Джон Тамни

Как работает экономика: Что Rolling Stones, Гарри Поттер и большой спорт могут рассказать о свободном рынке

Редактор В. Потапов

Руководитель проекта А. Василенко

Корректор М. Константинова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Дизайн обложки Ю. Буга

© John Tamny, 2015

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Моей жене Кендалл. Спасибо за твою любовь, поддержку и за вдохновение, без которого не было бы этой книги

Предисловие Стива Форбса[1]

Вы держите в руках один из самых провокационных научных трудов по экономике со времен опубликованного в 1848 г. «Коммунистического манифеста» Карла Маркса и увидевшей свет в 1936 г. «Общей теории занятости, процента и денег» Джона Мейнарда Кейнса. Но если Маркс хотел уничтожить социальную основу свободного рынка, право собственности и минимальную роль правительства, то Джон Тамни хочет восстановить порядок вещей, существовавший до Великой депрессии прошлого века и двух мировых войн. Он хотел бы укрепить успешно действовавшие до этих катаклизмов ХХ века институты и механизмы развития экономической свободы и роста благосостояния. Если Кейнс желал, чтобы правительство, оперируя деньгами, процентными ставками, налогами и бюджетными расходами, управляло экономикой, как водитель управляет автомобилем (абсолютно недостижимая цель), то Тамни, напротив, предлагает сократить налоги, радикально упростить налоговое законодательство и позволить рынкам самим устанавливать процентные ставки (в этом случае Федеральная резервная система США в конце концов стала бы достоянием истории), ввести золотой стандарт для стабилизации финансов, положить конец любым действиям правительства по выведению экономики из кризиса и вообще свести его роль к минимуму, как задумывали изначально Отцы-основатели США.

Множество людей разделяют цели, которые ставит перед собой Тамни. Он начинает свою революцию во имя свободы, вводя в бой самое мощное оружие – свою книгу. Экономику, которую принято считать сложной, запутанной, напичканной формулами наукой, которая открывает свои тайны только кучке высоколобых жрецов, вроде Джанет Йеллен[2] и Бена Бернанке[3], Тамни превращает в предмет, понятный любому из нас. По существу Тамни делает для экономики то, что печатный станок Гутенберга сделал для Библии – она становится доступной, открытой для всех. Не менее важно и то, что он поступает как поступил Тотошка с Волшебником Изумрудного города, срывая завесу и изобличая мошенничества современной экономики.

Тамни понимает то, что понимают далеко не все: мы поднимаем свой уровень жизни, торгуясь друг с другом. Предположим, вы решили заняться выпечкой и продажей тортов. Вам нужно найти наиболее выгодное предложение, чтобы закупить ингредиенты, например, яйца, сахар, муку и сливки; необходимое оборудование, например, печь и холодильник; посуду, например, ложки и чашки, и так далее, и так далее. Каждый день в мире совершаются миллиарды подобных сделок. Если бы мы не заключали сделки друг с другом, мы бы до сих пор не выбрались из пещер.

Однако бартерный обмен – чрезвычайно громоздкий и неудобный способ осуществления сделок. Деньги превращают куплю и продажу товаров, услуг и финансовых инструментов в значительно более легкое дело. Деньги при этом так же необходимы, как номерок из гардероба в ресторане необходим, чтобы получить назад свое пальто. Именно деньги делают возможным широкомасштабное инвестирование, и только с помощью инвестирования можно добиться прогресса в улучшении уровня жизни для всех нас. А затрудняет процессы торговли и инвестирования финансовая нестабильность.

Пункт за пунктом Тамни с удовольствием опровергает пагубные стереотипы, устоявшиеся в современном обществе. Вот некоторые из них:

• Государство не производит материальные ценности. Чаще всего оно этому препятствует. Оно может взимать деньги, тратить их, перераспределять, но никогда не создает ресурсы.

• Реальной проблемой является не дефицит бюджета государства, а уровень расходов. Неважно, как эти расходы финансируются – за счет налогов, займов или резервов, создаваемых центробанками «из воздуха», – результат всегда один: эти деньги забирают у людей, которые их заработали. Как следствие, средства неизбежно растрачиваются попусту и используются неэффективно, а мы становимся от этого беднее. Вспомните известное высказывание Милтона Фридмана[4] о том, что он предпочел бы бюджет в триллион долларов с большим дефицитом сбалансированному бюджету в два триллиона долларов.

• Торговля всегда приносит пользу независимо от того, совершается ли сделка в пределах родного города, страны или за границей. Озабоченность экономистов и политиков международным торговым балансом – просто пагубная трата времени. Важно лишь, чтобы баланс сходился в глобальном масштабе. Если вы купите пару носков в Китае, а китайский торговец затем купит долю акций в США, экономисты тут же начнут волноваться по поводу торгового дефицита и баланса движения капиталов, хотя вы получили свои носки, а китайский предприниматель получил взамен финансовый актив. Каждая сторона что-то выиграла от этой сделки.

• Накопления – это хорошо. Большое значение имеет образование капитала путем личных накоплений и прибыли от бизнеса. Сторонники учения Кейнса[5] считают, что сбережения исчезают, словно в бездонной пропасти, ничего не давая экономике. Глупость, справедливо замечает Тамни. Создатели капиталов – это герои, которые дают остальным возможность зарабатывать больше и покупать такие товары, как iPod, о которых люди понятия не имели, пока такие предприниматели, как Стив Джобс, не предложили их рынку.

• Прогресс требует уничтожать старое, чтобы прокладывать дорогу новому. Наглядный пример – конные экипажи и автомобили. А те из нас, кто вырос в мире печатных изданий, могли своими глазами и с самого начала наблюдать на примере Интернета то, что Йозеф Шумпетер назвал «креативным разрушением»[6]. В то же время Интернет позволил миллионам людей общаться между собой в реальном времени и создавать контент. Свободная журналистика, доступ к информации и возможность дискуссий распространены в наши дни, как никогда прежде. А это важнейшая составная демократии.

Инновации – это всегда неопределенность. Выяснить, что будет работать, а что нет, можно только на практике, экспериментальным путем. Тамни напоминает, что в США было более двух тысяч компаний, производивших автомобили. Представление о том, что экономика, управляемая мудрыми людьми в правительстве, может избежать взлетов и падений, периодов бума и периодов стагнации, несостоятельно в принципе. Хаос – неотъемлемая часть прогресса. Когда правительство не позволяет капиталу работать там, где для этого имеется наилучшая возможность, мы в итоге оказываемся беднее, чем могли бы быть.

Тамни бросает вызов множеству других распространенных заблуждений, утверждая, например, что отмена налога на наследуемое имущество (который якобы гарантирует, что деньги не будут концентрироваться в руках богатых людей) могла бы стать высокоэффективным инструментом перераспределения доходов. Еще одна парадоксальная мысль Тамни состоит в том, что перевод на аутсорсинг выгоден работникам.

А вот одна из идей, которая возмутит многих: стремление к энергетической независимости – пагубная политика. Если другие страны могут поставлять энергоносители по более дешевой цене, чем США, не нужно им мешать. Лучше направить капиталы, которые всегда в дефиците, на освоение новых отраслей. Англия еще в 1840-е гг., отменив налог на импорт продуктов, оставила попытки стать «продовольственно независимой». Людям понравилось, что еда стала дешевой, и Великобритания стала придерживаться этой политики. Это сделало ее одной из самых могущественных стран, оказывавшей помощь союзникам во времена двух мировых войн, несмотря на собственную зависимость от поставок продуктов из-за границы.

Книга Тамни также доступно объясняет, что такое инфляция и дефляция. Только намекну: инфляция – это не рост индекса потребительских цен. Равным образом падение цен тоже не всегда плохо, если это результат повышения производительности труда.

Как верно замечает Тамни, торговля – это не форма ведения войны. Наоборот, торговля создает условия для мирной жизни, устраняя барьеры между людьми (вам может не нравиться ваш сосед, но вам наверняка понравится продать ему что-нибудь) и делая нас всех богаче.

Пророки экономического апокалипсиса также представлены в этой книге в правильном свете. Никто не может детально предсказать будущую катастрофу, потому что нельзя знать наверняка, что предпримет тот или иной участник «игры». Возьмем финансовый кризис 2008–2009 гг. К тому времени уже лопнул ипотечный пузырь, созданный Федеральной резервной системой, проводившей политику слабого доллара, и американская экономика с трудом начала приспосабливаться к новым неблагоприятным условиям. Но что превратило внутренний американский кризис в потрясшую весь мир экономическую катастрофу, так это меры, принятые политиками Белого дома. В начале 2008 г. министерство финансов США и Федеральная резервная система оказали помощь кредиторам Bear Stearns, крупного, но едва ли игравшего такую уж большую роль инвестиционного банка с Уолл-стрит[7]. Затем были взяты под контроль правительственных учреждений ипотечные агентства Fannie Mae и Freddie Mac. Все ожидали, что такую поддержку получит и банк Lehman Brothers, гораздо более влиятельный, чем Bear Stearns. Но правительство позволило ему обанкротиться. Позже Вашингтон пересмотрел свою политику и выделил большой кредит страховому гиганту AIG в обмен на 79,9 % акций компании. На рынках началась паника, поскольку было неясно, что дальше предпримут власти. В последующие месяцы никто не понимал, кого правительство будет спасать, а кого оставит на произвол судьбы. Печально известная программа выкупа проблемных активов, по которой правительство навязало банкам долевые инвестиции независимо от того, в каком они находились положении, только усугубила ситуацию. Затем последовали и другие ошибки, что привело нас к слабой экономике, которая до сих пор никак не может набрать полные обороты, и к правительству, обладающему огромной, блокирующей всякий рост властью. Никто не смог бы предвидеть этого во всех деталях. Как замечает Тамни, если бы Bear Stearns позволили обанкротиться, Lehman Brothers, вероятно, сумел бы выкарабкаться, хотя бы путем срочного слияния с другим банком.

Эта книга отличается еще и тем, что в ней отсутствуют все эти отупляющие жаргонизмы из книг по экономике. Здесь вы не найдете таких претенциозных или откровенно ошибочных экономических аксиом, как «предельная склонность к потреблению», «парадокс бережливости» (излюбленная и весьма вредная идея кейнсианцев о том, что сбережения мешают экономическому росту), «теория предельного продукта отдельно взятой фирмы», «неоптимальность конкурентного свободного ценообразования», «закон убывающей предельной полезности», «принцип акселерации», «предельная склонность к сбережению», «закон повышения (относительного) спроса» или «закон физического объема предельного продукта».

Тамни не завидует представителям «настоящей» науки, чем грешат большинство экономистов. Они одержимы математическими формулами и уравнениями, потому что хотят, чтобы у их дисциплины был престиж точной науки. Уравнения создают иллюзию скрупулезной точности, которой в принципе быть не может, когда речь идет о поведении людей.

В качестве примера давайте рассмотрим задачу из классического учебника, над которым многим из нас пришлось попыхтеть. Это восьмое издание «Экономики» Пола Самуэльсона[8]: «Если С = а + bY = 200 + 2/3 Y и I = Ī = 100, тогда Y = C + I = 200 + 2/3 Y + 100, получаем Y = 900. Теперь умножим Ī на 10 и докажем, что Y увеличится на 30. Каким будет множитель? Почему? (Подсказка: Y – это выраженный в миллиардах долларов ЧНП[9])».

Только представьте, что человек получил Нобелевскую премию за подобное!

Тамни приводит замечательные примеры, иллюстрируя каждую свою мысль, и это также делает его книгу достойной того, чтобы стать классическим произведением, к которому будут обращаться еще очень долго. Людям всегда интересно послушать хорошо рассказанные истории о других и чему-то научиться из чужого опыта. Вы прочитаете о Джерри Джонсе и его, казалось бы, сумасшедшем решении приобрести футбольный клуб Dallas Cowboys – решении, польза которого сейчас кажется ясной как белый день, но в свое время высмеянном экспертами и умудренными опытом инвестиционными банками. Историй у Тамни много, а среди персонажей вы встретите Пэрис Хилтон, Ларри Кинга, основателя газеты USA Today Ала Нойхарта, Майкла Блумберга, Дж. К. Роулинг, Патрика Синьсяна (Сун-Шионга), ставшего миллиардером благодаря своим достижением в области борьбы с раковыми заболеваниями, и основателя спортивного канала ESPN Билла Расмуссена. В своих ярких зарисовках часто Тамни использует познавательные факты из мира спорта и кино, а также обращается к сюжету сериала «Аббатство Даунтон». Он рассказывает и о неудачах, потому что на них тоже можно кое-чему научиться, и приводит примеры как тех, кто полностью восстановился после поражения, так и тех, кто так никогда и не достиг успеха.

