Жемер Константин Геннадьевич

Крыжановский Олег Алексеевич

Поверить Кассандре

Поверить Кассандре

«От часа неизбежного куда бежать?»

Эсхил «Агамемнон»

Пролог

«Никого из крупных террористов в России не судили, не казнили так судорожно поспешно. Быстро-быстро убрать, чтоб не передопрашивать, не переследывать, не переигрывать. Последний – судебный – вариант оказался совсем неплохой: почти никто и не виноват, почти ни на ком служебного пятна».

А. Солженицын «Красное колесо»

12 сентября 1911 года.

Российская империя, Киев, пустырь неподалёку от Печерской крепости, известный у местного люда как Лысая гора.

Темнота давит. Хоть бы одна звёздочка засияла в небе, тогда не казался бы столь кромешным путь. Но – где там!.. Небеса плотно забиты тучами, словно нос соплями во время насморка. По крайней мере, именно такое сравнение напрашивается при звуках тяжкого сиплого дыхания, что слышится в ночи. Чу, да ведь это идёт кто-то, и даже не один, а сразу двое – только дыхание второго человека – лёгкое, молодое, – совершенно пропадает в раскатистых вдохах и шипящих выдохах первого.

– Нельзя ли помедленнее, Избранный Каган? – голос спрашивающего столь же нечист, как и дыхание. Впрочем, такая особенность вполне может объясняться вовсе не слабыми лёгкими или больной носоглоткой, а просто характерным французским прононсом. – Ваша неуклюжесть достойна всяческого поношения – угораздило же расколотить фонарь! А ещё эти твердые прокурорские лбы, которым зачем-то понадобилось на сутки переносить казнь! Ведь вчера ночь выдалась не в пример светлее нынешней.

– В этой проклятой стране по закону запрещено казнить в воскресенье, от того и вышла задержка, достопочтенный Великий Мастер[1], – молодой голос преисполнен почтительности. – И пока, увы, не в наших силах изменить закон.

Старший собеседник остановился и назидательно произнёс:

– Страна действительно проклятая, тут вы не ошиблись, досточтимый Каган. Считаю уместным напомнить, что на следующий год исполняется ровно сто лет с того дня, как последний из Дома Озии проклял её[2]. Но ни одно проклятие само по себе не сбудется, пока тому не поспособствуют люди. Значит, впереди у нас много работы. Вы до сих пор трудились усердно, что радует. Дмитрий Богров[3] – просто находка: это же надо – ни словом, ни намёком не указал в нашу сторону!

– Данным вопросом вплотную занимается Неизвестный Покровитель с Помощниками[4]. По моему указанию они поочерёдно находятся при Богрове, дабы вселять уверенность, что его жизни ничто не угрожает, – поясняя, Каган важно поправил на переносице маленькое пенсне.

– Невероятно! Насколько же наивен этот Богров – при том, что исполнитель из него вышел великолепный!

– Экселенц, здесь дело вовсе не в наивности исполнителя, а, как вы справедливо заметили, в наших усердных трудах, – с прежним самодовольством заявил Каган.

– И каков же ваш метод? – передохнув, Великий Мастер продолжил путь.

– Богров – разоблачённый предатель, агент охранного отделения, – с этими словами Избранный Каган последовал за наставником. – Мы пробудили в нём стремление искупить вину перед товарищами по партии…

– Да-да, ваш доклад я помню и нахожу идею забавной, невероятным же представляется другое. Почему следствие не озаботилось выяснением истинных обстоятельств покушения, хотя стоило лишь копнуть поглубже, надавить на допрашиваемого, и правда вышла бы наружу? А сам исполнитель, как вы говорите, не догадывается о своей дальнейшей судьбе, хотя стоит лишь немного подумать… Невероятно!

– Правда в этом деле настолько скандальна, экселенц, что, выйди она наружу, многие во власти пострадали бы – кто кресла мог лишиться, а кто – и свободы. Так что, нынче правда никому не нужна, здесь мы с властями заодно, – весело блеснул стёклами пенсне Каган. – А, касаясь Богрова, я имел честь доложить, что при нём для наблюдения постоянно находится кто-нибудь из наших людей. С другой стороны, мы изначально заботились о доверии: сразу после покушения вырвали исполнителя из рук разъярённой толпы, потом, в крепости, обеспечили приличные условия содержания, а также – возможность переписки. И сейчас он пребывает в полной уверенности, что всё находится под контролем Ордена…

– А разве это не так? – сардонически усмехнулся Великий Мастер.

– Всё так, экселенц, прошу извинить, я оговорился, – поправился Каган. – Всё так! Я хотел сказать, мы приложили немало усилий, чтобы Богров полагал, будто в последний момент придёт спасение, и петля минует его. И, похоже, усилия не пропали даром – видели бы вы, какого он из себя строит героя!

Мастер ничего не ответил – внимание его привлекла показавшаяся впереди цепочка огней. Каган поспешил предупредить возможный вопрос:

– Солдатское оцепление, нам оно не помеха…

Действительно, стоило путникам приблизиться, как от светящейся цепочки отделился один огонёк, на поверку оказавшийся фонарём в руке жандармского поручика.

– Приветствую, ваше экселенство! – низким голосом пророкотал жандарм, раболепно кланяясь Великому Мастеру. – Цыганов моё фамилие-с, имею удовольствие состоять Помощником при его достопочтенстве Неизвестном Покровителе-с.

Великий Мастер презрительно вскинул бровь, но, вспомнив, что пребывает в стране, где чинопочитание служит основой взаимоотношений между людьми, а преклонение перед иностранцами и вовсе в крови у местного населения, счёл возможным одарить поручика благосклонным кивком.

Воодушевлённый, тот гаркнул в темноту нечто ругательное, цепочка фонарей поспешно раздалась в стороны, открывая широкий проход, в который и направились Мастер с Каганом. Помощник же Цыганов засеменил с фонарём впереди. То и дело он начинал пятиться задом и, светя под ноги идущим, приговаривал что-то вроде этакого:

– Ваше экселенство! Соблаговолите поосторожничать – здесь, изволите ли видеть, слякотно-с!

Вскоре поднялись на пологую горку, освещенную многочисленными факелами. На самой вершине различался легко узнаваемый силуэт виселицы. Неподалёку собралась изрядная публика – человек никак не менее тридцати.

– Представители черносотенских организаций, – шепнул Каган на ухо Мастеру.

Тот удивлённо уставился на собеседника.

– Дмитрий Богров – еврей, – пояснил Каган. – То, что покушение на премьер-министра совершил именно еврей, многих в России повергло в ярость. Поэтому власти решили допустить на казнь наиболее рьяных националистов – так сказать, для успокоения общественного мнения. Да-да, взгляды этих людей столь дремучи, что понятие интернационализма, а равно его сила, им совершенно неведомы.

Мастер кивнул, выразив таким манером удовлетворение то ли полученным объяснением, то ли состоянием взглядов местного общества.

Под виселицей усердствовал палач.

– Что за человек, достаточно ли надёжен? – указав на него, поинтересовался Мастер.

– Душегуб-душитель из приговорённых каторжан, – пожал плечами Каган. – Опыта в подобных делах ему не занимать.

– Не извольте беспокоиться, ваше экселенство, человек выполнит свою работу наилучшим образом-с, для того ему кое-что обещано, – скороговоркой добавил Цыганов.

Движения палача, которыми тот вязал петлю – ловкие, спорые – не оставляли сомнений относительно данной ему рекомендации, и Великий Мастер отвернулся в другую сторону.

Время тянулось медленно, неприятный ночной холодок пробирал до самых костей. Великий Мастер пришёл к неутешительному выводу, что нынешняя промозглая ночь в будущем непременно ещё напомнит о себе тем изнуряющим сухим кашлем, что время от времени терзал его лёгкие, и который (к чему скрывать!) так его, врача по образованию, пугал. Но также не подлежала сомнению необходимость личного присутствия главы Ордена в этом гиблом месте в столь поздний час. Присутствия, коему предшествовали утомительный путь из Парижа и тайное пересечение границы. Сколь ни расторопны Каган с Покровителем, но последнюю точку в длинном и сложном деле надлежит поставить именно ему, Мастеру – и никому другому! Подручным можно доверять промежуточные этапы, но не конечный.

Наконец со стороны крепостного каземата показалась небольшая процессия. Впереди вышагивал жандармский подполковник, очевидно, командующий экзекуцией, а с ним – два судебных чиновника. Следом, в плотном окружении солдат – приговорённый со скованными за спиной руками. Одет Багров был в сильно потрёпанную фрачную пару. Манишка отсутствовала, что открывало взорам присутствующих обнажённые шею и грудь. Лицо носило следы застарелых побоев. Рядом с осуждённым шествовал раввин.

При виде убийцы-террориста представители общественности разразились проклятиями, однако Богров и бровью не повёл – остановившись, где указали, спокойно принялся ожидать своей участи.

Мужество, с каким держался этот человек на краю могилы, повергло черносотенцев в ещё большее бешенство, нежели то, в котором они пребывали до сих пор. Следуя приказанию Цыганова, жандармское оцепление сомкнуло ряды, надёжно отгородив осуждённого от толпы – во избежание эксцессов.

– Экзекутор, делай своё дело! – крикнул жандармский подполковник. Присутствующие встретили эту команду одобрительными возгласами.

Палач неспешно взял в руки белый холщовый мешок, развернул и приглашающе кивнул Богрову. Тот с надеждой глянул в глаза жандармскому подполковнику, а затем, твёрдо отстранив приникшего вплотную раввина, взошел на табурет и склонил голову, на которую тотчас же надели мешок, а следом – петлю. Проверив, свободно ли скользит верёвка, палач поддержал за локоть утратившего на миг равновесие Богрова.

– Гляди-ка, под локоток взял…, чисто барышню в экипаж подсаживает! – крикнул кто-то из толпы, на что тут же последовал единодушный взрыв хохота.

– Эй, палач, ты бы эту гадину ещё «Ниамой[5]» побрызгал, чтобы не так воняла, когда в петле обосрётся! – все не унимался тот же весёлый голос из толпы.

Зато другой – грубый и яростный – взревел с неприкрытой угрозой:

– Миндальничать изволишь, господин экзекутор, милосердничать?! Нет уж, расстарайся так, чтобы голубчик полною мерой изведал причитающуюся ему «счастливую» судьбу, а не то мы тебя мигом рядом пристроим – на перекладине места в самый раз, обоим хватит.

Тут из под холщёвого мешка-савана послышалось отчётливое:

– Не нужно мне иного счастья, чем то, что я испытал при известии о кончине Столыпина!

«Хорошо сказано, – про себя усмехнулся Великий Мастер. – Интересно, игра это или же истинный пафос…»

– Ах, ты, сволочь! – дружно ахнула общественность.

Палач поспешил выбить табуретку, и повешенный начал извиваться в воздухе, словно пескарь на уде. Но вдруг – о чудо! – он выскользнул из скользких объятий верёвки и грянулся оземь.

– Ух, ты! – возбуждённо закричали зрители, напирая на оцепление. – Смерть ему!

Великий Мастер, с исказившимся от гнева лицом, повернулся к Кагану и прошипел:

– Что за палач, скаж-ж-ите на милость, по ваш-ш-ему, это – душегуб-душ-ш-итель?!..

Поручик Цыганов, сыпля на все стороны матюгами, кинулся к виселице. Тем временем незадачливый палач (который, видимо, чересчур переусердствовал, намыливая верёвку) постарался исправить оплошность, но осуждённый теперь отчего-то утратил прежнюю решимость и принялся упираться, ни в какую не желая повторно залазить на табуретку.

– Сволочи! Обманули!!! – надрывно закричал он, втягивая ртом холщовую ткань.

Вот тут Цыганов подоспел в самый раз – вдвоём с палачом они облапили Богрова, без всякой табуретки вздели болезного на нужную высоту, изловчившись, набросили на шею петлю и резко отпустили.

– Сволочи!!! – успел страшно крикнуть убийца и захрипел, выплясывая в петле.

– В последний свой миг он окончательно прозрел, – тихо и удручённо сказал Избранный Каган. – Зря, мог бы уйти, не испытав страха…

– Господа, по просьбе присутствующих сей танец исполняется повторно, на бис! – хохотнул до того молчавший подполковник-жандарм. Сказанное мигом разрядило обстановку, черносотенцы разразились аплодисментами:

– Браво!!! Бис!!!

В этот момент, ко всеобщей радости, повешенный обмочился.

Вокруг хохотали, но Великий Мастер напряжённо наблюдал за происходящим – плечи его облегчённо опустились лишь после того, как судебный врач констатировал смерть казнённого.

– Три часа двадцать минут пополуночи, всё кончено! – отпустив безжизненную руку, громко возвестил врач.

– Всё кончено! – эхом повторил Великий Мастер, отступая на несколько шагов назад – туда, куда не доставал свет факелов.

Публика начала расходиться. Шутками сыпали многие, некоторые даже пели, из чего следовало, что люди весьма довольны представленным зрелищем.

Подполковник, что командовал казнью, безошибочно отыскал во мраке главу Ордена – видимо, ни на минуту не выпускал того из поля зрения. Приблизившись тяжёлой походкой пехотного офицера, он остановился так, чтобы оставаться на свету, и почтительно поклонился:

– Экселенс!

Великий Мастер кивнул, пытливо разглядывая жандарма. С их последней встречи Тайный Покровитель изменился мало: всё та же высокая, крепко сбитая фигура, суровое лицо. Разве что немного седины прибавилось в пышных бакенбардах…

Избранный Каган встал рядом с наставником. Тот, с фальшивой кротостью, обратился к Тайному Покровителю:

– Надеюсь, вы не откажетесь проводить нас к экипажу? Только потрудитесь захватить два фонаря – на случай, если один разобьётся…

С помощью расторопного Цыганова пожелание главы Ордена исполнилось с похвальной быстротой, и вот уже три смутные фигуры, вооружившись парой фонарей, начали спускаться с Лысой горы.

– Итак, пешку сменяли на ферзя, – погодя, нарушил молчание Великий Мастер. – Ход сделан ловкий, с этим не поспоришь, но у противной стороны остаются ещё сильные фигуры, способные повлиять на общий исход партии. Немало сильных фигур! Заботу о них я решил всецело возложить на вас, достопочтенный Тайный Покровитель.

Офицер, вздрогнув, обронил:

– Где же нынче на всех сыскать Богровых? Столыпинская политика вынудила сколь-нибудь стоящих индивидуумов покинуть пределы Империи, а кто не успел или не захотел уехать – примерили на себя столыпинский же «галстук». За последние годы вот этим вот руками завязал не одну сотню[6] «галстуков»… Пришлось… Ни словом, ни делом себя не выдал!

Столь опрометчивое заявление заставило главу Ордена поморщиться, однако, он всё же счёл возможным пояснить:

– Знаю! Знаю, что пришлось нелегко! Оттого своевременно и прислал сюда Избранного Кагана, лучше которого никто не умеет подбирать людей и обходиться с ними. Но теперь наступает следующая часть игры…

Великий Мастер помедлил, затем, натужно засопев, изрёк:

– Пришло время готовить главный удар. Досточтимому Кагану надлежит незамедлительно покинуть страну и начать собирать силы…

Тайный Покровитель метнул взгляд на Кагана.

-…Так что, зная способности Кагана, – продолжал, меж тем, Мастер, – можно не сомневаться – те, кто уехал при Столыпине, в скором будущем непременно вернутся. Постарайтесь расчистить для них игровое поле, досточтимый Тайный Покровитель.

– Но где прикажете брать людей для акций, экселенц?! – воскликнул жандарм. – Была идея выращивать кадры под крылом охранного отделения, под видом тайных агентов, так сказать, но теперь, после Богрова, это решительно невозможно!

– У меня есть кое-какие мысли, – подал голос Избранный Каган и выжидающе уставился на Мастера. Получив от того разрешение говорить, продолжил:

– Вы совершенно правы, досточтимый Покровитель: идейных революционеров в России почти не осталось, зато со всех сторон съезжаются сонмы разных авантюристов, которые ради власти и денег способны на многое. Это же силища!

– На деньги можете не скупиться, – поспешно добавил Мастер. – Орден позаботится о том, чтобы вы не были стеснены в средствах…

– Я всё понял, экселенц! – без радости объявил Тайный Покровитель. – И клянусь не подвести Орден!

Мастер остановился и, повернувшись к жандарму, возложил ему на плечо руку:

– Тогда прямо сейчас и приступайте! Дальше наши пути расходятся, и пусть каждый достойно выполнит свою миссию.

После ухода Тайного Покровителя глава Ордена с укоризной произнёс:

– А ведь вы его недолюбливаете, не так ли, Каган?

– Извините, экселенс, но я всю породу тюремщиков недолюбливаю. Знаете ли – есть основания...

– Имя, по которому вас знают в революционных кругах, как я слышал, тоже позаимствовано у кого-то из знакомых тюремщиков. Видимо, упомянутые вами основания действительно весомы…

– Так и есть, – хихикнул Каган. – Десять лет назад, в одесской тюрьме надзиратель Троцкий позволил себе потешаться над моей фамилией. В ответ я решил взять его собственную в качестве псевдонима и прославить её[7].

Часть 1

Поруганное чудо

«Вы думали – я был шутом?..

Молю, да облак семиглавый

Тяжелый опрокинет гром

На род кощунственный, лукавый!»

А. Белый «Арлекинада»

Глава 1

Ретроград

8 января 1913 года.

Российская Империя, Санкт-Петербург.

Снег, выпавший вчера, укрыл город толстым белым одеялом – так снова заявила о своих правах владычица-зима. Всё нынче ей подвластно: деревья, что склонили головы под тяжким снежным гнётом; и непокорная Нева, застывшая в оковах льда; и порожденья знойного Египта – сфинксы, приникшие от стужи к пьедесталам. Дебелые, ко всему привычные битюги – и те сдаются, будучи не в силах утянуть по рыхлому снегу гружёные мешками дровни: вон сколько их скопилось в районе Угольной гавани. «Ваньки»[8] нервно матерят дворников-басурман, но тем – хоть кол на голове теши: орудуют лопатами неспешно, с достоинством. Армия дворников, пожалуй, единственная сила, которую способна выставить столица величайшей в мире Империи супротив зимы.

А малым детям зимние забавы – превеликая радость, такая, что непременно запомнится надолго. Игра в снежки, ваяние снеговиков, рождественские песнопения, разрывы хлопушек, да крепчайший еловый дух – разве всё это не главные приметы детства?

Вот и Сергею Ефимовичу Крыжановскому[9], даром, что человек он степенный – действительный статский советник, сенатор и Государственный секретарь, при взгляде из окна кабинета на втором этаже фамильного особняка, что на Литейном проспекте, детские годы припомнились. Как, будучи мальцом, норовил спрятаться во дворе за сараем от старенькой нянюшки, а когда та, нарочно не замечая его следов на снегу, делала вид, будто уже совсем обыскалась и изволновалась, выскакивал внезапно, да и запускал снежком…

Теперь под окном точно такую же игру затеял со своей тёткой Натальей восьмилетний сын кузена Ивана Герман. Препротивнейшим поганцем растёт этот Герман! Где оно видано, чтобы мальчик – будущий мужчина – почти до семи лет ходил по нужде на горшок, а не как все сверстники – в ватерклозет?! А чего стоит его отвратительная манера тащить чужие вещи?! В прошлый приезд паршивец тайно проник к Сергею Ефимовичу в кабинет и полез на стеллаж за книгой, да не какой-нибудь детской – где там! – обормот посягнул на «Диалоги» Платона – видите ли, корешок переплёта ему приглянулся…

Кто его знает, какая судьба постигла бы мудрого Платона, попади он в пакостные детские руки, но злодейству воспротивилось само Правосудие, бронзовая фигура которого стояла рядом, на полке. Фигура эта сверзилась на юного Германа и поразила прямо в глаз. Мальчишке, коль уж сам виноват, нет бы, проглотить сопли – какое там! – повалился на пол и ну оглашать весь дом воплями да поливать ковёр слезами. Что после этого началось! Набежали тётушки, и давай охать да причитать: ещё бы, великовозрастная дитятя чуть без глазу не осталась, и это при таком-то количестве нянек! Успокоить орущего мальчишку удалось лишь после того, как Правосудие примерно «наказали» – убрали статуэтку с полки на подоконник, якобы в угол поставили. Ну что, скажите на милость, может вырасти из мальчугана при таком-то воспитании?

А всё Харченки – Германова родня по матери. Взять, к примеру, главу их семейства: Александр Васильевич, даром что профессор, тот ещё прощелыга! В минувшем году всем уши прожужжал про научное явление радиоактивность, каковое несёт несомненную пользу для человеческого здоровья, а нынче открываем декабрьский номер журнала «Нива» и voilà: «Эльтонская лечебница пр. Харченко. Первые в мире радиоактивные грязи! Комиссией саратовских профессоров найдено: радиоактивность грязей уникального озера в 2 и 1/2 раза превышает таковую всех известных целебных грязей и источников. Этим и объясняются поразительные результаты, наблюдаемые здесь при лечении: туберкулёза костей, заболеваний спинного мозга, женских болезней, различного рода ревматизмов (ишиас), неврастении, импотенции и подагры. Открытие грязелечебницы 15 мая. Спешите делать заявки сейчас!»

Оказывается, Сашка Харченко поехал в Астраханскую губернию, явился в санаторию, расположенную на берегу Эльтонского озера, и уговорил тамошнее руководство выделить ему под лечебницу старую лодочную станцию. Там и развил бурную деятельность, обещая всем желающим полное излечение посредством радиоактивных грязей. Разве он после этого не прощелыга? Прощелыга и есть, и форменный подлец в придачу!

Когда Сергей Ефимович высказал весьма резонные сомнения относительно как самой лечебницы, так и применяемого в ней метода (радиоактивность – вещь до конца не изученная, может, от неё организму как раз не польза выйдет, а сущий вред), Харченко позволил себе перейти границы дозволенного – ни много, ни мало, назвал его превосходительство ретроградом. А далее, сославшись на новомодного психиатра-австрияка Зигмунда Фрейда, даже обосновал своё заявление: мол, Сергей Ефимович стареет, уж пятидесятилетний юбилей на носу, следовательно, неприязнь ко всему новому и прогрессивному есть ни что иное, как сублимированное желание замедлить неумолимый бег времени.

Хорошо бы, подлец-профессор сказанным и ограничился – так нет же! Для доказательства процесса сублимации он не постеснялся даже приплести племянницу Крыжановского, Оленьку: мол, покровительство девушке со стороны его превосходительства оказывается совсем не из родственных чувств…

Форма, в каковой сие утверждалось, выглядела ещё возмутительнее, нежели содержание: говоря, Харченко гаденько подмигивал, причмокивал губами, а закончил так:

– Как мужчина мужчину, я вас вполне понимаю.

Тут уж его превосходительство не смог сдержать гнева и, не выбирая выражений, решительно отказал подлецу от дома, каковой профессор вынужден был покинуть столь поспешно, что даже позабыл в прихожей калоши.

«Надо не забыть напомнить Наталье, когда они с Герочкой вернутся после прогулки, чтобы забрала те калоши и вернула неотёсанному супругу, а то от них на всю прихожую разит радиоактивностью», – отходя от окна, с раздражением подумал Крыжановский.

По старой семейной традиции на Рождественские праздники в дом Крыжановских, помимо Натальи и Герочки, съехалась почти вся родня. Лишь по известной причине отсутствовал Александр Васильевич Харченко, а также отец Германа Иван – приходской священник, занятый на богослужении.

В течение двух дней Сергей Ефимович добросовестно ублажал гостей, да вот решил, воспользовавшись благоприятным моментом, улизнуть к себе – на письменном столе государственного мужа ждала работа. «Законоположение о мерах по искоренению пьянства среди фабрично-заводских рабочих» – вот над чем пришлось биться в последнее время. Следовало спешить, ведь по прошествии святочных каникул Государственной Думе незамедлительно надлежало собраться, а документов, выносимых на обсуждение, прямо скажем – маловато. Которые есть – из разряда тех, что наверняка утвердят в одно заседание. «Законоположение» – дело другое, тут депутатам найдётся из-за чего поломать копья, а может, даже, «за грудки» друг друга потягать.

Нет-нет, к Думе его превосходительство господин действительный статский советник относился с величайшим почтением. Более того – полагал сей орган любимым своим детищем. Ещё бы, ведь он – один из тех, кто стоял у истоков российского парламентаризма, вот только его понимание роли Думы сильно отличалось от имеющегося у самого депутатского корпуса. Пройдут годы, и парламент непременно сделается важнейшей частью государственной системы. Нынче же Сергей Ефимович видел в Думе лишь «котёл, где переваривалась смута». Так он это называл, а депутатов, соответственно, именовал смутьянами. Раньше подобные деятели выкрикивали свои речи на улицах, для чего лезли как можно выше – на афишные тумбы и фонарные столбы. От тех речей улица бурлила и клокотала почище горного потока. Теперь дело другое – у смутьянов появилась трибуна, чем они совершенно удовлетворены и более не смущают народ. Собственно, парламентарии в подавляющем большинстве оказались приличными людьми, коим не чужды патриотизм и государственное мышление. А что на столб лезли, так это из желания быть услышанными. Ответственности им, правда, пока недостаёт – разгонять пришлось прежний состав Думы, но есть надежда, что со временем думцы всё же превратятся в лиц думающих и остепенившихся. Сам Сергей Ефимович являет разительный пример такого превращения – в юности он слыл форменным либералом, и даже привлекался к суду по политическому делу, но привычка размышлять и жизненный опыт сделали своё дело, обеспечив здравость решений и поступков.

Иной вопрос – революционеры-поджигатели, для которых ничего святого не существует на свете, Им бы только разрушать, ибо строить не приучены. На любое преступление пойдут ради своих утопических идей, каковые у всех разные. У эсеров – одни, у эсдеков – другие, у анархистов – третьи… Зато дела одинаковые – убийства да грабежи. С этой братией разговор один: суровая кара Правосудия или извольте сидеть заграницей и не показывать носа. А Россия без вас обойдётся. Даже пролетариату вы, с вашими безумными идеями, без надобности, ежели ему хорошие плату и условия дать.

Нужны вы только людям дна или, как сейчас стало модно говорить – люмпенам. Ещё бы! Тем от смуты или, опять же по-модному выражаясь, от социальной революции – самая прямая выгода. Революция на то и революция, чтобы всё перевернуть вверх дном и сделать так, как они в своих песнях поют: «Кто был ничем – тот станет всем».

Если посмотреть здраво, стремление подняться с социального дна – чаяние вполне естественное и, так сказать, человеческое. А если его ещё направить не на разрушение, а на созидание, то стремление общественно полезное. Взять американские Соединённые Штаты, ведь их созидали именно люмпены, лишние люди из Европы, переселенцы, отправившиеся в Новый свет за счастьем, коего им не смог дать свет Старый.

Что касается Матушки-России, то у нас за океан переселяться без надобности – достаточно переехать Байкал, и вот тебе несметные богатства: недра, полные золота и алмазов, да бескрайние земли, открытые всем желающим. Как когда-то Линкольн открыл путь на запад США, так Столыпин открыл путь на восток Российской Империи. Правительство даже взяло на себя труд бесплатно перевозить по Транссибу как самих переселенцев, так и их имущество. Специальные вагоны для этой цели разработали. Да, что ни говори, переселенческое дело – великое дело! Эх, было время! Нынче же приходится заниматься всякой чепухой…

Сергей Ефимович обмакнул перо в чернильницу и написал: «В 1910 году по уровню потребления алкоголя среди стран Европы Российская Империя занимала лишь 9 место. К началу текущего года подушевое потребление крепких спиртных напитков, в сравнении с 1910 годом, удвоилось и составляет 4,7 литра. Растёт также потребление денатурата и политуры…»

Далее дело встало. Не писалось – и всё тут! Зато вспомнилось, с каким прямо-таки маниакальным ажиотажем трудились они тогда, в одна тысяча девятьсот шестом – на службе засиживались допоздна, спорили до хрипоты… И ведь сумели-таки развеять революционные тучи, сгустившиеся над Отечеством: кого в Думу определили, кого на виселицу, а кого – переселили за Байкал. Но уже нет на свете Петра Аркадьевича, пропал дух Великого реформатора, вот и стоят реформы как паровоз без машиниста! Эх, случись хоть какая-нибудь встряска, глядишь – воз государственных дел и сдвинется с «мёртвой точки».

В дверь постучали.

– Да-да, – с надеждой на встряску воскликнул Крыжановский.

Любимая супруга Мария Ипполитовна, войдя в довольно-таки затхлый мужнин кабинет, принесла с собой флер свежести полевых цветов. Что-что, а духи госпожа советница выбирать умела! Много младше мужа, писаная красавица, она являлась для Сергея Ефимовича более чем спутницей жизни – музой-вдохновительницей, вот кем он её полагал.

– Серж, прости, что мешаю работать, – проворковала Мария Ипполитовна. – У Верочки только что случился очередной приступ. Лишь только пришла в себя, немедленно потребовала позвать тебя. Сам понимаешь, нужно уважить…

Последнюю фразу супруга произнесла с той присущей ей бархатностью в голосе, каковая совершенно исключала возможность отказа.

Хоть и не такой встряски желал его превосходительство, отнюдь не такой, тем не менее, из-за стола всё же поднялся и последовал за дражайшей половиной на первый этаж, в гостиную. На лестнице он для порядку поинтересовался:

– Врача вызвали?

– Полидор уже с четверть часа как отправлен за Акимычем – тому Верочкин недуг пользовать не впервой, – изящно махнула рукой Мария Ипполитовна.

Собственно говоря, недуг упомянутой Верочки, а точнее – троюродной сестры хозяина дома Веры Ивановны Крыжановской[10] в физиологическом плане никаким недугом не являлся. Сама достойная дама именовала его не иначе как «дар», ибо была она широко известным медиумом.

Впервые дар проявил себя в молодые годы Веры Ивановны, когда она изнемогала от чахотки. Врачи предрекали неизбежную кончину, но девушка, выпав однажды из горячечного бреда, отчётливо заявила:

– Я не умру! Я буду писать книги! Я напишу много книг!

Далее выяснилось, что в бреду Верочке явился давно умерший английский поэт – граф Рочестер[11], который внушил ей идею сделаться писательницей. Выглядело всё так, словно несчастная от болезни повредилась рассудком и продолжала бредить. Но вот ведь какая штука: во-первых, девушка очень быстро выздоровела от, казалось бы, смертельной, болезни, то есть произошёл редчайший в медицинской практике случай самоисцеления или, попросту говоря, чудо. Во-вторых, Вера действительно стала известной писательницей.

Газеты в своё время писали: «В Петербурге живет госпожа Крыжановская –знаменитый автор романов, написанных автоматическим способом. По ее словам, романы она пишет легко и быстро, как будто кто-то незримый водит ее рукой. Сама же госпожа Крыжановская не имеет ни малейшего представления о содержании написанного»[12].

Свои произведения сочинительница подписывала не иначе как Крыжановская-Рочестер, где призрачный Рочестер выступал полноправным соавтором. Процесс творчества писательницы-медиума выглядел жутковато: внезапно дама закатывала глаза и начинала делать руками хватательные движения. Близкие уже знали, что тут требуются карандаш с бумагой, и немедленно подавали искомое. Тогда Вера Ивановна начинала с немыслимой для обычного человека скоростью строчить по-французски. За полчаса могла исписать до тридцати страниц мелким почерком. Однажды эту писанину показали признанному мэтру литературы графу Льву Николаевичу Толстому. Тот вынужден был признать, что представленное сочинение обладает безупречным стилем, коего никоим образом нельзя добиться сразу, на чистовую, не измарав прежде вороха бумаги.

Что касается Сергея Ефимовича, то к невероятным способностям родственницы он относился со спокойствием. Нет, его превосходительство нисколько не сомневался в истинности дара Веры Ивановны, на чьём счету числилось множество сбывшихся предсказаний. Кроме того, нынче явление спиритизма широко распространено в мире и никем не оспаривается. Да что там говорить, сам император Николай Александрович, в бытность цесаревичем, не раз посещал спиритический салон госпожи Крыжановской. Но также неоспоримо и другое: все медиумы, сколько их не существует на свете (а их кругом – как собак нерезаных), нет-нет, да и ошибаются в прогнозах.

Вера Ивановна – не исключение. Как-то перед скачками она предсказала победу фаворита гонки по кличке Дирижабль, а тот возьми, да и у самого финиша сломай ногу. Эта коллизия обошлась Сергею Ефимовичу в двадцать рублей проигрыша. Что характерно, подлец Харченко, с коим Крыжановский тогда ещё водился, сделал ставку на другую лошадь и выиграл, хотя ставил безо всяких предсказаний, наудачу.

С того дня Крыжановский пришёл к выводу, что предсказание даже самого сильного медиума не более достоверно, нежели собственный здравый смысл да интуиция, после чего совершенно перестал волноваться, когда слышал что-нибудь вроде такого: «Вы слышали, спирит имярек, тот самый, что предсказал нынешнюю панику на бирже, предрекает второй Всемирный Потоп, который случится не позднее, чем через пять лет, а ещё он утверждает, будто на будущий год непременно начнётся Мировая война...»

Если же говорить об озарениях Веры Ивановны, то их Сергей Ефимович распорядился в своём присутствии именовать не иначе как приступами, а если таковые случатся в его доме – неизменно вызывать врача.

Подобные приступы могли продолжаться от нескольких минут до двух и более часов. Тот, что случился в этот раз, закончился быстро – когда Крыжановский с супругой вошли в гостиную, Вера Ивановна уже пребывала в полном сознании и лежала на оттоманке с компрессом на лбу. Рядом, держа пророчицу за руку, в неудобной позе присел её заботливый супруг Семён Васильевич Семёнов. Остальные гости жались к стенам в благоговейном молчании – к Вере Ивановне в семье относились с величайшим почтением. Увидав хозяина дома, Семёнов сорвался с места и устремился навстречу.

– Серж! Такого с Верочкой уже месяцев пять не случалось... Я тревожусь, Серж! – Благороднейший старец, камергер личной канцелярии Его Императорского Величества, что, впрочем, не мешало ему до самозабвения увлекаться спиритизмом, сейчас действительно выглядел крайне встревоженным.

«С чего бы это? – подумал Сергей Ефимович – За тридцать лет брака к особенностям Веры Ивановны уж пора бы привыкнуть…».

– Что произошло? – спросил он деловым тоном.

– Мы слушали Шаляпина, – Семён Васильевич указал на граммофон, которому кто-то впопыхах свернул на бок трубу. – Ухода Веры никто не заметил и, лишь когда твои птицы в Зимнем саду учинили переполох, Полидор пошёл их успокоить, а там Вера… на полу… вся бледная.

– Поверь, попугай орал так, что заглушал «Дубинушку», – со смехом вмешался в разговор Фёдор Щербатский[13], приходившийся родным братом Марии Ипполитовне Крыжановской.

Крыжановский взглянул на шурина холодно, без удовольствия. Но не фривольный, совершенно неприличествующий моменту тон сказанного послужил причиной холодности, а совсем иное обстоятельство – дело в том, что господин Щербатский имел несчастье состоять в самых приятельских отношениях с Харченко. Более того: именно Фёдор Ипполитович составил Харченко протекцию при приёме на должность профессора кафедры истории – у прощелыги, как оказалось, имелся соответствующий диплом.

– Воды! – замогильным голосом проронила Вера Ивановна, и Семён Васильевич поспешно побежал исполнять волю жены.

Возраст знаменитой пророчицы успел уже перевалить за тот счастливый рубеж, к которому лишь приближался Сергей Ефимович, однако выглядела дама на удивление молодо. Такому впечатлению в немалой степени способствовала болезненная худоба, придававшая облику госпожи камергерши совершеннейшую эфирность. Весьма модную, заметим, эфирность.

Лишившись на время поддержки супруга, Вера Ивановна протянула дрожащую руку к Сергею Ефимовичу.

– Серёженька, мне виделись ужасные вещи, но я…совершенно ничего не помню…, знаю только, что это касается тебя! Однако же… я брала с собой карандаш и бумагу…, я что-то писала, но, похоже, обронила там, среди птичьего торжища.

– Не волнуйся, друг мой, всё будет хорошо! – ободряюще сжал её ладонь Сергей Ефимович. – О, да у тебя ладонь холодна как лёд…

Тут вернулся камергер Семёнов с бокалом воды, а следом, в сопровождении камердинера Полидора, пожаловал доктор Иван Акимович Христофор – семейный врач Крыжановских. Его заботам и препоручили Веру Ивановну.

Глава 2

Торжище Правосудия

8 января 1913 года.

Как и следовало ожидать, почтенный доктор Христофор никаких тревожных симптомов в состоянии Веры Ивановны не нашел, если не считать отмеченных ранее холодных ладоней и дополнительно обнаруженной бледности языка. А потому ограничился малым, прописав крайне отвратительную на вкус микстуру «Вино Виаль»[14], применяемую как укрепляющее средство при анемии и слабости.

«Не иначе, Акимыч рассердился из-за того, что пришлось по пустячному поводу оставить славно натопленный очаг и брести через сугробы. Вот и решил отомстить столь изощрённым способом. А что, это в его характере, – про себя усмехнулся Сергей Ефимович. – Зато недужная родственница теперь находится в надёжных руках медицинской науки, следовательно, мне ничто не препятствует удалиться. Тем более, Вера просила поискать автоматическую записку в Зимнем саду».

Туда его превосходительство и направился – правда, не столько из-за предмета, представлявшего важность для мадам писательницы, сколько ради собственного спокойствия. Дело в том, что в зимнем саду жили его любимцы, домашние птицы – канарейки и попугай какаду-альба. Поскольку именно в месте их обитания произошёл основной переполох, вызванный приступом Веры Ивановны, следовало ожидать, что птицы могли пострадать подобно тому, как это случилось в зале с несчастным граммофоном.

Пернатые питомцы встретили хозяина радостным многоголосием: канарейки вывели в его честь несколько замечательных рулад, а попугай, за пронзительный голос прозванный Тромбоном, энергично раскачавшись на жёрдочке, распустил гребень и страшно крикнул:

– Э-эй, ух-х-нем!!!

– Ух, ты, мой Шаляпин! – изумился Сергей Ефимович, бегло оглядывая помещение.

К счастью, сколько-нибудь заметного разорения вокруг не наблюдалось – чуть фикус примяли, да кадку с пальмой сдвинули с места, просыпав немного земли, вот и всё.

«И на том спасибо!» – успокоившись, его превосходительство взялся искать записку, но той, к вящему удивлению, нигде не оказалось. Ничего не дал даже строго криминалистический метод осмотра места, коим Крыжановский в совершенстве владел ещё с тех времён, когда служил следователем в Вильно.

«Странно, картина складывается вполне определённая: вот тут Верочке сделалось дурно, и она упала…, нет, пожалуй, не упала, а мягко опустилась на пол – иначе фикус так легко бы не отделался… Потом прибежали другие гости и, кто-то неуклюжий, видимо, Фёдор Щербатский, запнулся о кадку… Он и унес на руках Веру… Да, он и унёс. Но где же, в таком случае, записка?! Выходит, подобрали, раз нет нигде? Вряд ли: во-первых, не до того было – все вокруг Веры хлопотали, а во-вторых, уже обмолвились бы, чай, не целковый, чтобы в ком-то пробудить воровской соблазн. Значит, здесь она, эта дурацкая цидулка! Или нет? Всё, хватит тратить время на поиски, а лучше всё же спросить у гостей…»

Сергей Ефимович осознал, что в прямом и фигуральном смысле глупо топчется на месте, что привело его в некоторое раздражение.

«Как она сказала – птичье торжище? Ох, уж эта Вера с её воспалённым воображением и любовью к разным выспренним словечкам. Помнится, даже один из ранних своих романов так и назвала – «Торжище брака», совершенно не подозревая, что словечко сие из воровского лексикона и означает, ни много, ни мало – вещевой мешок.

Дойдя до крайней степени раздражения, Крыжановский окончательно решил прекратить поиски.

– Шут с ней, с запиской! – объявил он своё решение Тромбону. – Но, коль уж пришёл, хоть накормлю вас, горемык сердешных, и то дело!

Какаду внимательно посмотрел одним глазом и произнёс:

– Кушать подано!

Сергей Ефимович, усмехнувшись, раскрыл мешочек с кукурузным зерном. Внутри рука сразу нащупала скомканный листок бумаги. «Верина записка! Всё, как и говорилось – где птичье торжище, там и она, записка. Да, сей выкрутас иначе, как сомнамбулическом трансом, не объяснить».

– Кушать подано! – вежливо напомнил хозяину об обещании Тромбон.

– Повремени, любезный друг! – бросил Сергей Ефимович, а сам с несвойственной себе нетерпеливой поспешностью развернул скомканный листок. Выведенная знакомым нервным почерком по-французски надпись гласила:

«Восторжествует вскоре правосудие, невинной жертвою его падёт мыслитель. Могучий Гектор умер, как актёр на сцене, его убийцы – подлые ахейцы вновь ладят деревянного коня, и козни строят против самодержца, что, словно агнец, приготовлен для закланья. К их выгоде пророк фальшивый знаменья огненные деет в небесах. Но – ложь они! Правдиво лишь столетнее проклятье – всё кончено, и Илион[15] падёт…».

– Сомнамбулизм, однако! – поскучнев от прочитанного, пожаловался попугаю Сергей Ефимович. – А я ведь, грешным делом, решил, будто найду нечто важное касательно моей персоны. Ох, уж эта Вера!

– Что с вами, барыня?! – немедля согласился пернатый собеседник.

– Правильная мысль, любезный друг, выкрутасничать наша барыня изволит, вот что! Привыкла в своих романах нагонять грошовой таинственности, так сказать, разжигать любопытство у людей, чтобы те, позабыв всё на свете, увлекались сверх меры и продолжали читать, пока глаза на лоб не вылезут. А нынче и в насущной жизни пытается сотворить то же самое – мол, извольте, дорогой братец Сергей Ефимович, забросить государственные дела и заниматься исключительно трактовкой туманного и вздорного пророчества. Не дождётесь, госпожа сочинительница, не на того напали!

Эту пылкую речь Тромбон встретил с должным восторгом – нагнул голову и захлопал крыльями.

Сергей Ефимович без сожаления сложил вчетверо пресловутую записку и сунул в портмоне – когда Вера Ивановна окончательно придёт в ум, пусть объясняет смысл написанного.

На том и порешив, он неспешно покормил птиц и поднялся в кабинет работать над «Законоположением». Углубившись в размышления, Крыжановский не сразу заметил, что в помещении он уже не один. Лишь подойдя к столу, обратил внимание на человека с пистолетом в руке.

– Как вы сюда попали, милейший? – опешив, воскликнул его превосходительство.

– Уж, поверьте, не через главный вход, – слегка картавя, заявил незнакомец. – Сподручнее вышло через чёрный: старик с лакейскими бакенбардами так спешил куда-то, что позабыл запереть дверь.

«Знакомая физиономия, где я мог её видеть? – подумал Сергей Ефимович –Высокий лоб с залысинами, редкая бородёнка и горящие пылом глаза… Это не грабитель: можно предположить, что вернулся и решил свести счёты один из бывших подопечных, коих моими стараниями немало ушло кандальным трактом в Читу».

– И что вам угодно? – высокомерно вздёрнув подбородок, поинтересовался Крыжановский

– Народ вынес вам смертный приговор, который я уполномочен исполнить! – зло процедил незнакомец. – Да свершится правосудие!

– А-а, террорист! – просветлел лицом Сергей Ефимович, внезапно поняв, кого ему напоминает незваный гость. Центрального персонажа с картины Ильи Репина «Не ждали» – вот кого!

«Картине четверть века, значит, сей субчик никак не мог служить Илье Ефимовичу натурщиком, слишком молод… Верно, лицо другое, но типаж – тот же! Но как тонко гениальный художник в своё время схватил натуру подобных людишек!»

– Террорист – слово отжившее, за ним нет будущего, – с возмущением заявил картинный персонаж. – Я имею честь представлять боевой авангард международного революционного движения.

– Что же, в таком случае, читайте ваш приговор, – пожал плечами Крыжановский. – Или вы меня без чтения такового пристрелите?

– Зачем же? – с ещё большим возмущением произнёс господин «Не ждали», и полез свободной рукой во внутренний карман. – У нас всё по справедливости…

«Самое время молниеносно броситься на пол – стол надёжно защитит от выстрела и, пока убийца будет преодолевать дистанцию, выхватить из ящика старый добрый «Лист клевера»[16], – решил Сергей Ефимович, но тут же вспомнил то, что напрочь перечеркнуло столь спасительное намерение. – «О, нет! Ведь оружие изъято с привычного места в ящике стола и спрятано в сейф, дабы до него не добрался проныра-Герочка!»

Между тем, террорист развернул бумажку и взялся бубнить про «именем угнетённых масс», и «многочисленные преступления режима», а Сергей Ефимович, покоряясь своей участи, отвернулся и стал смотреть в окно.

Во дворе всё ещё забавлялись Герман с Натальей. Внезапно несносный мальчишка размахнулся и запустил снежком в любимую тётушку, угодив той прямо в лицо. Удачный бросок вверг Германа в такую радость, что он принялся весело плясать и хлопать в ладоши.

«Сколько снегу намело, значит, по приметам, быть году хорошим и обильным! – С тоской подумал действительный статский советник. – Жаль умирать в такое славное время. Впрочем, умирать в любое время жаль, даже в самое худое… Восторжествует вскоре правосудие, невинной жертвою его падёт мыслитель – так, кажется, написано в зловещей записке. Мыслитель – это про меня, что ли? Выходит, на этот раз Вера не ошиблась, как некогда с лошадью. Эх, лучше бы наоборот…

– Сударь, предлагаю вам повернуться и встретить смерть лицом, как подобает мужчине, – закончив чтение, патетически вскричал террорист.

– Стреляйте так! – вяло отмахнулся Крыжановский. – Мне в последний миг угодно смотреть не на вас, а на то, что мило сердцу… И на то, чему я всю жизнь служил.

Последнее заявление касалось фигуры Правосудия, каковая после памятного наказания до сих пор сиротливо обреталась на подоконнике.

– Нет уж, повернитесь!

– Извольте! – согласился Сергей Ефимович.

– Из искры возгорится пламя!!! – торжествующе крикнул убийца, взводя курок.

Но совершить это простое действие ему следовало раньше, и на финальную фразу время тратить не стоило, ведь не на подмостках, как никак! Вот и вышло, что тяжёлая статуэтка Правосудия, пущенная рукой Крыжановского, опередив бесцельно грянувший выстрел, попала террористу в лоб.

Получилось не хуже, чем у Герочки с тётушкой, только плясать и хлопать в ладоши его превосходительство не стал, а вместо этого хищной птицей ринулся к повалившемуся на пол горе-палачу и вырвал из руки пистолет.

«Дешёвая игрушка, ценой в два рубля, из тех, что пачками штампует товарищество «Слава». На её ношение даже разрешения не требуется», – с презрением подумал Крыжановский, а сам, тем временем, словно мифический орёл, богами посланный клевать нутро титану Прометею, вырвал у жертвы Правосудия из-под сюртука длинную кишку подтяжек, коей тут же весьма ловко связал несчастному руки.

Фокус с подтяжками в своё время изобрёл бывалый полицейский пристав из Вильно по фамилии Нефёдов. С прежних пор изобретение нисколько не утратило прикладного значения и некоторой, так сказать, зрелищности. Последнее в полной мере проявилось, когда на звук выстрела в кабинет вбежала Мария Ипполитовна. Поверженный Прометей аккурат в этот момент изловчился вскочить на ноги – брюки, лишённые подтяжек, подчиняясь закону всемирного тяготения, возьми да упади, отчего открылись для всеобщего обозрения не первой свежести подштанники.

Госпожа Крыжановская вскрикнула и чуть не лишилась чувств.

– Пустое, Мари, ничего страшного не произошло, – трясясь от пережитого волнения, поспешил успокоить жену Крыжановский. – Меня тут пытались жизни решить, но всё уже позади – террорист нынче жидкий пошёл, комедиант, а не террорист.

Вслед за хозяйкой дома, в кабинет пожаловали гости и домочадцы – так, что места совершенно не осталось, и только вокруг пойманного преступника сохранился небольшой круг отчуждения.

– Это что за Чарли Чаплин? – громогласно высказал всеобщее недоумение изрядно хмельной господин Щербатский. – Дело происходит не в спальне, следовательно, он не любовник, коего достали из шкафа! Тогда – кто же?!

Мария Ипполитовна снова вскрикнула, на этот раз с негодованием, а террорист-неудачник жалобно взмолился:

– Верните пистолет и дайте застрелиться… Право, жизнь моя отныне кончена!

– Хватит сцен! – скривился Крыжановский. – И так устроили форменный театр!..

– Чур, моё место в партере, – объявил Фёдор Щербатский и осоловелым взглядом взялся искать, куда бы присесть.

– Дядюшка, объясните же, наконец, что тут произошло? – взволновано воскликнула юная красавица Оленька. – Действительно кто-то стрелял или это всего лишь взорвалась хлопушка?

– Нет, не хлопушка! – объявил Сергей Ефимович. – Господа, здесь произошло покушение, а потому прошу всех покинуть место преступления. Неужели непонятно, что, затоптав следы, вы тем самым затрудните работу полиции. Полидор, голубчик, телефонируй в жандармерию, пускай пришлют кого-то потолковее.

Возбуждённо переговариваясь, публика нехотя потянулась вон из кабинета. Однако Мария Ипполитовна с примкнувшей к ней Оленькой уходить отказались наотрез, проявляя резонное беспокойство относительно безопасности супруга и дяди, но Сергей Ефимович стоял непреклонно и вскоре добился своего, оставшись наедине с преступником.

– Пистолет, сударь! Клянусь честью, я не стану в вас стрелять, а лишь смою кровью позор! – горячо зашептал последний.

– Нет, уж! – решительно оборвал его Крыжановский. – Раньше, до визита ко мне, имели все возможности свести счёты с жизнью, коль греха не страшитесь. А нынче собственная жизнь вам уже не принадлежит – она теперь в руках Правосудия.

– Правосу-у-дие! – протянул связанный, тщетно пытаясь подтянуть брюки. – Пустое слово – всё равно повесят.

– Могу добиться, чтобы вам сохранили жизнь, – посулил Крыжановский. – У меня достаточно веса.

– От убийцы мне подачки не нужны!

– Это я-то убийца? – удивился Крыжановский. – Вы в меня стреляли, я же пытаюсь уберечь вас как от собственной руки, так и от петли, и при этом я, оказывается, убийца!

– По вашей милости многие борцы отправились на плаху, или запамятовали, ваше превосходительство?

– Послушайте, как вас зовут? – мягко спросил Сергей Ефимович.

Имя вам знать ни к чему, я лишь искра, жертвующая собой, дабы разжечь пожар Мировой революции.

– Хорошо, стану звать вас Искрой, коль вам так угодно, – согласился Сергей Ефимович… Послушайте, господин Искра, ведь вы по своей сути – идеалист, а не душегуб. Не стоит отрицать, я же заметил, как тянули время, не решаясь спустить курок. Но кто-то же вас послал на убийство? Скажите, откуда взялась эта умопомрачительная фразочка про искру, из которой возгорится пламя?

– Бессмертные строки сии принадлежат поэту-декабристу Одоевскому, и написаны они в Читинском каторжном остроге, – Искра явно почувствовал превосходство над невежественным собеседником. – Вы, как я вижу, плохо знакомы с литературой.

– Отчего же, – пожал плечами Крыжановский. – Похоже, речь о том самом Одоевском, который перед восстанием на Сенатской площади кричал: «Умрём, как славно мы умрём!», а лишь только дошло до дела, попросту убежал, а потом скрывался у тётки, пока отец не убедил его сдаться властям. Он же, отец, позже добился для сына сокращения срока заключения. Так что ваш пиит не отдал жизнь революции, а, выйдя на свободу, ещё много стихов сочинил, пока не почил в назначенный срок. Собственно, я предлагаю повторить судьбу кумира, в части касаемо сокращения срока заключения. Мне же нужно лишь узнать, какой дьявол послал вас по мою душу…

– Не смейте издеваться над святыми именами! – взорвался Искра. – Что вы понимаете – вы, выросший в роскоши, нажитой посредством рабского труда угнетённого класса! Разве знакомы вам чаяния трудового народа? Ах, да, они ведь где-то там находятся, в другом мире, а здесь – граммофонное пение, шампанское, да расфуфыренные профурсетки[17]. Ничего, грядёт революция, она всё расставит по своим местам…

– Чаяния трудового народа, говорите? – Сергей Ефимович мельком взглянул туда, где лежало «Законоположение». – Поверьте, есть иные способы установления справедливости, нежели революция. Потуги революционеров лишь отвлекают правительство от решения насущных дел…

– И правильно, ибо дела ваши черны, – террористу удалось, наконец, подтянуть штаны и, от столь славной победы над силой тяжести, он заметно воспрял духом и закончил возбуждённо. – Настоящую справедливость способна дать только социалистическая форма общественности!

Сергей Ефимович понял, что пламенного революционера наскоком не одолеть. Сокрушённо вздохнув, он попытался зайти с другого бока:

– Я смотрю, ваша бесовская секта хорошо потрудилась, Искра. Сделала из неглупого, в общем, человека послушное орудие убийства. Поймите же, наконец, горячая вы голова, революция есть ни что иное, как злая, неуправляемая сила, каковая ведёт не к прогрессу и счастью, как вам внушили, а лишь к братоубийственным распрям, смерти и всеобщему декадансу. Ах, да, я позабыл: декаданс – это ведь нынче не позор, а модный штиль в литературе и искусстве.

– Не трогайте литературу! А секты никакой не существует, я сам по себе, – вперив взгляд в одну точку, твёрдо сказал террорист.

– А кто же, в таком разе, вынес мне приговор? – подбоченился Крыжановский.

Ответа не последовало, поскольку в следующий момент в дверь вежливо постучали. То явились жандармы – штабс-капитан, назвавшийся Цыгановым и с ним два солдата при карабинах. Солдатские сапоги наполнили кабинет резким запахом дёгтя, от этого аромата его превосходительство тотчас потерял нить беседы.

«Совершенно бездарный вышел разговор, – подумал он без удовольствия. – Старею, видимо, вот и начинает забываться следовательское искусство. Надо бы не надсмехаться над кумирами Искры, а поискать общие предпочтения – глядишь, кончилось бы совместным чтением виршей, да откровенностью. А так… Эх, как ни крути, русский человек задним умом крепок. Ничего, завтра всенепременно навещу этого, обладающего картинной внешностью, красавца в камере, там и наверстаю!»

Сергей Ефимович придирчиво осмотрел преисполненную опыта и рвения фигуру жандармского штабс-капитана и пришёл к выводу, что такой служака ни за что не упустит арестованного.

Похоже, Цыганов умел подслушивать мысли, поскольку тут же продемонстрировал недурные профессиональные навыки. Задав несколько учтивых вопросов хозяину дома, он весьма точно восстановил картину произошедшего, при этом быстренько отыскал, куда попала пуля. Сергей Ефимович только ахнул, когда жандарм снял с полки развороченный выстрелом томик Платона и извлёк из него свинцовую горошину.

«Юный Герман, фигура Правосудия, а главное, пророческая Верина записка, где сказано про павшего невинной жертвой мыслителя – теперь ясно, что речь шла о Платоне. Ну и дела! – Его превосходительство достаточно пожил на свете, чтобы усвоить: подобная цепочка совпадений не могла выстроиться случайно. – Вот и не верь после такого во вмешательство свыше! Но к добру ли сие, или к худу? Время покажет».

Увы, время решило начать свой показ слишком быстро: через полтора часа после того, как увели Искру, из жандармского дивизиона сообщили, что арестованный застрелен при попытке к бегству.

Глава 3

К вопросу о том, стоит ли удерживать рвущуюся в полёт фантазию?

8 января 1913 года.

На снегу тело злосчастного Искры выглядело мерзко, словно клякса, что поганит чистый лист бумаги. Крыжановский приподнял рогожку, мельком взглянул в лицо убитому, а потом заходил кругами. Поодаль, покуривая, терпеливо дожидались двое, присланные из мертвецкой. А что, мужики они привычные, коим поспешать некуда, да и за следственными действиями наблюдать не впервой.

Только какие, к шуту, следственные действия, ежели и так всё ясно! Следы вокруг полностью соответствуют записанному в протоколе: «…арестованный, притворившись спящим, усыпил бдительность конвоя, а сам внезапно выпрыгнул из саней и попытался скрыться в подворотне. На предупреждающие окрики конвоя никак не реагировал, продолжал бежать, придерживая скованными руками брюки. В целях пресечения попытки побега не осталось иного способа, кроме как открыть прицельный поражающий огонь…».

Действительно, Цыганову и его людям в этой ситуации медлить не следовало: ещё пара шагов, и беглец завернул бы за угол, а дальше ушёл проходными дворами – иди, свищи его… Так что жандармы действовали совершенно правильно – по инструкции действовали, их винить не за что. Мотив самоубийственной выходки Искры также не подлежит сомнению. Следовательно, в деле можно ставить точку.

Так отчего же его превосходительство беспокойно меряет шагами подворотню? И зачем вообще приехал сюда, оставив дела? То-то и оно, что вся история, гладкая будто галька, оставляет ощущение некоего изъяна… Даже не изъяна, а так, заусенца – из тех, что, проводя по камешку пальцем, не всякий раз и ощутишь. Дело в том, что Искра определённо был лицом приезжим, чему свидетельством хотя бы его выражение: «Главный вход». Эдак могут выражаться где угодно, но только не в Петербурге. Здесь привычнее слышать «парадный вход», а то и вовсе – «парадная». Кроме того, опозорившись, террорист неистово желал свести счеты с жизнью, собственно, только о том и мечтал. Как же вышло, что нездешний и неприкаянный человек не стал бесцельно метаться, выпрашивая пулю, а предпринял весьма продуманную и почти успешную попытку побега, основанную на блестящем знании местности? Не идеалист-утопист со спущенными штанами, а прямо холодный и расчётливый головорез-архаровец. Будь конвой менее расторопным, ушёл бы Искра, в чём нет ни малейших сомнений – Сергей Ефимович не поленился сие проверить: анфилада проходных дворов тянулась через весь квартал.

Крохотный заусенец, коим вполне можно и пренебречь, но уж очень похож он на тот, другой, что остался после убийства Петра Аркадьевича Столыпина. Тогда Крыжановский именно что пренебрёг своими подозрениями, ибо никаких оснований сомневаться в выводах следствия не существовало. Делом занимались лучшие люди – проверенные и знакомые с давних пор. Тем не менее, следствие пришло к заключению, что террорист Дмитрий Богров спланировал и осуществил покушение на главу правительства в одиночку, руководствуясь личными политическими взглядами.

«Абсурд! За прочими политическими убийствами и покушениями в Российской империи непременно стояли тайные организации, а в этом случае – никого! Как-то всё вышло тогда... неправильно, что ли? Они с Курловым[18] тоже хороши, нечего сказать! Убит один из лучших людей, начальник, благодетель – и что же?! Ведь могли вдвоём взяться за расследование, да разворошить весь крысятник, так нет же! Курлову вздумалось посыпать голову пеплом и подавать в отставку, а сам Крыжановский полностью доверился следствию, не посчитав возможным совать нос в чужой огород и заниматься правдоискательством. Поделом! Неудивительно, что нынче и в собственный дом пожаловали убийцы. Возможно, те же самые, почерк-то схож: террорист-одиночка, чья смерть обрывает все нити. А ещё предсказания… Удивительно точные предсказания: сегодня Верочка, а тогда, в 1911 году, Распутин…»

В Киеве Сергей Ефимович стоял рядом со Столыпиным, когда старец Григорий высунулся из авто и закричал дурным голосом, указывая в их сторону: «Смерть за ним, смерть за ним едет! За Петр-о-ом... За ним!!!»

Позже поговаривали, будто Распутин каким-то образом причастен к убийству премьер-министра, а излишняя торопливость следствия как раз и объясняется нежеланием бросить тень на царского фаворита. Известно ведь, что тот за десять дней до покушения на Столыпина ездил в Нижний и предлагал Хвостову должность министра внутренних дел[19], словно знал, что должность вскоре освободится. Отчего же никто даже не допросил старца? Досужие разговоры! Кто-кто, а уж Сергей Ефимович доподлинно ведает: не гибель Петру Аркадьевичу чаял подстроить Распутин, а отставку. И вопрос сей почти уже решился. Так что, сколько бы грехов не водилось за Распутиным, убийства среди них не числится – смысла в таковом не имелось!

Хрустя снегом, Крыжановский продолжал ходить вокруг убитого террориста.

«Да уж, пророчества! Столыпин отмахнулся от Распутина как от мухи надоедливой – увы, от пули отмахнуться не вышло. А что же я сам, неужели следует дальше, как ни в чём не бывало, жить прежней жизнью? А может, сбросить шоры здравого смысла и, дав волю фантазии, поверить Верочке как верят другие? И ещё эта удивительная цепочка событий, что отвратила пулю и направила ее в томик Платона! И от такого знака, что ли, тоже отмахнуться?!»

Снежный хруст под ногами прекратился – его превосходительство действительный статский советник принял решение. На радость озябшему от ожидания извозчику и тем, двоим, из мертвецкой.

Ступив на порог отчего дома и, скидывая на руки горничной шубу, Сергей Ефимович немедленно осведомился о Вере Ивановне. Все гости уже разъехались, но госпожа писательница, к счастью, пока не отбыла. Она сидела в гостевой комнате у окна и с томным видом курила сигарету, вставленную в длинный, чёрного дерева, мундштук.

– Ах, Серёженька, я и не чаяла, что всё случится так скоро! – вскричала Вера Ивановна, завидев родственника. – Тебя чуть не убили эти ужасные нигилисты!

– Сигареты убивают ничуть не хуже господ нигилистов! – неодобрительно отозвался Сергей Ефимович. – А с такими-то лёгкими, как у тебя, и подавно. Вот я сейчас возьму и телефонирую Акимычу. Уж он не станет медлить с оздоровлением: «Вино Виаль» слаще мадеры покажется!

– Что ты, братец! – напугавшись, Вера Ивановна принялась одной рукой поспешно тушить в пепельнице сигарету, а другой разгонять дым. – В последнее время я позволяю себе курение крайне редко, только в минуты сильного душевного волнения. Давай сделаем вид, словно ты ничего не видел. Акимыч с его адскими снадобьями ладно, но ежели супруг узнает… Я ведь ему обещала бросить!

– Хорошо! – поспешно согласился Сергей Ефимович. – Готов закрыть глаза, но только в виду тех особых обстоятельств, которые меня сюда привели. Речь о твоём пророчестве, Вера! Я требую разъяснения, но не обычного, туманного – мне нужно полное понимание предмета, ведь там сказано, что опасность нависла не надо мной лично, но – над особой Государя.

– Я знала, что ты придёшь, – улыбнулась мадам сочинительница. – И готова подробно ответить на все вопросы – настолько, насколько это в моих силах. Но… позволь же докурить сигарету, раз уж такое дело…

Его превосходительство поморщился, но отказывать не стал, а положил на подоконник записку, многозначительно припечатав её ладонью.

– Насилу нашёл. Скажи на милость, сестрица, на кой ляд понадобилось прятать сие в мешок с кукурузой?

– Не знаю, – закурив новую сигарету, развела руками почтенная дама. – В момент озарения я себе не принадлежу. Похоже, будто пишешь под диктовку скорописью, не имея возможности вникнуть в суть написанного. То же и относительно поведения...

– Да-да, ты уже объясняла раньше, – нетерпеливо перебил Сергей Ефимович. – Помнится, даже, мы все понятливо кивали головами, но на самом деле не уразумели ни шиша…

– Я привыкла, – тихо вздохнула Вера Ивановна и, поднеся к свету записку, принялась читать. – Кроме Сёмушки… Семёна Васильевича, меня никто не понимает, а главное, до конца не верит, будто ничего никогда не сбывалось… Ах, право, я несчастная Кассандра[20], чьи слова лишь сотрясают воздух, не доходя до сердца и ума…

– Это оттого, Вера, что в пророчествах твоих присутствуют две вещи, дающие повод: во-первых, сугубая неясность, я бы даже сказал – неопределённость, а во-вторых, некоторый процент всё же ошибочен, – ранее Сергей Ефимович нипочём не стал бы высказываться столь категорично, но нынешние обстоятельства, по его мнению, оправдывали бесцеремонность. – Обратимся к первой вещи и допустим, что террористу удалось прикончить меня в кабинете, значит, у тебя верно написано про павшего мыслителя. Но, как уже, вероятно, поведали доброхоты, пуля попала не в меня, а в книгу Платона: выходит, и в этом случае всё справедливо. Идя к себе из зимнего сада, я имел на руках записку и прочитал её, но существовала ли возможность, каким-либо образом повлиять на дальнейшие события?

Вера Ивановна отрицательно покачала головой, что подвигло Крыжановского продолжить:

– Следовательно, до событий человек находится в полнейшем тумане и ничего предпринять не может, а когда всё уже произошло, и нет решительно никакой возможности что-либо исправить – voilà, вокруг начинают кричать: ах, ведь это предсказано заранее, да настолько точно, что, если бы поверили, ничего и не случилось!

– Вот и ты, Серёженька, настроен contre moi[21], вот и ты, – тихо и печально объявила мадам.

– Отнюдь, моя драгоценность! – решительно возразил его превосходительство. – Я пришёл сюда в твёрдом намерении с твоей помощью пролить свет на тайну записки. Большого ума не требуется, чтобы понять, кто такой Гектор, который как шут погиб в театре. Последние полтора года не было и дня, когда б я не думал о том случае. Поэтому слова «его убийцы», а не «убийца», как следовало полагать, ежели Дмитрий Богров был одиночкой, для меня – не пустой звук. А нынешний визит террориста – наглядное тому подтверждение…

– И подтверждение написанному, – согласилась Вера Ивановна, погладив пальцами записку.

– Тут всё ясно, но вот дальше… Пожалуйте вам: и угроза Императору, и лживый пророк с огненными знамениями, но главное – подлые ахейцы! – Сергей Ефимович взял из рук кузины листок и потряс им в воздухе. – Кто они такие, эти ахейцы? Словечко ведь выбрано тобою неспроста, пусть и в сомнамбулическом состоянии…

– Я не знаю, Серёженька… Не могу объяснить… Может, позже? – мадам произнесла эти слова столь жалобно, что Сергей Ефимович никоим образом не посмел выразить неудовольствие, только разочарованно опустил долу взор.

– Зато мне совершенно понятно иное, – с большей уверенностью в голосе продолжила Вера Ивановна. – А именно, слова: «…словно агнец приготовлен для закланья».

Сергей Ефимович заинтересованно поднял глаза, и Вера Ивановна начала объяснять.

