяться.

Неспроста, знать, тебя

Потребовали

На чужую сторонушку

Дальне-дальнюю.

Города там, говорят,

Белокаменны,

Только ими любоваться

Будет некогда.

Навалилась на Россию,

Нашу матушку.

Ой, великая война

Да кроволитная...

Станут вас учить,

Добрых молодцев,

Приучать ко ружью

Да казенному,

Ко штыку

Да ко вострому,

Ко сабле

Да ко быстрой.

На часах стоять

Да на минуточках,

Повострей смотреть

Ночьми темными,

Почутчей слушать

Ушми молодецкими,

Побойчее быть

Да поувертистей,

Не сдаваться

Ворогу поганому,

Поганому

Да лиховитому,

Лиховитому

Да ядовитому.

Уж ты, дитятко мое,

Ой да роженое!

Не отдай же ты

Фашисту распроклятому

Ни одного лоскутка

России-матушки.

А уж мы да вам поможем

Повыстоять,

Отстоять поможем

Да повытерпеть...

Ой, земля, земля,

Дела давние,

Дела давние,

Края дальние!

Много вас, молодцев,

Да уложено,

В тех краях далеких

Да угроблено —

С молоду веку

До середины веку!

Учены вы да были рощены,

Не заработали

Гроба соснового,

Гроба соснового

Да савана белого.

Не омыта ваша кровь горячая,

Не закопаны вы

Да во желты пески,

Не надето на вас

Платье чистое,

Прострелены

Да груди белые,

Оторваны

Ой да буйны головы...

Глава вторая

«Ни лоскутка России...»

Где там!

Врагу огни Кремля видны.

В шинели серые одета

Одна десятая страны.

Ну что ж!

Не привыкать России

Держать пред будущим ответ...

А вспомнят ли тебя, Василий,

В тиши послевоенных лет?

Не скажут ли

На белом хлебе

Юнцы возросшие, в тепле,

Что ты

Придуман мной,

Что не был,

Что даже не жил на земле,

Что это я идеи ради

Сквозь ту окопную беду,

Как на смотру,

Как на параде,

Тебя, красивого, веду?

Так скажут те, кто, не надеясь

На собственную правоту,

Внесут в понятие ИДЕЙНОСТЬ

Сомнительную широту.

С той широтой

Померкнут грани

Меж злом и праведным добром.

Ту широту и обэкранят.

И лихо выпишут пером.

И молодым, не знавшим горя,

Привыкшим к чувственным словам,

Дадут слепую грусть по морю,

По неоткрытым островам.

Взамен армейских побратимов,

Идей, что в смертный бой ведут,

Дадут им парус бригантины,

Маршрут сомнительный дадут.

Бездумную тоску разбудят

По легкой жизни, по тряпью.

И кое-кто легко забудет,

За что

Василий пал в бою...

Не знал он, что героем станет.

А что он знал?!

Да ничего.

Он знал, что был Иван Сусанин

За три столетья до него.

Он верил в гром Бородина,

Он песни о гражданской слушал

И пел о девушке Катюше,

Хмелея, словно от вина.

Обычный парень, сын крестьянки,

В семье возросший без отца,

Он смело шел на вражьи танки

И, хороня друзей останки,

В победу верил до конца.

Был славным пахарем Василий,

Солдатом был врагам на страх.

Тысячелетие Россия

Нуждалась в этаких сынах.

И каждый был из них солдатом

На протяжении веков.

И в том земля не виновата,

Она рожала мужиков.

Рожала для трудов спокойных,

Для самых мирных дел земли.

Но ей навязывали войны!

И пахари в солдаты шли.

И каждый знал о том, что тело

С душою не одно и то ж,

Что Родина — святое дело:

Умрешь,

А вроде не умрешь.

Так верьте, молодые, верьте

В нелегкий путь своей страны

И в ту Республику Бессмертья,

Что возмужала в дни войны.

Глава третья

Эх, мама, мама...

Меркнут дали.

В глазах от пламени темно.

На днях Орел с боями сдали,

Но не сдаемся все равно.

Война.

Не привыкать к утратам.

Идут жестокие бои.

Ты верь,

Я честно мщу за брата,

За слезы чистые твои.

Безлесье...

Все как на ладони.

Идем в пристрелянных полях.

День изо дня друзей хороним.

И спим, как кони,

На ногах.

Мне Костромщина наша снится.

Ее леса...

А здесь ни пня,

Ни деревца, чтобы укрыться

От перекрестного огня.

Но думаю: минуют годы,

Неся с собою тишину,

Я выучусь на лесовода

И разводить леса начну.

И в этот край,

Где волен ветер

Творить, чего захочет сам,

Войдет мой лес, широк и светел,

Как ровня костромским лесам.

И в черноземном этом крае,

Что потемнел за дни войны,

Березы песни заиграют

Среди безбрежной тишины.

И в том лесном разноголосье,

Что сладко растревожит мир,

Раздастся трубный голос лося,

Идущего на брачный пир.

Здесь будут чудо-урожаи,

Коль зашумят, земли краса,

Горячий воздух остужая

И лютый ветер отражая,

Земли краса — мои леса.

Вот видишь, мама, размечтался.

А всяко может быть. Война!

Надолго я с тобой расстался,

Но это не моя вина.

Я на судьбу свою не плачусь.

Пока перед тобой в долгу,

Я верю, что вернусь.

Иначе

Я даже думать не могу.

Прими сыновнее спасибо

За все добро, тепло твое,

За то,

Что мне дала Россию

И право

Защищать ее!

И не казни, что отступаем.

Бывает, надо отступать.

Мы горькой кровью искупаем

Любую брошенную пядь.

И как ты, мама, веришь в бога,

Так верь и в то,

Что я приду

Живым к родимому порогу

В победном радостном году.

Когда он будет?

Я не знаю.

Но крепко верю в эти дни.

Ну вот и все.

Прощай, родная.

И для меня

Себя храни.

Глава четвертая

И снова бой.

И отступленье

За беженцами след во след.

Сегодняшнему поколенью

Не знать печаль тех горьких лет.

Не знать.

И в этом наша сила.

И ради этого

Сквозь дым

Глядела скорбная Россия,

Себя доверив молодым.

Была уверенна, спокойна,

Когда к отмщению звала

И, громко проклиная войны,

Священной

Эту

Назвала.

Война была священна!

В этом

Не усомнится даже тот,

Кто, прилетев с иной планеты,

Земли историю прочтет.