Экономика – не такая точная дисциплина, как физика, химия, биология или машиностроение. Тамни остроумно и совершенно обоснованно признает, что экономика – это наука о том, к чему стремятся люди, чтобы улучшить свое положение в жизни, как выразился Авраам Линкольн. Что ведет к исполнению этого врожденного желания к процветанию, а что мешает ему исполниться – вот что призвана узнать экономика, вот какие задачи она решает. Поезжайте в любую бедную страну, и вы увидите, какая мощная предпринимательская энергия кипит в ее жителях, которые торгуют везде – в лавочках на углу или просто сидя на улицах. Почему же вся эта деятельность не приводит к интенсивному экономическому росту? Потому что созданные правительствами барьеры, например, различные препятствия на пути к открытию легального бизнеса, обременительные налоги, недостаток основных прав собственности и угрожающе нестабильная валюта – все это встает на пути у простого человека. Тогда как настоящей ролью государства должно быть создание благоприятной среды, в которой взрослые люди, договорившиеся между собой, могут свободно заниматься коммерческой деятельностью, – далее от правительства требуется только одно: не мешать. Тогда придет и процветание.

Как это ни грустно, многие признанные экономисты и политические лидеры игнорируют эту важнейшую предпосылку или не хотят применять ее на практике. Международный валютный фонд, например, печально известен свой политикой девальвации валюты и повышения налогов. Оглянитесь вокруг, посмотрите на современный мир, и вы увидите, что везде правительства воздвигают чрезвычайно вредные для торговли структурные препятствия. В Японии, к примеру, вдвое повышают государственный налог на продажи и увеличивают и без того шокирующий уровень налогов с оборота с 30 до 37 процентов, что может привести к катастрофе. Стоит ли удивляться тому, что третья по величине экономика в мире вот уже двадцать лет пребывала в застое, а теперь в ней происходит спад?

Ломая распространенные стереотипы и объясняя читателям, что представляет собой современная экономика на самом деле, Тамни тем самым оказывает нам неоценимую услугу.

Прочитайте эту книгу. Усвойте ее основные выводы. А затем применяйте полученные знания, где только возможно. Вы не обязаны соглашаться с каждым утверждением, чтобы понимать, что эта книга стоит в одном ряду с «Богатством и бедностью» и «Знанием и силой» Джорджа Гилдера[10], «Экономикой в уме» Уоррена Брукса[11], «Как устроен мир» Джуда Ванниски[12] и книгами немногих других авторов, вносящих свой вклад в пользу свободы и цивилизации, предоставляющей шанс каждому.

Введение

Макроэкономика – это тавтология и миф, к тому же миф опасный, поддерживающий иллюзию того, что процветание непременно связано с территорией, национальными валютами и государственными расходами.

Рувен Бреннер[13]. Лабиринты процветания

Относительно слабая экономика снизила уровень доверия американцев. Один из самых известных экономистов США то и дело повторяет, что в будущем нас ожидает только застой, потому что мы, по всей видимости, забыли, как двигаться вперед. Коротко говоря, теперь добиться экономического роста очень сложно{1}.

К счастью, эта широко распространенная среди профессоров экономики точка зрения неверна. Экономического роста не только легко достичь, легко понять, как его достичь. В экономике нет никакой загадки. Она вокруг нас, повсюду: в фильмах и спортивных матчах, которые мы смотрим, в товарах, которые нам нравятся, в том, чем мы занимаемся каждый день.

Как ни странно, проблема заключается прежде всего в экономистах. Именно экономисты с помощью бессчетного количества графиков, диаграмм, запутанных уравнений и невразумительных чисел превратили простые базовые факты, основанные на здравом смысле, в нечто пугающе непонятное.

На самом деле нет ничего проще, чем предмет экономики, а следовательно, нет ничего проще экономического роста. Это особенно верно для США, государства, построенного иммигрантами и их потомками. Америка населена людьми, которые, мечтая о лучшей жизни, оставили насиженные места и отправились туда, где процветала личная и экономическая свобода. Предприниматели рискуют всегда, по определению, большой риск берут на себя и иммигранты. Когда в стране поселяются талантливые и предприимчивые люди со всего мира, неудивительно, что они делают ее богаче.

Еще одна черта, которая присуща нам и которая облегчает возможность экономического роста – дело в том, что наши желания не имеют пределов. Мы всегда хотим чего-то еще и, обменивая свой труд на еду, одежду и жилье, порождаем экономический рост, который сносит все препятствия на пути производства.

Однако, прежде чем человек сможет что-то купить, он сперва сам должен предложить нечто, имеющее ценность. Дорога к экономическому росту пролегает через стимуляцию предложения. Правительство может стимулировать его, снижая налоги и уменьшая законодательные, торговые и денежные препятствия на пути производства.

Налоги – это не что иное, как штраф за работу. Когда политики обсуждают повышение подоходных налогов, они на самом деле говорят о том, что собираются повысить для вас цену за возможность рано подниматься и работать весь день.

Законодательство – это тоже своего рода налог, влияющий на стоимость ведения бизнеса. Редко когда эти нормы помогают достичь поставленных целей, но кое-чего они все же добиваются – они душат экономику. Разнообразные государственные директивы и правила отнимают у рабочих и предпринимателей время и ресурсы, которые они могли бы потратить на производство необходимых на рынке товаров.

Торговля представляет собой простейшую из четырех основных составляющих экономического роста. Каждый из нас является свободным торговцем, ведь торговля – цель нашей работы. Мы каждый день ходим на работу потому, что хотим обладать множеством вещей, которых у нас нет. Государственные пошлины на импортируемые товары наказывают и нас с вами за работу, уменьшая наше желание работать.

Цель денег – упростить обмен товарами. Деньги сами по себе – это не стоимость. Это всего лишь единица измерения стоимости нашей работы и покупки товаров. Я не могу обменять свое умение писать на гамбургер в McDonald's. Средством обмена для всех производителей являются деньги. Это единица измерения, а она не может выполнять свои функции, если все время меняется. До 1971 г. американский доллар имел постоянную цену, привязанную к стоимости золота. Отвязав его от золота, мы отправили доллар – и всю нашу экономику – в бесконечную поездку по американским горкам.

В современном мире экономика стала чем-то пугающим. А так быть не должно. В повседневной жизни мы все занимаемся микроэкономикой, ведь нас окружают экономические задачи. Цель этой книги – пролить свет на логичные факты, не обремененные графиками и статистикой. Нет ничего легче для понимания, чем экономика. Она повсюду, куда ни посмотри.

Часть первая

Налоги

Глава первая

Налоги – это цена, которую вы платите за вашу работу

Заработная плата поощряет трудолюбие, которое, как и всякое иное человеческое свойство, развивается в соответствии с получаемым им поощрением.

Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов[14]

В музыкальной индустрии имеется понятная каждому иерархия. В моем родном Лос-Анджелесе успех исполнителя проще всего оценить, если, конечно, не заглядывать в чарты журнала Billboard, по площадкам, на которых эта группа или певец дает концерты. Группы, которые только раскручиваются и еще не очень популярны, обычно играют в ночных клубах вроде Whiskey A Go Go. Следующим шагом может стать вмещающий пять тысяч человек зал Hollywood Palladium. Ну а по-настоящему успешные команды выступают в огромном спорткомплексе Staples Center.

Но даже такие арены, как Staples Center, не могут вместить армию фанатов самых популярных групп. Эти группы выступают на стадионах, от Rose Bowl в Пасадине до Coliseum в Лос-Анджелесе. «Роллинг Стоунз» – стадионная группа, и история их ошеломительного успеха кое-что объясняет нам в налогообложении. Налоги – это цена, которую назначают людям за то, что они работают, и которая влияет на то, где работает человек и работает ли вообще. Один из двух лидеров «Стоунз» Кит Ричардс писал в своей потрясающей автобиографии под названием «Жизнь»: «В начале 1970-х ставка налога на высокие доходы (в Великобритании) составляла 83 %, а для инвесторов и получателей так называемых рентных доходов («непредвиденной прибыли») доходила до 98 %. Это все равно что в открытую сказать человеку, что ему лучше уехать из страны»{2}.

Это утверждение содержит в себе несколько экономических уроков. Например, если вы повысили цену на что-либо, не факт, что вы получите эти деньги. Автоконцерн General Motors мог бы повысить продажную цену на модель Chevrolet Malibu до ста тысяч долларов, но клиенты просто посмеялись бы над ними и пошли бы покупать «форды».

То же самое и с налогами. Политики могут повысить цену за право работать для своих граждан, но если она окажется слишком высока, граждане не потерпят, что их стригут, как овец, особенно если они хорошо обеспечены. Как и покупатели автомобилей, они просто отправятся в другое место. Ричардс и «Роллинг Стоунз» именно это и сделали.

«Мне кажется, что последнее, чего ждут от нас сильные мира сего, облагая нас непомерными налогами, это, что мы скажем: хорошо, тогда мы уедем. Присоединимся к тем, кто не платит вам налоги вообще. Такую вероятность они не учли. Но именно она придала нам сил, и мы выпустили альбом „Exile on Main St.“, который, возможно, оказался лучшим из всего, что мы делали. Они не верили, что мы можем продолжать свое дело за пределами Англии. Если честно, мы сами в этом сомневались. Мы не знали, сумеем ли, но что нам оставалось делать, как не попытаться? Сидеть в Англии и ждать, когда нам выдадут пенни с каждого заработанного нами фунта? Заканчивать карьеру мы не собирались. И мы собрались и поехали во Францию»{3}.

Возможно, политическую верхушку Англии несколько подвело убеждение, что с людей можно требовать любую, какую только заблагорассудится, цену за право работать. Повышение этой цены до 83 % привело к тому, что британское налоговое ведомство не получило от «Роллинг Стоунз» вообще ничего.

Политики пытаются оправдывать высокие налоги, утверждая, что это коснется только самой высокооплачиваемой публики, которая вынесет такую нагрузку. Эту ложь постоянно подкрепляют абсурдным аргументом, что взимание самых высоких налогов с самых богатых людей – это справедливо. Это справедливо, утверждают они, когда те, кто больше зарабатывают, оплачивают большую часть налогового бремени. Увы, на деле все не так просто. Реальность такова, что прогрессивная шкала налогообложения в итоге оказывается наиболее несправедливой по отношению к налогоплательщикам с доходами среднего и ниже среднего уровня.

«Роллинг Стоунз» не всегда были «теми самыми Роллинг Стоунз». В начале 1960-х гг., по воспоминаниям Ричардса, «бедность казалась нам постоянной и непреодолимой»{4}. Он пишет: «Я даже пытался вести записи, сколько мы заработали на концертах – каждый фунт, шиллинг и пенс. И часто записывал "0", когда приходилось играть на крошечных выпускных вечерах в школах»{5}.

Большинство людей начинают свой жизненный путь отнюдь не с высоких ступенек социальной лестницы. Политики, которые во имя «справедливости» поднимают ставки налога для получателей высокого дохода, по сути предлагают стремящимся к успеху людям притормозить, ведь, если они достигнут цели, их ждет наказание. Но те, кто уже и так богат, могут нанять хорошего налогового бухгалтера, чтобы как-то перехитрить государство и избежать нелепых выплат, позволив себе двигаться дальше, как сделали «Стоунз».

Налоги – это не только цена, которую мы платим за нашу работу. Это еще и плата за продуктивное использование богатства. Политические лидеры Великобритании в 1970-е гг. вероятно забыли о том, что такое запись музыкального альбома. «Роллинг Стоунз» требовались звукорежиссеры, приглашенные музыканты и бэк-вокалисты, помощники и личные ассистенты, не говоря уже о поварах, водителях, пиар-менеджерах и многих других специалистах и компаниях, которые получают свою работу только в том случае, когда богатые люди имеют возможность задействовать свой капитал. Слишком высокие налоги привели к тому, что все эти должности у «Роллинг Стоунз» сначала заняли французы, а затем, когда они переехали в Лос-Анджелес после выпуска двойного альбома «Exile on Main St.», американцы. Богатые люди отличаются высокой мобильностью, они могут использовать свой капитал там, где найдут для этого наиболее благоприятную среду. Когда правительство душит богатых слишком высокими налогами, самый большой удар приходится как раз по тем, кто не настолько богат.