– Ты, как Homo Legens[22], наверняка хорошо осведомлён, что в истории разных народов случались моменты, когда от рук подданных погибал тот или иной Помазанник Божий. И всякий раз перед казнью возникал момент, когда народ имел волю решать: жить или умереть самодержцу, воплощающему в себе Образ Божий. Похоже… Нет, я в том абсолютно уверена – России вскоре предстоит испытание подобным выбором. И горе, если мы это испытание не пройдём!

– Типун тебе на язык! – задрожав, вскричал Сергей Иванович. – Не смей шутить подобными вещами, привыкла в своих романах нагонять драматизм!

– Горе народу, дерзнувшему поднять руку на Помазанника! – неземным голосом вещала меж тем Вера Ивановна. Глаза её загорелись каким-то пугающим внутренним огнём, заставившим думать, что женщина действительно более себе не принадлежит. – Вспомни, как случилось в Британии в XVII веке, когда взошёл на эшафот Карл I Стюарт. После его казни беды терзали страну до тех пор, пока жители, раскаявшись за дела свои, не вырыли из могилы труп Оливера Кромвеля – убийцы короля, и не вздёрнули на виселице как преступника.

– Да-да, я помню, – поспешно заверил Крыжановский, который начал справедливо опасаться, что у кузины может случиться ещё один приступ. – Хорошо, что англичане вовремя опомнились, и останки лорда-протектора не успели истлеть в земле, иначе не вышло бы его повесить…

– Теперь ты сам изволишь шутить, Серёженька? – уже обычным своим голосом поинтересовалась Вера Ивановна. – Напрасно! Говорят, тело Кромвеля дожидалось суда потомков, почти не подвергаясь тлену.

– Ничего подобного слышать не доводилось, – пожал плечами его превосходительство. – Однако спорить не стану, ибо мы и так отклонились от сути предмета. К счастью, наш Государь пока жив-здоров, чего и всем желает. Но как оградить его от козней и угроз – вот в чём вопрос? Неужели я так и уйду от тебя, не получив того, за чем пришёл, а именно – конца ниточки, каковая может привести к треклятым ахейцам?!

– Отнюдь, братец! – Вера Ивановна проникновенно сжала его руку. – В утилитарном плане данное предсказание имеет целью отвлечь тебя от обыденной жизни и определённым образом настроить внимание, дабы не пропустить знаки судьбы, ежели таковые будут явлены. Будь внимателен, Серёженька и жди знаков!

– Это всё?! – Сергей Ефимович отнял руку и, холодно поклонившись, повернулся к двери. В неё немедленно постучали.

Возникший на пороге Полидор, несомненно, подслушивал у замочной скважины, о чём свидетельствовали его неестественно распушенные бакенбарды. Такая уж за стариком водилась привычка: станет под дверью и давай наяривать рукой бакенбарды. По степени их пушистости всяк в доме мог сказать, как давно мажордом находится у замочной скважины.

«Весь разговор слышал, шельма!» – определил Сергей Ефимович.

– Ваше превосходительство, к вам посетитель! – торжественно провозгласил Полидор, подавая визитную карточку. В ней значилось: «Циолковский Константин Эдуардович, изобретатель».

– Изобретатель!!! – яростно зарычал его превосходительство. – Не имею чести знать… Незваным изволил пожаловать, как террорист! Вот я его…

Одним прыжком почтенная писательница преодолела разделявшее их расстояние и вцепилась Сергею Ефимовичу в руку.

– Это я пригласила Костика! Нарочно у тебя осталась, сказавшись больной, исключительно ради устройства вашей встречи.

Крыжановский недоуменно взглянул на кузину, а затем ещё раз прочёл визитку пришельца.

– Не спрашивай, Серёженька, откуда мне то известно, но Костик каким-то образом для тебя очень важен. Очень-очень важен, и не только для тебя – для всех людей, поверь мне! – горячо прошептала Вера Ивановна.

– Полагаю, я для этого господина тоже не бесполезен, – недобро ухмыльнулся Сергей Ефимович. – Как-никак, являюсь председателем Императорской комиссии по изобретательству. Признайся, ведь я ему именно в этом качестве интересен?

Вера Ивановна опустила глаза.

– Элементарная этика не позволяет мне интересоваться, что именно связывает тебя с этим Костиком, – многозначительно приподнял бровь его превосходительство. – Но, позволь узнать, какую такую гадость изобрёл твой протеже? Паровую печатную машинку или же футляр для сбережения усов от намокания при питии?

Вера Ивановна, женщина невероятно бледная от природы, покраснела так сильно, что цвет лица её стал почти здоровым.

– Судьба Константина Эдуардовича поразительным образом повторяет мою собственную, – сказала дама страстно. – В детстве он сильно заболел скарлатиной – врачи полагали, что не выживет. Но Костя превозмог болезнь, только практически перестал слышать. Из-за глухоты он вынужден был уйти из гимназии…

– Действительно: ты, ведь, помнится, тоже ушла из гимназии по болезни, – подивился Сергей Ефимович.

– И так же, как я, Костик со всей серьёзностью занялся домашним образованием, – продолжила Вера Ивановна. – Пребывая в мире, лишённом звуков, мальчик читал книги и грезил о грядущем – о том, как человек, преодолев оковы земного тяготения, устремится ввысь. Этому стремлению Константин Эдуардович посвятил всю свою жизнь. Ах, Серёженька, жаль ты не знаком с его повестью «На Луне»! Дивная и пророческая вещь! На поприще сочинительства мы и познакомились...

Вера Ивановна пустилась в долгий рассказ, из коего следовало, что её друг Константин Циолковский – личность совершенно неординарная, более того – гениальная, а Сергей Ефимович облегчённо думал:

«Вот в чём дело! У Веры ведь большая часть романов – про космические путешествия, так что тут всего лишь писательская солидарность, а не адюльтер. А я, грешным делом, решил, будто мещанский упадок нравов добрался и до нашего сословья. Но, похоже, я догадываюсь, о каком изобретении идёт речь. И догадка отнюдь не радует».

– Но что же он изобрёл? – повторил свой вопрос Сергей Ефимович.

– Кос… Константин Эдуардович изобрёл новый дирижабль! – драчливым тоном заявила мадам. – Я знаю, что ты крепко недолюбливаешь само это слово – «дирижабль», но умоляю на время оставить былое, и хотя бы выслушать человека…

– Вера, – мягко сказал Крыжановский. – Тут дело вовсе не в твоём старом предсказании относительно лошади, сломавшей ногу. История про изобретателя-самоучку, который вот уже два десятка лет, вопреки мнению самых авторитетных учёных, упорно пытается внедрить проект неспособного летать железного аэростата, мне хорошо известна, вот только фамилию чудака я запамятовал – хорошо, ты напомнила. В научных кругах эта история вроде вздорного анекдота. И из меня тоже выйдет посмешище, начни я способствовать твоему Костику в постройке фантастического летательного аппарата!

– Он уже построен, – тихо сказала писательница, – и находится на комендантском аэродроме в Коломягах.

– Но – как?! – удивился Сергей Ефимович. – На какие средства?

– Мы с мужем организовали сбор пожертвований среди доброхотов, а сама я перечислила Константину Эдуардовичу весь гонорар за «В ином мире»[23].

«Так я и думал, – спускаясь в приёмную, мысленно сокрушался Сергей Ефимович. – Интересно, Вера сама хоть различает где реальность, а где выдуманный мир, который существует исключительно в её писательском воображении? Мир, где есть космические полёты, и где вольно заплести клубок интриг и загадок, совершенно не заботясь об его распутывании, повествование же закончить какой-нибудь слезливой сценкой да красивой фразкой. Остальное, мол, Homo Legens пускай додумывает сам. В жизни всё иначе: загадки приходится распутывать до конца и, между прочим, без помощи подсказок в виде небесных огненных знамений. А небесные путешествия возможны лишь в прожектах безумных изобретателей».

Человек в приёмной выглядел соответствующим образом: лет пятидесяти с гаком, одет в неновую сюртучную пару; галстук свёрнут набок; борода всклокочена, а за стёклами круглых очков горят неугасимым пламенем глаза.

Завидев хозяина дома, гость вскочил с дивана, отчего принесённые им рулоны чертежей посыпались на пол, и громогласно, с провинциальной церемонностью, провозгласил:

– Премного желаю здравствовать, ваше превосходительство!

– И вам того же, сударь, – слегка поклонился Крыжановский. – Вижу, вы горите желанием немедленно перейти к делу, потому отбросим прелюдии и приступим…

В ответ Циолковский молниеносно сунул руку в карман и выхватил весьма странное устройство, напоминающее отчасти медицинский стетоскоп, а отчасти –сильно уменьшенную граммофонную трубу.

При виде штуковины Крыжановский, который в этот день уже пережил одно покушение на свою жизнь, усилием воли подавил желание попятиться назад.

К счастью, устройство оказалось вовсе не оружием, а всего лишь трубой для усиления слуха. Изобретатель приложил её к уху и, выпучив глаза, крикнул:

– Ас-с-сь?

Сергей Ефимович повторил свою пропозицию, с каковой Константин Эдуардович охотно согласился. А затем, словно корабль, что, выходя в плавание, расправляет паруса, развернул чертежи и пустился в объяснения.

– Прошу извинить за навязчивость – ведь не написал, а сразу стал искать личной встречи, но имелась опаска, что вы, как и прочие, к кому обращался, отправите письмо в корзину, не читая. Вот, смотрите: исправлены все прежние ошибки… В первую голову – теплопередача: её вдвое уменьшает запатентованный мною материал обшивки. Далее – двигатель… Теперь это –мощный полуреактивный агрегат, работающий на керосине. Выделяемого им тепла с лихвой хватит как на подогрев подъёмного газа в баллоне, так и на движение со скоростью выше, чем у курьерского экспресса. Что касается дальности полёта, то она больше, чем у любого аэроплана. И, наконец, проблема плавного спуска дирижабля на землю решена при помощи управляемых клапанов для стравливания разогретого воздуха. Таким образом, все спорные вопросы, на которые указывали в своё время профессор Фёдоров, а также господа Поморцев и Кованько, полностью разрешены…

Сергей Ефимович слушал молча. Раз, правда, для кое-какого уточнения попробовал перебить собеседника, но, нарвавшись на чудовищное «Ас-с-сь?», более не повторял попыток. Лишь в конце поинтересовался: когда дирижабль будет готов к полёту?

– Дело шести-семи дней! – с пафосом объявил Циолковский. – Максимум – декады.

– Но сейчас зима, холод – условия прямо скажем не для полётов, может, стоит отложить до весны? – Сергей Ефимович осёкся, ибо изобретатель неожиданно выпучил глаза и, замахав руками, вскричал:

– Что вы, что вы! Условия самые, что ни на есть, подходящие – увидите, как мой аппарат подвержен обледенению, вернее – наоборот, не подвержен…

– Хорошо, – поспешно согласился его превосходительство. – Как будете готовы, потрудитесь меня оповестить: я тотчас же приеду и, ежели полёт пройдёт удачно, можете рассчитывать на мою личную поддержку, а равно – на благосклонное отношение Императорской комиссии.

Большего Циолковский не смел и ожидать. На дворе стояла глубокая ночь, когда он, совершенно счастливый и плотно поужинавший, покидал гостеприимный дом Крыжановских. А Сергей Ефимович засел за работу – встрясок, на которые оказался богат прошедший день, оказалось более чем достаточно. К утру на письменном столе лежала папка с полностью готовым «Законоположением».

Глава 4

Молодой человек, влюблённый в электричество

9 января 1913 г.

«Мѣблированные апартаменты мосье Карманова», – именно такая надпись виднелась на аккуратном фасаде доходного дома – одного из многих на Бассейной улице. По чести сказать, внимания прохожих в должной мере эта вывеска не привлекала, хотя стараний и средств она в свое время забрала «нематерьяльно много», как любит выражаться хозяин средств, стараний, вывески, да и самого доходного дома – Роман Модестович Карманов.

В настоящую минуту мосье Карманов стоит у парадного входа и меряет властным взором улицу, точно это – его собственное подворье, а сам он по рождению принадлежит вовсе не к мещанскому сословию, а к графскому, а то и княжескому роду.

Вдалеке кричат вороны, в двери булочной ломится бродяга, по небрежно очищенной от снега дороге трясется извозчик – все идет своим чередом в этот самый обычнейший из всех дней. У Романа Модестовича шикарное настроение – мир вращается вокруг него в положенном ритме, прохожие низко кланяются, и от каждого такого поклона Карманову кажется, будто он на вершок воспаряет в небеса. Тело почти невесомо, каждый новый вдох наполняет нутро легчайшим эфиром, да так, что собственный упитанный зад поневоле может показаться диковинного вида монгольфьером, а узкие и покатые бабьи плечики – хищно развёрнутыми крыльями новейшего Ньюпора[24]. Чем не счастье? В этакую светлую минуту немудрено позабыть обо всем на свете… Ну, разве что, исключая столь важное событие, как появление одной из жилиц – придавленной жизнью женщины, что бочком пыталась проскользнуть мимо.

– А-а-а! – заорал Карманов на всю округу. – Марийка! Никак деньгу принесла, горемыка сердешная?! Молодчинка-молодчинка! Давай сюда, давай! А месяц ещё вчера кончился, между прочим! Не запамятовала, что это значит, матушка?

Бедная женщина сгорбилась и засеменила к крикуну-домовладельцу.

– ‘Оман Модестофич! – женщина оказалась неожиданно картавой. – Помилуйте! Он опять всё п’опил! Ей-ей, п’о-о-опил! За’аботал на угольке и в тот же день п’опил! До копе-е-еюшки! Вы бы пов’еменили денёк-д’угой, а, благодетель? Детишек ко’мить нечем, а цены-то нонче – сами знаете, какие. Вот, саечку в булошной под честное слово дали…

Со своей немыслимой высоты Карманов грозно взирал на Марийку, готовясь обрушить на голову несчастной громы и молнии.

– Доброе утро, Роман Модестович, всё лютуете?

– А?! – сверзившись с небес, завертел головой Карманов.

– Утро доброе, – повторил голос.

– Кто это? – спросил Карманов, вытаращившись на должницу, будто это она чревовещала.

– Совесть ваша, Роман Модестович, – ответил голос, и звонкий смех запрыгал между стеной дома и величественным сооружением дворника Абдаллы – здоровенным грязно-белым сугробом.

Мосье Карманов, наконец, додумался возвести глаза вверх, и с удивлением обнаружил, что и выше его головы также существует жизнь – в окне чердачного этажа маячило молодое симпатичное мужское лицо. Лицо имело наглость улыбаться самым бесшабашным и непочтительным образом.

– Который раз, господин инженер, я обещаюсь выгнать вас по прошествии месяца…

Обладатель бесшабашной улыбки удивленно, но, опять-таки совершенно непочтительно вскинул брови.

– …Потому что на следующий день как заплатите, вы становитесь невыносимы! – закончил Роман Модестович.

– Ну-у-у, – ничуть не смутившись, протянул насмешник. – Один день в месяц можно и потерпеть, сие не так страшно, мы-то вас кажный день терпим! Смотрим, как издеваетесь над теми, кому Царство Небесное, и удивляемся – неужели страха не имеете?

Насторожившись, Карманов не удержался от вопроса:

– Чего это я обязан иметь страх?

– А оттого, что на небеса могут не пустить вот за этих сирых и убогих, которых нынче топчете…

– Вы очень молоды… – сказал Карманов, смягчившись вдруг. – Еще поймете: мы не так богаты, чтобы иметь моральные принципы. А миром правят… себялюбцы и изверги в блестящих мундирах, обрызганных кровью этих ваших сирых да убогих…

– Я, всего лишь, хотел пожелать доброго утра! – крикнул насмешник и захлопнул ставни. Марийка, воспользовавшись моментом, успела убраться с глаз ещё раньше.

Воистину, мир мечты удачно маскируется под царство химер. Кто бы знал, что за крашенным в перванш фасадом кармановских меблирашек, среди тоскливых каморок и удручающего быта, скрывается юдоль светлых грез и мечтаний, в столь полной мере свойственных жизнерадостной Гебе[25].

Проживающий в мансарде Павел Андреевич Циммер – тот самый молодой человек, который только что ловко поглумился над домовладельцем, улёгся на старенький скрипучий диванчик и принялся блуждать взором по замысловатым узорам потёков на стенах и потолке.

Своей рассудочной частью Павел Андреевич усматривал в тех потёках дремучую некомпетентность нелюбимого им Карманова, который велит наисрочнейшим образом изготавливать новую вывеску, а сам довёл дом до того, что повсюду крыша течёт. Оно ладно, если бы речь шла о крыше обычной, но эта – сложнейшая инженерная система: кирпичная кладка, слой войлока, глина с опилками, каковая и течь-то по замыслу создателей не может. Между тем, вода от подтаявшего на крыше снега торит дорожку, хоть ты лопни!

Чувственная же часть Павла Андреевича взирала на мир под иным углом: уродливые потёки, как нельзя лучше способные проиллюстрировать убогость бытия, представлялись барочными завитками и финтифлюшками, совсем как те вирши, что вьются в голове…

Циммер дернулся как от боли, протянутая рука замерла в воздухе… Прогрессивной молодежи неприлично чертыхаться, потому молодой человек загнул что-то невразумительное, но прогрессивное, после чего снова обмяк на диване.

– За минутою минута однообразной чередой…, – тихо продекламировал он и осёкся. – Эх, не подает нынче муза, приходите на следующей неделе, с четырех до пяти…»

Рядом, под рукой – томик Гюго, лучший советчик всех влюблённых. Циммер раскрыл его наугад и прочитал: «Нравственная чума, которую держат под дулами пушек…»

– Какое замечательное напутствие, – задумчиво проговорил молодой человек, обмахиваясь тяжелым томиком как веером. – Хорошо, что сегодня я ее не увижу, ну а что подходить к ней пока не имеет глубокого смысла, то мне и без вас, Виктор Йозефович, известно… Дальше, помнится, у вас будет что-то про монастырь – путь смирения, и тому подобное. Но сами вы, Виктор Йозефович, слыли известным бабником, мне же потребна всего-то одна-единственная девушка. И к ней, простите, на хромой Коззете не подъедешь!

Снаружи послышался какой-то шум, заставивший Циммера прервать сентенции и выглянуть в окно. Из переулка ухарски вылетел «ванька», везущий какого-то господина в богатой шубе.

– Побереги-и-сь, православные! – страшно заорал «ванька», осаживая коня у дома, что принадлежал генерал-поручице Ермаковой.

Седок вышел из коляски и расплатился – судя по физиономии извозчика, весьма щедро. Не оборачиваясь, господин бросил на ходу:

– Жди здесь, братец!

С крыльца за этой сценой пристально наблюдал мосье Карманов, который, укутавшись, сидел в качающемся кресле и сжимал упрятанными в рукавицы ладонями газету. «Новое время» или «Русское слово» – иных Роман Модестович не признавал. Само времяпрепровождение на крыльце с газетой он называл не иначе как моционом.

– Что пишут-то, господин хороший? – спросил извозчик, стянув с макушки шапку, и вытирая ею пот с лица.

Карманов поглядел на мужика так, будто это не он сам, а его кобыла вдруг заговорила.

– Изволь, коль интересно. В Лондоне суфражистки грозятся перебить кабинет министров. И потому министров круглосуточно охраняет тайная полиция, а на службу они ездят по специальным туннелям под городом. У нас никакие туннели не предусмотрены – ездить приходится по мостовым, а мостовые, как тебе известно, бесхозными не бывают. Это я к тому, мужичок, что, коль седока своего дождаться охота, придётся уплатить мзду в размере трёх копеек.

– Пошто так, господин хороший? – опешил извозчик.

– Плати, не то дворника кликну, а он тебя за пределы околотка выпроводит, – процедил Карманов. – В другой раз вспомнишь сей случай и поостережёшься отвлекать серьёзных людей от дела. И станешь радоваться, что ты для них – незаметная блоха.

Пришлось платить – деваться некуда, седока-то упускать неохота. Вернувшись на облучок, извозчик затих. Взгляды, которые он кидал на мосье Карманова, не оставляли сомнения в том, что и этот мосье, и его наука будут вспоминаться часто и нецензурно.

Роману Модестовичу – что с гуся вода: газету он отложил, лишь прочитав от корки до корки. А, отложив, гаркнул:

– Ну, что, злыдни, кончили?

– Усэ зроблэно, – отвечал Василь, гунявый хохол с припухлыми глазами пьяницы. Вдвоём с коллегой-собутыльником Петром они осторожно подняли над головой большую жестяную вывеску. От той, что висела на стене, она отличалась столь же разительно, насколько отличается проститутка от нищенки.

Широкими шагами Карманов померил крыльцо – раз и два.

– Дело – табак, – проворчал он. – У кого учились малевать? Руки оторвать и вам, и учителям! Ну, ладно, пусть сохнет!

Люди заулыбались и радостно переглянулись.

– Но денег не дам!

– Чому це?!!

Карманов уставился на работников, улыбаясь одной стороной лица, а вторую будто схватил паралич.

– Эвон как…, – подхватил третий детина, Игнат, которого «художники» держали на подхвате. Игнат стоял с ведром и глядел недобро, то напрягая, то расслабляя кулаки, отчего дужка металлического ведра в руке жалобно охала.

– Вчера, когда просили повременить с оплатой, я согласился, ведь так? А вы, наверное, решили, будто из меня теперь можно верёвки вить?

– Хто? Мы?!

– А нынче вечером у себя на этаже гулять собирались, а разрешения не испросили, между прочим, – продолжил Карманов надменно. – Простой люд с первого этажа всегда испрашивает, а вы, раз этажом выше взлетели, да у меня расположением пользуетесь, так уж и не надо! За такое вылетели бы у меня наутро соколами ясными, а так…разрешаю. Согласитесь, за кое-как исполненную работу это – царская плата. Гуляйте на здоровье, только мебель не ломайте… А денег – не дам!

– На какие шиши гулять-то теперь?!! – заблажил детина с ведром.

Дверь хлопнула негромко, поставив точку в разговоре.

Невольный свидетель Циммер усмехнулся и подумал: «В этом весь Карманов…» А работники собирали инструментарий, ругаясь вполголоса неразборчиво – с хозяина станется и подслушать! А может, и доложит кто – ведь узнал же он как-то о намеченной гульбе!

– Щоб тэбэ пидийняло, та й гэпнуло, бисова дытына! – бросил напоследок Василь.

«Живописцы», похватав орудия труда, поднялись на крыльцо и пропали из виду, но почти тотчас появились вновь – из распахнутой двери донесся окрик Карманова:

– Куда прёшь через парадную?! В конец охамели?!

– Так тут же пйать домов навколо…! – наивно возмутился хохол – А ще й усэ майно на соби пэрты!

Владелец доходного дома ненатурально посочувствовал:

– Традиция, братцы! Не нам менять! – и хлопнул дверью.

Устав от спектакля, Циммер облачился в шинельку на рыбьем меху да видавшую виды фуражку и вышел, имея настойчивое желание прогуляться и развеяться.

– Господин инженер-электрик, не уделите ли минутку? – обрадовано вопросил попавшийся навстречу всё тот же Роман Модестович. – Тут появилось одно сомнение, касающееся ваших бывших соотечественников, помогите разрешить…

Молодой человек поморщился – сколько раз уже объяснялось, что в столицу он приехал не из Франкфурта, а всего лишь из Москвы, но… Стоило один раз, не подумав, заикнуться о Франкфуртской выставке, на которой довелось побывать в раннем детстве, и теперь Карманова не переубедишь. Павел вообще заметил, что если человека прозывают в глаза и за глаза казбеком, то он, наверное, из Сибири, а если зовут немцем – должно быть, коренной москвич.

– Прочитал, немцы ваши разжигают страсти вокруг событий в Турции, намеренно компрометируя балканский союз в глазах мировой общественности. Вы, как лицо образованное…

Слушать надобности нет – Карманов вещает для стоящей рядом с ним сожительницы Ксении, которая о мировых событиях привыкла судить исключительно со слов Романа Модестовича. Последнего это более чем устраивает – он не просто владелец дома, он здесь немножко бог.

Не имея желания вникать в политический трёп, Павел скучающе водил глазами по сторонам.

Половина нижнего этажа доходного дома – та, что имела выход только во дворы, использовалась днем под хозяйственные нужды, а после заката тут собиралось на ночлег отребье со всего околотка, принося хозяину какой-никакой, а доходец. Многие приходили просто посидеть, поиграть, выпить: от них воровства и прочих безобразий почти не случалось – понятия у людей такие: не гадить где живёшь, зато соседним домам эти ночные постояльцы причиняли немало хлопот, так что Карманова недолюбливал не один Циммер.

Спрашивается, если всё вокруг столь ненавистно нашему достойному молодому человеку, то какого лешего он не съедет на другую квартиру? Отчего блестящий выпускник Императорского Московского технического училища[26], состоящий в должности полномочного представителя американской фирмы «THE TESLA ELECTRIC LIGHT MANUFACTURING. CO», вынужден искать поэтическое вдохновение, разглядывая грязные потёки на потолке?

Ответ отчасти кроется в незавидном финансовом положении господина Циммера (в последний год дела его филиала, как, впрочем, и самой фирмы, обстояли неважно), однако, главным образом ответ следует искать в другом: означенный господин сильно привязался к своей скверной мансарде (хотя за ту же плату можно было бы подыскать более приличное жильё). Эту привязанность легко объяснить, если вспомнить об уже упомянутой влюблённости Павла Андреевича. Дело в том, что предмет его обожания проживает не где-нибудь, а в доме генерал-поручицы, окна же заветной квартиры расположены как раз напротив окон мансарды – ну, может, чуть-чуть пониже…

Ольга – так зовут ту, что сумела пробудить поэтику в душе Циммера – душе, казалось, состоящей из одних лишь шестерёнок да свечей профессора Яблочкова[27]!

С тех пор, как обнаружилось, что напротив поселилась мадемуазель Ольга, привычный уклад изменился – инженер перестал дни напролёт проводить в мастерской, а взялся (когда работа позволяла) торчать дома, коротая досуг за чтением у окна. Надеясь при этом хоть один разок, хоть краем глаза… Эх, да что там говорить: любовь определённо сродни помешательству!

Кроме того, он обнаружил у себя одно любопытное свойство, коего раньше не замечал, а именно – интерес к общению с людьми из низших слоёв общества. Неясным образом оказалось, что учёному инженеру и нищему бродяге есть о чем поговорить. Самый любимый собеседник у Циммера – Карп-застрельщик, королёк местных нищих, единственный постоянный жилец первого этажа. Вот и сейчас, кое-как отделавшись от несносного Карманова, господин инженер вместо того, чтобы выйти на улицу, изменил намерение, ибо приметил как мимо пробежал Антипка – мальчонка в овечьем тулупе не по росту, служащий у Карпа на посылках.

Король-оборванец восседал в людской на колченогом табурете и, нацепив на нос потешного вида очки, занимался подшивкой валенок.

– Что ж ты, Карп, меня не позвал, когда пришел? Обещался же? – весело крикнул Циммер.

Нищий вскинул ладонь – молчи, мол – и обратил слух к запыхавшемуся мальчугану.

– Пежнадцать ерусалимцев, дядь Карпо! – деланным басом объявил тот.

– Чаво щёки раскармазинил-то[28]? – рявкнул нищий. – Хошь, штоб дядя Карп поверил, буддысь мчался ты, шуть портки не терял?

– Ну, дядь Карпо! – взвыл малец.

– На те стиблыко, и пшёл, – смягчился нищий, протягивая яблоко. – Нашим скажи, штоб носу не казали и гостей дорогих пальцем не трогали. А ослушнику херку отрежу, так и передай.

Мальчуган переминался с ноги на ногу, укоризненно глядя на Карпа.

– Табаку берешь? – невозмутимо спросил нищий и полез за пазуху, не дожидаясь ответа.

Малец в тулупе исчез тотчас, как получил щепоть махорки.

– Стервец, – глядя на дверь, ласково прогнусавил седовласый оборванец и повернулся к Циммеру. – Ведь и шел, штоб шамачка урвать. А ты што сапуришь, дорогой мой?

Павел Андреевич весьма натурально скопировал укоризненный взгляд убежавшего пацана, и заявил:

– Да, думаю вот, что ты за человек, дядя Карп?

– А такой же, как ты, Павлуша, из косточек и мясца, – отвечал нищий. – Старый токмо…

– Врешь ты, – сказал молодой человек, ухмыляясь. – И что старый – врешь, и что…

Беседу прервали самым грубым образом. С лестницы донесся громогласный женский крик.

– Пал Андреич! Можно у вас украсть пуд времечки?!

Нищий подхватил драное одеяло и натянул на голову, трясясь в притворном испуге – только в прореху глянул смеющийся глаз.

– Пал Андреич, что же вы молчите, когда опять эктричество пропало?

Отвечать Павел не торопится – неплохо изучив обращавшуюся к нему особу, он знал, что в ответных репликах женщина, всецело перенявшая дурные манеры своего любовника Карманова, не нуждается. Объяснение, что «эктричество» по всему Петербургу выключается периодически, и так будет продолжаться до тех пор, пока не усовершенствуют оборудование, Ксения ни за что бы не приняла, ей требовались другие слова…

– Электрический ток, мадам, он везде! Он даже внутри вас!

Мадам напоминает циркового пони. Уголки глаз печально клонятся к ланитам, губки припухлы и, если бы не многочисленные морщины вокруг рта, могли бы зваться чувственными. Но, увы… Мадам далеко за сорок, а грустный взгляд из-под копны выцветших рыжих волос только усугубляет впечатление.

– Нелепицу городите, молодой человек! Все, что может быть внутри меня – кровь и водка!

– Спиртовой фонарь! – обрадовано воскликнул молодой человек. – Точно как на рекламном плакате. Но куда ему тягаться с электрическим!

Дернув плечом, мадам фыркнула.

Если верить откровениям сей особы, при рождении ее нарекли Ксантиппой – в честь жены эллинского мудреца Сократа, но темный народ со временем переименовал её в Ксенью. Впрочем, в отличие от тезки, чьей-либо женой ей стать не довелось – прозевала! Зато выдумывать лестные факты автобиографии дама была мастерица.

– В моей глубокой молодости, – любила рассказывать урожденная Ксантиппа, – к нам в дом хаживал один пожилой уже человек, рослый и сутулый, с длинными патлами, как у цыгана – ни одна уважающая себя девушка на такого не посмотрит. Всего и было у него, что взгляд страшный! Страшный, а как взглянет, так томно становится! И чем-то, между прочим, на вас похож, Пал Андреич! Такой же сумасшедший псих – одна учёная дурь на уме. Я маменьке говорила: у этого Дмитрия Ивановича, даром, что в возрасте мужчина, в голове ветер гуляет, а она: «Нет, учёный он!» Правильно я ему отказала: разве нормальный и приличный человек в одиночку полетит на воздушном шаре над Финским заливом? Псих – он и есть псих!

История о том, как член Императорской и ещё пяти десятков иностранных академий наук Дмитрий Менделеев чуть не улетел на аэростате к пруссакам, здесь, в меблирашках, по милости Ксении стала легендой. И всякий раз рассказ о давнем событии содержал новые факты – в зависимости от текущих обстоятельств[29].

– Жили бы сейчас в Болово, мадам, – Циммеру и раньше приходилось играть в эту игру. – Представьте, пасторальный пейзаж за окном прогоняет высокие думы прочь от почтенной вдовы мирового светила. По выходным и праздникам в гости наезжают респектабельные господа и прелестные молодые женщины – всё дети ваши и Дмитрия Ивановича…

Ксантиппа-Ксения смотрит в стенку. Но не так, как человек, вознамерившийся кинуться и разбить лоб, а так, словно там, на грязноватой извёстке, как на синематографическом экране, проплывают картины непрожитой жизни.

– …В просторной прихожей стоит дорогой телефон с золочёной рукояткой, –продолжил Циммер вдохновенно. – Время от времени он разражается пронзительным звоном – то аристократы и хозяйки столичных салонов справляются о вашем здоровье, договариваются о визитах…

«Наверняка, раньше была красавицей, – думал Павел. – Всё искала, кому бы сбыть себя подороже, вот и пропустила настоящее счастье – какого-нибудь молодого, но небогатого. Тот потом женился на другой и преуспел в жизни, а в твоих россказнях он превратился в самого Менделеева. Ты же не товар, дура! Женская красота и молодость – суть капитал. А капитал надо вкладывать – так утверждает модный немецкий экономист Карл Маркс. В потенциал вкладывать, в неразработанную золотую жилу, пока на оную никто лапу не наложил. Готовые рудники уже принадлежат другим – тем, кто не растерялся в своё время! А так…, кто ты теперь? Содержанка без прав, зато с подростком-заугольником[30] на руках. В любой момент можешь оказаться на улице, что, зная Карманова, однажды и случится… Кстати, на ум приходит ещё одно интересное сравнение: кармановский старый дом, с только что подновлённой вывеской и напрочь прогнившей крышей – против электрической компании Никола Тесла! Всем ясно – будущее за электричеством, но мистер Тесла никак не может найти средств для работы, зато доходные дома повсеместно растут как грибы! Так что, не одна Ксения-Ксантиппа – дура!»

– Конец фильма! – сказал он вслух, а про себя закончил: «Прос..ли вы жизнь, мадам…».

Грустные лошадиные глаза Ксении не отрывались от стены, и отблескивали в них очевидно воображаемые меноры и свещники[31] богатых салонов, а может, и яркий огонь камина в уютной усадьбе покойного Дмитрия Ивановича Менделеева.

Павел Андреевич отошёл, оставив женщину в плену её грёз.

Первый этаж доходного дома постепенно забивался обычной публикой. Некоторых здесь Циммер знал по именам-прозвищам. Нищие сбились кучкой в углу, слева от входа, лица у всех серые, лишь у Карпа физиономия довольная, как у Марата, пригласившего мадемуазель Корде в ванную.

Лихих людей сегодня немного – только неразлучные друзья Спиридончик и Похабник. Последнего свои прозывают как-то иначе, но сам он зовет себя Похабником. Пусть будет! Циммер скользил взглядом по лицам, отыскивая знакомых.

Между тем, Карп взялся нецензурно ругать скудного рассудком парня по имени Тарас.

– Я думал, хоть у вас равенство и братство, – разочаровано зевнул Циммер.

– Братство – да, – осклабился Карп, потеряв интерес к парню. – Друг за друга чужаку башку проломим. Так и у иженевров, поди, так, али нет?

Циммер проглотил сомнительное утверждение, лишь бы не сбивать с мысли Карпа. Уж очень забавно стервец умеет рассуждать…

– А равенство… Так мы ж от рожденья разной масти, али не так? И не то, что ты в Франкхерте родился, а я в Переплясово, а по-другому. Не так?

Молодой человек ждал продолжения, но собеседник сбился с серьезного тона и решил объяснять на примере, стараясь для лучшего понимания говорить более-менее грамотно:

– Гляди, я нищий, зовусь бакшаком, люди спрашивают у меня совета и слушают, коль скажу, а есть ишшо «колуны» и «иерусалимцы». Колуны дают мзду в деревенской церкви, получают сборную книжку и таскаются по Руси-матушке, за милостыней. Воротясь, церкви отдают рублей сто, остальное – свое. Всего и делов-то! Дурак сможет! В Сарайках и Инсарске цельные деревени поголовно таким промышляют.

– А иерусалимцы? – спросил интересующийся нищенской иерархией инженер.

– Шельмы они, – просто ответил Карп, но все-таки решил пояснить. – Отщепляют от угла дома щепочку и вопят, что ходили в Иерусалим, взяли щепу от Гроба Господня…

Тут Карпа перебили…

– А я знал-на, что у них тиликон[32]?! – громогласно оправдывался здоровяк Спиридончик. – Аще фраер-на с присталетом[33] попёр, кукукнулся, бля!

Пока Павел глядел на вора, Карп вновь приступил к малахольному парню, который с идиотским видом принялся грызть сухарь.

– Эх ты, солоха[34]! – Куды тебе буквы-то читать?! Не-е-е, ты, Тараска – человек конченый, не выйдет из тебя вора!

– Чевой-то? – возмутился парень.

– На кой тебе сдалася хозяйская газета, коль ты грамоте не обученный?! – злобно прошипел Карп. – Благодетель весь дом таперича перевернёт, из людей душу вынет и кровь выпьет. За такую подставу разве ж тебя люди пожалуют? Ни в жисть! Спину сломают, ей-ей! А со сломанной спиной много не наворуешь… Подь, положь газету, где лежала, дурень!

Когда Тарас исчез, Карп совсем другим тоном обратился к Циммеру:

– Павлуша, ты это… Мы тут вечерять надыбали, не погнушайся с нами присесть – чай, не чужой человек…

Как откажешь в столь простой и трогательной просьбе? Павел Андреевич согласился, только тайком подозвал воротившегося Антипку и, выдав два пятака, отправил за провизией.

Вскоре поставили стол, и тотчас на нём воцарилась четверть водки, а в подданство к ней – в изобилии – немудрёные яства.

Разговоры за столом пошли соответствующие:

– Эвон, деверь мой погорел! В Полоцке служил по сыскной части, большой человек. Ан принял раз красотку, не оплошал, показал себя молодцом, а потом сотворил глупость – отпустил девку. Зачем отпустил, спрашивается? Красивая, грит, жалко… Ну она, понятно, в надзор! И взяли деверя. Пошёл по этапу.

Похабник, оправдывая присвоенное самим себе прозвище, загоготал, а потом заявил:

– Как-то с робятами мы одну молдаванку пробовали! При фарте были, гуляли – бричку наняли, а она под руку попала! Ох, голосливая была, орала так, будто её режуть…

Смех гуляк ухнул, как петарда.

– Сукин сын! – процедил Карп. – Орловка по тебе стенает, паскудник!

– Не вякай, дядя! – вскинулся Похабник. – Мы в Орел[35] хаживали, доводилось! Знакомцы и тама имеются, не пропаду!

– Паскудник ты, а не Похабник, – гнул своё Карп.

Тот, к кому обращались, раздражённо вскочил из-за стола и направился к двери. Но, не доходя до неё пары шагов, вдруг споткнулся, на казалось бы, ровном месте, и упал лицом в пол.

– Ну вот, дурень, нос расшиб! – загоготал Карп, стукнув себя по колену. – Молодой еще супротив меня топорщиться.

Упавшего бросились поднимать. Не дожидаясь, пока стихнет вызванная этим возня, Карп поднял чарку:

– За фарт предлагаю, чтоб нам не упасть, коль подымемся!

Люди выпили охотно.

– Слыхали, вчерась на Конюшенной старый дом разбирали, так в стене нашёлся древний кувшин, полный серебряными монетами. В градоначальство яво снесли, обормоты…

– Чаво ж молчал, вчерась и надобно было сказывать! – крикнул Спиридончик, который сидел, приобняв надутого как сыч Похабника. – Мы б тех обормотов перед самым градоначальством-то пощупали…

– У нашего Благотдетеля, прочим между, тоже клад имеется! – громко вскричал малахольный Тарас, который успел отнести украденную газету и теперь вернулся. – Токо он не антересный, тот клад – бочки с керосином. Кому оно надо, не знамо?

– Откуда знаешь про керосину?

– Лошадь по лету водил с телегой – Благодетель велели, чтоб ни гу-гу, трёхалтынным одарили.

– Много там? – спросил кто-то.

– Много, я ишшо дивился, зачем стоко, а Благодетель смеялись токо, и грозились деньгу не дать, мол, спрашиваю много.

Тарас замолк, задумавшись о чем-то своём, зато встрепенулся Карп.

– Наш Благодетель затем и читает газеты, что выгоду в них свою ищет. Иначе на кой ему газеты-то? Они ведь денег стоют. А там написано: скоро большая война будет, вот Благодетель и решил навариться…

– На войне-то? – не понял Тарас.

Лицо Карпа расплылось в гаденькой ухмылке.

– Какой же ты вор? В грузчики шёл бы! На керосине! Кады война грянет, кто ловок – завсегда деньгу срубит. А кто дурак – тому карачун! А такие как Карман – они поболе всех и срубят!

Выпили молча. То ли за тех, кто погибнет в гипотетической войне, то ли за тех, кто на ней наживётся. Тишина не проходила. Руки десятка людей вертели посуду. Молчали.

– Милые мои клефты! – сказал Циммер, подняв стакан, словно американская статуя Свободы свой факел. – Одни скажут, что по вашей вине влюбленные не могут гулять по вечерам, что из-за вас торговцы тратятся на сторожей и крепкие штабы на окнах… Но они забывают, что такие, как вы, век назад подожгли Москву, и тем выкурили засевшего там Бонапарта; и это вы шли с Ермаком в Сибирь, так что, друзья – выпьем за клефтов[36]!

– Сибирь зря помянул, – проворчал Карп. – А здравица добрая, будем!

Глава 5

Пирожки с зайчатиной

10 января 1913 года.

Думается, Павел Андреевич Циммер зря в детстве тайком читывал дедовские книги. Фолианты с тех полок содержали, главным образом, наставления об охоте. Мальца это не смущало, ибо о рыцарских романах и о занятной выдумке мистера По – детективах – он никогда не слышал. Потому и довольствовался охотничьими байками.

Ранние воспоминания, как известно – самые яркие. Вот и нынче эдакая давность предстает перед глазами как живая. И вспоминаются не печатные слова на страницах, а будто все происходило вживую. Крестьянские мальчишки в больших, не по росту, полушубках бредут вдоль лесной дороги, по которой возят сено с пустырей, и где имеет обыкновение ложиться заяц. Шпана, каковую назвать загонщиками язык не поворачивается, идет, постукивая палочками по деревьям, словно очумевший от голода дятел тарахтит. Само собой, ни один порядочный заяц не может выдержать подобного издевательства, а потому – взбуженный – выносится на дорогу, где обыкновенно останавливается и крутит головой, видно, приходя в себя. Там-то он и попадает под выстрел. Грустно, господа!

– Гнусно, господа! – ворчит Циммер, поднимаясь с постели и растирая ладонями лицо. Неделю назад, по открытости душевной, он рассказал в компании местного люда одну из заячьих историй, а на следующий день Антипка приволок в мешке живого зайца – от Дяди Карпа в подарок. И не какого-то там кролика-замухрышку, а матёрого могучего зверя. Вот такая шутка…

За стеной, после короткой перебранки, снова сели играть в карты и, по странной привычке, принятой у простолюдинов, бросают фоски на стол со звучным шварком. Шварк-шварк-шварк! Будто палочки по заиндевелым деревьям, бьет этот звук по мозгам невыспавшегося инженера.

Циммер потряс головой, затем отворил окно, впуская свежий морозный воздух. Выглянул наружу; в сторону Литейного плотной толпой двигался народ, некоторые несли котомки или широкие доски – лотки.

Обычно Павел выходил на работу после того, как схлынет первая ранняя волна рабочих, спешащих на призыв заводских гудков, но обязательно до того, как появится волна вторая, основу которой составляли торговцы, прачки и прочие подобные труженики. Сегодня же молодой человек проспал.

– Пора за дело, ибо труд сделал из обезьяны человека! – провозгласил Павел и далее ворчал, одеваясь. – Зачем люди сбиваются в стадо? Стадом, гуртом торопятся из точки А в точку Б, веря, что кратчайшее расстояние – это трамвайная линия. Не терплю толпы, не могу с гуртом, а вагоны, небось, забиты до отказу! Потому, решительно, только пешком, через ярмарку – там и позавтракаю.

На глаза попадается томик Гюго. Шорох страниц, и молодой человек читает:

«Овца овце – рознь!»

– Да уж, Виктор Йозефович, счастье, что спросил совета не в амурных делах… Видно, сегодня вы тоже не в духе…

Сборы заняли едва ли полчаса. На лестнице нос к носу пришлось столкнуться с сожительницей домовладельца.

– Э-э-э, Ксе… мадам, что стряслось? Доводилось видеть вас кричащей, визжащей, орущей и даже голосящей, но ни разу… э-э-э в таком глубоком горе?

Умение утешать женщин не значилось среди добродетелей Павла Андреевича.

– Не его это сын, – хныкнула женщина, но взгляд внезапно прояснился, и она, превратившись в себя же, но уже обычную, такую как прежде, завизжала: – А кто ж виноват, что у него нет собственного дитяти?! Эка важность, приплелся мальчик на кухню и взял себе немного варёной курочки! Что ж его теперь – убивать за это? Он его лицом об кулак приложил, нехристь! Вот вырастет моя кровиночка и станет коллежским секретарем! А то и советником! А может, даже в Думу сядет! Будет государственные дела заправлять! Вот тогда вам, Роман Модестович, несдобровать! В тюрьме сгниёте!

Ксения, кажется, выдохлась.

– Парню уже пятнадцатый год, а он у вас, кроме приходской школы, ничего не кончал, и лоботрясничает. Где это видано, чтобы неучи государственными делами заправляли?– невольно возразил Павел, но тут же опомнился и поспешил скрыться из поля зрения мадам.

Вслед, само собой разумеется, посыпались отборные ругательства – Ксения-Ксантиппа перенесла весь огонь артиллерии со скорого на руку Карманова на несдержанного на язык Циммера.

По улице пришлось двигаться в толпе.

«Овца овце рознь», – припомнил инженер. – Ну да, ну да! Поди, им это скажи!»

Еще Анахарсис, мудрый скиф, приехав в Афины, удивлялся, что люди специально дважды в неделю сходятся на площадь обманывать друг друга: раз – на народное собрание, второй – в базарный день.

Шагов через двести начинается ярмарка: друг к другу жмутся палатки и лотки со всевозможными яствами и безделицами. Все украшены пестрыми вывесками и флагами. Ходят громогласные тетки, потрясая огромными кадками.

Рядом с Циммером выступает дородный господин, пытаясь с ручного лотка продать в добрые руки «совершеннейшее чудо техники прямиком с выставки в Париже» – резиновое яичко с петушком внутри. Вокруг толпятся молодухи, которые вовсю потешаются над господином и его петушком…

Чей-то пронзительный голос, вклинившись в случайную заминку, предлагает абсолютную новинку:

Американская обезьянка Фока!

Танцует без отдыха и срока!

Пьяна не напивается,

С мужем не ругается!

Пляшет и весело живет,

И пьянчугой не слывет!

Группка молодых девок покидает владельца презабавного петушка из резинового яйца и облепляет торговца с жестяной обезьяной, выписывающей на деревянных планочках замысловатые пируэты – под сопровождение вздорных стансов[37].

В двух шагах почти хрипит мужик, удерживая на голове большую лохань с рыбой:

– У дядюшки Демьяна торговля без обмана!

Слева стоят продавцы калачей, пирожков, дешевой икры, рубцов и вареной печенки.

– Свинья грязь нашла, – пробормотал Циммер, пробираясь к ним.

Купив пару пирожков с зайчатиной, Павел прислонился спиной к афишной тумбе и набил рот снедью.

«Грязновато, конечно, зато не скучно…», – подумал он.

Зазывала на углу заголосил, будто подслушав мысли: «Кому мыльце умыть рыльце?!»

Тут к Павлу подошла жирная торговка, и рявкнула:

– Эй, парень! Купи орешек! Купи-купи орешек!

Молодой человек рассеяно глянул на неё, а торговка мигом подхватила лопатку и завозилась ею в своём мешке.

– Орехи на меду, давай в шапку накладу!

Глупо улыбаясь, Циммер поспешил убраться от толстой бабы. Вокруг и так сотни челюстей лузгали орехи – присоединяться к армии щелкунов не возникало ни малейшего желания.

На расчищенном пятачке собрались играть спектакль уличные артисты.

– Дорогие господа! – вопил недолеток в сермяжке[38] поверх лысой шубы. – Поглядите представление, как наш батюшка царь, блаженной памяти Александр Благословенный, французского инператора Наполеонта сослал на остров Еленцию за худую поведенцию!

Пока Циммер огибал стихийно образовавшийся людской островок, пока пропихивался меж раскачивающимися хохотунами и пролезал под аплодирующими руками – первая сценка окончилась, каковой факт засвидетельствовали одобрительные крики и свист публики. Под ноги артистов полетел заработок – с верхних этажей падали медяки, обернутые в бумагу, чтобы не отскакивали от мостовой и не закатывались куда попало.

Да уж, такому прогрессивному молодому человеку, каким считал себя Павел Андреевич Циммер, просто невозможно не вспомнить тут мыслителя Белинского, писавшего: «Я иногда люблю посмотреть на наш добрый народ в его веселые минуты, чтобы получить данные насчет его эстетического направления»?

«Пожалуй, самое важное слово в этой сентенции – «иногда», – ухмыльнулся Павел, утирая рот платком. – А значит, задерживаться не стоит, впереди ждут дела».

Инженер выбрался с ярмарки и энергичным шагом бывалого ходока двинулся по Невскому. Но, не пройдя и четверти версты, он внезапно почувствовал неладное… Пирожки!!! Похоже, их происхождение имело весьма давнюю и крайне неаппетитную историю.

– О-о! – застонал Павел, схватившись за живот, в котором зародилась и деловито начала возню змея боли. Их тумана страданий соткалась спасительная мысль: «Трамвай!»

Несчастный юноша вприпрыжку бросается к остановке и втискивается в заднюю дверь отходящего вагона. Сдавленный со всех сторон, он погружается в пучину мук.

«Думать о чём-то отвлечённом, о чём угодно, только не об этом!.. Вот, хотя бы, парочка, стоящая рядом… Типичные мещане! На ней – приталенная короткая шуба и расклешенная юбка: странное сочетание требований городской моды с селянской одеждой. Костюм мужчины откровенно нелеп: на голове –картуз, под распахнутым пальто – пиджачишко черного сукна и рубаха-«косоворотка». Далее уплывающему сознанию Циммера чудится диковинная картина: заходят эти двое в ресторанный зал, к ним подскакивает гарсон и склоняется в угодливом поклоне. Павел будто даже слышит искательный лепет:

– На сегодня имеем гатчинския форельки разварныя, филе из цыплят с трюфелями, холодное из омар, артишоки с грибами…

Мужчина кивает важно, а под столом, между делом, щиплет спутницу за филей...

…- И главное блюдо, – торжественно заканчивает гарсон, – извольте-с, дикий заяц!

Павлу становится совсем худо, и он испускает жалобный стон. Мужчина в распахнутом пальто косится настороженно и, на всякий случай, отпихивает инженера плечом от дамы.

Трамвай делает остановку, на входе слышится галдеж. Ничего интересного – каждодневно ругаются родители с кондуктором из-за идиотской планки у дверей. Расположена она на высоте один метр и, мол, всякий, кто ниже, может ездить в трамвае бесплатно. Естественно, каждый родитель, буде таковой окажется в битком набитом вагоне, хочет провезти свое чадо задарма. Зимой задача сложнее – дети кажутся выше в шапках.

– Метр с кепкой! Метр с кепкой! Ослеп, что ли?! Или, может, дитё как вода, на морозе увеличивается в объеме?

«Молитесь Приапу[39]!» – тоскливо думает Павел и, воспользовавшись моментом, прорывается к приоткрытому окну, где жадно глотает морозный воздух.

Наконец, ужасная поездка позади – Циммер вываливается из вагона и взбуженным зайцем припускает по Галерной улице прямиком к Новому Адмиралтейскому заводу.

Мастерские Российского филиала американской компании Николы Теслы располагаются на верхнем этаже двухэтажного кирпичного здания по Галерной. Почему верхний этаж? Так при вселении хозяин честно предупредил предшественников Павла Андреевича, что район, случается, весной топит. Потому всё оборудование поднято повыше. На первом этаже остались только приемная да уборная. В последнюю Павел сразу и юркнул.

Да уж, предшественники… Когда-то персонал филиала насчитывал ни много, ни мало – восемь человек. То было время, когда слава гениального сербского учёного сотрясала мир, когда на Лонг-Айленде тянулась в небо дерзновенная башня Уорденклифф, созданная как основная часть будущей «Мировой системы[40]». Ещё одной частью той системы являлся филиал в Российской столице. Так было задумано, но в одночасье всё изменилось: проект умер, денег не стало, а люди разбежались. Когда молодой и преисполненный энтузиазма инженер-мечтатель Циммер поступил в филиал, там присутствовал один единственный сотрудник – Арнольд Авдеевич Сидорко, горький пьяница. Вскоре означенный Арнольд Авдеевич сгорел от водки, оставив Павла Андреевича в одиночку бороться за существование. Что тот и делал в течение последующих полутора лет с заслуживающей уважения упёртостью. Претерпеть пришлось немало – Павел брался за любую работу, не исключая починку примусов да пайку прохудившихся вёдер – филиал выстоял и сохранил на фасаде вывеску с именем великого Теслы. Следует отметить, что к своей вывеске Павел Андреевич относился иначе, нежели Роман Модестович – к своей. Вечно подновляемая кармановская вывеска выполняла примерно ту же роль, что красный фонарь на доме терпимости – завлекала. Потрёпанная циммеровская скорее походила на флаг ведущего неравный бой военного корабля – она символизировала.

Наконец изрядно повеселевший Павел покинул уборную, и тут же навстречу ему вышел заяц – тот самый шуточный подарок Карпа-застрельщика. А где ещё прикажете держать зверя, как не в мастерской? Не у Карманова же! Здесь зайцу раздолье – тепло и сытно. В последнее время Павел стал чаще обычного ездить на Галерную, и мог кормить животное. Покамест инженер только дивился его воспитанности. Мебель косой не грыз. Свеклу и капусту подъедал аккуратно, подбирая всё до крошки. Кучек после себя оставлял на удивление мало. Настолько, что Павел однажды задался целью выяснить, куда же они деваются – кучки. И выяснил: заяц их просто съедал! Оставалось загадкой, свойственно ли такое поведение всей популяции зайцев, или только данному экземпляру[41], но Циммеру сие представлялось совершеннейшим чудом, ибо животных он с детства недолюбливал, почитая за неразумных и пустых тварей.

Сегодня заяц глядел на Павла недобро, будто каким-то непостижимым образом проведал о содержимом желудка молодого человека.

– Да, брат, каюсь, виноват я перед твоим племенем, – вздохнул Павел. – Отведал зайчатины в кои то веки, за что наказан безмерными муками. В качестве жеста прими приглашение пройти в мастерскую.

Прежде зверь обитал в приемной, и ход наверх ему был заказан. В этот же раз Циммер смалодушничал. Напрасно, ибо заяц, ловко взбежав по лестнице, первым делом ринулся к проводу от трансформатора – и перекусил его.

Павел даже не шелохнулся. Смотрел на питомца, раскрыв рот. Потому как тот остался совершенно невредим, хоть и взвился от разряда под потолок.

Заяц повел мордой в одну сторону, затем в другую – и оба раза по шерсти прошли волны голубого свечения.

– Подобного рода опыты не входили в мои планы, – проговорил Циммер, растирая подбородок. – Но отказываться от предложения фортуны не буду, иди-ка сюда, братец!

Едва инженер протянул руку, как заяц прижал уши к спине и угрожающе забарабанил задней лапой.

– Ага, – растеряно сказал Павел, состроив страшную гримасу. – Это, господин хороший, уже казус белли[42]!

На замах хозяина заяц среагировал мгновенно. Павел отдернул руку в последний момент – в воздухе клацнули страшные резцы.

– Ах ты, индивид! А кормить тебя кто станет?

Заяц, видно смутившись, шмыгнул под верстак. При этом выдал трескучий электрический всполох.

Отсмеявшись, Циммер приступил к работе и через пять минут уже совершенно не помнил о существовании зайца-кудесника.

– Импеданс? Импеданс[43]! – выкрикивал инженер, совершая неуловимые манипуляции с приборами и приникая к счетчику. – Импеданс, твою мать! Ну, импедантик, ну, давай! Ну, же!

Гул затих, а Павел ткнулся головой в датчик. Из-под верстака выглянул заяц и забарабанил по полу.

– Искупать тебя? – спросил Циммер, оглянувшись.

Заяц раздраженно повёл ухом и снова скрылся. Одна из ножек верстака теперь носила свежие следы зубов.

– Точно выкупаю…

Инженер скоро оставил измерительные приборы и подкатил к ним столик с системой зеркал и линз. Теперь из уст Павла слышались лишь глухие ругательства, так помогающие русскому человеку в любой работе, да иностранные словечки – то ли прогрессивная брань, то ли технические термины.

Внизу залился трелью электрический звонок. Подойдя к окну, Павел узрел внизу французский «Panhard-Levassor» – славную примету РТО «Белые таксомоторы[44]».

– Ого, да к нам состоятельный посетитель! – обрадовано воскликнул Павел и, подмигнув зайцу, добавил: – А состоятельные посетители без дела хаживать не станут. Зачастили они в последнее время, возможно, удастся заработать тебе на капусту, брат.

Держа правой рукой линзы, левой Циммер дотянулся до неприметного рычага в стене и потянул его. Донесся звон запоров внизу. Инженер улыбнулся – это своего рода показ, чтобы визитёр мог оценить технические возможности фирмы.

Стук шагов с легким пристуком трости зазвучал на лестнице.

– Чем обязан, дражайший Иван Христофорович? – говорить Павел Андреевич начал, стоя к двери вполоборота, а окончил, глядя на посетителя. Фамилия того – Мейер – много сказала бы не только высшему свету Петербурга, у которого семья Ивана Христофоровича считалась «деловой элитой», но и образованной молодежи, почитающей его мусагетом[45]. Наряду с Карлом Крейном, Генрихом Тэйлором и Джоном Клаудом Иван Мейер входил в директорский совет «Акционерного Общества Вестингауза[46]».

– Только сегодня о вас вспоминал, – врал Циммер, свинчивая линзы. – Когда проезжал мимо ваших контор на Невском.

– Да-да, – ответствовал гость, вертя в задумчивости трость, которую вскоре отставил в сторону, после чего снял пальто и повесил на вешалку.

Павел продолжал балагурить:

– А согласитесь, Иван Христофорович, очень вовремя Николаю Милутиновичу (так Павлу вздумалось именовать своего кумира – Николу Теслу) подвернулась оказия продать патенты мистеру Вестингаузу, – заговорил Циммер. – Почти тут же господин Доливо-Добровольский выдал на гора трехфазный асинхронный двигатель…

– Будет вам, – прервал гость. – Мистер Тесла слывет магнетизером[47] и чудотворцем. Отчего же он сам не усовершенствовал свой двигатель? Или того больше – с самого начала не изобрел трехфазный?

– Экий вы скорый, Иван Христофорович, – укоризненно проговорил Циммер.

– И в Турине досадно вышло, – продолжал Мейер. – Жаль, ваш кумир не присутствовал лично, когда его система проиграла нашей.

– «Нашей»? – переспросил Циммер весело.

– Русской, – признал гость.

– Не пойму вас, Иван Христофорович, – покачал головой Циммер. – Должны бы говорить от имени Джорджа Вестингауза, а вас словно уполномочило «Русское электрическое общество».

Иван Христофорович забавно поморщился.

– Со времен Якоби[48] стало ясно, что России суждено первенствовать в изобретательстве, однако что до продвижения изобретений в жизнь… Боюсь, любая западная держава даст нам форы. Тому блестящее доказательство – фирма господина Вестингауза.

С этим утверждением спорить не приходилось, однако, сдавать позиции Павел тоже не собирался:

– Оборудуя Ниагарскую станцию, Николай Милутинович уже сознавал ущербность двухфазовой системы, но вносить коррективы оказалось поздно. Да и, к тому же, будущее в любом случае за электричеством, так что какая разница в каком государстве горит больше лампочек нежели лучин и канделябров. Скоро все заменят электрическими светильниками…

– Главное, чтобы прежде нас не съели волки, – сказал Мейер хмуро. – Или голодные овцы, каковые порой хуже волков, и готовы продать своего хозяина за телегу фуража…

С улицы донеслись заводские гудки. Тусклое солнце клонилось к горизонту.

– Павел Андреевич, – начал гость, но отчего-то замолк.

– Признаться, вы с момента знакомства удивляли приязненным отношением ко мне, – заговорил Циммер. – Я платил той же монетой, несмотря на то обстоятельство, что «Общество тормозов» оттерло «Тесла электрик» от заказа на электрификацию трамвайных путей, чем поставило филиал на грань краха…

– Павел Андреевич, – возмутился гость. – Вы, что же, полагаете, покойный господин Сидорко со своими присными справились бы тогда со столь масштабным заказом? Бросьте!…

– Нанять людей – дело двух дней, лишь бы нашлось, куда приложить ум и силы…

– Давайте оставим скользкие темы, – примирительно объявил Мейер. – Мы ведь приятели, Павел Андреевич, хотя я старше вас и выше по положению, но всегда старался относиться как к равному. Ваши ум и интуиция в работе побуждали меня искренне искать дружбы. Вспомнить, хотя бы, то остроумное решение с проводами по Бассейной!

– Благодарю, вы тогда «расплатились» со мной частичным заказом на…

– Довольно! – остановил его Мейер. – Павел Андреевич, кто старое помянет… Я к вам, собственно, по делу. Слыхали, во всей электротехнической отрасли грядут нелёгкие времена…

– Позвольте, Иван Христофорович, но я досужими слухами не пользуюсь, – гордо заявил Павел, а сам навострил уши.

– Какие там слухи – нас это уже коснулось, – раздражённо продолжил гость. – В начале зимы кружок баптистов, что маскировался под электротехнические конторы Вестингауза в Москве, разогнали. Нынче выясняется неприятная деталь: даже продажа мастерских не покроет убытков от их деятельности… То есть, бездействия.

Рука с изящным перстнем-печаткой прикрыла глаза, Мейер медленно проговорил:

– Поговаривают, в Петербурге сохранят только тормозной завод. Директором-распорядителем останется Василий Самойлович Смит, а что сделают с остальным – кто знает!..

С сумасшедшим топотом по комнате пронесся сверкающий крошечными молниями, заяц. Увидав такое чудо, господин Мейер вначале опешил, а затем понимающе кивнул:

– А, это вы экспериментируете! Ловко, нечего сказать.

– Да нет же, – сконфузился Павел. – Само как-то вышло…

– Ну, да ладно, не хотите раскрывать секреты – не надо. С вашего позволения, я продолжу. Итак, нас всех ожидают не лучшие времена. «Общество Вестингауза» выстоит, это уж будьте благонадёжны. А вы лопнете, и это так же не вызывает сомнения.

– Будет каркать, Иван Христофорович! – возмутился Павел. – До сих пор стоял, и ещё постою.

– Павел Андреевич, мы нуждаемся в дельных специалистах, переходите к нам, – спокойно сказал господин Мейер. – Хороший оклад положим, сможете забыть о примусах…

– Нет уж: у вас не только о примусах придётся позабыть, но и о мечте. Простите, вынужден отклонить столь любезное и заманчивое предложение, – не задумываясь, ответил Павел. – Надеюсь, мой отказ не повредит нашей дружбе?

– Значит, не хотите? На тот случай, если я окажусь прав, а вы передумаете, помните: в «Акционерном обществе Вестингауза» вас всегда ждёт вакантное место. С этим я к вам пришёл из самых добрых побуждений, на том и откланяюсь. Прощайте, гордый человек!

Визитер снял с вешалки пальто и подхватил трость. Та снизу оказалась явно погрызена, но Мейер этого не заметил. Зато приметил Павел и покраснел до цвета кирпичной стены за окном. К счастью, посетитель почему-то избегал смотреть прямо на молодого человека.

Проводив гостя до самого выхода, Циммер притворил дверь и замер, не шевелясь, словно Сократ после битвы при Потидее – напротив стоял человек в длинном пальто. Лицо человека скрывала картонная маска зайца, в каких дети колядуют на святки. Из-под маски торчала борода с проседью.

Появление столь нелепой личности, между тем, нисколько не удивило и не напугало Циммера, ибо подобные визиты случались не впервой. Поражало другое – выбор личины. По всему выходило, нынешним днём заячье племя не на шутку принялось за молодого инженера, по неосторожности вкусившего зайчатины.

– Полагаю, вам известна цель моего визита, Павел Андреевич? – спросил человек-заяц.

– Здравствуйте, Маска! На сей раз не улавливаю картавости в речи и делаю вывод, что говорю с незнакомым человеком. Вашего предшественника и такого же любителя масок я звал Агнусом – уж очень часто в разговоре он пенял на неспособность людей к самостоятельным решениям и потребность в пастырях, а вас, с привычкой пробираться в чужие дома и пугать хозяев, назову Люпусом[49], согласны?

– comparatio claudicat[50], но как вам будет угодно, – бесстрастно ответил странный посетитель. – Однако, я не склонен вступать в отвлечённые беседы-с, хочу лишь узнать: что с заказом?

– Генератор собран, осталось доставить его на место и всё подсоединить, – пожал плечами инженер. – Место установки братец Агнус обещал назвать позже. Что касается проектора… Никак не выходит достигнуть желаемой мощности, вожусь ещё. Также у меня пока нет текста, а я предупреждал, что потребуется время для нанесения его на стекло...

– В вашем распоряжении два дня, вы должны успеть!

– Я могу успеть, – поправил Циммер, – если буду знать место и получу текст.

– Да, простите, я неверно выразился, – согласился скрывающийся под маской зайца Люпус. – Правильнее сказать так: или вы успеете или сильно пожалеете, что взялись за этот заказ, господин инженер. Теперь об остальном: текст у меня с собой, а место узнаете своевременно-с.

Люпус вручил Циммеру сложенный пополам клочок бумаги. Инженер не стал сразу смотреть, а вместо этого сказал:

– Я закончу в срок. Но, поймите, вся эта жуткая таинственность выводит меня из себя. Честно говоря, даже не знаю, чего следует ожидать – награды или смерти?

– Поясните, о чём речь? – искренне удивился Люпус.

– Я не состою в вашей таинственной секте или как там её, но при этом исполняю для вас секретный заказ. Не случится ли так, что по окончании работы вы пожелаете спрятать секрет на дне Обводного канала?

– Забавно: свой вопрос, вы, наверное, полагаете сугубо риторическим и не рассчитываете на честный ответ? – усмехнулся Заяц-Волк. – Тем не менее, ответ мой будет сугубо правдив. Мы никогда не причиняем вред верным слугам – наоборот, хорошо вознаграждаем служение. Зато беспощадно караем отступников. Беспощадно и неотвратимо, таков принцип!

Произнося последнюю фразу, Люпус поднял вверх указательный палец.

Лестница отскрипела положенное под мягкими ботинками таинственного посетителя, и вскоре снизу донесся стук прикрытой двери.

«Проходной двор, а не мастерская, – сокрушённо подумал Павел. – Даже нет – ведь это чистейший цирк! В программе: фокусы с электрическими шарами, немолодой акробат с тросточкой балансирует на проволоке, бал-маскарад и, конечно же, зверинец! Только сегодня, и только у нас – электрический заяц! Забавно, как выразился господин Люпус! Скверно, когда ты сам уже вовсе не зритель, а участник представления, и духом не ведаешь, какова выпала при этом роль…»

Тут в животе у Павла Андреевича забурчало, он скривился и опрометью бросился в уборную.