Прочтет о том, как под грозою

Страна возмездием жила.

Война священна,

Если Зоя,

Не дрогнув, к виселице шла.

Война священна!

И Матросов

Всем сердцем лег на пулемет...

О, сколько русых и курносых

Во имя жизни

Смерть возьмет!

Они уйдут в сырую землю,

В рассветы, в травы, в дерева,

До самой смерти

Веря,

Внемля

Всей правоте твоей, Москва!

А ты, Москва,

Не за горами,

А вот за тем резным леском...

И снова с думою о маме

Солдат склонился над листком.

Глава пятая

Боль притупилась.

И в огне

Я стал жестоким и упрямым.

Я дрался

На Бородине,

Ты понимаешь это, мама.

Мы отступили.

Отошли.

Но пусть в грядущем верят дети:

Мы обесславить не могли

Поля священнейшие эти.

Под сень кутузовских знамен

Мы с красным знаменем входили

И честной кровью обагрили

Святые кости тех времен.

На тех полях российской славы,

Насквозь пронизанных огнем,

Погиб мой друг Садык Исламов,

Я, кажется, писал о нем.

Мы с ним делились

Хлебной коркой,

Одной бедой,

Слезой скупой

И вместе принимали бой

В тот день, не выкурив махорки.

В одной из вражеских атак

Садык, от боли обессилев,

Упал с гранатами под танк

И громко крикнул: «За Россию!»

Атаку мы отбили. Но

Потом —

Прощай, Бородино.

Мы шли к Москве.

За шагом шаг.

Холмы могил скрывала вьюга.

А тот, предсмертный, голос друга,

Он до сих пор стоит в ушах...

Мы ждем приказа наступать.

И на душе светлее стало.

Жестокость русского металла

Врагу придется испытать.

Сердца солдатские запели.

Я слышал от политруков,

Что к нам на помощь подоспели

Дивизии сибиряков.

Плечом к плечу

С Россией рядом

Встают сыны одной страны:

Здесь украинцы и буряты,

Сыны Баку и Ферганы.

Трещит мороз.

Метут метели.

Мы крепко держимся пока...

Вчера участвовал в расстреле

Солдата нашего полка.

В его глазах мольба застыла.

Стоял с поникшей головой.

Ты знаешь, мама, горько было.

Какой ни есть, а все же свой.

Но тот налет сердечной муки

Прошел,

Когда прочли приказ.

Как ни крути, он поднял руки,

Он предал Родину и нас.

Он вяло замер перед строем —

Без звездочки и без ремня.

А мог бы умереть героем,

Но не от нашего огня.

Но он поверил вражьим бредням,

К тому же шкура дорога...

Не первый он

И не последний,

Кто верит в гуманизм врага,

Кто счастлив выжить на коленях

У камелька иных держав...

И я стрелял без сожаленья,

Прости мне, мама,

Я был прав!

Так и живем — от боя к бою.

Покамест жив и невредим.

Мне миг свидания с тобою,

Хотя бы миг, необходим.

Услышать бы твое дыханье,

Припасть к теплу твоей груди.

В рассвет, пропетый петухами,

С крыльца родимого сойти.

Пройти

По костромским просторам,

С горы в санях слететь легко...

Но до свидания не скоро,

И до победы далеко...

Пора.

Ветра полощут знамя.

Ложится небо на штыки.

«Ребята, не Москва ль за нами!» —

Кричат сквозь снеговое пламя

Охрипшие политруки.

Второй плач матери

От соколика мово,

Мово дитятки,

Прилетело письмо,

Письмо-весточка,

Точно ласточка,

Ой да залетная,

Залетная

Да развеселая.

Веселиться бы мне,

Да я плакала,

Что не знама мне

С детства грамота,

Что не мне прочесть

Мово дитятки

Правду-матушку

О житье-бытье.

Но нашлись во селе

Люди добрые,

Дети малые да ученые.

Уж смогли меня,

Горемычную,

Тою правдою

Ой да порадовать.

Уж и горько мне,

Что черна война,

Что в земле лежит

Сын мой первенец,

Не обмытый мной

Да не убранный,

Во тесовый гроб

Не положенный.

И уж радость мне,

Что живой меньшой,

Что врага он бьет,

Помнит матушку,

За меня стоит,

Как за весь народ,

За Москву стоит,

Как за Родину.

И уж плакала я

Да за его дружка —

За Садыка тово,

Друга верного.

По всему селу

Его славила,

В церкви

Чистую свечку ставила.

Сбереги, господь,

Мово Васеньку

От огня того

Ой да фашистского.

Не дай милому

Соколеночку

Опалить в огне

Крылья светлые.

Кто ж тогда меня

Да порадует

Добрым помыслом,

Словом ласковым,

Кто же высадит

Во степях леса,

Леса частые,

Леса чистые!

Сбереги, господь,

Мое солнышко,

Сбереги глаза

Соколиные,

Сбереги его

Ноги резвые,

Руки белые,

Крылья крепкие!

Глава шестая

Был враг отброшен,

Но не сломлен.

Был враг побит,

Но не разбит.

Но это

Было предисловьем

Ко всей истории побед.

Поди учти, какой ценою,

Какой жестокой правотой

Далась победа под Москвою

Зимою памятною той!

В войне, казалось, нет просвета,

Но Сталин

Волю диктовал.

Матерый враг Страны Советов —

Сам Черчилль, признаваясь в этом,

Его приветствуя,

Вставал.

Когда война к Москве катила,

Он к жизни вызвал имена,

Которые потом твердила

Вся потрясенная страна.

Они легли священным грузом

На души молодых солдат:

Входили Невский

И Кутузов

С бойцами рядом в Сталинград.

С жестокостью фашистов споря,

Собою прикрывая тыл,

Нахимов

Баренцево море

Под вой снарядов бороздил...

Пусть нет его,

В кого безмерно

Когда-то верила страна.

Безоговорочная верность

И нынче Родине нужна.

А это значит —

Нужно верить

Земле, рождающей зерно,

Той правоте, что нам измерить

Лишь кровью воинов дано.

Нам надо верить в нашу славу,

В мечту гагаринских высот,

В свою священную державу,

Что знамя Ленина несет.

Глава седьмая

Уже зацветшие сады

Лежали подбеленной тучей.

Пел соловей над волжской кручей,

Как говорят, на все лады.

В полях отфыркивались кони.

Но голос песни

Нарастал!

Неторопливый и спокойный,

Тот голос ровно рокотал.