Простительно думать, что люди из киноиндустрии готовы платить больше налогов. Голливуд практически единодушно разделяет либеральные политические взгляды, и знаменитости финансируют и поддерживают политиков, которые обещают еще больше повысить подоходный налог для них. Однако создатели фильмов весьма преуспели в том, чтобы находить лазейки и заниматься своим делом, платя налоги по низкой ставке. Обладатель двух «Оскаров», режиссер, сценарист и актер Бен Аффлек, убежденный либерал, поведал в конце 2013 г. в интервью Los Angeles Times о том, почему он собирается снимать фильм «Ночная жизнь» в штате Джорджия:

«Всегда ориентируешься на деньги. Ты сталкиваешься с ситуацией, когда нужно либо снимать там, где ты хочешь снимать, либо там, где ты не очень хочешь, но зато получишь три дополнительных недели съемок. Все упирается в то, что у тебя есть некая сумма на съемки фильма, а рамки бюджета в нашем бизнесе весьма узкие»{6}.

Аффлек не единственный, кто ищет возможность оптимизировать налоговые выплаты, прежде чем начать снимать кино. Крис Мур, продюсер серии фильмов «Американский пирог», в интервью газете Los Angeles Times обобщил все это следующим образом: «Если у вас есть сценарий фильма стоимостью $100 млн с участием Брэда Питта, сначала вы сами обзвоните 15 кинокомпаний, а потом вам позвонит домой губернатор штата Айова и скажет: «Привет, сейчас я расскажу, почему этот фильм лучше будет снять у нас»{7}.

Актер Роб Лоу в своей автобиографии «Истории, которые я расскажу только друзьям» рассказал о съемочных группах, которым нужно было снять фильм. Он писал:

«Чтобы снять фильм, нужна целая армия. Отряд операторов, отряд осветителей, отряды костюмеров, парикмахеров, гримеров, художников, техники, реквизиторы, монтировщики декораций, электрики; ответственные за спецэффекты, каскадеры, дублеры, бухгалтер; линейный продюсер, отвечающий за расписание и финансы; ответственные за питание группы на съемках, и команда ассистентов режиссера, этих «гестаповцев с рациями», которые по секундам отслеживают съемочный процесс»{8}.

Калифорния, традиционный центр киноиндустрии, управляется политиками, которые так и норовят залезть в карманы наиболее успешных жителей своего штата. Несмотря на то, что лучшие и ярчайшие представители шоу-бизнеса предпочитают жить и работать в Калифорнии, все же они частенько снимают фильмы за пределами Золотого штата. Как пишет газета Los Angeles Times, «количество снимаемых в Калифорнии высокобюджетных картин снизилось на 60 % за последние 15 лет»{9}. Но больше всего беспокоит то, что от агрессивной налоговой политики штата по отношению к богатым людям страдают небогатые калифорнийцы.

Автор статьи в Los Angeles Times продолжает: «Наемный персонал Голливуда – электрики, плотники, поставщики питания и многие другие из тех, кто работает за кадром, – давно жалуются, что потеряли источники дохода из-за того, что другие штаты соперничают с Калифорнией за право снимать у себя фильмы, предлагая более привлекательные финансовые условия»{10}.

Богатые режиссеры, как и знаменитые рок-группы, могут себе позволить уехать в другое место, чтобы избежать уплаты слишком высоких налогов. Увы, этого нельзя сказать о работниках с невысокими зарплатами, которые пострадают от последствий наивных попыток правительства «выжать» деньги из богатых.

На деле получается, что те, кто получает небольшие зарплаты, оказываются в выигрыше, когда у богатых остается больше доходов. Вам кажется это парадоксальным? Давайте вспомним Uber, популярный автомобильный сервис, заменяющий привычное такси. С помощью одного клика в приложении на вашем смартфоне вы получаете мгновенную информацию о том, сколько машин находится сейчас поблизости и сколько вам придется ждать. Еще один клик – и вы можете подыскать себе внедорожник, лимузин или компактный седан. Стоимость поездки и чаевые водителю автоматически списываются с вашей кредитной карты. Никаких суетливых вызовов машины, никакого копания в бумажнике или подсчета чаевых.

Жители мегаполиса только пожмут плечами – они всегда могут просто выйти на улицу и найти такси на любой вкус. Но если вы живете в тихом пригороде или небольшом городке, Uber – это просто мечта. До появления этого сервиса нужно было звонить в такси, общаться с неприветливым диспетчером, который никогда точно не знает, когда приедет ваше такси и приедет ли вообще. С Uber такое невозможно.

Говорят, что капитализм никогда не дискриминирует по цвету кожи. Однако водители такси, случается, проезжают мимо чернокожих клиентов, которые ловят машину на улице. А вот водители Uber приезжают независимо от того, к какой расе вы принадлежите. Больше того, водители и пассажиры могут оценивать друг друга. Если вы остались недовольны поездкой: машина была грязной; водитель не включил кондиционер в жаркий день; слишком громко играла музыка – вы можете поставить водителю низкую оценку. Если низких оценок накопится слишком много, этот водитель будет исключен из сервиса Uber{11}.

По такому же принципу пассажир, который постоянно грубит водителям, мусорит или пачкает автомобиль, или предъявляет водителю неадекватные требования, может получить плохую оценку от водителя. Uber может «уволить» клиента, который создает проблемы водителю, напомнив таким образом, что капитализм – это улица с двусторонним движением.

В декабре 2011 г., всего через 18 месяцев после запуска Uber, его основатель Трэвис Каланик объявил, что основатель Amazon.com Джефф Безос и еще несколько инвесторов готовы вложить $32 млн в молодую компанию{12}. При чистой прибыли около $30 млрд{13} Безос в состоянии отдавать, как 10, так и 50 % своего дохода правительству. Но дело, конечно, не в этом, а в том, что не существует такого явления, как неиспользуемый капитал. Количество водителей Uber постоянно растет, что свидетельствует о том, сколько всего нового может создать Безос, если позволить ему сохранять свои деньги. Облагая богатых налогами, правительство уменьшает возможности инвестиций в новые проекты, которые позволяют разбогатеть новым людям и открывают перед ними новые перспективы.

Скептикам не нужно далеко ходить за примерами: достаточно взглянуть на компанию Apple. В 1970-х исключенный из колледжа Стив Джобс готов был буквально взорваться от переизбытка идей. Но он ничего бы не добился, не имея капитала. Венчурный капиталист Артур Рок вложил в Apple $57 600, ну а остальное вы знаете{14}.

Джобс на время покидал компанию, вернулся в 1997 г., после чего начались его великие инновации. От iPod к iPhone и iPad, революционные идеи Стива Джобса коренным образом изменили то, как люди покупают музыку, говорят по телефону и пользуются компьютером. Акции компании закономерно взлетели, когда Джобс взял в свои руки управление всеми этими захватывающими технологическими новинками, и теперь Apple может претендовать на статус самой дорогой компании в мире.

Завистники могут ответить, что Джобс изобрел всего лишь игрушки для развлечения праздной публики, что Apple нанимает высококвалифицированную техническую элиту, а выгоду от вновь растущего курса акций получает пресловутый «1 %» бенефициаров. Ни одно из этих утверждений не выдерживает критики, но давайте посмотрим, как взлет компании Apple подтверждает несправедливо осуждаемую теорию «просачивающейся по швам экономики»[15]. Энрико Моретти, экономист из Калифорнийского университета в Беркли, в своей книге «Новая география рабочих мест» объясняет, что более 12 000 сотрудников Apple в калифорнийском городе Купертино – это только начало вклада компании. Благодаря успеху Apple, пишет Моретти, еще как минимум 60 000 человек получили работу. «Причина процветания Кремниевой долины – это работники сферы хай-тека, а доктора, юристы, строители и инструкторы по йоге – это уже результат»{15}.

Слава богу, что Артур Рок сумел сохранить значительную часть своих сбережений! Основная мысль этой книги заключается в том, что компании и рабочие места, которые они создают, – всегда результат инвестирования. Деньги не бывают невостребованными, это прописная истина экономики: чем меньше правительство облагает налогами тех, чьи прибыли можно заставить работать, тем вероятнее они захотят инвестировать их в то, что создаст дополнительные рабочие места. По определению, именно богатые люди имеют те «избыточные» средства, которые ищет следующий Стив Джобс. Правительство может навязать богатым высокие налоги во имя справедливости, но эта «справедливость» обернется ущербом для экономики в целом и для всех тех, кто пока не богат.

Глава вторая

Облагая налогами корпорации, мы лишаем их будущего

Все преимущества и выгоды, получаемые сегодня, являются результатом работы капитала, вложенного ранее.

Марк Спитцнагель. Дао капитала

Братья Чарльз и Фрэнк Дьюри сконструировали первый работающий на бензине американский автомобиль в Спрингфилде в штате Массачусетс 20 сентября 1893 г.{16} К 1896 г. они продали тринадцать автомобилей, и только самый восторженный оптимист мог предвидеть тогда, что буквально через двадцать лет представители среднего класса повсеместно будут приобретать автомобили.

Слава богу, что есть такие предприниматели с неиссякаемым запасом энергии, как Генри Форд. В 1876 г., тринадцатилетним мальчишкой, он увидел примитивный паровик, и это зрелище его захватило. Позже он скажет: «Это был двигатель, который увез меня в мир самодвижущегося транспорта»{17}. Шестнадцать лет спустя, в 1892 г., Форд сконструировал свой первый автомобиль{18}. К 1903 г. он основал компанию Ford Motor Company. В 1908 г. он продемонстрировал широкой общественности, большинство представителей которой никогда и не мечтало о собственном автомобиле, знаменитую «Модель Т». А в 1911 г. выиграл судебный процесс, начатый против него Ассоциацией лицензированных производителей автомобилей, которые пренебрежительно отозвались о компании Форда как о совершенно ненадежном предприятии, а затем попытались помешать ему выпустить «Модель Т»{19}. Через пять лет заводы Форда выпустили 585 000 «Моделей Т». Форда никогда не покидало стремление усовершенствовать производственный процесс, и к 1921 г., благодаря конвейерному принципу сборки, он выпустил миллион автомобилей{20}. Игрушку для богатых Генри Форд превратил в универсальный предмет первой необходимости.

В своей восхитительной книге «Дао капитала» инвестор Марк Спитцнагель высказывает принципиальную мысль о том, что «Ford Motor Company не добилась бы такого успеха, если бы ее основатель не был готов непрерывно инвестировать в долгосрочное усовершенствование и организацию многоступенчатого производства»{21}. Иначе говоря, именно реинвестирование Фордом полученной прибыли в модернизацию производства сыграло основную роль.

Только представьте себе, что на заре ХХ века уровень налогов был бы таким же, как современные американские налоговые ставки на прибыль корпораций – одни из самых высоких в мире{22}. Вероятно, утверждать, что мы с вами никогда не услышали бы о Форде, это чересчур смело, но вполне разумно предположить, что такие налоги помешали бы Генри Форду выпустить «Модель Т» в таком количестве и по таким ценам, которые ознаменовали начало автомобильного века. Именно с помощью инвестиций компании повышают качество своего продукта и совершенствуют производство. Прибыль – это лучшие производственные процессы и лучшие результаты.

История «Роллинг Стоунз» показывает, как высокие налоги на богатых людей приносят вред обладателям средних и ниже средних доходов. Точно так же история Форда показывает весь вред высоких налогов на прибыли корпораций. Политики оправдывают их тем, что корпорации достаточно сильны, чтобы выдержать такую нагрузку. Но даже если отбросить тот факт, что корпорациями владеют отдельные люди, мы не должны забывать, что прибыльные компании делают со своими доходами. Чтобы понять это, вернемся к истории Генри Форда.

Спитцнагель пишет: «Когда доходы (компании Форда) возросли, он начал хорошо платить рабочим, а когда он удвоил основную заработную плату до $5 в день, это произвело такой фурор, что от желающих работать у него не было отбоя»{23}. Согласно популярной городской легенде Форд поднял зарплаты рабочим, чтобы они смогли купить себе автомобиль, но на самом деле он просто реагировал на экономическую ситуацию.

Спитцнагель выяснил, что годовая текучесть кадров на предприятиях Форда в 1913 г. составляла 370 %. «Установив рабочим хорошую зарплату, он эффективно сократил расходы, поскольку хорошие зарплаты снизили текучесть кадров и необходимость в постоянном обучении новых работников»{24}. Говорят, что капитализм, или мотив прибыли, заставляет нас сопереживать и сочувствовать друг другу, даже если на самом деле в глубине душе мы этого вовсе не чувствуем. Ориентированность Форда на получение прибыли, которая позволяла бы ему непрерывно улучшать свой бизнес, привела к тому, что он стал платить рабочим зарплату выше средней.