Глава 6

Пришелец из небесного пространства

11 января 1913 г.

Считается, что Фалес Милетский выдумал каждое утро хвалить богов трижды: за то, что они создали его не животным, не варваром, не женщиной.

Но Фалесу Милетскому вряд ли доводилось когда-либо засыпать за верстаком в электротехнической мастерской – иначе он нашел бы куда более существенные детали мироустройства, нуждающиеся в восхвалении. К примеру, такие: хвала, что во сне ненароком не довелось свалиться с шаткого табурета и при этом не угодить прямиком на находящийся под напряжением трансформатор со снятым кожухом, да вдобавок локтем не скинуть на пол какое-нибудь хрупкое устройство.

Павел Циммер, заснувший на рабочем месте, при пробуждении хвалы не возносил. Зато он кряхтел и огрызался на бьющие в глаза солнечные зайчики. Этих зайчиков производили линзы и зеркала, входящие в состав той конструкции, в обнимку с которой Павел провёл ночь. Отнюдь не как юный любовник, а как скаредный купец, что на переправе сторожит мешок с товарами.

Восстав ото сна, Павел первым делом накормил электрического зайца, а затем и сам съел большую красивую морковку. Исстрадавшийся за вчерашний день желудок вполне благосклонно отнёсся к корму, но это пустяк. Важно другое: Павел мог бы поклясться – заяц тоже обрадовался тому обстоятельству, что хозяин поменял свой рацион. Косой посмотрел пристально, а затем взял, да подмигнул.

Следует сказать, разговаривая прошлым вечером с Люпусом в заячьей личине, инженер немного слукавил – заказ на тот момент был почти завершён. А испрошенные два дня понадобились, во-первых, на случай форс-мажора, а во-вторых… Кроме сугубо физического, матерьяльного, так сказать, аспекта, ситуация вокруг означенного заказа содержала ещё и аспект моральный, который никак не желал уступать прагматичной точке зрения. С одной стороны, не о чем говорить, если даже съеденная только что морковка куплена на деньги зайце-волков. Но с другой стороны, по совести Павел вообще не стал бы браться за эту работу, не стой филиал на грани краха.

Таким образом, Циммер честно отрабатывал полученный куш, но при этом не переставал изводить себя:

«Неужели всё так плохо, как говорил Иван Христофорович? Тогда заказ мной взят правильно, а совесть пускай молчит, ведь полученных денег и самому хватит, и Николаю Милутиновичу в Америку послать останется. Но что, если трудности – лишь временные, и со дня на день придёт финансирование? Тогда получится, будто я не выдержал битвы и спустил флаг перед самой победой. Со стороны никто не заметит, а внутри гадко. Эх, Николай Милутинович, отчего же вы не отвечаете на письма, когда мне так нужны поддержка и совет… Погодите-ка, но ведь тогда, много лет назад – при самой первой нашей встрече вы показали, как нужно поступать в подобных ситуациях…»

В возбуждении молодой человек заходил из угла в угол. Память его тем временем, пыталась восстановить давно забытые образы и события…

… В году одна тысяча девятьсот шестом Павла, тогда ещё студента, по велению отца отослали из дому в Европу. Крепко они с родителем повздорили, вот и выпало сыну отбыть с глаз долой на чужбину. Оттого, что пришлось расстаться с друзьями обоих полов, юноша воспринял вынужденные каникулы, примерно как декабристы воспринимали свое «увлекательное путешествие в Сибирь.

Город Прага, в котором решил остановиться вздорный студент, конечно, не Сибирь, но всё одно – тоска! Жизнь не изобилует контрастами и не дарит страсти: весь световой день Павел обшаривал город на предмет «интересностей», а вечера имел обыкновение убивать в различных пивных, где наблюдал за людьми и нравами.

– «Пуркмистер[51]», двукратно! – таков его обычный заказ.

Всякие посетители заходили в пивную, в большинстве своём – местные забулдыги, да средних лет отцы семейств, ненадолго сбежавшие от сварливых жён в надежде пропустить на воле кружку-другую. Иногда такой «муженёк» перебирал сверх меры и укладывался лицом на столешницу. Тогда забавно случалось видеть, как через некоторое время в зале появлялась дама в атласном платье с еловым отливом и принималась злой осой кружить вокруг горемыки. А тот, не осознавая действительности, просыпался невзначай и, воздев палец к потолку, голосом свободного человека объявлял:

– Вина червонного донести!

Сам Павел, несмотря на полную свободу действий, спиртное не жаловал. Для жизненного удовольствия он нуждался совсем в другом. Нужны ему были впечатления, но их, увы, так мало случалось вокруг…

И вот в один из вечеров в пивную вошел лощенный щеголь с тростью в руке. Даже в полутемном помещении оголовок трости ярко блестел, будто лучась собственным светом. Возраст вошедшего угадывался легко: каждый год из его пятидесяти оставил на лице свой след – сразу ощущалось, что годы эти человек именно прожил, а не проел, не прогулял и не прочие про…

Франт занял угловой столик, тут же к нему подошел кельнер и негромко сказал по-английски:

– Мое почтение, мистер, рад видеть вас снова. Чего прикажете?

Посетитель, не глядя, слегка двинул указательным пальцем и что-то выговорил в угодливо подставленное ухо.

Циммер не мог поверить глазам. Щёголя он узнал сразу, но не благодаря личным встречам, а из-за статей в журналах и газетах. «Пришелецъ изъ небеснаго пространства» – так чаще всего звала его русская пресса. Никола Тесла! Фокусник и престидижитатор, самый загадочный из живущих на земле людей, а также единственный и постоянный кумир студента Павла Циммера. Похоже, в этот вечер судьба решила возместить указанному студенту испытанный в прошлом недостаток впечатлений. У Павла загорелись глаза. То, что теперь он обязательно сведёт знакомство с великим человеком, даже не обсуждалось, но вот какой изыскать для этого способ?… Подойти, предложить выпивку? Бр-р, как пошло! Словно нарочно, ничего достойного в голову, обычно весьма изобретательную, не приходило и Павел сидел, зачарованно пялясь на то, как ест и пьёт мистер Тесла. Когда же тот окончил трапезу и покинул заведение, молодой человек просто взял и двинулся следом. Гениальный серб шёл по улице, не оглядываясь, лишь, знай себе, помахивал тросточкой. А студент плёлся сзади, словно филёр, и проклинал себя за отсутствие идей. Так они достигли гостиницы, в которой жил изобретатель, а дальше Павел вдруг понял, что если кумир сейчас войдёт в холл и исчезнет, то это навсегда.

«Филёр[52] – так филёр!» – досадливо подумал юноша, устремляясь в ярко освещённый холл.

Поигрывая ключом от номера, на брелоке которого значилась цифра «67», Тесла как раз разговаривал с метрдотелем, причём последний оправдывался за какие-то доставленные именитому постояльцу неудобства:

– Простите великодушно, но мы и представить не могли… С виду они показались вполне приличными людьми, никто и подумать не мог, что станут вам докучать...

– Впредь прошу избавить меня от подобных эксцессов. Не гостиница, а проходной двор, – процедил Никола Тесла, высокомерно вздёрнув подбородок.

Когда он удалился, метрдотель ещё долго кланялся вслед, подобострастно изогнув спину. За этой-то спиной незаметно и проскользнул ловкий студент, а через минуту он уже возносился в лифте на шестой этаж. В правый коридор юноша лишь коротко заглянул – нет ли кого? – и пошел налево, ступая по возможности бесшумно и прислушиваясь к звукам вокруг. Ещё он зачем-то заглядывал за выстроившиеся вдоль стен кадки с экзотическими растениями.

У двери с табличкой «67», будто негодный солдат, уснувший на часах в обнимку с винтовкой, прикорнуло квадратное ведро с прислонённой к нему шваброй. Циммер мысленно благословил эксцентричность нелюдимого ученого, благодаря которой его жилище убирают вечером, а не утром.

«Обвести горничную вокруг пальца труда не составит, значит, есть шанс спрятаться в номере, – решил Павел. – Ведь одно дело постучать в дверь мистера Тесла и попытаться как-то объяснить ему цель своего визита. В этом случае, скорее всего, следует ожидать холодного отказа от разговора и захлопнутой перед носом двери. Совсем другое дело – выскочить внезапно из шкафа, и уж тогда пуститься в объяснения. Что за этим последует – неизвестно, но внимание собеседника привлечь точно удастся».

Бесшумно открытая дверь явила взору неприлично огромный номер, горничная трудилась где-то в глубине, напевая себе под нос простенький мотивчик. Воровато оглянувшись, Павел тихо скользнул внутрь и остановился.

«Может, не надо? – вспыхнула резонная мысль. – Еще можно уйти и не ввязываться!»

Но тут же навстречу этой мысли энергично устремилась другая, куда более свойственная натуре юноши:

«Лучше сделать, чем не сделать!»

Обе диаметрально противоположные идеи, столкнувшись в голове, произвели импульс, в результате которого студент оказался сидящим за каминным экраном, с нещадно подогреваемой огнём филейной частью.

«Ох, как неудачно!», – мысленно возопил молодой человек, высматривая, куда бы срочно перепрятаться.

Поздно! Горничная уже рядом – не спеша, чистит ковёр. Пришлось терпеть... Истязание огнём продолжалось ужасные пять минут, а дальше Павлу удалось немного отодвинуть экран и самому отодвинуться. Теперь пребывать в засаде стало вполне терпимо.

Возвращение хозяина номера Павел воспринял, как заблудившийся в жаркой пустыне путник воспринимает появление встречного каравана. Увы, радость оказалась несколько преждевременной – Тесла пришёл не один. В щёлку удалось разглядеть его спутника: странный какой-то, вроде одет прилично, а на лицо –сущий цыган.

Изобретатель увёл гостя в дальний конец комнаты, к окну, и там долго о чём-то с ним говорил. Как показалось Павлу, эти двое продолжали некий давний спор, но сути разговора разобрать не удалось. Юноше оно и ни к чему, он еле сумел дождаться, когда закончилось нескончаемое «бу-бу-бу» и цыган, наконец, ушёл. Тогда уж, не мешкая, выбежал и предстал перед своим кумиром.

– Вот тебе и раз! – оторопело воскликнул Никола Тесла.

Пользуясь замешательством, Павел пустился в объяснения. Говорил он хоть и сбивчиво, но чистую правду, ни разу ничего не умалив и не приукрасив.

Серб слушал, не перебивая, а когда Павел иссяк, задал лишь один вопрос:

– Сколько вам лет?

– Семнадцать... На следующий год будет восемнадцать, – вырвавшаяся из собственных уст нелепица обожгла юношу сильнее, чем камин.

– Тогда понятно, – улыбнулся Тесла. – Можете не продолжать, я вам верю. Причём верю безоговорочно, ибо действия ваши совершенно логичны… для названного возраста. Однако, невероятный сегодня день…

Изобретатель повернулся к Павлу спиной и, подойдя к окну, распахнул его.

– С утра собиралась гроза, но сейчас тучи разошлись, а жаль, – сказал он. – Промочили бы шкуру этому… Вы, кстати, видели его?

Обернувшись, он пристально посмотрел Павлу в глаза.

– Цыгана-то? Видел, но ни словечка не разобрал, о чём вы с ним беседовали.

Тесла тщательно запер окно (представилось, что он с удовольствием повесил бы с наружной стороны табличку: «Не беспокоить»), и подошёл к камину.

– Так и есть, вы говорите правду, отсюда ничего не услышишь…

Далее гениальный учёный вступил в разговор с самим собой:

– Один, всегда один… Мне и не нужен никто, но сегодня, когда я, в кои то веки, не знаю, как поступить и нуждаюсь в совете, провидение решило послать мне дитя. Как это правильно, как умно, ведь на свете нет такого мудреца, чей совет я мог бы принять. Другое дело – невинное дитя… Запустив руку в мешок с ответами, оно способно достать единственно верный. Да, именно так!

Тесла прошёлся из угла в угол, а затем обратился к Циммеру:

– В другое время, молодой человек, я выставил бы вас за дверь с вашим нелепым обожанием, но не сегодня. Не сегодня! Ибо вы пришли кстати… Хочу попросить вас об одолжении. Для вас это так, пустяк, просто выскажете своё мнение по одному вопросу – и всё, но для меня это важно! Да-да, не удивляйтесь, чрезвычайно важно.

Павел стоял, переминаясь с ноги на ногу, и боялся дышать.

– Слушайте же и не перебивайте, даже если ничего не поймёте. Мне нужна не ваша понятливость, а интуиция. Человек, который только что вышел отсюда, принадлежит к неким тайным, невидимым для общества силам, называющим себя Носителями. Занимаются они тем, что мешают появляться на свет любому знанию, которое, по их мнению, способно причинить вред человечеству. Якобы, способно! Следует сказать, что убеждать в своей правоте господа Носители умеют хорошо, это уж поверьте. Все началось в девяносто третьем в Чикаго, на Всемирной выставке. Именно там меня приметили… Думается, на подобных мероприятиях, где все острые умы спешат показать миру, что они наизобретали, Носители и собирают свой урожай. Меня попросили отказаться от кое-каких планов. Я был молод и самоуверен, а потому рассмеялся им в лицо. Да, в ту пору я многого не понимал, наслаждался собственным цинизмом… Стыдно сказать, показывал фокусы с электричеством. Улыбался невеждам в зале, а в руках у меня горели электролампы без нитей накаливания. Пропуская через себя высокое напряжение, играл на неосведомлённости людей в том, что убивает не напряжение, а сила тока... Простите, видно пятьдесят – это уже начало старости: я по рассеянности не предложил вам сесть! Садитесь, садитесь, друг мой! Я же привык, подобно Виктору Гюго, работать стоя. А работаю я всегда, когда бодрствую!

Перед послушно опустившимся в кресло Циммером появилась пустая чашка – но вежливый хозяин скоро наполнил ее.

– Пейте, очень приличный кофе, кенийский, растёт на склонах Килиманджаро. Пейте, когда ещё доведётся его попробовать…

Павел покорно отхлебнул – зашипел, ошпарившись.

– Не правда ли, очень мягкий вкус? Некоторым, правда, не нравится кислинка, а по мне – так в самый раз.

– Недурно, – солидно похвалил Павел, хотя совершенно не разбирался в сортах кофе.

– Ну, так вот, – продолжил учёный. – Прошли годы, я научился отделять науку от фокусов, но Носители не оставили меня в покое и пришли снова! Пришли и попросили о сущей безделице – всего навсего, отказаться от мечты: прекратить исследования по проекту «Третий Миллениум», важнее которого в моей жизни ничего нет, не было, и не будет! К слову, юноша, как вы пришли к мысли посвятить свою жизнь электротехнике?

– Отец велел идти на юриспруденцию, но эта стезя претила, – глядя в пол, ответил Циммер. – Дело в том, что меня не трогают законы общества, ибо в них нет справедливости. Я хочу разобраться с теми законами, что положил нам Бог. Из-за этого вышла очень серьёзная размолвка с отцом, но я непременно решил сделаться учёным…

– Но зачем вам это? – удивлённо перебил Никола Тесла.

– Дабы приложить силы для блага человечества! – гордо вздёрнул подбородок студент.

– Все отцы одинаковы, – вздохнул учёный. – В вашем возрасте меня намеревались отдать в семинарию, и только хитростью да разыгрыванием целого спектакля мне удалось добиться позволения поступать в техническое училище. Но, вы упомянули слово «благо». Дело в том, что научные открытия не всегда несут благо.

– Ребёнок стремится стать взрослым человеком, а взрослый человек – хорошим человеком, – не оставляя пафоса, изрёк Павел. – Я буду держаться добра, и сторониться зла. А если где-то и оплошаю, то постараюсь создать противовес…

Тесла недоуменно вскинул бровь, став неожиданно похожим на одного из преподавателей Павла, а затем расхохотался.

– Вот и искомый ответ на мучающее меня затруднение!

Внезапно серб сделался серьёзным и наклонился над юношей.

– Знаете, вначале, когда вы появились как чёрт из табакерки, подобный порыв показался мне совершенно искренним. Но сейчас я уже не уверен, и почему-то, кажется, что вас специально подослали коварные хитрецы-Носители.

Павел покраснел как рак и бросился к двери, но учёный одним прыжком настиг его и схватил за плечо.

– Простите, я делаюсь таким чёрствым, живя в своём мире… Нет-нет, я вижу, что зря нанёс вам обиду. Но это так важно для всех, что и не знаю… Нет-нет, решено, я отказываюсь от задуманного!

– Это от того проекта, о котором вы говорили? – всё ещё обижаясь, спросил Павел. – А что он собой представляет, «Третий Миллениум»?

– Мечта, великая мечта, но теперь по вашей милости всё уже в прошлом, – отмахнулся Тесла. – Тот не ошибся, кто сказал: и комар может убить слона, если ужалит в уязвимое место. Вы тот самый комар, юноша! Но, хватит о моих мечтах – давайте поговорим о ваших.

– Ну, великих мечтаний пока ещё нет… Так, мелочи…, – сконфузился Павел. – Стать учёным, как я уже говорил, приносить пользу…

– И всё? – возмутился Тесла. – В вашем возрасте мечты переполняли меня настолько, что, будь они летучим газом, я вознёсся бы в небеса. Да и впоследствии… Знайте же, что один видный преподаватель в Граце, Яков Пешль, однажды целую лекцию доказывал перед аудиторией, будто мои мечты утопичны и абсурдны. Сегодня же многое из того, что он называл абсурдом, уже работает для всеобщей пользы!

Учёный схватил со стола салфетку и замахал ею перед собеседником.

– Мечты для Юности – всё равно, что флаг для корабля, помните об этом всегда! Есть и другие, столь же важные вещи, без которых нечего пускаться в плавание. Чувство противоречия! Поиск истины! Два сильнейших рычага для алчущего знаний и свершений, мой друг! Не удивлюсь, если окажется, что египетские фараоны построили пирамиды, только потому, что кто-то из соседей усомнился в способности такое построить. Вот и моя башня Уорденклиф сродни пирамидам – величественное, но бесполезное сооружение. Право, жаль, что всё так вышло… А ведь пробный запуск прошёл на диво хорошо. Верите, после него целую ночь все металлические предметы в Нью-Йорке исходили голубоватым свечением. Когда я ехал по Хаустон-стрит, несмотря на предрассветную пору, над улицей сотнями кружили бабочки – они мерцали в темноте крохотными огоньками святого Эльма. А я смотрел в подсвеченное таким способом небо, и был счастлив. Газетчики писали о чуде, но я выступил с опровержением и растолковал природу мнимого «чуда», ибо в ту пору, как уже сказано, я научился отделять науку от фокусов.

Великий изобретатель замолчал и, склонив голову, характерным жестом потёр лоб. Затем медленно сказал:

– Прогресс остановлен! Когда еще мир опояшется электрическими проводами? Сколько десятилетий пройдет, прежде чем государства принесут электричество в каждый дом? А я ведь предлагал мгновенную передачу!

– Мистер Тесла, я читал, что к десятому году электрифицируют каждый уголок в Европе, о том и статистика говорит …

В ответ Тесла так выпучил глаза, что Циммер сразу же пожалел о сказанном.

– Как утверждал один мой добрый приятель, есть три разновидности лжи – грязная ложь, наглая ложь и статистика[53]. Уж слишком это заманчиво – когда тебе в руки попадает право приписать нолик здесь, нолик там… Потому никогда не апеллируйте к статистике, мой юный друг! Вы хоть представляете, что сейчас сотворили?

Павел испуганно потряс головой.

– Вы рванули тормозной рычаг прогресса, юноша! Хотя с другой стороны, не случись этого, в один прекрасный день я мог ненароком рвануть на себя тормозной рычаг всей планеты. Мощности «Мировой системы» действительно могло хватить, чтобы расколоть орех… А что? Что такого? Наша планета – свора вечно грызущихся собак! В пичку их матерь[54]!

Циммер с испугом слушал, как речь великого человека становится всё более бессвязной, и уже начинал подумывать о том, чтобы вежливо откланяться.

Тесла подошёл к окну. Тучи собирались опять, готовясь все-таки разрешиться ливнем. Где-то вдалеке вспыхнула молния, но звук грома не долетел до гостиницы – его скрали шпили и высокие крыши домов, загораживающих полнеба. Учёный подскочил к балконным дверям и одним движением распахнул их.

– Начинается! – провозгласил он, и еще какое-то время восторженно наблюдал приближающуюся стихию.

Юный студент смотрел и боялся вздохнуть, ибо воздух вокруг точно наэлектризовался. Чувствовалось странное – небо держалось не законами природы, а вот этим долговязым человеком…

… В своей мастерской на Галерной улице, инженер Павел Циммер стряхивает туман прошлого и на секунду замирает, глядя на стеклянную табличку с текстом, который он так тщательно нанёс вчера вечером. Протягивает руку потрогать краску – не высохла ли. Когда палец прикасается к стеклу, молодой человек уже знает ответ на мучивший его вопрос.

– Спасибо, мистер Тесла, – шепчут губы. – Тогда, в Праге, я, сам того не ведая, помог вам совершить жизненный поворот[55]. Вы отплатили мне таким же манером, посоветовав научиться отделять науку от фокусов… Что же, господа сектанты, давайте покажем пару фокусов, надеюсь, публика останется довольна! И волки будут сыты… и зайцы целы!

Павел широко улыбается.

«Поди ж ты, уж пять лет прошло, а вкус того кофе, что остался недопитым на столе в номере пражской гостиницы, помнится до сих пор».

Глава 7

Всепожирающая страсть

12 января 1913 г.

Когда большое дело близится к концу – на душе, несмотря на зимнюю стужу, весенние жаворонки заливаются. Оборудование, заказанное Павлу щедрыми сектантами, полностью готово и доставлено на место, в скором времени его установят, и тогда – гуляй, душа…

Остроконечный купол лютеранской кирхи, на котором трудятся двое из меблирашек Карманова, местами обледенел, поэтому детина Игнат и его рябой напарник Пётр весьма осторожничают, из-за чего работа спорится страх как не быстро.

– Обожди, стерва, дельницу[56] подберу! – орет волообразный Игнат напарнику.

Тот что-то отвечает, но Павел его не слышит – глядя на стрельчатые обводы здания, он размышляет о схожести между собой всех готических храмов. Реформатская кирха, украшающая набережную Мойки, удивительно похожа на Кёльнский собор, буде кому-то вздумалось бы распилить его пополам, только кирха раз в пять мельче. И Павел, которому в пору золотого детства довелось побывать в Кёльне на Рейне, глядя сейчас вверх, пытается восстановить полустёртые временем воспоминания.

Труженики на куполе замолкли, и инженер на всякий случай решил подогнать их окриком:

– Да скорее же, золоторотцы!

С крыши отозвались:

– Господин иженер, не звольте испокоиться, бретко[57] села, буддысь так и было!

Конечно же, между собой работнички совершенно иначе комментировали происходящее.

– Торопит, вражина! – зло прошипел рябой Пётр. – Чё торопит?! Сам же страдал – туже вяжи, туже!

– Тебе деньгу плотють? – едко осведомился здоровяк. – Тады хайло закрой и вяжи туже!

Вскорости, как не препятствовало тому всемирное тяготение со скользкой крышей, работа была сделана. И Циммер, совершенно успокоившись, бухнулся в кузов санок – прямо поверх наваленного там инструмента.

«Кончено! Неужели всё кончено?! С технической стороны всё выполнено безупречно… Золотое… нет, бриллиантовое исполнение заказа. Что касается моральной стороны, тут не всё так просто. Впрочем, время покажет, правильно ли я поступил, доверившись мнению Николая Милутиновича. Время покажет…

Работники, получив расчет, уселись на облучок. Санки сдвинулись с места.

– Чё, поди на крыше-то оробел? – пихнул под бок товарища Игнат.

– Чё-чё… – с готовностью взвился рябой. – Али тебе с той кромки ближее падать было? Али костлявой не боисси?

Детина пожал плечами.

– Не-а, боюсь, как и все, ан знаю ишшо: от костлявой никому не уйти, всё одно помирать.

– Чудной ты, Игнатик, ей-ей, чудной! Не нашенский какой-то…

– Вожжами по хребту не хошь?

– Я дело баю, – солидно изрек Пётр. – Одно дело, кады скоро помирать придёси, другоя – кады за незнамо каким лешим на церковну дуру карабкаси, а?

– Бздун ты, Ерёма, – сказал вздохнув Игнат. – И всех делов.

– Хто бздун?! Я бздун?! С кем разговоривашь?! Нашёл бздуна!

Здоровяк благодушно объяснил:

– И дружки про то же говорят…

– Какие оне дружки мне! В глаза плюну! Ты больше ухи звесивай, Игнатик! В моем деле без мушества никак!

Игнат весело глянул на рябого.

– Каком – «твоём», болван?! Тебя ж фартовые от себя после первого же скачка погнали!

– Ничаво, ентим ватажникам ко двору не пришёлси, так к другим пристану, – обиженно взвился рябой. – Я ж деловой! А оно тако плёво дело! Не-е-е, я те кажу, быват ого-го! Да не ого-го, а ОГО-ГО!

В ответ, Игнат громко расхохотался, а вслед за ним хихикнул и слушавший разговор босяков Циммер. Петра такое отношение разъярило до крайности.

– А ежели сторож не упилси? – закричал он. – Ежели с «пукалкой» на тя прёси? Тады как? Нужно мушество?

Игнат снова хохотнул.

– Я те вот чё скажу…, – начал было рябой.

– Молчи уж, все и так ясно – бздун ты, каких свет не видывал: свово пука – и того боисси

– Э, не! Какой же я бздун, ежели я такова повидал, какова ты отродясь не видывал. Дело-то вот как было, у нас во Пскове…

– Так ты скобарь[58]?! – обрадовался Игнат.

Рябой брехнул как пес и продолжил.

– У нас во Пскове куковал на жальнике старый бесяка, да не какой-нить там, а настоящий, при рогах и копытах…

– Чаво? – детина так дернул вожжи, что лошади всхрапнули. – Щаз тресну промеж глаз, шоб не брехал!

– Вот те крест! Настоящий бесяка! Рога с хвостом под одёжу ныкал, но всё одно бесяка! И люд ел!

Здоровяк медленно стянул рукавицу с правой руки.

– Да не брешу я, ел – и всё тута! Первой-то жалмерку[59] соседову ухрумкал! Да и то, не всё жрёть, подлюка, а руки-ноги брезговал, из тулова же токмо ливер выесть…

– А-а-ай, болван! – саданул-таки напарника Игнат. – Мы ж сами не жрамши, аппетитец испоганишь!

– Чё, спужалси? – радостно вскричал Пётр. – И кто ж тут после этого бздун? А я тово людоеда вот ентими вот зеньками зыбал. И ничё, в штаны, чай, не клал.

– С бесякой твоим что сталось? – поинтересовался из кузова Циммер.

– А ничо, сгинул он кудой-то, про яво и забыли все…

Мерная тряска и болтовня бродяг убаюкивали Павла.

– …А в тот день, када меня погнали из ватаги, – понизив голос, сказал рябой, – я явойную рожищу увидал тута, в столице…

– Опять брешешь, – громко зевнув, сказал Игнат.

– Ну, чё ты за человек, Игнатик?! Божись-не божись, у тя всё одно – брешешь, и арык!

Скучающий Игнат, явно потешаясь над Петром, состроил нарочито внимательную гримасу.

– На Смоленском видал яво! – заявил рябой.

– Ты про кладбище?

– Про кладбище, про кладбище! Ты ухи приверни и слухай. У наших тама антерес имелся, сторож кладбищенский тоже в деле – к яму мы и пошли. Заходим, а тама тот старый псковской бесяка, я ж яво хорошо помнил, обознаться не мог. Ну, я потихоньку Похабнику и грю…

– Паскуднику, что ль? – уточнил Игнат.

– Не сбивай! – отмахнулся рябой.

– А тебя хуч сбивай – хуч не сбивай, всё одно брешешь, как сивый мерин, –оставив шутливый тон, сказал Игнат. – Всю твою историю я наперёд знаю. Уж парни поведали, как ты тово могильщика узревши, ничё никому не говорил, а сразу в дверь ломанулся, токо тебя и видели. За то тебя, бздуна, из ватаги и попёрли.

Рябой надулся индюком и замолк, а Игнат, отсмеявшись, сказал:

– А беса твово я лично видывал! Горбатенький, рожа медвежья, брови до щёк отросши, что занавески в бане! Видный бесяка, да, скобарь?

– А видал, чё у яво в углу стояло? – вскинулся Пётр. – А в чё руки по локотки замараны – тож видал? Я те больше скажу – он и тута, в Петербурге твоём, мёртвых жрёть! Аще и других потчуеть – пирожки варганить и на базар сносить! Тама, на базаре, у яво зазноба торгуеть пирожками.

– Бздун и брехун, – ухмыльнулся здоровяк. У Павла же при словах рябого в горле встал отвратительный ком – вспомнились давешние пирожки с ярмарки. Неужели сподобился мертвечины отведать?

– Нихто не верить, нихто! – провидческим тоном резюмировал рябой. – Ничё, придёть времечко, и хто-то из закадычников к бесяке на стол точно ляжеть, и на пирожки пойдёть. Сто пудов пойдёть! Вспомните тады Петра, ан поздно!

– Тьфу, ты! – детина Игнат неловко дернул вожжами, освобождая руку, и размашисто перекрестился.

Меж тем миновали Фонтанку, над крышами домов по Владимирскому завиднелись купола собора. Светлый перезвон, плывший над городом, стих.

– Сами доедете? – сдавленно осведомился Циммер у спутников и спрыгнул с саней.

Похлопав по деревянному борту, крикнул:

– Карпу за санки спасибо передать не забудьте!

Почти бегом направился к Владимирскому собору, пытаясь поспеть к вечерней службе. Нет, прилежным прихожанином Павел никогда не был, зато такой прихожанкой являлась красавица Оленька, никогда не пропускавшая ни одного воскресного богослужения, и всегда приходившая на них вовремя, хоть часы сверяй. Увы, таковые у молодого человека нынче отсутствовали – видавшие виды, чиненные-перечиненные, они уже четвёртый день обретались в часовой мастерской, где служили предметом ненависти добрейшего из часовщиков.

Встав на другой стороне улицы, напротив храма, молодой инженер сразу же приметил любимую, стоило той появиться из-за угла. Всё, на что рассчитывает сегодня Павел, это молча пойти рядом, и у самого входа опередить девушку на шаг, галантно придержать дверь, и в благодарность заслужить ласковый взгляд, а то и улыбку. Он срывается с места, но тотчас же останавливается, зло кусая губы. Увы, причина для ненависти есть у каждого – Павел Циммер больше всего на свете ненавидит этого лощёного господина, что с самодовольным видом шествует под ручку с Оленькой. О, Павел знает таких! «Аристократ, из тех, кто считает, будто мир вращается вокруг них. Но характерно то, что, по непонятной причине, мир тоже считает себя обязанным вращаться вокруг подобных господ! Иначе как объяснить, почему перед ними всегда открыты любые двери? Почему швейцары никогда не задают им никаких вопросов, а в ресторациях официанты кланяются на вершок ниже обычного? И, наконец, почему они не знают отказа у женщин? Никогда не знают! Вот и Оленька тоже не смогла отказать…»

Прежде Павел не раз замечал, как проклятый аристократ заходит в дом генерал-поручицы, но поздно, слишком поздно узнал к кому именно он наведывается, ведь шторы в квартире напротив так редко бывают открыты… Лишь позавчера увидел то, во что пока ещё отказывался верить: они стояли вдвоём у окна и мило беседовали, а её рука лежала в его руке… О, если б мир внезапно превратился в холст, Павел схватил бы уголь и заштриховал этого человека, навсегда вычеркнул его из жизни, из памяти… Но мир – не холст, и поэтому два силуэта по-прежнему стояли перед глазами. Конечно, Циммер не сразу поверил, что Оленька – простая содержанка, но, выдав гривенник дворнику Абдалле, он узнал всю правду: аристократ этот – чиновник высокого ранга, звать его Сергей Ефимович, квартиру для Оленьки снял именно он. Иногда сам наезжает, а чаще присылает за девушкой экипаж. Никто другой в ту квартиру не ходит.

«Вот и всё, куда уж более! Конечно, не по любви она с этим Сергеем Ефимовичем, ведь он же старый. Верно, Оленька, как и Павел, лишена родителей. Может, познала бедность, а этот – тут как тут… Нет, осуждать её нельзя… Найдётся ли в мире молодая особа, которой не по нраву, когда её приводят в дорогой магазин, и она, примерив понравившийся наряд, искательно оборачивается к кавалеру, а тот, ни слова ни говоря, достаёт портмоне, в котором никогда не переводятся ассигнации... Да, если Оленька и влюблена, то не в человека, а в его кошелёк, и не более! Но влюблена ли? А может, подобная связь претит этому ангелу с неокрепшей душой, и девушка желает разорвать её? Как бы узнать?»

От последней мысли Павел весь затрепетал, и вдруг осознал, что… голоден. Тряхнул головой, будто конь слепня отогнал.

«Так, хватит тут торчать – всё одно без толку. Не станешь же кидаться на этого Сергея Ефимовича в Божьем храме или на улице? Ещё чего! Прежде нужно подумать, что да как, а там уж действовать. С умом действовать!»

Инженер приложил ладонь к козырьку в шутовском приветствии и гневно прошептал:

– Я ещё вернусь, сударь!

После этого жеста он посчитал возможным удалиться.

Покупать снедь у уличных торговцев Павел зарёкся навсегда, а потому направил стопы в «Палкинъ». Гонорар, полученный от сектантов, позволял не стеснять себя в желаниях, но эти деньги лежали в кармане весьма потрёпанной шинели, которая просто не могла не возбудить любопытства швейцара на входе в ресторан. Настроение же, которое владело сейчас молодым человеком, никоим образом не допускало любых объяснений со швейцарами.

Павел знал, что на первом этаже ресторана – вход со двора – расположен вполне пристойный гастрономический магазин. Туда он и зашёл.

За прилавком сидел старый еврей и, словно назло всем и вся, читал Талмуд.

– Дверку прикройте! – сказал он, не отрывая глаз от книги.

Витрина источала манящие ароматы – блюда, спущенные из ресторана, задвинули прежние гастрономические предпочтения инженера куда-то за край сознания. Надписи способствовали ещё большему возбуждению аппетита: «Телятина с кореньями», «Пулярды и маленькие цыплята», «Холодное заливное из куропаток…»

Ниже значилось нечто более скромное: «Салат», «Десерт», «Расстегаи….»

«Возьму десерт», – решил Циммер, подходя к прилавку.

– Мне, пожалуйста…

Продавец не пошевелился. Пустым местом Павла еще никто не выставлял.

– Вы меня слышите?

Продавец нарочито медленно положил книгу на прилавок и уставился маслянистыми глазками на Циммера.

– Что ли, других магазинов в Петербурге нет?

Не удивляясь странной манере вести коммерцию, Павел нарочно спокойно сказал:

– Мороженое, два, – и, подумав, добавил. – Пожалуйста.

Принявшись бормотать что-то о невоспитанных молодых людях, лавочник придирчиво изучил протянутые деньги и выдал заказ.

– Благодарю, – вежливо сказал инженер.

На холод выходить не хотелось. Он встал у окна и, принявшись за десерт, погрузился в собственные мысли не менее глубоко, чем еврей в свой Талмуд:

«Кого бы расспросить об этом Сергее Ефимовиче? Может господин Мейер что-то скажет? Вряд ли! Нет, тут общих знакомых не найти. Да у этого хлыща и знакомые, наверное, все такие же, как сам – просто так к ним не подступишься. Куда легче и приятнее беседовать с людьми низкого происхождения. А вот это мысль! У Сергея Ефимовича, без сомнения, есть слуги, а слуги, как известно, о делах хозяев осведомлены лучше, нежели сами хозяева. Деньги помогут развязать языки – всего-то и дел, что проследить, где живёт Сергей Ефимович, и разговориться с горничной…».

«Гастрономические товары» Павел покинул только через час, в течение которого он, ради развлечения, всячески изводил вредного лавочника: дважды заказывал десерт, расспрашивал о вкусовых качествах того или иного блюда, после чего выражал сомнение в его свежести, а ещё просто прохаживался по помещению. Напоследок же вышел, «позабыв» затворить за собой дверь.

Время, оставшееся до окончания церковной службы, Павел провёл за совершенно безумным для нормального (но не для влюблённого!) человека занятием. Прислонившись к афишной тумбе, он вопрошал себя:

«Если на выходе она бросит на меня взгляд, каким она меня увидит? Достаточно ли в моей позе надежности, и не слишком ли я вальяжен? Нет, кажется, все в порядке. О, как хочется, чтобы она снова мне улыбнулась, как когда-то. Ведь это не плод моего воображения – дважды человек не может ошибиться. Были улыбки, были! А что, если в её взгляде я прочту призыв о помощи? Может, тогда, не теряя времени, следует подскочить к старому ловеласу и надавать пощёчин? Нет, это пошло…»

Двери храма торжественно открылись, и стали выходить верующие. Среди удивительно спокойного людского потока показалась такая знакомая голубая шубка. Молодой человек встрепенулся.

«Что же в вас необычного, милая моя Оленька? Отчего именно ваше личико заставляет мчаться сюда, с единственной целью покрасоваться пять минуточек? Отчего не ухожу я, узнав, что место подле вас занято? Да и в вас ли дело, или во мне самом?»

Шубка, словно дразня, мелькала за спинами людей – вот-вот её владелица пройдёт мимо афишной тумбы…

Циммер не сильно грешил против истины, утверждая, что Оленька прежде улыбалась ему при встрече. Красавица давно приметила живущего по соседству молодого человека с пламенным взором и хорошо его запомнила. Однако же Оленька была хорошо воспитанной и скромной девушкой, а поэтому… улыбки Павел так и не дождался, зато её получил в придачу к медной монете торчащий неподалеку нищий.

«Лавочник прав, пустое место – вот кто я такой!» – мысленно взвыл несчастный юноша. Скрывшись за афишной тумбой, раскрасневшийся от гнева и стыда, он глядел вослед удаляющейся парочке.

Вечерело на глазах, тени домов становились длиннее, впитывая сумерки. Скоро повсюду вспыхнет множество фонарей! Но куда больше вспышек происходило сейчас в голове Циммера. То были целые сияющие гирлянды из мыслей, одна ярче другой. От «убраться с дороги, съехать от Карманова» – до «растоптать соперника, убить, уничтожить!»

«Старых греховодников следует четвертовать! Или, еще лучше – казнь их должна быть максимально прогрессивной! Ноги в таз с водой и электроды к ушам! Получится «электрический старец»!»

Случайно Павел взглянул на афишную тумбу и подивился – та «выстрелила» словами: «Драма «Царский гнев».

«Правильно, эмоции – причина ошибочных решений, – рассудил он, и немедленно отдал себе приказ: «Остыть, и немедленно!»

Смирив, таким образом, душу, он двинулся следом за надменной красавицей и старым греховодником.

– Ах, как мило они воркуют! – бормотал себе под нос Циммер. – Ах, как господин смешно шутит! Как острит! А шутки все, небось, из французских романчиков? Не первой свежести, к тому же, шутки, и далеко уж не первое ушко их слышит! Сколько ему лет? Сорок? Сорок пять? Так, может, и не стоит ничего предпринимать – он ведь и сам скоро… того… Спокойно, спокойно! В бесстрастии – высшая философия! Да, Виктор Йозефович, я помню ваши наказы! Но как, интересно, вы поступили бы на моем месте? Смолчали? Ушли бы? Черта с два! Я люблю ваши книги! И говорю: вы бы вызвали этого негодяя на дуэль!

Павла снова бросило в гнев и, в очередной раз, молодой человек усмирил страсти.

«Что скажет она? Быть может, старый любовник ей вовсе не постыл? Поглядите-ка на это сияющее личико – разве так должна выглядеть жертва негодяя?! Нет, она всем довольна! Моё вмешательство принесёт лишь несчастье…».

Мило беседующая парочка и следующий за ней по пятам инженер доходят до здания Мариинской больницы. Оленька останавливается покормить голубей. О-о! Зачем же! Она ведь так делала и в тот раз, когда Павел впервые её увидел. Была жёлтая листва и тёмные лужи. Приходила Оленька сюда и после, когда невидимая рука убрала жёлтый цвет, а деревья обвела черным. Уголек крошился в этой невидимой гигантской руке и крошки превращались на рисунке в голубей и воробушков.

Но сейчас на холсте присутствует здоровенная мерзкая клякса! Этот господин, который так портит картину мира, и которого не заштриховать ничем!

Павел посмотрел на памятник принцу Ольденбургскому[60], мимо которого проходил. Принц будто наклонился чуточку, а в каменном лице явно присутствовали черты, чем-то напоминавшие ненавистный облик Сергея Ефимовича.

– А-а, ещё один благотворитель, – зло процедил Циммер. – Все вы одинаковые, ваше высочество.

Вскоре мытарства молодого человека подошли к концу. Оленька и её спутник свернули к шикарному особняку.

«Так вот, значит, где гнездо порока!» – решил инженер, хмуро наблюдая, как парочка подходит к дверям.

Прежде, чем войти в дом, Сергей Ефимович остановился и сказал что-то здоровенному детине, который возился у стоящих неподалеку запряжённых саней.

– Так я ж ни при чём, хозяин! – без страха гаркнул детина. – Оглобля – хрясь, и того… А я и ни при чём!

«Кучер! – внутренне возликовал Циммер. – Тебя-то мне и надо, голубчик».

Приблизившись расслабленной походкой, юноша, будто невзначай, остановился и спросил:

– Послушай, братец, а чей это дом?

– Действительного статского советника Крыжановского, стало быть, – благодушно отвечал мужчок, манипулируя папиросой и спичками.

– Хор-роший дом, – протянул Павел.

– Так, ежели, хозяин хороший, отчего ж дому плохим быть? – искренне удивился кучер. – А хозяйка ихняя, Марья Ипполитовна, так добрее её вообще никого на свете нету.

– Марья Ипполитовна? Она никак на выезде? Заграницей, или ещё где?

Папироса, наконец, занялась, и мужик повернулся к Циммеру.

– Отчего же? Дома хозяйка. Ужином изволят распоряжаться, а, может, гардеробом для племянницы занялись. Они с Сергей Ефимовичем сиротинку пригрели, Оленькой кличут, так всё ей приданое ладят. Девица, чай, на выданье, дай Бог ей славного жениха…

Словоохотливый кучер вдруг осёкся и внимательно оглядел Павла с ног до головы. Приметил и калоши, и шинельку, и фуражку с серебряными молоточками.

– А вы, господин хороший, чего это всё спрашиваете? Ежели что против хозяина измыслили дурное, то я вас вот этими вот руками, как ту оглоблю – хрясь, и того! Приходил тут один искры пускать, хозяин его лично обиходил. Так, может, и вы из тех, что искры пускают? Мы вас тогда быстренько в околоток…

Павел прирос к месту.

«Племянница! Сиротинка! – кричи он это не мысленно, а вслух, его свезли бы не в околоток, а в дом скорби. – Сиротка! Племянница! Ро-о-одственница! О, как я был слеп, и как плохо, в сущности, знаю людей. Добрейший, милейший Сергей Ефимович, ведь я чуть на него не набросился! А кучер-то, кучер – хорош, нечего сказать! Допустим, недобрые чувства к хозяину он мог у меня на лице прочесть, но откуда этот простецкий на вид мужик проведал о моих занятиях электротехникой? В молоточках на фуражке никаких искр не увидишь. Чудеса».

На радостях инженер кинулся обнимать кучера. Тот подобного проявления чувств не ожидал, следовательно, не оценил. А потому заорал дурным голосом и принялся отбиваться.

Павел же, пребывая в состоянии экзальтации, и не подумал прерывать объятий. Вдруг сзади послышалось строгое:

– Эт-то что за фиглярство!?

Павел отпустил кучера и обернулся. На крыльце стоял Сергей Ефимович с револьвером в руке, а из-за дядюшкиного плеча выглядывала Оленька.

Оправив шинель, молодой человек учтиво сказал:

– Господа, позвольте отрекомендоваться: Павел Андреевич Циммер, инженер электротехник. Имею честь проживать в доме напротив того, в котором квартирует госпожа Ольга.

– И что же вам угодно, господин инженер? – спросил Сергей Ефимович кисло, но тут же сделал собственное предположение. – Думаю, речь об очередном безумном изобретении…

– Изобретение? Нет-нет, я совершенно по другому поводу…, – замялся молодой человек. – Простите великодушно, но я здесь лишь затем, чтобы сказать одну очень важную вещь… Только за этим! Вселенная весьма велика и обширна, она не ограничена теми стенами, которыми окружил себя высший свет. За стенами тоже есть жизнь, и есть другие люди, которых не желают замечать. Ваш покорный слуга – один из тех, кого не замечают, но он достоин лучшей доли. Слышите, госпожа Ольга – поверьте, я достоин большего!

– А-а, восторженный воздыхатель, – смягчившись, Сергей Ефимович спрятал пистолет. – Вы бы побереглись, господин инженер, время нынче неспокойное. Терроризм свирепствует. А когда у моего порога появляется э-э странный незнакомый субъект, я вполне могу принять его за убийцу и ненароком застрелить.

– Я поберегусь, сударь, обязательно поберегусь, – крикнул Павел Циммер и зайцем припустил вдоль Литейного.

Глава 8

Гранд-маскарад

14 января 1913 года.

Что бы там ни утверждали злые языки по поводу участия, которое Сергей Ефимович проявлял к юной Ольге, Мария Ипполитовна знала доподлинную правду, а потому ревностью не терзалась. За годы замужества неглупая дама хорошо изучила мужа: у того если что дурное и зародится в мыслях, то непременно будет изгнано оттуда молитвой. Не греховная похоть, а возвышенное отеческое чувство легло в основу отношений дяди и племянницы. Как и у самой Марии Ипполитовны, в сердце Сергея Ефимовича скопилось изрядное количество нерастраченной нежности с той поры, как взрослый сын решил проявить себя на дипломатической службе и, покинув родовое гнездо, отбыл во Францию. По этой причине появление в их доме сироты Оленьки из малороссийской провинции супруги считали даром свыше. Вначале решили поселить девушку у себя, но, помятуя о злых языках, посчитали за лучшее снять для неё отдельную квартиру неподалёку.

Таким образом, будущее Оленьки полностью определилось: её ожидало удачное замужество. Красота и свежесть чаровницы давали полную уверенность в том, что в женихах недостатка не предвидится. А курьёзный случай, где фигурировал несносный инженеришка в фуражке с треснутым козырьком – лишнее тому подтверждение. Само собой, подобные партии к рассмотрению не принимались – Оленькиным суженым непременно должен стать человек светский. Но прежде, чем выводить прекрасную протеже в свет, супруги решили привить ей хорошие манеры и придать столичный лоск. Цели удалось достигнуть с примерной быстротой и без особых усилий. Теперь недоставало лишь повода, чтобы представить обществу новую светскую львицу.

Приглашение на костюмированный бал во дворец князей Юсуповых, присланное, как положено по этикету, за десять дней до намеченной даты, стало просто par un beau prétexte[61]

Назначенного дня Оленька ожидала с плохо скрываемым нетерпением. То и дело примеряя свое первое в жизни бальное платье, она придирчиво цеплялась за любую мелочь.

– Тётушка, но ведь так совсем не видно лица, – как-то заявила она, надев перед зеркалом шёлковую полумаску. – И, повстречав после бала, меня никто не узнает!

– Не беда, я тотчас же пошлю к мадам Фани – в её магазине специально для таких случаев имеются маски на длинной ручке, – многоопытная Мария Ипполитовна легко находила выход из подобных затруднений. – Их не надевают, а прикрывают лицо, словно веером…

…И вот долгожданный день настал. К Юсуповым отправились в санном экипаже – его превосходительство совершенно не признавал автомобилей, а посему держал собственный выезд, и при нём кучера Софрона – здоровенного малого с чёрной бородой и белозубой улыбкой.

Юный Герочка как-то заявил, что те зубы – фарфоровые. И, когда у самого мальчика начали меняться зубы, он возьми, да и разбей фарфоровую балерину Марии Ипполитовны. Осколки же принёс, и потребовал изготовить ему из них такие же зубы, как у Софрона...

– Для производственных нужд авто с двигателем внутреннего сгорания – штука, бесспорно, полезная, но для пассажирских перевозок подходит плохо, – так Сергей Ефимович Крыжановский объяснял свою неприязнь к новомодному средству передвижения. – Ведь она невыносимо коптит, от этого можно заработать одышку, да и одежда после каждой поездки дурно пахнет в течение нескольких дней. Надеюсь, мода на моторы долго не продержится, иначе в Петербурге совсем не останется чистого воздуха, и придётся заводить ещё одну моду: на марлевые повязки для дыхания.

Действительно, по дороге им попалось несметное количество автомобилей – никак не меньше дюжины!

Ольга волновалась. Сидя в экипаже рядом с тётушкой, прелестница всячески старалась не помять оборок и бантов платья, которому долго пришлось дожидаться своего часа на безголовом манекене. И вот теперь это произведение швейного искусства может потерять вид из-за того, что приходится кутаться в плед! Стоп, может, все-таки, зря поддалась она на уговоры и согласилась украсить себя искусственной бутоньеркой? Ведь ей так идут живые цветы, особенно – белые! Но права, тысячу раз права добрейшая тетушка – увянув, букетик повиснет жалким пучком (хороша же она будет в свой первый бал!), тогда как ручной работы гардении на груди и в прическе сохранят свежесть и красоту на весь вечер!

Мария Ипполитовна оделась маркизой де Помпадур. Со своим изящным кукольным лицом, которому так шли и маленькая «мушка» на щеке, и белоснежный парик, она смотрелась совершенной француженкой. Костюм довершал старинный, с рукояткой слоновой кости, лорнет.

Сергей Ефимович остался верен себе и не потерпел излишеств: под шубой –строгая фрачная пара, приличествующий случаю белоснежный жилет и рубаха с пластроном. Из маскарадных аксессуаров – лишь чёрная полумаска.

Пребывая в радужных мечтах, Ольга рассеянно наблюдала, как за окнами экипажа, повернувшего с Литейного на Невский, проплывают изумительной красоты виды подвластной зиме и, оттого еще более прекрасной, российской столицы. Всю дорогу кучер Софрон напевает себе под нос что-то заунывно-народное, отчего на душе ощущается особое томление.

Дворец князей Юсуповых, что на набережной Мойки, встретил новых гостей во всем великолепии – зажженными повсюду яркими – в сотни свечей – хрустальными люстрами; изобилием живых цветов; шумом и музыкой. Но главным украшением празднично убранных к балу зал – по крайней мере, так показалось сразу оробевшей от всего этого великолепия юной провинциалке, – были люди. Такого она не видела никогда! Рассказов Марии Ипполитовны и прочитанных книжек оказалось явно недостаточно, чтобы передать всю картину: прелестные дамы, блестящие кавалеры, оголенные плечи, причудливые маскарадные костюмы, фраки, цилиндры, перчатки, руки, маски, взгляды, улыбки, цветы… От живописности представшей перед ней картины у девушки слегка закружилась голова. Опытная тетушка отметила легкую бледность подопечной и, по-французски шепнув пару слов мужу, отвела Оленьку к ближайшему от гардеробной креслу, дала понюхать флакончик с солями и нежно обратилась к ней:

– Ну, что ты, голубка моя, совсем оробела? Стало ли лучше тебе? Ну, соберись, соберись, успокойся, иначе придется возвращаться домой, и дебют будет испорчен… Мы ведь этого не хотим? Ну, глянь, глянь – ты будешь первой красавицей среди дебютанток на этом балу, не зря же мы старались!

Соли сделали свое дело: в голове появилась ясность, а в сердце вернулись уверенность в себе и легкое волнение, которые властвовали чувствами девушки во время всей поездки. Облачившись в белые атласные туфельки, расправив банты и оборки, Оленька объявила родственникам, что окончательно успокоилась и готова присоединиться к гостям. В это время где-то в глубине дома часы мелодично отзвонили 9 раз, и тотчас всё вокруг пришло в движение – бал начинался.

Шествуя между супругами, Оленька поймала на себе несколько восхищенных взглядов от прожженных светских жуиров и оценивающих – от их спутниц. Особо впечатались в память двое: некто, наряженный блестящим гвардейским офицером эпохи Александра I, да Черное Домино. Причем Домино, прежде чем удалиться, галантно с ними раскланялось…

…Поднявшись по широкой парадной лестнице, они миновали несколько помещений, где гости, разбившись парами, весело беседовали, хохотали, подначивали друг друга и пили шампанское, в изобилии разносившееся на подносах вышколенными лакеями в ливреях и напудренных париках. С каждым шагом музыка становилась все ближе, шум голосов усиливался, и вскоре почтенное семейство Крыжановских вступило в большую Танцевальную залу.

Огромная, выложенная старинным художественным паркетом, эта зала являла собой восхитительное зрелище. Озарённое светом огромных люстр, казалось, здесь сияло все: точеные колонны посылали отблески золотых своих антаблементов[62] инструментам музыкантов на балконе, оттуда сияние перекидывалось на спинки многочисленных турецких диванчиков, выставленных во множестве вдоль стен, и дальше оно начинало гулять по случайным предметам – моноклям, сабельным эфесам, бриллиантам, жемчугам и прочему бижуру.

Навстречу новоприбывшим от сияющей толпы отделились мужчина и женщина.

– Мария Ипполитовна, Сергей Ефимович, рад видеть вас в числе гостей, – припадая к ручке Мари, произнес господин, одетый в очень элегантную фрачную пару. Впрочем, военная выправка легко просматривалась в фигуре и движениях его под статским платьем. – Представьте нам вашу очаровательную спутницу!

– Да, Зинаида Николаевна, Феликс Феликсович, разрешите представить: наша племянница, Ольга Крыжановская, рекомендую… В свете впервые. Вот, Оленька, знакомься: радушные хозяева – княгиня Зинаида Николаевна Юсупова и князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, – произнесла Мария Иннокентьевна.

Сергей Ефимович же вымолвил, целуя ручку хозяйки – статной женщины средних лет с породистым, умным, хотя и некрасивым лицом:

– Рад, очень рад, сударыня, мое почтение! Вы сегодня просто ослепительны!

– Проходите, проходите же, господа! Вскоре начнется полонез[63], а вашей юной спутнице надо еще успеть записать всех желающих на танцы с ней, что, думается, успеть мудрено, – пошутил князь.

После этих слов он, взяв супругу под локоть, поспешил навстречу следующим гостям, а Сергей Ефимович, предложив руку Марии Ипполитовне, повел ее в залу. Ольга последовала за ними, не забывая, впрочем, прикрывшись маской, постреливать по сторонам глазами. Вскоре девушка вынуждена была отстать, так как со всех сторон её окружили кавалеры, желающие записаться на танцы:

– Поручик гвардии Алексей Чернов! Окажите честь, сударыня, сообщив, на какую по счёту кадриль я могу надеяться.

– Граф Михаил Буланов! Милостивая госпожа, позвольте ангажировать вас… Жду ваших слов подобно тому, как ожидает помилования приговорённый к казни!

Чёрное Домино тоже здесь присутствовало, оказавшись сыном хозяев – князем Феликсом Юсуповым-вторым. Этому молодому человеку Ольга отдала первый танец. Помахав рукой ушедшим вперёд родственникам, она услышала в ответ:

– Веселись, веселись, дитя!

Произнеся это, Мария Ипполитовна обратилась к мужу:

– Ах, Серж, думаю, нам долго не удержать девочку подле себя. Ты только погляди, как она свежа и прекрасна – просто розовый бутон! Видела бы ее мать – бедная моя сестричка Варенька, так рано нас покинувшая!

На чело Марии Ипполитовны набежало легкое облачко грусти, впрочем, быстро сменившееся приветливой улыбкой. К ним приближался давний знакомый – министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов, заслуживший в народе ёмкое прозвище Ванька-Каин[64]. На лоб он сдвинул жутковатую маску Medico della Peste[65].

Сей господин прослыл человеком, бесспорно, незаурядным: если Сергей Крыжановский среди прочих государственных мужей выделялся блестящим умом, то Иван Щегловитов – такой же ловкостью. Никто, лучше него, не умел изгибать спину в целях карьерного роста. С величайшим изяществом совершал он подобные телодвижения и при Столыпине, и при унаследовавшем пост главы правительства Коковцеве, но подлинного совершенства искусство Ваньки-Каина достигло в его сношениях со всесильным временщиком Гришкой Распутиным. Однако же достойная всяческого восхищения ловкость не являлась единственной особенностью характера уважаемого министра юстиции. Куда большую известность он приобрёл благодаря своим убеждениям. «Во всём виноваты инородцы», – таково было политическое кредо Ивана Григорьевича, каковое он последовательно воплощал в своей многотрудной деятельности. О, сколько усилий потрачено с целью отыскать в убийстве Столыпина руку еврейских националистических организаций, но – увы! – тщетно! А следствие в результате надёжно уведено в сторону от истинных убийц. То же «дело Бейлиса»[66], тянущееся вот уже полтора года, и не имеющее ни малейших судебных перспектив!

Можно ли сомневаться в том, что Сергей Ефимович, мягко говоря, недолюбливал Ивана Григорьевича. Последний, между тем, подойдя и поздоровавшись, в порыве чувств заключил Крыжановского в объятия и закричал:

– Нет слов, душа моя, нет слов! Этот сионист с пистолетом пришёл его убивать, а он ему по морде Правосудием – хрясь! Хор-о-ош!

– Может, то был не сионист, – попытался возразить Крыжановский, высвобождаясь. – Увы, не удалось выяснить, кто он такой…

– Все террористы-революционеры – сплошные инородцы! – назидательно заявил Ванька-Каин.

– Ах, если бы всё объяснялось так просто! – вздохнул Крыжановский.

– Куда уж проще, нежели дать по морде Правосудием?! – умилился министр юстиции. – Дорогой мой, дай же я тебя за это поцелую!

К счастью, от малоприятных лобзаний Крыжановского спасли первые звуки оркестра. То музыканты начали пробовать свои инструменты. В центре залы выстроились пары, готовые открыть бал.

– Полонез Огинского!!! – выкрикнул распорядитель бала, коим оказался ни кто иной, как его превосходительство Семён Васильевич Семёнов, весьма прославившийся устройством Императорских балов в Зимнем.

Полилась прекрасная знакомая мелодия, и пары сделали первый шаг.

Мария Ипполитовна воодушевлённо лорнировала танцующих, среди которых её племянница выделялась самым выгодным образом: уроки, взятые у одного из лучших хореографов Петербурга, явно не пропали втуне. Легкая ножка, гибкий тонкий стан, обнаженные выше локтей руки – кажется, Оленька плывет над полом, не касаясь его. Поддерживаемая кавалером, она кружится легко и уверенно, получая от танца настоящее удовольствие…

– Сударыня! – обратился к Марии Ипполитовне Щегловитов. – Позвольте соблюсти давнюю традицию, которая предписывает супругам проводить время на балу отдельно друг от друга, и увести от вас Сергея Ефимовича.

Госпожа Крыжановская, будучи занятой танцем Оленьки, не возражала, и Щегловитов увлёк Крыжановского в соседнюю гостиную, где подавали напитки.

– Прочитал твоё «Законоположение» и скажу без обиняков – та ещё штучка! – объявил министр, пригубив шампанского. – Уж она наделает грома в Думе. Но кое-что мне не по нраву…

– Например? – с холодностью в голосе подхлестнул Крыжановский.

Щегловитов тут же подобрался, и объявил:

– В документе сильно принижено русское национальное самосознание.

– Это чем же?

– А тем, что выходит, будто не враги-инородцы спаивают русский народ, а он сам…

– Снова враги-инородцы?! – от гнева Сергей Ефимович стал белее мела.

– Именно так! Поэтому я дал почитать твой законопроект Григорию Ефимовичу Распутину, – мягко вымолвил Ванька-Каин. – Уж он, со своей чистой душой, что от самых корней русских, выскажет правду. Чистую сермяжную правду!

У Крыжановского всё поплыло перед глазами. Последний раз подобным образом он гневался на прощелыгу-Харченко из-за Оленьки. Ещё немного, и не сносить бы калош и Ваньке-Каину, но…

– Ба-а, как замечательно, что я вас встретил, господа! – послышался рядом знакомый львиный рык Фёдора Щербатского. Он и накидку поверх фрака набросил львиную, из шкуры собственноручно убитого на охоте зверя. – Верите, кругом царит совершеннейший декаданс – приличной компании не сыскать, а напиваться в одиночку – слуга покорный.

С этими словами Фёдор Ипполитович сгрёб Щегловитова в объятия и звучно расцеловал, поступив так, как тот только что пытался поступить с Крыжановским. Сам же Сергей Ефимович для защиты от шурина выставил вперёд свой бокал, в результате чего дело между мужчинами обернулось простым чоканьем. Далее подтвердилось, что профессор Щербатский недаром имеет репутацию непревзойдённого рассказчика – беседа как-то незаметно изменила направление и, от прежнего опасного предмета плавно перетекла к загадочному Тибету, где профессору однажды довелось побывать.

– В тех диких местах на каждом шагу встречаются совершенно невероятные вещи!– вещал он, патетически оскалившись. – К примеру, местные монахи умеют по желанию подниматься в воздух или же внезапно исчезать посреди разговора. Последнему я сам был свидетелем. Чудеса – да и только! Причём, чудом сие кажется только европейцам, а местным жителям представляется совершенно обычным делом.

– Азия, конфликт цивилизаций, – меланхолично подтвердил Крыжановский. – Думается, тибетца повергло бы в изумление какое-нибудь из наших технических достижений. Не знаешь, братец, им радио ведомо?

– Не стану перечить, Серж! Насчёт радио, правда, не имею понятия, но граммофона аборигены напугались точно! – хохотнул Щербатский. – Однако же, смею уверить, кое-что общее у наших цивилизаций всё же имеется: не забывайте, Россия – отчасти Азия…

– Не отчасти, а, так сказать, по большей части, господа! – вставил Щегловитов.

– Я говорю о повсеместной русской вере в разного рода пророчества, –продолжил Фёдор Ипполитович. – Распутин, Бадмаев, наша дорогая Вера Ивановна – этот ряд можно продолжать до бесконечности. Тибет – то же самое, там при дворе далай-ламы существует специальная должность – государственный оракул. Ежели он что насоветует, вся страна должна тому совету следовать неукоснительно. Предскажет засуху или войну – сказанное обязательно сбудется. А есть и такие пророчества, которые веками ждут своего часа… Видел я этого оракула и даже говорил с ним. На голове – здоровенная шапка в форме ананаса, сам трясётся, жилы на шее вздулись… Спрашиваю: откуда берёшь откровение? А он мне: «Я приглашаю божество вселиться в меня и теряю сознание, а после ничего не помню…» Совсем как Вера, не правда ли?

– А я скажу – нет пророка в своём отечестве! – глубокомысленно изрёк Щегловитов и, широко распахнув рот, совершенно по-мужицки замахнул чарку. Закусив, продолжил: – Немногие нынче верят предсказаниям, страна погружается в пучину атеизма. Эпоха уходит, на смену вере в чудо приходят телефоны, автомобили и аэростаты…

– Вот, уж, не скажите! – возразил Фёдор Ипполитович. – Неужели вы не замечаете повсеместного увлечения мистикой? Да ею просто больны все вокруг, от Государя-Императора до институтки!

В ответ Ванька-Каин собрался разразиться длинной высокопарной речью, но ему не дали – вошёл Семёнов и сообщил:

– Господа! В перерыве между танцевальными отделениями вниманию желающих предлагается выступление артистов Мариинского театра.

– Смотрите-ка, чудеса встречаются даже в наше ужасное время! Балет – вот настоящее русское чудо! – торжествующе оскаблился Ванька-Каин. – О други, оставим же тоскливые разговоры поэтам – служителям Каллиопы, и поспешим предаться пленительным ласкам Терпсихоры[67]!

С этими словами он подхватил под локти обоих собеседников и принудил вернуться в главную залу.

Крыжановский про себя отметил несомненную опытность распорядителя бала, который сумел устроить так, что, в то время как гости старшего поколения, привлечённые предстоящим балетом, входили через одну дверь, натанцевавшаяся и ищущая напитков молодёжь покидала помещение через другую.

– Вот это я назвал бы справедливым разрешением конфликта отцов и детей, – шепнул он подошедшей супруге, а та, взяв мужа под руку, улыбнулась, соглашаясь.

Гости освободили центр залы и туда, под аккомпанемент оркестра, выбежал загримированный человек в шутовском одеянии: широких шароварах, пёстром кургузом жакете и остроконечном колпаке. В руках он держал обруч.

– Сцена из балета «Щелкунчик» Петра Чайковского – «Танец буффона»[68]! Исполняет Александр Ширяев! – с надрывом выкрикнул распорядитель Семёнов.

Раздались громкие аплодисменты, музыка заиграла громче, танцор высоко подпрыгнул и стал выписывать немыслимые пируэты. При этом, казалось, обруч каким-то чудом помогает ему взлетать и парить в воздухе.

– Господа, я нахожу, что этот Ширяев – презабавный человечек, – объявил Фёдор Щербатский, рассматривая артиста сквозь содержимое принесённого с собой бокала. – Ему ведь немало лет от роду, а поди ж ты, как выплясывает.

– Энтузиаст! – подтвердил Щегловитов. – Наследник самого Мариуса Петипа. Смотри, как порхает – это тебе не Тибет! Но, поговаривают, в последнее время Ширяев почти отошёл от серьёзной хореографии и увлекся какой-то странной антрепризой…

– Как интересно, продолжайте же! – заинтересованно проворковала Мария Ипполитовна.

– Слышно, будто господин артист создаёт кукольный театр, где намеревается оживлять деревянных кукол и обучать их танцам, – хитро усмехнулся Ванька-Каин. – И эти куклы – не какие-то там марионетки, управляемые посредством невидимых ниток, а живые существа, обладающие индивидуальностью. Сущие гомункулусы!

Услыхав подобную чушь, Сергей Ефимович поморщился, но смолчал.

Его реакция не осталась незамеченной – Щегловитов недовольно надул губы и чёрствым тоном произнёс:

– Не имею обыкновения выдумывать! Об оживших куклах мне поведал господин Семёнов, который с Ширяевым на короткой ноге. Собственно, кукольный театр и создаётся лишь благодаря меценатству нашего дорогого камергера, который, если и присочинит кое-что, то лишь поднабравшись сюжетов от любимой супруги... Кстати, вон он, камергер – подите, расспросите, коль мне не верите. Честь имею!