В ночную тишь

Пахнуло стужей,

И на цветы мороз дохнул,

И мрачно в слюдяные лужи

Холодный месяц заглянул.

Но, как ни странно,

Не стихали

Мелодии земных высот.

А бабы все еще пахали,

Тогда и ночь кормила год.

Пахали женщины,

Не слыша,

Почти не слыша соловья.

А только слышали,

Как дышат

В сырых окопах сыновья.

Не ширь полей перед собою

Им виделась,

А те края,

Где спят солдаты перед боем,

Почти не слыша соловья.

И кто-то вдруг сказал:

— Красиво!

Поет, как золото кует.

А что, как он на всю Россию,

На всю весну

Один поет?

А что, как больше нет другого?

И не услышат сыновья

Ну хоть какого, хоть какого,

А лишь бы только соловья!.. —

В тиши,

Для фронта непривычной,

Был и другой певец тех дней,

И не какой-нибудь обычный,

А самый курский соловей.

И над речушкой безымянной,

Как тот над Волгой,

В этот час

Он ждал зари своей туманной

И пел, не открывая глаз.

Он пел в рассвете дымно-ржавом,

На рубежах передовых,

Для всех сынов моей державы,

Для мертвых пел и для живых.

И песня, разрывая душу,

Скупой слезой касалась глаз.

Не мог он знать, что кто-то слушал

Его в ту ночь

В последний раз.

А если б знал певец об этом,

То все равно бы не молчал.

Он пел

И первый луч рассвета

На кончике хвоста качал.

В движении смешном и милом

Таилось жизни торжество.

Таким спокойствием и миром

От песни веяло его!

И, вытирая с автоматов

Седые капельки росы,

Его заметили солдаты

На самом острие лозы.

Его заметил и Василий.

И, слушая его,

С тоской

Подумал:

«Что, как он такой

Теперь один на всю Россию?..»

И мысленно ушел солдат

В края, с которыми простился.

Припомнил дом родной и сад,

Где вечно соловей селился.

А как он молодо свистел,

Восторженно рассветы славя!

А вдруг да он, летя сквозь пламя,

Летя домой,

Не долетел?..

Не знал Василий,

Что певца

В тот самый час

Над волжской далью

С такой же думою печальной

Встречают матерей сердца.

Глава восьмая

Лицом на запад веселее

Идти...

И он идет, солдат,

Хоть смерть все так же не жалеет,

Не милует, как говорят.

С ней не поспоришь, не осилишь,

Ей не заткнешь костлявый рот.

Два года с ней прошел Василий,

Глядишь, и далее пройдет.

Глядишь, минует, как и прежде,

Ее жестокая рука.

И остается жить надеждой,

Пока победа не близка.

Насколь близка, никто не скажет,

Еще сильна броня врага.

Насколь близка она, покажет

Орловско-Курская дуга...

Война!

Сожженные деревни,

Землянок тощие дымки.

По той земле, святой и древней,

Идут советские полки.

Уже солдатские шинели

На спины скатками легли,

И земляничины алели

На взгорьях раненой земли.

Солдаты жадно воду пили,

Устав от знойного тепла.

Дороги к фронту в пыль пылили.

И техника ночами шла.

С достоинством

Она катила

От гор Уральских до Орла

И предъявляла

Право тыла

На те же ратные дела.

На запад!

Путь один.

На запад —

Стволы надежных батарей.

Походных кухонь щедрый запах

Становится еще острей.

Солдаты опытнее стали:

Два года все-таки война.

Что ни солдат, глядишь — медали,

Да что медали — ордена!

И мой Василий не мальчишка,

Не тот, кем был когда-то он.

Недаром в орденскую книжку

Не первый орден занесен.

Не то чтоб окружен почетом,

А все ж немного знаменит.

В противотанковом расчете

Он первым номером стоит.

Он стал скупее на улыбку

И равнодушней к похвале:

Ведь на войне

На редкость зыбка

Твоя прописка на земле.

В стране,

Где смерть царит угрюмо,

Под посвист пуль над головой

О ней нелепо даже думать

По той причине роковой.

Все может быть в страде той самой,

Где сердце слышится твое.

Где смерть стоит перед глазами,

Где сам ты —

Сеятель ее.

Не верь абстрактным гуманистам,

А мсти, пока в беде народ!

Иди! Ты видишь: коммунисты

Два шага сделали вперед.

Иди за ними.

Дело наше

Превыше всякой правоты.

Плевать, что кто-то после скажет,

Что был прямолинейным ты!

Твоей посмертною улыбкой

Живые поглядят на тех,

Кто был в тылах гуманно-гибким

Среди земных, мирских утех.

Иди!

И ты идешь упрямо

И веришь тем политрукам,

Что перед смертью шепчут «мама»,

Уже принадлежа векам,

Уже принадлежа дорогам,

По коим

В мирной тишине

Живые к отчему порогу

Придут с рассказом о войне.

Глава девятая

Три дня подряд

Земля горела,

Развернутая, как ладонь.

Три дня гремела батарея,

Три дня: «Огонь! Огонь! Огонь!»

Теперь огонь не тот, что прежде!

Победный отсвет торопя,

Орловско-Курская,

С надеждой

Глядит эпоха на тебя.

И на тебя, мой друг Василий,

Глазами, стылыми от слез,

Глядит Советская Россия

Под шум простреленных берез.

За эти слезы, эти очи,

За горе наших матерей

Святым пожаром третьей ночи

Ревут все виды батарей!

То было мужество без меры.

Слепое?

Нет! Уже три дня

Вкушают «тигры» и «пантеры»

Всю силу нашего огня.

Земля горела.

Было жарко.

Уже не вызывая страх,

Лежат снопами в пору жатвы,

Темнея, трупы на буграх.

Земля горела от металла.

Так сколько ж ей еще гореть?!

И земляника опадала

От взрывов,

Не успев дозреть.

Хотя друзей легло без счета,

Василий жив и невредим.

Теперь остался он один

От орудийного расчета.

«Один! Один!» —

Звучит как крик.

И снова новая атака.

Один!

Уже дымят два танка,

А третий режет напрямик.

Гляди, Василий,

Вот он, рядом!

Да что с тобою, что, скажи?

А он уходит долгим взглядом

Туда, где плещет море ржи,

Туда, где костерок дымит,

Где, вся в малиновом закате,

Родная Волга волны катит

И мать над Волгою стоит...

А танк идет,

Идет сквозь рвы.