К счастью для Форда – и для всех, кто водит автомобиль – ему не пришлось столкнуться с теми непомерными налоговыми ставками, которые приходится терпеть корпорациям сегодня. Низкие налоги на прибыли корпораций позволяют компаниям реинвестировать в уже начатые проекты и экспериментировать с новыми идеями.

Кинокартина «Французский связной» получила премию «Оскар» как лучший фильм 1971 г. В результате актер Джин Хэкмен стал звездой, малоизвестный режиссер документальных фильмов Уильям Фридкин превратился в знаменитого голливудского постановщика, перед которым были открыты все двери, а зрители впервые смогли прочувствовать на большом экране захватывающую атмосферу стремительных автомобильных погонь. Однако этот фильм мог и не выйти. В мемуарах под названием «Связной Фридкин» режиссер вспоминает, как они с продюсером Филипом Д'Антони «два года носились со сценарием "Французского связного"… Мы предлагали его всем киностудиям и везде получали отказ»{25}.

Не имея средств на съемку фильма, Фридкин в конце концов обратился за получением пособия по безработице. На следующий же день ему позвонил агент, сообщивший, что Дик Занук, глава кинокомпании 20th Century-Fox, хотел бы встретиться с ним. Фридкин и Д'Антони поехали к Зануку, который сказал им: «Есть полтора миллиона долларов, которые я могу выделить из бюджета студии на следующий год. Возможно, меня уволят, но у меня хорошее предчувствие насчет сценария ''Французского связного"»{26}. Остальное вам, безусловно, известно.

Джордж Гилдер заметил: «Самую важную информацию дает скачок, а не наблюдение»{27}. И правда… Экономический рост всегда связан с рисками, извлекаемыми из них уроками и, наконец, с использованием информации, по крупицам собранной из экспериментов, прогнозирующих будущую экономическую деятельность. Тот факт, что у студии 20th Century-Fox оказалось «лишних» $1,5 млн, привел к тому, что был снят один из самых заметных фильмов ХХ в. Кроме того, успех «Французского связного» стал важным уроком для Голливуда и во многом определил американское кинопроизводство 1970-х гг. Фильм Фридкина «виден», используя выражение французского политического экономиста XIX века Фредерика Бастиа[16]. «Не виден» здесь эксперимент, который никогда не проводится потому, что правительство забирает у корпораций слишком много денег в виде налогов. Прибыль – это награда за предпринимательскую креативность. Американские режиссеры – от Стивена Спилберга до Бреда Берда (Pixar) и Дэвида Кэмерона – устанавливают мировые стандарты креативности, но не стоит забывать о тех фильмах, которые так никогда и не были сняты. Сколько замечательных идей так и не осуществились, потому что корпоративные налоги удушают киноиндустрию?

Конечно, кинопроизводство – далеко не единственный бизнес, которому мешают высокие налоговые ставки, и, конечно, не самый важный. Нефть продолжает быть важнейшим фактором экономики, однако прибыльные нефтедобывающие компании США, вероятно, больше других страдают от жадных лап правительства. Одна только ExxonMobil уплатила $31 млрд налогов со своей прибыли в 2012 г. – больше, чем любая другая компания в США{28}.

Нефтяные компании всегда были мальчиками для битья у политиков. С политической точки зрения легко требовать от «большой нефтянки» платить больше, чем того требует справедливость. Но в большей степени проблема налогов в энергетической промышленности заключается в том, что производство здесь географически привязано к месторождениям нефти и газа. Если Google может просто перебазировать своих работников из дорогой Калифорнии в более приемлемый по налогам Техас, то нефтедобытчики не могут перевезти месторождение Прадхо-Бей с Аляски, где ставка налога на прибыль предприятий составляет 9 %, в Техас, где эта прибыль не облагается налогами. Точно так же нельзя переместить месторождения легкой нефти в Баккеновской формации из Северной Дакоты, где налог на прибыль корпораций составляет 5,15 %, в Южную Дакоту, где прибыли корпораций так же не облагаются налогами{29}. Неудивительно, что из десяти американских компаний, уплачивающих самые высокие налоги, три – нефтяные{30}.

Еще более важно понимать, что теряет мировая экономика, когда такой нефтяной гигант, как ExxonMobil, ежегодно отдает правительству столь значительную часть своего капитала. Прибыли и рыночная цена на акции ExxonMobil являются надежными признаками того, что эта компания представляет собой огромную ценность для владельцев ее акций и клиентов. Руководство компании сделало ее главной из многочисленных нефтедобывающих компаний США, продемонстрировав непревзойденные способности распоряжаться вверенным им капиталом. Кто поверит, что политики в Конгрессе США лучше распорядятся миллиардами долларов, которые ежегодно отдает правительству ExxonMobil?

Вопреки хищническим запросам ненасытного правительства нефтяная индустрия сейчас переживает что-то вроде возрождения. Но нельзя забывать «невидимое», о котором говорил Бастиа. Насколько успешнее были корпорации в энергетической промышленности – а вместе с ними и их акционеры, – если бы они не должны были подчиняться правительственным поборам?

Неужели мы забыли, что случилось в 2008 г., когда Конгресс США тратил деньги, собранные в виде налогов, чтобы спасать корпорации, которые не могли спастись сами? Операции по спасению незадачливых компаний, как и следовало ожидать, оскорбили избирателей. Этот прецедент поднимает вопрос о самой сути налоговой политики. Что мы выберем: бизнес, который может успешно работать без помощи налогоплательщиков или помощь слабым? В самом вопросе уже содержится ответ.

Успешным компаниям нужно позволять расти и процветать, и точно так же неуспешным компаниям нужно позволить обанкротиться. Выдающийся представитель Венской школы экономики Людвиг фон Мизес[17] писал, что предприниматель, который не сумел использовать свой капитал «с наибольшей пользой для своих клиентов» должен «оставить эту деятельность, чтобы своей неумелостью не вредить благосостоянию людей»{31}. Мизес имел в виду, что бизнес процветает, когда существует потребность, которую он может удовлетворить. Часто предприятие терпит крах потому, что предприниматель подвел своих клиентов. В таком случае банкротство идет на пользу экономике, потому что оно не позволяет тем, кого рынок обрек на гибель, продолжать разрушение капитала.

Точка зрения знаменитого австрийского экономиста не лишена смысла. Неприспособленные к бизнесу компании ослабляют общество не только тем, что подводят клиентов и акционеров, но и тем, что по их вине столь ценный, необходимый экономике капитал просто растворяется без следа. Политикам следовало бы вспомнить об этом принципе в следующий раз, когда им захочется спасти утопающий бизнес, пусть даже очень крупный. Успешные предприятия, отвечающие миллионам наших запросов и желаний и дающие многим из нас работу, не должны работать под гнетом непосильных налогов. Точно так же правительство не должно мешать компаниям разориться, когда они не отвечают потребностям общества.

Глава третья

Государство не в состоянии создать Интернет. И дополнительные рабочие места тоже

Работа заполняет всё время, отпущенное на нее.

Сирил Норткот Паркинсон. Законы Паркинсона

«Чаринг Кросс Роуд, 84» был одним из самых лучших фильмов 1987 г. Этот артхаусный фильм с Энн Бэнкрофт, Энтони Хопкинсом и Джуди Денч в главных ролях рассказывает о дружбе по переписке, завязавшейся между двумя библиофилами по разные стороны Атлантики и продлившейся больше двадцати лет. Что больше всего поражает современного зрителя в этом фильме, так это то, как трудно было приобрести вышедшие из печати книги в середине ХХ века. Высокие цены на международные звонки приводили к тому, что люди обменивались письмами. И Хелен Ханфф (героиня Бэнкрофт) из Нью-Йорка, написала Фрэнку Доэлю (Хопкинсу), продавцу раритетных изданий из Лондона, насчет покупки нескольких томов, которые она собиралась получить по обычной почте и оплатить чеком.

С нашей точки зрения это невыносимо медленная сделка. Без Интернета, электронной почты и дешевых телефонных звонков даже покупка книги превращается в сложнейшее предприятие.

Перенесем этих героев в 2000-е гг. – Ханфф вообще не должна была бы связываться с Доэлом лично. Вместо этого она бы зашла на сайт Amazon.com, просмотрела предложения продавцов раритетных книг и купила понравившиеся книги, расплатившись с помощью кредитной карты. Благодаря вдохновенному предпринимателю Джеффу Безосу фильм «Чаринг Кросс Роуд, 84» теперь доступен на Amazon.com, но он уже не отражает современную реальность.

Джефф Безос получает миллиарды чистой прибыли, потому что компания, которую он основал, переделала концепцию розничной торговли. Рынок с благодарностью отозвался на его гениальное изобретение, потому что покупки, которые прежде отнимали много времени и сил, теперь можно совершить за минуты или даже секунды.

Какое же отношение все это имеет к расходам государственного бюджета? Во-первых, многие полагают, что именно государственные расходы дали нам Интернет. В 2013 г. Аллан Слоан писал в журнале Fortune:

«В конце концов, компания Безоса работает в Интернете, который был создан во время холодной войны научно-исследовательскими службами федерального правительства, а именно Агентством по перспективным оборонным научно-исследовательским разработкам США. Не появись ARPANET, не было бы и Интернета. Не было бы Интернета, не было бы ни Amazon, ни $25 млрд личного состояния Джеффа Безоса»{32}.

Чушь. У правительства по определению нет никаких ресурсов, что и демонстрируют ваши ежегодные налоговые декларации. Правительство может тратить деньги и, кстати говоря, занимать их только в том объеме, который оно может собрать в виде налогов. Рабочие места тоже создает отнюдь не правительство. Единственная работа, которую «создает» правительство, – это сбор налогов с работающих или займы, основанные на том же праве собирать налоги. Все рабочие места – на государственных или частных предприятиях – образуются благодаря деятельности частного сектора. Те денежные средства, которые политикам и бюрократам пришлось инвестировать в бизнес, были у кого-то изъяты.

А как насчет Интернета? Правительственные инвестиции сыграли свою роль в создании сырой, недоработанной и по большей части непригодной для практического использования версии сети, да и эти средства изначально были взяты у частного бизнеса. Современный Интернет стал реальностью, благодаря работе отдельных людей, которых мотивировало получение прибыли. Несмотря на хвалебные оды правительственным инвестициям, сочиняемые Алланом Слоаном[18], правительство может дать только то, что оно сначала забрало у кого-то другого.

В частном секторе все совсем по-другому. Мы уже видели, как реинвестирование прибылей Генри Форда сделало возможной автомобилизацию Америки. Персональные компьютеры представляют собой не менее наглядный пример. В 1970-е гг. персональный компьютер стоил больше $1 млн. Cегодня благодаря таким людям, как Майкл Делл[19], компьютеры – доступный товар для всех людей в США и для большинства людей в развитых странах. Распространение недорогих смартфонов, придуманных предпринимателями компаний Blackberry и Apple, демонстрирует, как мотив прибыли упростил доступ к информации и электронным устройствам коммуникации, которые можно носить в кармане. Поскольку, придумав новый способ сделать жизнь людей лучше, вы как правило получаете за это прибыль, при капитализме такие способы появляются в изобилии.

Вопрос заключается не в том, сколько правительство должно тратить, чтобы создать нечто столь же радикально меняющее и совершенствующее жизнь, как Интернет, а в том, как скоро появится это нечто без значительных растрат со стороны правительства? Расходы государственного бюджета не создают рабочие места. Они только воздвигают препятствия на пути инвестирования и, следовательно, мешают появлению вакансий.

Нельзя быть предпринимателями без капитала; неважно, ваши ли это собственные сбережения, деньги, взятые взаймы у родственников, или сторонние инвестиции. Один из лучших примеров – Google. Сейчас уже трудно вспомнить, что когда-то эта вездесущая компания не была ни крупной, ни влиятельной. В 1998 г. Джефф Безос вложил свои собственные $250 000 в этот проект{33}. В итоге Google стала привлекать инвестиции, но именно капитал Безоса сделал возможным взлет компании на ранней стадии. Он также вложил деньги в Twitter в самом начале, – а Twitter достиг такого успеха, что от его названия, как и от названия Google, образованы глаголы{34}.