С этими словами обиженный министр посчитал правильным оставить честную компанию, и удалился.

– Почему бы и не порасспросить? – подмигнул сестре и шурину Фёдор. – Может, действительно и в Отечестве найдётся место чуду?

– Всё так и есть! – заулыбался Семён Васильевич, как только расслышал обращённый к нему вопрос. – Оживление кукол действительно имеет место. Но оживление посредством мультипликации: дело в том, что Ширяев снимает танцы марионеток на кинокамеру. На плёнке куклы пляшут, словно живые – ниток-то не видно.

– Но зачем ему это понадобилось? – подивилась Мария Ипполитовна

Камергер, грустно вздохнув, пояснил:

– С тех пор, как гениальный Петипа покинул наш мир, на русский балет пала тень упадка…

– Ну, не скажи, ваше превосходительство, – безо всякого почтения перебил его Щербатский. – Какой упадок? А бог танца Нижинский как же? А наша непревзойдённая Кшесинская? Может, где-то в мелочах что-то и меняется, но школа живёт и здравствует!

– Сразу видно, профессор, балет – не твой конёк! – парировал Семёнов. – Нигде так не проявляется общая тенденция, как в мелочах. Да, мир пока ещё рукоплещет нашей балетной школе, но процесс тления уже начался: высокое искусство – слишком нежный предмет, оно вянет от смрадного дыхания народников. Прежде всего, отмирают характерные танцы – вроде того, что вы сейчас имеете удовольствие наблюдать. Александр Викторович Ширяев собственно занялся мультипликацией в надежде на плёнке сохранить для потомков все танцевальные движения современного балета.

– Но зачем куклы, неужели нельзя снимать живых актёров? – пожал плечами Крыжановский.

– В том-то и дело, что дирекция всех петербургских театров, словно сговорившись, запрещает снимать танцоров на камеру, причём мотивы отказа совершенно надуманы! – развёл руками Семёнов.

– Теперь понятно, – сказал Сергей Ефимович. – Полагаю, именно ты, Семён, и пригласил сюда Ширяева.

– Совершенно верно, – согласился камергер. – Хотел привлечь внимание общества к этому скромному человеку, и к его нужному всем нам делу.

В этот момент донеслась пронзительная, берущая за душу трель флейты-пикколо – танцор совершил изящный пируэт, и замер в полном трагизма прощальном поклоне.

Зала умолкла, ещё миг – и разразятся овации… Но вышло иначе, чем ожидалось: в благоговейной тишине внезапно раздался громкий возглас:

– Вот, едрить яво через коромысло! Кто ж так танцуеть?!

Сергей Ефимович оглянулся на голос и увидал Распутина. В шёлковой малиновой рубахе, полосатых штанах и хромовых сапогах тот шествовал посреди в миг образовавшегося людского коридора. Судя по кривой роже и нетвёрдой походке, перед приходом сюда царский лампадник[69] успел изрядно гульнуть, при этом стремление показать присутствующим как правильно танцевать ясно читалось у него на лбу.

Глава 9

Фиаско

14 января 1913 года.

Вокруг зашептали разное. Кто-то елейно:

– Григорий Ефимович пожаловал…

А иные, коих оказалось куда больше, совсем другое:

– Что этому проходимцу надо? В трактире ему место, а не во дворце…

Хозяева же дома немедленно кинулись навстречу гостю, всеми способами выказывая радушие. Старец на княжескую чету даже не взглянул – вперил свой неподвижный от водки взгляд в артиста Ширяева и повторил недовольно:

– Кто ж так танцуеть?!

Несчастный буффон совершенно сник, и теперь напоминал старую надоевшую игрушку, отброшенную прочь капризным ребёнком.

А Распутин огладил рукой изрядно всклокоченную бороду и властно потребовал:

– Подайте-ка балалайку-играйку, хочу показать как оно надо-то!

Кинулись искать названный инструмент, но не нашли.

– Ну, тады хуч гармошку-картошку! – не унимался Гришка-хамская морда.

Не нашлось и гармошки – только аккордеон. Когда его принесли, Распутин злобно глянул и процедил:

– Я вам не немчура какая-нибудь на этакой раздолбе наяривать! Значицца, вона как выходить: такой богатый дом, а чё не спросишь – ничё сыскать не можуть! Нее, в другой раз меня сюды не заманишь, хуч калач сули, хуч сладкое пиро-о-оженое!

Положение спас мудрый распорядитель бала Семёнов. По его указанию двое ливрейных внесли большое кресло и поставили у стены, рядом с Распутиным. Семёнов сказал ласково:

– Садись, старче, в ногах правды нет. А пока суть да дело, полюбуйся на выступление ряженых.

– Ряженые?! – взмахнул руками Гришка. – Ряженых люблю!

Он послушно опустился в кресло, что дало возможность распорядителю объявить:

– Сцена в старинном духе! Венецианская «Арлекинада!

Оркестр выдал первые такты увертюры Дриго, и тотчас на импровизированной сцене появилась группа костюмированных танцоров. Прежде, чем она взялась за дело, Семёнов выкрикнул:

– Богач Кассандр запирает в доме любимую дочь Коломбину, предназначенную им для знатного жениха Леандра! Сам Кассандр уходит на карнавал, а ключи поручает своему слуге Пьеро. Хитрая красавица Пьеретта выманивает ключи у незадачливого Пьеро и выпускает Коломбину. Та, вслед за отцом, отправляется на карнавал, где встречает влюблённого в неё студента Арлекина[70]…

Началось представление. Сразу же стало ясно, что артисты танцуют из рук вон плохо. Сергей Ефимович с супругой, коим доводилось видеть «Арлекинаду», поставленную ещё покойным Петипа в Эрмитажном театре, недоуменно переглянулись.

– Положительно, чудак-камергер в своём меценатстве не знает границ! – громко возмутился профессор Щербатский. – Ширяев ладно, но это же просто какие-то бродячие комедианты из балагана. Бульвар! «Мир искусства»[71], чтоб ему! А ещё – пьяный мужик, перед которым все заискивают… Пошлость! Куда катимся, господа?!

Вокруг слышался недовольный ропот, зато Распутину происходящее явно понравилось. Старец радостно загоготал и захлопал в ладоши. Когда же к нему склонилась хозяйка дома и что-то зашептала на ухо, вдруг вперил ужасные свои глаза в порхающую по паркету Коломбину и весь подался вперёд.

– Куда-то Ольга пропала… – обеспокоено сказала Мария Ипполитовна. – Пойду поищу, пока девочка не попалась на глаза этому Квазимодо...

Крыжановский отпустил жену, сам же остался на месте: теперь у него на балу образовался собственный интерес. Следует сказать, что в связи с достопамятным покушением Искры и принятым близко к сердцу пророчеством Веры Ивановны, действительный статский советник постоянно пребывал в напряжённом состоянии, силясь отыскать ниточку, ведущую к пресловутым «ахейцам», в существовании которых теперь нисколько не сомневался. Распутин – вот кто мог дать такую ниточку! Гришка лучше кого бы то ни было подходил на роль фальшивого пророка из записки. Во-первых, он находился как нельзя ближе к государю, во-вторых, совершал различные фокусы, выдаваемые за чудеса, в-третьих – и это главное! – его мрачное киевское пророчество о судьбе Столыпина всё же сбылось с убийственной точностью.

«Не могло ли случиться так, что подобное знание о судьбе Петра Аркадьевича получено не свыше, а от неких лиц из плоти и крови? Притом – от весьма осведомлённых лиц, умеющих скрывать своё присутствие? – рассуждал Крыжановский. – Ведь Гришкина карьера выглядит совершенно фантастической: простой сибирский мужик – из тех, что тысячами юродствуют на базарах – умудрился каким-то непостижимым образом втереться в доверие к императорской семье, и обрёл невиданную доселе власть – на государственные посты назначает по своему усмотрению, Императорские ордена раздаёт! Как такое могло произойти – по прихоти небес или по чьему-то злому умыслу? Кто стоит за Гришкой? Не таинственные ли «ахейцы», чьё присутствие хоть и невидимо, но ощутимо?! С другой стороны, вне всякого сомнения, Распутин самозабвенно любит Государя и Государыню, и никоим образом не станет чинить им вред. Может, стоит прижать его, как давеча, и попытать с пристрастием?…»

То, что Сергей Ефимович подразумевал под словом «давеча», произошло прошлым летом. По смерти своего недруга Столыпина, Распутин совершенно распоясался и начал открыто избавляться от соратников покойного главы правительства. А на их место, правдами и неправдами, проталкивал совершенно никчемных людишек. За взятки или за иную корысть – кто знает! Крыжановский осознавал, что скоро наступит и его черёд, ведь он к тому времени оставался чуть ли не последним «столыпинцем» на государственной службе. Неизбежность скорой отставки придала смелости, а потому после очередной возмутительной выходки Распутина его превосходительство сдерживать себя не стал, и сгрёб-таки Гришку за грудки:

– Ты что же творишь, гад?! Бездарностям дорогу к власти открываешь?! Устои Империи норовишь расшатать?!

Вопреки ожиданиям, Распутин подобное обращение воспринял как должное. Даже не пытаясь вырваться, он мягко улыбнулся и пророкотал:

– Милай, дорогой, эк ты осерчал! Зря кипятишься – нонче толкового люда нетути. На всю Рассею, може, двое нас с головой и осталось, Ефимовичей: ты да я, да мы с тобой. А остальные все одинаковые – хуч тот, хуч этот… Одно слово – дураки или, как ты сказал – пиздарности. Я ведь как мыслю: Рассея – страна мужицкая, а мужик, он над собой крепкую руку любит, какая не гладит, а, ежели чё, пониже спины вожжами… Пиздарности того не могут – у них не токмо головы, но и хребта нетути. А без ентого с Рассеей ни в жисть не управиться. Вот и приходится мне, простому человеку, самому из кожи вон лезти, за Рассею радеючи… А гоню я с должностей токмо тех, кто ни сам не могёть, ни мне не даёть, а на их место – своих: ане хуч тоже пиздарности, а одна польза – поперёк не идуть и супротивного слова не кажуть.

Сергея Ефимовича так поразило услышанное, что он молча отпустил тогда прозорливца, а когда тот ушёл, ещё долго стоял, впав в рефлексию. Нынешним же вечером, похоже, наступал подходящий случай продолжить памятный разговор.

Распутин, меж тем, совершенно не слушал княгиню Юсупову – всем его вниманием овладела жеманница-Коломбина.

Крыжановский тщательно рассмотрел танцовщицу: на лице толстый слой грима, фигура не лишена изящества, хотя есть в ней что-то грубоватое, мужское.

«Для звериной натуры Распутина годится в самый раз», – подумал он с брезгливостью.

Ужасный Гришка всё ёрзал в кресле, с нетерпением дожидаясь конца представления – бесспорно, несчастную Коломбину вскоре ожидала незавидная судьба, а пока же на сцене плохо приходилось студенту Арлекину, которого в момент пылких объяснений с возлюбленной застали Кассандр с Леандром. Разъярившись, они стали весьма натурально избивать влюблённого студента. Тот упал и замер на паркете недвижимо.

На том представление и закончилось, не снискавшие аплодисментов комедианты печальной стайкой потянулись на выход. За ними, широко шагая, последовал и Распутин. Какой-то молодой человек, сообразив, какая угроза нависла над Коломбиной, попытался встать на пути у старца, но был немедленно урезонен князем Феликсом Юсуповым-старшим и вынужденно отступился.

– Шут шута видит издалека, – презрительно бросил Щербатский. – Насилу дождался, когда эта шайка избавит нас от своего кривляния. Одна радость – они Гришку с собой забрали… Прекрасный повод выпить шампанского. Ты со мной, Серж?

Крыжановский отказался. Он всё смотрел на дверь, за которой скрылся Распутин.

– Бал продолжается, господа! Объявляю мазурку! – крикнул Семёнов. Танцы возобновились с прежним задором, о Гришке с Коломбиной все тут же позабыли. Но только не Сергей Ефимович.

«Чем не повод? – спросил он себя. – Выжду пару минут, да пойду, прижму блудодея – захваченный за непотребством, посговорчивее станет, пооткровеннее. Да и девушку спасти от бесчестья – дело благое…».

Сказано-сделано: опустив на глаза полумаску, его превосходительство осторожно приблизился к заветной двери и, никем не остановленный, скользнул внутрь. Ему приходилось бывать и раньше во дворце на Мойке, но не настолько часто, чтобы свободно ориентироваться в этом огромном строении. Однако же, долго пребывать в растерянности – куда направить стопы – не пришлось. Из полутёмного коридора, ведущего, по всей видимости, в восточное крыло, донёсся распутинский рёв:

– Вон отсель, бесовское семя!!! Григорию с ентой красоткой наедине остаться невтерпёж!!!

В ответ послышались протестующие возгласы, которые Распутин тут же пресёк новым воплем:

– Вон отсель, кому сказал!!!

Ускорив шаг, Крыжановский поспешил на крики. Быстро миновав анфиладу темных комнат, он очутился в домашнем театре Юсуповых. Зрительный зал утопал во мраке, зато у сцены тускло горел газовый фонарь, освещая в центральном проходе две фигуры. То были Распутин с Коломбиной – остальные комедианты попросту ретировались.

– Вот таперича мы с тобой и потолкуем по душам, голубка вешняя, – ласково сказал Гришка, подступая к актрисе, и тут же молниеносно сорвал с неё парик.

Крыжановский, кинувшийся на помощь девушке, стал как вкопанный: Коломбина оказалась совсем не женщиной, а травести[72]. Распутина же это обстоятельство нисколько не смутило – ни на миг не усомнившись, он продолжал свои ухаживания:

– Вот мы тебя ужо приголубим!

Актёр громко расхохотался, а затем, отступив на несколько шагов, достал из складок костюма портсигар со спичками и закурил.

– Пшёл вон, грязный мужлан! – бросил он презрительно. – Право, шутка зашла слишком далеко. Перед тобой человек благородного происхождения.

– Неужто мне то не ведомо, князь? – укоризненно спросил старец.

– Так отчего тогда руки свои тянешь?! – возмутился тот, кого назвали князем.

– А оттого, голубчик, что такова просьба твоих мамки, да тятьки.

С полнейшим изумлением Сергей Крыжановский узнал в разоблачённой Коломбине юсуповского отпрыска – Феликса Феликсовича-младшего.

– Что, позволь узнать?! – спросил молодой человек, роняя папиросу.

– А то: пользовать тебя нонче стану! – рявкнул Распутин. – Да не боись, не боись, голубь ясный – коль Государь с Государыней мне чадушко своё лечить доверяють, стало быть, и князю с княгиней не зазорно… Мне всё ведомо: чай за тобя Папа наш, Анператор, племянницу свою Ирину прочит, а ты, как на грех, пока в поганой Англии учился, содомии-то от тамошних жантельменов и понабралси, и таперича жаница не хотишь, мужеложник окаянный! Позор на головы честных своих родителей навлечь собираисси! Так оно, али не так, князь?!

– Неслыханно! Как ты смеешь, пёс?! Какое твоё собачье дело?! – задохнулся Феликс.

– Пой-пой, пташечка! – Григорий стянул брючный ремень и звонко огрел им себя по предплечью. – Хороша вещь, в галантерейной лавке на Невском за полтора целковых куплена! Кожа толста, сыромятна – любо-дорого! Не взыщи, болезный, по всей Сибири от содомского греха токмо тако и лечат – верный способ. Огласки не опасайси – ежели ты умолчишь, то и я трепатьси не стану… Глядишь, об том никто и не проведаеть. Значицца, будеть енто наш с тобой секрет.

– Отойди от меня, пёс вонючий! – взвизгнул Феликс Юсупов, обращаясь в бегство.

Но не тут-то было! Григорий Распутин в два прыжка догнал жертву, облапил, нагнул и зажал голову между колен.

– Ата-та! – зычно крикнул свирепый лампадник.

– Щёлк! – пронзительно взвизгнул ремень, целуя княжью ягодицу.

– Пёс вонючий! – совсем тихо проблеял молодой князь. – Презираю всей душой! Убью тебя, убью, проклятый! Слово чести, пристрелю! А-а-а!

– Не так то просто убить Распутина, – ухмыльнулся народный целитель. – Стрельнешь в меня, а попадёшь в Рассею!

Крыжановский стоял – ни жив, ни мёртв, и последними словами ругал себя за опрометчивый порыв, приведший к нежелательному проникновению в постыдную тайну рода Юсуповых. Ох, не эту тайну предполагал раскрыть действительный статский советник, совсем не эту! А перед глазами всё мелькал и мелькал поднимающийся и опускающийся ремень, да сучил ногами, затянутыми в белое трико, злосчастный князь. К счастью, полы в зале устилали ковры, что позволило невольному зрителю неслышно ретироваться. Последнее, что услышал Сергей Ефимович, было обещание старца:

– На первый раз довольно. Но отныне и до того дня, пока не женисси, кажную седмицу бушь получать от мене лечение, да по всем правилам – пузом лягешь поперёк порога, а я тобя по причинному месту а-та-та...

Сергей Ефимович пришёл в себя лишь в гостиной с напитками – после двух бокалов «мальвазир-мадеры». Во рту чувствовался какой-то гадостный вкус – то ли вино горчило, то ли история с юным урнингом[73].

– Ну, вот, наконец, мы снова собрались вместе! – жизнерадостно объявила подошедшая сзади Мари Крыжановская. За руку дама крепко держала раскрасневшуюся, с блуждающей на губах улыбкой Ольгу. – Давайте же делиться впечатлениями! Нынешний вечер – просто какое-то волшебство!

– Да-да-да, тысячу раз, да! – от избытка чувств произнесшая эти слова Оленька даже зажмурила глаза. – Сегодня лучший день в моей жизни, чувствую себя сущей Золушкой… Но только вышло не как в сказке, а прямо-таки наоборот…

На чело юной прелестницы набежало крошечное облачко печали.

– Мы так весело танцевали, – продолжила она, – но принц вдруг зачем-то взял и покинул меня! Я везде искала, но его нет…

– Который принц? – с подозрением спросил Сергей Ефимович.

– Да хозяин же этого дворца, молодой князь Феликс! Вспомните, по-английски принц и князь звучит одинаково, – мечтательно произнесла Ольга. – Он не так давно вернулся на родину по окончании University of Oxford, и мы болтали исключительно на языке Альбиона. Ах, если бы вы слышали, с каким вдохновением Феликс отзывается об этой стране. Очень милый молодой человек, мы так славно танцевали, а потом он пожаловался, что здешнее постылое общество вызывает сплин и ушёл, но прежде уверил, что я у него никакой сплин не вызываю… Дядюшка, тётушка, представляете, от всего вокруг у князя есть сплин, а от меня нет… Обещал устроить весёлый сюрприз, я ждала, но он так и не вернулся…

– Не понимаю, – покачала головой Мария Ипполитовна. – Подобная легкомысленность по отношению к собственному обещанию не пристала благородному человеку: ведь не могла же Англия его испортить, не правда ли, Серж?

Сергей Ефимович жестом подозвал пробегавшего мимо лакея, поставил пустой бокал на поднос, а затем отрезал:

– У меня для вас более интересное сообщение, нежели ответ на вопрос –следует или не следует доверять слову князя Феликса. Дело в том, что у него уже есть невеста, о чём скоро объявят официально.

Как и следовало ожидать, означенное известие заставило обеих дам хоть с сожалением, но полностью утратить интерес к персоне молодого Юсупова, и переключиться на других гостей подходящего пола и возраста.

А бал продолжался: очередное танцевальное отделение сменилось конкурсом маскарадного образа, затем вновь последовали танцы. Мария Ипполитовна с Оленькой охотно принимали участие в развлечениях, но Сергей Ефимович к ним присоединиться не пожелал, ибо не бросил ещё идеи тет-а-тет побеседовать с Распутиным. А поскольку отвратительный спектакль в полутёмном театральном зале отбил всяческое желание гоняться по дому за старцем, оставалось попросту ждать его возвращения.

Распутин явился лишь под конец маскарада, когда подуставшие, но всё ещё возбуждённые гости покидали дворец и спешили на набережную в предвкушении прощального фейерверка, традиционно венчающего юсуповские балы. Григорий казался совершенно трезвым и серьёзным. Крыжановский выдохнул воздух и направился к нему, намереваясь увести для разговора, но сему намерению снова помешали – в воздухе пронеслось:

– Император здесь вместе с Императрицей!

– Прибыл, как всегда, под занавес – верен своим привычкам, нечего сказать!

В последнем замечании присутствовал такой неприкрытый сарказм, что Сергей Ефимович поморщился: в кои-то веки Россия дождалась кроткого и гуманного самодержца, этому обстоятельству радоваться бы надо – так нет же, всякое ничтожество норовит высказать какую-нибудь гадость. В последнее время подобным злопыхателям несть числа. Эх, Ивана Грозного на них нет, чтобы за малейшее – сразу на кол!

Их Императорские Величества Николай Александрович и Александра Фёдоровна пожаловали не одни, а в сопровождении Великой княжны Ирины.

– Вот и будущая невеста князя Феликса, – шепнул Сергей Ефимович жене. Та немедленно подняла лорнет. Сказанное не укрылось и от Ольги – девушка окинула Великую княжну недобрым женским взглядом и бросила с показной небрежностью:

– Ничего особенного!

Крыжановский улыбнулся: Ирина считалась первой красавицей Петербурга, а если учесть, что Ольга впервые в жизни имела честь лицезреть монарших особ, то её небрежная фраза выражала многое. Знала бы девушка о тайном грехе молодого Юсупова, небось посочувствовала Ирине – как ещё сложится её семейная жизнь… если потуги народного целителя Григория не увенчаются успехом.

Означенный целитель первым кинулся к Императорской чете и запричитал что-то на своём малопонятном мужицком диалекте. Как ни странно, Александра Фёдоровна, даром что немка, прекрасно всё поняла и ласково кивнула в ответ.

В этот момент громыхнул первый залп фейерверка – низкое облачное небо озарилось лиловым, этот же цвет лёг и на лица гостей.

Крыжановский наблюдал за Распутиным: «Ох, не прост старец Григорий! Тот ещё артист! Явился в образе эдакого кабацкого гуляки… Слюни-то как натурально пускал, глядя на Коломбину! Никому и невдомёк, в чём состояла истинная цель визита старца, а его Юсуповы, похоже, нарочно пригласили… А дальше, поглядите-ка, из внутренних покоев дворца он вышел аккурат подгадав к визиту монарших особ. Причём в совершенно преобразившемся виде: был «гуляка», ныне же – смиренный простой человек, соль Земли русской, в очах – не блуд со хмелем, а вселенская любовь и вечная дума о грядущем «Рассеи». Вот кому первый приз следовало дать за маскарадный образ! Немудрено, что Александра Федоровна отметает любые слухи о Гришкиных непристойных выходках, коих до царицы доходит немало».

– Ничего-ничего, уж я до тебя доберусь, старче, – вслух произнёс Сергей Ефимович. Взрывы фейерверков и восторженные возгласы присутствующих заглушили его слова.

Вдруг случилось странное – Крыжановский даже на миг решил, что это ему привиделось – но нет, всё произошло наяву: некто, выряженный до неузнаваемости в костюм клоуна, жестами привлёк внимание Распутина и подал некий условный знак. Гришка понимающе кивнул, и сразу же поведение его разительно и изменилось: только что стоял подле Александры Фёдоровны в благостной позе, и вот уже изо всех сил юродствует: втянул голову в плечи и закрывает голову руками – вроде как взрывающихся шутих напугался.

Отвёл Сергей Ефимович взгляд от Распутина и обернулся туда, где стоял клоун, но того и след простыл. Шут с ним, с клоуном – Гришка-то упал на спину и давай кататься по земле, будто взяла его падучая – глаза закатились, изо рта пена, сам орёт благим матом. Тут как раз фейерверки прекратились, и стала слышна блажь юродивого:

– Пошто в небо пуляете, нечестивцы?! Пошто пачкаете небо-то?! Разве ж оно для пачкотни?! Не-е-ет, небо для знамений огненных! Для знамени-и-ий! Чума на ваш кощунственный род! Кощунственный и лука-а-авый род! Чума-а-а!

Истерично завизжала какая-то дама. Сразу же визг подхватывают другие, ибо ко всеобщему ужасу, на кромке облаков возникает совершенно отчётливая багряно-огненная надпись: «ЧУМА». Лежащий на земле Распутин, воздев вверх указующий перст, пронзительно кричит:

– Вы все умрё-о-оте!!!

На облаках, будто выписанная перстом этого кликуши, появляется новая надпись: «ВЫ ВСЕ УМРЁТЕ», а вслед за тем сверкает молния и гремит близкий громовой раскат.

– И сгори-и-ите все от яда свово блудодейства-а-а!!!

«И СГОРИТЕ ВСЕ ОТ ЯДА СВОЕГО БЛУДОДЕЙСТВА», – небеса опять послушны воле Распутина. Молния, ещё мощнее первой, подобная гигантской – в полнеба – синей змее, жалит шпиль лютеранской кирхи на том берегу Мойки, и по шпилю вниз начинают течь искры ядовитого цвета электрик. Гром буквально оглушает.

Мистический ужас охватывает набережную. Крыжановский видит, как округлились и застыли глаза Императора Николая Александровича.

– Мари, скорее сюда! – он молниеносно впихивает жену с племянницей в нишу ближайшего дверного проёма. Вовремя! Поднявшаяся волна паники несёт обезумевшую толпу, не разбирающую дороги. Кто-то уже не выдержал напора, рухнул под ноги бегущих, и сейчас захлёбывается криком. Казаки Собственного конвоя[74] берут монарших особ в кольцо, тревожно взирая на происходящее. Многие из них начинают креститься. Распутин на четвереньках спешит укрыться под защиту казаков.

«Что это, неужели вторая Ходынка? – с тоской думает Крыжановский. – Но как Гришка смог сотворить подобное? Как?!!»

Словно в ответ на его безмолвный вопрос небеса озаряются последней огненной надписью:

«ИЛЛЮЗИЯ ПРОИЗВЕДЕНА ИНЖЕНЕРОМ ПАВЛОМ ЦИММЕРОМ ИЗ ФИЛИАЛА КОМПАНИИ THE TESLA ELECTRIC LIGHT MANUFACTURING CO.»

Часть 2

Физика против метафизики

«Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!»

И. Северянин «Увертюра»

Глава 1

Тайна Григория Распутина

15 января 1913 года.

Россия, Санкт-Петербург.

Луна этой ночью напоминает деревенскую девку-озорницу, что, потешаясь над ухажёром, то выглянет в окошко, то снова спрячет милое личико. Погасив безмерное количество своих фонарей, давно уснула блистательнейшая из европейских столиц – сон сгладил страсти и контрасты как снег сглаживает очертания предметов. Мороз на улице – не шутка, нос за порог не высунешь, разве только по самой неотложной и нестерпимой нужде.

У двоих безумцев, затеявших погоню по ледяным пустынным улицам, такая нужда, видимо, имеется. Впереди, фыркая и звеня подковками, словно рысак, несётся некто в полосатых портах и малиновой шёлковой рубахе навыпуск, а за ним, неумолимо сокращая дистанцию, следует весьма представительный аристократ в великолепном, хотя и пришедшем в беспорядок фрачном костюме. Шубы и головные уборы оба бегуна скинули ещё в начале безумной гонки, которая стартовала от Юсуповского дворца на Мойке, после того как выяснилось, что небесные огненные знамения – не более чем надувательство. «Гришка-чудотворец» сразу попытался тихонько улизнуть. Но не тут-то было: некоторые разъярённые обманом зрители погнались за ним, в том числе и Сергей Ефимович Крыжановский, решившийся оставить своих дам на попечение Щербатского.

Постепенно преследователи отстали один за другим, и теперь только Крыжановский упорно продолжал бег. На окрики и увещевания Распутин не реагирует, лишь то и дело оглядывается, и тогда становится виден бледный овал лица чудесного старца. Позади уже остались Почтамтская улица, величественный Исаакий и конногвардейский манеж…

– Куда его несёт?! – зло думает Крыжановский. – На Васильевский, похоже… И ведь не споткнётся же, шут гороховый, точно черт бережёт!

Сам Сергей Ефимович по пути уже не раз успел поздороваться с обледенелой землицей, отчего теперь заметно саднят ладони с коленями. Каждый раз его превосходительство вставал и продолжал погоню.

Но что это: неужели Распутин наконец оступился? Похоже, чёрт, как это у него водится, посулил вначале блага, а затем бросил подопечного в самый тяжёлый момент: на Сенатской, не успев поравняться с памятником самодержцу – основателю Петербурга, Гришка поскользнулся на ледышке, а дальше кувыркнулся через голову и растянулся во весь рост, аккурат под сенью Медного всадника. Закричал, заматерился, а затем заплакал навзрыд.

Сергей Ефимович остановился в двух шагах, уперев руки в колени, и попытался восстановить дыхание – сердце стучало в груди кузнечным молотом, а от взмокшего тела, словно от паровоза, преодолевшего немалую дистанцию, шёл пар.

– Не стреляй, барин, не бери грех на душу, итить через коромысло! – послышалось хныканье Распутина. Огромные белки его распахнутых от ужаса глаз пугали.

Сергей Ефимович проследил за взглядом старца – тот косился на рукоять револьвера, что торчала из кармана брюк преследователя. Крыжановский усмехнулся: с недавних пор он взял за правило не расставаться с любимым «кольтом» и, даже сбрасывая в пылу погони шубу, позаботился переложить оружие в брючный карман.

– Убери, убери револьверт-то!

– Я его пока не доставал! – строго сказал Сергей Ефимович. – Ты, бездельник, за свои дела не пули заслуживаешь, а порки ремнём, такой, как от тебя самого давеча получил молодой Юсупов…

– Не-а! – оскалился Распутин, окончательно признав Крыжановского. – Енто не я пиздельник, а тот, кто растрепал про тайное лечение...

– Рано успокоился, братец, – перебил Крыжановский. – Ежели нынче на вопросы не станешь отвечать, весьма вероятно, что заработаешь пулю.

– Не бери грех на душу, не бери! – снова страшно выпучил глаза старец и тоненько заскулил: – Ты, красна девица, отбери ружья турецкия, татарския, немецкия, черкасския, русския, мордовския, всяких языков и супостатов…, заколоти ты своею невидимою силою ружья вражия…

Крыжановский вздохнул и поднял взор ввысь, но и оттуда на него глядел выпученный глаз – луна отвоевала у мрака одну сторону лица медного Петра.

– Отчего так моей пули напугался, братец? Ведь когда князь Феликс пристрелить грозился, ты и бровью не повёл?

– Так хто ж петушка-то станет пужаться? – вполне здраво удивился Распутин. – Пущай себе кукарекает, коль есть охота, клювик-то ему не затворишь…, а пули я, ей-ей, не на шутку страшуси, твоя правда… Предсказано мне от пули погибель найтить, вот и страшуси, а заговор-заклятье – не велика вспомощь…

Старец сунул ладони в подмышки и затрясся весь, то ли от холода, то ли от смертного ужаса.

– Как же можно жить с таким страхом? – удивился Сергей Ефимович.

– А я, коли хочешь знать, не за себя, горемычного, страшуси, а за Рассею-матушку…

– Вот как? Сам-то хоть веришь в то, что говоришь?

– Твоя правда, Ефимыч! Твоя! Запуталси я, заплутал, аки мерин в метельную ночь. Таперича и не ведаю, чаво наперёд надобно пужаться…

– А ты расскажи всё, сними камень с души, – предложил Сергей Ефимович ласково, как в бытность свою вильненским следователем обычно предлагал на допросах подследственным. – Знаю, сам ты не враг Российскому государству, но я догадываюсь, что у тебя с врагами-террористами некая непонятная связь имеется. Расскажи, не терзайся, вдвоём проще размышлять над трудным делом.

Распутин перестал трястись и внимательно посмотрел на Крыжановского.

– А чё, мож и впрямь? Ты, милай, знаю, умный… Те все поверили, и думать позабыли, а ты не таков – всё наскрозь видишь. Даже про содомскую болезнь молодого князя откудова-то проведал! Мож, оно не просто так вышло, раз ты меня споймал? Мож, мне тебя ангел небесный послал?

– Говори, Гриша! – мягко поторопил его превосходительство, которого уже до костей успел пробрать холод.

– Быть посему! – объявил старец, поднимаясь. – Токмо давай уйдём в трактир, а то здеся околеем – разговор, чай, предстоит апстоятельный.

К счастью, долго плутать в поисках трактира не пришлось – питейное заведение нашлось всего в двух шагах. Трудно представить, что подобное место существует по соседству с Сенатом и Синодом: и не только существует, но пользуется завидной популярностью – несмотря на предрассветную пору, дым в трактире стоял коромыслом.

– Шифов кабак, тута для татей нощных – круглосутычный стол и дом! – отрекомендовал заведение Распутин, а затем добавил: – Где тычок, там кабачок, а где кабачок, там и мужичок.

«Дом вони, стол мерзости, – подумал Сергей Ефимович, покосившись на обшарпанный фасад и изготовленную без тени таланта вывеску «Трактиръ». – Однако, даже если и так, внутри находиться куда предпочтительнее, нежели снаружи, посреди морозной чистоты».

Войдя, они устроились поближе к печке, за лоснящимся от старого жира столом.

– Нам «Московской особой», да на закусь кисленького. И смотри, морда, не подсунь хохляцкой али бабьей[75] – враз учую. И, чтоб мухой, туды-сюды! – грозно прогудел Распутин в ровно-срединный пробор склонённой головы полового.

Пока ждали заказанного, Крыжановский вертел головой, присматриваясь к обстановке. Распутин не ошибся – похоже, трактир облюбовали для себя представители преступного мира.

«Вон та, прилично одетая троица, несомненно, марвихеры или фармазоны, а занявшие самый тёмный угол посетители похожи на шниферов, что собрались здесь отметить удачный налёт на мануфактурный склад[76]», – намётанным взглядом определил Крыжановский. В противоположном от шниферов углу, над стаканом вина, склонилась уже основательно поднабравшаяся женщина – еще нестарая, со следами былой миловидности, но уже отмеченная печатью порока и деградации. Это было одно из тех несчастных созданий, о спасении коих так радела Мария Ипполитовна и её подруги из благотворительного общества. Однако в этот момент, в отличие от Мари, Сергей Ефимович не испытал к падшей ни сочувствия, ни жалости. Мерзость окружающей обстановки, грязь, казалось, навечно покрывшая предметы и людей, вызвали настолько мощный спазм отвращения, что рот наполнился слюной, которую хотелось сплюнуть тут же. Вот он, декаданс! Подобно хаосу, противостоящему замыслу Творца, эта земная энтропия противостоит его, Крыжановского, замыслам по благоустройству государства.

«Эх, не протянутая рука помощи необходима этим человекам – отнюдь: они иного алчут – разрушить государство и превратить всю его территорию от края и до края в подобие этого скверного трактира».

Что касается тех, за кем наблюдал его превосходительство, то они ответного любопытства не проявляли – видимо, таковое претило местной этике.

– Ты, милай, ентих не пужайси, тута в трактире никто не станет задираться – Шиф[77] не велит. Да и ваапче, воры и разбойнички – ане с понятием, это табе не благородные господа..., – пояснение Распутина вырвало Сергея Ефимовича из плена тягостных мыслей.

Половой вернулся неожиданно быстро, быстрее, чем это сделал бы, к примеру, человек в «Вене[78]». При себе парень имел поднос, на котором возвышался мутного стекла графин, к нему два неопрятных стакана, а также миска мороженой клюквы.

Распутин принял графин, втянул носом esprit de vin[79], а затем несколько мгновений сидел с закрытыми глазами, до умопомрачения напомнив Сергею Ефимовичу его собственного шурина, Фёдора Ипполитовича, в момент, когда тот выбирает вино к ужину. Открыв глаза, Григорий важно кивнул половому, таким манером позволив ему удалиться.

– С ентими мордами держи нос по ветру, а то ане тебе враз полову[80] подсунут, – назидательно объявил старец, налил себе почти полный стакан, быстро выпил и отправил следом за водкой полную пригоршню клюквы. Багровый ягодный сок окрасил пятерню и потёк по бороде.

Прежде, чем наполнить свой стакан, Крыжановский тщательно протёр его платком. Эти манипуляции не остались незамеченными со стороны местного общества – один из марвихеров удивлённо стрельнул глазом, но тут же отвернулся, конфузливо скрывая свой интерес, потому что Сергей Ефимович, как бы невзначай погладил ладонью торчащую из кармана рукоятку «Кольта».

«То-то же, милейший!», – ухмыльнулся его превосходительство и жестом заправского питуха влил в себя содержимое стакана. Нежное тепло моментально изгнало из организма остатки озноба – подобно тому, как весёлое апрельское солнышко изгоняет из мира зимнюю стужу. Удивительное дело: окружающее теперь начало представляться совершенно в ином свете, нежели вначале. Будто где-то лампадка зажглась и затеплилась. В тот момент поменялось все – первый алкогольный флер, мягко окутавший мозг, скрыл окружающие убогость и грязь, бандитские рожи стали как-то глупее и наивнее, а при взгляде на фигуру женщины, склонившейся над стаканом, в памяти всплыли стихи новомодного поэта:

«И пьяницы с глазами кроликов

«Ин вино веритас» кричат…»

«Да, на Руси пьют – так это испокон веку существует, как грязь и семечная лузга во всех местах, где собирается простой народ. Но русские – это еще и умение сострадать и верить… Да и разве можно судить обо всем народе по кучке промышляющих разбоем люмпенов? И разве не в моих силах бороться с повальной дремучестью и убогостью, помогать и направлять… Пожалуй, прав шурин, когда утверждает, что, ежели правильно подобрать напиток к случаю, то случай сей непременно станет благоприятным».

Распутин, словно угадав его мысли, изрёк:

– Вишь, милай, небось водочка-то похлеще анансьев в шампанском будет!

– Это ты не из моего ли «Законоположения» почерпнул эдакую мудрость? – зло осведомился Сергей Ефимович.

– А ты вон про чё? – вспомнил Распутин. – Чё, я дурак яво читать, глаза портить? Тама ж словей не менее пуда. Так взял у Ваньки-Каина, подержал у себе, пушай дурак думаеть, будто я то сочинение изучил…

– Так я и думал, – вздохнул Сергей Ефимович. – Хорошо, Гриша, давай перейдём к делу!

– Пожалуй, – легко согласился Григорий. – Вот токмо замахну вторую для храбрости… Эх, в трактире оно зачалося, в трактире пущай и кончится!

Крыжановский позволил старцу выпить стакан, после чего отнял графин, давая понять, что «третья» будет исключительно по окончании рассказа.

Григорий Распутин начал издалека:

– Думаешь, я заради чаво этим нехристям душу-то запродал? А вот заради ентого… Случалось, идёшь пехом по матушке-Рассее от селения к селению, влачишься, христарадничаешь… Наш люд – он сердобольный, всякого приветить готов, токмо акромя плеснявого хлебушка мало чего в котомку странничку кинет. А ты того хлебца напрёшьси – пузо как у лошака! Стоишь, пердишь и размышляешь, как оно так выходит на белом свете: лезешь из кожи вон, молишься, бога ищешь, власяницей плоть истязаешь, добрыми делами славишься на пяток губерний, а то и поболе, а тебе в награду – зелёный сухарь! Накося!!! А какой-то купчина-мироед, что, акромя свово лабазу да чужих жёнок иного антересу не знаеть, получаеть ат жисти всё, чаво душа изволить. То же касаемо бабы евонной – куклы расфуфыренной: живёть на шермаках[81], как сыр в масле катается, а твоя законная женка в поле должна ни свет, ни заря спинушку-у гну-уть…

В сердцах рассказчик стукнул по столу кулаком и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Так кому ты душу продал, Гриша? – подтолкнул его Сергей Ефимович.

– Чё толкаесси?! – ощерился Распутин, показывая рот, полный чёрных, гнилых зубов. – Я ж по делу грю: стою я, значицца, как-то раз на ярмарке подле трактира, выпить хоцца, а зайтить боюси: карман-то, дырявый, и алтына не наберётся – пара медяков завалящих… Тута откудова-то, словно из-под земли, появляется ентот чернявый, с бородкой козлиной, в очёчках… Глазки колючие, словом – вылитый чёрт! Пойдём, грит, Григорий, выпьем по маленькой, дело у меня к тебе есть одно… А я в тот день был маленько разобиженный на весь белый свет – аккурат меня тогда приказчики купчины-мироеда штакетинами отметелили ни за чё совсем – подумаешь, полюбовница его, стерва, мне чаю налила, ну и сама присела рядышком. А как свого купчину завидела, давай кричать, мол, я её лапал и хотел снасильничать…

– Так что же чернявый?

– Чё-чё?!! Грю ж, маленько осерчал я в тот день и на Бога, и на людей, вот и решил, будто енто сам лукавый свою помощь пришёл предлагать… Вопчем, пошёл я в трактир с козлобородым, а он и грит: мне про тебя, Григорий, всё ведомо. И как давай рассказывать, как давай сети ловчие плесть… И, главное, зрит в самую душу, проклятый, в самую серёдку-то! Хошь, грит, Григорий Ефимов, купчишки не дубьё станут ломать об тебя, а пред тобою шапку? И жёнок своих да полюбовниц отдавать тебе сами станут, и при том со счастливыми харями? Да чаво там купчишки! Петербургскими дворянами повелевать станешь, с барыньками жить, во дворец царский войдёшь… Как было не согласиться? Как, ежели на то ишшо предсказание старой цыганки имелося?!

Распутин снова стукнул по столу кулаком и потянулся к графину – видно забыл, шельма, что не все дворяне пока подвластны его воле. Крыжановский несильно хлопнул по протянутой руке и та, обмякнув, убралась прочь. Гришка продолжил потерянно:

– При худе-то худо, а без худа-то и того хужее. Всё обещанное козлобородым исполнилоси с лихвой. Токмо с той поры я сам себе ужо не хозяин – делаю, чё велят.

– И что именно, если не секрет?

– Велели через Маму за Папой[82] приглядывать, абы он не шалил поперёк Ордену… Токмо я быстренько смекнул: покудова Папа им не мешаеть, жисти ни хто яво решать не станеть. Ну, грю я себе, хоть ты, Гришка, и запроданец, а Папу от цареубийства спасти обязанный. В том твоя, Гришка, судьбину-у-ушка…

Удивительное дело: лишь только старец начал развивать идею царёва спасения, морда его преобразилась в лик, а плечи расправились. Крыжановский ,не желая наблюдать, чем окончатся эти метаморфозы, вернул Гришку в правильное русло:

– Орден? Что за Орден?

– Орден Мартинистов, так ане на себя обзываются, – нехотя ответил Распутин. – Сатанинское гнездо…

– Невозможно! Это даже не смешно! – возмутился Крыжановский. – Твои друзья-сатанисты соврали – Орден Мартинистов известная и вполне респектабельная организация, не имеющая никакого отношения к терроризму. Штаб-квартира Ордена находится в Париже, а с их гроссмейстером, мосье Папюсом, меня, помнится, даже знакомили, когда тот наезжал в Петербург …

– Эх, милай! – досадливо взмахнул рукой Распутин. – Ты ж умный, а простых вещей не разумеешь. Погляди-ка вокруг, вона те людишки, одетые, что твои баре, Ане, по твоему, хто такие будуть?

– Ну, марвихеры, которые у зевак из карманов воруют…

– То-то же, что марвихеры! Злыдни! А барская личина им на кой ляд?!

Сергей Ефимович уже и сообразил, куда клонит хитрый старец. А тот, не дожидаясь ответа собеседника, продолжил:

– Вот и враг рода человеческого, ежели в собственном обличье к тебе пожалуеть, с рогами во лбу, разве ж ты с ним беседовать станешь? А ежели в людском виде, при очках и бородке – тады как?

Снова не ответил Крыжановский, лишь покосился на лоб Распутина, где у того красовалась огромная шишка, напоминающая зачаток рога. Подталкивать Григория более нужды не было – его несло:

– Бесы ко мне апосля завсегда ряжеными приходили: адне с бородами да бакербардами клееными, иныя в масках, но чаще всего под чужой личиной – на вид вроде дворник-дворником, а болтаеть по-благородному, навроде тебя. Имени- фамилие не сказывали, распознавал я их по условным знакам, да по словам: «Из искры возгоритси пламя». А того первого – козлобородого – я апосля токмо раз издаля видал. В Киеве дело было, перед тем, как Петра-министра шлёпнули... А я ж яво, болезного, предупредил, не стал молчать, ан не помогло – Пётр меня не любил, и не захотел поверить… А я евонной смерти разве ж желал? Хто, как не я, окольными путями-дорожками, проведав о планах Ордена решить Петра живота, как мог мешал злодейским замыслам? Эх, милай, кабы успел я отрешить Столыпу-вешателя от власти, разве ж его прихлопну-у-ули бы? У Ордена, чай, свои понятия имеются: ежели хто мешаеть – тому, само собой, укорот, а хто не мешаеть – того не трогать. Помощникам же верным, слугам преданным – хор-рошая награда, без обману…

Сергей Ефимович сидел – ни жив, не мёртв, а логика, столь ему присущая, творила в голове кропотливую работу: Гришкины россказни подвергались придирчивой проверке, и далее, смешиваясь с ранее известной информацией, превращались в крепкие кирпичи, из коих выстраивалось понимание всей ситуации. Распутин же продолжал, не останавливаясь:

– Вот и Папа, точно покойный Пётр, не хотить мне верить в последнее время. Я яму пророчество, а он в ответ токмо «ха-ха да хи-хи»!! Боязно за яво, ох, боязно…

– Так вот зачем потребовался небесный балаган с огненными знамениями! – вскричал, наконец, Крыжановский. – Влияние на Императора вернуть! Нечего сказать, тонко! Всё учтено – и доверчивость Николая Александровича, и его увлечённость мистикой… А момент выбран просто гениально …

– Худо вышло! Анженер-собака, коему дело поручили, взбрыкнул напоследок, аки заяц. Таперича всем пи…ц: и анженеру, и мне, окаянному, чай надобность во мне пропала, а знаю-то я много чаво, а там и Папе-Анператору, – вздохнул Распутин, затем осторожно потянулся к графину и, не встретив сопротивления, быстро налил себе выпить. – А нонче и ты, милай, вызнав всю правду, затесалси в нашу компанию покойничков. Эх, ботало я осиновое…

– Ошибаешься, братец, я по лезвию давно хожу, – возразил Крыжановский. – Уж присылали твои приятели ко мне убийц, но, как видишь, жив пока и от страха, подобно тебе, не трясусь.

– Енто оттого, что смерти своей не ведаешь, – набивая рот клюквой, заявил старец. – Ни дня яё, ни часа, ни способа. А мне про свою смертушку-то всё ведомо…

– Хватит, Гриша, сыт я твоими пророчествами, – перебил Крыжановский. – Подобного добра в моей жизни и без того хватает…

– Тута дело другое, нас-то-ящее, – последнее слово Гришка произнёс наклонившись вперёд и таинственно выпучив глаза. Ответная недоверчивая ухмылка собеседника не только не остановила его – наоборот, подвигла на дальнейшие излияния.

– Раз скитания завели меня в один цыганский табор. Вроде и табор, а вроде и нет. Уж больно тама цыгане чистенькия-умытенькия, и глазёнки у всех не воровитые, как оно у ихнего народца водится, а умныя-разумныя, навроде твоих. Где такое видано? Не бывало прежде такого! А за главную в проклятущем таборе была одна старая ведьма, коей не меньше ста лет отроду. Цыгане на ту ведьму чуть ли не молилися. Приняли ане мене чин-чинарём, врать не стану, накормили-напоили, а старая карга и антересуется опосля: чаво ишшо дорогому гостю надобно? Я спьяну возьми, да и ляпни: «Погадай мне на судьбу!» А она антересуется: жалеть, мол, потом не станешь, ведь по милосердию божьему человекам не дано знать дня и часа? Давай, грю, гадай, не сумлевайся – всё одно я в гаданья не верю, враньё ане сплошное.

Рассказчик продолжил повествование лишь после того, как выпил остатки водки.

– Вот чё она нагадала: мол возвышусь я, простой мужичок, над всей Рассеей – с Царём-батюшкой за одним столом сиживать буду, ан сдохну аки пёс шелудивый – пристрелють благородные господа, и в прорубь спустють! Хошь – верь, хошь – не верь, ан при ентих словах старухи, я тогда ошшутил как пули рвуть нутро… И холод – лютый, безмерный холод ледяной водицы… Ничаво-ничаво, Распутина голыми руками не взять – побегу откудова пришёл, назад, в Сибирь, токмо шишки завеють[83]. Схоронюся в какой-нить подизбице[84], али в дальний потаённый скит удалюся, куды бесам путь заказан…

– Вот уж нет, братец! – требовательно объявил Сергей Ефимович. – Не в скит придётся отправиться, а со мной, в Зимний! Расскажешь всё… Или ты на словах печёшься о безопасности Императора, а на деле – только о себе одном?

В ответ Распутин, как давеча под памятником Петру Великому, сунул руки подмышки и затрясся крупной дрожью, будто не грела его снаружи жарко натопленная печка, да изнутри – «Московская особая».

– Не пойду в Зимний. То-то и оно, Ефимыч, ежели я сам жив останусь, то ентим Папу наперёд всего уберегу, – медленно и хрипло сказал старец. – Та старая цыганка, будь она неладна, ведьма, нагадала: мол, быть мне убиту аккурат за год до гибели Государя нашего, Николая Александрыча, вместе с явонным семейством и всей Рассеей-страной вприкуску.

Глава 2

План его превосходительства

15 января 1913 г.

«Может, не стоило принимать близко к сердцу Верочкину писульку? Вон что может сотворить с человеком злое пророчество, причём, мы ведь не в тёмные века живём!» – так рассуждал Сергей Крыжановский, глядя на уснувшего Распутина, чья всклокоченная голова мирно покоилась в миске из-под клюквы. Алый ягодный сок придавал голове пьяного жутковатый вид – словно она отрублена.

Покидать трактир его превосходительство не спешил, хотя уже знал: больше от Гришки проку не будет – закончив рассказ, тот от любых предложений отказался наотрез, ибо слишком крепко вбил себе башку дурь, будто прячась и оберегая собственную никчемную жизнь, таким образом, спасает Императора и Россию.

«Определённо, теперь ему и от монаршего гнева придётся скрываться, и от убийц!»

Если с тем, куда именно, и как скоро направится Распутин, ясность присутствовала (фразочка про шишки и Сибирь у того вышла презабавная!), то свои собственные шаги Сергею Ефимовичу ещё предстояло наметить. И каждый шаг тщательно продумать. Он подозвал полового и заказал себе рюмку водки.

«Орден Мартинистов… Кое-что об этой организации можно припомнить из рассказов Семёна Семёнова, который знаком с кем-то из их числа … Название происходит от имени жившего в восемнадцатом веке французского философа-мистика Сен-Мартена. Во главе Ордена стоит Жерар Анкосс, или доктор Папюс, как он обычно представляется. Мартинисты отделяют себя от мирового масонства, цели их расплывчаты и вздорны – что-то вроде объединения людей всех стран – Вавилонское столпотворение, в общем… Это – мартинисты западные, что касается доморощенных российских, то, одно время в Санкт-Петербурге получили известность публичные лекции некоего господина Мёбеса, или ГОМа, как он себя именовал. Лекции носили сугубо оккультный характер, в них соединялось учение Каббалы с системой карт Таро. Означенный ГОМ сумел сколотить большую группу единомышленников, и они стали заниматься такими глупостями как спиритизм, телепатия и психометрия[85]. Участвовали в том и супруги Семён Васильевич с Верой Ивановной, однако последняя быстро охладела к учению ГОМа, лишь только выяснилось, что это учение носит выраженный антихристианский характер. Такова уж Верочка: тяга к мистике соединяется в ней с искренним Православием. Помнится, они с супругом тогда сильно повздорили на почве разногласий во взглядах, и чем кончилось – неизвестно. Однако же, непохоже, что мистики-Мартинисты и неуловимые убийцы Столыпина – одно и то же. Скорее всего, господа-террористы попросту решили сдьяволить, для чего назвались чужим именем, а простодушный мужик Распутин поверил. Ну, да ладно, возможностей проверить всё – сверх меры, но заняться этим ещё будет время, сейчас же следует потянуть за другую ниточку. Инженер-электротехник Павел Андреевич Циммер – вот та ниточка, которая грозит вот-вот оборваться: либо до юнца доберутся господа-террористы, либо он, подобно опальному царскому лампаднику, решит удариться в бега».

Крыжановский вспомнил нахальную физиономию «напросившегося на знакомство» инженера, и пришёл к мнению, что знакомство стоит продолжить незамедлительно! Выпив принесённую рюмку, он расплатился с расторопным половым и вынул часы.

«Четверть седьмого утра – первым извозчикам уже пора появиться на улице!»

И точно, не успел его превосходительство высунуть на холод нос, как приметил медленно бредущую по улице лошадку, запряжённую в санки. Что касается возницы, он мирно дремал на облучке, всецело доверив умному животному выбирать путь самостоятельно.

– Есть чем укрыться, братец? – крикнул Сергей Ефимович, вскакивая в сани.

«Ванька» вздрогнул, просыпаясь, но седоку, разумеется, обрадовался.

– Эх, ма, а то, как же, ваше вашество! Лишний тулупчик у нас завсегда про запас имеется. Сугревайтеся на здоровье, барин, тулупчик-то теплюшший!

Из-под извозчичьего зада появился тулуп, который Сергей Ефимович принял с благодарностью, даром, что тот адски вонял псиной.

– На Бассейную, да поживей!

– Ваше вашество, а я вас ужо раз возил на Басейную, не серчайте, что сразу не признал, – заявил извозчик. – Тама, напротив вашего дома, оченно поганые людишки обитают, сквалыги, мать их! Честного человека так и норовят лишить трудовой копейки. Ежели ожидать прикажете – дозвольте мне в сторонке постоять… поодаль… саженей эдак… за сотню.

– Пожалуй! – согласился Сергей Ефимович. – А теперь трогай, отправимся в гости к этим твоим сквалыгам – нужное мне лицо как раз у них и обитает…

Домчались с ветерком. Извозчик, как и уговаривались, осадил кобылу, не доезжая до крыльца. Обернувшись к седоку, он умоляюще захныкал:

– Барин, не губите…, дозвольте здеся встать! А тулупчик-то не сымайте… Ножками туды-сюды враз и обернётесь…

Крыжановский полез в карман за деньгами, но его поспешно остановили:

– Апосля расплатитесь, кормилец, апосля…

Поплотнее запахнув тулуп и подняв ворот, Сергей Ефимович двинулся к кармановским апартаментам, где, по собственному заявлению господина Циммера, тот квартировал.

Дом самым неприветливым образом встретил посетителя – не успел тот преступить порог, как послышалось:

– Куда прёшь, образина?! А ну, пшёл через чёрный ход!

Окрик исходил, конечно же, от «любезного» господина Карманова, который, спустившись в вестибюль, только-только собрался отчитать за какое-то, одному ему ведомое упущение, дворника Абдаллу, а тут…

Поняв, что виной подобного обращения является извозчичий тулуп, Сергей Ефимович быстро скинул его. При этом движении на белоснежных манжетах бальной сорочки блеснули бриллиантовые запонки.

– Я разыскиваю господина Циммера, инженера. Не подскажете, где он квартирует?

В ответ вместо ожидаемых извинений и пояснений послышалось лишь тихое бурчание, что-то вроде: «Каков поп – таков приход»…

Обознаться-ошибиться всяк может. Но после того, как недоразумение разъяснилось, воспитанному человеку непременно положено извиниться. Иное поведение – не более чем бытовое хамство. За свои без малого полвека Сергей Ефимович ни разу не упускал случая поучить хама хорошим манерам. Более того – умел и любил это делать.

Внезапно мосье Карманов ощутил, как на голову ему набросили вонючую овчину, а когда он с возмущением выпростал голову наружу, то обнаружил перед носом два пальца, сжимающих серебряный полтинник.

– Посторожи-ка шубу, братец. Прими за труды!

Холодно блеснул бриллиант на манжете, но куда более злым холодом кольнул взгляд его превосходительства…

Словно во сне, почтенный домовладелец чувствует, как его рука, помимо воли поднимается и... берёт протянутую монету. Берёт на глазах дворника Абдаллы! На глазах не ко времени выползшей из своей берлоги Марийки! На глазах малахольного Тараски! Теперь весь дом узнает! Весь дом! Мир замирает и рушится, грохоча, потому что ладонь бриллиантового незнакомца, ничтоже сумняшеся, ласково треплет его, Романа Модестовича Карманова, по бульдожьей щёчке!

– Смотри, чтобы не пропала шуба, по возвращении спрошу сполна!

Несчастный, низвергнутый кумир, коего погребло под мировыми обломками, выдавил из себя жалкое:

– Да-да, разумеется…

А безжалостный сокрушитель миров отвернулся от него и требовательно произнёс:

– Ну, так скажет кто-нибудь, наконец, где мне найти господина Циммера?!

– Я! Я скажу, ваша милость. И не только скажу, но и п’овожу в лучшем виде! – засуетилась Марийка. – А пока вы с Павлом Анд’еичем будете беседовать, я коль пожелаете, шубку вашу щёточкой почищу и снежком, а то вы в’оде ’укавчик изволили испачкать – те’анулись где-то впотьмах, вот и испачкали.

– Так Павел Андреевич у себя?

– У себя, ваша милость, у себя! С вече'а зак'ылся, и не выходит. Ка'п к нему наве'х уже Антипку посылал, а он – ни в какую.

– Тогда давайте поторопимся! – забеспокоился Сергей Ефимович.

Запертая дверь мансарды на стук не отозвалась, что дало новую пищу для беспокойства. Крыжановский послал Марийку за ключами, а сам загрохотал в дверь кулаками. Вдруг изнутри донеслось:

– Потрудитесь отойти, или стреляю! Считаю до трёх…

– А-а, господин инженер, – обрадовался Сергей Ефимович. – Помнится, я обещал вас пристрелить, ежели вы приблизитесь к моему дому… Что же, теперь мы квиты.

Сергей Ефимович ожидал, что дальше последуют долгие препирательства и выяснения, но дверь отворилась почти тотчас же – на пороге стоял Циммер с револьвером в руке.

– Вы?! – коротко спросил он, пряча оружие.

– Узнали, вот и прекрасно! Рад, что удалось застать вас…э… среди живых.

– Да, – согласился инженер, отступая и пропуская визитёра в комнату. – Забавно вышло…

– Позвольте полюбопытствовать, Павел Андреевич, – сказал Сергей Ефимович, лишь только за его спиной лязгнула щеколда. – Как вы смотрите на необходимость сменить квартиру?

– Да я уж, было, и сам собрался…, – Циммер подошёл к открытому настежь окну, запустил наружу руку и извлёк объёмистый саквояж. – По крышам, а дальше на поезд и …

– Да-да, в Сибирь, за шишками. Бесспорно, неплохой план, очень даже неплохой! Но у меня есть другое предложение, – его превосходительство смерил инженера с ног до головы взглядом. – Это что же выходит: слегка щёлкнули господ-террористов по носу, и сразу – наутёк? А не желаете ли вместо бегства составить мне компанию и принять бой?

Потрёпанный диванчик жалобно вскрикнул, когда Павел Циммер опустился на него с размаху, но вскоре старые пружины издали ещё один вопль – на этот раз облегчённый, поскольку инженер поспешно вскочил.

– Я согласен, – просто сказал он.

Крыжановский подивился, как моментально соображает и как скор в решениях этот молодой человек.

– Ну, тогда – в путь, и немедленно! – объявил он удовлетворённо. – После обо всё поговорим.

Таким образом, благодаря примечательной сообразительности и решимости Циммера, переговоры завершились настолько быстро, что Марийка с ключами только-только успела подняться, когда в дверях мансарды показался ранний посетитель, на щедрость коего так уповала добрая женщина.

– Уже уходите? А как же шубочка? – вымолвила она расстроено.

– В другой раз, – пообещал его превосходительство, между тем одаривая женщину рублём.

– А я ведь съезжаю, Марийка. Навсегда съезжаю, – с неподдельной грустью в голосе объявил из-за спины Крыжановского Павел. – Ты уж за меня извинись перед Карпом. Не попрощавшись я… Обстоятельства так сложились… А если кто чужой спросит, говорите, мол Павел Андреевич спешно уехал по делам в Москву.

Марийку это известие особо не расстроило, ведь в зажатом кулаке она ощущала рублёвую ассигнацию, которая в тот миг полностью занимала всё внимание женщины.

Мосье Карманова в вестибюле не оказалось, полтинник тоже канул безвозвратно, а тулуп аккуратно висел на вешалке.

Умей эта вещь разговаривать и впоследствии поведай она хозяину-извозчику о своём коротком приключении, вот бы тот позлорадствовал, вот бы повеселился! Однако тулупы отродясь говорить не обучены, так что честный возница остался в неведении относительно посрамления обидчика-домовладельца. Что касается седока, то он, вернувшись к саням, ни о чём таком не распространялся, а лишь коротко бросил:

– Ты оказался прав, братец, в том доме действительно на каждом шагу встречаются сквалыги, спасибо, что предупредил.

А молодой барин, которого привёл с собой седок, похоже, вообще мало понимал в происходящем, глядел ошалело, совсем как те современные беспутные студенты, что балуются марафетиком. Усевшись же в сани, он потерянно спросил:

– Куда едем?

Будто это именно он здесь извозчик!

– На Литейный! – крикнул старший седок, и «ванька» тронул кобылу с места.

Ехать предстояло недалеко, всего-то пару кварталов, но даже их одолеть не вышло. Не успели повернуть на проспект, как навстречу попался собственный санный экипаж Крыжановского. То безутешная и всю ночь не смыкавшая глаз Мари, призвав на помощь брата Фёдора, разыскивала по всему городу пропавшего супруга.

Сергей Ефимович приказал извозчику остановиться и крикнул то же самое Софрону. Славный кучер встрепенулся, и радостно закричал:

– Хозяин нашёлся, вот радость-то!

Крыжановский бросился к жене.

Её заплаканные глаза сказали ему всё.

– Пойду, раскурю сигару, – вместо приветствия заявил Фёдор Ипполитович, поспешно покидая сани.

И правильно, ибо Мари устроила Сергею Ефимовичу сцену, в ходе которой последний получил вначале выволочку, затем был зацелован, и снова выволочен…

«А ведь, правда, мог же заскочить к кому-нибудь из знакомых и телефонировать домой, прежде чем отправляться за инженером, – думал сконфуженный супруг. – О, как велик ты и могуч, русский задний ум!»

Когда буря чувств Марии Ипполитовны иссякла, Сергей Ефимович сел к жене и обнял её, а та, в знак примирения, вернула мужу обнаруженную во время ночных поисков шубу. Шуба Распутина тоже здесь присутствовала, на неё и кивнул возвратившийся Фёдор:

– Ну, так, чем же закончилась погоня, удалось ли схватить лампадника?

– Удалось...

– И что же?

– Мы поговорили…

Видя, что шурин не расположен к откровенности, Фёдор решил зайти с другого конца, и поведал о том, что произошло на набережной после побега Распутина. Оказывается, паника сразу же прекратилась, при этом никто не пострадал, а огненно-электрические явления признали остроумным продолжением фейерверков. И тout ont tourné en plaisanterie[86].

– Недельку-другую посудачат и благополучно забудут до тех пор, пока старец Григорий не выкинет очередную la plaisanterie! – закончив рассказ, Фёдор выжидающе уставился на шурина. Но тот не оправдал надежд: вместо того, чтобы пуститься в драматическое описание ночных похождений, он лишь сделал короткое заявление.

- Старец Григорий объявил о своём намерении покинуть столицу – здешний воздух показался ему вредным для здоровья. Боюсь, мы о нём больше не услышим. Но тосковать по такому случаю, право, не стоит – то был ненастоящий чудотворец. А истинный творец небесных знамений – вон он, в санях.

Сергей Ефимович позвал инженера и представил его присутствующим:

– Господа, Павел Андреевич Циммер, инженер-электротехник.

– Тот самый? – вскинул брови Щербатский.

Павел смущённо поздоровался, после чего принял представления от шурина и жены своего нового знакомца...

Позже, когда по возвращении домой измотанная Мари Крыжановская крепко уснула, Сергей Ефимович тихо привёл к себе в кабинет Циммера со Щербатским и закрыл дверь на ключ. Тут уж при разговоре присутствовала полная откровенность, в результате чего каждый из мужчин узнал для себя кое-что новое. Фёдор Ипполитович, единственный из троицы, кто до сей поры ни сном, ни духом не подозревал о творящихся вокруг зловещих событиях, пришёл в сильнейшее возбуждение. Во время беседы он несколько раз весьма эмоционально выражал решимость принять участие в борьбе с «ахейцами», и эта решимость вполне благотворно сказывалась на настрое Павла Циммера, только-только осознавшего, во что он на самом деле вляпался, и оттого слегка приунывшего. А вот Сергей Ефимович ощутил разочарование: в весьма насыщенном эмоциями повествовании молодого инженера не оказалось ни малейшей зацепки, которая могла бы вывести на неуловимого врага. Снова маски, снова инкогнито! Теперь оставалось разве что начать копать под Орден Мартинистов, но эта перспектива давала невеликую надежду. Неожиданно весьма здравую идею подал Фёдор.

– Для охоты на крупного зверя лучше всего подходит засада. Эх, знать бы, где её устроить...

– Вот оно! – вскричал Крыжановский. – Засада! А устроить её есть где – прямо здесь, в доме. Зверь-то наш – сущий хищник, следовательно, не упустит возможности поохотиться сразу на двух зайцев. Само собой, под зайцами я подразумеваю нас с Павлом Андреевичем – я для них давно уже – лакомая добыча, а господин инженер – с прошедшей ночи. Собравшись в одном месте, мы непременно пробудим двойной аппетит…

– А что? Наших драгоценных дам под благовидным предлогом ушлём развеяться за границу или в деревню, а сами начнём охоту! – подхватил Фёдор.

– Ну, нет! – возразил Сергей Ефимович. – Поставь себя на место террористов. Да им ничто не помешает похитить любую из женщин и использовать в качестве приманки. Какое там, даже похищать не потребуется – подкинут подмётное письмо – так, мол, и так, приключилась в дороге беда. Разве ты станешь перепроверять – телефонировать или слать телеграммы в какую-нибудь Ниццу? Я, так сразу кинусь на помощь. А врагам только того и надо – из крепости выманили, теперь можно брать голыми руками.

– Что же ты предлагаешь? – пожал плечами Фёдор.

– Дамы останутся здесь, с нами, вот что! В конце концов, что мы с тобой за мужчины, коль своих женщин защитить не сумеем? И не где-нибудь там, а в собственном доме посреди Санкт-Петербурга.