Ужасен гром его нестройный.

И так некстати

Шмель спокойно

Ползет по стебельку травы!

Был рядом танк,

Когда Василий

К прицелу медленно припал

И так же медленно упал,

Неслышно крикнув: «За Россию!»

Легко упал,

Спугнув шмеля,

Лицом на заревые травы,

За нашу веру, нашу славу,

Вдруг ощутив,

Как вертится

Земля...

И стало от зари светло

И тихо-тихо как-то сразу.

И земляничина

У глаза

Алела всем смертям назло!

Она затмила мир собой.

И третий танк, в огне пылавший,

Молчал.

И смертью храбрых павший

Не видел угасавший бой.

Не видел,

Как восход густел,

Как шел рассвет, широк и светел,

И как спокойно

Шмель сидел

На остывающем лафете.

Лишь на мгновенье он воскрес.

Увидел тусклыми глазами,

Как травы

Вровень с небесами

Шумели, что дремучий лес.

А он тот лес не посадил

И никогда уж не посадит...

И с неземной тоской во взгляде

Солдат

В Бессмертье уходил.

Глава десятая

На запад!

В мир чужих закатов,

Сплошным огнем врага слепя,

Из боя в бон идут солдаты

Уже, Василий, без тебя.

На них взирает вся планета,

Геройством их изумлена.

Спокойным отсветом рассветов

Им вслед глядит моя страна.

Им нужно до победы драться,

Они идут — за валом вал.

А ты лежишь в могиле братской,

В тиши,

Что ты отвоевал.

И ты не слышишь, как устало

Плетутся беженцы домой,

Землянки торопливо ставят

Над остывающей золой.

Не слышишь ты, как в школах

Снова

Легко звучит родная речь.

Напевен звук родного слова,

Что ты в боях сумел сберечь.

Все дальше

От твоей могилы

На запад катится война.

И журавли плывут уныло,

Их провожает тишина.

Они плывут над всей страною,

Над Костромой и над Москвой.

Они прощаются с войною,

Чтоб снова встретиться с войной.

Они плывут себе,

Не зная,

Что их не встретит тишина,

Что и в Египте

Мировая,

Да-да, та самая война...

У журавлей такая доля:

Пришла пора — и отлетай.

Да вот, да вот они,

Над полем!

Уже задели неба край,

Уже вошли в зарю.

Все выше.

Коснулись солнца!

И пошли

Уже спокойнее и тише —

Туда, на дальний край земли.

Они размеренно летели

Над ширью убранных полей.

И в небо женщины глядели,

Уже не видя журавлей.

Уже над Волгою

Светила

Скупая, тяжкая заря.

И мать Василия грустила

И все-то думала: не зря.

И ей поверилось невольно,

Среди осенней тишины,

Что журавлиный треугольник

Похож на весточку

С войны.

А весть и вправду ожидала...

И мать,

Как сосенка в бору,

Вдруг покачнулась

И упала.

И голова белее стала,

Чем снег,

Что выпал поутру...

Третий плач матери

Вот и пала на меня,

Сиротинушку,

Осень черная,

Непроглядная.

Не придет за ней

Зима светлая,

Ой да весна ясная,

Солнце красное!

Спит соколик мой

Во сырой земле,

Мной не убранный,

Не увиденный,

Не обмыта мной

Кровь горячая

С тела белого

Моего сынка,

Не закрыты мной

Очи карие,

Очи ясные

Ой да соколиные...

Как на белый лист со гербом

Взгляну,

Так подкосятся

Ноги старые,

Так опустятся

Руки стылые,

Затуманятся

Глаза слезные.

Для чего теперь

Нужны руки мне,

Если некого

Приласкать, обнять,

Для чего глаза,

Если незачем

На дорогу глядеть,

Ожидаючи!..

Как же писарю

Жилось-думалось —

Иль железное

Сердце писаря?

Как рука его

Да не дрогнула

Таковы слова

Взять да вывести?..

Для чего мне жить,

Одной маяться?!

Мне бы крылья те

Журавлиные,

Полетела б я

В степи дальние,

Где уснул сынок

Сном небуженым.

Попросила б я

Землю черную

Расступиться бы,

Раствориться бы,

Рядом с ним легла б

Тише тихого,

Вечный сон его

Ой да не встревожила...

Глава одиннадцатая

Война закончилась весною,

Когда черемуха цвела.

Победа наша

Над страною

Салютным отсветом прошла...

Шли годы.

Раны зарастали.

О, эти мирные года!

Из пепла города восстали,

Взгляни, какие города!

Аж к звездам поднялась Россия —

Светлей и краше не найдешь.

Мы молодость в труде растили —

Взгляни, какая молодежь!

А в край степной,

Где спит Василий!

Вовеки непробудным сном,

Пришли березы и осины

Напомнить людям о былом.

Пришли с волнующим напевом,

Нелегкий путь преодолев,

Как говорится, самосевом,

Но сколь ужасен тот посев!

Из волжского, иного ль края

Сюда солдат вела война...

И каждый,

Сам того не зная,

Принес с собою семена.

Они до срока тяжелели,

Отлеживаясь в рюкзаках,

В карманах скатанных шинелей,

В подсумках, в пыльных сапогах.

И в кровь солдатскую ложились

Те семена во дни войны.

И вот теперь

Они прижились

В земле, где спят ее сыны.

Обычный лес. Обыкновенный.

Стоит над кладбищем свинца.

И в каждом дереве, наверно,

Стучат солдатские сердца.

Здесь не было лесов издревле,

И вот пришли они с войной.

И близлежащую деревню

Уже давно зовут Лесной...

Брожу июльскою порою,

Как в пантеоне, в том лесу

И к сердцу моего героя

Цветы обычные несу.

Там часто женщину встречаю.

Она идет

Лицом к заре,

Идет по пояс в иван-чае,

В росе, как в чистом серебре,

Она давно рассталась с Волгой,

Давно приехала сюда.

Надолго ли!

Да что надолго?!

Теперь уж, видно, навсегда.

Не все равно ль?

И здесь Россия,

И здесь родной земли краса.

Вот и сбылась задумка сына:

Шумят в степном краю леса!

Шумят!..

И мать живет тревогой

Всех матерей моей земли.

Все беды

У ее порога

Себе пристанище нашли.

Я слышал, как она рыдала

По Комарову,

А поздней

Горючим словом причитала

Над новым горем наших дней.

Плач матери Василия по Гагарину

Уж летал да ты высоко

К солнцу красному,

Ясен сокол,

Ко поднебесью невидному.