Социальная сеть Facebook стала средством воссоединения старых друзей и знакомых, потерявших контакты друг друга, и способом получения информации для сотен миллионов людей – идет ли речь о новостях общественной жизни и политики или просто о поздравлениях с днем рождения. Сейчас это открытая компания, стоящая миллиарды долларов, но было время, когда она была крошечной социальной сетью для общения студентов нескольких элитных университетов. Рано распознав потенциал предприятия, миллиардер Питер Тиль вложил в него $500 000, заложив основу главной социальной сети в мире, которая в итоге стала чем-то неизмеримо большим, чем могли себе представить ее создатели{35}.

А есть еще Apple Inc., одна из самых дорогостоящих компаний в современном мире. Но когда Стив Джобс вернулся в нее в 1997 г., дела компании шли плохо. В итоге именно Джобс исправил положение, но не все знают, что $150 млн в угасающую фирму в тот момент, когда ее будущее было под вопросом и никто из кредиторов не проявлял к Apple интереса, вложил Билл Гейтс{36}.

Ответ лежит на поверхности: идеям, которые генерируют предприниматели, необходим капитал. Государство не может обеспечить необходимые капиталовложения. Оно само борется за право получить капитал. Отсюда налоги на прибыль корпораций, представляющие собой штраф за производство. Правительство отбирает капитал, который мог быть инвестирован в производство новых или усовершенствование уже существующих товаров и услуг.

Расходы бюджета – это что-то вроде еще одного налога на производство. У правительства есть деньги на эти траты, потому что оно собирает налоги или занимает средства у частного сектора, снижая уровень капитала, доступного для инвестиций, в результате чего страдают те, кому эти инвестиции нужны. Расходы государственного бюджета представляют собой растрату ограниченных средств, которые можно было бы вложить в будущий Microsoft или Apple, в компании, которые развивают ультрасовременные технологии. Но эти средства растрачиваются политиками.

Увы, правительство часто впустую тратит деньги, которые черпает из частного сектора. Это долгая и печальная история, которую можно проследить еще со времен Великой депрессии в 1930-е гг., когда нелепая фантазия, что правительство якобы способно тратить общественные деньги на благо общества, стала господствующей точкой зрения.

Сегодня Артурдейл – практически забытый городок в Западной Вирджинии, а в 1930-е гг. он был площадкой амбициозных экспериментов правительства. Он был построен в 1933–34 гг. как одно из новых поселений, предусмотренных Федеральным законом о фермах и участках, и стал частью проекта Элеоноры Рузвельт, помогавшей безработным осесть на земле и заняться сельским хозяйством и ремеслами»{37}.

Супруга президента Франклина Рузвельта открыла для себя эту местность в 1933 г. В книге «Возвращение к земле» (Back to the Land) С. Дж. Малони пишет, что, увидев в какой нищете жили в этом краю, Элеонора «потребовала от мужа сделать что-нибудь для этих людей. Так в Западной Вирджинии было построено поселение Артурдейл, которое поддерживал президент»{38}.

Попытка заселить «деревню Элеоноры» в конце концов с треском провалилась, чего и следует ожидать от любого правительственного проекта, но, по крайней мере, это дает нам возможность сделать несколько важных выводов насчет правительственных расходов. Один из них заключается в том, что все это – пустая трата денег. Частные застройщики строят дома для того, чтобы продать их дороже, чем они потратили на их возведение. Но в Артурдейле, где дома строились федеральным правительством в среднем за $16 600, а продавались по цене от $750 до $1249{39}, рыночные принципы не действовали. Вот что происходит, когда те, кто распределяет капитал, не сталкиваются с дисциплинирующим воздействием рынка. Частные финансовые учреждения, как правило, не терпят вопиющей растраты своих средств; и если бы дома в Артурдейле строила частная строительная компания, она быстро забрала бы свои деньги.

Перерасход средств в Артурдейле наглядно показывает, как ведет себя правительство, на которое не воздействуют законы рыночной экономики. Я говорю это не для того, чтобы лишний раз пнуть чиновников, а для того, чтобы заметить: правительство не обязано угождать частным инвесторам. У него есть бездонный колодец в виде средств налогоплательщиков, из которого можно бесконечно черпать и черпать всякий раз, когда заканчиваются деньги.

Все правительственные программы – это разбазаривание средств не потому, что все политики и чиновники – воры, дураки или то и другое одновременно. Проблема в том, что финансирование государственных программ не зависит от их эффективности. Предприятия, которыми плохо управляют, вылетают в трубу каждый день. А сколько правительственных программ в год закрывает Конгресс? Можно ли представить, что политики, распределяющие финансы на эти проекты, будут более успешными, чем частные инвесторы? Ответ очевиден: разумеется, нет. Денежные стимулы играют огромную роль, но администраторы правительственных программ, пользуясь бесконечным финансированием, не чувствуют никакой потребности подстраиваться под реалии рынка. В результате все неизбежно заканчивается бессмысленной тратой денег.

В ответ на жалобы о «разорительных правительственных расходах» (кстати, этот оборот является образцом тавтологии) иногда приходится слышать, что правительство должно инвестировать даже тогда, когда на это не решится ни один частный инвестор. Точнее, правительство должно играть роль венчурного капиталиста в проектах, которые кажутся слишком рискованными даже самым смелым из инвесторов. Казалось бы, звучит правдоподобно, однако этот аргумент не выдерживает множества содержащихся в нем противоречий. Несмотря на то, что государственные зарплаты в последнее время превысили некоторые зарплаты в частном секторе{40}, успешные инвесторы остаются одними из самых богатых людей в мире. Первым среди них считается Уоррен Баффетт, однако при внимательном изучении списка Forbes 400, становится ясно, что на место лидера есть много претендентов. Чистая стоимость – это рыночный сигнал, который говорит нам, что самые проницательные инвесторы не будут трудиться ради относительно маленьких зарплат, предлагаемых федеральным правительством.

Представление о том, что частным инвесторам не хватает смелости вложить капитал в рискованные новые идеи, опровергается самой историей. Представьте себе эпоху, когда появились первые автомобили. Инвестировать в такое хитроумное и непривычное изобретение было серьезным риском. Тем не менее, на заре автомобильной эры в США появилось более 2000 автомобильных компаний. Только 1 % из них удалось удержаться на плаву{41}.

Долгое время банкротство ранее успешных компаний было обычным делом в сфере компьютеров и новых технологий. Однако объем инвестиций в Кремниевую долину продолжает расти. Сторонники государственного инвестирования хотели бы заставить нас поверить, что инвесторы никогда не связываются с такими рискованными предприятиями, но факт остается фактом: чем больше риск, тем больше выигрыш. Смелых инвесторов в той или иной степени привлекают сами рискованные возможности инвестирования именно потому, что возможная прибыль велика.

Однако государственные чиновники – специалисты не только по растрате ограниченного капитала. Среди них много еще и таких, кто совершенно не способен заставить капитал работать на успешную идею. В частном бизнесе на хороших идеях зарабатывают миллиарды. Тем, кого это так и не убедило, советую прочитать заслуживающую пристального внимания книгу Роберта Бартли[20] «Семь тучных лет», в которой он предлагает читателям «расставить по порядку: кто с наибольшей вероятностью получит капитал, выделенный из государственного бюджета на промышленность:

А) юный Стив Джобс с друзьями, собирающий первые компьютеры в гараже,

Б) IBM,

В) компания из округа наиболее влиятельного конгрессмена»{42}.

Ответ на вопрос Бартли очевиден и показывает, почему рассуждения политиков о государственном «инвестировании» следует воспринимать скептически. Это типичный пример «следования за деньгами», ведь чиновники выбирают консервативные пути, не умея увлекаться новаторскими идеями. Стив Джобс, как известно, был исключен из колледжа и основал компанию Apple у себя в гараже. Сегодня Apple – символ американских инновационных технологий, но гаражные стартапы уже из-за одного своего «несерьезного» статуса определенно не попадут в число компаний, на которые обратят внимание правительственные чиновники. Они скорее вложат деньги в Solyndra, обанкротившуюся компанию по производству солнечных батарей, которая получила от Министерства энергетики США скандальный заем на $535 млн (налогоплательщики стерпят все). Самым крупным частным акционером компании был Джордж Кайзер, видный спонсор избирательных программ президента Обамы и Демократической партии{43}.

Эти соображения играют большую роль в дискуссиях по поводу экономического роста, ведь доллар – это всегда доллар. «Видимая часть» таких проектов, как Артурдейл, Solyndra и любое другое государственное «инвестирование», – это средства, изъятые у общества на убыточное строительство домов, убыточное производство солнечных панелей и т. д. без учета стоимости проекта и прибыли в результате инвестирования. Есть и «невидимая часть» – то, что могли бы сделать думающие о прибыли предприниматели с этими капиталами, которые растратило правительство. Могли, но по независящим от них причинам не сделали.

Сколько еще таких проектов, как Google и Facebook, никогда не воплотятся в жизнь, потому что правительство забирает слишком много денег у работающих граждан? Какие компании, испытывавшие затруднения, можно было бы спасти, как Apple, если бы этому не мешала расточительная политика государства? Больно даже думать об этом. Однако такие вопросы проливают свет на возможности, которыми мы сможем воспользоваться, если нам удастся «потопить Левиафана».

Глава четвертая

Дело в государственных расходах, а не в бюджетном дефиците!

Дефицит – не бессмысленный показатель, а всего лишь очень сильно переоцененный.

Роберт Бартли. Семь тучных лет

В апреле 2013 г. Apple Inc. выпустила облигации на $17 млрд. Инвесторы тут же выстроились в очередь, это была крупнейшая небанковская сделка в истории{44}. Никого не удивило, что Apple может позволить себе такой большой заём. Успех этого предложения показывает, что в рыночной сфере распространено убеждение, что мощнейшая технологическая компания, одна из самых дорогостоящих в мире, выпустившая пользующиеся бешеной популярностью iPhone и iPad, не будет иметь затруднений с погашением долговых обязательств. В 2011 г. Google успешно справилась с выпуском облигаций на $3 млрд{45}. Процентная ставка, которую должны были выплачивать обе компании, была лишь немногим выше той, что платит правительство США, занимая средства.

Почему же правительство может так дешево брать займы? Потому что долг Министерства финансов США обеспечен самой богатой в мире экономикой. С какой бы проблемой ни столкнулись США, экономика страны все равно претендует на звание одной из наиболее динамично развивающихся за счет частных компаний и предпринимателей. Благодаря высокой эффективности американского бизнеса Министерство финансов США может брать взаймы деньги по очень низким процентным ставкам, позволяя правительству уходить в отрицательный баланс. А так как правительство может облагать налогами эти динамично развивающиеся компании и предпринимателей, инвесторы знают, что деньги, которые правительство берет в долг, будут выплачены.

Чтобы легче представить, что такое государственный долг, давайте рассмотрим это понятие на частном уровне. Допустим, некто выиграл $50 000 в Лас-Вегасе. Он рассказывает об этой неожиданной удаче своим друзьям, и трое из них просят дать им денег в долг. Первый – банкир-трудоголик, зарабатывающий $2 млн в год. Большая часть бонуса, который он получает, выплачивается акциями, которые можно продать только через год. Сейчас ему нужны наличные, и он обещает вернуть долг, как только ценные бумаги можно будет реализовать.

Второй друг торгует бумагой, он представитель среднего класса. В хороший год он зарабатывает $100 000, но экономика нестабильна, и его доход иногда падает до $75 000. Поскольку печатная продукция пользуется все меньшей популярностью в современном мире, он может в любой момент потерять работу.

Третий друг – человек увлекающийся, свободный и творческий, постоянно загорающийся новыми идеями. Он просто не в состоянии каждый день облачаться в костюм и ехать в офис, где заправляет корпоративная бюрократия. Зато этот рисковый товарищ придумал новое потрясающее приложение для iPhone, и ему отчаянно нужен капитал, чтобы доработать свое предложение к моменту встречи с венчурной компанией.

Если следовать стандартной логике, то ясно, что банкир – наиболее надежный заемщик. Имея высокий и стабильный годовой доход, он легко выплатит $50 000 в конце года. Обе стороны понимают, что в этом займе нет риска. Банкир, который планирует продать на четверть миллиона банковских акций, заслуживает 3 %-ной ставки.

Заем торговцу бумагой – это уже более рискованная затея. Технологии постепенно делают его товар все менее нужным, и кредитор об этом знает. Будучи менее уверенным в платежеспособности продавца, он может дать ему в долг под 6 %.