– Мой дом – моя крепость! Браво, Серж! Лучше не придумаешь, – обрадовался Фёдор. Только следует запастись оружием, патронами к нему, а ещё – завезти вдоволь джину. Только не лондонского сухого, а непременно «Йенивера» или «Плимутского»…

– Простите, что вмешиваюсь, но при чём здесь джин? – искренне удивился Павел, который, понятное дело, не успел пока ещё толком изучить характер Щербатского.

– Эх, молодо-зелено! – с чувством сказал тот. – Джин при обороне жилища – первое дело. Помнится, в Джиантзе это было, в Тибете.… Нелёгкая занесла меня в гости к одному английскому парню, уже не припомню, как его звали… В общем, приехал я к нему непосредственно перед тем, как тибетцы атаковали британский гарнизон. Мы вдвоём заперлись в доме, и давай отстреливаться. Два дня и одну ночь держались. Патроны кончились, но мы всё равно стояли. И, таки, выстояли – дождались подкрепления.

– Без патронов? – подозрительно спросил Циммер.

– Без патронов, – подтвердил Щербатский. – Но зато с джином. Вот видите, как парня звали – позабыл, но вкус напитка, вкус приключения – никогда.

Сказав это, Фёдор прикрыл глаза и сглотнул слюну.

Глава 3

Трамвайный маршрут в страну счастья

22 января 1913 г.

Засаду на террористов в особняке устроили со знанием дела.

Под предлогом боязни за собственную жизнь, Сергей Ефимович съездил в жандармский дивизион, на Кирочную, и добился, чтобы там постоянно дежурила тревожная группа, готовая по телефонному звонку вскочить в седло и мчаться на Литейный.

– Раз жандармы оплошали с Искрой, полностью операцию им доверять нельзя, однако помощью заручиться не помешает, – так его превосходительство пояснил свою идею.

Фёдор Ипполитович, как и обещал, привёз два ящика джину, а к ним – оружие и патроны. Вооружились все, включая конюха Софрона с камердинером Полидором. Увидав, как неумело эти двое обращаются с выданными револьверами, господин Щербатский решил поправить дело и взялся обучать их стрельбе в каретном сарае. Сам при этом лихо палил с двух рук, неизменно поражая пустые бутылки. Попробовал и Марию Ипполитовну приобщить к оружию, но достойная дама отказалась. Что касается слуг, то Полидор никаких успехов показать не сумел, только и выучился, что давить на курок – зажмёт револьвер обеими руками, трясётся весь, глаза закроет, и давай почём зря патроны переводить. Софрон – иное дело: с револьвером у него, правда, так и не вышло, зато с обрезанной двустволкой управился так, что любо-дорого смотреть.

– Я ж с деревни, – пояснил свой успех кучер. – В детстве, бывало, за тятькой увяжешься в ночное, так по утрецу, едва дождавшись солнышка, идём на рябчиков. Я в пищик дудю, а тятька с ружьишком крадётся. Знамо, дело, и мне, мальцу, пострелять перепадало. Эх, барин, золотое времечко было!

Функцию контрразведки возложили на дворника, которому поручили высматривать поблизости на улице подозрительных лиц, о чём немедленно докладывать.

– Так мы заранее узнаем, когда пожалуют вражеские наблюдатели, – объявил Сергей Ефимович. – Остаётся только ждать…

Первый день ожидания прошёл в полнейшем напряжении – никто из мужчин не сомкнул глаз, однако террористы так и не появились. На следующий день установили дежурство – и снова никого. Минул ещё один день, а за ним ещё – желающих попадаться в ловушку всё не находилось.

На пятый день весь план дал трещину. Неповоротливая государственная машина Российской Империи решила, наконец, очнуться от затянувшейся святочной спячки, и начала набирать обороты – соответственно, дела потребовали ежедневного присутствия Сергея Ефимовича на службе. С утра он уезжал и возвращался только поздно вечером. Фёдор Ипполитович заскучал, а Павел… Павлу, в конце концов, лишь недавно минуло двадцать три.

Тут следует напомнить, что наш молодой человек, пустившись во все тяжкие, ни на минуту не переставал грезить о юной красавице Оленьке. И в тот момент, когда Сергей Ефимович произносил высокие слова о защите «своих женщин», Павел совершенно отчётливо понимал: лично у него «своей женщины» пока ещё нет, хотя и очень хотел, чтобы появилась. Щемяще, душераздирающе хотел! Так хотел, что всё остальное казалось несущественным…

Первое время молодой человек сильно боялся спугнуть удачу, которая подарила ему такой необыкновенный шанс, приведя под один кров с возлюбленной. За столом, во время еды, он смел лишь украдкой бросать на Оленьку влюблённые взгляды, а если случалось повстречать девушку в доме, то, как и прежде, лишь вежливо раскланивался и, потупившись, спешил прочь. О, какие при этом в его душе бушевали страсти! И сколько времени он тратил потом на рефлексию – по сотне раз проигрывая в уме те слова, которые следовало сказать, и дела, которые следовало совершить. Образно говоря, внутренний мир Павла Андреевича представлял собой паровой котёл, давление в котором вот-вот должно было достигнуть того необходимого уровня, когда энергии становится достаточно, чтобы произвести практическую работу.

Неизбежное превращение внутренней энергии в дело произошло на седьмой день пребывания господина Циммера в особняке Крыжановских.

Только-только отбыл в присутствие[87] Сергей Ефимович, когда в прихожей раздалась мелодичная трель дверного звонка. После этого воцарилась удивительная, почти звенящая тишина.

Само собой разумеется, редкому обитателю особняка не пришла в голову мысль: «Вот оно, началось!»

– Фёдор, не знаешь, кто бы это мог быть? – воскликнула Мария Ипполитовна, тревожно сжимая руку стоящей подле неё Оленьки. – Ведь мы никого не ждём.

– Полно, Мари, нет причин для беспокойства. Верно, Серж, позабыв что-то, вернулся или, может, адресом ошиблись, – поспешил успокоить ее Федор Ипполитович. Однако Мария Ипполитовна совершенно отчётливо расслышала, как в кармане брата щёлкнул взводимый курок.

Осознав свой конфуз, господин Щербатский досадливо пожал плечами, после чего кивнул Павлу, и они вдвоём спустились в холл.

– Федор Ипполитович, вы стреляете лучше моего, так что, давайте, я открою, а вы приготовьте встречу «гостю», – шёпотом предложил Циммер.

– Милости прошу, только не застревайте надолго в дверном проеме …

Молодой человек распахнул входную дверь и поспешил убраться с линии стрельбы.

На пороге стоял окончательно утративший терпение рассыльный: юноша лет семнадцати сжимал в руках элегантно упакованный цветочный букет.

– Магазин «Ажю-юр»! – произнес подросток нараспев. – Цветы-с для мадемуазель Ольги! Не изволите ли расписаться и принять?

Ругая себя последними словами, Павел кивнул парню, черкнул закорючку в поданной квитанции и принял посылку – огромный букет белых роз, которые он самолично вчера по телефону заказал к сегодняшнему дню, желая порадовать и выразить, наконец, свои чувства ненаглядной Оленьке.

– Да уж, господина дарителя, кто бы он там ни был, дамы за его порыв не поблагодарят, – с деланным сочувствием к «таинственному» дарителю заметил Щербатский. – Нагнал же страху…

Прежде, чем Павел смог его остановить, Фёдор Ипполитович выхватил из букета карточку с именем и прочёл её.

– Понятно! – сказал он весело и похлопал развенчанного юношу по плечу.

Вернувшись с букетом в гостиную, сконфуженный Павел там никого уже не застал, однако сдаваться молодой человек не собирался: раз по собственной глупости сорвал дело, значит, самому придётся всё исправлять, ведь цветы – это всего лишь первый шаг тщательно продуманного плана. А суть плана – ни больше, ни меньше – заключалась в том, чтобы… похитить Ольгу, точнее, уговорить ненадолго сбежать и пойти прогуляться – и не куда-нибудь, а на Английский каток, где, если верить газетам, чуть ли не ежедневно бывают императорские дочери. Оленька весьма интересуется светскими новостями, следовательно, велик шанс, что план сработает. Ну, а там уж, на ярко блестящем льду, под плавное кружение разрумянившихся пар, танец снежинок и звуки духового оркестра будет столь естественно приобнять, поддержать под тонкий локоток… А, возможно, появится момент и признание сделать.

С этими мыслями он тихонько постучал в дверь и, на раздавшееся в ответ «войдите», нажал ручку, держа перед собой роскошный, источающий тонкий розовый аромат, букет.

– Какая красота, Павел Андреевич! Это мне?! Спасибо, вы так милы! Но кто тот нежданный «гость», визит которого привел всех нас в трепет? – щебетала девушка, любуясь крупными белыми цветами.

– Рассыльный принёс это вам от… меня. Признаюсь, позволил себе лишнего, а Федор Ипполитович выразил сомнение по поводу того, что такая дань вашей красоте будет воспринята благосклонно ввиду учиненного переполоха… – оправдываясь, Павел прижал руку девушки к губам. – Но я вижу, что прощен, так может, продолжим нарушать установленные вашим дядей правила? Хочу предложить, сударыня, сбежать ненадолго. На Английском катке сегодня ожидается прибытие царевен, вот я и подумал, что вам любопытно будет на них поглядеть, да и покатаемся заодно – ведь на воздухе бывать просто необходимо…

Изложив, таким образом, свою маленькую хитрость, Павел с внутренним трепетом ожидал ответа Ольги.

Вне всяких сомнений, удар попал в цель – даже дуэлянт, стреляющийся через платок, имел бы меньше шансов поразить сердце противника. К тому же, пуля, достигнув сердца, непременно его остановит, а слова молодого человека, наоборот, заставили сердце Оленьки забиться учащённо, как никогда. О, как же она мечтала вырваться из-под добрейшей, но изрядно опостылевшей опеки родственников, и хоть на миг обрести свободу!.. Благодарный взгляд, подаренный Павлу, заставил того ощутить себя счастливейшим человеком в мире.

– Так, вы согласны? – спросил он с придыханием, и поспешно добавил, – Фёдор Ипполитович после ночного дежурства, и собирался прилечь…

– Тётушку я беру на себя, – заговорщицки прошептала Ольга. – Ступайте к себе, собирайтесь, а у меня есть отдельный ключ, так что уйдем потихоньку, не тревожа прислугу. Встретимся в холле, у входной двери.

Лукаво взглянув на кавалера, девушка заперла за ним дверь и тут же бросилась к самому верному советчику – зеркалу. Стоя у трюмо, Оленька, прихорашиваясь, вертелась и так, и эдак.

«Недурна – и всего лишь, – думала юная кокетка, – скажем, куда деть этот несносный румянец? Вот, кабы была я бледна томной модной бледностью, да глаза чтобы черные, с поволокой, а в них – неземная грусть и глубина, как у Мэри Пикфорд… А так – нос вздернут, щеки круглые, что твои яблоки, губки пухлые бантиком – кукла, да и только! Да разве можно такую полюбить? Только разве волосы хороши… А Павел Андреевич, между прочим, весьма симпатичен! Высок, ясноглаз, изящен… И, что-то такое есть в нем, что располагает – всяк охотно ему помогает, благоволит… И почему только он не нравился поначалу дядюшке с тётушкой?! Подумаешь – не пара! Что же мне теперь – обречь себя на союз с каким-нибудь толстым и пожилым господином только потому, что у него есть особняк, собственный выезд и коверкотовое пальто? Ну, уж нет!»

А в это время у себя в комнате Павел, восхищенно вспоминая светло-голубые, почти прозрачные глаза, тяжелую темную копну волос и очаровательную грацию девушки, размышлял:

«Вот и сбылось, о чем мечталось – даже не верится! Хороша, ах, как хороша! Неужели, это и есть то прекрасное чувство, заставляющее то замирать, то часто биться сердце? Люблю ее, люблю, люблю, люблю! И все, казалось бы, готов отдать за один только благосклонный взгляд, за то, чтобы была счастлива, чтобы улыбалась, как сегодня… И разве я мог надеяться?! Мог ли себе вообразить?... Хорошо, признаюсь ей… А дальше что? К чему стоит готовиться? Да разве же мыслимо, чтобы ее дядя и тетка, которые в ней души не чают, позволили мне повести мою ненаглядную под венец? Что я могу предложить со своей стороны, кроме безмерного желания сделать ее счастливой? Что же – я не стар, есть образование, а, при определенных усилиях, если дадут мне хоть какую-то возможность доказать, что и я чего-то стою… Ведь не то сейчас время, чтобы без любви за кошелек выдавать, надобно и ее спросить… А что же она может ответить, коль спросят? Ведь не было пока ни времени, ни возможности у нее воспылать ко мне, не было…Может, не стоит ещё сегодня открываться?! Эх, кабы знать, что хоть чуть благосклонна – горы бы свернул!!!»

Выйдя в холл, он принялся ждать, внутренне беспокоясь: не передумала ли, а то, может, с тётушкой не удалось совладать?!

Но, вот, на лестнице раздались легкие шаги – то была она. В своей голубой бархатной шубке, отороченной серебристой лисой, в маленькой меховой шапочке, из-под которой на чистый, не омраченный тягостными мыслями, лоб свешивалось несколько непослушных темных прядок, в высоких ботильонах и белых чулочках на изящных щиколотках, девушка смотрелась совершенно. В руках она сжимала крошечный серебристый саквояжик, из которого извлекла ключ.

Оказавшись на улице и заперев Оленькиным ключом наружную дверь, молодые люди заговорщически расхохотались и поспешили на угол, где располагалась остановка электрического трамвая. Им нужен был четвёртый номер. Пока его дожидались, Павел дал себе волю и принялся рассуждать на излюбленную тему:

– Будущее за электрическим транспортом. Настанет время и исчезнет конка, исчезнет паровик[88], да что там паровик – в небе станут летать аппараты на электрической тяге…

Ольга слушала со вниманием, которое весьма воодушевляло рассказчика, по недомыслию полагавшего, будто его спутнице интересно электричество. А между тем, трамвай девушку интересовал лишь постольку, поскольку ей впервые в жизни приходилось пользоваться данным средством передвижения. Преимущественный же интерес представлял сам рассказчик, ведь в Оленькиной жизни присутствовало так мало молодых людей...

Умолк Павел только тогда, когда, предваряемый грохотом и звоном, появился блестящий лакированный «Бреш»[89]. Войдя внутрь вагона, Павел взял в свои руки теплую ладошку девушки. Ольга её не отняла, а лишь тихо сказала:

– Холодная…

В ответ Павел издал звук, напоминающий кошачье мурлыканье.

Мимо проплывают колокольни соборов и молчаливые серые мосты, великолепные особняки и сияющие витрины магазинов, старые крыши лачуг и убогие лавки. Трамвай мягко покачивается, внутри почти неслышен грохот колёс, рука покоится в руке, а частые толчки дарят соприкосновение плеч, при этом теплые искры зарождаются где-то в груди, кровь приливает к щекам и легонько кружит голову. Волшебное путешествие на машине будущего! «Остановись, мгновенье!» – вспоминаются Павлу слова доктора Фауста. А ещё вспомнилась отвратительнейшая из поездок – в тот день, когда он отравился пирожками с зайчатиной. И тотчас возник образ каких-то немыслимых вселенских качелей, каковые способны в одночасье низвергнуть человека в пучину боли и отчаяния, а затем вознести на вершину блаженства…

Так, не размыкая рук, они доехали до Галерной улицы, и вышли у Ксенинского института. Лишь теперь Оленька осторожно высвободила руку.

– Ой, Павел Андреевич, что это за дым?! – воскликнула девушка, указав в сторону Адмиралтейского острова. – Уж не пожар ли?!

– Нет-нет, это судостроительный завод дымит, – важно возразил Павел. – Там, по соседству, и моя мастерская. Если вам интересно, у меня установлен один из самых мощных в городе трансформаторов. Не желаете ли взглянуть? Мы можем зайти…

– Коптит, точно вулкан! – не дослушав, воскликнула девушка. – Неужели так необходимо чернить небо, будто нельзя обойтись меньшим дымом?

– Вы даже не представляете, насколько сейчас правы, друг мой! – сердечно воскликнул Павел. – Процесс копчения в наше время совершенно неэффективен. К примеру, если свежую рыбу во время копчения поместить в специальную электростатическую камеру, то осаждение частиц дыма на продукте сильно ускорится, следовательно, дыму потребуется меньше…

– Как красиво! – воскликнула Оленька, увидав катающихся на невском льду конькобежцев.

– О, вечером здесь вообще волшебно! – подхватил Павел. – Только представьте…, всё вокруг озаряется светом электрических фонарей, и в каждом не менее ста свечей…

Тут духовой оркестр грянул марш, и в нём совершенно потонуло окончание речи инженера.

Ольга сразу направились к окошку белого деревянного павильончика, где напрокат выдавали коньки. Эти коньки крепились к обуви при помощи хитроумных приспособлений – получалось достаточно устойчиво.

«Эх, отчего я никогда с другими не лезу за словом в карман, а с ней никак не выходит душевной беседы, – про себя досадовал Павел. – Ну, чего стоило, к примеру, начать с электрического зайца? Ведь наверняка бы заинтересовалась моим замечательным зверем и пожелала на него взглянуть. А там, в мастерской, можно было завести речь и про… трансформатор!»

Как и поездка в трамвае, катание на коньках явилось для Оленьки совершенным новшеством. Поэтому Павел (не очень искусный конькобежец, к слову) с удовольствие примерил на себя роль мудрого и многоопытного учителя. К счастью, девушка оказалась прилежной ученицей, к тому же обладала великолепным вестибулярным аппаратом, в результате чего, по истечении часа она, пусть осторожно, но уже вполне самостоятельно катила по льду.

…По прошествии ещё одного часа стало понятно, что приезда царевен ожидать не стоит, да и морозец давал о себе знать легким пощипыванием щек и ушей. Увы, Павлу так и не представилось удачного момента для заготовленного признания. Молодые люди попили чаю с эклерами в кондитерской неподалеку, после чего решили возвращаться домой. Их могли уже хватиться, и тогда Павлу пришлось бы выслушивать поток упреков в безответственности, ведь он не только нарушил запрет Сергея Ефимовича покидать дом, но еще и девушку увлек за собой, подвергнув ее опасности…

Так оскандалиться, конечно же, не хотелось, молодые люди сдали коньки и поспешили по набережной обратно. Вдруг с Невы пришёл странный стрекочущий звук, а затем, в клубах снежной пыли по льду на немыслимой скорости промчался необычный экипаж.

– Ой, что это? – воскликнула Оленька.

– Аэробуер, сударыня, – со знанием дела ответил Павел. – Одно время подобные механизмы почитались за техническое чудо. Но, в наши дни буером никого уже не удивишь, хотя должен отметить, в его конструкцию положена забавная мысль…

– Павел Андреич, глядите! Вон муж Веры Ивановны, Семен Васильич! – вновь не пожелала слушать Оленька. – Но, постойте-ка, что это с ним?! Зачем он с собой такое сделал?!

Девушка указала на весьма странного пожилого господина, одного взгляда на которого оказалось достаточно, чтобы понять: господин зачем-то намеренно скрывает свою личность. Мужицкий полушубок, старый треух и, при том, холёные бакенбарды, какие приличествуют одним генералам… Подобного рода бакенбарды иногда встречаются и у лакеев, но походка… Нет, такой походки у лакея быть не может, а вот у генерала – со всей очевидностью! Ряженый поминутно оглядывался с тревогой, после чего спешил дальше. Весь его вид и поведение почему-то навеяли Павлу образ старой опытной крысы, которая, страшась встречи с котом, крадется к собственной норе.

Быстро сообразив, что такое перевоплощение – неспроста, молодой человек невольно замедлил шаг, а Оленька, крепко схватив его за руку, прошептала:

– Давайте проследим за Семёном Васильевичем, ведь интересно же!

– Но нас хватятся… – вымолвил Павел неуверенно, прекрасно уже понимая, что ни в чём и никогда не сможет отказать своей спутнице, стоит той лишь высказать просьбу таким, как сейчас, тоном…

– А-а, будь что будет!– воскликнул юноша. – За ним!

Ольга с радостью захлопала в ладоши. Им удалось незамеченными проследовать за Семёновым до трамвайной остановки. Судя по всему, ряженый старик зачем-то собрался на Васильевский остров.

– Быстрее за угол! – воскликнула Оленька, увлекая за собой спутника, и вовремя: буквально через мгновение Семёнов начал нервно оглядываться. Оставайся молодые люди на открытом месте, их неминуемо бы заметили.

Подошёл трамвай седьмого маршрута, но ряженый его пропустил, зато лихо вскочил на заднюю площадку подкатившего почти сразу за тем номера пять.

– Никогда бы не подумала, что господин камергер станет кататься в трамвае, ведь он, как и дядя Серж, всегда предпочитал экипажи…

– Действительно, это неправильно, когда старость выбирает транспорт будущего, а молодость вынуждена довольствоваться архаичными средствами передвижения, – вздохнул Циммер и, взмахом руки подозвал мёрзнущего неподалеку «ваньку». Тот немедленно прекратил с лютой злобой смотреть вслед уходящему трамваю – похитителю пассажиров, и радостно взмахнул кнутом.

– Следуй за пятым номером! – усевшись, приказал Павел.

Радость извозчика оказалось короткой, ибо толковой поездки не получилось – лишь только минули Николаевский мост, как седоки пожелали выйти. А что им ещё оставалось делать, если тот, за кем шла слежка, проехал на трамвае всего одну остановку? Извозчик отбыл, бранясь на весь белый свет, а Павел с Ольгой продолжили своё развлечение.

Камергер, не останавливаясь, прошёл мимо Морского корпуса и двинулся вдоль пустынной Николаевской набережной. Чтобы их не заметили, преследователям пришлось сильно отстать. По этой причине они прозевали, как и куда исчез Семёнов. Только что был человек, шёл у самого парапета, и вдруг его не стало.

– Он в прорубь кинулся! – выкрикнул догадку Циммер, устремляясь вперёд. – Скорее, может, ещё спасём!

Удивительно, но насколько хватало взгляда, во льду не наблюдалось ни единой проруби, ни единой полыньи. Павел с Ольгой остановились в растерянности: так не бывает, чтобы люди посреди белого дня исчезали на глазах!

Дверцу в парапете набережной первой высмотрела востроглазая Оленька.

– Вон куда Семён Васильевич зашёл! – вскричала она обрадовано.

Павел подбежал и осмотрел дверку. Низкая, железная… интересно, для каких целей она служит?

– А, это для мастерового люда, который сточные канавы чистит! – произнёс он вслух, и потянул на себя ручку. Не издав ни звука, дверь легко подалась вовнутрь. За ней открылся темный проход вниз. Где-то очень глубоко метался тревожный свет – будто от фонаря или свечи…

– Давайте не пойдём туда, Павел Андреевич, – прошептала Оленька. – Мне страшно.

– Не пойдем, – согласился Циммер. – Но страх тут ни при чём – под ноги посветить нечем, а в темноте мы рискуем расшибиться. Эх, кабы знать, что он понадобится, прихватил бы свой карманный фонарик системы Конрада Хьюберта...

– Что же нам теперь делать? – Ольга смотрела в растерянности. – Так и вернёмся, не проникнув в тайну? И ещё, следует ли кому-нибудь говорить об этом?

– Ну, я не думаю, что эта тайна столь велика и требует серьёзного разбирательства, – задумчиво произнёс Павел. – Скорее всего, какая-нибудь малоинтересная безделица, имеющая самое пустяковое объяснение. А вот наше поведение непростительно… Рассказав кому-то, мы выдадим себя с головой.

– Вы правы! – топнула ногой Ольга. – Мы сегодня непростительно легкомысленны. Давайте же вернёмся немедленно.

– Полагаю, для собственного спокойствия нам лучше обо всем увиденном забыть, – предложил молодой человек.

…Возвращение Павла и Ольги после такого насыщенного событиями дня, конечно же, не прошло незамеченным. Мария Ипполитовна сделала обоим самое серьезное внушение, которое парочка выслушала со всем возможным почтением и смирением. А дальше Оленька начала убеждать любимую тётушку ни о чём не говорить Сергею Ефимовичу. О чудо, о, самая лучшая на свете тётушка! Она пообещала!!! Что касается господина Щербатского, то он, благополучно проспав весь день, вышел из комнаты лишь к ужину. Разумеется, профессор остался в совершенном неведении относительно поездки молодой пары.

Вот как случилось, что глава семьи, вернувшись со службы, так ничегошеньки не узнал. Впрочем, его интересовало только возможное нападение террористов, а те, как назло, ответного интереса не проявляли.

Ближе к ночи, едва войдя в свою комнату, Ольга без сил рухнула в кресло и, обхватив руками коленки, всерьез задумалась.

«А, всё-таки, интересно, что находится за той дверью, куда вошёл Семен Васильевич? Как забавно они с Павлом следовали за ним почти по пятам, зная о том, что человек, как рыбка на крючке – вроде, идет самостоятельно, но никуда от тебя не денется! Да, вот еще вопрос: а может, всё-таки следует рассказать тётушке Мари об этом маленьком приключении? Нет, наверное, Павел Андреевич прав – разумнее промолчать и не соваться не в своё дело. Но что, если тут замешана женщина?! Впрочем, нет – Семен Васильевич такой старый, седой, и у него такая обаятельная жена…»

Ольга начала готовиться ко сну: распустив длинную темно-каштановую косу, она стала тщательно расчесывать свои густые, идеально прямые волосы. Затем, переодевшись в белую, до пола, расшитую мережкой рубаху, быстро нырнула под одеяло и, уже засыпая, наконец, решила: «Нет, все-таки, скажу… А Павлуша очень славный и, по-моему, я ему по-настоящему нравлюсь, иначе зачем эти роскошные розы, ведь он небогат… И взгляд, такой смущенный и робкий, из-под длинных-длинных ресниц…»

Глава 4

Корсеты уж более не в моде…

23 января 1913 г.

Застолья в доме Крыжановских часто проходили при большом стечении народу. Знакомые с ответными визитами, сослуживцы Сергея Ефимовича, несколько приятельниц Марии Ипполитовны, множество родственников – гости охотно бывали в этом приятном во всех отношениях и хлебосольном доме. Порой за столом собиралось человек до пятнадцати, но не в этот раз. Сегодня в просторной гостиной особняка на Литейном обедали узким кругом – хозяин и хозяйка, да Ольга с Павлом.

Обед проходил в ничего не значащих переговорах. Мария Ипполитовна решала с мужем дела сугубо домашние: следует ли нанимать вторую горничную взамен занедужившей, менять ли шторы в гостиной, и всё в таком же духе.

Сергей Ефимович отвечал супруге невпопад – заскочив домой лишь пообедать, он мысленно по-прежнему пребывал в делах служебных, и стремился к ним поскорее вернуться.

Павел молча хлебал наваристый куриный суп. С момента памятной поездки на каток, он позволял себе бросать на Ольгу более пламенные взоры, нежели прежде. К слову, и девушка посматривала на Павла куда чаще и теплее. Это переглядывание не укрылось от чуткой Марии Ипполитовны.

«Вот ведь как складывается, – думала она. – Сирота к сироте потянулась. А ведь мечталось, чтобы составила хорошую партию с кем-нибудь, твердо стоящим на ногах – с положением, с доходом. А от этого мальчишки – какой прок? Конечно, Павел неглуп, самостоятелен, хорошо воспитан, скор во всём… Это хорошо, время нынче стремительное, как раз для целеустремлённой молодёжи. Но, с другой стороны, молодой человек порой представляется личностью совершенно нелепой: эти розы в разгар всеобщих опасений, глупый побег на каток… То ли и впрямь так влюблен, что страху неймет, то ли к жизни не приспособлен до чрезвычайности. И ведь надо же додуматься – никому не сказав, тайком! Это счастье, что обошлось! Что может ждать Оленьку с таким спутником? Но, ведь не послушает же совета, да и строгость Сержа тут не поможет. Впрочем, может, обойдется: придет пора – и приглянется кто посерьезнее… Нет, поглядите-ка на неё – сидит, вся в мечтах пребывая!»

Размышляя таким образом и, отписав странное состояние Оленьки на первую влюбленность, добрая дама непременно решила с ней поговорить – тотчас же, как окончится обед и отправится на службу Сергей Ефимович.

Провожая мужа в передней, она поделилась с ним своими мыслями.

– Ну и чудесно, поговори с ней, душа моя, – согласился с доводами жены Сергей Ефимович. – Об одном молю тебя, Мари, родная – в случае чего, телефонируй мне сейчас же! Прямо сердце не на месте с некоторых пор, когда приходится вас покидать…

– Не беспокойся о нас, голубчик, будь уверен: ежели что, мы постоять за себя сумеем.

Всячески успокоив мужа и расцеловавшись с ним на прощанье, дама отправилась выполнять задуманное – говорить с Ольгой.

Девушку она нашла в гостиной. Павел, увлеченно рассказывавший о новом опыте с динамо-машиной, при появлении Марии Ипполитовны встал.

– Оленька, ты уж помоги отобрать вещи из моего гардероба для бедных, да и свои при случае пересмотри, а Павел Андреевич пускай кофе попьёт, чтобы не скучал…

… Вернувшись в свою комнату, Мария Ипполитовна отворила дверцы большого шкапа и принялась откладывать на спинку венского стула то, что, по ее мнению, подлежало передаче подопечным Общества защиты женщин – тем падшим и обездоленным созданиям, коих так много появилось в последнее время на столичных улицах.

«Корсеты в этом году совсем сдали свои позиции – стало быть, долой их, никуда не годятся и эти капоры, – рассуждала Мари, выкладывая из ненужных более туалетов аккуратную горку. – Как резко нынче поменялась мода – надо будет просить у Сержа к весне средств на обновки для нас с Оленькой… А, вот и она!»

– Дитя мое, – повела речь Мария Ипполитовна. – Я прекрасно понимаю твои чувства, как ты сейчас увлечена Павлом Андреевичем, и это замечательно. Но ведь и нас с Сергеем Ефимовичем ты должна понять. Конечно, мы в беде тебя не бросим, и приданое кой-какое за тобой дадим, и от мамочки твоей, моей незабвенной Вареньки, наследство осталось – жемчужное колье, сережечки и диадема с брильянтами, часы с эмалью, образ в изумрудно-рубиновом окладе, перстеньки, подвеска, цепочки, много серебряной посуды… Вот только хотим одного – чтобы ты составила свое счастье с человеком, в котором можно быть уверенным: случись что с нами, а ты проживешь за ним, как за каменной стеной. И нужды знать не будешь, и на улице, не приведи Бог, не окажешься. Конечно, Павел – вполне достойный молодой человек: и добр, и умен, и к тебе, похоже, очень и очень благоволит. Но одной добротой сыт не будешь, а ведь за душой у него – ни гроша!

– Ах, тетушка, милая, оставьте! – в сердцах воскликнула Оленька. – Сегодня барышни и сами на курсы поступают, и в присутственных местах повсюду нужда есть в машинистках, а то и в делопроизводительницах! Вон и суфражистки о том пишут, и много говорят, что женщина должна стать самостоятельной – учиться, работать… А Павел – пусть беден, так ведь не сидит без дела. Вы вот с Сергеем Ефимовичем, или Вера Ивановна с Семёном Васильичем… Хотя – нет…

Тут девушка запнулась и слегка покраснела. От внимательной Марии Ипполитовны не ускользнула эта перемена.

– Так-так, и что же Вера Ивановна с Семёном Васильевичем? – спросила она, внимательно вглядываясь в лицо подопечной. – Продолжай…

– Да уж, и не знаю, рассказывать ли… Тут мы с Павлом нашалили немного, – девушка, виновато отведя взгляд в сторону, продолжала. – Вчера, на катке… мы, было, собрались домой, и вдруг я заметила Семен Васильича. Всё бы ничего, но уж очень он вел себя не по-будничному: шёл, будто таился от кого или не хотел быть узнанным, увиденным: шапку нахлобучил по самые брови, воротником лицо закрыл, да и шуба не та – какая-то… мужицкая, что ли, треух опять же… Прямо Нат Пинкертон!

Далее девушка поведала обо всем приключении в подробностях, вплоть до того момента, когда почтенный камергер вдруг неожиданно исчез посреди Николаевской набережной, оставив молодых людей в полной растерянности.

– Как так – исчез?! – ахнула до тех пор внимательно слушавшая девушку Мария Ипполитовна. – Ты, верно, нездорова, что такое говоришь?! Взрослая барышня, а пустяками занимаешься с дружком своим на пару. Тот тоже хорош – слыханное ли дело: слежкой за почтеннейшим старцем заниматься!

– А вот и не пустяки, вовсе не пустяки! – совсем по-детски вспыхнула Ольга. – Мы за ним следом побежали, а там лишь дверь ветхая в парапете, железом окованная – верно Павел говорит, для золотарей[90] приспособлена… Толкнули – подалась внутрь, там ступеньки вниз и шум воды вроде слышен, да удаляющиеся шаги дяди Семена, и свет, медленно тающий… Мы пошли бы дальше, следом за ним, но уж очень страшно стало, просто ужас! А ещё… запах! Я так и отпрянула! Вчера и сапожки новые, и шубка голубого бархату – та, что к зиме заказывали... Отчего же я должна мараться? Только, конечно, интересно – куда это Семен Васильич так загадочно удалился? А что, тетушка, вы и это сиреневое платье бедным отдадите? Оно ведь вам так идет…

– Да-да, не модны уж более корсеты, – машинально ответила собеседница и закончила. – Да ты иди, иди – верно, совсем тебя заждался дружок твой, сыщик…

– А как же сие приключение и Семен Васильевич? – спросила девушка.

– А то уж – не твоя забота… Впрочем, вскоре Вера Ивановна должна к нам пожаловать – думаю, о том ей следует знать, и тогда самой решать, надобно ли что предпринимать, или нет. Верно, и тайны тут никакой – мало ли, куда и по каким надобностям служащий человек ездит… А ты, Оленька, Сергей Ефимовичу ничего не сказывай – нечего без особой на то нужды по пустякам его волновать! Сама знаешь, какой он.

Когда за взметнувшей юбками Оленькой затворилась дверь, Мария Ипполитовна села в кресло и призадумалась. «Вот так разговор вышел! Хотела я ее уесть с этим Павлом, а она меня в тупик поставила… Надо с Верой поговорить – сама ведь жаловалась на Семена, мол, что-то с ним не то происходит: и невнимателен стал, и секретничает… Неужели любовница завелась, иначе зачем весь этот маскарад? Потайная дверца, шуба, странное поведение – чего-то в этом роде и следовало ожидать, он и вправду изменился. Верно люди говорят – седина в бороду… Положительно еще, если побесится и успокоится, ведь сколько случаев сейчас совершенно нелепых – почтенный отец семейства бросил все, вплоть до фамильных драгоценностей жены, к ногам французской танцорки, а иной вообще в Бразилию с казенной кассой сбежал, прихватив гувернантку дочери… Нехорошо лишь, что девочка стала свидетелем такого…э-э… необычного поведения Семена, да еще Павел Андреевич туда же…»

За этими мыслями Мари и сама не заметила, как оказалась подле телефона. Соединившись, она услыхала в трубке голос горничной:

– Здравствуйте, дом камергера Семен Васильича Семенова!

– Веру Ивановну позовите к телефону, доложите – Мария Крыжановская у аппарата, – сказала она громко и, услышав в ответ «слушаюс-с», принялась дожидаться. Через минуту на том конце раздался голос Веры.

– Мари, здравствуй! Как ты? Как Сереженька, Ольга? Что нового? Не случилось ли чего?

– Здравствуй, Верочка! Покуда у нас все благополучно, да вот хотела с тобой встретиться ради одного разговора… Тут небольшая странность случилась – не Бог весть что, но – как знать: думаю, полезно будет и тебе о том проведать, а возможно, и растолкуешь, что к чему, поможешь раскрыть секрет. Не приедешь ли к нам на ужин сегодня? А я уж велю твоей любимой стерляжьей ушицы наварить, да со слоеных пирожков настряпать…

– Мастерица ты, Мари, туману нагонять – не хуже загадки задаешь, чем мое подсознание, стоит лишь прийти откровениям свыше, – в шутливом тоне ответствовала прорицательница. – В чем же интрига? Впрочем, думаю, до вечера дотерплю – ибо чувствую, не все можно телефону доверить… Ну, да раз ухой манишь, так и быть – приеду. Да я, признаться, и сама собиралась звонить Сержу по поводу цеппелина, но, коли есть лишняя возможность с вами увидеться, то так тому и быть – еще лучше. Что же, ждите к половине седьмого!

– Вот только, Вера, не хотела бы я, чтобы Серж о том, что у нас с тобой разговор назначен, сейчас же узнал – ты же знаешь, разволнуется как обычно, а ему и без того волнений хватает – доктор даже рекомендовал покой. Так что, ты с ним вначале о делах поговори, а потом мы с тобой и посекретничаем за чаем в моей комнате.

– Конечно, дорогая ты моя, о чем речь? Как скажешь, так и сделаем, – заверила Вера Ивановна упавшим голосом.

Опустив трубку на рычаг, Мария Ипполитовна отругала себя за бесчувственность – говоря о покое для Сергея Ефимовича, она совершенно выпустила из вида плачевное состояние нервов самой Веры Ивановны, которой теперь до самого ужина предстоит терзать себя подозрениями. Однако сказанного не воротишь, и Мари отправилась распорядиться насчет ужина, а заодно проведать чересчур подозрительно приумолкшую молодую парочку.

«Уж не сбежали ли опять куда на поиски приключений? Ох, если это так – задам я трепку примерную этому Циммеру, как в прошлый раз не спущу, буду к Сержу аппелировать, дабы присмирить помог! Да что же это за напасть такая – и сам егозит, и девчонку на разные шалости сманивает! Юность порывиста и нетерпелива, дай Бог сил доглядеть за сиротой!»

Посетив вначале кухню, достойная дама вернулась и постояла секунду у дверей гостиной, прислушиваясь, но в тот же момент из комнаты раздался едва различимый девичий смех – то прыснула и подавила вырвавшийся хохоток Оленька.

– Та-а-к, господа, как дела? Надеюсь, не скучаете? – притворно грозно насупившись, Мари вошла в комнату. Голубки сидели подчеркнуто по разные стороны кушетки, но при этом вид у них был самый презабавный – ни растерянность сразу вскочившего при ее появлении Павла, ни пунцовые щёки девушки не остались незамеченными.

Желая сгладить неловкость, Мари подошла к раскрытому роялю и пробежала пальцами по клавишам.

– Музыка, музыка! Тетушка, сыграйте нам, ну, пожалуйста! – радостно захлопала в ладоши девушка. Будучи обучена музицированию поздно, она не имела особого таланта к этому занятию. Однако, чужую игру любила страстно, какое бы произведение не исполнялось.

– Что же вам сыграть? – подобрев, спросила Мари.

– «К Элизе», ну, и еще что-нибудь из Чайковского, пожа-алуйста! – протянула Оленька в предвкушении.

Начав играть, Мари вскоре так увлеклась, что уже не замечала бега времени. Отвлеклась она лишь тогда, когда из университета вернулся Фёдор Щербатский.

Следует отметить, что, вопреки обычной своей беспечности, профессор весьма близко к сердцу принял повествование Сергея Ефимовича, полностью разделив заботы шурина. На время переехав к Крыжановским, Фёдор Ипполитович днём отсыпался, а все ночи напролёт честно дежурил, не смыкая глаз. Дом-крепость он впервые покинул лишь сегодня – съездил на кафедру и договорился о переносе своих лекций на более отдалённое время.

Войдя в гостиную, профессор тихо присел в кресло, вместе с остальными погрузившись в музыку, да так и задремал.

Когда часы пробили шесть, Мари спохватилась.

– Совсем забыла, сегодня Верочка к ужину пожалует, а с минуты на минуту – Сергей Ефимович, он обещал не задерживаться. Пойду, распоряжусь, чтобы накрывали не в столовой, а в гостиной…

… Вскоре и в самом деле приехал со службы Сергей Ефимович, а следом за ним – Вера Ивановна. За стол сели по заведенному хозяином обычаю ровно в семь. Сразу стало ясно, что госпожа-сочинительница хорошо подготовилась к встрече с его превосходительством. Сколько тот ни пытался уйти от разговора о Циолковском и его дирижабле, ничего не вышло.

– Такие люди как Константин Эдуардович рождаются раз в сто лет! – проникновенно вещала Вера Ивановна. – Это ведь Леонардо наших дней. Тот опередил своё время – этот тоже!

– Как, неужели господин изобретатель ещё и живописью балуется? – деланно удивился Крыжановский.

– Он – талантливый литератор! – нервно парировала Вера Ивановна. – Но не это существенно, а другое: России повезло, что Костик появился именно у нас. Его идеи, они ведь не только продукт математического ума, но, в большей степени – продукт души. Нет, не так даже: Костик мог родиться только в России, и больше нигде в мире! Я жила в Европе, и знаю точно: там души нет, ум есть, а души – нисколько.

– Так я не против, да мы и договорились с господином изобретателем – он должен мне телефонировать…

– Дирижабль полностью готов к полёту, о чём тебе официально сообщаю, –твёрдо объявила Вера Ивановна. – Остаётся вывести его из ангара, и – в небо!

– Так отчего же не он сам, а через тебя это передаёт?! – возмутился Сергей Ефимович. – Что за мужчины пошли!!!

– Константин Эдуардович очень застенчив, кроме того, им слишком часто пренебрегали, вот и опасается, – поморщилась мадам. – А потому, прошу тебя и заклинаю, Серж, сделай так, чтобы дирижабль взлетел. И не только взлетел, но был замечен – кем следует.

– Могу обещать одно: своё личное присутствие при первом полёте. А дальше – по результатам. Костику же передай, пусть ждёт в готовности – завтра или, самое позднее, послезавтра взлёт. Если, конечно, погода позволит, – Сергей Ефимович взял с колен салфетку, бросил её на стол и встал, давая понять что разговор, а равно и ужин, окончен.

Далее мужчины принялись за кофе и сигары, а Мария Ипполитовна с Верой Ивановной отправились в комнату хозяйки пить чай.

Оставшись наедине с Верой, Мари, без лишних предисловий, передала ей весь разговор с Оленькой. Обе женщины, глядя друг на дружку, озадаченно замолчали.

– Что ты думаешь по этому поводу, Мари? Говори как есть, начистоту: нечего нам с тобой таиться… – наконец проронила Вера. – Послушай, а ты не допускаешь мысли, что тут может быть замешана le fеmme?

– Женщина? У Семена Васильича?! Впрочем, он – мужчина видный, но, mon cher, к чему тогда вся конспирация, кунштюки с переодеваниями и прочее… – на словах отметая собственные утренние мысли, убеждала подругу Мари. – Шел бы он, действительно, к даме – так что же? Принарядился бы, наверное, а то… Чуть ли не в дворничьей сермяге, если верить словам Оленьки. Впрочем, есть еще малейший допуск, что детям просто привиделось невесть что, а может, и вовсе обознались! Ну, мало ли кого можно встретить на улицах, может, просто похожий человек…

– Все так, милая Мари! А пуще всего удерживает меня от злых мыслей то, что за всю нашу семейную жизнь у меня не было ни единого повода усомниться в его добропорядочности! Но, вот сейчас, размышляя над твоими словами, складываю в мозаику разрозненные кусочки, и итог мне не очень нравится. Я ведь уже говорила, как сильно он изменился в последнее время… Я себя убеждала: ну, рассеян стал – так ведь немолод, меньше внимания стал уделять домашним делам – на службе утомляется, меня, порой, не замечает – но за годы, что мы вместе, юношескому пылу не грех и поугаснуть, сойти на «нет»… Но сейчас, даже и не знаю… Будто другими глазами глянула на всю эту историю. В самом деле: думает вечно о своем, и равнодушен, но все как-то чересчур, будто дома, а будто – и нет его. Отсутствует, в другом месте мысленно витает.

На миг задумавшись, Вера Ивановна потёрла висок пальцами, после чего проронила:

– Давеча и вовсе странное происшествие смутило мою мятущуюся душу. Вернулся он как-то домой позже обычного, за полночь. Нетерпеливо скинул верхнюю одежду и сюртук на кресло. После чего, сославшись на незавершенные дела и усталость, сразу направился к себе в кабинет. Я только собралась вызвать прислугу, чтобы почистила и убрала вещи мужа, когда легкое звяканье привлекло мое внимание. То из кармана сюртука, подобно золотистой змейке, вытек крошечный медальончик на короткой золотой цепочке. Но поразило меня не столько присутствие столь странного предмета в кармане у Семена, сколько сама по себе эта вещица. Как я сказала, она была невелика – размером с двугривенный, но далеко не плоская. Создавалось впечатление, что внутри имеется пустота, и медальон можно раскрыть. Вот только как я ни пыталась это сделать, ничего не вышло – видимо, чтобы заглянуть внутрь, надо владеть каким-то секретом. Снаружи, с лицевой стороны, медальон являл чеканку – шестилучевую звезду, наподобие той, что на гербе нашего рода[91], только с длинным хвостом – то ли тело небесное под вид кометы, то ли уголек, выпавший из костра… На обратной стороне – надпись на латыни, которую я перевела приблизительно как «И уголька достаточно для большого пожара», или что-то вроде того, уж подзабыла латынь с университета… В общем, медальон показался мне совершенно масонской штучкой, а ты знаешь, как я не люблю эти вещи. Взялась я Семёна бранить, ведь он обещал мне порвать с масонством, а он, будучи виноватым, вместо покорности нагрубил мне, а медальон – так прямо вырвал из рук, будто он ему чем-то особенным дорог. Что там внутри могло бы содержаться такое, если не фотокарточка дорогой персоны?

– Тайны, кругом тайны… – задумчиво произнесла Мария Ипполитовна. – А не попыталась ли ты спросить самого Семен Васильевича, что сей кулон означает, и откуда он взялся?

– Опешила я от ссоры, ведь мы никогда не ссоримся. Потом несколько дней не разговаривали, а после самой тошно стало: что это я, подобно иным старым ревнивицам, карманы его обшариваю… Подумала, лучше совсем позабыть о медальоне, а оно видишь как вышло.

– И вправду, скверно, – поддержала ее Мари. – Но вовсе не стоило в лоб вопросы задавать – коли что серьезное, все равно ведь правды не скажет…

– Правильно, не скажет! – согласилась Вера Ивановна. – Так, может… следует самой разведать? А что, Мари…, коль ты посвящена теперь в это дело, не желаешь ли стать мне пособницей? Буду тебе весьма признательна – одной браться нелегко. А задумала я вот что…

…Тут Вера Ивановна перешла на шепот, делясь со своей визави только что родившимся планом.

– Не позже, чем завтра, мы с тобой попробуем приоткрыть эту таинственную дверцу, и посмотрим, куда она нас выведет. Пришла пора разъяснить загадку. Да, вот что: с собой следует взять Ольгу – пусть дорогу указывает, ведь, согласись, как-то смутно все это: «…сошел здесь, вышел там… парапет, набережная…». Вдвоём мы до утра проблуждаем в поисках, а племянница знает точное место.

На том и порешив, женщины разошлись.

…Следующее утро выдалось солнечным и достаточно холодным. Едва распахнув глаза, Мари взглянула на морозные узоры, полностью заполонившие окно спальни. Нарядная и светлая, комната была полностью отделана в соответствии со вкусом хозяйки. Дама вспомнила, как лично выбирала и этот нежно-голубой в синюю полоску и мелкий цветочек английский штоф на стены, и тяжелые шелковые портьеры, и изящную, матового стекла с хрустальными подвесками, люстру….Здесь и вправду приятно проснуться морозным утром: муж уже отбыл по служебным делам, поцеловав ее на прощанье в заспанную щеку. Все домашние дела – мелкие, но докучные – решены накануне, и сегодня надобно лишь распорядиться по обеду и ужину, а потом можно и посидеть за романом в любимом кресле, наслаждаясь мечтами и покоем… И тут все сонные мысли разом сгинули, будто сдунутые ветром, осталась лишь единственная: «Вера! Дело чести! Сегодня выходим!…»

Будучи очень прямой и честной по природе, Мари ни в детстве, ни в отрочестве не доставляла хлопот родителям… Не приходилось идти на хитрости и с мужем, который подобных вещей не понимал и не одобрял. Следует ли удивляться, что необходимость нечто скрыть от него породила в душе женщины целую бурю смешанных чувств. То и протест, и сладкое жжение в груди от предвкушения чего-то загадочного, выходящего за рамки обыденной жизни, преисполненной милыми домашними хлопотами и семейными делами… Ах, да, что-то в последнее время эта обыденность все чаще подводит: то одно, то другое… И дня не проходит без огорошивающих новостей…

…Вера Ивановна пожаловала строго в назначенный час, и вскоре три разновозрастных заговорщицы уже обсуждали за чаем предстоящее предприятие.

– Брат уже прилёг по обыкновению, от него ждать помех не стоит, – горячо шептала Мария Ипполитовна. – Но как быть с Павлом Андреевичем?

– О, не извольте беспокоиться, тётушка, – сорвалась с места Оленька. – Я мигом…

Девушка покинула гостиную, но вскоре вернулась и с улыбкой поведала:

– Мне срочно понадобились для шляпки новые ленты цвета электрик. Павел Андреич, конечно же, ничего в таких вещах не смыслит, но это – его любимый цвет. Честное слово, даже просить не пришлось… О, слышите – входная дверь, это он за лентами отправился…

– Ловко, – усмехнулась Мария Ипполитовна. – Похоже, молодое поколение умеет обращаться с мужчинами куда лучше нашего. И где только выучились?!

Оля опустила глаза, чтобы скрыть пляшущих в них бесенят, и скромно пояснила:

– Но я ничего такого не делала, он сам…

– Ах, Мари, не приставай к ребёнку, – деланно возмутилась Вера Ивановна. – Тот день, когда молодых особ понадобится учить обращению с мужчинами, станет началом конца человечества. Давай лучше поскорее соберёмся, не то рискуем столкнуться на выходе с вернувшимся Павлом Андреевичем, он ведь наверняка постарается исполнить Оленькин каприз как можно быстрее.

– Павел Андреевич – невелика опасность! – засмеялась Оленька. – Если его повстречаем с лентами, я как бы случайно оброню, мол, в тон к ним не помешали бы и перчатки… Ну, ему же невдомек, что перчаток электрик днём с огнём не сыщешь.

– Кстати, о предстоящих опасностях, – сделала таинственное лицо Вера Ивановна. – Неизвестно, что нас поджидает впереди, нужно ко всему подготовиться.

С этими словами мадам потянулась к небольшому ридикюлю, лежавшему на софе позади нее, и извлекла из его недр крошечный – почти игрушечный – блестящий пистолетик. На мужской ладони он уместился бы полностью, но в холеной дамской ручке смотрелся очень вычурно, почти произведением искусства: эдакая маленькая притаившаяся смерть – прекрасная, трагичная и изящная.

– Хороша вещица, – согласилась Мари. – А ты стрелять-то из него умеешь?

– Брала несколько уроков – перезарядить, почистить, да и постреляла разок за городом, вот только меткости, вероятно, недостает, – ответила Вера Ивановна. – Впрочем, думаю, многим и одного вида будет достаточно, на что главным образом и уповаю… Что с тобой, Мари, ты так побледнела – будем надеяться, в ход нам его пускать не придется. А как обстоит дело с остальной экипировкой?

– Я тоже вооружена, – вздохнула Мари. – Серж настоял. Но эта штука так уродлива, что её противно брать в руки.

На стол с тяжёлым стуком лёг воронёный «браунинг».

– Теперь фонари, – продолжила Мари. – Полидор разыскал для меня две «летучих мыши». Заберём их в передней.

– А у меня вот что имеется, Павел Андреич подарил! – Оленька с победоносным видом предъявила блестящий никелированный цилиндрик – размером чуть больше пистолетика Веры Ивановны. – Это карманный электрический фонарик, Павел Андреич утверждает, что на них грядёт повальная мода. Дамы станут носить такие в ридикюлях, а у мужчин на жилетах появится ещё один специальный карман – для фонарика.

В прихожей Мари попросила остальных подождать и черкнула мужу несколько строк:

«Дорогой Серж! Если, вернувшись, не застанешь нас дома, знай, нарушить твой запрет меня вынудило дело чести. Если можешь, прости за своеволие, надеюсь на понимание, целую, твоя М.»

Глава 5

Кто там, в темноте?

24 января 1913 г.

– Это какое-то безумие! – воскликнул Сергей Ефимович, потрясая в воздухе запиской жены. Схватив со стола звонок, он вызвал камердинера, а когда тот явился, спросил:

– Полидор, голубчик, прошу тебя ещё раз – припомни подробности… Перед уходом была ли госпожа взволнована, опечалена… Или наоборот, шутила?

– Я всё прекрасно помню, – обиженно отозвался старый слуга. – Дамы спешили-с, Мария Ипполитовна попросили подождать, а сами быстро-быстро стали писать. Велели сразу передать вам, как воротитесь, что мной в точности и исполнено-с! А после дамы вышли из дому и тотчас же наняли извозчика, но куда приказали везти, я не слышал... Да, вот ещё… При них имелся большой саквояж – тот, что вы из Парижа привозили, а что в нём такое – хоть убейте, не осведомлён-с.

– Вот видите! Там фонари, в саквояже, точно вам говорю! – подал голос Павел Циммер.

– А-а, молодой человек, вы всё ещё продолжаете держаться своей версии с дверцей на Николаевской набережной? – осведомился Сергей Ефимович. – Гонялись бы лучше за шляпными лентами, у вас это получается лучше, нежели думать головой.

От ледяного тона Олиного дяди Павел глубже втиснулся в кресло, в котором сидел, ни жив – ни мёртв, с того самого момента, как сознался во всём: и в поездке на каток, и в последующей слежке за Семёновым и, наконец, в сегодняшней оплошности с лентами.

«Зачем! Зачем не отказался я тогда идти за стариком?! – кусая губы, думал молодой человек. – И почему не рассказал всё сразу?! Пусть бы мне тогда отказали от дома, зато Оленька нынче была бы здесь! Осёл! Какой же я осёл!»

– Однако, уже четверть первого ночи! – объявил профессор Щербатский, взглянув на часы. – Вот будет номер, если окажется, что сестрица устроила всё это в отместку за твою, Серж, гулянку с Распутиным по трактирам! Представь только, наши дамы сейчас сидят в каком-нибудь ресторане и посмеиваются, попивая глинтвейн…

– Что за вздор у тебя на уме! – возмутился Крыжановский. – Неужели и ты тоже лишился здравого смысла?! Знаешь, хочу тебя попросить Фёдор…

– Знаю – виноват, знаю – не доглядел! – взвился Щербатский. – Но, уволь, Семёну звонить больше не стану, сам он к аппарату подходить не желает, а с глупой горничной болтать – слуга покорный! Нет там наших дам, иначе бы уже отозвались.

– Я не о том, – досадливо дёрнул головой Сергей Ефимович. – Дело принимает скверный оборот. Похоже, их выманили из дома нарочно…

– А я думаю, ты преувеличиваешь! – возразил Щербатский. – Никакой Орден тут ни при чём! Распутин – мошенник известный и по-своему виртуозный, он себя выгородить хотел, вот и наплёл разного. Не понимаю, как ты ему вообще поверил?! Ах, да, ещё ведь приходил этот твой Искра… Однако, покойник показался мне персонажем комическим, этаким современным Пьеро – разве серьёзная организация станет отправлять такого на дело?! Проходимцы – вот кто такие твои гипотетические «ахейцы»! Комедианты! Да что там комедианты –крысы, которые после неудачного покушения попросту попрятались в норы. А мы тут сидим, дрожим от страха, я лекции в университете отложил… Смешно, право…

– Позвольте, Фёдор Ипполитович, – робко подал голос Циммер. – Но те люди, которые заказывали световой проектор и генератор, пусть и походили на комедиантов, но несерьёзными их никак не назовёшь. К тому же, они производили впечатление людей образованных…

Павел хотел ещё сказать, что господин, за которым они с Оленькой следили, как раз таки, весьма напоминал крысу, спешащую в нору, но, не сумев подобрать слов, замялся.

– Будет вам, юноша, – махнул рукой профессор. – Сразу видно – человек вы в светских делах неискушённый. Вокруг Гришки Распутина вечно вьются разные проходимцы и, поверьте на слово, все, как один, образованные донельзя! Кто-то из них и сделал вам заказ.

– Вот что, господа! – пришёл к определённому решению Крыжановский. – Томить себя ожиданием более не собираюсь, а потому немедленно отправлюсь к Семёнову. Вы со мной?

– Что это даст? – не оставляя скепсиса, спросил Фёдор Ипполитович.

– Это позволит убедиться, что наших дам действительно нет в камергерском особняке, далее, допросив Семёна, мы непременно выведаем тайну двери на набережной, а ещё, поездка позволит убить время до окончательного разъяснения твоей собственной версии с рестораном. Таким образом, либо подтвердится какая-то из оптимистичных версий, либо останется последняя и наихудшая из них – похищение.

Сергей Ефимович тяжело вздохнул и взялся за колокольчик, намереваясь вызвать кучера.

Щербатский с Циммером объявили о своём согласии присоединиться к поездке, при этом профессор меланхолично заметил:

– Когда вооружённый отряд совершает вылазку из осаждённой крепости, это подчас выглядит не военной операцией, а лишь жестом отчаяния...

В «осаждённой крепости» оставили крепкий гарнизон в лице старого Полидора, снабжённого надлежащими инструкциями, и вскоре кучер Софрон увозил маленький отряд в морозную тьму.

Ещё издали стало видно, что ни одно окно не светится в камергерском доме – он словно вымер, этот дом.

«Вот и пропала надежда на благополучный исход, – холодея, подумал Сергей Ефимович. – Даже лампадки у икон не горят. А я уж нафантазировал мирную картину: Вера разливает чай в гостиной, дамы беседуют, перемывают косточки знакомым…»

– Может, там совсем никого нет? – тихо спросил Павел, снова вспомнив, как пожилой, похожий на крысу господин крался по набережной. – Хозяин ведь мог уйти по своим таинственным делам.

– Бьюсь об заклад, Семён у себя. Спит, как медведь в берлоге! – крикнул неунывающий Фёдор Ипполитович. – Хорошо бы ещё прислугу на ночь не отпустил, а то не достучимся.

Стучать действительно пришлось долго, да что там стучать – грохотать! Уже хотели уходить несолоно хлебавши, когда на втором этаже зажёгся тусклый огонёк, и через пять минут сонный злой голос спросил из-за двери:

– Кто здесь?!

Прибывшие назвали себя и тотчас были впущены в дом, где пред ними в ночной рубашке и колпаке предстал его превосходительство господин камергер. Мерцающий свет керосиновой лампы, которую Семён Васильевич держал в руке, освещал весьма растерянное и напуганное лицо. Да-да, вне всяких сомнений – именно напуганное!

– Что? Что случилось?! – начал он, не озаботившись поприветствовать нежданных гостей.

– Пропали Мари с племянницей. Из нашего дома они ушли вместе с Верой и до сей поры не возвращались! – сухо ответил Крыжановский, а Щербатский добавил:

– Горничную твою следовало бы поучить манерам, ни в какую не пожелала тебя будить… Кстати, где эта ехидна?

– Ох, ты, беда-то какая! – заохал старик. – Я себя скверно почувствовал и лёг сегодня пораньше, а прислуге разрешил уйти, как всё закончит. Вот ведь напасть: похоже, Верочки сейчас нет у себя-с, она спит чутко, и давно бы услыхала, как вы стучите. Пойдёмте же!

Хозяин дома привёл гостей к спальне супруги, постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошёл. Комната оказалась пуста, а кровать не разобранной.

– Что же это, право? Ведь прежде она никогда-с!.. Где же теперь искать?

Крыжановскому надоело слушать старческие причитания, и он твёрдо сказал:

– Где искать, спрашиваешь?! Что же, кое-какие соображения на сей счёт у нас имеются! На Николаевской набережной, там, где дверь, ведущая под землю, вот где!

Услышав эти слова, Семёнов побледнел так, что стал похож на мертвеца.

– Я не понимаю, право, господа…

– Полушубок, что висит в прихожей, тот самый… – горячо зашептал Циммер.

– Всё ты понимаешь, Семён! – раздражённо бросил Щербатский. – Эти дети заметили, как ты садишься в трамвай, и из озорства решили проследить за тобой. Потом они, как водится, проговорились Вере…

– Не может быть! – отчаянно вскрикнул камергер и тяжело опустился на кровать.

– Ещё как может, вот, изволь ознакомиться! – Сергей Ефимович сунул ему записку, которую оставила Мари.

– Будет тебе, – ласково сказал Щербатский. – Здесь все мужчины, мы уж точно не упадём в обморок от признаний в запоздалой и греховной любви. Дело, ведь, наверняка в какой-нибудь юной курсистке, которая так нуждалась в покровительстве убелённого сединами человека? Бывает…

– Вы не понимаете!!! – взвизгнул камергер, хватаясь за сердце. – Это катастрофа! О, я старый болван!

– Тоже ещё нашёл катастрофу! – возмутился Фёдор Ипполитович. – Великое дело – жена застукала!

– Что там, за железной дверью, Семён? – потерянно спросил Сергей Ефимович, который по поведению старика прекрасно понял: дело обстоит гораздо хуже, нежели полагал шурин.

Вопрос пришлось повторить, ибо Семён Васильевич сидел, уставившись в одну точку и, казалось, совершенно отрешился от происходящего.

– Нет там ничего странного… Сточные коллекторы, вот и вся недолга, – произнёс он, наконец.

– Так какого лешего тебе там понадобилось?! – взорвался Крыжановский.

Поскольку Семён Васильевич не ответил, слово взял Фёдор Ипполитович.

– Оставь его, Серж. Не желает сознаваться, и пусть себе, нам его дурно пахнущие тайны ни к чему. Уж я свою сестру знаю, в канализацию она нипочём не полезет, хоть ты тресни. Следовательно, можно предположить, как оно случилось на самом деле. Дамы потоптались на набережной, может, даже вошли в дверь, но пробыли там лишь до тех пор, пока не испачкались в дерьме, и не осознали, где именно очутились. А дальше просто ретировались. О, я прямо вижу, как они, после своего пикантного приключения, негодуют, как жалуются друг другу на нас, мужчин. Естественно, в такой ситуации самым разумным исходом представляется ресторан с глинтвейном! А как же иначе? Натурально, они сейчас где-то гуляют, а вовсе не похищены Орденом Мартинистов...

– Нет, Фёдор! – по-стариковски пронзительно воскликнул Семёнов. – Они пошли в коллекторы, и даже дальше. Теперь я в этом уверен…, а тогда решил по простоте, что услыхал другую группу, о которой мне знать не положено…

– Ещё одна версия? – удивлённо поднял брови Щербатский.

– Изволь помолчать! – осадил его Крыжановский, и выжидающе уставился на Семёнова.

– Да-с, уверен… – произнёс тот, снова хватаясь за сердце. – Нужно срочно ехать… Сейчас, через пару минут сердце отпустит, и немедленно отправляемся. Эх, не опоздать бы!

Семён Васильевич несколько раз с усилием выдохнул воздух, а затем вскочил на ноги.

– Ну-с, всё, кажется обошлось, – сказал он, улыбаясь через силу, но тут же с исказившимся от боли лицом рухнул на пол.

Пока Щербатский и Циммер поднимали старика и укладывали на кровать, Сергей Ефимович схватил лампу и принялся искать в комнате лекарство. Много времени это не заняло – в прикроватной тумбочке Веры Ивановны, среди прочего, обнаружился нитроглицерин в шоколаде[92]. Удачная находка стала для больного камергера настоящим спасением. Придя в себя, он немедленно схватил Крыжановского за руку и произнёс:

– Я страшно виноват перед всеми и, в наибольшей степени, перед своей супругой. Но, уж дальше придётся без меня расстараться – укатали сивку крутые горки-с…

– Куда ехать, Семён? – мягко спросил Щербатский.

– Скажу-с… Но, прежде, выслушайте, с чем придётся столкнуться. Клянусь, говорить об этом непросто, но не из-за сердца – отнюдь, а оттого, что обстоятельства заставляют делать выбор между доверенной мне тайной и спасением супруги-с. Впрочем, помешать чему-либо вы всё равно не в силах, а вернуть женщин шанс есть. Придётся уж как на духу-с… А там судите старика как заблагорассудится! Я ко всему готов, пусть даже к эшафоту…

***

Когда наёмные сани подкатили к Николаевской набережной, Марию Ипполитовну обуял страх – совершенно безотчётный и какой-то потусторонний. Стыдно, конечно, но так не хотелось больше тайн, сникла всяческая женская солидарность, теперь мечталось лишь об одном: поскорее воротиться в уютную свою гостиную… Нет, занавеси там, пожалуй, менять не стоит – очень уж они славные и родные…

Расплатившись с возницей, дамы огляделись. Вокруг пустынно, куда-то подевались все прохожие. Нева – молчаливая и неподвижная – кажется покойницей, которая уже успела остыть и посереть. Грязно-белая земля молчит, ей в противовес мрачное небо угрожает криком сотен птиц – чаек и ворон, зачем-то объединившихся в какое-то зловещее содружество. В облаках угадываются пугающие образы, которые медленно плывут, видоизменяясь и приобретая еще более ужасающие очертания. Кажется, что это тысячи душ усопших, но не упокоенных, проносятся над головами, пророча немалые беды…

– Быстрее же, быстрее! Вера Ивановна, Мария Ипполитовна, душечки! Вот ступеньки к реке, потом пройти немного, а там и до заветной дверцы – рукой подать! – захлебываясь, таинственным шепотом звала Оленька, сбегая по лестнице на одетую в гранит набережную Невы. Старшие дамы, подхватив длинные подолы, едва поспевали за девушкой.

Ускорив шаг, они оказались, наконец, у цели. В глубине ниши действительно обнаружилась низкая – куда меньше человеческого роста – окованная железом старинная дверца.

– Что, если она закрыта изнутри? – выказала первое опасение Мария Ипполитовна.

– Узнать об этом мы можем лишь одним путем, – ответила ей Вера и смело надавила на изогнутую ручку. Дверь, до того казавшаяся плотно запертой, бесшумно поддалась нажиму, открывая темный проход. Пахнуло влажным и тяжелым подвальным духом. Мари, ахнув, поморщилась.

– Какой ужас! Верно, это вход в подземные коммуникации, о которых я слыхала столько страшного! Газеты каждый день пишут – в Неву из коллектора выбросило неопознанное тело! – воскликнула Мари.