Кто быстрей тебя летал —

О том не ведаю,

Кто смелее был —

О том не знаю, старая.

А случилось,

Что машина непослушная

О сыру-то землю

Громко стукнулась,

Громко стукнулась —

По всей земле аукнулось.

Вот и нет твоей улыбочки

Приветливой,

Вот и нет твоей головушки,

Соловушка,

Только есть во Кремле

Плита со именем,

Со твоим да именем,

Громким, памятным.

Только есть цветы

Да слезы матушки,

Слезы женушки

Да малых детушек —

Неутешные слезы соленые.

Да еще отцовские,

Горемычные,

Слезы горькие,

Невидные,

Сердце жгущие.

А еще есть слезы

Да друзей твоих,

Твоих верных друзей

Да товарищей...

Все под солнышком бывает,

Всяко деется,

Даже верный друг

На память не надеется,

Не надеются на память

Жены верные,

Жены верные

Да самые примерные.

А крепка-надежна память

Лишь у трех у жен.

Как то первая жена —

Родна матушка.

А другая жена —

Матерь Родина.

Уж как третья жена —

Мать — сыра земля,

У Кремлевской стены —

Камни хладные...

Уж они-то

С тобой не расстанутся,

Уж у них-то ты

Не забудешься!

1967

Россия от росинки до звезды

Поэма

С чувством любви и благодарности

М. А. Шолохову посвящаю

Мы, правнуки безвестных бурлаков

И внуки революцию свершивших,

Нет-нет да глянем

В глубину веков

Глазами безо времени отживших.

Увидим,

Как степное солнце тонет,

Как на распутье,

Придержав коней,

Глядят богатыри из-под ладоней.

И все это во славу наших дней!

Их путь нелегок.

Враг в лицо знаком,

А в братстве жить

Еще пока что не с кем.

Отечество в опасности!

И Невский

Бьет рыцарей на озере Чудском.

Хватало нам нелегкой ратной славы,

И, чтоб сияли наши времена,

Мы шли к Бородину

Через Полтаву

И к Зимнему

Сквозь дым Бородина...

Да будет слава Родины былая

Нам год от года ближе и родней!

И Пугачев,

И Разин,

И Булавин

На гибель шли во имя наших дней.

И, словно призывая к новой битве —

Опять-таки во славу наших лет, —

Гудят полозья пушкинской кибитки,

Летящей за Радищевым вослед.

А там за ней

Сквозь горький сумрак ночи,

Сквозь бушеванье зим и вешних вод

И герценовский «Колокол» клокочет,

И Чернышевский к топору зовет.

Земля, земля!

О, сколько ты видала

Во тьме кровавых, гибельных ночей!

Скуратовых, биронов, остерманов,

Своих и чужеземных палачей!..

Но ты жила!

Пока хватало силы,

Гордясь своей нелегкою судьбой,

Ты знамя правды грозно возносила,

Не уклоняясь, принимала бой.

О, прошлое!

Как пройденное поле,

В холмах могильных, в славе и слезах...

Мы от него шагнули к новой доле

Путем,

Который Ленин указал.

Не ангелы, кому легко парить, —

В труде, в бою мы пробивались к свету.

Народу помнить это.

И поэту

О славе нашей гордо говорить.

1

Россию гнули.

Только не согнули.

Познав печаль и горькую тоску,

Натужно лямку бурлаки тянули

По солнечному волжскому песку.

Весенний ветер обжигал им лица.

Шли бурлаки,

Негромко говоря

О Петербурге —

Сказочной столице,

Где вышло покушенье на царя.

Болела нестерпимо грудь от груза.

И, как волы,

Тащились вдоль реки

Марийцы, украинцы, белорусы

И всех губерний русских мужики...

И где-то под Симбирском

На привале,

Под вечер у веселого костра,

Они сивухой горе заливали

И думали о доме до утра.

О, горе, неизбывная кручина!

О ней народ недаром говорит

В той похоронной песне про лучину,

Что тускло над его судьбой горит.

От Волги шел сырой, холодный воздух.

И над костром,

Пугаясь темноты,

Летели искры,

Превращаясь в звезды,

И звезды

Осыпались с высоты...

А на рассвете

По морю тумана

Шли мужики, не ведая о том,

Что подрастает мальчуган Ульянов,

Который станет Лениным потом!

Россия шла,

Сама с собою споря,

Шагая от победы до беды,

Исполненная гордости и горя,

От маленькой росинки до звезды.

2

Застыл орел, раскинув два крыла.

Молчит двуглавый.

И не жди ответа...

Сияют золотые эполеты

И храмов золотые купола.

Молчит орел.

Он мрачен и двулик,

Как дух и буква царского закона.

И, призванный беречь величье трона,

Он кажется незыблемо велик.

Вперил он тупо мертвые зрачки

Куда-то вдаль,

Где тускло ветер стонет,

Где в этот час

Товарища хоронят

Придавленные горем бурлаки,

Где глохнут от работы кузнецы,

Где слепнут сталевары от работы, —

Жрут до икоты,

Пьянствуют до пота

Заводчики, банкиры и купцы.

Но равнодушен стерегущий трон,

Ему подвластно многое на свете.

Он крепость Петропавловская,

Он —

Предвестник приближающейся смерти.

Он никого на свете не щадил.

Живя века

Ничтожной жизнью страха,

О, сколько он, двуглавый,

Проводил

На виселицы,

В тюрьмы

И на плаху!

И снова приговор...

А во дворе

Сырой тюрьмы

Прощально солнце светит...

Не спит Кибальчич,

Ожидая смерти.

Она придет на утренней заре.

Она придет надеждам вопреки

Исполнить волю царского закона,

Когда рассвет,

Когда с могильным стоном

Опять потянут лямку бурлаки...

Какая тишь!..

В последний раз луна

По камере скользит неторопливо...

И по-над Волгой тоже тишина.

И свет костра мигает сиротливо.

И слезы по товарищу

Слепят

Бурлацкие повыцветшие очи...

Две тишины.

Две трагедийных ночи.

Не спит Кибальчич.

Бурлаки не спят...

Скорей бы смерть!

Ее немало дней

Кибальчич ждет,

Собрав остатки силы...

Но в этот час

Он думал не о ней,

Он думал о судьбе своей России,

Он верил,

Что придет ее заря

Сквозь тюрьмы и сибирские метели,

Что бомба,

Полетевшая в царя,

Когда-нибудь своей достигнет цели...