Что касается изобретателя очередного приложения, то, из-за нарастающей конкуренции в этой сфере, давать ему деньги в долг – наиболее рискованное предприятие. И этот риск позволяет кредитору назначить самую высокую ставку – скажем, 12 %.

В конце концов владелец наличных решает, что с каждым из его друзей можно заключить неплохую сделку в зависимости от процентной ставки, которую они будут платить, Он решает, что осторожность не помешает, и распределяет деньги так: $33 500 банкиру под 3 %, $10 000 продавцу бумаги под 6 % и $6500 под 12 % разработчику, заем которому является наиболее рискованным, но и принесет больше всего выгоды в случае успеха.

Проблема государственного дефицита по сути такая же, как и эта история. Американская экономика – самая крупная в мире, а Министерство финансов США ежегодно получает $3 трлн с налоговых сборов. Для США должно быть легко справляться с большим дефицитом бюджета.

США не единственное государство в мире, способное с относительной легкостью справляться с долгами. Следом за США по величине бюджетного дефицита идут Япония, Англия, Китай и Франция{46}. Неудивительно, что страны, чьи казначейства буквально ломятся под тяжестью собранных налогов, могут позволить себе большой дефицит бюджета. Иными словами, у богатых стран не возникает трудностей с займами на кредитных рынках, которыми заправляют наиболее успешные инвесторы со всего мира.

Бедным странам, напротив, доступ к кредитным рынкам, как правило, закрыт. У Никарагуа и Гондураса практически отсутствует долг, погашаемый ежегодными взносами, а в перманентно отстающем экономически Зимбабве доходы бюджета частенько оказываются выше расходов. Ни один нормальный инвестор не станет полагаться на правительство страны с такой слабой экономикой. И неважно, какие оно вводит налоговые ставки – ведь там практически нечего облагать налогами.

Давайте снова ненадолго вернемся к Apple и Google. Обе эти компании, принадлежащие частному сектору, работают гораздо более эффективно, чем американское правительство. Почему же они должны платить за займы немного больше? Потому что у них может выдаться плохой год – или годы. А у правительства не бывает плохих лет. Несмотря на то, что его доходы растут или падают вместе с экономикой, денег у него всегда так много, что инвесторы рассматривают заем правительству как сделку с нулевой степенью риска. Покупатели правительственного долга полагаются на способность американского частного сектора создавать средства, необходимые для выплаты взятых в долг денег. Парадоксально, но ужасающий дефицит бюджета – это сигнал для рынка, что инвесторы вполне уверены в стабильном экономическом будущем США.

Удачливый игрок ссудил бы большую часть своих денег по самой низкой процентной ставке банкиру, меньшую часть по более высокой процентной ставке – торговцу, работающему в ненадежном секторе продаж, а самую маленькую часть по самой высокой процентной ставке – предпринимателю-изобретателю. Точно так же опытные инвесторы распределяют кредиты между компаниями и правительством с учетом рисков, на которые они идут. Те, чья будущая платежеспособность не вызывает сомнений, могут получать крупные займы по самой низкой цене, а те, чьи перспективы кажутся менее радужными, должны соглашаться на грабительские процентные ставки, чтобы привлечь кредиторов.

Но хотя опытные кредиторы выстраиваются в очередь, чтобы получить привилегию дать взаймы Министерству финансов США по самой низкой процентной ставке в мире, полным-полно экспертов, которые десятилетиями пророчат финансовый крах США. Что еще более странно, многие из этих специалистов согласны с тем, что рынки поступают мудро.

Ниал Фергюсон – известный британский историк, экономист и аналитик, написавший много отличных книг по истории экономики. Описывая дефицит американского бюджета в октябре 2013 г., Фергюсон предупреждал:

«В финансовом отношении позиция федерального правительства сегодня на самом деле гораздо хуже, чем принято считать. Каждому, кто читал последний отчет по планированию бюджета, опубликованный месяц назад Бюджетным управлением Конгресса и практически не замеченный СМИ, понятно, что вопрос не в том, может ли случиться такое, что США окажутся неспособными выплатить долги, а в том, когда это случится и какие именно из долговых обязательств сыграют в этом решающую роль»{47}.

Популярный экономический обозреватель, сторонник развития свободной экономики, Марк Штейн писал в книге «После Америки»: «Господствующие политические реалии США не позволяют провести сколько-нибудь значительную корректировку политического курса… Без значительной корректировки политического курса Америка обречена»{48}. А автор журнала National Review Кевин Уильямсон объявил в опубликованной в 2013 г. книге «Конец близок, и это прекрасно», что непреодолимый дефицит бюджета США приведет нас к краху.

Возможно, Фергюсон, Штейн и Уильямсон правы. Но пессимисты предсказывают крах Америке с тех пор, как она стала независимым государством. И хотя каждый из них согласится, что в целом рынки работают разумно, их позиция подразумевает, что рынок госдолга устроен глупо. Однако мне так не кажется. Чрезмерные расходы правительства безусловно вредят экономическому росту, но те, кто работает на кредитных рынках, тоже не лыком шиты. Кредиторы государства не менее осторожны чем те, кто одалживает деньги частным лицам.

Даже если Фергюсон, Штейн и Уильямсон знают что-то, чего не знают инвесторы, все равно – беспокоиться из-за государственного долга значит за деревьями не видеть леса. Проблема государственных займов существует с тех пор, как правительство вступило в конкуренцию за капитал с предпринимателями и компаниями. Но как я уже упоминал в предыдущих главах, доллары остаются долларами.

Не забывайте, мы все живем в условиях глобального рынка. Неважно, берет правительство у вас деньги в долг или забирает их в виде налогов. Смысл не в этом. В том и другом случае уменьшается количество капитала, доступного частному сектору, и именно это вредит экономическому росту. Что предпочтительнее – ежегодный дефицит бюджета в $500 млрд при $1 трлн государственных расходов или сбалансированный бюджет в $3 трлн? Логика экономиста говорит, что первый вариант лучше. Важно, какое количество денег тратится ежегодно.

На самом деле важнее всего сократить расходы казны в целом. Предприниматели не могут быть предпринимателями, не имея капитала. Если правительство будет расходовать меньше капиталов, у производителей будет больше капитала, на который они смогут рассчитывать.

Вернемся к примеру из этой главы. Что если этот парень из Вегаса выиграет не $50 000, а $100 000? В этом случае предприниматель, планирующий выпустить приложение, которое изменит мир, становится более привлекательным для кредитора. Располагая дополнительными 50 тысячами, можно рискнуть и одолжить побольше тому, от кого можно ожидать потенциально большую выгоду. Теперь наш счастливчик может дать взаймы $50 000 банкиру, $30 500 – продавцу и $19 500 изобретателю.

Теперь вы понимаете, почему государственные расходы заслуживают более пристального внимания, чем бюджетный дефицит. Для экономического роста нужен скачок, эксперимент, рискованные попытки внедрить что-то новое. Чем больше средств тратит правительство, тем более озабочены инвесторы тем, как распределить то, что осталось. При этом именно более рискованные предприятия потенциально более выгодны. Ежегодный выпуск журнала Sports Illustrated с фотографиями супермоделей в купальных костюмах приносит $40 млн концерну Time Inc, хотя давным-давно, в начале 1960-х этот проект начался «как шутка, как черт знает что, как неудачная импровизация»{49}.

В 2002 г. классический фильм «Это – Spinal Tap» (1984 г.) был включен в американский Национальный реестр фильмов, «представляющих собой культурную, историческую или эстетическую ценность». Кристофер Гест, один из создателей фильма, вспоминает: «Мы бродили по Голливуду, показывая наше скромное творение каждому встречному и поперечному, пытаясь найти кого-нибудь, кто дал бы нам денег на завершение проекта, мы повсюду наталкивалась на одну и ту же реакцию: "Мы не понимаем, что вы тут натворили?". В конце концов легендарный телевизионный продюсер Норман Лир обеспечил нам финансирование, так появился на свет исключительно достойный, ставший классикой, фильм»{50}.

В 1986 г. отец Рассела Мэриленда, футболиста школьной сборной, не слишком заинтересовавшего скаутов университетских команд, отправил кассету с записью его игры в Университет Майами. И хотя университетская команда Miami Hurricanes уже была полностью укомплектована, Расселу в последний момент все же выделили грант на обучение. Отыграв два сезона в студенческом чемпионате, Мэриленд стал первым номером драфта в Национальной футбольной лиге. А после того как он выиграл Суперкубок[21] в составе Dallas Cowboys, его включили в Футбольный Зал славы университета. Тренеры большинства университетских команд проглядели его спортивный талант, и только Miami Hurricanеs рискнула – и выиграла{51}.

Трудно совершить экономический рывок, когда в стране недостает свободных капиталов. Сценарий «Французского связного» так и остался бы невостребованным, «Это – Spinal Tap» не вышел на экраны, редакция Sports Illustrated не рискнула бы делать ежегодный выпуск с моделями в купальниках, а футбольная карьера Рассела Мэриленда завершилась бы с окончанием школы. С другой стороны, ограничение государственных расходов означает, что больше капитала окажется доступным и большую их часть можно будет потратить на рискованные проекты.

Чрезмерные государственные расходы – это реальная, но невидимая цена, которую платит общество. Невидимыми остаются все те блестящие идеи, которые никто никогда не профинансирует. Чтобы уменьшить бремя правительственных расходов, нужно увеличить долю капитала, которую можно выделить на реализацию рискованных идей – идей, которые могут по-настоящему преобразовать экономику. Если мы хотим жить лучше, нужно работать над тем, чтобы резко сократить траты государства, а дефицит нужно послать ко всем чертям. Он действительно не так важен.

Глава пятая

Прирост капитала – мечта, которая порождает инновации

Надежда на прибыль от капиталовложений – важнейший стимул, магнит, который притягивает энергию предпринимателей.

Роберт Бартли. Семь тучных лет

Dallas Cowboys – самая дорогая команда в Национальной футбольной лиге{52}. С учетом спонсорских взносов и продажи билетов на матчи ($200 млн в год), а также дохода от телевизионных трансляций, продаж лицензий и товаров, чистая стоимость этого клуба может превышать $3 млрд.

Владелец команды Джерри Джонс купил ее в феврале 1989 г. за $149 млн. Он тут же уволил легендарного тренера Тома Лэндри и нанял Джимми Джонсона, с которым когда-то вместе играл за Университет Арканзаса. Джонс и Джонсон оказались отличной командой. В 1993 и 1994 гг. Dallas Cowboys выигрывали Суперкубок, еще раз выиграли его в 1996 гг. – уже с Барри Швитцером в качестве главного тренера.

По прошествии времени ошеломительный успех Джонса может показаться легким, а покупка команды в 1989 г. – чем-то само собой разумеющимся. Ежегодные десятимиллиардные доходы НФЛ ставят ее в один ряд с доходами некоторых государств. Лига получает $5 млрд в год за продажу прав на телевизионные трансляции. От $1 млрд до $2 млрд ежегодно лига получает благодаря спонсорству таких компаний, как PepsiCo, $2 млрд от продажи билетов, $1 млрд за продажу лицензий и различных товаров{53}. Сейчас, зная в какую денежную машину превратилась НФЛ, сколько зарабатывают Dallas Cowboys и даже не учитывая стоимость их нового стадиона, оборудованного по последнему слову техники, кажется, что Джонс был бы сумасшедшим, если бы не купил команду, когда она была выставлена на продажу в конце 1980-х гг.

Но точно так же, как настоящее – весьма ненадежный предсказатель будущего (помните, когда Марк Макгвайр, Тайгер Вудс, Ланс Армстронг были одними из самых популярных спортсменов – и людей – в мире?), прошлое тоже зачастую невозможно понять. Инвесторы Джонса из Salomon Brothers уговаривали его не покупать Dallas Cowboys, предупреждая, что он рискует вложить свой капитал в провальное предприятие.

И все-таки Джонс купил команду у Х. Р. Брайта, который продавал ее потому, что «Ковбои» не приносили ему прибыли. К тому моменту в 1988 г. на счету команды было 3 победы, 13 поражений и убыток в размере $9 млн в год. Более девяноста премиальных мест на старом стадионе Техаса пустовали, и лишь на одну игру в том сезоне билеты были полностью распроданы. Посещаемость матчей за период 1984–1988 гг. снизилась на 25 %{54}.