– Сильна ты, матушка, страху нагонять, – осадила её Вера Ивановна. Оленька только вздохнула: что поделаешь, сама напросилась! Теперь нельзя даже виду подать, иначе самое интересное – тайна – пройдет мимо, ведь тётушке ничего не стоит отослать её домой. Милый ребенок, она даже не задумывалась о том, что тайна может быть по-взрослому скучной, а то и вовсе неприглядной, недоброй…

…Запалив «летучие мыши», женщины стали друг за дружкой пробираться сквозь дверцу. Возглавляла процессию Вера Ивановна, следом, закрывая нос кружевным платком, двигалась Мария Ипполитовна, за ней легкой тенью поспевала Оленька. В тусклом свете фонарей виднелись ступени, ведущие вниз. Вся канализация с ее малоприятным нутром простиралась под городом на десятки километров, и мало кто знал полный план её туннелей.

Тут Мария Ипполитовна, чья способность к рассуждениям сильно сковывалась страхом, наконец, спохватилась:

– Оленька, девочка моя, молю тебя – вернись назад, пока еще не поздно! Мы с Верой Ивановной – женщины взрослые, авось, как-нибудь обойдется, а тебе незачем здесь быть. Не надо геройства, я с самого начала противилась твоему участию в предприятии, а теперь и вовсе нехорошо выходит…

– Тетушка, позвольте остаться – вдруг и я на что-нибудь сгожусь, – с жаром возразила девушка.

– Пусть уж идет, – вздохнув, решила исход спора Вера Ивановна.

Ступени вскоре кончились, и женщины оказались в проходе, ведущем направо. Путь предстоял нелёгкий – идти приходилось по нескольким толстым заржавелым трубам, образовывавшим нечто вроде дороги.

Под трубами журчит вода, и о том, глубока ли она, остаётся только догадываться, не говоря уже о возможном происхождении и составе. Больше всего неприятностей, конечно же, доставляет запах – кажется, он пропитал волосы, одежду. Не спасают ни надушенные платки, ни нюхательная соль, запасённая Верой Ивановной – зловоние усиливается, стремясь победить и выжить отсюда непрошенных гостей. Вдобавок к запаху, звуки тоже окружают и наступают со всех сторон: где-то неподалеку слышно как падают капли, то и дело на границе слуха возникают неясные шорохи и постукивания, но стоит только попытаться определить природу этих звуков, как они немедленно пропадают.

Проход неширок, и женщины, осторожно переставляя ноги, при движении придерживаются за стены. Весьма кстати оказался фонарик Ольги – он исправно даёт яркий узкий луч, помогающий освещать особо опасные участки и ориентироваться в движении.

К слову сказать, опасных участков встречалось немало. Оступившись на скользкой трубе, Мари оказалась по щиколотки в воде. Высокие голландские боты защитили от проникновения влаги, но сами безнадежно испортились, таким образом, пожертвовав собой ради хозяйки.

Вера Ивановна оглянулась на вскрик родственницы, но даже не остановилась, а лишь пошутила: дескать, это первое боевое крещение. Пришлось Марии Ипполитовне смириться и идти дальше.

Преодолев, таким образом, какое-то расстояние спутницы услышали омерзительный писк и, практически одновременно, в воду с трубы смачно шлепнулось толстое крысиное тельце, подняв фонтанчик брызг.

Едва подавив крик, Мари замерла. Ещё миг – и нахлынет паника…

– Ну, ещё бы! – рассмеялась рядом мадам сочинительница. – Разве можно обойтись без такой колоритной детали: мрачное таинственное подземелье, три напуганных женских существа… Да даже если бы тут не оказалось крыс, воображение само бы их дорисовало…

– Не вижу почвы для веселья, – переведя дух, объявила Мари.

– Для веселья – нет, зато какая великолепная почва для будущего сюжета! – воодушевлённо воскликнула Вера Ивановна. – Ах, душечка, я так тебе благодарна! Какое замечательное приключение! Знаешь, мой литературный наставник, граф Рочестер, в последнее время часто пенял мне на постность текстов, я же ничего не могла с этим поделать – ярких впечатлений не доставало, ведь в нашей повседневности таковых взять негде. Но теперь – другое дело, я просто впитываю в себя впечатления, а по окончании нашего замечательного приключения, чувствую, бумага просто задымится под моим жарким пером…

– Вот именно – по окончании! – перебила Мари, весьма удивлённая стойкостью духа тщедушной и болезненной мадам. – Я же серьёзно опасаюсь, что отвратительный мохнатый насельник этих мест, а также его собратья – не худшая из угроз, поджидающих нас впереди.

– Так обнажим же оружие и, марш – навстречу опасности! – задорно провозгласила Вера Крыжановская, и тут же выполнила собственную команду.

Мари и Оленька переглянулись, последняя при этом покачала головой, как бы выражая сомнение в том факте, что возраст их спутницы действительно перевалил за полвека.

Тоннель закончился развилкой. Искательницы приключений остановились, решая, куда дальше направить стопы, когда вдруг Мари заметила, как впереди, из-за левого поворота, забрезжил едва видимый глазу колеблющийся свет.

– Тушите фонари, быстрее! – негромко приказала она остальным. – Смотрите, впереди кто-то есть!

Ошибки возникнуть не могло – из левого прохода действительно изливался неровный свет.

«Такие отблески может давать свеча на бочке, вокруг которой склонились жуткие разбойничьи рожи, замыслившие холодящее кровь преступление. А здесь их постоянное место сбора, – внутренне сжавшись от ужаса, Мари окаменела, тогда как мозг продолжал услужливо рисовать картины одна ярче другой. – Либо это логово чудовищной банды душителей, точно таких же, как те, чьё дело расследовал Серж много лет назад в Вильно! Неужели мы сами, добровольно, идем сейчас в их обагренные кровью лапы?! Что, если душегубы тоже заприметили свет наших фонарей, и сейчас выскочат из-за угла?! О, зачем я так легкомысленна! Что сделалось с той благоразумной Мари, которою я слыла до сегодняшнего утра? А ведь ещё осуждала господина Циммера за беспечность! Да его поездка на каток – невинная шалость, в сравнении с моими собственными деяниями. Зачем не остановила я выжившую из ума Верочку…»

– Мне боязно! – одними губами шепнула рядом Оленька. Протянув руку, Мари нащупала руку девушки и сжала ее.

В темноте слышится лишь лёгкое дыхание и частое биение сердец трёх женщин. Но вот к этим звукам добавляются новые – мужские голоса. О чём говорят – неизвестно, ибо голоса (о счастье!) не приближаются, а наоборот, удаляются. Верно, так и есть, ведь и свет меркнет тоже.

Признаки чужого присутствия давно исчезли, но путешественницы ещё долго стояли в темноте, стараясь не издать ни звука. Ольга, все это время сжимавшая руку тетки, наконец, ослабила хватку, и Мария Ипполитовна стряхнула оцепенение.

– Что же, надо двигаться далее – они ушли, – донёсся возбуждённый голос Веры Ивановны. – Теперь ясно, куда нужно идти: последуем за неизвестными…

– Да вернись, наконец, в ум, матушка! – зашипела на нее Мари. – Назад, и немедленно!

– О нет, мой ум как никогда ясен и нынче повинуется мне беспрекословно! – хихикнула мадам. – Мы не одни в подземелье, это ясно. Но кто сказал, что только впереди кто-то есть? Вдруг и сзади, по нашим следам, сейчас идут, а? Повернём, и обязательно столкнёмся нос к носу с преследователями, но если двинемся вперёд, то никоим образом не пресечёмся ни с теми, что сзади, ни с теми, что идут перед нами. Понимаешь, о чём я?

Мария Ипполитовна от владеющего ею ужаса ничего не могла понимать, она могла лишь положиться на чужое понимание ситуации, а потому просто последовала за отчаянной писательницей.

Вновь двинулись вперед, на этот раз не зажигая «летучих мышей», а пользуясь лишь замечательным подарком влюблённого инженера. Старались ступать мягче и не переговариваться без особой надобности. Идти пришлось долго, к счастью, развилки больше не попадались, а только многие повороты, какие-то ниши, да зарешёченные туннели, которыми вряд ли кто-либо недавно пользовался. Периодически Вера Ивановна останавливалась и принимала такой вид, какой бывает у легавой собаки, когда та делает стойку. Ко всеобщему облегчению, ни света, ни голосов больше не обнаруживалось.

Кажется, этот ужасающий путь никогда не кончится: время прекратило своё течение, нет больше города Петербурга, и Империи тоже нет, как, впрочем, и остального мира. Есть только зловонный проход, уходящий в бесконечность.

«Но, что это, неужели почудилось? Да нет же, на лице и вправду ощущается легкое дуновение! Может, выход уже близок?», – Мари непроизвольно ускорила шаг и, наверное, наступила бы на пятку Вере Ивановне, если бы последняя, в свою очередь, не рванула вперёд как призовая лошадь. По пути попадались какие-то помещения, но дамы промчались мимо, не глядя и не останавливаясь.

Вскоре они увидали лестницу, ведущую вверх, к свету. Подземелье кончилось, впереди действительно ждал выход – квадратный проём. Сорванная с петель дверь лежала рядом, что выяснилось сразу же, как только дамы вышли на воздух. На землю уже опустились сумерки. Несколько секунд путешественницы с наслаждением вдыхали чистый морозный воздух, очищая легкие от наполнявших их отвратительных миазмов, а затем обнаружили, что дверь из которой они только что вышли – это дверь склепа, а вокруг, насколько хватает взгляда, протянулись стройные ряды могил.

Мария Ипполитовна горестно всхлипнула. На секунду появилась упоительная мысль, что она спит и видит дурной сон, что этот сон вот-вот должен окончиться, но – увы! – мысль рассеялась, лишь только безжалостный ветер швырнул в лицо пригоршню снежного крошева.

Вера Крыжановская, напротив, выглядела совершенно довольной.

– Смоленское кладбище. Поразительно, мы проделали под землёй такой путь… Почти весь Васильевский остров отмеряли. Поразительно! Посмотрите-ка, на кладбище снег намного белее городского! Эту особенность непременно надо запомнить и потом описать…

– Давайте просто уйдем отсюда, и всё! – предложила Мари.

– Нет, не всё, смотрите, смотрите – вон они! – выразительный шепот Веры Ивановны свидетельствовал, что достойная дама достигла весьма высокой степени экзальтации.

Между захоронениями, далеко впереди, будто от ветра трепетал призрачный свет, на фоне которого чьи-то неясные мелькающие тени, как и тени деревьев, казались привидениями-исполинами, вышедшими из-под земли ради своих устремлений, чуждых миру живых.

– Неужели тем людям не страшно на кладбище, ведь уже почти ночь? – наивно поинтересовалась Оленька.

– Выждем, и двинемся за ними. Необходимо выяснить всё до конца, – твёрдо ответствовала писательница. – А если там Семён, то ему придётся многое нам объяснить.

Мысль о том, что среди пугающих теней впереди может оказаться муж Веры Ивановны – такой родной и домашний Семён Васильевич, некоторым образом воодушевила Мари. Вдалеке басовито ударил колокол, к нему присоединились другие, и вот над мёртвой землёй поплыл заунывный перезвон.

Двигаясь вдоль могил, Мари всеми силами старалась не думать о том, где она сейчас, но в голову как назло лезла всякая дрянь: припоминались сообщения из числа тех, что обычно печатают на последних страницах газет – о необъяснимых происшествиях; леденящие кровь истории об упырях и неупокоенных душах, только и ждущих, когда какой-нибудь простофиля забредёт ночью на кладбище.

Припомнился также случай из детства, когда брат Феденька из озорства запер сестренку в темном чулане.

И тот панический ужас перед неизвестностью и мраком вновь выплыл как марево из обиталища жути, протянул к тебе мертвенно-ледяные руки, и вот-вот достанет, дотронется. И тогда просто умрешь от страха или провалишься в темную бездну безумия. И эта бездна накроет тебя с головой, как, случается, на море накрывает волна. И ты захлебнешься, задохнешься в собственном крике, надсаживая горло и сжигая легкие…

Подавив очередной приступ страха, Мари продолжала идти, ничем не выказывая перед остальными, насколько ей плохо. Идти было трудно – ноги то и дело скользили на мерзлой земле, чтобы не упасть, приходилось хвататься друг за дружку, а то и за могильные плиты и кресты. Вдруг Вера Ивановна резко остановилась и подняла руку. Впереди отчётливо слышались голоса, и один из них, вне всяких сомнений, принадлежал Семёну Семёнову.

– Далеко ли ещё? – спросил кто-то незнакомый по-французски, а Семёнов также по-французски ответил:

– Кладбище скоро закончится, блистательные братья. А там останется пройти не больше мили.

– Очень утомительный путь, очень! – присоединился некто третий, весьма ворчливый.

– Зато полностью безопасный. Ни одна живая душа не знает о нас, –почтительно возразил Семён Васильевич.

– Да, вы правы, Посвященный брат, безопасность – превыше всего, – примирительно сказал первый из собеседников. – Нас предупреждали, охранное отделение в России зря свой хлеб не ест, его агенты могут скрываться повсюду, к примеру, вон за тем надгробием со склонённой фигурой. Мне там почудилось какое-то движение…

– На кладбище всегда чудится нечто эдакое, Рыцарь, – с усмешкой сказал ворчун. Однако нам не стоит здесь задерживаться, мне, признаться, тоже не по себе. Предлагаю продолжить путь.

Голоса смолкли, снег заскрипел под ногами идущих.

– Ну, что я говорила?! – победоносно осведомилась Вера Ивановна. – Ах, милейший супруг мой Семён Васильевич, ах, дражайший Посвящённый брат, уж теперь я вам задам!.. Обещали же порвать с масонскими играми, так вот как вы держите слово?! Пойдёмте же, дорогие мои наперсницы, надеюсь, теперь страх окончательно покинул вас?

У Марии Ипполитовны действительно отлегло от сердца. Ну, какая, к шуту, угроза может исходить от Семёна Васильевича? Да и спутники его – несомненно, люди благородные, к тому же, им и самим на кладбище страшновато.

– А я догадываюсь, куда они направляются, – дрожащим от сдерживаемых чувств голосом объявила Вера Ивановна. – В пустующий театр Ширяева, я там не раз бывала с Семёном. Так давайте же проберёмся следом и посмотрим, что происходит. Я знаю в театре все входы-выходы – нас никто не заметит.

– Какой в этом смысл? – нахмурилась Мари. – Ведь ясно же: в деле не замешана женщина, а членство в тайном обществе – не такая уж провинность, дома вы с Семёном легко с нею разберётесь. Предлагаю вернуться, я устала, моя обувь промокла и студит ноги…

– Долой здравый смысл! – взвизгнула писательница. – Отринь тяготы и невзгоды, Мари, и не бросай меня сейчас, когда цель так близка!

– Тётушка, не бросайте, пожалуйста! – взмолилась Оленька. – Ведь это так загадочно и интересно, точь-в-точь, как в cinema.

«Твой дядя ведь станет волноваться…» – хотела возразить Мари, но тут в голове отчётливо всплыло воспоминание, как сама она не находила себе места от волнения в ту ночь, когда Серж гонялся за Распутиным, и при этом оказался настолько чёрств, что даже не удосужился телефонировать домой.

Мари вскинула голову и с ухмылкой произнесла:

– Веди, о, Кассандра, мы вверяем тебе наши судьбы!

Глава 6

Театр будущего

24 января 1913 г.

Лежащий на жениной кровати камергер Семёнов слабым голосом произнёс:

– Господа, вы упоминали Орден Мартинистов… Похоже, наши дамы непосредственным образом пересеклись с ним. Это обстоятельство побуждает сделать признание, что я душой и телом принадлежу этому славному Ордену-с!

Крыжановский со Щербатским переглянулись, а Циммер вздрогнул и пристально посмотрел в лицо говорящего. Тот продолжил:

– Посмотрите, Россия, при всех её богатых возможностях, топчется на месте и не может двигаться вперёд, зато Европа устремляется в будущее семимильными шагами-с. Там столько свежих веяний… Отто Вейнингер[93], Карл Маркс и прочие. Спрашивается, что мешает нам иметь собственного Маркса? Да азиатчина наша мешает, господа, и самобытность – душим новое и великое на корню-с! Щегловитов со своими черносотенцами, купчины необразованные, да Гришка Распутин – вот кто нынче в России правит бал! Эх, прогнило всё! А Государственная Дума – разве это парламент? Карикатура-с, да и только! Нет, нашей великой стране нужен новый порядок! Сегодня как никогда нужен! Монархия себя изжила-с, будущее за Учредительным собранием! Все это видят… Да что там говорить, даже такой старик, как я, смог принять, но воз и ныне там!

Слушая, Крыжановский не мог понять, как подобные мысли могли появиться в голове придворного столь высокого ранга – камергера личной канцелярии Его Императорского Величества, да что там камергера… Члена собственной, Сергея Ефимовича, семьи! «Вот так неожиданность!» – на время действительный статский советник даже позабыл о пропавших женщинах и запальчиво крикнул:

– Что ты несёшь, Семён! Кому, как не тебе, знать о наших реформах – тех, которые проводились ранее, и проводятся сейчас…

– Да полно! Земство они взялись развивать, да переселение народов устроили-с, – презрительно скривился Семёнов. – Ежели хочешь знать, твой проклятый Столыпин – хуже всех! Ведь он чуть не погубил Россию! Нет бы, повести её европейским курсом в двадцатый век, а он что затеял?! Собственный путь?! Третий Рим, византийщина?! Это всё в прошлом, господа! Да-с, в прошлом шестнадцатый век – преданья старины глубокой, чтоб ему!

Семёнов поморщился, несколько раз с усилием выдохнул воздух, затем продолжил:

– Думаете, Европа станет мириться у себя под боком с эдакой возрождающейся Византией? Никогда! Поэтому, либо мы вернёмся на европейский путь мягко и безболезненно, либо в недалёком будущем нас ожидают кровавые войны и революции. А дальше – только раздробленность и гибель. Ибо, куда нам против просвещённого Запада хвост петушить?! Проиграем-с!

– Вот так вот – ни много, ни мало! – развёл руками до сих пор молча слушавший Щербатский.

– Орден Мартинистов, в котором я имею честь состоять, предлагает наилучший путь, – не обращая внимания на реплику профессора, продолжил камергер. – Организация наша имеет международный характер и объединяет наиболее острые умы Старого и Нового Света, а также России-с...

– Столыпина вы убили, ведь так? – быстро спросил Крыжановский. – Да и на меня покушение – не ваша ли работа?

– Я в Ордене недавно, и моя степень посвящения не позволяет знать подобные вещи, но даже если так, то что же? – вскинулся на миг старик, но тут же снова скривился от сердечной боли. – Столыпин всем мешал, не только Ордену. Это не убийство, а лишь хирургическая операция… Удаление гнилого зуба, если угодно-с…

– Я – тоже гнилой зуб? – изумился Сергей Ефимович.

– Обещал же, что скажу всё, как на духу! – невесело усмехнулся Семёнов. – Так не взыщи-с.

– Да ты, братец, и иное обещал, виноват, мол, перед всеми, – напомнил Крыжановский. – Однако, похоже, виниться передумал. Что, нигилизм перевесил ценность жизни собственной супруги?

– Нет же, вину свою прекрасно вижу, – поник головой старый вольнодумец. –Она в том и состоит, что я не сумел убедить в здравости идей Ордена даже членов своей семьи-с, даже Верочку… Вышло скверно… И не нужно на меня так смотреть, не нужно – без того тяжко. Ну, зачем, зачем она это затеяла?! Зачем сунулась, куда не следовало?! Ведь столько лет мы в браке, разве я хоть раз давал повод для подозрений в супружеской измене-с?!

– Как низко всё, что ты говоришь, – Сергей Ефимович настолько растерялся, что не сразу смог найти подходящие к случаю слова. – Да ты просто мерзавец, братец! Чувствую себя так, словно за карточным столом поймал шулера – глядь, а то мой родственник. Щегловитова он ругает! Да ты ничем не лучше: отличие между вами лишь в том, что его черносотенцы раскачивают государственную лодку справа, а твои мартинисты – слева. Вред же одинаковый – нет никакой разницы, от чьего толчка лодка перевернётся...

– Где женщины, Семён? – сквозь зубы спросил Фёдор Щербатский, положив руку на плечо шурину и, таким образом, останавливая его излияния.

– Если не заблудились по дороге-с, в чём я лично сомневаюсь, то пришли в недостроенный театр Ширяева, что слева за Смоленским кладбищем на Васильевском. А там, по всему выходит, они тайно присутствовали на собрании Ордена. Это серьёзное преступление, ибо там обсуждались весьма важные тайны…

Семёнов замолчал и прикрыл глаза. Щербатский вынужден был подстегнуть его вопросом:

– Какого рода тайны?

– Откуда я знаю? – раздражённо обронил камергер. – В Ордене я лишь Помощник, и не вхож во Внутренний круг. Моё поручение состояло в подготовке собрания и обеспечении строжайшей конспирации-с. Я тайно водил делегатов и полагал, будто сумел всё исполнить наилучшим образом. А вышло вон как –собственная жена, изволите видеть, выследила-с! La sauvagerie improbable[94]!

– Да уж, пост камергера двора променять на дурацкое звание Помощника – это вне здравого смысла. Балы бы лучше продолжал организовывать, а не сборища убийц, – презрительно заметил Крыжановский. – Оно изящнее выходило.

– Собрание давно закончилось, и братья разошлись, – не вступая в перепалку, продолжил камергер. – Но что сталось с нашими женщинами – можно только гадать. В театре-с постоянно находится сторож – бывший матрос. В Ордене есть Стражи, которые занимаются вопросами безопасности… Не знаю… Боюсь, как бы не случилось непоправимое-с...

Крыжановский и Щербатский посмотрели друг на друга и, ни слова не говоря, вышли из комнаты. Циммер задержался и твёрдо сказал:

– Очень запоминающийся голос, ваше превосходительство. Я привык уважать чины и седины, но в данном случае очень сожалею, что не размозжил вам голову в тот день, когда вы появились у меня в мастерской под заячьей личиной, господин Люпус.

Через мгновение больной и раздавленный старик остался совершенно один в темноте, ибо безжалостный Павел забрал с собой лампу.

Более жалостливый Крыжановский подошёл в холле к телефонному аппарату и позвонил доктору Христофору. Свой поступок его превосходительство пояснил просто:

– Не хочется до конца дней терзаться мыслью, что лишил больного человека помощи, и тем убил. Бог ему судья, не я...

Затем Сергей Ефимович связался с жандармским дивизионом и потребовал подготовить к выезду пару-тройку человек, после чего без сожалений оборвал телефонный шнур – нечего оставлять старику соблазн, а то ещё, не ровен час, захочет предупредить своих орденских дружков.

– Совершенно отказываюсь понимать происходящее! – лишь только тронулся экипаж, заявил Павел Циммер. – Посмотрите, никто специально не выманивал женщин из дому, но они, если согласиться с догадкой подлого старика, всё равно непостижимым образом столкнулись с Орденом Мартинистов. Но при этом дали очень важную ниточку – театр.

– Да уж, впечатление такое, будто чья-то досужая рука искусно перетасовала события самым причудливым образом, словно колоду карт, – согласился Крыжановский.

– Это если верить Семёнову, а он совершенно свободно мог и приврать! – продолжил гнуть прежнюю линию Фёдор Щербатский. – Посмотрите-ка, все лица, выступающие орудиями незримых пока ещё «ахейцев» – милейшие люди. Поэт-идеалист Искра; Распутин, страстно мечтающий о спасении Императорской семьи; гениальный инженер Циммер, влюблённый в цвет электрик; и вот теперь Семён. А где же в таком случае злые кукловоды? Очень хочется взглянуть на них хоть одним глазком!

– Фёдор, недавно ты утверждал, будто в деле нет никакого Ордена Мартинистов, что Распутин лжёт, теперь вот не веришь Семёну. Не слишком ли много скепсиса? – поинтересовался Сергей Ефимович.

– Думаю, здоровый скепсис в нашем предприятии – вещица далеко не лишняя. Не будь её, Серж, ты бы не к Семёну домой помчался, а сразу на набережную. И сейчас мы бы направлялись не в театр, пусть и бездействующий, а блуждали по вполне действующей канализации. Согласись, театр предпочтительнее.

– Как ты можешь шутить в такой ситуации?! – возмутился Крыжановский.

– А я этому в Индии у британцев выучился, они веселятся тем пуще, чем хуже жизненные обстоятельства, – парировал Фёдор Ипполитович и без перехода воскликнул: – Глядите-ка, господа, молодцы-жандармы исправно несут службу, бдят по ночам не хуже меня самого! Хотя, может, они мирно почивали, а переполох поднялся после телефонного разговора с тобой, Серж?

Действительно, окна жандармерии ярко светились, было видно, как внутри двигаются чьи-то тени. На поверку оказалось, что одна тень принадлежит старому знакомцу – бравому штабс-капитану Цыганову, а остальные – трём его подчинённым. Не успел Крыжановский переступить порог, как штабс-капитан заорал дурным голосом: «Смир-рна» и, придерживая рукой шашку, двинулся навстречу прусским шагом. Не доходя пары шагов, снова крикнул:

– Ваш превосходительство! Дежурный по дивизиону штабс-капитан Цыганов! Осмелюсь доложить, выездная конная группа готова выполнять ваши распоряжения-с.

Столь выдающееся рвение заставило Сергея Ефимовича слегка поморщиться.

– Которые здесь конная группа? – спросил он.

– Вот эти самые – Сенько и Муходёр! – доложил дежурный офицер.

Обоих представленных жандармов Крыжановский также хорошо помнил – именно эта парочка вместе со штабс-капитаном конвоировала Искру, перед этим изрядно напортив в кабинете воздух сапогами.

Уловив взгляд его превосходительства, Цыганов пояснил:

– Как вы и велели-с, лучшие из лучших. Оба за усердие отмечены командиром корпуса лично-с.

– И кто из них застрелил покушавшегося на меня, э-э-э, террориста? – продолжил допытываться Крыжановский.

– Сенько расстарался, он у нас – лучший стрелок, – не задумываясь, ответил штабс-капитан.

– Так точно, ваш превосходи-тель-ство! – рявкнул поименованный жандарм.

– Отчего же не в ноги целился, голубчик? – пожурил его Сергей Ефимович.

– Никак нет, ваш превосходи-тель-ство! – ещё громче прежнего заорал лучший стрелок. – Дважды по ногам палил, ан не попал в бегущего-то. Апосля, как полагается, в туловище прицелился, а в таком случае промашки дать никак не мог!

– Ясно, – вздохнул Сергей Ефимович. – Ну, дело прошлое… Нынче же нам иное предстоит. Такое, что хороший стрелок придётся как нельзя кстати.

Далее он рассказал жандармам все обстоятельства исчезновения женщин, утаил лишь незавидную роль в произошедших событиях камергера Семёнова.

***

Вера Ивановна Крыжановская нисколько не грешила против истины, когда утверждала, что в недостроенном театре ей известны все входы-выходы. О, мадам писательница владела куда более обширной информацией, нежели утверждала вначале. И эта информация мощным водопадом изливалась теперь на головы товарок, пока вся троица осторожно пробиралась к зданию, молчаливо возвышавшемуся над пустынной округой:

– …Это ведь не обычный театр, это, можно сказать, театр будущего – вот как он задуман! Главная хитрость – сцена… Оля, девочка, смотри под ноги – где-то тут разлит битум, я раз подол испачкала, так юбку потом пришлось выбросить, ни бензин, ни керосин не помогли… Так, о чём я говорила? Ах да, сцена… Устройство её таково, что одновременно в спектакле могут принимать участие живые артисты, куклы-марионетки и синематографические образы – задник сцены представляет собой белый экран. Вы не смотрите, что снаружи театр стоит в лесах – внутри уже практически всё готово, даже часть декораций для премьерного спектакля – «Агамемнона» Эсхила – присутствует. Ах, Семён, Семён… Я так тебе верила, так понимала это твоё стремление защитить и поддержать гениев-новаторов, которым не дают творить наши чиновные держиморды. Ширяев, Циолковский… Ведь это стало и делом моей жизни тоже. Как смел ты воспользовался всеми этими замечательными людьми, а также и мной, несчастной, для прикрытия своих сатанинских делишек?! О, чтоб тебя хватил кондратий, подлый предатель!!!

– Вера, стыдись! – укорила писательницу Мари, ведь он муж тебе, какой бы ни был…

– Ничего подлецу не сделается, а мне так скверно, что ещё чуть-чуть, и лопну!

Возникла пауза, которой немедленно воспользовалась Оленька, задавшая очередной из своих наивных вопросов:

– Скажите, а почему вы так легко уверились, что здесь не замешана женщина?

– Ах, дитя, это ведь тайная организация, Орден Мартинистов, как я полагаю. А эти господа отродясь в свои ряды наш пол не берут. Мужские игры, так сказать!

– Дорогая Вера Ивановна, как интересно, я ведь совсем ничего об этом не знаю. Ни чуточки! – воскликнула Ольга.

– Ну, тогда слушай, – вздохнула мадам. – Все тайные организации, сколько их ни есть, одним миром мазаны – мечтают объединить человечество, то бишь, цель у них – сродни Вавилонскому столпотворению. Как дети, честное слово! Будто никогда не читали Святого Писания, не слышали о плачевной судьбе всех, кто в прошлые века занимался объединением народов…

– И я не слышала, – застенчиво сказала Оленька.

– Ну, Александр Македонский, Наполеон Бонапарт… Да мало ли их было, убийц, оправдывавших свои злодеяния великой целью…

– Думаю, они нас, женщин, к себе не пускают именно потому, что боятся – как бы мы не развенчали всю эту Вавилонскую бессмыслицу! – вставила Мари.

Мысль остальным дамам определённо понравилась – в равной степени и умудрённой жизнью Вере Ивановне, и весьма непосредственной девушке Оленьке. Более того, мысль эта удачно завершила разговор о тайных организациях, поскольку совершенно точно показала невозможность другого завершения, а именно – строительства Вавилонской башни.

Некоторое время искательницы приключений шли в молчании, которое, в конце концов, нарушил шёпот Веры Ивановны.

– Ну вот, почти пришли, сейчас следует взять правее – там должна стоять дворовая уборная для рабочих. От неё по тропинке проследуем до проёма, через который заносятся строительные материалы и – voila, мы внутри… Но погодите-ка, совсем упустила из виду… Ох, уж мне эти мужские игры… Надо думать, они выставили караул… Давайте послушаем!

Дамы остановились, и так же, как недавно в подземелье, принялись слушать темноту. Вскоре та отозвалась негромким звуком шагов. Кто-то прошёл мимо и остановился неподалеку. Чиркнула спичка, освещая нижнюю часть лица, человек прикурил сигару и отправился дальше.

– Это Аксель, сторож, – шепнула Вера Ивановна. – Неприятный субъект, я его немного знаю и… побаиваюсь

– И что же в нём такого пугающего? – с тревогой спросила Мари.

– Аксель – датчанин, бывший матрос. Муж говорил: здесь он скрывается от правосудия, вроде бы зарубил кого-то топором в пьяной драке, – пояснила мадам. – А ещё он держит большую обезьяну, весьма умную, между прочим…

– А зачем же такого наняли в сторожа? – удивилась Оленька.

– Сёмушка говаривал – сторожевому псу должно быть злым, – вздохнула Вера Ивановна. – Возможно, он прав – места здесь глухие…

Тут достойной даме в очередной раз припомнилось гнусное предательство мужа, и она разразилась в адрес благоверного проклятиями.

– Интересно, а у обезьян есть нюх? – спросила Оленька. – А то вдруг этот сторож выпустил животное, и оно сейчас идёт по нашему следу…

– Перестань говорить глупости! – со смехом одёрнула девушку Вера Ивановна. – Обезьяна животное тропическое, такой холод её просто убьёт... Она, как я уже говорила, очень умна, а значит, сейчас где-нибудь у печки, греет косточки. Нет, это же надо – сторожевая обезьяна! Ну, всё, шутки в сторону – вон он, проём. За мной, милочки, и ни звука!

Дамам удалось беспрепятственно проникнуть внутрь здания. Вера Ивановна и здесь продолжала весьма успешно руководить.

– В фойе и в зал идти нельзя, но я знаю, где спрятаться, чтобы нас не обнаружили, а мы, зато, всё увидели и услышали. Наверх, и только наверх! Думаю, у вас скоро появится повод удивиться – как всё замечательно устроилось. Оля, деточка, освети нам путь своим чудесным светочем!

Лестница привела под самую крышу, где высоко над сценой театра начинались какие-то мостки и рельсы.

Снизу доносился гул многочисленных мужских голосов – судя по всему, в зрительном зале проходил какой-то весьма жаркий спор.

– Вот и чудненько, – обрадовалась мадам. – Пока друзья моего дражайшего супруга столь увлечены своими играми, мы незаметно проскользнём у них над головой.

– Как это? – не поняла Мари.

– Приглядись-ка, что там над сценой? – хихикнула Вера Ивановна.

– Огромная корова, нет, пожалуй, лошадь, только гротескная какая-то. А, понимаю, это декорация к «Агамемнону» – Троянский конь, – догадалась Мари.

– Умница, так и есть, – пуще прежнего развеселилась мадам прорицательница.

– Не хочешь же ты сказать… Нет, нет, и ещё раз нет, я туда не полезу! – ужаснулась Мари. – Если даже не свалимся вниз, всё равно эти благословенные братья нас заметят или услышат.

– Ну же, милочка, нельзя быть такой трусихой, – подначивала мадам. – Акустика в зале – не ахти, ведь это изначально купеческий дом, а не театр...

– Да-да, тётушка, они там кричат, а нам не слышно, о чём именно, – ввязалась в перепалку Оленька. – А так хочется узнать... Представьте, может мы – первые в мире женщины, кому выпал шанс побывать на подобном собрании.

– К тому же, здесь находиться опасно, а внутри лошади нас никогда не найдут. Ещё бы, кому придёт в голову искать Кассандру в чреве Троянского коня?

– А мне Павел Андреич как-то пересказывал один роман Виктора Гюго, – снова вмешалась Оленька. – Там парижские дети прятались от невзгод в чреве большого деревянного слона. Так их тоже никто не смог обнаружить. Давайте же, тётушка… Тот ужасный человек с обезьяной… Здесь уже не так холодно, как снаружи, а значит, его животное может гулять свободно. Вдруг сейчас оно где-то рядом?

Последний аргумент сразил Марию Ипполитовну наповал – дама прекратила упираться и безропотно вступила на шаткие мостки вслед за Верой Крыжановской.

«Всего несколько шагов… Один, другой, третий…», – убеждала себя Мари, стараясь не глядеть вниз. Раз она потеряла равновесие, но идущая следом Оленька вовремя поддержала тётушку. Что касается писательницы, то в её субтильном теле, несомненно, обитал дух великой авантюристки: подобной храбрости, железной воле и удачливости могла бы позавидовать сама Жанна Д,Арк…

…Внутри деревянного коня оказалось хоть и темно, но вполне уютно, присутствовала даже лавка, видимо, предназначенная для того, чтобы актёры будущего спектакля не перетруждали ноги, сидя на корточках.

У Мари отлегло от сердца: такого чувства безопасности она не испытывала с момента, как вошла в дверь на набережной.

Между тем, спор среди собравшихся в зрительном зале разгорелся нешуточный. Теперь дамам всё было слышно. Некто визгливый кричал про какую-то «Аполлонию[95]», которая, якобы, уже забрала себе все привилегии, а теперь ещё и претендует на место во Внутреннем круге, по праву принадлежащее другим. Крикуну возражали: мол, Орден – организация иерархическая, а значит, надо слушать старших. Но визгливого господина подобные доводы не только не вразумили, но привели в ещё большую ярость.

– Это жалкий титулярный советник говорит мне? Да я старше вас чином на два ранга!

– Так то – на казённой службе, а в ложе старший как раз я…

– Господа, господа, будет вам, право! – пытался докричаться до спорщиков кто-то, взявший себе роль миротворца. – Хватит уже амбиций, хватит политики. Вспомните, ведь мы, Мартинисты – приверженцы духа. Давайте, наконец, прекратим дрязги и начнём говорить о работе над собственной сущностью, о моральном и интеллектуальном совершенствовании. А кому охота и дальше предаваться утилитаризму, может, стоит поменять окраску и перейти под знамёна Керенского и компании[96]…

Спор в зале продолжался в том же духе, а в тёмном нутре Троянского коня Вера Ивановна толкнула локтем убаюканную, начавшую уже клевать носом Мари, и насмешливо произнесла:

– Ты только послушай, душечка, народы земли они мечтают объединить! Как же! Самим бы прежде не худо прийти к единству!

– Ах, как плохо, что здесь нет ни единой щёлки, – попеняла Оленька. – Хочется взглянуть хоть одним глазком.

Внизу в это время зазвучал сильный властный голос:

– Братья, хватит полемики! Властью председательствующего, властью, которую вы сами возложили на меня, объявляю прекращение прений и передаю слово личному эмиссару достопочтеннейшего Великого Мастера, блистательному Рыцарю Востока.

– Досточтимые братья, я внимательно слушал ваши речи, – сказал Рыцарь Востока, – и теперь готов сделать официальное заявление. Заранее знаю – многим оно не понравится, но такова воля Великого Мастера, а значит, и всего Ордена.

Рыцарь сделал паузу, которую не нарушил ни один вздох – зал притих.

– Итак, – продолжил француз, – когда полгода назад до нас дошло печальное известие о серьёзных распрях в русских ложах, мы не стали вмешиваться, предоставив вам время и свободу решить разногласия самостоятельно. Сегодня настало время услышать вердикт. Сейчас я задам вопрос отдельно каждой ложе, и пусть досточтимые Мастера стульев[97] дадут ответ… Итак, готова ли ложа Владимира[98] и дальше следовать путём, предначертанным великим Сен-Мартеном, и на этом пути повиноваться всем законам и обычаям Ордена, а также приказам Великого Мастера?

– Целиком и полностью! – глухо ответили из зала.

– Ложа Иоанна[99]?

– Целиком и полностью! – как эхо повторил зал.

– Ложа Аполлония[100]? – когда Рыцарь произносил третий вопрос, голос его дрогнул.

– Готовы, но с известными вам оговорками! – таков был ответ.

Услыхав эти слова, Вера Ивановна Крыжановская прошипела:

– Маска, а я тебя знаю, дорогой мой Григорий Оттонович Мёбес, подлый змей-искуситель… Кто же, как не ты, мог сбить с пути моего Семёна, толкнуть его на предательство! Так пусть же и тебе воздастся тою же мерой!

Мари не нашлась что возразить, хотя подобная горячность писательницы и показалась ей опрометчивой.

– Во избежание разночтений, прошу перечислить означенные оговорки, –бесстрастно сказал внизу француз.

– Их всего две, блистательный Рыцарь, – задиристо объявил Мастер стула Мёбес. – Но корень один: Российская держава очень велика и обильна. Поелику мы считаем, не должно Россию уравнивать с какой-нибудь Швейцарией или же Данией. Отсюда следует: нам необходима автономия, заключающаяся в перечне особых прав и привилегий. Здесь весь список, всего шестнадцать пунктов.

На миг замолчав, оратор зашуршал бумагой. Затем он продолжил:

– Вторая оговорка не особо отстоит от первой: мы хотим получить два места во Внутреннем круге, причём одно – рыцарское.

Это всё? – спросил Рыцарь Востока.

– Всё! – ответил Мёбес.

– Тогда услышьте ответ Ордена! – последнее слово, даром, что в зале плохая акустика, разнеслось и запрыгало по стенам многократным эхом. – Наша структура подобна башне: многим кирпичам надлежит находиться внизу, образовывая фундамент, и лишь малой толике выпадает оказаться на самой вершине. Конечно, желающих подняться наверх всегда много, но удовлетворить их желание не представляется возможным, ибо в этом случае центр тяжести башни сместится, и она рухнет.

– Тётушка, вы что-нибудь понимаете? – зашептала Оленька на ухо Мари. – Какая-то ахинея, право-слово! Теперь даже если звать начнут, ноги моей не будет на собраниях тайных обществ! Скучно здесь…

Мари вполне разделяла настроение племянницы.

А Рыцарь, тем временем, продолжал:

– Двери Ордена открыты для ищущих, но закрыты для своекорыстных. Всяк приходящий становится прежде Помощником, а подняться может только после того, как принёс видимую пользу. Конечно, достопочтенный Великий Мастер осведомлён о самомнении русских и их национальной идее – как там, у поэта… «… Аршином общим не измерить…», так, кажется – и мог бы снисходительно посмотреть на оговорки, исходи они из обычной русской блажи. Но это в том случае, если бы имел место общественный интерес. Ваши же требования продиктованы только личными амбициями, хотя они и прикрыты заботой об общем благе. Этого не скрыть! Таким образом, на основании изложенного, Орден отказывает ложе Аполлония в приёме и рассмотрении каких-либо оговорок и повторяет прежний вопрос. Готовы ли вы безоговорочно повиноваться?

– Нет! – громко выкрикнул Мёбес.

– В таком случае, я уполномочен объявить, что ложа Аполлония более не является частью Ордена Мартинистов и не связана с ним никакими узами. Вердикт окончательный и не подлежит пересмотру[101]!

В зале поднялся ропот. Воспользовавшись заминкой, Мария Ипполитовна спросила у писательницы:

– А что, Верочка, может, ты зря восприняла столь близко к сердцу тайные игры супруга? Посмотри, ведь эти люди – никакие не убийцы. То, чем они занимаются – чистое ребячество. Право, затея наша не имела смысла – следовало остаться дома.

– Да я уж и сама о том подумала, – вздохнула Вера Ивановна. – На сходку кровавых террористов из ПСР[102] мало похоже. Но насчёт затеи – ты зря. Теперь нам всё стало известно, и нет оснований для досужих домыслов.

– Ещё бы, – подтвердила Мари. – Я рада, что вышло именно так, а не иначе. Только представь, если бы Семён Васильевич оказался замешанным в чём-то по-настоящему скверном…

– Не знаю, – перебила ее Вера Ивановна. – Не могу понять, почему, но я продолжаю беспокоиться. Что-то, воля ваша, не то здесь творится. Будто понарошку всё, будто спектакль играют… А может, оно только кажется, мы ведь, как-никак, в театре…

Глава 7

Modus operandi[103]

24 января 1913 г.

Действие в театре катилось к финалу, о чём вскоре и объявил председательствующий. Мартинисты начали расходиться.

– Ну-с, подождём с полчасика? и тоже отправимся восвояси, – сказала Вера Ивановна.

– Скорее бы! – нетерпеливо бросила Ольга. – Надоело пуще керосину!

– Молчи уж, егоза, сама ведь напросилась, – усмехнулась Мария Ипполитовна, которая заметно повеселела в предвкушении счастливого окончания ночного приключения.

Дамы честно высидели отмерtнное время, и уже собирались уходить, когда услышали знакомые голоса. Говорили прямо под ними, на сцене театра.

– Прикажите Стражам убедиться, что никого не осталось, – это сказал картавый француз.

– Да, достопочтенный Рыцарь, – ответил председатель собрания. – Я отдал соответствующие распоряжения, но…

– Что-то ещё? – удивлённо спросил Рыцарь.

– Та жертва, которую принесла наша ложа… Cкажите же, что это не напрасно!

– Ах, вы нуждаетесь в утешениях, словно барышня? – удивился француз. – Извольте, жертва не напрасна!

– Неужели я заслужил лишь насмешку?

– Насмешку? О нет, Тайный Покровитель, вы заслужили куда большее. Посмотрите, все успехи, достигнутые ранее Орденом, сведены на «нет»!

– В последнее время нас преследуют одни неудачи, но мы всё исправим, –поспешил заверить Покровитель, однако его пренебрежительно прервали:

– Вот именно – неудачи! Нет никакой гарантии, что теперь они окончились и дальше последует успех. К тому же? вы знаете принцип: все покушения – удел одиночек, Орден к таким вещам непричастен.

– Да-да, знаю, но мы полностью уверены в желанном исходе…

– Зато Великий Мастер не уверен! Докажите обратное, и со временем он вернёт вам своё благоволение.

– Умоляю, по возвращении замолвите слово! – попросил Тайный Покровитель. – План разработан настолько тщательно…

– Слово «план» всегда вызывает у меня улыбку, – в очередной раз перебил Рыцарь Востока. – А фраза «тщательно разработанный план» должна бы вызвать приступ смеха, но мне отчего-то не смешно…

– Позвольте изложить...

– Пожалуй, – милостиво разрешил Рыцарь. – Ибо Экселенц может поинтересоваться этим вопросом.

– Конечно, может! – воодушевился Покровитель. – Он обязательно поинтересуется… Вот послушайте, наша главная неудача – потеря влияния на семью Императора и последующее бегство Распутина – в какой-то мере оказалась на руку… Нет-нет, пожалуйста, дослушайте до конца! Бэби[104] начал капризничать и потребовал вернуть любимого старца Григория. А поскольку тот как в воду канул, отец решил иным способом задобрить мальчика, и пообещал ему поездку в Симферополь, где на днях состоятся автомобильные гонки. Бэби очень хочет посмотреть на сумасшедшего авантюриста Уточкина[105], который будет принимать там участие и потому смирился с отсутствием Распутина. Ну, так вот, царский поезд в Симферополь отправляется завтра в шесть утра… Простите, уже сегодня!

– Так-так, шанс хороший, – заинтересованно сказал Рыцарь. – И как же вы собираетесь им воспользоваться?

Покровителя проявленный интерес явно подкрепил, и он продолжил:

– Четверть века назад поезд Александра III, отца нынешнего Императора, уже терпел крушение. Среди придворных случилось много жертв, но из членов царской семьи никто не пострадал. Это посчитали чудесным спасением, в честь чего на месте крушения, в селении Борки, воздвигли храм. А причиной случившегося назвали слишком большую скорость поезда: мол, рельсы не выдержали… Наш Николай, тогда ещё цесаревич, тоже находился в том поезде, но за давностью лет, видимо, подзабыл урок, и нынче гоняет свой состав ещё быстрее, чем его отец. Путь в Симферополь пролегает как раз через станцию Борки... Только представьте, что напишут вскоре газеты: царская семья погибает в результате крушения поезда и, не где-нибудь, а в том самом месте, и не когда-нибудь, а накануне трёхсотлетнего юбилея дома Романовых[106]! Думаю, общество достаточно пронизано мистическим духом, чтобы связать воедино все факты и увидеть в произошедшем событии сакральный смысл: судьба Российской монархии предрешена свыше! А дальше останется лишь созвать Учредительное собрание…

– Да, место и время выбраны хорошо, – задумчиво сказал Рыцарь Востока. – Но сама реализация… Вы уверенно заявляете, что убьёте Императора, и представляете всё так, будто это – уже дело решённое. А сами, между тем, не сумели устранить простого чиновника, как там его…, а ещё этого предателя-инженера. Знаете, не удивлюсь, если царскую семью снова спасёт чудо...

– Простите великодушно, достопочтенный Рыцарь Востока, – возразил Тайный Покровитель. – Насчёт того чиновника, Крыжановского, тут исполнитель подкачал – никчемный попался. Но мы уже исправили оплошность: со дня на день в интересующий нас дом должны взять новую горничную. Она – преданный человек и, смею заметить, из лучших. Кстати, у Крыжановского скрывается и виновник всех бед – инженер Циммер. Так что одним выстрелом двух зайцев возьмём. Кроме того, на случай неудачи горничной, у нас предусмотрен запасной Modus operandi. Что касается остального, то здесь вообще не о чём беспокоиться – ваш покорный слуга добился, чтобы охрану царской семьи во время поездки в Крым возложили ни на кого иного, как на него лично. Со мной поедут ещё трое, все очень расторопные. Так что – чуда не будет!

– Да, чуда не будет! – ещё раз с очевидным удовольствием повторил Тайный Покровитель.

– Не знаю-не знаю, – с сомнением произнёс Рыцарь. – Хочется верить… На прошлой неделе громкое убийство Назим-паши и государственный переворот в Турции, если за тем последует русский Император, выйдет вполне элегантно! Но, не будем загадывать, а просто посмотрим… Докажите свою способность творить Историю, и тогда смело можете претендовать на место во Внутреннем круге…

Голоса отдалились. Женщины сидели – ни живы, ни мертвы, боясь пошевелиться. Какое там подземелье с кладбищем?! Вот он, настоящий ужас!

Первой опомнилась Оленька, произошло это не ранее, чем через десять минут после ухода двух ужасных собеседников.

– Вот так невинный спектакль! – хныкнула девушка. – Что же теперь будет?

– А вот что: сообщим всё Серёженьке, пускай поднимает на ноги полицию! – зло сказала Вера Ивановна. – Всё в точности, как мне было явлено… Эх, знать бы, кто такой на самом деле этот Тайный Покровитель, его ведь непременно нужно схватить до отправления поезда… Хотя сие ведь просто выяснить – кто главный охранник, тот и нужен… А теперь пошли, хватит рассиживаться.

Они осторожно покинули своё убежище и вернулись на верхний этаж театра. Оленька зажгла фонарик – луч света заметался по стенам. Вдруг девушка жалобно пискнула и, выключив свет, вскричала:

– Обезьяна! Обезьяна! Я видела! О, какие ужасные глаза! Она там, на лестнице, туда нельзя идти, скорее назад!

Вера Ивановна выхватила свой крошечный пистолетик и взвела курок.

– Вот уж поистине: у страха глаза велики! Вперёд, только вперёд! А страх оставим в удел врагам!

– Опомнись, Верочка! – одёрнула писательницу Мари. – Мы единственные, кому известно о готовящемся злодеянии. Кто о нём сообщит, если с нами что-то случится?

– Пожалуй, ты права, – согласилась прорицательница. – Обезьяна, как ранее уже было замечено, не сторожевая собака, следовательно, хозяина лаем звать не станет. Да, так и есть, всё тихо… Хорошо, давайте выберем другой путь – вернёмся назад и по мосткам переберёмся на другую сторону сцены, а дальше останется выйти через фойе. Надеюсь, проклятых Мартинистов там уже нет…

– А вдруг всё-таки кто-то остался? – засомневалась Мари.

– Путей всего два, – твёрдо ответила Вера Ивановна. – Выбор за вами, мои дорогие.

– Ой, только не лестница, – попросила Оленька. – У этого злобного животного, кроме глаз, по-моему, ещё борода имеется.

– Тогда мостки, – вздохнула Мария Ипполитовна.

Вопреки ожиданиям, путь над сценой не принёс осложнений – темнота, в которую по окончании собрания погрузился зрительный зал, скрадывала высоту и последняя не вызывала боязни. Дамы благополучно очутились на другой стороне и спустились в фойе. Увы, там и закончилось то везение, которое до сих пор сопутствовало их предприятию.

Откуда ни возьмись, на Оленьку бросилась огромная рыжая обезьяна. Девушка вскрикнула и лишилась чувств. Вера Ивановна выстрелила, но пуля её пистолетика оказалась слишком слаба, чтобы остановить разъярённое животное. Мари тоже стреляла. К несчастью, она так и не научилась при этом держать глаза открытыми, и вскоре чьи-то сильные руки отняли оружие. Последними чувствами госпожи советницы стали радость и сожаление. Радость оттого, что всё-таки не взяла в дом вторую горничную, а сожаление оттого, что так и не спросила мужа, что означают слова Modus operandi, хотя слышала их от него весьма часто…

***

Софрон гнал лошадей напропалую, но, как он ни спешил, конные жандармы всё равно вырвались далеко вперёд.

– Эй, штабс-капитан, – крикнул, высунувшись из экипажа, Щербатский, – дорога каждая минута, а потому нас не жди, а давай-ка к театру. Мы уж следом!

Цыганов без слов кивнул, и вскоре три конных силуэта растворились в ночи.

Крыжановский сидел, нахохлившись, и молчал, лишь раз в раздражении отчитал инженера:

– Перестаньте щёлкать курком, на нервы действует!

– Я тоже на взводе, а руки занять нечем, – огрызнулся Павел, однако занятие своё всё-таки прекратил.

– Этот Орден Мартинистов представляется мне сборищем умалишённых, – чуть погодя, сказал Фёдор Ипполитович. – Если я правильно понял Семёна, вся затея с канализацией потребовалась просто в целях конспирации, для обеспечения, так сказать, тайного перемещения группы людей. Но это же сущая дикость, как если бы взрослый степенный человек принялся вдруг скакать на деревянной лошадке!

– Не забывай, с этими умалишёнными, по-видимому, спознались дорогие нам люди, – процедил Крыжановский. – И мне нынче стоит неимоверных усилий гнать от себя всяческие предположения, чем это для них могло обернуться...

– Я не о том, – возразил Щербатский. – Идиоты они какие-то, эти твои «ахейцы». То без штанов в дом явятся, то в заячьей маске, а то и по канализации прогулку устроят. В иной ситуации я бы хохотал до упаду, право слово!

– Знаешь, Фёдор, мне всё представляется куда позаковыристей, – тяжело сказал Сергей Ефимович. – Идиоты, говоришь? О нет, скорее хитрецы, каких свет не видывал! Посмотри, комбинация с Распутиным отдаёт поистине дьявольским коварством. Дремучий мужик-лапотник, юродивый, от сохи отнятый, соль земли русской, и вдруг – агент антироссийских и весьма просвещённых сил! Кому скажи – ведь не поверят! А станешь настаивать – тебя самого, грешным делом, в идиоты запишут... Что касается баловства с канализацией, тайных ритуалов и прочей театральщины, так это вроде паутины, которую Орден выставляет для ловли идеалистов типа голоштанного Искры или ребячливого старца Семёна. Подобным типусам игрища нравится… Начитаются скверных книжек, и давай себя мнить карбонариями – эшафот им подавай, да непременно с последним обличающим словом, обращённым к неправедным судьям и будущим поколениям. Орден же такими мучениками питается, словно паук мошками, попавшими в сети ловчие… И разбухает, гад, безмерно! Ничего, нынче приду и проткну жирное паучье брюхо, а если Бог даст, то и бабочек невинных спасу…

– Спасём, Сергей Ефимович, – с обидой поправил Павел. – Здесь, прошу прощения, имеет место множественное число.

В ответ Крыжановский молча похлопал молодого человека по плечу, а Фёдор Ипполитович со смешком добавил:

– Красивые слова и жесты… Господа, похоже, вам обоим тоже не чуждо скверное чтиво…

– Хозяин, вон уже Смоленское кладбище! – вскричал с облучка Софрон. – Трамвайное депо минем, и сразу пойдуть могилки. Куды дальше-то – на православное, али на лютеранское?

– Налево давай, там этот проклятый театр! – процедил Сергей Ефимович.

Вскоре экипаж остановился: дальше дороги не существовало – сплошные рытвины и буераки. Одинокое здание театра, впрочем, виднелось совсем недалеко. Сергей Ефимович первым сошёл в снег, и чуть ли не бегом направился к театру. Шурин догнал его и остудил порыв:

– Погоди-ка, горячая голова. Эдак ты сам рискуешь из разящего меча правосудия превратиться в мошку, о которой говорил. Нечего лезть на рожон, тихо надо и незаметно…

– Ни к чему нам незаметность – внутри уже хозяйничают жандармы, – огрызнулся Сергей Ефимович.

– Из каких же соображений сие следует? – насмешливо осведомился Фёдор Ипполитович.

Крыжановский остановился – окна ширяевского театра были темны.

– Может, штабс-капитан и его люди находятся с другой стороны, или ещё… не успели доехать? – неуверенно предположил Павел. – А что, решили срезать расстояние, поехали через реку, там полынья, вот кто-то из троих и провалился…

– Постреляли уже наших молодцов, так вернее полагать, – ужасным шёпотом провозгласил неуёмный профессор. – В мыслях я даже вижу, как штабс-капитан кидается с шашкой на врага, да и оказывается в паутине…

– Типун тебе на язык, Фёдор! – разозлился Сергей Ефимович.

– Лишь бы не пулю в сердце! – безмятежно отмахнулся Щербатский. – Эх, тех, кто в доме, не худо бы заставить как-то себя проявить…

– Так это мы враз! – заявил подошедший Софрон. – Дичь-то подымать мы с детства обучены!

– Никак пищик? – вспомнил Фёдор Ипполитович.

– Точно, он самый и есть! – широко улыбнулся кучер. – А обрез я под шубейкой схороню – ежели вражина какой насядет, враз его угомоню.

– Что это ты задумал, малый? – нахмурился Крыжановский.

– Не извольте беспокоиться, хозяин, – широко улыбнулся Софрон. – Охота, чай, дело для нас привычное. Вы, главное, не теряйтесь – как свистну, так входите без страху. А коль не свистну, а стрельну, тогда уж ломитесь в дверь, не мешкая…

Задумка кучера больших изысков не содержала – вскоре добрейший малый, открыто поднявшись по ступенькам, уже орал под дверью театра, поигрывая кнутом:

– Эй, господа хорошие! Которые тут экипаж заказывали? Всё честь по чести, прибыл, как договаривались! Да есть ли кто здеся, а то боязно в такую-то темень шататься?

Поскольку ответа не последовало, Софрон, отворил дверь и, запалив спичку, вошёл внутрь.

Остальные оставались снаружи, укрывшись в какой-то неглубокой канаве.

– Как думаете, нас не приметили? – тихо спросил Циммер.

– Отнюдь. Если кто и смотрел в окно, так всё внимание нацелил на кучера, – уверил Щербатский.

Софрон, тем временем, продолжал шуметь внутри:

– Зачем же вызывать экипаж, коль нету никого? Или это такая шутка – честного труженика гнать в ночь на другой конец города? Что за наказание!

Вдруг Павел подхватился и горячо зашептал:

– Вон, в окне… Луч фонарика, что я Ольге подарил…

– Стой! – рявкнул Щербатский. – Это, верно, Софрон спички жжёт…

– Не-а, – радостно вскричал Циммер. – Свой подарок я ни с чем не спутаю. Пойдёмте скорее! Это Оля… Оленька!

Увы, возражение последовало немедленно, и весьма веское: внутри здания грянул выстрел, за ним ещё один.

– Полетели, рябчики! – крикнул Крыжановский, устремляясь к дверям. Внутрь его превосходительство вошёл тем способом, каким закадычный дружок – пристав Нефедов во дни оно, хаживал в бандитские малины: нырнул рыбкой, кувыркнулся через голову и сразу прянул к стене. Вышло как нельзя лучше – пули свистнули над головой, зато вспышки выстрелов весьма точно показали позиции стрелков. Их оказалось двое.

«Есть ещё порох в пороховницах», – удовлетворённо думает Сергей Ефимович, открывая ответный огонь. Опорожнив барабан, он делает ещё один кувырок и достаёт второй револьвер. Выстрелы неприятеля вновь пропадают даром.

Откуда-то справа доносятся грохот и ругательства.

«Это Фёдор воспользовался сумятицей и выбил окно. Вовремя! Отчего же не прикрыть дорогого родственничка?» – думает Сергей Ефимович и снова стреляет. На этот раз пули находят цель – из темноты доносится всхлип и тяжёлое падение.

– Эй, Серж, это ты или тебя? – обеспокоено кричит Фёдор Ипполитович.

– Я! – отвечает Сергей Ефимович весьма опрометчиво, ибо оставшийся противник стреляет на голос. К счастью, смерть снова проходит мимо, хоть и совсем близко – щека в полной мере ощущает её горячее жадное дыхание.

Тут уж вступает в дело Фёдор Ипполитович – со своим македонским захватом[107] он строчит, как из пулемёта. Но точку на жизненном пути вражеского стрелка ставит не профессор, а инженер. Подкравшись без лишнего шума, Павел делает лишь один выстрел – смертельный. Наступает тишина – совершенно причудливая после грохота стрельбы.

– Ну, всё, хватит сидеть впотьмах! – немного погодя крикнул Щербатский. – у нас с собой вроде лампа была, не сочтите за труд зажечь её, а то меня снедает непреодолимое желание осмотреть поле боя… Да не раздумывайте, никто больше стрелять не станет – вокруг ни звука. Так тихо вести себя могут только мёртвые.

– Простите, лампа на дворе осталась, но я сейчас же сбегаю, – удручённо прошептал Павел и затопал к выходу.

Крыжановский уверенности шурина не разделял, а потому воспользовался наступившей паузой для перезарядки револьверных барабанов.

Конечно же, вернувшийся Павел первым делом осветил дело рук своих – убитого врага. Выглядел тот, честно говоря, неважно: тяжёлая 4,2-линейная пуля «Смита-Вессона» разворотила череп – в красно-серой каше белели осколки зубов. Инженер попятился, с лампы упал и разбился стеклянный колпак.

– Наверное, в первый раз довелось прикончить человека, – вздохнул Щербатский. – Позвольте дать вам совет, молодой человек, поскорее выкиньте покойника из головы, а то, не ровен час, по ночам являться станет.

– Да-да, понимаю… Проклятая слабость, сейчас… Ну, вот, прошу простить! – Павел вытянул вперёд руку – она почти не дрожала.

Дальнейший осмотр показал, что «Лист клевера» Сергея Ефимовича проделал более аккуратную работу, нежели револьвер инженера: второй убитый имел лишь небольшую дырку слева на груди.

– Кто-нибудь знал его? – внимательно осмотрев труп, осведомился Щербатский. – Нет? Мне он тоже незнаком. Спрашивается, какого лешего этому господину вздумалось палить в людей, которые ничего дурного ему не сделали? Ответ один: перед нашим приходом здесь побывали бравые жандармы и крепко насолили местным жителям… Прежде чем пасть на поле брани…

– Будет тебе, – одёрнул балагура Крыжановский. – Лично я предпочитаю надеяться на лучшее.

Тщетность этой надежды обнаружилась весьма скоро: у подножья лестницы, ведущей на верхние этажи, лицом вверх лежал мёртвый Софрон. Его убийца пребывал рядом – заряд дроби разворотил ему живот.

– Ничего не понимаю, это же жандарм Сенько! – оторопело воскликнул Сергей Ефимович. – Но зачем он убил несчастного Софрона?!

– Может, в темноте попутал, – предположил Фёдор Ипполитович.

– Похоже на то, – почесав макушку, согласился Крыжановский. – Что за нелепица…

Наклонившись над жандармом, он внезапно отшатнулся, ибо Сенько открыл глаза. Взгляд, вначале бессмысленный, остановившись на лице Сергея Ефимовича, обрёл остроту, и в нём явственно проскользнула ненависть. Губы умирающего с усилием вытолкнули сгусток крови, а затем донеслось совершенно змеиное шипение:

– Из искры возгорится пламя!

– Этого не может быть! – вскричал Крыжановский. – Сенько – враг?! Выходит, он нарочно застрелил тогда Искру, чтобы заткнуть ему рот! А что же остальные жандармы? Неужели… и они?!

– Поздравляю, Серж, похоже, мы угодили в паутину! – констатировал профессор Щербатский. – Посуди сам, логово паука, и вдруг – без паутины. Не-ет, так не бывает!

Несколько следующих мгновений Крыжановский как безумный водил по сторонам стволами револьверов – везде ему чудился враг, но вскоре разум взял верх над смятением, и в мысли вернулась ясность:

«Стоп, какого рода сама ловушка? Наша троица в жандармерии объявилась совершенно неожиданно, Семён ни о чём сообщить не мог, так как лишён телефонной связи. Следовательно, у Ордена не было времени сплести сеть как следует, не было! Но какие-то планы всё же появились – не зря же они поджидали нас в тёмном фойе… Похоже, палить по нам стали от безысходности – прежние планы спутал своим появлением несчастный Софрон – видимо, он как-то понял, что жандармы заодно с убийцами. Допустим, вышло так: Сенько открыто появился и заговорил с кучером, дескать, тут всё обстоит благополучно, а Софрон возьми да приметь прячущихся стрелков… Дальше ясно, двоих мы застрелили, но сколько ещё осталось? Иуда-Цыганов и его подручный Муходёр – уж точно! Эх, знать бы их первоначальный план… То, что он включал наше убийство – сомнений нет. Стоп, это же Орден, а у их убийств всегда один и тот же Modus operandi – «концы в воду». Следовательно, нас не просто собирались убить, а обставить всё так, дабы исключить саму возможность расследовать это убийство. Как интересно, ведь это не шутка – истребить всю семью видного государственного сановника?! Ну, трупы понятное дело – в Неву, но где взять уверенность, что никому более не известно о нашем намерении отправиться в жандармский дивизион, а затем сюда, в театр? А может, уже полгорода о том имеет сведения? Выходит одно: они собирались прежде устроить допрос, а там уж решить нашу судьбу. Но надо же ещё как-то нас захватить и разоружить… Ага, проще всего этого добиться, угрожая убить женщин, если те, конечно, находятся в руках Ордена. А они точно находятся! Значит, женщин пока не убивали...»

Вся длинная вереница мыслей пронеслась в голове Сергея Ефимовича неистовым вихрем и заняла считанные мгновения. Со стороны это выглядело несколько странно: изначально безумный взгляд государственного мужа внезапно провалился куда-то вглубь души, затем вернулся, обретя совершенную чёткость, после чего губы тронула улыбка.

– Господа! – позвал он шёпотом. – Настоятельно прошу выслушать, не перебивая, ибо времени нет – с минуты на минуту объявится враг. Объявится и, под угрозой убить наших дам, потребует сложить оружие. Мы с Фёдором выполним это требование, а вы, Павел, нет. Вместо того подойдёте к убитому вами человеку, основательно вымажете себе лицо его мозгами и ляжете на пол. Важно, чтобы террористы сочли вас убитым и оставили в покое, дальше же действуйте по обстановке. Не мешкайте, теперь вы – наш козырь. Вот, возьмите мой револьвер, у него весьма точный бой. И учтите, они обязательно придут удостовериться в вашей кончине.

Даже в неверном свете керосинки стало заметно, как побледнел молодой человек. Однако ослушаться не посмел, и весьма сноровисто выполнил поручение, о чём засвидетельствовало донёсшееся из темноты отвратительное чавканье.

– Если ты прав, и сейчас нас действительно начнут шантажировать, то на мальчишку невелика надежда, – шёпотом сказал Щербатский.

– Знаю, – твёрдо ответил Сергей Ефимович. – Наверное, у тебя изобразить труп вышло бы лучше, но кто, скажи на милость, за язык дёргал орать на всю Ивановскую после окончания пальбы? Цыганов, не будь дураком, голос твой ещё раньше запомнил и, конечно же, не поверит, скажи я ему, что тебя убило.

– Однако наши недруги отчего-то молчат – вот будет номер, если ты ошибаешься, – ехидно хихикнул профессор. – Получится, парень зря себе всю физию трупятиной вымазал.

– Я не ошибаюсь, – уверенно сказал Сергей Ефимович. – Просто господа-«ахейцы» осторожничать изволят – им ведь совершенно неизвестен исход перестрелки.

Он действительно не ошибался – через минуту со стороны зрительного зала послышался голос штабс-капитана Цыганова:

– Эй, там, ваше превосходительство, господин действительный статский советник! Вы же так торопились отыскать супругу с племянницей, отчего же теперь остановились? Интересующие вас особы здесь, со мною-с! Неужели смелости не достаёт сделать последний шаг?