В прощальный час,

У гробовой черты,

Изобразил он знаками скупыми

Тот двигатель,

Что в будущем подымет

Россию от росинки до звезды!

3

Рассветного тумана холодок

Принес в окно весенний запах луга.

С трудом проснулась сонная Калуга,

Забытый богом тихий городок.

Орет петух,

Приветствуя рассвет,

Уже вошедший в улочки кривые.

На стеклах стынут капли дождевые,

И в мокром небе голубинки нет.

Скучна не по-весеннему земля,

Привычная к труду и тяжким бедам.

На сонных клячах неторопко едут

Крестьяне на помещичьи поля.

Купцы в пролетках

Животы трясут.

Под зонтиком бредет куда-то дама.

А вон студента повели на суд

Два толстозадых заспанных жандарма.

Унылый дождик

Медленно плывет

По городу, по тротуарам скользким,

Над низким домом,

Где давно живет

Кибальчича ровесник —

Циолковский.

Он ночь не спал.

Он долго думал,

Как

Земное притяжение осилить!

Покинуть землю,

Где царят кабак,

Острог

И государь всея России.

Он думал,

Как уйти от той земли,

Где звон кандальный

Не утихнет скоро;

Где на рассвете

Гулким коридором

Кибальчича на гибель повели;

Где от надрыва гибнуть бурлакам;

Где горю вдов не ведать утешенья...

Будь проклято такое притяженье,

Связавшее Россию по рукам!

4

Нужда, лучина, тюрьмы и снега...

Дворцы, кареты, барские поместья...

Есть в мире две России —

Два врага.

И той, дворцовой, на земле не место.

И он пришел из глубины веков,

Семнадцатый —

Рубеж моей эпохи,

Чтобы царили не цари, не боги,

А дети прачек,

Внуки бурлаков.

Под грохотом красногвардейских залпов

Упал орел двуглавый

И ослеп...

Вся власть — народу!

Сеятелям — хлеб!

Солдатам — мир! —

Так Партия сказала.

Теперь орел не судия.

Назад

Не повернуть, не воротить былое.

Отныне судит Пролетариат

Во имя жизни — именем героев.

Отныне судят Разин, Пугачев,

Шевченко судит,

Судят Декабристы!..

И, в Партию поверив горячо,

На правый бой уходят коммунисты.

Народу сеять хлеб,

Растить сады

И домны воздымать к небесной сини,

Мечтать о том,

Чтобы поднять Россию

От маленькой росинки до звезды.

5

Уже рассвет. Часы идут, идут...

И снова ночь провел Ильич бессонно.

Его на хлебной бирже нынче ждут

И после — на заводе Михельсона.

Он этой ночью думал в тишине

О всех народах Родины Советов,

О всех фронтах,

О судьбах всей планеты,

О светлой человечества весне.

Он в эту ночь бессонно

Вспоминал

Полуподвальный и трущобный город,

В котором дети бродят без призора.

Но это до поры,

Он твердо знал.

Он знал,

Что голод гибелью грозит,

Что кулачье хоронит хлеб в подвалах.

Но это до поры...

И шел устало

К машине, что на холоде дрожит.

Он вспоминал, как прежде, в эту ночь,

Что есть в стране бездушные чинуши,

Что трудно Циолковскому,

Что нужно

Ему безотлагательно помочь...

Сквозь горечь бед,

Сквозь бурю и туман

Он шел к народу...

И не знал, не думал,

Что браунинг вспотел в руке Каплан,

Готовый пулю выплюнуть из дула.

Казалось, что не отвести беды,

Что пуля с ядом

Навсегда осилит,

Сразит того, кто повернул Россию

От маленькой росинки до звезды...

6

Но Ленин жил!

«Победа или смерть!» —

Его слова по всей земле звучали,

В них слышалась

Побед грядущих медь

Сквозь траурную музыку печали.

Сквозь виселицы, выстрелы, огни,

Сквозь тиф и голод

Партии солдаты

Несли свое бессмертье в наши дни,

Великой верой в Ленина крылаты...

Тачанки мчались, лихо грохоча...

В те дни красноармейцы доказали

При взятии Симбирска и Казани

Всю преданность идеям Ильича.

Да, Ленин жил!

Работал. Заседал.

Над Тютчевым сидел ночной порою.

И часто в снежных Горках с ребятнею

О недалеком будущем мечтал.

Но вот однажды

Лютою зимой,

В сугробах утопая по колени,

Бежали ребятишки:

— Умер Ленин!.. —

И бабы голосили:

— Боже мой!.. —

Так голосили,

Как не голосят

По умершему мужу или сыну...

У гроба Ильича стоит Россия,

Ей тяжело.

И нет пути назад.

Она

Не на прощанье с ним пришла,

Пришла к нему на вечное свиданье,

Дела России

И его дела —

Единые великие деянья!

Трепещет враг,

Когда она идет.

Ей не страшны отравленные пули...

Она встает в почетном карауле.

У вечной жизни Ленина встает!

Она встает прямая, как свеча,

Чтоб юноша

Под нашим красным флагом,

Родившийся в день смерти Ильича,

Тот флаг вознес

Над рухнувшим рейхстагом!

Нам жить

И множить Партии ряды,

Чтоб вечно имя Ленина сияло,

Чтобы Россия солнечно стояла

От маленькой росинки до звезды!

7

Гудели шахты,

Строились заводы,

И Днепрогэса ширились огни...

Гремели первых пятилеток годы,

Что годам Революции сродни.

Был труд как битва за родную власть.

Шла молодость неудержимой лавой,

И комсомола Ленинского слава

На берегах Амура поднялась...

Год тридцать пятый,

Циолковский плох.

(Что делать: старость, говорят, не радость.)

Он слабо видит.

Он совсем оглох.

Но он спокоен: сделал все, что надо,

И не обидно, если смерть придет...

Он думает о жизни,

Словно знает,

Что первый космонавт уже растет

И к потолку ручонки поднимает...

Что значит смерть,

Коль все свои труды

Он завещал, как сердце повелело,

Советской власти,

Что поднять сумела

Россию от росинки до звезды!

8

В мерцанье преждевременных седин

Шли коммунисты на огонь обрезов,

От поступи их

Плавилось железо

И реки

Замирали у плотин.

Новокузнецк, Магнитка, Запорожье,

Гиганта «Уралмаша» корпуса,

И города, одетые в леса,

И жаворонок над колхозной рожью —

Все это было славой поколенья!