Знаменитый Роджер Стаубах по прозвищу «Капитан Америка», дважды выигрывавший в 1970-х Суперкубок в составе Cowboys, в 1988 г. зарабатывал тем, что продавал коммерческую недвижимость. Если бы Стаубах решил вложить капитал в покупку своей бывшей команды, которую он знал лучше, чем кто-либо другой, его имя и безукоризненная репутация открыли бы перед ним двери к деньгам любого богача. Но когда бессменный президент Dallas Cowboys Текс Шрамм предложил ему собрать группу инвесторов и выкупить команду, Стаубах «вскоре отказался от участия в проекте, не обнаружив в нем никакого интереса для себя»{55}. Факт остается фактом: в 1988 г. и НФЛ, и Dallas Cowboys отнюдь не были золотой жилой. Так что Джонс поставил на карту все свое состояние, чтобы купить бизнес, который вовсе не был таким уж привлекательным три десятилетия назад.

И какой же была первая награда за этот риск? Когда он приехал в Остин, чтобы уволить Лэндри, бывший тренер в ярости сказал ему: «Лучше бы бензин сэкономил»{56}. В Далласе благоговели перед Лэндри. Когда Джонс его уволил, чужака из Арканзаса прозвали «Джетро» – как Джетро Бодина, нувориша из фильма «Деревенщина в Беверли-Хиллз». Еще его окрестили «Восьмым Худом Света», а на бамперах далласских машин появились наклейки «Происхождение не купишь за деньги, мистер Джонс» и «Cowboys… Из одной задницы в другую»{57}. (Бывшего владельца команды Брайта в Техасе прозвали Bum, «Задница»).

Возможно, Лэндри отчасти был прав, и Джонс мог выполнить задуманное более деликатно. Но плоды труда всей жизни Джонса были неразрывно связаны с приобретением, которое все считали неудачным. Джонс обещал, что будет лично принимать участие во всех аспектах реорганизации команды: «Я намерен изучить всю подноготную…»{58}. О чем он никогда не говорил – вероятно, из-за несокрушимой веры в себя и бурной энергии, свойственной предпринимателям, – так это о цене поражения. Игроки и все остальные сотрудники в любом случае получили бы свои зарплаты, а вот сам он потерял бы куда больше.

История Джонса очень полезна для понимания темы налога на прирост капитала, который государство навязывает успешным предприятиям. Если бы Джонс продал команду сегодня, он задолжал бы правительству $700 млн за то, что сделал блистательную команду из той, которая проигрывала матчи и теряла деньги, когда он купил ее. Другими словами, налог на прирост капитала – это штраф, которым правительство наказывает за успех. Джонс рискнул не только своим капиталом. Как большинство предпринимателей, он вложил огромное количество времени в свое приобретение. Его биограф Джим Дент пишет: «Заряженный адреналином фантом человека. За два часа сна он лучше восстанавливает силы, чем другие за целую ночь»{59}. И после таких рисков и трудов правительство может позволить себе отобрать существенную долю прибыли компании.

Самое смешное во всех этих дебатах вокруг налога на прирост капитала то, что сторонники этого налога называют прибыль от инвестирования «незаработанными доходами». Труд, который был вложен на первоначальное накопление капитала, не учитывается вообще. А ведь львиную долю своего «доковбойского» состояния Джонс заработал в сфере энергетики. Трудился он всегда: в девятилетнем возрасте «приветствовал клиентов в семейном супермаркете в Арканзасе, а в колледже он продавал обувь прямо из багажника автомобиля». Дент пишет, что Джонс «продавал практически все, что только можно продавать, от курятины до недвижимости»{60}.

Политика налогов на «незаработанные доходы» игнорирует усилия по первоначальному накоплению капитала, который в итоге инвестируется в коммерческие предприятия, такие как команда Dallas Cowboys. Хуже того, такая политика предполагает, что такие люди, как Джонс просто вкладывают во что-то свои сбережения, не делая ничего, чтобы что-то улучшить или исправить – об этом я подробнее расскажу в следующей главе. На самом деле каждый доллар огромного капитала Джонса был заработан, и он использовал эти сбережения, чтобы купить столь непривлекательную собственность, как футбольная команда из Далласа, и вернуть ее к жизни. А что, если бы Джонса тогда обязали выплачивать налог на прирост капитала в размере 98 %?

Но это же глупо, скажете вы. Никакой политик не станет вводить такую разорительную ставку. Однако в Великобритании в 1970-е гг. гитарист «Роллингов» Кит Ричардс подвергся именно такому штрафу за свой успех – 98 % с так называемого «незаработанного дохода». Ричардс сделал весьма разумное умозаключение, что это, как если бы ему «сказали уехать из страны»{61}. Судя по вялому экономическому росту Великобритании в 1970-е гг., многие другие активно настроенные предприниматели подумали точно так же.

Успешные предприниматели становятся богатыми не потому, что бизнес – это легкое или безопасное занятие. Они становятся богатыми потому, что это трудная работа, а инвестирование в новый проект – это всегда неопределенность. Налог на прирост капитала затрудняет предпринимателям доступ к капиталу, который им необходим. Но при ставке налога в 98 % нужно быть полным идиотом, чтобы инвестировать в новый бизнес, и неважно, насколько он кажется многообещающим.

Экономика США пережила те же проблемы, что и экономика Британии в 1970-е гг. Налоговая ставка на доход с капитала составляла 50 %, неудивительно, что сама идея инвестирования в будущий бизнес практически ушла в небытие. Цена инвестирования была высока (а доллар падал – об этой проблеме я напишу подробнее), и в 1974–1978 гг. первичное размещение акций на бирже в среднем проходило всего 28 раз в год.

Благодаря снижению налоговой ставки на прирост капитала до 25 % в 1987 г., число первичных предложений резко возросло. В 1979 г. – до 103, а в 1986 г. – 953 компании стали открытыми акционерными обществами{62}. Такие стимулы, как снижение налогов на доходы, получаемые в результате инвестирования, и вправду работают.

Налоговые ставки, принятые в США и Великобритании в 1970-х гг., могли бы существенно увеличить риск для Джерри Джонса при покупке Dallas Cowboys. Почему же он купил проигрывавшую команду и решил потратить деньги и силы на ее совершенствование? При этом пути назад у него не было: если бы он продал команду, Дядя Сэм запустил бы лапу в его карман и оттяпал бы у него половину полученной суммы.

Здесь мы видим еще одно противоречие выдумки о «нереализованных доходах». При налоговой ставке от 50 до 98 % Джерри Джонс, вероятно, вообще не купил бы команду. Но если бы вместо этого он путешествовал по миру и покупал бы дорогие машины, то налоговая система была бы более благосклонна к такому его поведению. Жизнь, посвященная расточительству, а не работе и инвестированию, сделала бы его налоги ниже. Вложив же все заработанные за всю жизнь деньги в Dallas Cowboys, Джонс, напротив, мог в итоге получить от правительства счет на сотни миллионов, если предположить, что в конце концов он бы продал команду.

Но действительно ли предпринимателей волнуют ставки налогов, когда они вкладывают деньги в дело? Разве нельзя допустить, что Стив Джобс и Джефф Безос были настолько увлечены революцией в мире компьютерной техники, планшетов и телефонов и их продажами, что никакой уровень налогов не стал бы для них помехой? А когда Джерри Джонс купил Dallas Cowboys, он заявил: «Я всегда хотел заняться футбольным бизнесом»{63}.

Может быть и так, но без капитала нет бизнеса. Кому-то где-то придется частично отказаться от потребления ради экономии и инвестирования, чтобы предприниматели смогли-таки сотворить чудо. Не забывайте, что у людей всегда есть выбор, когда речь идет об их собственных деньгах. В настоящее время налоговая ставка на прирост капитала составляет 20 %, но инвесторы всегда могут купить муниципальные облигации, выпускаемые теми городами, где они живут. «Муниципалки» отличаются устойчивым курсом, поэтому их продажа не приносит ни большой прибыли, ни больших убытков. Кроме того, с дохода от муниципальных облигаций не нужно платить государственные и региональные налоги. Если хорошенько подумать об этом, то можно понять, почему публичные предложения акций практически исчезли в 1970-е гг. В условиях повышенного риска и высоких налоговых ставок на инвестиции вкладчики скорее предпочтут защитить свой капитал, вложив деньги во что-то, не облагаемое налогами, как муниципальные облигации.

Стив Джобс и Джефф Безос должны были привлечь капитал, чтобы открыть Apple и Amazon. Иными словами, некоторым инвесторам пришлось отказаться от трат, чтобы вложить свой капитал в эти компании. Но если бы налог на доход с капитала был 98 %, как в Великобритании 1970-х гг., у вас, вероятно, не было бы сейчас карманного компьютера-телефона, равно как и возможности покупать товары онлайн.

Конечно, Джерри Джонсу не нужно было привлекать капитал для покупки Dallas Cowboys. Он использовал свои собственные деньги, поэтому, возможно, его не обескуражили бы высокие налоги. Тем не менее, капитал зависит от наличия накоплений и инвестиций, поэтому Джонс сумел вложить в покупку команды НФЛ доходы от предыдущих инвестиций. Вы не забыли его слова, что он всегда хотел заниматься именно футбольным бизнесом? Если бы Джонсу пришлось столкнуться с налогами образца 1970-х гг., вполне возможно, что футбольный бизнес не показался бы ему столь привлекательным.

Коллективный успех НФЛ во многом является плодом амбициозного желания владельцев лиги тратить деньги на квалифицированных менеджеров, тренеров и игроков. Часто говорят, что гениальность НФЛ заключается в равенстве шансов на успех. Год за годом ранее проигрывавшие команды вдруг становились претендентами на Суперкубок. Но если бы налог на доход с капитала обнулял прибыль, полученную за успехи на поле, у владельцев вряд ли был бы стимул вкладывать свой капитал в тренеров или квотербеков, которые наглядно показывают разницу между посредственностями и теми, кто способен завоевать Ломбарди Трофи, вожделенный приз футбольный лиги. А если быть до конца реалистичным, то современной НФЛ попросту не было бы, останься налог на прирост капитала таким же, как некоторое время назад. Зачем кому-то идти на риск, чтобы улучшить свою компанию, если политики все равно отберут большую часть прибыли, если таковая вообще будет?

К счастью, налоги на доход с капитала теперь намного ниже, чем в 1970-х гг. А для таких людей, как Джерри Джонс, капитал существует для того, чтобы «вести счет», поэтому они продолжают рисковать. На самом деле успех Джонса научил других владельцев тому, как нужно увеличивать ценность своей команды. Dallas Cоwboys не выигрывали Суперкубок с 1996 г., но Джонс проторил путь для бизнесмена по имени Роберт Крафт, который влез в чудовищные долги в процессе сделки и купил клуб New England Patriots за $172 млн в 1996 г.{64} «Патриоты» Крафта, пять раз сражавшиеся за суперприз американского футбола и трижды выигрывавшие его, сегодня считаются образцовой командой НФЛ. Стоимость команды выросла до $2,6 млрд{65}. Все остальные команды НФЛ получили определенную долю выгоды от успеха Джонса и Крафта.

Покупка команды НФЛ была большим риском для Крафта – и этот риск испортил его отношения с женой. Она «была просто вне себя, когда я вернулся домой, купив команду», – признается он{66}. Вероятно, он не купил бы «Патриотов», если бы в 1996 г. ставки на доход с капитала были бы такими же, как в 1970-х гг. Не имея возможности превратить свою покупку в нечто более ценное, Крафт не стал бы брать на себя такой огромный долг и навлекать на себя гнев жены.

Кто-то может возразить, что ни Крафт, ни Джонс не собираются продавать команду. Дело не в этом. Если бы налог на доход с капитала был 98 или даже 50 %, Джонс, вероятно, не заработал бы капитала, который был нужен для покупки команды, а Крафт не смог бы привлечь инвестиции для своей покупки. НФЛ стала успешной и процветающей лигой, благодаря появлению таких собственников, как Крафт и Джонс, но важно также помнить, что другие сферы бизнеса в этом смысле ничем не отличаются от этой. У инвесторов есть выбор, и они принимают решения, которые диктуются выгодой.

Неудача – это тоже способ экономического развития. Таким образом предприниматели получают новую информацию, а капитал высвобождается для более продуктивного использования. Но возможность неудачи делает инвестирование рискованным. Инвесторы, которые могут позволить себе рисковать капиталом в частном секторе, знают, что могут потерять деньги, и, кроме того, они должны выплачивать 20 %-ный налог с прибыли независимо от результатов своего инвестирования. У инвесторов всегда есть выбор: они могут купить государственные облигации. И хотя доход по ним будет небольшим, они надежны, а если это муниципальные облигации, то не придется даже платить налоги.