– Мы идём! – крикнул Крыжановский. – И не стоит темнить, Цыганов, ваша гнусная сущность теперь уж не представляет тайны.

– Вот и хорошо-с, рад, что избавлен от неприятных объяснений, – с подчёркнутым сарказмом ответил штабс-капитан. – Осмелюсь также попросить избавить меня и от прочих глупостей, а именно от пальбы-с.

Когда двое мужчин вошли в зрительный зал, перед ними, в свете нескольких настенных канделябров, предстала следующая картина: вблизи сцены расположилась небольшая группа людей. У Крыжановского сразу отлегло от сердца – все три дамы были живы, хоть и находились под прицелом у мерзавца Муходёра. Цыганов стоял рядом, скрестив на груди руки. Но, кроме того, здесь присутствовала весьма необычная парочка – мускулистый детина с совершенно тупым лицом и большая человекообразная обезьяна.

Детина подскочил к вошедшим и, ловко обыскав обоих, отнял оружие.

– А куда подевался господин-инженер? – поинтересовался Цыганов.

– Убит, – ровным голосом ответил Щербатский. – Застрелен в фойе вашими людьми.

При этих словах Оленька жалобно вскрикнула. Никто на неё даже не взглянул.

– Полагаю, моих людей теперь тоже нет в живых? – вкрадчиво спросил Цыганов.

В ответ Щербатский картинно развёл руками.

Этот жест привёл штабс-капитана в бешенство. Заскрежетав зубами, он выхватил из рук подошедшего детины один из револьверов и выстрелил Фёдору Ипполитовичу в сердце.

Глава 8

Живые и мёртвые

25 января 1913 г.

Так гадко, как сейчас, Циммер не чувствовал себя ещё ни разу в жизни. Вокруг тихо и темно – собственно? так и должно быть, когда недвижимо лежишь среди трупов, закрыв глаза. Лицо залепляет отвратительно-тёплая мозговая жижа, норовящая впитаться в поры, запах от неё такой, что и через двадцать лет его не забудешь, вдобавок, поддавшись очередному внезапному импульсу, Павел зачем-то высунул язык и лизнул… J-о, по сравнению с этим памятные пирожки с зайчатиной, право, амброзия[108]! Естественно, мысли и чувства, роящиеся в сознании – сплошное смятение: ведь они, как-никак, порождение внешних ощущений.

Вдруг из зрительного зала, куда ушли Сергей Ефимович с профессором, доносится одинокий выстрел. Циммер замирает, а затем, терзаемый недобрыми предчувствиями, начинает мелко дрожать.

«Что это, шаги? Точно, никаких сомнений, идут двое!»

Один что-то бормочет на незнакомом языке, Павлу слышится:

– Яр-р, ёр-р…

«Какое-то из скандинавских наречий», – решает молодой человек.

К нему подходят, светят в лицо. Слышно, как чья-то нога отшвырнула лежащий рядом «Смит-Вессон». Бормотание на миг прекращается, а потом оно становится ещё громче и злее.

«Поверили? Вряд ли – затея изначально носила опрометчивый характер, сейчас по-настоящему застрелят, да так, что наружу выйдут уже не чужие, а собственные мозги!»

Свет убирают, шаги отдаляются. Скандинавский человек перестаёт бубнить, но вместо этого кричит, ужасно коверкая слова:

– Хозяинн! Тутт есть трупп, но голова – нетт. Каккой рубить?

Не в силах далее терпеть, Павел приоткрывает один глаз: из сумрака на него смотрит ужасающая образина – второй из пришедших оказался обезьяной. От неожиданности молодой человек вздрагивает, каковое движение не остаётся незамеченным – обезьяна разражается угрожающими воплями и кидается на мнимого мертвеца.

Павел молниеносно выдёргивает из-под себя руку с зажатым в ней «Кловерлифом». Выстрелы отбрасывают злобную тварь назад, из её глотки исторгается ужасный вой. Но ещё ужаснее кричит хозяин обезьяны, когда осознаёт, что произошло, и какая судьба постигла его питомца. Хозяин отчасти и сам напоминает обезьяну – огромный, сутулый, с выступающими надбровными дугами и длинными руками, в одной из которых – карбидная лампа, а в другой – топор. Этот топор немедленно летит в молодого инженера, а освободившаяся ладонь скользит за пояс, где виднеется рукоятка револьвера.

И, пусть Павел в бою не так сноровист, как Фёдор Ипполитович или Сергей Ефимович, зато он, не хуже зайца, ловок и быстр: и от летящего топора сумел увернуться и выстрелить первым. Уродливый викинг-метатель топоров получает одну пулю в ногу, другую в лоб и отправляется прямиком в Валгаллу. Он ещё продолжает падать, а инженер уже во все лопатки мчится в зрительный зал на помощь друзьям.

Происходящее в зале повергает Циммера в отчаяние: Щербатский лежит на полу недвижимо, а Крыжановский вот-вот разделит участь шурина. Крикнув: «Бегите!», его превосходительство бросается на жандармского штабс-капитана и вместе с ним падает на пол. При этом свою незащищённую спину подставляет под выстрел солдата с карабином. Тот бы убил Сергея Ефимовича, если бы на миг не замешкался, решая в кого стрелять – в женщин, с визгом бросившихся врассыпную, или же в чиновника, который схватил за горло его командира. Пользуясь моментом, Павел приостанавливается и выпускает в солдата все остававшиеся в барабане пули, но ни одна из них не достигает цели – слишком велика дистанция. Всё, чего удалось добиться, это подарить Оленькиному дядюшке одно-единственное мгновение жизни, ибо солдат отвлёкся на Павла. Увы, Сергею Ефимовичу не удаётся воспользоваться подарком – он слишком усердно занимается Цыгановым, чьё яростное сопротивление отвлекаться не позволяет.

Зато представившуюся возможность не упускает некая третья сила, до сей поры взиравшая на происходящее с горних высот и не вмешивавшаяся. Вначале слышится тоскливый скрип, будто кому-то вздумалось раскачивать на свежей могиле крест, а тот своим основанием скребёт по крышке неглубоко закопанного гроба. Затем сверху обрушивается декорация – огромный деревянный конь – и накрывает солдата с карабином. Следом за конём вниз летит и всадник – некто бородатый в длинной шубе. Свой короткий полёт этот некто сопровождает отборным матом, который и после падения не смолкает, свидетельствуя о том, что человек ни в коей мере не расшибся насмерть.

Столь невероятное событие Павел фиксирует лишь краешком сознания, оставляя анализ «на потом». Молодой человек спешит на помощь Сергею Ефимовичу, но это лишнее: его превосходительство уже сам справился и встаёт с побелевшим лицом и трясущимися руками. Что касается Цыганова, то одного взгляда достаточно, чтобы понять – тот мёртв, задушен.

«А что же последний из противников?» – Павел с трудом отодвигает деревянного коня и горестно вздыхает – там снова поджидают кровь и мозги! В следующий миг приходит осознание: «Кончено, всё кончено, это победа!»

Сергей Ефимович с супругой склонились над Федором Щербатским. Тот ещё дышал, пуская кровавые пузыри. Мари плакала навзрыд, нежно звала брата по имени и укоряла себя за случившееся.

Открыв глаза, Фёдор Ипполитович тихо произнёс:

– Плохо моё дело, сестрица, похоже, засела в груди маслина. Вот что значит неверно подобранный напиток…

– Полно, Феденька, – грустно шепнула Мария Ипполитовна, гладя брата по холодному потному лбу. – О том ли нужно сейчас говорить?

– Нет-нет, я ещё в своём уме, – слабо шевельнув рукой, сказал профессор. – В нагрудном кармане фляжка с коньяком…. Чувствую, пуля её пробила и, потеряв силу, вошла в лёгкое. «ШустовЪ» – определённо, король коньяков, но для сего случая оказался непригоден. Верно, следовало наполнить фляжку напитком большей плотности, например, ликёром. Глядишь, свинец бы увяз…

– Эх, Фёдор-Фёдор, – покачал головой Сергей Ефимович. – Даже на краю могилы ты верен себе. Истекая драгоценной кровью, рассуждаешь о жидкостях совершенно никчемных.

– Не хочу в могилу, – безапелляционно объявил раненый. – И если Господь сподобит ещё пожить, обязуюсь…

Далее Павел, будучи удручённым этой сценой, не стал слушать, а принялся искать глазами Оленьку. Девушка обнаружилась за одной из колонн, откуда выглядывала с опаской. Стоило молодому человеку приблизиться, как его возлюбленная заговорила скороговоркой:

– О, вы живы, я так рада, так рада… Но я чуть не умерла, услыхав, что вас убили, а особенно, когда тот страшный жандарм велел тому страшному человеку с обезьяной пойти и принести вашу отрубленную голову… А обезьяна, вы её видели? Это же кошмар!

– Не беспокойтесь, сударыня, – выпятил грудь Павел. – Обезьяна больше вас никогда не побеспокоит, я её застрелил.

– Застрелили? Ах, какая-то путаница выходит, – пожаловалась Оленька, делая большие глаза. – Вначале думала, их целых две – одна рыжая, поменьше, а вторая, которую я раньше в темноте, на лестнице видела – огромная, с чёрной бородой и ужасными глазищами. Но, когда эта вторая, вслед за Троянским конём, сверху упала, я поняла: вовсе то не обезьяна, а совсем даже человек, ведь не станет же животное так грязно ругаться…

– Вы правы: тот, кто свалился на сцену, и мне весьма интересен, тем более, он нас всех спас, а сам, возможно, пострадал… Давайте пойдём, взглянем и поможем.

– Я боюсь, – пискнула девушка, но в глазах её при этом читался явный интерес.

– Пойдёмте, я рядом, – млея от любви, сказал Павел, и в руку ему доверчиво легла девичья ладонь.

Молодые люди быстро поднялись на сцену, однако, как они ни спешили, Вера Ивановна поспела раньше и уже хлопотала подле упавшего.

– Это Распутин! – вскричала Оленька. – Я ведь его на балу видела у Юсуповых, как же так вышло, что не смогла отличить от обезьяны? Видимо, оттого, что всё время думала об этом животном, вот и почудилось. Но Распутин ведь заодно с Орденом, зачем же он нам помог?

Павел хотел пересказать то, что узнал от Крыжановского, но тут из-за его спины донёсся голос самого Сергея Ефимовича:

– А-а, почтеннейший лампадник! Гляжу, ты всё-таки раздумал ехать в родные веси?

– Чё лыбисся? – зло пробурчал Распутин. – Яво от пули спасли, от верной смерту-ушки, сами пострадали, а он лыбицца! Вот и Пётр твой, Столыпа, хи-хи, да ха-ха, ну и где он таперича, а?

– Это у меня нервное, Григорий, – примирительно сказал Сергей Ефимович. – На самом деле я очень рад тебя видеть. Вовремя подоспел, брат, чего уж там...

– То-то же, – удовлетворённо прогудел Распутин и, опираясь на руку Веры Ивановны, попытался встать. – Спина, поди, целая, как грицца, кому на роду от пули помереть написано, тому с высоты сверзиться – милое дело. Не удержалси, вишь, вот и навернулси! А ты попробуй, удержися, када нада эдакую конскую махину раскачать, да не мимо чтоб, а прям на башку!

Спустившись со сцены, старец подошёл к Фёдору Ипполитовичу.

– Эк тебя угораздило, болезнай, поди, не знал, что тот злыдень вдруг стрельнет, иначе б не харахорилси? Ну-кася, дай посмотрю…

– Его в больницу надо, – жалобно произнесла Мария Ипполитовна.

– До больницы ишшо следует дожить, – одной рукой Распутин схватил ладонь Фёдора Ипполитовича, а вторую возложил на рану. Посидел так, раскачиваясь, будто прислушивался, а потом уверенно заявил:

– Кровушку-то я ему затворил, енто нам дело привычное, но надобно поспешить, не то скоро преставится. Есть на чём везти?

– У нас тут недалеко сани, только без кучера, – сказал Сергей Ефимович. – Ничего, сам на облук сяду.

– Э, нет, милай, у нас с тобой иное дело имеется, поважнее, – возразил Распутин. – Папу с Мамой, да птенцов выручать надобно. А приятеля твово пущай бабы-барыньки в лазарет доставляють.

– Что такое? – удивлённо приподнял бровь Сергей Ефимович.

– Он прав, Серёженька, – выступила вперёд Вера Ивановна. – Проклятые «ахейцы» задумали цареубийство.

Следующие несколько минут Сергей Ефимович слушал сбивчивые рассказы свидетелей разговора, состоявшегося между двумя террористами, и пытался ухватить суть намечавшегося злодеяния.

– Стоп! – вскричал он, наконец. – Если мы и дальше здесь останемся, то непременно прикончим Фёдора. Предлагаю поступить так: мы с Григорием понесём раненого, по дороге я всех выслушаю. А Павел, тем временем, соберёт оружие и отыщет жандармских лошадей – их, должно быть, где-то невдалеке привязали.

– Справедливо! – выразил согласие Циммер, срываясь с места. – И волки сыты, и зайцы целы.

Тяжелораненого профессора вынесли на улицу. Вера Ивановна и Мари шли впереди, светя фонарями. У саней писательница тихо сказала:

– Это из-за меня всё, я виновата, что подбила всех, теперь Фёдор вот… Ох, Сёмушка, аметистовый мой, доберусь я до тебя – света белого невзвидишь!

– Семёну и так не позавидуешь, – слабым голосом промолвил Фёдор Ипполитович, лишь только его уложили на заднее сидение. – Сердечный приступ… Хорошо, если врач сумел расстараться…

– Я тоже хороша, – всхлипнула Мария Ипполитовна.

– Хватит! – оборвал Сергей Ефимович. – Поезжайте. Вера, ты, помнится, в былые времена лихо с вожжами управлялась?

– Об этом не беспокойся, доедем наилучшим образом.

– Ну, тогда, с Богом! – Прежде, чем экипаж тронулся, Сергей Ефимович бросил на жену колючий взгляд, и та поняла, что муж крепко на неё сердит.

«Эх, только бы всё кончилось благополучно, только бы и он, и Фёдор живы остались, а там уж пускай разносит, как вздумается, ни одного словечка возражения в ответ не услышит!» – подумала Мари, уносимая в ночь парой резвых коней.

– Ну, чавой? – через минуту поинтересовался у Сергея Ефимовича Распутин. – На вохзал, али как?

– Погоди, Гриша, – сказал Крыжановский. – Прежде, чем о Государе печься, не худо бы про кучера вспомнить…

– Чё за присказка у тебя, Ефимыч? – удивился царский лампадник. – Ужо я всякие слыхал, а ентой и не припомню.

– Какие тут присказки, – вздохнул Сергей Ефимович. – Кучера у меня убили, Софрона, славного и доброго малого, который не заслуживает, чтобы его бросили просто так валяться.

– Экий ты, оказывается? – почесал затылок Распутин. – Иде он, ентот твой покойник?

– В фойе.

– Енто которое же фойе?

– Большой зал, сразу на входе.

– А-а, так ты бы и говорил по-людски, а то всё по-барски, да по-барски. Мы-то, чай, люди простыя, словей таковских не учили. Пойдём, снесём твово кучера на погост, пристроим по знакомству. Я ведь тады, в трактире, как токмо очухалси, так сразу кинулси сюды, на Смоленское. Один тутошний гробокопатель – закадычный мой дружок. У яво и обреталси. Я ж чаво домой-то, в Покровское, не пошёл? А оттого, что, как тверёзый стал, так сразу вспомнил: Орден собирался устроить собранию, кады – неведомо, а иде – знамо…

– Почему же мне не сказал?

– Грю ж, пьяный был в трактире-то, а опосля заменжевался – чай, за тобой уже охота шла… Ой, чаво это? – старец встал и простёр руку в направлении театра.

Тогда и Крыжановский увидел: изнутри здание подсвечивали огненные всполохи.

– Пожар занялся! – крикнул Распутин. – А ну, айда, не то сгорит покойничек…

Они кинулись к пожарищу и перед зданием увидали Павла Циммера, который неумело пытался усмирить трёх напуганных лошадей – махал руками и орал: «тпр-ру». Хорошо ещё, что отвязать не решился, иначе разбежались бы лошади.

– Скорее, Павел, надобно Софрона из огня забрать, – на бегу крикнул Крыжановский.

– Так я его вынес, прежде чем поджигать, – спокойно ответил молодой человек.

Действительно, тело кучера лежало неподалёку.

– Но зачем понадобился поджог? – недоуменно воскликнул Сергей Ефимович. – Там же трупы, улики…

– Не подумал я, честно говоря, об уликах, – сконфузился Циммер. – А театр запалил для того, чтобы лошадей сыскать… Дважды вокруг оббежал, а их не видать, и не слыхать. А стоило запалить – сразу видно всё стало, да и лошади о себе знать дали.

– Гляди, Ефимыч, анженер-то на выдумку горазд, токмо хрен разберёшь, чаво в ём больше: выдумки али дури, – хохотнул Распутин, но тут же спохватился и заорал дурным голосом: – Посох, мой, посох! Ах, ты ж, нелёгкая!..

Крыжановский с Циммером не успели и рта раскрыть, а сибирский старец уже нёсся козлиными прыжками к горящему зданию.

– Стой, безумец! – запоздало крикнул Сергей Ефимович.

Не останавливаясь, Распутин сиганул в дверной проём, откуда валил едкий чёрный дым.

– Ну, Павел Андреевич, не ожидал, – укоризненно сказал Сергей Ефимович Циммеру. – Идеи у вас, прямо скажем…

– Да я и сам знаю, что глупо, – втянул голову в плечи инженер. – Но, верите, прямо тоска взяла. Думал до утра этих проклятых коняг искать придётся, вот и решил одним махом… Радикально, так сказать…

– Голос подать следовало, – буркнул Сергей Ефимович. – Крикнуть что-нибудь ласковое. Редкая лошадь на оклик не отзовётся.

– Простите, не знал, – ещё больше расстроился Павел.

– Ну, я уже понял: лошади – точно не ваш конёк, зато вы – видный специалист по огненным чудесам, – криво ухмыльнулся Крыжановский, не отрывая при этом взгляда от театрального входа.

К счастью, вскоре здание исторгло из своего огненного чрева царского лампадника. Был он жив и здров, а из ущерба имел лишь большую подпалину на бороде. В руках сжимал здоровенную уродливую палку.

– Чаво повылуплялися, добры молодцы? – довольно загоготал Распутин. – От пули моя смертушка, да от водицы студёной. А огонь – енто тьфу! – наплювать и растереть.

Крыжановский рассматривал «посох».

– Из-за этакой дубины – в огонь? Однако!

– Эх, милай, дорогой, скока тебе не талдычь, всё одно понятия не имеешь. Глупый ты, – явно разозлился Распутин. – Грю ж, я не всякой смертушки страшуси, а токмо определённой! Коль огонь меня не берёть, чаво яво пужаться? А посох… Мы с ним всю Сибирь, всю Расею пешкодралом истоптали. Брат и товарищ он мне… Как яво бросишь? Эвон, ты свово кучера бросать не схотел, так чаво на Григория зыркаешь как на психического?

– Ну, всё, довольно проповедей, нам нужно успеть до отправления поезда, –оборвал старца Крыжановский.

Он быстро успокоил лошадей и увёл их подальше от разгоравшегося не на шутку пожара. Павел со старцем поднесли мёртвое тело и перекинули его через седло.

Скорбный путь не занял много времени, и скоро Распутин уже стучался в дверь неказистого домика напротив кладбищенской ограды.

– Кого это там несёт посреди ночи? – послышался изнутри сиплый голос. – Живой кто пожаловал, али нет?

– И тех, и других маленько имеется! – рявкнул Распутин. – Отпирай, Поливий, свои енто.

Стукнул засов, и на пороге отворившейся двери появился маленький крепкий мужичок.

– А-а, Григорий, вернулся, – сказал он приветливо. – Ну, заходи, странник, заходи. Тебе здеся завсегда рады. А благородным господам от нас – нижайший поклон.

На свету могильщик Поливий производил отталкивающее впечатление: немолодой, сутулый, кустистые седые брови, какие редко у кого встретишь, и вдобавок – набрякшие, тяжёлые веки пропойцы. В настоящий момент могильщик находился в неестественном для себя состоянии трезвости, чем весьма тяготился. В пользу этого умозаключения в равной степени свидетельствовали пустая бутылка на столе, дрожание рук, а также алчный взгляд хозяина жилища.

– Чаво угодно, гости дорогие? – спросил он с надеждой.

– Похорона заказать, – степенно объявил Распутин. – Нонче одного важного человека застрелили.

– Так это мы в лучшем виде, – обрадовался Поливий. – Всё будет шито-крыто, а полиция пущай ищет, хуч с ног собьется…

– Глупости говоришь, любезный, – поморщился Крыжановский. – Никаких тайн тут нет, речь о христианском обряде. Хотим до утра у тебя тело оставить, а дальше о нём найдётся кому позаботиться, уж я сделаю необходимые распоряжения по телефону.

– Обстоятельства так сложились, что нам спешно нужно отбыть, а мертвеца оставить не на кого, – добавил Циммер.

– Ну, тогда заносите, чаво уж там, – развёл руками Поливий.

Пока Павел с Распутиным ходили за покойником, могильщик поинтересовался у Сергея Ефимовича:

– Господин барин, укажите хуч, по какому разряду могилку копать?

– По первому, само собой, по первому. Непременно вблизи церкви.

– Так он что – из князей, али из каких публичных лиц, новопреставленный-то?

– Нет, не из князей, – твёрдо произнёс Сергей Ефимович, приподняв бровь. – Кучер он, э-э…, просто очень хороший кучер.

Через десять минут три всадника скакали прочь от кладбища, направляясь на другой конец города к Николаевскому вокзалу.

Договорились поступить так: до отправления поезда, правдами и неправдами провести Распутина к Императрице, а старец расскажет обо всём, ему известном. Далее, получив августейшую поддержку, начать расследование и произвести аресты лиц, причастных к готовящемуся покушению.

Времени оставался вагон, поэтому Крыжановский не считал нужным гнать лошадей. Всю дорогу он строил планы и перебирал в уме возможные варианты развития событий. Выходило так, что у противника нет никаких шансов выиграть партию.

Когда впереди показалось здание вокзала, Сергей Ефимович придержал коня и крикнул своим спутникам.

– Главное, до времени не поднять шума. Никакой поспешности, никаких необдуманных действий. Напролом пойдём только в крайнем случае. Но это крайне нежелательно, ибо точно спугнёт людей Ордена, и тогда от них можно ожидать чего угодно. А так мы можем предугадать каждый шаг убийц, ведь нам известен план покушения, вряд ли его станут менять, уж больно хорош.

Увы, как это часто бывает, действительность оказалась совершенно иной, нежели представлялось вначале. Умственные построения его превосходительства превратились в дым, ибо царского поезда на путях не оказалось. В этот предрассветный час все перроны были девственно чисты и тихи, лишь одинокий путевой обходчик медленно влачился невдалеке, мерно помахивая своим фонарём.

К этому человеку Сергей Ефимович и устремился с расспросами.

– А вы, господин хороший, кто такой будете? – подозрительно прищурился железнодорожник. – Почём знать, может, бомбометатель, а я вам возьми и расскажи государственный секрет.

– Чаво?! – угрожающе взревел Распутин, выступая вперёд. – Енто кто тут бомбометатель?

– Григорий Ефимович?! – опешил обходчик. – Прости, отец родной, не признал впотьмах!

– Ответствуй, чин по чину, злыдень, куды подевалси поезд? – закричал старец, громко стукнув оземь посохом.

– Так раньше времени приказали отправить состав. В полпятого отбыл, почитай, с три четверти часа назад.

– Чавой-то вдруг? – продолжал допрос Григорий.

– О том мне доподлинно неизвестно, – пожал плечами обходчик. – Кто одно говорит, кто другое… Прошёл слух, Их Императорское Высочество Наследник престола, не желая укладываться в своей дворцовой опочиваленке, потребовали скорейшего отъезда. А ещё люди сказывали, будто из жандармского телефонировали, дескать, готовится нападение бомбометателей, так может из-за этого вышла спешка…

«Ах, ты, беда! – в сердцах подумал Крыжановский. – Четвёртый жандарм, что оставался в караулке! Как я мог о нём позабыть! Он и телефонировал, предупредил своих. Точно, его это работа. Переиграли, сволочи, по всем статьям переиграли».

Между тем вокзальный служащий, невзирая на невеликий свой чин, продолжал являть чудеса осведомлённости, которая приличествовала бы больше не ему, а, по меньшей мере, начальнику вокзала. Когда Циммер, не особо рассчитывая на успех, поинтересовался, кто комендант Императорского поезда, обходчик, не задумываясь, заявил:

– Как же, знаю – их высокоблагородие, жандармский полковник Петров. Я сам слышал, как к нему именно так обращались. Оч-чень сердитый господин… Глаза злые, на всех кричит. Ко мне, главное, подходит и давай разоряться: «Чего по сторонам смотришь, морда? Ты на колёса, да на тормозную систему внимание обращай. Ежели в пути что случится, я с тебя потом шкуру спущу и на бубен натяну!» Да, именно так и сказал – «на бубен натяну»…

Крыжановский сузил глаза: он знал, о ком зашла речь. Петров запомнился ещё по покушению на Столыпина, только он тогда ходил в подполковниках. Именно этот офицер не позволил учинить самосуд над убийцей Богровым – того, сразу после покушения в театре, схватила публика и намеревалась разорвать на куски. Но Петров изловчился выхватить Богрова у толпы и перекинуть через барьер. С тех пор Сергею Ефимовичу не раз доводилось при разных обстоятельствах встречать полковника. Также приходилось слышать, что тот в корпусе жандармов на самом лучшем счету.

«Да, все они на хорошем счету – и Петров, и покойные ныне Цыганов с подручными… Страшно! «Ахейцы», словно вредоносные бациллы, изнутри подтачивают здоровье государственного организма. Как теперь быть – телефон с телеграфом не помогут, любое сообщение непременно станет известно начальнику охраны…»

Тот же самый вопрос интересовал и Распутина.

– Чаво таперича станем делать, Ефимыч? Придумай, светлая головушка, на тебя надёжа! Убьють ведь Папу… А за такое злодейство всем платить придётся! И за сто лет всем миром ентова долга не выплатить...

– Слышал уже, – машинально бросил Сергей Ефимович, а мысль его в это время металась в поисках решения.

Глава 9

Поэма, воплощённая в металле

25 января 1913 г.

– Эх, сюды б еропла-ан, – с несвойственной мечтательностью в интонации, протянул Гришка Распутин.

– А что, если подумать… – загорелся идеей Циммер. – Скорость экспресса по прямой – около шестидесяти вёрст в час, у аэроплана почти втрое больше, зато дальность полёта не ахти… C пассажиром это, ну, допустим, триста[109]. Представим на минуту, что у нас есть аэроплан. Если вылететь немедленно, то можно, э-э, в сорок минут настигнуть поезд, но дальше ведь ещё надо как-то на него перебраться, а это возможно сделать только на остановке…

– В Бологом, може, встанеть, а може, и не встанеть, – зло сказал Распутин. –В Твери точно есть остановка, но до тудова, почитай, пятьсот вёрст. Не долетить ероплан, эх, пропадай всё пропадом!

Тут Крыжановского обдало жаром:

«Дирижабль Циолковского! Вот она, мысль! – В памяти всплыло лицо изобретателя в тот момент, когда Константин Эдуардович хвастался возможностями своего летательного аппарата. – Как он тогда сказал? Быстрее курьерского экспресса, и дальше любого аэроплана?!»

– Не всё потеряно – я знаю, что делать! – вскричал Сергей Ефимович громко. – Может так статься, мы, всё же, полетим… Павел Андреевич, надеюсь, вы догадались привязать свою лошадь? Мы отправляемся на Комендантский аэродром…

…Это была совершенно безумная скачка, чуждая всяческого милосердия как по отношению к коням, так и к самим наездникам. Рабочий люд, начавший уже появляться на улицах, в недоумении взирал на трёх бешеных всадников.

– Полицейские, стало быть, за лихими людьми гоняются, – высказался кто-то.

– А может, наших, из стачкома забирать едут? – предположил другой, зевая во весь рот.

Всадники никаких разговоров не слышали – в ушах пронзительно свистел ветер. С первыми лучами солнца достигли Новой деревни.

«Только бы он оказался на месте… Замечательный, умнейший Константин Эдуардович! – мысленно стенал Крыжановский. – Подумать только, как складывается жизнь: я пренебрегал этим человеком, видеть его у себя не хотел, но сейчас, во всём мире для меня нет более важной персоны. Поистине, как порой трудно разобрать, кто в действительности мал, а кто велик!»

Циолковский оказался на месте. Загодя подготовив дирижабль к полёту, он с воодушевлением стал ждать обещанного визита председателя Императорской комиссии по изобретениям.В назначенный день Константин Эдуардович, лелея робкую надежду, досидел до глубокой ночи, а когда стало ясно, что никто так и не появится, заночевал в ангаре. В конце концов, сказано же: «Завтра, или самое позднее – послезавтра».

Наутро Циолковский проснулся от холода. Вскочив со своей походной койки, он подбросил дров в печурку, а затем, закутавшись в одеяло, кинулся на двор по малой нужде. За этим делом его и застали Крыжановский сотоварищи.

Трудно передать чувства, которые витали в головах участников возникшей сцены, одно можно сказать: чувств было много.

Увы, некоторые так устроены, что, когда в жизни случаются светлые моменты, смаковать да растягивать радость нипочём не желают, а непременно ищут повод для печали. И, что характерно, находят!

Вот и Сергей Ефимович тут же нашёл себе заботу, лишь только скованный конфузом и оттого совершенно нелепый в своём одеяле изобретатель провёл визитёров внутрь ангара.

«Стоп, ведь господин Циолковский близко знаком с подлым камергером! Не может ли статься, что и этот тоже из мартинистов?»

Грозно насупив брови, его превосходительство неожиданно громко крикнул Константину Эдуардовичу:

– Из искры возгорится пламя!

От испуга, изобретатель подпрыгнул на месте, чуть не уронив с плеч одеяло.

– Ас-сь?

На лице его отразилось такое искреннее недоумение, что Сергею Ефимовичу стало совестно за тот старый следовательский приём, который он только что применил.

– Не беспокойтесь, сударь, это от избытка чувств. Я очень рад застать вас на месте.

– А-а, понимаю, вы – любитель поэзии, – сделал вывод Циолковский. – Ну, тогда он вам обязательно понравится, мой дирижабль, ибо это – настоящая поэма!

Дирижабль действительно представлял собой изумительное зрелище: огромная сигара из серебристого металла, снизу небольшая закрытая гондола и две трубы с винтами.

– Господа члены учёной комиссии, перед вами первый в мире аэростат управляемого типа, целиком выполненный из металла, – самодовольно произнёс Циолковский. – На сегодня он – единственный в своём роде, но в будущем, надеюсь, подобные аппараты целиком завоюют небо, вытеснив оттуда птицеподобные летательные приборы.

Если Крыжановский с Распутиным спокойно отнеслись к увиденному, ибо не особо разбирались в подобных вещах, то Циммера дирижабль просто сразил.

– Это просто невероятно… Алюминиевая обшивка… Она ведь ненамного тяжелее каркаса, обтянутого прорезиненным полотном…

– Зато куда прочнее и непроницаемее, – закончил мысль Циолковский. Подойдя к небрежно сваленной на каком-то грязном верстаке одежде, он, первым делом, схватил не брюки, как следовало ожидать, а свою слуховую трубку, которую не замедлил приложить к уху.

– Хочется надеяться, что эта штука взлетит, – вздохнул Крыжановский.

– А вы не сомневайтесь, Сергей Ефимович, – ухмыльнулся изобретатель. – Глаза могут обмануть человека, но математические расчёты – никогда. Сейчас выведем аппарат из ангара, и вы станете свидетелями взлёта дерзновенной научной мысли…

– Не надобно нам никакой дерзновенной мысли! – заявил о своём присутствии Распутин. – Ты, мил человек, наперёд скажи вот чаво: ентот твой дирижопель способен свезти нас в Тверь, али нет?

– Ас-сь? – по обыкновению недопоняв, вскричал Циолковский.

Распутин досадливо махнул рукой:

– Ефимыч, растолкуй яму наше дело. Ента глухая тетеря, гляжу, по-людски не разуметь, а токмо по-благородному.

– Неужели вы тот, о ком я подумал? – поразился Циолковский.

– Да-да, это Григорий Распутин, смиренный царский лампадник, – подтвердил догадку учёного Крыжановский, который и сам пребывал в крайнем нетерпении относительно предстоящих событий. Далее он весьма коротко, не вдаваясь особо в детали, рассказал изобретателю о той угрозе, которая нависла над Императорским домом. Закончил же весьма пафосно:

– Так что лучшей возможности доказать полезность вашего детища не сыскать. Воспользуйтесь этой возможностью на благо Отечества.

– Ох, ты, незадача! – заохал изобретатель. – Я ведь собирался слетать только до Гатчины, и обратно. Где же взять топливо для дальнего перелёта? Верите, в целях экономии только раз и испытал аппарат – керосин-то нынче дорог, а двигатель у меня мощи невиданной.

– А сколько керосину уйдёт для покрытия нужного нам расстояния? – воскликнул Крыжановский.

– В том-то и дело, что литров шестьсот, – признался Константин Эдуардович.

– Вот тебе и раз, в лавке шестьсот литров не купишь, а чтобы по городу столько собрать – это побегать придётся! – расстроился Сергей Ефимович. – Эх, время уходит – с каждой минутой поезд всё дальше и дальше…

– Кажется, я знаю, где есть керосин, – встрепенулся Павел. – Не могу сказать, сколько его там, но уж точно больше, чем в лавке.

Конечно же, молодой человек имел в виду тайные запасы мосье Карманова, о которых ему однажды за ужином поведал неудавшийся воришка по имени Тараска.

– Но откуда у этого… господина керосин? – высказал удивление Крыжановский.

– Вы не знаете Карманова! Он считает, что скоро начнётся война, и мечтает нажиться в трудные времена, спекулируя топливом! – уверенно заявил Циммер.

– Да уж, – скривился Крыжановский. – Вступать в деловые отношения с означенным «прекраснодушным» домовладельцем перспектива – та ещё, вдобавок…

Он открыл портмоне, там оказалось сто рублей.

– … Вот незадача, шестьсот литров керосина встанут в двести сорок! И то, ежели этот господин Карманов возьмёт по обычной цене…

У Распутина и Циолковского средств при себе практически не оказалось, а Павел, стесняясь, выложил девятнадцать рублей сорок копеек.

– Да что же это! – топнул ногой Сергей Ефимович. – В паучьей норе Ордена удача явно нам благоволила, не оставила она нас и когда удалось застать на месте вас, Константин Эдуардович. Почему же сейчас всё изменилось? Не ружья Ордена, а ничтожная сумма стала непреодолимым препятствием!..

– Пошто разоряисси, милай? – удивился Распутин. – Ладноть я, срамник окаянный, допреж того, как пуститься в исход, всё роздал сирым да убогим, но у тебя-то дома, небось, деньжат – куры не клюють.

– Попугай с канарейками, мать их, а не куры! – разъярился Крыжановский. – В банке все средства, в банке! А он только в десять откроется. Ну, да делать нечего, придётся поднимать на ноги банкиров… А время уходит... Да какое там уходит – мчится со скоростью литерного экспресса!

– Наших денег хватит, – тихо объявил Циммер. – Только отдать их следует не мосье Карманову, а другим людям.

– Каким это? – не понял его превосходительство.

Зато старец всё уразумел моментально. Деловито прищурившись, он поинтересовался:

– Надёжные хуч люди-то?

Павел неопределённо пожал плечами: Карп и компания, которых он имел в виду, конечно, заслуживали всяческого доверия, но вот хранилище керосина… Вполне могло статься, что его существование – лишь плод воображения недоразвитого Тараски.

– Давайте так: я съезжу за топливом, а Сергей Ефимович тем временем свяжется с банкиром…

– Нет уж, нечего расплываться по древу, – возразил Крыжановский. – Брать следует какое-то одно направление, и только им заниматься. Иначе и там не поспеем, и здесь не сумеем…

– Тогда – моё направление, – твёрдо сказал Павел.

– Кстати, – спохватился Крыжановский. – Господин Циолковский, а сами вы где брали керосин, и на чём его доставляли?

– О, здесь я, пожалуй, окажу существенную помощь! – воскликнул Циолковский. – Пойдёмте со мной…

Он увлёк присутствующих на другой конец ангара, где скрытый кормой дирижабля пребывал странный механизм, представляющий собой тележку на трёх коньках с огромным пропеллером впереди. В целом конструкция напоминала моржа, выбравшегося на льдину – задние лапы безвольно волочатся, передние уперты в лед, клыкастая голова же насторожено оглядывается окрест.

– …Понимаете, господин Лебедев, у которого я имею честь арендовать ангар, – продолжал кричать Константин Эдуардович, – оказался настолько любезен, что разрешил попользоваться своим аэробуером. Говорит, аппарат ему наскучил… Вот я его и приспособил к делу: лучшего средства передвижения по городу не найти, а когда керосин из лавки возил, сзади обычные санки привязал.

– Да, хорош конь! – обрадовался Павел. – Я даже раз видел, как вы по льду мчались.

– Да, уж, учитывая местные топографические условия, этот конёк доставит вас практически в любую точку, – заявил Циолковский.

Через несколько минут чиханья и пыхтенья аэрочудо выехало из ангара.

Циммер кинулся привязывать санки.

– Сергей Ефимович, похоже, это идеальное решение! Позвольте мне сесть за управление?

– Не много ли изобретений для одного дня? – проворчал Крыжановский, усаживаясь в санки.

– Ну, в добрый путь! – ухмыльнулся Циолковский. – А мы с Григорием Ефимовичем найдём, чем заняться в ваше отсутствие.

– И то, правда, – потряс головой Распутин. – Здеся обожду.

– Трогай, Павел Андреевич! – объявил его превосходительство чинно, будто сидел он в экипаже, запряжённом обычной смирной лошадкой.

Тарахтенье мотора превратилось в рёв, буер рванулся вперёд и вынесся на лёд Чёрной речки.

Ретроград Крыжановский, конечно же, испытывал неудобство от быстрой езды, находя сомнительное утешение в мысли, что впереди ожидают куда более острые ощущения, связанные с полётом на дирижабле. Зато Циммер явно наслаждался ездой – моментально освоившись с немудрёным управлением, он, то и дело, добавлял газу.

Во мгновение ока они оказались на Большой Невке, за десять минут достигли широкой Невы, пересекли её и, нырнув под низенький мосток покатили по льду Фонтанки. Скоро с правой стороны, над голыми деревьями, чирьем на глазу вылезло здание цирка Чинизелли.

Циммер перекрыл топливный кран. Двигатель, взрыкнув напоследок, утих и механический морж продолжил катиться по инерции, пока не ткнулся в берег у моста.

Шумно выпустив воздух из лёгких, Крыжановский отлепился от скамейки. Для начала походил, восстанавливая кровообращение, а там и Циммер присоединился и зашагал рядом.

Прогулка до Бассейной! Право же, Павлел ощутил ностальгию. Когда показался дом с мансардой, молодой человек в волнении сказал:

– Сергей Ефимович, позвольте мне одному сходить. Я вернусь с… с местным старостой.

В «Апартаментах» ничего не изменилось, разве что дверь в общую комнату, где обитали люди дна, оказалась заперта.

Циммер постучал. С той стороны послышалось неторопливое шарканье.

– Чего сам отворяешь? – спросил Павел появившегося на пороге Карпа. – Где прочие? Где Антипка?

– Запропастился, дуралей! Мож, в баню[110] пошел, али баня к нему. Боюся, Павлуша, кабы хлопчик вязову иголочку не подобрал[111] да за Нарвскую заставу не подался. Не хотит христарадничать, насмотрелся на Паскудника с шоблой, и дурь в башке села.

Представившаяся картина – недолеток с дубиной, ну, прям Распутин в юности – развеселила Павла, но керосинный вопрос ожидал решения.

– Карп, дружище, где Тараска?

– На кой те этот, об угол стукнутый? – спросил Карп, почесываясь

– А Карманов где? – продолжал допытываться Павел.

Нищий отставил чесание и пристально посмотрел на молодого человека. Тот внутренне порадовался, что классовой прослойке, к которой принадлежал Карп, претит излишнее любопытство. Вместо уместных расспросов, Карп ответил:

– Тарас на кухне, паобедник[112] соображает, а Благодетель к бузиле в «Каланияльные товары» пошел.

Задумчивый старческий взгляд обглодал драные шторки на окнах.

– Кто тама с тобой, Павлуша? – осторожно спросил Карп. – Не полицейский ли агент?

– Не-а, не трусь! – успокоил Циммер. – Вот что. Мне твоя помощь понадобится, Карп. Откажешь?

Нищий даже обиделся.

– С какой беды? Токмо, ежели ты измыслил Карману башку проломить – тады откажуся. Откажуся, да отправлю к правильным людям, какие не погнушаются. Как я, верно про твои измышленья догадался?

– Неверно, – холодно сказал Циммер. – Помнишь, Тараска обмолвился о кармановской нычке с керосином? За ней я и приехал!

Брови королька нищих медленно поползли вверх.

– Пойдем, – сказал Павел и двинулся на выход. Карп плелся позади и лопотал что-то о дурной компании, способной испортить даже анженера.

На кухне обнаружили Тараску и гунявого Василя – одного из живописцев, намалевавших памятную кармановскую вывеску.

Сведения о маршруте к керосиновым залежам из малахольного Тараса извлекать пришлось долго, но в итоге и эта крепость человеческой тупости пала. Само собой, Тарас с хохлом весьма обрадовались предложению заработать на воровстве керосина. При этом Тарас, даром, что дурак, сообразил выторговать себе большую часть за предоставленную информацию. Пошёл со всеми и Карп, но этот не за деньги, а так, по дружбе.

Когда к ним присоединился Крыжановский, троица из меблирашек настороженно притихла и молчала почти всю дорогу. Уже подходя к Фонтанке, Циммер решил предупредить, что ехать придется не на привычной повозке.

– А чо? – брякнул Тарас.

– На необычной, вот чо! – разозлился Павел.

Увидав буер, всполошились и остальные двое, но их удалось быстро успокоить, правда, Павел, подальше от греха, поехал медленно – мало ли чего могут выкинуть новые пассажиры.

На счастье, поиски хранилища много времени не отняли – показывать Тарас умел лучше, чем рассказывать. На Аптекарском острове, в стороне от Ботанического сада, недалеко от берега виднелся небольшой участок, огороженный покосившимся забором. Тараска хозяйским жестом отворил ветхую калитку и вошёл на огороженную территорию. Невдалеке, сущим пеньком, из земли торчала неказистая сараюшка. Циммер обернулся – Крыжановский остался сидеть в санях – видимо, так и не смог себя пересилить и принять участие в преступлении, пусть даже во благо.

– Правильно, – по-своему понял поведение Сергея Ефимовича Карп. – По всему видно – опытный волчара, сразу прикинул чё к чему, и сам встал на шухере.

– Как-то оно странно… Заходи, бери…, – поразился Циммер. – Не похоже такое на Карманова.

– Хех! – гордо отозвался Тарас. – Так Благодетелю, чай, невдомёк, что я за ними подглядывал. Оне ведь мне как велели: погрузить бочки на подводу и везти. Я всё так и сделал, а оне, как токо мост проехали, грят: «Вали отседова, полудурок!» А я ж какой ему полудурок? Вот и проследил тайно, а оне сюды пожаловал и давай яму копать. Глубо-окую ямищу! Копають, значицца, кряхтять от натуги, потом обливаются. А потом доски подставили, бочки в ту яму поскатывали и закопали всё… Ой, вон же она, лопата!

– Ну, тоди вхопы йийи, хлопче, та й рый, – авторитетно приказал Василь.

– А ха-ха не хо-хо? – возмутился Тарас. – Я всё узнал, всё показал, а теперя ещё рыть должон? А ты тода на кой? Я головой работаю, а ты руками, понял?

Василь зыркнул на Карпа, но тот лишь отстранённо усмехнулся. Пришлось гунявому, несмотря на всю тонкость своей художественной натуры, подхватить лопату и долго копать.

Наконец послышался звук удара металла о металл. В этот момент Павел ощутил себя героем Стивенсона или По. Клад – какое сладкое слово!

Переругиваясь без злобы, Василь с Тарасом добыли первую бочку и покатили к буеру. Глядя им вслед, старый Карп скинул кожушок и спрыгнул в яму.

– А ну, подсоби, Павлуша!

Как тут откажешь? Пришлось Павлу и самому прыгать вниз. Вдвоём они подняли к краю ямы вторую бочку, где её подхватили возвратившиеся хохол с полудурком. Прошло совсем немного времени, и в санях очутились пять больших бочек. Кладоискатели отменно устали, но чувствовали себя превосходно. Повеселел и Сергей Ефимович – похоже, он тоже не сидел без дела, только работа его, в отличие от остальных, имела иную направленность – внутреннюю. Итогом этой работы стала короткая фраза:

– Когда всё кончится, пошлю вашему Карманову триста рублей.

– Павлуша, прощай, – сказал Карп, глядя Циммеру в глаза. – Тут это, э-э, людишки недобрые приходили, мзду сулили, коль тебя укоротим. И, хоть неживой ты стоишь дороже живого, но всей деньги не скопишь, а ради лишней копеечки хорошего человека кончать… Паскудное это дело. Так что, не поминай лихом!

Когда три человека отправились восвояси, слышавший слова старого Карпа Сергей Ефимович сказал:

– Пожалуй, не все в том доме сквалыги. Этот нищий обладает большим благородством, нежели некоторые мои знакомые из правительства.

Павел его не услышал – слова заглушил звук заведённого двигателя...

…Вне ангара огромный дирижабль выглядел ещё прекраснее, нежели когда томился внутри – словно узник, вырвавшийся на свободу, он лучился счастьем, а молодое солнце играло на серебристых боках.

– Константин Эдуардович, скажите, на милость, каким чудесным способом удалось вдвоём с Григорием Ефимовичем вывести его из ангара? – воскликнул восхищённый Циммер, лишь только винт буера встал и смолк рокот мотора.

Циолковский, как всегда, вопрос недослышал, пришлось повторять.

– А-а, в том-то и фокус, – сказал польщённый учёный, потрясая в воздухе слуховой трубкой. – Подъёмная сила моего аппарата зависит не только от свойств газа, но и от его температуры. Сейчас дирижабль ласков, как кошка и поддаётся мускульной силе пусть даже и двух человек, но стоит включить горелку и подогреть газ, как сей красавец рванёт в небо так, что и сотня силачей не удержит.

– Невероятно! – развёл руками Павел. – В прекрасное время живём, господа. Какие ещё чудеса готовит нам в ближайшее время технический прогресс?!

– Некогда, некогда о чудесах разглагольствовать! – поторопил Крыжановский. – Давайте заправляться и взлетать!

Глава 10

Общее свойство всех пророчеств

25 января 1913 г.

– Не очень обнадёживающая картина вырисовывается, – объявил Циолковский, глядя на то, как споро орудуют ручной помпой Циммер с Распутиным.

– О чём вы? – сузил глаза Крыжановский.

– До Твери чуть меньше пятиста вёрст. Императорский экспресс в пути уже больше четырёх часов. Скорость у него пятьдесят…

– Шестьдесят, а то и выше! – оторвался от перекачки керосина Циммер.

– Не гоже перебивать старших, юноша, – возмутился Циолковский. – Если бы путь всё время шёл по прямой или под уклон, тогда вы правы. Но ведь поезду приходится и в гору подниматься. Кроме того, существуют иные случаи, когда нужно сбавлять ход – повороты, стрелки, станции… Так что средняя скорость –пятьдесят, и не верстой больше. А вам, молодой человек, советую впредь оперировать не гипотетическими величинами, а реальными!

– Простите, Константин Эдуардович, но вы вроде изволили выразить некоторую тревогу, – напомнил Сергей Ефимович. – Объяснитесь.

– Ну, так вот, – вернулся в русло прежнего разговора учёный, – мой дирижабль теоретически способен дать сто десять вёрст в час. Но вы ведь помните, что, если не считать короткого пробного полёта, сегодня как раз первое настоящее испытание аппарата. Поелику, трудно судить, как он себя поведёт на практике – какая в действительности выйдет скорость, какой расход топлива, ну и так далее…

– То есть, сможем ли мы вообще покрыть расстояние до Твери, хотели вы сказать? – закончил мысль собеседника Крыжановский.

– Нет-нет, – поспешно возразил Циолковский. – В свой дирижабль я верю, но поймите правильно: топлива впритык, а скорость следует держать выше ста, иначе не успеть…

– Вы верите в машину, – сказал Сергей Ефимович, – А я верю в Бога, на чью милость нынче и уповаю. Себя, и…э-э, всё наше предприятие.

– Deus ex machina[113]? – машинально отметил Павел.

Помпа издала смачное чмоканье, возвестив об окончании перекачиваемой жидкости.

– Кажись, последняя бочарыга! – подтвердил Распутин. – Ну чё, полетели, али как?

– Шубу не забудьте, Григорий Ефимович, в гондоле холодно, – крикнул Циолковский, поднимаясь по лесенке. – Господин инженер, вы, вроде, самый быстрый из нас? Не сочтите за труд, когда все поднимутся на борт, перерубите канаты и скорее следом! Только смотрите – вначале носовой, потом кормовой.

У трапа Распутин остановился и, обдав Крыжановского дурным запахом изо рта, спросил:

– Ефимыч, а Ефимыч, поглянь, дирижопель-то, собака, на пулю смахиваеть, так, може, я не тех пуль, каких надобно, пужаюсь? Може смертушка мне грозить вот от ентой агромадной пулищи? Нонче взлетим в небеса и оттудова ка-ак навернёмся прямиком в Финский залив…

– Не похоже на пулю – у той зад тупой, а у дирижабля – острый, – не нашёл иного ответа Крыжановский, но чудотворцу этого оказалось достаточно. Проворчав: «Точно, у пули ж задница тупая, как есть, тупая», – исчез в гондоле.

За ним поднялся и Крыжановский. Если бы кто-то из присутствующих в этот момент посчитал необходимым приглядеться к лицу действительного статского советника, то наверняка прочёл бы там безмерный предполётный страх.

Павел схватил топор и с плеча ухнул по носовому канату – тот лопнул и нос дирижабля начал медленно подниматься вверх. Через мгновение топор инженера расправился и со вторым канатом.

Циолковский тоже не терял времени даром: открыв небольшую дверцу в агрегатном отсеке, он несколько раз качнул рукой какую-то рукоятку, а затем чиркнул большой шведской спичкой. В следующий миг вспыхнуло пламя, которое изобретатель тут же принялся регулировать небольшим медным маховиком.

Павел вскочил внутрь. Некоторое время ничего не происходило – дирижабль висел у земли, немного задрав носовую часть, будто раздумывал. А потом не спеша, словно до конца ещё не веря в собственные силы, начал подъём. Сергей Ефимович смотрел в окно, как уплывает вниз земля. Страх куда-то отступил, а на его место пришло ощущение чуда – словно в забытых детских снах, его превосходительство снова умел летать. Только наяву уши заложило – во сне такого не бывает.

Константин Эдуардович продолжал колдовать с механизмами. Вот к гудению пламени добавился мерный рёв – это по правому и левому борту заработали пропеллеры.

Распутин сильно выпучил глаза и стал шептать молитву, часто и размашисто крестясь.

– Ну, всё, вроде бы, летим, – закричал Циолковский и, спохватившись (будто без этого – никак), надел на себя авиаторские очки.

Торжественно и величаво дирижабль развернулся в небе и, постепенно набирая ход, устремился на юго-восток.

В этот час жители восточной части Петербурга могли наблюдать, как в небе проплывает большая серебряная рыба. При виде её ребятня радостно кричала и показывала пальцами, а взрослые значительно хмыкали, мол, ничего особенного не происходит: эка невидаль – цеппелин над городом. Попался пролетающий аппарат и на глаза мосье Карманову, который, по своему обыкновению, сидел в кресле с газетой. На неуловимо короткий миг уважаемому домовладельцу тоже захотелось воспарить ввысь и полететь навстречу солнцу, но тотчас глаза его опустились к газетным строчкам, в которых явственно читались признаки грядущей войны, а с ней – и непременной наживы.

Крыжановский, глядя вниз, конечно же, не приметил Романа Модестовича, уж больно тот был мелок, да к тому же и стекло запотело. Другое дело – Павел Циммер, который специально – и весьма пристально – рассматривал с высоты своё бывшее жилище. Само собой, зная повадки тамошних обитателей, молодой человек сумел распознать в букашке на крыльце мосье Карманова и приветливо помахал ему рукой. Разумеется, безответно.

– Летим, господа, летим! – продолжал восклицать Циолковский, перекрикивая рёв мотора. – Что я говорил?! Эх, видели бы сей полёт мои злостные оппоненты! Что бы сказал на это Александр Матвеевич Кованько? Смотрите, как легко управляем аппарат, и это при западном то ветре!

– Но, помилуйте, где именно его построили? – наклонившись к уху учёного, поинтересовался Циммер. – Ведь это же колоссальный заказ, требующий уйму усилий.

– Вы правы, Павел Андреевич. Жутко вспомнить, что я перенес, через что прошёл! В разных местах пришлось заказывать части, а потом собирать из них целое. К слову, вся работа проделана исключительно нашими, российскими, специалистами, только дюраль и другие материалы доставлялись из Франции. Двигатель мне изготовили здесь, в Петербурге, на заводе Леснера. Московское предприятие «Дукс» сделало гондолу и все четыре части сигары. Гондолой я недоволен, кстати. Чувствуете, поддувает, а? Дверь не герметична! Зато пропеллеры чудо как хороши! Четыре лопасти, из крепчайшего ореха! Они – изделие Первого товарищества воздухоплавания. Эх, придёт время, начнём строить настоящие, огромные дирижабли – крейсера, объёмом не менее ста кубических метров. А этот лишь первенец, прототип, так сказать.

– А на Луну на ём можно долететь? – внезапно спросил внимательно слушавший Распутин.

– Сразу видно, что вы, дорогуша, не читали моей статьи «Исследование мировых пространств реактивными приборами», – самодовольно заявил Циолковский. – Напрасно, кстати, не ознакомились, статья весьма остроумна. Там полностью доказывается невозможность выхода в космос с помощью аэростата или посредством выстрела из артиллерийского орудия. Если пожелаете, я могу вам дать почитать…

– Не-а, не надобно! Хрен с им, с космосом, а заодно с Луной, – зевнув, продолжил научную полемику Григорий. – Слышно, тама, наверху, нетути воздуху, чтоб дышать, да и жратвы никакой не растёть.

– Так что же, неужели вам не интересно было бы полететь на Луну, и хоть одним глазком взглянуть как там на самом деле? – поразился Константин Эдуардович.

– Не-а, не антересно, – дёрнув бородой, заорал старец. – Чё мне Луна, коль тама ничё нетути. Я в Бразилию хочу, грят, там всего навалом, а бабищи вот с такими…

– А я бы отправился в космос с удовольствием, – уверенно крикнул Циммер. – Пусть в нём уныло и пустынно, но кто-то же должен стать первым человеком, покинувшим пределы нашей планеты.

– Может, вы им и станете, Павел, – улыбнулся Циолковский. – По крайней мере, я уверен, что в космос первым выйдет именно русский человек, как самый пытливый. Выжить в тягостных условиях, где невыносимо холодно и голодно – кто, кроме нашего соотечественника, сможет? Вот поэтому я всегда говорю: русская душа есть душа космическая.

Сергей Ефимович успел уже привыкнуть к полёту. Периодически, когда воздушные потоки заставляли дирижабль дрожать или бросали его из стороны в сторону, действительный статский советник весь подбирался, как бы готовясь к неприятностям, в остальное же время пребывал в обычном для себя состоянии расслабленного размышления. Слушая громкий разговор своих спутников, он поражался, какая невиданная сила свела вместе столь невероятных людей в столь невероятном месте. В том, что сила такая существует, никаких сомнений не возникало, иначе бы совершенно невозможным оказалось Верочкино пророчество. А всё ведь по её словам вышло! Вплоть до деревянного коня и фразы про очень важного для всех людей Костика.

«Да уж, наша Кассандра только один раз в жизни ошиблась – насчёт скачек и лошади, сломавшей ногу… Стоп, а ошиблась ли?! Кличка у лошади была Дирижабль. Я ведь тогда как спросил? Кто победит в гонке, Дирижабль или второй фаворит, прозывавшийся…, э-э, ошибки быть не может… Экспресс, вот как его звали! И Вера сказала: ставь на Дирижабля, не ошибёшься. Сейчас тоже своего рода соревнование между дирижаблем и экспрессом?! Неужели все пророчества, сколько их ни существует на свете, одинаковы – что произойдёт, известно, а когда именно – нет. И ещё эта двойственность! К примеру, в словах из Вериной записки про Гектора, павшего в театре, прежде виделся только Столыпин, а теперь и Щербатский. То же и гонка: тогда выиграл Экспресс, а сегодня? Похоже, всё-таки дирижабль, если что-нибудь не сломает себе перед финишем, как тот конь!»

От последней мысли Сергея Ефимовича бросило в жар – несмотря на злой холод в кабине, он расстегнул воротник.

Ощущалось, что не воздушные потоки, но высшие силы нынче играют их летательным аппаратом. Вскоре эти невидимые силы, словно подслушав мысли его превосходительства, решили проявить коварство. Шум двигателей внезапно изменился, дирижабль сделал нырок и заметно потерял высоту. Циолковский прервал научную беседу и, бросив обеспокоенный взгляд на приборы, принялся колдовать над многочисленными рукоятками и маховиками.

– Что это?! Что случилось?!! – закричал Циммер.

– Оледенение, будь оно неладно! Ничего, сейчас поддадим жару, – процедил учёный.

Через несколько минут аппарат снова начал подниматься.

– Ну, вот и славно! – облегчённо сказал Крыжановский.

– Не совсем, – горестно вскрикнул Циолковский. – Похоже керосина на весь путь не хватит, вёрст двадцать-тридцать не дотянем до Твери! Признаться, материал обшивки обладает несколько большей теплоотдачей, чем ожидалось – газ постоянно приходится греть. К тому же мотор… Это не мотор, а какой-то обжора. Гаргантюа, знаете ли, среди моторов! Ничего не попишешь, господа, полёт изначально преследовал лишь испытательские цели, а потому прошу не взыскивать с меня за неверный расчёт. Не знал!

– Думай, Ефимыч, думай! – пронзительно взвыл Распутин. – Коль не долетим, убьють Помазанника, как есть убьють!

– А чего тут думать? – удивился Константин Эдуардович. – Впереди по курсу Вышний Волочок, сядем там и известим полицию о готовящемся покушении. Вы же при власти, ваше превосходительство, так за чем дело стало? С Тверью есть телефонная и телеграфная связь…

– Забудьте о посадке, не всё так просто, – возразил Крыжановский. – Тот, кто должен ведать безопасностью Государя, и есть убийца.

– Быть того не может! – удивился Циолковский. – Вы про дворцового коменданта Дедюлина[114]?

– Пёс он и сплетник, твой Дедюля! – яростно закричал Распутин. Напраслину возвёл, якобы я Аннушку Вырубову[115] потоптал! А я к ей и пальцем не лез! А ишшо велел солдатам меня кажный раз обыскивать на входе во дворец, буде я бомбист какой. Где яму, дураку, с Орденом тягаться!

– Зря обыскивать, говоришь? – спросил Крыжановский с таким выражением лица, что Григорий тут же сник. А Сергей Ефимович тотчас повернулся к Циолковскому и продолжил: – Генерал Дедюлин – человек честный, но уж очень простой. Непонятно, по какой причине он сам не поехал в Крым с Государем, а назначил вместо себя одного из доверенных людей – полковника Петрова, а тот оказался врагом. И, главное, у этого врага всё нынче в подчинении – полиция, жандармы, охранка.

– Ужасно! Немыслимо! – вскричал Циолковский. – В каком обществе живём?!

– Увы! – развёл руками Крыжановский.

– А хуже всего то, что, втянувшись в подобные события, всех вокруг начинаешь подозревать, – вставил Павел Циммер. – И вообще перестаёшь верить людям, даже лучшим из них... Хоть и неловко, но должен сознаться в одном грехе…

Павел метнул взгляд на Сергея Ефимовича, и продолжил:

-…Речь о Фёдоре Ипполитовиче. В определённый момент мне показалось, будто он играет на стороне Ордена. Я уж строил разные предположения, одно отвратительнее другого, а случилось всё вон как…

– Да, уж, Фёдор…, – погрустнел Сергей Ефимович.

– О ком речь? – заинтересовался Циолковский.

– Шурин мой, большой любитель поболтать, – пояснил Крыжановский. – Ранили его серьёзно, хоть бы выжил. Что до вас, Павел, то по сыскной части идти не посоветую, ежели появится вдруг такое желание.

– Не появится. Верите ли, после всего, что довелось пережить прошедшей ночью, собственная специальность стала мне особенно дорога, – помотал головой Циммер.

– Понимаю, – похлопав его по плечу, сказал Сергей Ефимович. – Для инженера главное – логика, этого добра у вас с избытком, но для сыщика непременное качество – чутьё, а здесь, сами понимаете – увы, и ах. К тому же, вы слишком поспешны в оценках. Вот только что заявили, дескать, «довелось пережить». Простите, но сие утверждение я нахожу совершенно преждевременным – нам ещё кое-что предстоит...

– Предстоить? Ужель-таки придумал?! Как есть, придумал! – заскулил Распутин. – Так не томи, милай, гри, куды лететь!

– Нужно догнать поезд! – объявил Крыжановский.

– А дальше что? – скептически спросил Константин Эдуардович. – Не станете же на крышу вагона прыгать?

– Стану! – просто сказал Крыжановский. – А почему нет? Многие с аэростатов для собственного удовольствия, да ради остроты ощущений прыгают, у меня же цель более важная.

– Так то с парашю-ютом, – протянул учёный. – А у нас его нет. Конечно, если бы я мог уравнять скорость с поездом и зависнуть на малой высоте…

– А за чем дело встало? – пожал плечами Крыжановский. – Помнится, вы не уставали бахвалиться возможностями своего аппарата.

– Вы не понимаете! – с жаром воскликнул Константин Эдуардович. – Движущийся поезд создаёт вокруг себя такие мощные вихревые потоки, что стабилизировать аппарат в непосредственной близости не представляется возможным – снесёт!

– А зачем нам непосредственная близость? – пожал плечами Сергей Ефимович. – У вас на борту разве нет верёвки? Обвяжусь, а вы меня с высоты спустите.

– Ну, если теоретически, – учёный поднял на лоб очки и внимательно посмотрел на Крыжановского. – А вы, оказывается, человек редкостного хладнокровия.

– Лучше прибавьте ходу, милостивый государь, – поморщился его превосходительство. – У меня хладнокровия не больше, чем у вас керосина – и оно тоже вот-вот иссякнет.

– Всё у вас, благородных, не по-людски! – с досадой объявил Распутин. – Чё за холоднокровие такое, а? Поди, не жабы, а люди! Храбрость, она, стал быть, не от холодной, а от горячей крови берётси, али не правый я? То-то же, что правый! А коли так, то кровушку не помешало б подогреть чем-то, токмо не керосином…

– У меня есть спирт, – доложил Циолковский.

– Премного благодарен, – покачал головой Сергей Ефимович. – Обойдусь.

– А нам, горемычным, спирт как раз впору! – обрадовался Распутин. – Со спиртом оно полегшее прыгать… А ты чаво бровью двигаешь Ефимыч? Небось, думал, раз без спирту можешь обойтися, то и без Григория тоже? Не-а, вместе сиганём – Павлуша нас на верёвке опустит.

– Я тоже пойду, – твёрдо сказал Павел. – Если с вами что случится, Сергей Ефимович, как я потом покажусь на глаза Ольге? А на верёвке просто узлов навяжем и по ним спустимся, так что нет необходимости кому-то оставаться в гондоле и остальных спускать.

– И то верно, – похвалил Григорий. – Душегубов-то в поезде четверо. Супротив их надобно поболе народу-то, а ну, как ане пальбу начнуть?

– Хорошо, коль решились, так тому и быть, – резюмировал Крыжановский. – Константин Эдуардович, дело за вами – обеспечьте нашу доставку.

– Уж будьте благонадёжны, – криво ухмыльнулся воздухоплаватель. – По моим расчётам, через час нагоним Императорский экспресс, а после, примерно минут через тридцать или около того, кончится топливо. И тогда мне придётся садиться. Прошу быть готовыми… Чтобы без задержки…

Грязно-белое пространство внизу выглядит пустынным и лишённым жизни. Только убегающая вдаль, совершенно прямая нитка железной дороги даёт намёк на ошибочность впечатления. Сам же дирижабль представляется жуком, приколотым булавкой к плотным облакам – жужжит, но с места – никак. И, только приглядевшись, можно заметить, как медленно уплывает назад земля. Однако воздухоплавателям недосуг заниматься подобными наблюдениями – все взгляды направлены вперёд, туда, где в любой момент может показаться поезд. Первым, дымок паровоза примечает успевший хлебнуть спирта Григорий Распутин. Тут же старец разражается торжествующим рёвом:

– Вон он, литерный!

– Константин Эдуардович, летите точно над железнодорожным полотном и приближайтесь к составу сзади! – кричит Крыжановский. – Крайне желательно, чтобы в окна нас не заметили. Преждевременное внимание может перечеркнуть мне все планы. Хорошо, солнце за облаками, иначе они бы видели тень от дирижабля.

Через несколько минут выясняется – вышла ошибка: у того поезда, что внизу, цвет вагонов другой: должен быть синий с золочёной полосой по линии окон, а тут вагоны разномастные – синие, жёлтые и зелёные[116]. Значит, это обычный – пассажирский.

– Ничего, ничего! – подбодрил Циолковский. – Несомненно, Императорский впереди идёт: ещё немного, и мы его увидим.

Вожделенный поезд показался несколько позже, чем ожидалось. Семь вагонов, влекомых тяжёлым локомотивом – вне сомнений, теперь это был именно он, экспресс литера «А», самый быстрый и роскошный в мире.

Крыжановский метнул на Константина Эдуардовича внимательный взгляд, дескать, помнит ли тот, о чём недавно договорились. Учёный в ответ важно кивнул и занялся органами управления.

Клюнув носом, дирижабль хищным коршуном резко пошёл на снижение.