Вчерашний день угрюмо догорал,

Напрасно говорили: «Умер Ленин».

Нет, Ленин никогда не умирал!

Жил,

Не застывший в бронзе и граните,

Познал победы нашей торжество,

Когда убрался Троцкий за границу,

Приговоренный именем его!..

Жил!

И шагал по всей земле открыто,

Как прежде, не склоняя головы.

Повсюду был —

В спокойствии Москвы,

И в грохоте далекого Мадрида...

Он с нами шел,

О каждом беспокоясь,

Прпчастен к жизни и судьбе любой.

С папанинцами уходил на полюс,

С донецкими шахтерами — в забой.

Он далеко глядел в родные дали,

Такой знакомый и понятный всем.

И в Ленина

По-прежнему стреляли

Мерзавцы всех калибров и систем!

Когда рождались фабрики, заводы

И все сильней огонь сердец горел,

Кто знал,

Что коммунистов в эти годы

Бросали в тюрьмы, гнали на расстрел!

Мы не забыли тех, кто бил сплеча,

Кто шел средь нас,

Для нас же ямы вырыв.

И не от их ли пули

Рухнул Киров,

Поистине наследник Ильича?..

И разве мог подозревать народ,

Что, в подлинных стреляя коммунистов,

Забыв, что час возмездия придет,

Стреляли в Ильича

Авантюристы!

9

А Ленин жил.

И Партия жила.

Они в своем бессмертии едины,

Они свободны и непобедимы,

Какая бы гроза на них ни шла!..

Не ожидала мирная страна,

Уставшая от грохота сражений,

Что вновь ворвется в жизнь ее война

Печальным громом первых поражений.

Ревел фугас над Волгой и Невой,

Гремел чужих сапог тяжелый топот.

Был враг силен.

Недаром на него

Работала согбенная Европа.

Но он забыл

О том, что мы сильны,

Что нас нельзя унизить и осилить,

Что тысячестолетняя Россия

Давно закалена огнем войны,

Что не затмят, не скроют клубы дыма

Те солнечные зори Октября,

Что правда Ильича непобедима, —

Враг позабыл,

И, прямо скажем, зря!..

За Родину!..

Под смертоносным свистом

Со всех концов моей родной страны

Шагали интернационалисты,

Отечества и Партии сыны.

За Родину!..

Слова вмещали эти

Не только горе близких и родных,

А боль всех угнетенных на планете.

Мы в битву шли, освобождая их.

За Родину!..

И мы отмстить смогли

За кровь родных,

За пепел Освенцимов,

За Бабий Яр в масштабе всей земли,

За небо, почерневшее от дыма,

И победили!..

Горечи потерь

Не вычеркнуть из памяти вовеки.

Покамест живы облака и реки,

Нам помнить их,

Как помним их теперь.

Прислушайся к земле своей,

Спроси,

О чем она и по сей час вздыхает?..

Знать, слезы матерей не высыхают

Еще с времен Батыя на Руси.

О, матери!

Черны поля войны,

Где ваши дети и мужья уснули.

Они за ваши слезы шли под пули,

А слезы, как и прежде, солоны.

О, матери!

Поверьте сыновьям,

Мы не дадим дорогу новым бедам,

Тому порукой память о победах

И Родина, завещанная нам.

10

Мы победили!..

Ну, а как же там

Невинно оклеветанные жили,

Когда их от народа отрешили,

Пустили ложь за ними по пятам,

Когда глаза бедой опалены,

Когда над головою солнца нету,

Когда на письма

Ни строки ответа

От матери,

От друга,

От жены?!

Что мужество!

Оно само собою

Прийти к советским людям не могло,

Оно росло в труде,

От боя к бою

И здесь, в тайге, по-прежнему росло!

То мужество,

Что им давало силу,

Когда от стужи лопался металл,

Работать на Советскую Россию,

А не на тех, кто их оклеветал.

О, сколько горьких песен было спето!

О, сколько видеть довелось смертей!

Но был их труд

Работой на Победу

Во имя жизни ленинских идей!

Пусть на фронтах они не воевали,

Но под руками их

Во тьме глухой

Во имя жизни

Города вставали,

Заводы поднимались над тайгой.

Когда над ними коршуны кружили

И каркало, слетаясь, воронье,

Они не миской супа были живы,

А верою в Отечество свое, —

Сродни солдатам,

Что лежат в могиле,

Сродни солдатам,

Что в Берлин вошли,

Сродни всем тем,

Что грудью заслонили

Святую гордость ленинской земли.

Им орденов с медалями не надо,

К чему им запоздалые цветы!

Была бы только Родина в награду —

От солнечной росинки до звезды!

Седые коммунисты тех годов,

Они о снисхожденье не просили,

Из темноты колымских холодов

Вернуло их бессмертие России.

Бессмертие,

Которое они

На баррикадах, в битвах утверждали...

Их

Партия вернула в наши дни

Тому, кому они принадлежали!..

Их не сгубили реки грязной лжи

И лагеря, где псы да ветры лают.

Вернулись,

Потому что Ленин жив!..

11

...А в Ленина по-прежнему стреляют.

По-прежнему грозят войной,

Крича,

Победы наши грязью обливая,

Но мы на страже,

Мы не забываем,

Где спят и видят гибель Ильича!..

Пусть помнит враг

О том, что мы сильны,

Что нас нельзя унизить и осилить,

Что тысячестолетняя Россия,

Как прежде, отразит огонь войны!..

И горько знать о том, что в наши дни

Стреляют в Ильича порою мглистой

Догматики

И ревизионисты,

Доподлинным предателям сродни.

Дела их плохи.

Но они хитры:

Чтоб верили мы в их непогрешимость,

Они готовы Ленина, как ширму,

Использовать

Для пакостной игры.

Как Троцкий

После смерти Ильича,

Когда ему бывало очень худо,

О том, что верен Ленину,

Кричал —

Апостольского облика Иуда.

Но Троцкие живучи.

Видно, им

Не нравится,

Что Ленин нас, как прежде,

Ведет к свершеньям новым и надеждам

И остается истинно живым.

Таким, как есть, —

Без лака, без прикрас,

С врагами крут,

С друзьями добр и светел,

И рвет хитросплетений вражьих сети.

И в путь зовет,

И охраняет нас...

И как обидно,

Что у нас порой

Есть те, кто ищут славу за кордоном

И, хитрой ослепленные игрой,

Наш слух терзают

Шепоточком вздорным,

Что некие юнцы, разинув рты,

Шутя уходят на пути кривые,

Как будто им плевать на всю Россию,

Россию от росинки до звезды!

12

Страна Советов, Родина моя!

У щедрости твоей предела нету.

К тебе идут со всех концов планеты

Все новые и новые друзья.

Как на Руси издревле повелось,

Ты делишься с друзьями хлебом-солью.

И празднично,

И солнечно насквозь,

И разнолико у тебя застолье.

Пусть нам порой бывает нелегко,

Но мы с прямой дороги не собьемся!

Клянемся

Смертью волжских бурлаков

И жизнью Революции

Клянемся!..

И выстрелы врагов мы отведем.

Вы слышите, товарищ Ленин, верьте!

Стреляют!

Значит, правильно идем,

Своей дорогой —

В Коммунизм,

В Бессмертье!

Мы оставляем светлые следы,

Чтоб помнили и знали наши дети

Великий путь Отечества,

Что светит

От солнечной росинки

До звезды!

1963

Содержание

Стихи:

Птица Сирин

Не ходите на Русь

Истина

Первый учитель

Чувство Родины

«Я учился ходить...»

«Какое счастье...»

«Поэты одиноки, как планеты...»

Поле-полюшко

Морская пехота

«Представь себе...»

«Разбуженный покой лесов...»

Речка Александра Твардовского

Синицы

Время не ждет

Ода Смоленску

Непогода

«Мы в молодости все...»

«Некрасивых на свете немало встречается...»

«До весны простилась с летом...»

«Любовь, как хлеб...»

Пора звездопада

«Я с детства слышу...»

Поэт

Возвращение

Паровозы

Возмездие

«Люблю дожди и неба синеву...»

«На закате резво, гулко...»

«Красногорье. Красный бор...»

Музыка души

Раскаяние

Поэты

Цвет земли

Вдали от родины

На родине Есенина

Гроза

Соловьиная ночь

Вечность

Красота

Два солнца

Любимая и родная

Полнолуние

Глаза

Русские поля

Похоронки

Русская баллада

Родник

Послевоенная весна

Земля... Земля...

Монолог бессмертия

Наследство

Мы

Огни победы

Концерт

Прощание

Глухой пастух

Лето сорок пятого

Тишина

На Бородинском поле

Пиджак

Один день

Хлебный колос

Моя земля

«Не по чьему-либо велению...»

«Дайте мне возможность постареть...»

Баллада о человеке

Вишневая метель

«Полевые цветы, луговые!..»

«Ты говоришь...»

«Последний луч в безветрии погас...»

«По подвигам сверяя совесть...»

«Мы гадать на ромашках не будем...»

Незваный гость

Новогоднее

Кладбище коней

Журавли

На смерть Шолохова

Крестьянская баллада

Горсть земли

Дым Отечества

Сиротство

«Осень воду высветляет...»

Банный день

Ванька

В защиту своего самовара (Шуточное)

«Сколько ж лет я не видел разлива...»

Добрый день

Ночная гроза

Раздумье над бывшим болотом

Раздумья на море

«Говорил мне отец...»

«Не помню, с чего...»

«Земля моя, родимая, родная...»

Золотые ворота

Поэмы:

Восставший над громом

Глазами столетий

Набатные колокола

Огонь над Тихим Доном

Республика Бессмертия

Россия от росинки до звезды

Content

Фирсов Владимир Иванович Отечество, стихи и поэмы

Отечество

СТИХИ

ПТИЦА СИРИН

НЕ ХОДИТЕ НА РУСЬ...

ИСТИНА

ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ

ЧУВСТВО РОДИНЫ

* * *

***

* * *

ПОЛЕ-ПОЛЮШКО

МОРСКАЯ ПЕХОТА

* * *

* * *

РЕЧКА АЛЕКСАНДРА ТВАРДОВСКОГО

СИНИЦЫ

ВРЕМЯ НЕ ЖДЕТ

ОДА СМОЛЕНСКУ

НЕПОГОДА

* * *

* * *

* * *

* * *

ПОРА ЗВЕЗДОПАДА

* * *

ПОЭТ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ПАРОВОЗЫ

* * *

* * *

* * *

МУЗЫКА ДУШИ

ПОЭТЫ

ЦВЕТ ЗЕМЛИ

ВДАЛИ ОТ РОДИНЫ

НА РОДИНЕ ЕСЕНИНА

ГРОЗА

СОЛОВЬИНАЯ НОЧЬ

ВЕЧНОСТЬ

КРАСОТА

ДВА СОЛНЦА

ЛЮБИМАЯ И РОДНАЯ

ПОЛНОЛУНИЕ

ГЛАЗА

РУССКИЕ ПОЛЯ

ПОХОРОНКИ

РУССКАЯ БАЛЛАДА

РОДНИК

ПОСЛЕВОЕННАЯ ВЕСНА

ЗЕМЛЯ... ЗЕМЛЯ...

МОНОЛОГ БЕССМЕРТИЯ

1

2

НАСЛЕДСТВО

ОГНИ ПОБЕДЫ

КОНЦЕРТ

ПРОЩАНИЕ

ГЛУХОЙ ПАСТУХ

ЛЕТО СОРОК ПЯТОГО

ТИШИНА

НА БОРОДИНСКОМ ПОЛЕ

ПИДЖАК

ОДИН ДЕНЬ

ХЛЕБНЫЙ КОЛОС

* * *

* * *

БАЛЛАДА О ЧЕЛОВЕКЕ

ВИШНЕВАЯ МЕТЕЛЬ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

НОВОГОДНЕЕ

ЖУРАВЛИ

НА СМЕРТЬ ШОЛОХОВА

КРЕСТЬЯНСКАЯ БАЛЛАДА

ГОРСТЬ ЗЕМЛИ

ДЫМ ОТЕЧЕСТВА

СИРОТСТВО

* * *

БАННЫЙ ДЕНЬ

ВАНЬКА

В ЗАЩИТУ СВОЕГО САМОВАРА

* * *

ДОБРЫЙ ДЕНЬ

НОЧНАЯ ГРОЗА

РАЗДУМЬЕ НАД БЫВШИМ БОЛОТОМ

РАЗДУМЬЯ НА МОРЕ

ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА

* * *

* * *

ПОЭМЫ

Восставший над громом

Глазами столетий

Набатные колокола

Огонь над Тихим Доном

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Республика Бессмертия

Россия от росинки до звезды

Содержание