– Птенец без матери летаеть, и где головушку преклонить, не знаеть, –нараспев закричал Григорий. – Отведите мене, горемычного, к Маме, ужо я ей всё поведаю, малой капли не утаю. Мама выслушаеть, не прогонить. Папа – тот можеть ногой, как собаку, а Мама не-а – она добрая. Пожалюся ей, она казакам велить, те враз душегубцев скрутять. Отведите мене к Ма-аме!

– Помолчи, Гриша, – беззлобно попросил Сергей Ефимович. – Ты уже бывал в том поезде, а Павел нуждается в кое-каких пояснениях.

На это Распутин досадливо махнул рукой и попросил у Циолковского ещё спирту. Сергей Ефимович улыбнулся и, повернувшись к Циммеру, сказал:

– Итак, размещение пассажиров в Императорском поезде строго расписано и не может меняться – это нам на руку. В первом вагоне находятся казаки конвоя и прислуга, во втором – столовая. Третий – для кухни и поваров. Нам нужен четвёртый, в нём Императорская семья.

– А где полковник Петров со своими людьми? – спросил Павел.

– По долгу службы эти способны находиться где угодно, но их купе либо в шестом, либо в седьмом вагонах, только не в пятом. Пятый – детский, а шестой и седьмой – для свиты. Иногда, если свита большая, могут добавить ещё вагонов, но в этот раз – как видишь… Петрова я знаю в лицо, для выявления же остальных троих придётся положиться на чутьё. Но об этом пока не время думать, сейчас главное – высадка…

Сергей Ефимович дёрнул за рукав захмелевшего Распутина, и продолжил:

– …Григорий, слушай, тебя это тоже касается. Крыша у вагонов покатая, но на ней есть грибки вентиляции, за которые можно держаться. Для этой цели я тут связал каждому по петле. Вот, держите – накинув её на грибок, можно не опасаться, что снесёт ветром. А дальше уж – как Бог даст…

– Эх, где наша не пропадала! – пьяным голосом взревел Распутин. Стянув поясной ремень, он поплотнее запахнулся в шубу и препоясался поверх. Затем взял свой посох и заткнул за ремень сзади. – Ну вот, таперича можно спасать Анператора.

– Брюки не потеряй, демон! – осадил его порыв Крыжановский.

Дирижабль уже висел над последним вагоном движущегося поезда.

– Ещё немного, господа, совсем немного осталось, – бурчал себе под нос Константин Эдуардович. – Теперь выровняем скорость, похоже, она не больше сорока, что нам на руку, можно опуститься пониже…

Павел Циммер в нетерпении распахнул дверцу гондолы и с трудом удержался на ногах из-за ворвавшегося внутрь ветра. В следующий момент инженер спустил вниз верёвку с завязанными на ней узлами и выжидающе уставился на Циолковского.

– Сейчас! – громко крикнул учёный.

Ни мгновения не мешкая, Павел исчез в дверном проёме.

Григорий Распутин плюхнулся на живот и подполз к краю разверзшейся пропасти. Уцепившись пальцами за порожек, он опасливо выглянул вниз.

– А анженер-то, шельма, быстрый попалси! – крикнул, что есть мочи, но ветер лютовал так, что слов тех никто не услышал.

Как оказался на крыше поезда, Павел и сам не понял. Поглядев вверх, он подивился мастерству пилотирования, которое демонстрировал Циолковский: огромная туша дирижабля опустилась совсем низко и казалась застывшей на одном месте. Памятуя наставления его превосходительства, молодой человек подобрался к ближайшему грибку и затянул на нём петлю. После этого перевёл дух. Снова поглядев вверх, Павел обнаружил висящего между небом и землёй старца. Намертво вцепившись в верёвку, тот не желал спускаться, а на призывные жесты Циммера, лишь тряс головой и в ужасе пучил глаза.

Дирижабль сильно качнуло ветром, и человек на верёвке выписал в воздухе пологую параболу. От него отделился небольшой объект и полетел вниз. То оказался правый сапог Распутина. Длинная белёсая портянка, моментально размотавшись на ветру, придала парящему в небе чудотворцу вид хвостатого воздушного змея.

Павел в ужасе закрыл глаза. Вспомнилось, как Григорий упал с высоты в театре. Упал, спасая всех! Но если сейчас упадёт, то уже точно не выживет.

«Что же делать?» – от жалости съёжилось всё внутри, но разве жалость когда-либо помогала?

Видимо, последним соображением и руководствовался Сергей Ефимович Крыжановский, когда, высунувшись из двери гондолы, взвел курок своего «Кольта» и прицелился в Распутина. Тут уж пулебоязненный лампадник не раздумывал – с ловкостью обезьяны он полез вниз и вскоре сидел на крыше рядом с Павлом, крепко вцепившись тому в шинель.

Настал черёд его превосходительства.

«Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...[117]», – сказал Сергей Ефимович и крепко ухватился за верёвку. Губы его продолжали шептать молитву до того самого момента, пока ноги не почувствовали под собой крышу вагона. Зацепившись за грибок, Крыжановский некоторое время наблюдал, как поднимается в небо и уходит в сторону чудесный аппарат Циолковского, а затем подобрался к своим спутникам и крикнул что есть мочи:

– Ну что, Гриша, пойдём к Маме?

– Погодь, милай, дай с духом собратися! – захныкал старец.

– Некогда! – возразил Сергей Ефимович. – Поезд набирает ход, нужно скорее убираться с крыши!

Глава 11

Кот и котёнок

25 января 1913 г.

Российская империя, Николаевская железная дорога, участок пути между станциями Вышний Волочок и Лихославль.

Они без приключений спустились на площадку между третьим и четвёртым вагонами и, уже собирались входить внутрь Императорского, как вдруг дверь переднего вагона распахнулась, и из неё выбежал одетый в ладно сидящую военную форму мальчонка – цесаревич Алексей Николаевич. Следом показался неразлучный с ним дядька Деревенько[118] – огромный детина, украшенный гренадерскими усами. Увидев Распутина, наследник престола немедленно просиял лицом и кинулся к старцу в объятия:

- Дядя Григорий вернулся! Я верил, ты меня не бросишь! Но как ты здесь оказался – неужели на аэроплане прилетел?

- Не-а, не на ераплане, а на ентом…, – постеснявшись произносить при ребёнке слово, коим он именовал аппарат Циолковского, Распутин замялся, а потом выпалил, – с неба я свалился, маленький, с неба. Вишь, сапог по дороге потерял.

- Ну, так значит, ты – ангел. Я знал, я всегда знал это, а Жилик[119] убеждал в обратном! – возликовал царственный ребёнок. – Но пойдём же теперь внутрь, посмотри, ты весь дрожишь, а у меня столько всего порассказать накопилось. Веришь, я такое придумал – обхохочешься!..

- Кому – ангел, кому – демон, – вздохнул старец и, беззлобно посмотрев на Крыжановского, позволил Наследнику увлечь себя внутрь царского вагона.

Сергей Ефимович придержал дядьку, и сказал:

- Погоди, Андрей Еремеевич, разговор есть.

Поелику Деревенько был давним знакомцем, и никаких подозрений относительно возможной принадлежности к Ордену Мартинистов не вызывал, Крыжановский учинил ему форменный допрос обо всём, касающемся полковника Петрова и его людей.

Выяснилось, с Петровым едут совсем не жандармы, как следовало ожидать, а трое агентов в штатском. Всех их Деревенько пять минут назад видал на кухне.

- Их Императорское Высочество наследник престола шалость задумали, – значительно подмигнув, пояснил дядька. – Ещё второго дня, на занятии по скульптурному делу, из глины тайком какашку слепили, а нынче на камбуз пробралися. Мне велели коков отвлекать, а сами ту какашку соизволили подложить в розетку с любимым мороженым Дмитрия Палыча[120]. Ну, я, того-ентова, стою, со стряпухой балагурю, морские байки дуре впариваю, када вдруг агенты набежали, а господин Петров им и говорит: мол, машинист видал, будто над поездом какой-то цеппелин летает, а чаво за цеппелин, и какова лешего он летает – неведомо…

- А дальше? – вскричал Крыжановский.

- Хто ево знает, – пожал плечами честный моряк. – Недосуг мне слухать было – Их высочество, наследник, со своим шаловливым делом управились и – бегом с камбуза. А они, сами знаете, ребёнок резвый, еле-еле за таким поспеешь… А вы, ваше вашество, осмелюсь спросить, чаво интересуетесь? Спали, небось, у себя в купе с самого отправления?

- Можно и так сказать…

- А, ну, тада понятно, – снова подмигнул дядька. – Старец Григорий, поди, тоже в купе ныкался, знамо – не с неба он свалился, а с верхней полки. Ну, дозвольте отчалить, а то, сами понимаете, када мальца перед собой не вижу, дурной делаюсь…

- Они знают, что мы здесь! – процедил Крыжановский после ухода Деревенько. – Худо дело.

- Куда уж хуже, – подтвердил Циммер. – Сейчас объявят нас террористами и натравят казаков конвоя – те спрашивать не станут, враз шашками на лоскуты порубают.

- Это вряд ли, – не согласился Сергей Ефимович. – Петрову доподлинно известно, что среди преследователей, прибывших на дирижабле, есть я. Значит, он не может пребывать в уверенности, что казаки без разбору станут махать шашками, ведь я человек, коего те не раз видели во дворце и который накоротке знаком с их офицерами. Не-ет, господин главный «ахеец» без посторонней помощи обязан нас прикончить…

- Так отчего же медлит, отчего сразу не кинулся, пока мы пребывали на крыше, а взял и допустил к Государю?

- Вот это-то и худо, – мрачно сказал Сергей Ефимович. – Видно, у господ-террористов образовалось более срочное дело. Какое именно – сказать не решусь…

- Странно, – в задумчивости укусил губу Павел, – Первое, что приходит в голову – это попытка застрелить Его Императорское Величество или бомбу бросить – не мытьём, так катаньем совершить задуманное злодейство. А вместо этого террористы где-то на кухне засели. Постойте, может они тоже на крышу полезли, и сейчас сверху обрушатся?

Вместо ответа Крыжановский открыл дверь царского вагона и вошёл внутрь. Её Императорское Величество Александра Фёдоровна сидела в кресле и держала на коленях кудлатую, как у собаки ньюфаундлендской породы, голову Распутина, застывшего подле в собачьей же позе. Рядом стоял, грозно поводя могучими плечами, вахмистр Пилипенко[121], а к Сергею Ефимовичу с выпученными глазами нёсся флигель-адъютант фон Дрентельн[122], и на ходу кричал:

- Что болтает эта обезьяна – Гришка? Водки объелся без меры и несёт, будто он на дирижабле с неба спустился, а агенты охраны – не агенты, а тайные сатанисты, задумавшие извести Государя. И ведь что обидно: Государыня этому прохвосту верит безоговорочно, а потому приказала арестовать начальника охраны и его людей! Уму непостижимо! Стыд и срам!

- Это хорошо, что верит, – проникновенно улыбнулся Сергей Ефимович. – На том и расчёт строился. Пойдём, Александр Александрович, я тебе помогу выполнить приказ Императрицы.

- Зачем куда-то идти, с конвойным вагоном прямая связь есть!

- Точно, всё время про неё забываю, – с досадой объявил Сергей Ефимович.

А флигель-адъютант уже накручивал ручку телефонного аппарата. Увы, старания не возымели успеха – трубка молчала.

- Да что же это?! – обеспокоено закричал Дрентельн и бросился к выходу. Там он столкнулся с Циммером, маячившим в узком проходе. Инженер отпрянул в сторону и учтиво открыл дверь перед царедворцем. Но тот, нет бы, продолжить путь, вызверился на Павла:

- Эт-то ещё кто такой?

Заминка спасла фон Дрентельну жизнь – не остановись он, точно бы угодил под пулю. Стреляли из открытой двери третьего вагона

Услыхав выстрел, женская часть высокородных пассажиров подняла визг. Сергею Ефимовичу с трудом удалось его перекричать:

- Господа! Начальник охраны и его агенты – предатели, задумавшие покушение! Прошу всех, кто вооружён, сплотиться вокруг Их Императорских Величеств!

Великие князья и члены свиты всё хорошо поняли, и без раздумий выполнили указание. А Сергей Ефимович продолжал кричать:

- Держите под прицелом двери и окна, я проберусь по крышам к конвойному вагону и подниму казаков!

Павел Циммер, тем временем, сорвав с одного из окон подвязку для штор, попытался смастерить петлю на манер тех, что хорошо послужили недавно на крыше, и там же оставшихся. Не вышло – коротка оказалась подвязка. Выдумщик Крыжановский пошёл иным путём. Подойдя к фон Дрентельну, он мягко прикоснулся к его нарядному аксельбанту, и спросил:

- Александр Александрович, не одолжите ли?

- Зачем это?

- Мне нужна прочная верёвка: эта в самый раз.

Пока Ольгин дядя лишал остолбеневшего флигель-адъютанта украшения, Павел выбрался на заднюю площадку вагона. Для этого пришлось пройти через весь салон мимо большого числа сановников. С кем-то из них молодой человек раскланялся, мимо остальных прошмыгнул, не поднимая взгляда.

Стоило Павлу выйти наружу, как на него набросился злой ветер и принялся кусать лицо и трепать полы шинели.

«Ого, скорость, похоже, возросла многократно, сейчас она не менее семидесяти вёрст. С чего бы? Не иначе проделки Петрова? Нужно срочно остановить поезд!»

Быстро вернувшись в вагон, инженер дёрнул стоп-кран. Эффект оказался такой же, как у телефонной связи – то есть, никакого!

«Тормоза!» – ужаснулся молодой человек

Своими соображениями он не замедлил поделиться с появившимся вскоре Крыжановским. Тот раздумывать не стал, а, воспользовавшись подставленными Павлом ладонями в качестве опоры, полез на крышу. Когда инженер попытался последовать за ним, Сергей Ефимович крикнул:

- Вот что, юноша! «Ахейца», который засел впереди и держит под прицелом дверь, надо как-то отвлечь. Пройдите через вагон, выждите минутку и хорошенечко подёргайте ручку. Пускай она занимает внимание стрелка, а не я.

Когда Циммер ушёл, его превосходительство перекрестился и пополз вперёд. Встречный ветер неистовствовал. Проклятый аксельбант фон Дрентельна, на вид прочный и надёжный, в ответственный момент порвался, что чуть не стоило Крыжановскому жизни. Ничего, обошлось – пальцы, правда, ободрало, когда хватался за острый выступ.

«Следовало вместо себя молодого отправить, – подумал Сергей Ефимович. – В следующий раз так и поступлю, если не забуду…»

Достигнув края крыши, он осторожно выглянул. Агент Петрова торчал на площадке третьего вагона. В поле зрения находилось только плечо мартиниста, да изредка, при покачивании поезда, возникала голова.

«Как поступить? Стрелять не с руки – мишень неверная, а пальцы ободраны. Прыгнуть и схватиться врукопашную? Сил не осталось – одолеет, выродок. Значит, всё-таки, стрелять…»

Крыжановский сунул раненую руку за пазуху и, в надежде вернуть пальцам ловкость, долго грел. Наконец, решился: медленно достав «Кольт», взвёл курок. Дважды голова террориста попадала в прицел, и дважды Сергей Ефимович откладывал выстрел. На третий раз спустил крючок. Синюю вагонную краску окропило красным, а из глотки Его превосходительства вырвался кровожадный рык.

Павел осторожно приоткрыл дверь и увидал лежащего террориста – тот был ещё жив, хотя пуля, попав в плечо, прошила торс. Повинуясь, как обычно, импульсу, молодой человек выстрелил, но тут же об этом пожалел – когда стреляешь в упор, не стоит целиться в голову: ту разнесло на куски, и серо-розовая гадость брызнула в лицо.

«Опять этот вкус!!!»

В кухонном вагоне Крыжановского и Циммера встретил форменный кавардак – похоже, недавно тут имела место драка. Посуда валялась по полу, а у стены расплылось средних размеров кровавое пятно.

Неистовый стук донёсся из большого шкафа. Стоило Павлу открыть его, как оттуда вывалилась вся окровавленная и дико орущая кухарка. Кровь оказалась не её, а убитого повара, с которым несчастной женщине пришлось делить скудное пространство. По словам женщины, повар, когда его засовывали внутрь, ещё подавал признаки жизни, а умер позже, от потери крови.

Вскоре в помещении обнаружилась ещё одна живая душа – поварёнок, запертый в ящике разделочного стола. И как только уместился!

- Итак, этот вагон отвоёван у неприятеля, люди спасены! – жизнерадостно резюмировал Павел, но тут же скуксился, так как высмотрел выложенные на деревянную доску сырые говяжьи мозги.

Передняя дверь кухонного вагона оказалась подпёртой шваброй – видно, убитый террорист забаррикадировался. Не успел Павел протянуть руку, чтобы убрать швабру, как снаружи кто-то начал ломиться.

- Вон из вагона, – крикнул Крыжановский поварам, а сам занял позицию за разделочным столом и изготовился к стрельбе.

К счастью, сражаться не пришлось – под мощными ударами швабра сломалась, и в вагон влетел казачий есаул.

- Что за чертовщина тут творится? Какая б...ь заперла дверь?

Этого офицера Сергей Ефимович знал в лицо, хотя и не смог вспомнить фамилию. Последнее обстоятельство, впрочем, нисколько не помешало доходчиво ответить на два законных вопроса, которые при появлении высказал честный казак.

Последний оказался человеком весьма понятливым – куда понятливее недотёпы Дрентельна. Быстро смекнув, что к чему, есаул одной части своих людей приказал отправиться в четвёртый вагон для охраны царской семьи, а с оставшимися, через второй и первый вагоны, направился к паровозу.

Как и следовало ожидать, передняя дверь первого вагона оказалась заблокированной снаружи.

- Там они, есаул, на паровозе, готовят диверсию! – сказал Крыжановский. – Отправляй людей через крышу, только пусть поберегутся – террористы непременно будут отчаянно отстреливаться.

- Отчаянно? – криво ухмыльнулся офицер. – Это мы ещё поглядим, отыщется ли кто отчаяннее казака!

С этими словами он первым полез на крышу, а следом, не мешкая, рванули солдаты. Тотчас началась перестрелка.

- Пойдём, Павел, – позвал Сергей Ефимович. – На нашу с тобой долю крыш, да стрельбы и так выпало с лихвой. Давай дождёмся, когда казаки дверь разблокируют.

- Не по себе мне, – поёжился Павел. – Боюсь, мартинисты решили пустить поезд под откос. Посмотрите, скорость уже около ста. На таком ходу, случись поворот или иное препятствие, как пить дать – сойдём с рельсов. Пока не поздно, предлагаю отцепить вагоны с людьми. Поезд оснащён воздушной тормозной системой Вестингауза. Управляет ею машинист, но, если в пути произойдёт расцепление вагонов, а с ним и обрыв магистрального трубопровода, то автоматически включится экстренное торможение за счёт находящихся в каждом вагоне запасных резервуаров с воздухом, и поезд постепенно остановится.

- Так чего ты молчал?! – вскричал Крыжановский. – Это же дело! Пускай себе паровоз с первым вагоном отправляются дальше, а остальной состав мы остановим. Казаков только надо вернуть прежде, чем отцеплять. Но это в последний момент успеем, пускай пока «ахейцев» бьют, а мы посмотрим…

Они кинулись к сцепке, но там обнаружилось, что тормоза испорчены. Мартинисты постарались, кто же ещё!

- Вот незадача, второй вагон тормозить не сможет, полагаю и третий тоже, ведь и там побывали наши блистательные братья, – с досадой вскричал Павел. – Два вагона – это весомая помеха: их лучше отцепить. Смею надеяться, что в четвёртом и всех последующих вагонах тормоза исправны…

Не переставая говорить, инженер скорым шагом вошёл во второй вагон, представлявший собой столовую на колёсах. А там поджидал весьма неприятный сюрприз в виде вооружённого револьвером полковника Петрова.

Завидная стремительность в мыслях и движениях, которой от рождения был наделён Павел, спасла жизнь не только ему, но и старшему товарищу. Молодой человек буквально сбил на пол идущего Крыжановского – град пуль пронёсся мимо. Укрывшись за буфетной стойкой, они услышали насмешливый голос:

- Господин Крыжановский, вы так мечтали попасть на этот поезд! Столько усилий… Надеюсь, сейчас, в эту самую минуту, вы счастливы? А молодой человек – не тот ли это инженер, что испортил нам фейерверк? Если так, то его я тоже весьма рад видеть!

- А-а, похоже, к нам, наконец, пожаловал сам Неизвестный Покровитель! – узнал Сергей Ефимович. – Поди, в шкафу всё время прятались, так отчего же решились выйти?

- У каждого персонажа своё время выхода на сцену. Мой выход – сейчас! – тон полковника нисколько не утратил прежней насмешливости. – Позвольте в общих чертах обрисовать ситуацию. Мы приближаемся к станции Лихославль, будем там не позже, чем через четверть часа. Представляете, что это выйдет за прибытие на такой-то скорости? Думается, название станции в будущем обретёт совершенно новый смысл! И вряд ли что-либо удастся изменить – воздушный компрессор на локомотиве разбит и, если в ближайшие пять-десять минут кто-либо не догадается отцепить вагоны, будет поздно. А кто сумеет догадаться, если паровозная бригада мертва, а вы – у меня на мушке?

Заскрежетав зубами от злости, Крыжановский несколько раз выстрелил наугад. В ответ Петров громко рассмеялся и крикнул:

- Как я вас понимаю! Нет, правда, мне тоже досадно: всё шло по плану, а тут вы с вашим цеппелином… На исход партии это нисколько не повлияло – победа, как видите, за Орденом, только фигуры пришлось разменять – вас на меня. А ведь оба могли бы ещё пожить, право…

Пока Петров выдавал свою, идущую от сердца, тираду, Сергей Ефимович что-то шептал на ухо Павлу, а затем взялся перезаряжать револьвер.

Определив по звуку или просто угадав, чем именно занимается противник, Петров продолжил издеваться:

- Что, ещё немного пострелять захотелось? Так не стесняйтесь, господин советник, чего уж теперь! Дайте выход ярости, сразу легче станет, а там, глядишь, и получится примириться с неизбежным. Осталось совсем чуть-чуть, пора и о душе начинать думать. Я, к примеру, уже успел и подумать, и примириться… Сразу легко так, свободно стало. Сижу тихо, как мышь, головы не поднимаю, но и вам, с вашим юным другом, не советую, иначе сразу продырявлю.

- Тише, мыши, кот на крыше! – сказал Сергей Ефимович, вставая во весь рост, с двумя револьверами в руках – своим и Павла. Большие пальцы сцепились в македонском захвате – вышел любимый фокус Фёдора Щербатского: оба барабана, выплюнув пули, опустели за шесть секунд.

Петров, даром, что сравнивал себя с мышью, оказался человеком совсем не робкого десятка – высунулся под выстрелы и открыл ответную стрельбу. Только замешкался немного, да рукою дрогнул, что немудрено при таком плотном огне, какой обрушил на него Крыжановский. В результате перестрелки храбрый Неизвестный Покровитель получил ранение в предплечье, но сам ни в кого так и не попал, хотя был к этому близок – его последняя пуля вонзилось в межвагонную дверь через мгновение после того, как в неё прошмыгнул Павел Циммер.

- А котёнок – ещё выше! – скрывшись в своём убежище за буфетом, продолжил ранее начатую мысль Сергей Ефимович. При этом в его тоне явно появились нотки торжества.

Петров тоже нырнул в укрытие, и вполне справедливо отреагировал на изменение ситуации: принялся ругаться, на чём свет стоит. Его противник, тем временем, отыскал в кармане два последних патрона и вставил в барабан. Когда же у Покровителя закончились идиомы, Сергей Ефимович одобрительно заметил:

- Хорошо сказано! Сколько довелось прежде встречать вашего брата, мартиниста… вашего блистательного брата…, все показали себя выдающимися мастерами поговорить. Что касается той речи, которую я услышал только что – она просто шедевр ораторского искусства…

Тут вагон ощутимо вздрогнул, послышался скрежет тормозов, и стук колёс стал заметно реже. Инженер Павел Циммер времени даром не терял!

-…А ещё, поразила страсть вашего Ордена к скверным театральным эффектам, – его превосходительство больше не торжествовал, он злорадствовал. – Похоже, наступает черёд финальной сцены…

Вагон снова сильно тряхнуло и, по прошествии нескольких мгновений стало очевидно, что поезд замедляет ход.

-… Так играйте, Маэстро, играйте! – раскатисто крикнул Сергей Ефимович. – Зал замер, и ждёт, когда вы приставите дуло к виску и на изломе трагизма произнесёте последнюю фразу…, вашу знаменитую фразу про искру и пламя…

-А-а-а, – заревел, выскакивая из укрытия, Неизвестный Покровитель. Провоцируя его на этот безумный поступок, Крыжановский рассчитывал вызвать ярость на себя. Но мартинист отчего-то кинулся в обратную сторону – может, опрометчиво рассчитывал достичь Императорского вагона и, всё же, довести до конца покушение, а может, неудачи последнего времени просто вынудили его повредиться рассудком? Кто знает?

Сергей Ефимович не счёл нужным задаваться подобными вопросами. Всаживая пули в бегущего, он почему-то думал об ином – о наивном господине Искре, не пожелавшем стрелять в спину, но принявшем от рук своих товарищей именно такую смерть.

Петров умер не сразу. Шатаясь, он сумел дойти до двери и выбраться на площадку вагона, и уже там вывалился наружу. Вовремя – навстречу как раз попался семафорный столб, в который и врезалось тело. Высунувшись по пояс, Сергей Ефимович сумел разглядеть, как изломанное туловище кувыркается вниз по насыпи.

- La fin sans gloire[123], – прошептал его превосходительство и, вернувшись в вагон, уселся за стол.

Мимо кто-то пробежал, где-то деловито матерились казаки. А поезд двигался всё медленнее и медленнее, пока, наконец, не остановился.

«Неужели?» – всеми фибрами души Сергей Ефимович впитывал наступившее состояние покоя, и не мог поверить, что больше не нужно никуда лететь, скакать и мчаться. И мёрзнуть не надо, и от пуль уворачиваться, и самому стрелять в ответ. Напряжение начало спадать. Уходя, оно оставляло после себя смертельную усталость – такую, что хотелось лечь, где придётся, и тотчас уснуть.

Прибежал Павел и принялся взахлёб рассказывать, как казаки, перебив оставшихся террористов, отвели его на паровоз, а там выяснилось, что отцеплять вагоны нет нужды – воздушный компрессор оказался в рабочем состоянии, окончательно повредить его врагам не удалось. Сергей Ефимович что-то отвечал на вопросы молодого человека, а когда того позвали назад, на паровоз, поднялся, и, не помня себя, побрёл в задние вагоны, рассчитывая отыскать там свободное место для сна. В тамбуре пятого – детского – вагона его остановил дядька Деревенько.

- Ваше вашество, – шёпотом произнёс старый моряк. – Погодьте минутку, не ходите через вагон, коли можете. Старец Григорий тама Цесаревича баюкает по приказу ея Императорского Величества. Дитё из-за покушения страху натерпелося, и сильно возбудилося. Боюся, ежели ещё какую полундру нонче услышит – нипочём спать не станет, и даже старец не справится. Норов Их Императорского Высочества известен…

Что оставалось делать? Его превосходительство задремал, присев на скамью в первом купе.

- Туды ево, в клюз! – удивился дядька. – До обеда почивать изволили, и после тоже… Никак захворали?

- Старею просто, – зевая, пояснил Крыжановский. Про себя же удивился находящемуся рядом человеку, для которого процесс укладывания в постель маленького больного царевича важнее всех мировых событий.

- Ну, так здеся и легли бы, – предложил «дядька». - А пошто ж не лечь? Царевны не поехали, дома осталися, вагон пустой. Ложитеся, я дверку затворю, никто и не побеспокоит.

Сергея Ефимовича упрашивать не пришлось: он тут же лёг и, сквозь дрёму, услыхал зычный голос Распутина. Гришка пел и, что странно, слов при этом практически не коверкал:

Горькому Кузеньке - горьки песенки, а сладкому – сладеньки!

Спи, красавец, царский сын!

Ты у батюшки один.

Баю-баюшки-баю.

Пожалей ты мать свою!

Что тревожишься, не спишь,

Во все глазоньки глядишь?

Очи царские закрой,

Папу с Мамой успокой.

Под колыбельную для Цесаревича уснул и Сергей Ефимович. Когда же он снова открыл глаза, рядом в купе сидели товарищи по приключениям – Циммер и Распутин.

- А что, старче, не совестно разве ребёнка обманывать? – приоткрыв один глаз, спросил Крыжановский. – Смотри-ка, какой ангел выискался!

- А, эвон ты про чё? – вспомнил Распутин. – Не-а, не ангел я, ан и не демон, как ты меня давеча назвал. Обычный мужик.

- Куда уж обычнее!

- Враки всё! Болтають людишки разное, рты-то им не затворишь, – насупился старец. – Молва, одним словом! А молва – она така, ведьма… Вот ты мово дружка Поливия видал, со Смоленского? А хто он таков, ведаешь?

Не открывая глаз, Крыжановский наморщил лоб.

- То-то! – уверенно щёлкнул в воздухе пальцами Григорий. – А Поливий, он кадысь жил во граде Пскове, то служил при мертвецкой, на окраине. Доброе дело людям делал: ежели чей-то покойник имел ужасный вид, в каком яво во гроб класть не следуеть – ну, там, утопленник разбухший, али по пьяне в молотилку угодивши – родня усопшего завсегда звала Поливия, а уж он за малую копеечку так мертвяка мог украсить, что тот пригожее живого смотрелси. Но, раз пошёл слух, будто Поливий трупы жрёть. Какой охламон такое выдумал – хто яво знаеть…

Услыхав этот рассказ, Павел Циммер громко поперхнулся. Распутин же по-своему понял его реакцию:

- Смиёсси, да? Поливий тоже сперва – хи-хи, да ха-ха, ан када земели ему красного петуха подпустили и спалили сарай, не до смеху стало. Собрал он манатки от греха, и в Петербург дёрнул. Тама стал тихо жить у кладбища, так молва яво сызнова отыскала. Таперича, брешуть, он пирожками с мертвечиной на базаре торгуеть. Вот так вот… Людска молва – енто страшная сила, ежели кого зацепить, так уж не выпустить. Мож, ангелом представить, а мож – демоном…

Своим баюканьем сибирский старец славился на всю Россию, поэтому последних слов Крыжановский уже не слышал, ибо спал сном праведника. Не проснулся он и тогда, когда в купе начал ломиться фон Дрентельн.

- Куды намылилси? – остановил флигель-адъютанта Распутин.

- Отойди, у меня срочное сообщение, – брезгливо скривился придворный – Их Императорские Величества вызывают господина действительного советника для объяснений, а я его уже битый час разыскиваю.

- Апосля, апосля, – душевно проворковал Распутин. – Не вишь, разве, тута все спять! Ну, ступай, ступай, милай… А Папе с Мамой скажешь – не нашёл никого, вот и вся недолга.

***

21 февраля 1913 года, день официальных торжеств по случаю трёхсотлетнего юбилея Дома Романовых.

Российская империя, Санкт-Петербург.

За время, прошедшее с памятных событий, Циммер лишь дважды побывал у себя в мастерской.

Первый раз – сразу после возвращения, озаботившись судьбой электрического зайца, кинулся на Галерную. Увы, зверь навсегда покинул прежнее жилище, оставив прощальное послание в виде чрезвычайной кучки экскрементов. Это послание Павел вначале счел более чем доходчивым знаком неудовольствия питомца по поводу того, что хозяин его бросил. По размышлении же инженер решил, что, скорее всего, имело место выражение не злобы, а заботы – вдруг ему, Павлу, тоже нечего кушать.

Второй раз в мастерскую Циммер поехал только спустя три недели – понадобились кое-какие вещи. Удивительно, но и на этот раз там его ждало послание, только иного рода: в почтовом ящике на двери оказалось письмо из Америки – столь ожидаемый ответ от мистера Теслы. После прочтения Циммер не пожелал расстаться с письмом кумира – все время носил конверт при себе, чтобы иногда отсесть в сторонку и в сотый раз перечитать, подумать…

Вот и теперь, когда клан Крыжановских собрался неподалёку от Мариинской больницы – в Регулярном саду, и всячески обихаживает выпущенного врачами на прогулку Фёдора Ипполитовича Щербатского, Павел прошёл несколько шагов по тропинке и вынул сложенный вдвое листок.

«Февраль 6, 1913.

Дорогой м-р Циммер!

Вы чрезвычайно порадовали меня своим письмом. Получив денежный перевод из Санкт-Петербурга, я очень удивился, потому что был твёрдо уверен: филиал в России давно перестал существовать. Дела мои в последнее время обстоят не лучшим образом. Стыд и растерянность перед навалившимися жизненными неприятностями не позволяли мне обнадеживать своих работников на другом конце света. Не имея возможности содержать в должном виде даже Нью-Йоркскую лабораторию, я замкнулся в себе и утратил интерес к делам людей. Все письма я игнорировал. К вашей чести, вы весьма остроумно разрешили затруднения филиала, и свои личные. Кроме того, оказали ощутимую поддержку мне. К огромному сожалению, хочу предупредить, что в мире электротехники в ближайшем будущем не предвидится улучшения – более того, ожидаются несравнимо худшие времена. В таких условиях я принял решение о закрытии филиала в Санкт-Петербурге, так как не нахожу возможности поддержать его морально и материально. Всё имущество и оборудование, находящиеся в нём, отныне объявляются ваше собственностью, и вы вправе назвать предприятие уже не моим, а своим именем. Кроме того, у меня для вас есть и другое предложение. Как вы посмотрите на перспективу перебраться в Новый Свет? Здесь мне очень бы пригодился талантливый помощник, который, кроме прочего, еще продемонстрировал отличное чутье в науке и жизни. Помните тот день в Праге? Я говорил о намерении перевернуть мир, и эта мысль всё ещё владеет мною. Мы могли бы попробовать вместе…

Памятуя о вашем возрасте, предположу, что у вас в России есть нежные привязанности, и вам станет трудно с ними расставаться. Но я прожил долгую жизнь, и уверяю: настоящий ученый посвящает науке все свои чувства без остатка. Либо, поделив их, уже не может дать науке всего, что от него требуется. Поэтому, решайтесь: быть может, сегодня в ваших руках сошлись нити вашей же судьбы, и только от вас зависит, какой она будет, дальнейшая жизнь. Это большая редкость и великая удача. Ловите же её, дитя!

С наилучшими пожеланиями, искренне ваш, Никола Тесла.

Циммер поймал себя на мысли, что почерк Теслы напоминает ему размашистую молнию посередь неба.

«Право, моя удача так велика, что после поимки её никак не удержишь в руках – какую-то часть нужно выпустить. Но, какую именно часть, какую?! Помыслами я с вами, мистер Тесла, но сердце моё принадлежит не вам…»

- Павлуша! – послышался нежный голос. – Что это вы тайком читаете?

Оленька стояла рядом, глаза её лучились весельем.

- Письмо от мистера Тесла из Соединённых Штатов, душа моя.

- И что же в нём такого интересного?

- Это прощальное письмо…

- То-то, я смотрю, вам грустно, – Оленька, по обыкновению, сунула в руку Павлу ладошку. – Не нужно грустить, сегодня такой день… Пойдёмте...

-…Утром на Невском было форменное столпотворение, – рассказывала Мария Ипполитовна. – Народ прорвал оцепление и окружил императорский кортеж, выказывая верноподданнические чувства. Да и после, в Казанском, во время службы яблоку негде было упасть.

- Да, Фёдор, что и говорить – пришлось натерпеться, – подтвердил Сергей Ефимович. – Когда из толпы выбрались, веришь, на пальто ни единой пуговицы не осталось.

- Да шут с ними, с пуговицами, – усмехнулся Фёдор Ипполитович. – Вечером-то вы куда: на бал или в оперу?

- Честно говоря, нет особого желания, – страдальчески скривился Сергей Ефимович. – После наших похождений балы мне противны, а от театральных постановок – так просто воротит!

- Да, брось ты, это же – «Жизнь за царя»! – возмутился Фёдор. – Эх, жаль мне нельзя!

- И этим я тоже пресыщен! – с каменным лицом объявил Крыжановский.

- На тебя не угодишь, – развёл руками профессор.

- Не слушай его, Фёдор, – вступила в разговор Вера Ивановна. – Кто действительно должен сокрушаться, так это я – Сёмушка-то совсем плох, пластом лежит. А Серёженька с Павлом Андреевичем приглашены в оперу, в императорскую ложу. Серёженька брюзжит по обыкновению, а сам вчера битый час новый орден на фрак прилаживал.

- Вот, значит, как? – с искренней обидой надул губы профессор.

- Ах, Вера, ты всё испортила, – укоризненно сказал Сергей Ефимович. – Мало того, что про Семёна при мне упомянула, хотя я велел этого не делать, так ещё и говоришь, чего не знаешь… Теперь какой сюрприз, придётся сознаваться! Фёдор, официально заявляю, твой лечащий врач снизошёл к личной просьбе Его Императорского Величества и, в честь юбилея царствующей династии, позволил тебе съездить в оперу. Так что орден я не на свой, а на твой фрак прилаживал.

- Совсем другое дело! – покраснел от удовольствия Фёдор Ипполитович. – А то как же без меня играть такой спектакль! Это всё равно, что, скажем… к пломбиру не подать шампанского с ананасами!

- Да, брат, – грустно улыбнулся Сергей Ефимович. – Триста лет простояла династия, это тебе не шутка – триста лет! А потому простояла, что всегда находился кто-то, готовый крепко постоять за неё. Мы с тобой постояли, а дальше – не знаю…

- В такой-то день разве можно изводить себя? – мягко пожурил Фёдор Ипполитович.

- Да, ты прав, в последнее время мнителен становлюсь, уже и бессонница появилась. А всё оттого, что стоит только закрыть глаза, как вижу тот поезд…

Эпилог

Да не подумают читатели, что автор писал под влиянием адского кошмара. Пусть взглянут они испытывающим трезвым взором вокруг, и тогда ясно увидят зародыши всех ужасов, которые пышно расцветут в будущем.

В. Крыжановская «Смерть планеты»

5 мая 1917 г.

Революционная Россия, Петроград.

Поезд медленно полз вдоль перрона. Когда он остановился, и начали выходить пассажиры, небольшая группа встречающих вдруг сорвалась с места и окружила респектабельного, великолепно одетого господина, рядом с которым находились миловидная женщина и двое мальчиков. Сразу стало понятно, что встречающие – ни кто иные как репортёры.

– Господин Троцкий, господин Троцкий! – закричали они наперебой. – Как вы перенесли заключение в канадских застенках?

Нарядный господин Троцкий поставил на землю чемодан и, заложив руку за борт пальто, сказал:

– Я всегда одинаково переношу заключение – стоически. Но, когда рядом страдают близкие люди, – он бросил взгляд на свою спутницу, – Сердце не на месте!

– Но как же всё случилось? За что вас арестовали? – продолжали сыпаться вопросы.

– Мы с супругой, а также наши дети – все добропорядочные и законопослушные граждане США, мирно следовали в Европу на норвежском пароходе, – тоном заправского оратора объявил Троцкий. – В канадском порту Галифакс нас по неизвестной причине схватила полиция и препроводила в лагерь для интернированных моряков германского торгового флота. К счастью, через несколько дней всё разъяснилось, и мы смогли продолжить путь. Что касается причины ареста, то она покрыта туманом.

– Чем вы собираетесь заняться в России?

– О-о, я приехал по приглашению председателя правительства князя Львова, который таким образом отметил мои заслуги перед Россией в борьбе с царизмом. А займусь я одним: продолжу мою общественную деятельность.

– А вы, госпожа Троцкая?

– Моя фамилия Седова! – сказала женщина низким голосом. – Я последую за мужем, куда бы он ни направился.

– А…? – кто-то из корреспондентов попытался обратиться к мальчикам, но старший из них сделал страдальческую гримасу и показал фигу. В следующий момент и младший ребёнок в точности повторил жест брата.

Представители прессы продолжали задавать вопросы, Лев Давидович отвечал на них со скучающим видом, а взгляд его, тем временем, бесцельно блуждал по окружающим пространствам. Вдруг в толпе обнаружилось знакомое лицо – невысокий человек с бородкой, в котелке, стоял у фонарного столба и смотрел с внимательным прищуром. Обнаружив, что его заметили, человек в котелке многозначительно кивнул.

Лев Давидович дождался, когда журналисты закончат и уберутся восвояси, попросил жену позаботиться о багаже, а сам направился к ожидавшему его господину.

– Рад видеть, Влади…, – начал Троцкий, но тут же был остановлен.

– Ш-ш, – прошипел человек в котелке. – Извольте называть меня как в былые времена – Стариком.

– О-о, – закатил глаза Троцкий. – От кого теперь-то прятаться?

– Конспи’ация, конспи’ация и ещё ’аз конспи’ация, – немного картаво, но очень твёрдо заявил именующий себя Стариком. – В России не всё так просто, как кажется, дорогой товарищ. Эти соглашатели из исполкома Петроградского совета уже объявили меня в’едителем, а в будущем я опасаюсь ареста.

– Узнаю вас прежнего, – широко улыбнулся Троцкий. – Что до меня, то после бесславной кончины незабвенного учителя, доктора Папюса, испытываю всяческую неприязнь к разного рода маскарадным атрибутам. Надоело, знаете ли… Теперь я просто Лев Давидович Троцкий, чья жизнь на виду у всех.

– Да, я прежний, – с вызовом ответил картавый, – Поэтому нисколько вам не верю.

– Оставьте прежнюю вражду, – приязненным тоном попросил Лев Давидович, – У нас много общего, Старик.

– Как же, – дёрнул бородой недоверчивый любитель конспирации. – А куда прикажете деть разницу – вы п’иехали сюда первым классом, а мне пришлось добираться в запечатанном и опломбированном вагоне.

– Неужели? – неискренне удивился Лев Давыдович. – И как оно было?

– Чувствовал себя, словно ахейский ге’ой Одиссей в ч’еве Троянского коня.

– Скажите на милость, деревянный вагон…, деревянный конь… А что, забавная у вас вышла метафора. Там что – совсем без удобств, ну хоть по нужде имелось куда сходить?

Старик сердито посмотрел на собеседника, но промолчал.

– Не обижайтесь, – попросил Троцкий. – Я не со зла… К тому же, моё путешествие – тоже не стало приятным. Канадский лагерь для интернированных –- то ещё местечко.

– Кстати, на самом деле, как вам удалось так быстро оттуда выбраться? – проявил законный интерес Старик. – Честно говоря, с трудом п’едставляю…

– О-о, сейчас постараюсь живописать всю картину, – ухмыльнулся Лев Давидович. – Только представьте, меня снимают с парохода, хамят. Я прошу встречи с властями и получаю аудиенцию у одного полковника из канадской контрразведки – монокль, перчатки – сущий пудель, одним словом. Спрашиваю: за что меня арестовали? А он мне: по ходатайству английской разведки, так как стало известно, что вы направляетесь в Россию для подрывной деятельности в пользу Германии. Я ему: «Не имеете права, я – американский гражданин!», а он в ответ: «Дьявол вы, а не гражданин…» Ну, думаю, раз пошёл такой разговор, следует переходить на иной язык. Спрашиваю: что нужно для того, чтобы меня отпустили? Полковник давай с самодовольным видом загибать пальцы: во- первых, приглашение от российского правительства, во-вторых, согласие на моё освобождение от английской разведки, в-третьих, коль уж я гражданин США, личное обращение к канадским властям от американского президента. Видели бы вы физиономию этого полковника, когда по прошествии короткого времени ему предоставили всё перечисленное, включая депешу от президента Вудро Вильсона. Что, хотите узнать, как мне такое удалось?

– Нет, не хочу, – собеседник снял котелок и промокнул платком обширную лысину, всю покрытую потом. – И так понятно: ваша связь с тайными ми’овыми о’ганизациями общеизвестна, знаете ли…

– Тайные организации тоже, конечно, но главным образом помогли деньги. В наше просвещённое время эти две силы нераздельны[124], – самодовольно ухмыльнулся Троцкий. – Но канадцы… Знаете, в своей жизни не встречал более наивного народа! После знакомства с их контрразведкой у меня сложилось впечатление, что местное население в более позднем возрасте перестаёт верить в Санта-Клауса и подобные чудеса, нежели представители других наций.

– Стыдитесь, батенька, вы же инте’националист, – с лукавым прищуром пожурил Старик. – Впрочем, я шучу, национальная гордость – а’хиважная штучка, которую никоим образом нельзя сбрасывать со счетов. В этом я имел замечательную возможность убедиться на примере немцев...

Он взглянул на Троцкого и обнаружил, что тот – нет, чтобы слушать, вертит головой по сторонам, как бы впитывая вокзальную суету.

– Вам не интересно про немцев? – возмутился Старик.

– Отчего же, я весь – внимание.

– Ну, так вот, в запечатанном вагоне, в числе п’очих товарищей, со мной ехали двое. Назвались они русскими фамилиями, но в пути выяснилось, что это офицеры германского генштаба. Шпионы, одним словом…

– Ай-ай-ай, – покачал головой Троцкий. – А наивные канадцы меня ещё обвинили в пособничестве Германии!

– Пе’естаньте, – отмахнулся картавый. – Не будь тех, двоих, наш вагон никто бы не пропустил через те’’иторию Германии. А так – даже волноваться не пришлось. Вп’очем, я так открыто говорю о шпионах потому, что они никакой опасности на самом деле не представляют: оба тупые как валенки. Тве’долобые! Лучшие представители швабской по’оды! Днями упорно занимались тем, что сидели и строили планы военного захвата России. Я им говорю: Россия – не та страна, которой можно овладеть, просто напав на её границы. Если кто и может эту страну победить, то только она сама. А они смотрят на меня, глазами хлопают, и дальше планы ст’оят.

– Какое точное наблюдение! – весело рассмеялся Лев Давидович, не утруждая себя объяснением, к какому именно наблюдению относится его похвала – к тому, что касалось России, или относящемуся к немцам.

– Рад, что вы меня понимаете, – в ответ улыбнулся Старик.

– О-о, надеюсь, в ближайшее время, товарищ, у нас с вами вообще наладится полнейшее взаимопонимание, чуждое каким бы то ни было политическим разногласиям, – уверенно предположил Лев Троцкий. – Вместе мы перевернём мир. И никто не помешает – те, кто мог бы нам помешать, убиты на войне, ибо имели дурную привычку первыми вставать в атаку.

– Сложно не согласиться, – понятливо кивнул Старик. – Войны и революции – бедствие лишь для глупцов. Человеку мыслящему любые социальные и экономические катаклизмы на руку, в них я вижу только возможности, возможности и ещё ’аз возможности. Кто был ничем, тот станет всем!

– Априори, товарищ!

Весело болтая, мужчины достигли здания вокзала. Прежде, чем выйти в город, они остановились и подождали даму с двумя мальчиками, да носильщика, нагруженного кладью.

Краткое послесловие

Эта книга о людях, живших на сломе эпох. Людях, чьи надежды и чаяния оказались безжалостно растоптанными Мировой войной и последующей революцией. Авторы взяли на себя смелость обратиться к некоторым мечтам наших героев – если не сбылись в своё время, то пусть воплотятся на этих страницах!

Однако, чтобы читатель не потерялся ненароком между мечтой и реальностью, отделим их напоследок друг от друга.

Сергей Ефимович Крыжановский действительно однажды пытался спасти Династию и Империю. Во время февральской революции 1917 года он стал единственным человеком в царском правительстве, который взял на себя смелость бросить вызов надвигающемуся хаосу. Приняв пост министра внутренних дел и командование над российскими силовыми ведомствами, его превосходительство собирался – ни много ни мало – подавить революцию на корню. Учитывая опыт Крыжановского, полученный под руководством Столыпина при избавлении России от революции 1905 года, а также очевидную слабость противостоящей силы – Временного правительства – неизвестно, чем бы всё закончилось. Но – увы! Сергея Ефимовича никто не поддержал – соратники просто струсили, и попытка окончилась, не начавшись. В 1918 году Крыжановский Сергей Ефимович вместе с семьёй уехал из страны, и оставшуюся часть жизни провёл в эмиграции. После себя он оставил книгу воспоминаний.

В отличие от шурина, Фёдор Ипполитович Щербатский за границу не поехал. После революции он остался в Петроградском университете и продолжил научную деятельность, став основателем советской школы буддологии, академиком АН СССР и почётным членом научных обществ Германии, Франции и Великобритании. Перевёл ряд текстов санскритской и тибетской литературы, написал более шестидесяти трудов. Увы, Фёдору Ипполитовичу так и не удалось побывать в стране своих грёз – Тибете, хотя однажды, в 1910 году, он находился практически рядом – в Дарджилинге. Помехой явилось китайское правительство, не разрешившее учёному пересечь границу Тибета.

На протяжении более сорока лет цельнометаллический дирижабль являлся идеей фикс Константина Эдуардовича Циолковского. Увы, несмотря на то, что аппарат был тщательно разработан и смоделирован, он так никогда и не был построен. Вначале мешали скептики и ретрограды, ведь идеи Циолковского намного опередили время, затем случились война, революция, разруха. В конце концов, человечество отказалось от дирижаблей, отдав предпочтение самолётам.

В своих воспоминаниях Матрена Григорьевна Распутина упоминала, что её знаменитый отец как-то раз выказал желание полетать на аэроплане. Неизвестно, был ли сибирский старец в тот момент трезв или нет, но желание его, увы, в последствии так и осталось неосуществлённым.

Трагична судьба русской Кассандры – Веры Ивановны Крыжановской. Некогда блиставшая на литературном Олимпе, жизнь свою она окончила в Эстонии, в полной нищете и забвении. На склоне лет несчастной даме пришлось трудиться разнорабочей на лесопилке. О себе она однажды заявила: «В ближайшие сто лет обо мне никто не вспомнит». Что же, предсказанный срок на исходе – так, может, стоит поверить пророчеству?

1

Избранный Каган – первая ступень внутреннего круга Ордена Мартинистов. Великий Мастер, соответственно, высшая ступень того же ордена. Орден Мартинистов – тайная организация масонского толка, которую в 1891 году основал Жерар Анаклет Винсент Анкосс, более известный как доктор Папюс. Он же и занимал пост Великого Мастера до самой своей смерти от туберкулёза в 1916 году.

2

События, о которых идёт речь, описаны в романе «Висельник и Колесница».

3

Богров Д.Г. (1887–1911) – сын киевского присяжного поверенного, внук известного писателя Г.И. Богрова. В 1905 г. сочувствовал социал-демократам, в 1906 г. – эсер-максималист, затем член киевской группы анархистов-коммунистов; с 1907 г. сотрудничал с Киевским охранным отделением (кличка «Аленский»); с 1910 г. – с Петербургским охранным отделением (кличка «Надеждин»). 1 сентября 1911 г. в Киевском городском театре смертельно ранил председателя Совета министров П.А. Столыпина.

4

Неизвестный Покровитель и Помощник – в иерархии Ордена Мартинистов более низкие ступени, нежели Великий Мастер и Избранный Каган. Эти ступени не входят во внутренний круг.

5

«Ниама» – название модных духов.

6

По данным профессора М.Н. Гернета, в период с 1906 по 1911 годы в Российской империи были казнены 3972 человека.

7

Доподлинно известно, что в сентябре 1911 года Л.Б. Троцкий находился за границей, в Вене. Однако столь же достоверно установлено, что указанного товарища накануне покушения на Столыпина видели вместе с Д. Богровым в киевском ресторане «Метрополь». Организованные полицией поиски результатов не принесли – Троцкий как в воду канул.

8

Так называли всех возниц, как частников, так и работающих на извозопромышленников.

9

Крыжановский С.Е. (1863-1935), дореволюционный государственный деятель. В 1906 -1911 г. – товарищ министра внутренних дел (зам. главы МВД) П.А. Столыпина. С 1907 г. – сенатор; с 1911 г. (после убийства Столыпина) – Государственный секретарь; с 1 января по март 1917 г. – член Государственного совета. Современники лестно отзывались о Крыжановском. «Маг и волшебник конституционного права» (П.Н. Милюков), «человек большого ума, автор хитрых инструкций» (И.В. Гессен), «голова Столыпина» (С.Ю. Витте). «Сергей Ефимович Крыжановский был выдающимся деятелем. Проекты государственных преобразований времен моего отца были составлены почти все им лично» (сын П.А. Столыпина Аркадий).

10

Крыжановская В.И. (1861-1924 гг.), известная в своё время писательница и медиум. Первой в России освоила жанр научной фантастики, за что её иногда называют «первой леди научной фантастики». Перу Крыжановской принадлежат более сотни произведений. С приходом к власти большевиков все эти книги по неизвестной причине были уничтожены, до нас дошла лишь небольшая часть, изданная заграницей. Вера Ивановна сделала много сбывшихся пророчеств, в том числе предсказала смерть Императора Николая II от рук палача. М.А. Булгаков считал В.И. Крыжановскую своей учительницей.

11

Дж. Уилмот (1647-1680)

12

«Санкт-Петербургские ведомости» за 1888 год.

13

Щербатский Ф.И. (1866-1942 г.г.) известный путешественник, историк, специалист по буддийской философии.

14

Vin de vial. Состав: хинин, мясной сок, лактофосфат извести.

15

Другое название древней Трои, произошедшее от имени её основателя Ила.

16

Револьвер «Кольт» модели «Кловерлиф»

17

Profurset (фр.) – "содержанка". Так называли молоденьких актрис, имевших богатых покровителей.

18

Курлов П.Г. (1860-1923г.г.), генерал; при Столыпине, наряду с Крыжановским, занимал пост товарища министра внутренних дел – командовал отдельным корпусом жандармов. В 1911 году, под гнётом вины за допущенное убийство премьер-министра, ушёл в отставку.

19

П.А.Столыпин совмещал два поста – премьер-министра и министра внутренних дел.

20

Самая красивая из дочерей троянского царя Приама. По легенде, обладала даром предвидения, предсказала, что дар ахейцев – деревянный конь – несёт погибель Трое. Слова девушки были проигнорированы, в результате Троя пала, а Кассандру захватил и сделал своей наложницей Агамемнон, царь Микен. Позже Кассандру и Агамемнона убили жена последнего Клитемнестра и его двоюродный брат Эгист.

21

Против меня (фр.)

22

Человек читающий (лат.)

23

Роман Веры Крыжановской, увидевший свет в 1910 году.

24

Французский истребитель.

25

Богиня юности в Древней Греции.

26

Сегодня это МГТУ им. Баумана

27

Электрическая дуговая лампа, изобретённая в 1876 году Павлом Яблочковым.

28

Кармазинный – (устар.) алый.

29

19 августа 1899 года в одной из газет вышла статья «Менделеев на воздушном шаре». Полет действительно имел место и сделал известный скандал. А французская Академия метеорологического воздухоплавания даже присудила Менделееву диплом «За проявленное мужество при полете для наблюдения солнечного затмения», украшенный девизом братьев Монгольфье «Так идут к звездам».

30

Незаконнорожденный.

31

Разные виды подсвечников.

32

Телефон.

33

Пистолет.

34

Обжора.

35

Орловский каторжный централ; каторжная тюрьма, образованная в 1908 году, вскорости стала известна по всей Российской Империи, отличалась жесточайшим режимом. По словам очевидца, «здесь дрессировали арестантов на ходячие манекены».

36

Греческие разбойники, во время войны с Турцией ставшие ярыми защитниками отечества. На слух слово может восприниматься как «клифты», что на воровском жаргоне обозначает пиджаки, куртки.

37

Стихотворение, каждая строфа которого – законченное смысловое и синтаксическое целое.

38

Кафтан из грубого некрашеного сукна.

39

Бог садов, стад и пастбищ в Древней Греции.

40

Тесла планировал в перспективе построить по всему миру сеть подобных башен, при помощи чего осуществлять передачу энергии на расстояние (беспроводная энерготрансформация), а также установить бесперебойную телеграфную связь. А ещё, если верить материалам прессы того времени, гениальный учёный собирался ни много, ни мало создать систему, обеспечивающую человечество чем-то вроде Интернета и сотовой связи.

41

Зайцы – копрофаги, их пищеварительный тракт устроен таким образом, что для наилучшего усвоения пищи они вынуждены поедать её дважды.

42

Повод к войне (лат.)

43

Устаревшее название сопротивления электрической цепи.

44

«Российское Таксомоторное Общество» (PTO «Белые таксомоторы») на Большой Конюшенной, 17 – самое большое предприятие такого рода в Санкт-Петербурге. В гаражах этой компании числилось 112 автомобилей. В 1913 году Общество уже имело многочисленные стоянки по городу и центральную диспетчерскую службу с возможностью вызова такси по телефону.

45

То же, что меценат.

46

Российский филиал «Westinghouse Electric Со.» назывался «Русское общество тормозов Вестингауза», ибо начинал с продвижения на российский рынок железнодорожного оборудования, в частности автоматических воздушных тормозов.

47

Гипнотизер.

48

Русский электротехник Б.С. Якоби в 1834 году изобрел один из первых электродвигателей, а в 1838 году совершил плавание по Неве на гребном боте с установленным электромотором, со скоростью 4,5 км/ч.

49

Lupus – (лат.) волк; Agnus – (лат.) овца. Вероятно, отсылка к пословице «Человек человеку волк» и католическому «Агнцу божьему» – Agnus dei.

50

Сравнение хромает (лат.)

51

Марка тёмного пива.

52

Полицейский агент, специализирующийся на наружном наблюдении.

53

Марк Твен, друг Н. Теслы.

54

Сербское ругательство.

55

После 1906 года Никола Тесла не запатентовал ни одного электрического прибора. Все его последующие изобретения – это различные виды турбин и механизмы, использующие трение, как то: насосы, индикаторы скорости, аэромобили и даже самолет вертикального взлета в 1928 году.

56

Рабочая рукавица (жарг.)

57

Крепко.

58

Житель Псковской губернии.

59

Солдатка.

60

Известный меценат, основатель Мариинской больницы. Памятник до наших дней не сохранился.

61

Прекрасным поводом (фр.)

62

Здесь: верхняя часть колонны.

63

Танец с которого принято начинать бал.

64

Щегловитов Иван Григорьевич (1861-1918г.г.) – российский государственный деятель, занимал различные посты в правительстве. В описываемое время был министром юстиции. Близкий друг Распутина. В 1917 году арестован Временным правительством и заключён в Петропавловскую крепость. В 1918 году в период так называемого «красного террора» расстрелян большевиками.

65

Доктор Чумы (итал.) Персонаж комедии масок.

66

12 марта 1911 года в Киеве нашли тело двенадцатилетнего учащегося духовного училища Андрея Ющинского, скончавшегося от сильной кровопотери в результате множественных колотых ранений. Из-за давления со стороны министра юстиции Щегловитова, который взял это дело под свой контроль, следователи рассматривали только версию ритуального убийства, в котором обвинили некоего Менахема Бейлиса – приказчика с кирпичного завода. Любые улики, противоречащие основной версии, игнорировались. В сентябре 1913 года начался судебный процесс. Притянутые за уши обвинения, как и следовало ожидать, развалились – Бейлиса отпустили, а убийцы мальчика остались не найдены, и не понесли наказания. Между тем, в подозреваемых недостатка не ощущалось – к примеру, известный киевский сыщик Н. Красовский считал настоящими убийцами Ющинского профессиональных воров Рудзинского, Сингаевского и Латышева, а также скупщицу краденого и содержательницу воровского притона Веру Чеберяк.

67

В Греческой мифологии Каллиопа – муза эпической поэзии, Терпсихора – муза танца.

68

Танец считается утраченным и в современную постановку «Щелкунчика» не входит.

69

Царский лампадник – официальная придворная должность Г.Е. Распутина.

70

Пересказывается либретто к балету Р. Дриго «Арлекинада», сочинённое М. Петипа.

71

Объединение художников, сформировавшееся в конце XIX и начале XX века. Основатели Бенуа и Дягилев. В своём творчестве художники «М.и.» широко использовали приёмы гротеска, элементы игры, карнавала и театра, мотивы маски и куклы-марионетки, сна и видений, тяготели к «роковой» символике, сказочному, эротическому. «М. и.» считается одним из символов описываемой эпохи.

72

Театральное амплуа – актёр или актриса, исполняющие роль противоположного пола.

73

Урнинг – термин придуман для обозначения мужчины-гомосексуалиста немецким писателем и зачинателем движения за права сексуальных меньшинств К. Ульрихсом (1825-1895 г.г.).

74

Собственный, Его Императорского Величества, конвой

75

На внутреннем рынке России преобладала дешёвая картофельная и свекольная водка из украинских губерний, а качественная ржаная, вроде «Московской особой», в основном, шла на экспорт. Разбавленная водка считалась женской.

76

Марвихер (крим.) – вор-карманник. Фармазон (крим.) – мошенник, занимающийся сбытом фальшивых драгоценностей. Шнифер – ночной грабитель магазинов и складов.

77

Шиф Мовша Пинхусович – знаменитый петербургский ювелир, а по совместительству – главарь шайки домушников, ликвидированной полицией летом 1913 года.

78

Известный ресторан, где любили собираться писатели, художники, скульпторы и прочие представители богемы.

79

Дух вина (фр.)

80

То же, что и мякина.

81

За чужой счёт.

82

Папа и Мама – так Распутин называл Императорскую чету.

83

Сибирский вариант общерусского выражения: «Только пятки засверкают…».

84

Подвал.

85

В эзотерической практике – способность воспринимать картины прошлого, связанные с каким-либо предметом.

86

Всё обратили в шутку (фр.)

87

Присутствие (устар.) – правительственное учреждение.

88

Паровой трамвай, ходивший по маршруту: Знаменская площадь – дер. Мурзинки.

89

Трамвайный вагон английского производства.

90

Ироничное название рабочих, занимающихся очисткой выгребных ям, уборных и вывозом нечистот.

91

Герб Крыжановских, как и многие другие гербы польских родов, содержит шестиугольные звезды.

92

Такая форма препарата для купирования приступов стенокардии впервые применена в 1877 году фармацевтом Уильямом Мартиндейлом.

93

Австрийский философ, автор модной в начале ХХ века теории о влиянии половых особенностей человека на его характер.

94

Невероятная дикость (фр.)

95

Название Санкт-Петербургской ложи Ордена Мартинистов.

96

Речь о тайной организации «Великий Восток народов России», видным деятелем которой (как считается) был А.Ф.Керенский. Указанная организация отличалась тем, что ориентировалась преимущественно на политические цели.

97

Глава ложи.

98

Киевская ложа.

99

Речь о Московской ложе.

100

Ложа Санкт-Петербурга.

101

После того, как в 1913 г. ложа Аполлония откололась от Ордена Мартинистов, Г.О.Мёбес (ГОМ) продолжал руководить ею до самого разгрома в 1925 году органами ГПУ. Разгрому ложи предшествовало предательство одного из братьев, некоего Астромова. Членов ложи расстреляли, такая же участь постигла позже и предателя Астромова.

102

Партия социалистов-революционеров, более известная как «эсеры».

103

Образ (способ) действий (лат.)

104

Так в семейном кругу именовали наследника престола – царевича Алексея.

105

Уточкин С.И. (1874-1916гг) – один из первых русских авиаторов, а также разносторонний спортсмен, известный своими достижениями в вело- и автогонках. Летать на аэроплане выучился самостоятельно, без помощи инструктора.

106

Юбилей праздновался 21 февраля 1913 года.

107

Относится к технике стрельбы из двух пистолетов: большие пальцы рук при этом крепко цепляются один за другой

108

В греческой мифологии пища богов.

109

В описываемое время мировой рекорд дальности полёта авиации был около 400 км. В апреле 1913 года лётчик Густав Хамель, вылетев из Англии в Германию на аэроплане «Блерио 11», впервые сумел преодолеть дистанцию в 500 км. В том же году отважным авиаторам покорился и новый, немыслимый прежде, рубеж скорости в 200 км/ч. Случилось это в октябре, близ Реймса, во время состязаний на кубок Гордон-Беннета. Лётчик Морис Прево на моноплане Дюпердюссена покрыл расстояние в 200 км за 59 минут 45, 6 сек.

110

Место в полицейском участке, где подвергали телесным наказаниям карманных воров.

111

То есть, с дубиной заниматься грабежом.

112

Полдник.

113

Бог в машине (лат.)

114

Дедюлин Владимир Александрович (1858-1913), начальник штаба Отдельного корпуса жандармов (1903-1905), петербургский градоначальник (январь-декабрь 1905), с 1906 г. дворцовый комендант. В 1913 году неожиданно отставлен от должности и через несколько месяцев скоропостижно скончался. Слыл одним из самых яростных ненавистников Распутина, считая того тайным революционером.

115

Вырубова Анна Александровна (урожденная Танеева) (1884–1964), фрейлина и близкая подруга Императрицы. Страстная сторонница Распутина.

116

В Российской империи вагоны были разного цвета: 1 класс – синие, второй класс – жёлтые, третий класс – зелёные.

117

Псалом 90 обычно произносится Православными христианами в минуту крайней опасности. Считается, эта молитва помогает превозмочь страх смерти.

118

Деревянко А.Е. – боцман с императорской яхты «Штандарт», специально приставленный к Цесаревичу в качестве дядьки.

119

Так Цесаревич прозвал своего педагога Пьера Жильяра.

120

Дмитрий Павлович Романов – великий князь, близкий друг Ф.Ф. Юсупова, вместе с которым участвовал в убийстве Распутина

121

Личный ординарец-телохранитель Государя.

122

Штаб-офицер для поручений при императорской главной квартире.

123

Бесславный конец (фр.)

124

Многие исследователи склоняются к мысли, что революционную деятельность Троцкого финансировали некие тайные организации. Но какие именно – общего мнения не существует.

Content

Жемер Константин Геннадьевич и др Поверить Кассандре

Поверить Кассандре

Пролог

Часть 1 Поруганное чудо

Глава 1 Ретроград

Глава 2 Торжище Правосудия

Глава 3 К вопросу о том, стоит ли удерживать рвущуюся в полёт фантазию?

Глава 4 Молодой человек, влюблённый в электричество

Глава 5 Пирожки с зайчатиной

Глава 6 Пришелец из небесного пространства

Глава 7 Всепожирающая страсть

Глава 8 Гранд-маскарад

Глава 9 Фиаско

Часть 2 Физика против метафизики

Глава 1 Тайна Григория Распутина

Глава 2 План его превосходительства

Глава 3 Трамвайный маршрут в страну счастья

Глава 4 Корсеты уж более не в моде…

Глава 5 Кто там, в темноте?

Глава 6 Театр будущего

Глава 7 Modus operandi

Глава 8 Живые и мёртвые

Глава 9 Поэма, воплощённая в металле

Глава 10 Общее свойство всех пророчеств

Глава 11 Кот и котёнок

Эпилог

Краткое послесловие

1