Сегодня правительство берет на себя определенные функции, необходимые для существования свободной экономики, функции, которые больше не может исполнять никто: например, обеспечивает безопасность и исполнение законов – вот только капитал это не создает. Тем не менее, наш налоговый кодекс ставит предпринимателей в крайне невыгодное положение, когда они пытаются конкурировать с правительством, привлекая инвестиции. Что мы потеряли из-за налогового кодекса, который обеспечивает привилегии государственным расходам в ущерб инвестициям в нового Стива Джобса? Вычислить это невозможно, но так как экономический прогресс – это результат совпадения способностей и идей с капиталом в частном секторе, страшно даже представить, что мы теряем – лекарства от рака, продвинутые средства коммуникации, перед которыми поблекнет даже iPhone, усовершенствованные виды транспорта.

В разумном обществе политики отменили бы налог на прирост капитала и увеличили бы налог на доход с государственных облигаций. Но этого не случится в скором времени, потому что политики живут на налоги и отнимают у нас плоды нашей работы, чтобы воспользоваться ими. И не забывайте о снижении уровня жизни, который и является ценой растраты чужих денег.

Глава шестая

Лучший способ повысить общее благосостояние – отменить налоги на наследство

Приносят ли капиталы, накопленные трудом и бережливостью предыдущих поколений, выгоду лишь тем, кто унаследовал их по закону? И не наследуем ли мы множество приобретенных знаний, как научных, так и эмпирических, благодаря мудрости и трудолюбию тех, кто жил до нас и создал наше благополучие?

Джон Милль[22]. Принципы политической экономии

Пэрис Хилтон прославилась в начале 2000-х гг. не потому, что удостоилась «Оскара» в номинации «Лучшая актриса», не потому, что основала успешную компанию по разработке программного обеспечения или создала новый гостиничный бренд. Она получила всемирное признание и огромный доход… В общем-то, за то, что она – Пэрис Хилтон. Молодежь, а порой и старики оказались странным образом очарованы смазливой правнучкой Конрада Хилтона, основателя международной сети отелей, носящих его имя. Пэрис снималась в реалити-шоу «Простая жизнь», а выход «домашнего порно» с ее участием, на удивление, способствовал еще большей популярности ее личного «бренда». Пока мисс Хилтон, возможно, с нетерпением ждет крупного наследства, ее настоящая скандальная известность обеспечивает ее ежегодным доходом в миллионы долларов.

Внимание, неизменно сопровождающее мисс Хилтон после каждой ее эксцентричной (или эротичной) выходки, вызвало определенный общественный интерес в кругах, связанных – удивительное дело! – с налогообложением; а особенно, с налогом на наследуемое имущество, который, по мнению некоторых, стоило бы значительно увеличить, чтобы лишить наследства таких прожигателей жизни, как Пэрис. Но если бы недоброжелатели наследницы самой крупной в мире сети отелей поразмышляли над этим делом более тщательно, они бы пришли к прямо противоположному решению.

Все знают, что деньги не возьмешь с собой в могилу, но правительство хочет добиться еще и того, чтобы вы не смогли оставить его после себя – по крайней мере, своим друзьям и тем, кого вы любите. Поэтому Дядя Сэм заберет себе 45 % всех ваших сокровищ, если вы умрете более или менее обеспеченным. Так почему бы не тратить деньги направо и налево при жизни? Как только вас закопают, половина нажитого вами имущества, которое вы оставили бы своей семье, отправится «в ненасытную утробу Левиафана».

Политики любят говорить, что богатство не должно быть сосредоточено в руках тех, кто его не заработал. Президент Обама прямо изложил суть дела во время предвыборной кампании 2008 г.: «Когда политики работают над "распределением благ", это лучше для общества»{67}. Возможно, Обама был излишне прямолинеен, и его советники, вероятно, пришли в ужас от того, что так открыто высказал свои взгляды. Тем не менее, президент Обама показал глубокое непонимание того, что происходит, когда правительство занимается конфискацией денежных средств.

Самый лучший способ «распределить материальные блага» – это оставить их в руках тех, кому они принадлежат. Это звучит парадоксально, но задумайтесь о таких людях, как Ларри Эллисон, сооснователь корпорации Oracle, чье состояние измеряется десятками миллиардов долларов. Денег у Эллисона в буквальном смысле больше, чем он может потратить. Но это неважно, потому что не существует такого понятия, как неиспользуемый капитал – за исключением, конечно, того случая, когда вы прячете деньги под матрасом. Когда вы кладете их на депозит в банк, банк ссужает эти средства другим под более высокий процент, чем платит вам за привилегию хранить ваши деньги в своих сейфах.

Еженедельник US Weekly специализируется на скандалах из жизни знаменитых и совсем незнаменитых, а Пэрис Хилтон мелькала на обложках глянцевых журналов бесчисленное множество раз. В одном из разделов журнала печатают фотографии знаменитостей, занимающихся обычными вещами. Звезды – точно такие же люди, как и мы с вами, уверяет читателей US Weekly. Они заезжают на заправку и ходят по магазинам. У них тоже есть счета в банке, ценные бумаги и брокерские счета. Денег на этих счетах, конечно, побольше, чем у нас с вами, но в этом и смысл. Богатые люди обладают более крупными сбережениями.

Однако, независимо от количества денег на счете, сбережения не уменьшают спроса и количества инвестиций в тех сферах бизнеса, которые создают новые рабочие места. Сбережения одного лишь сдвигают возможность потребления от одного к другому. Депозиты в банке немедленно перенаправляются как заём кому-то, кому нужны деньги на покупку машины или оплату учебы в колледже. Когда Пэрис Хилтон кладет деньги на банковский счет, ее состояние перераспределяется между людьми, которые нуждаются в деньгах для различных покупок или открытия своего бизнеса.

С другой стороны, когда Конгресс США изымает в виде налогов наследуемое состояние, деньги, которые в банке были бы доступны всем по рыночной процентной ставке, переходят под контроль законодателей и бюрократов, особенно презираемых американским обществом.

Но на этом история не заканчивается. Стоит повторить еще раз – без первоначальных инвестиций не бывает ни компаний, ни рабочих мест. Возможность взять в долг и вложить в бизнес деньги, которые Пэрис Хилтон не истратит на полеты на частных самолетах и одежду, плюс все те миллионы, что она унаследует, может дать начало будущей Microsoft. Предпринимателей буквально распирает от идей о том, как разбогатеть, выпустив новые товары, которые понравятся всем и каждому. Чтобы пойти на пользу людям, эти идеи должны получить инвестирование. Навязывание высоких налогов богатым изнеженным наследникам, которые могли бы предоставить свой капитал для воплощения этих идей в жизнь, наказывает далеко не только их – оно наказывает нас всех.

Чтобы понять, о чем я говорю, давайте вернемся в 1970-е гг. Тогда телеэфир был практически пуст. Был канал PBS плюс еще три общенациональных канала и, если вы жили в большом городе, еще несколько местных. Телевизор называли «ящиком для дураков» (плоские экраны появились несколько десятилетий спустя) из-за второсортных шоу, которые снимались в условиях низкой конкуренции. Американцы, как и сейчас, были без ума от спортивных соревнований, но выбор спортивных программ был ограничен тем, что выбирали существующие три канала.

Возьмем Билла Расмуссена. Этому предпринимателю и опытному продавцу пришла в голову мысль купить эфирное время на новом спутниковом канале и показывать на нем спортивные передачи двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю{68}. Этот новый канал постепенно превратился в самый крупный кабельный канал в США – всеми любимый ESPN{69}.

Предприниматели богатеют, решая различные проблемы, или, как в случае с ESPN, предлагая людям что-то такое, что они хотели бы, но сами даже не подозревают об этом. И очень часто им приходится сталкиваться с немалой долей скептицизма. Сегодня офис ESPN занимает огромную территорию в Бристоле, штат Коннектикут. Но когда проект был на стадии разработки в 1979 г., сомнения в его будущем были настолько велики, что под офис каналу отвели место размером с гостиную. Аренда стоила сто долларов в месяц, а письменные столы основателей были сделаны из листов фанеры, прежде приколоченных к дверям{70}.

Когда мы представляем себе богатых и успешных людей, мы всегда в первую очередь думаем о «видимой» стороне: больших домах, роскошных офисах, репортажах в таких журналах, как Vanity Fair. Но ведь это конечный результат. Все, что было до достижения успеха, остается за кулисами. Когда Расмуссен объявил о том, что начинает вещание спортивного канала четырем журналистам, которые появились в отеле Holiday Inn в Плейнвилле, штат Коннектикут, Билл Пеннингтон, будущий репортер New York Times, был «одним из тех, кто рассмеялся. Я подумал, что это, наверное, самая большая глупость, какую мне приходилось слышать».

Инвесторы в то время были, очевидно, с этим согласны. Майкл Фриман, автор книги «ESPN: история без купюр», пишет, что «ESPN испытывал такие трудности, что был на грани гибели, и многие с телевидения боялись, что канал не проживет и года»{71}. Сын Расмуссена Скотт снял последние девяносто долларов со своего банковского счета, чтобы оплатить регистрационный сбор, а самому Расмуссену пришлось взять кредит на $9400, чтобы оплатить накопившиеся счета{72}. Тогда финансовые трудности только начинались.

Несмотря на то, что Расмуссен был одним из первых, кто оценил потенциал спутниковых каналов, цена доступа к ним была непомерно высока для работавшего на последнем издыхании кабельного канала. Но чего у таких предпринимателей, как Расмуссен, всегда в избытке, так это веры в свою идею. Не имея источников финансирования, Расмуссен заключил договор с Американской радиовещательной корпорацией RCA об аренде одного из круглосуточных спутниковых каналов по роскошной по тем временам цене $35 000 в месяц{73}. Тот факт, что ему удалось оплатить контракт, лишний раз объясняет, почему попытки конфисковать наследуемое имущество с помощью налога контрпродуктивны.

Джон Пол Гетти был основателем одноименной нефтяной компании. Предприятие стало настолько успешным, что в 1957 г. журнал Fortune назвал его самым богатым американцем{74}. Гетти умер в 1976 г., оставив капитал, оцененный в миллиарды долларов. Ответственным за инвестиции компании Гетти, не связанные с нефтяным бизнесом, был назначен Стюарт Эви{75}. Опытный продавец Билл Расмуссен нашел в его лице сторонника, за спиной которого было огромное состояние Гетти. После долгих переговоров нефтяная компания Гетти вложила $10 млн в канал ESPN. Идея Расмуссена, вызывавшая поначалу усмешки, воплотилась в жизнь.

Сторонники налога на наследуемое имущество не преминут поиронизировать над тем, что $10 млн от такой компании, как Гетти, – это жалкая подачка, и что успешные бизнесмены все равно много чего оставляют своим наследникам. Нам нужен налог на наследство, говорят они, чтобы уменьшить постыдную концентрацию богатства в одних руках. Звучит справедливо, но скромная сумма, вложенная компанией Гетти в ESPN, как раз говорит в пользу отмены налога на имущество.

Этот великолепный телевизионный канал был создан именно благодаря тому, что $10 млн значили очень мало для семьи Гетти. ESPN был очень рискованным проектом – это доказывает тот факт, как трудно было Расмуссену найти инвестора. Проект получил финансирование, потому что у Гетти было столько денег, что он был не против рискнуть. Если ESPN профинансировали на жалкие гроши от состояния Гетти, то сколько еще захватывающих проектов могли бы найти своего инвестора, если бы правительство не грабило состояния богатых людей после их смерти?

В настоящее время имущество стоимостью $5 млн или менее не облагается налогом, а имущество стоимостью более $5 млн облагается государственным налогом в размере 45 %. На первый взгляд такая система кажется довольно справедливой. Так как подавляющее большинство из нас оставит после себя гораздо меньше $5 млн, нашим наследникам не придется беспокоиться о том, на какую сумму нужно выписать чек Дяде Сэму. И только действительно богатым людям придется иметь дело со службой внутреннего налогообложения.

Но на самом деле это вовсе не справедливо. Небогатые люди ничего не выигрывают от того, что правительство конфискует доли больших состояний, напротив – их лишают доступа к этим деньгам через банковскую систему, то есть лишают возможности купить машину, построить дом, расширить бизнес. Популярный британский телесериал наглядно демонстрирует, что я имею в виду. «Аббатство Даунтон» рассказывает о жизни, любви и драме аристократической семьи Кроули в их имении в Йоркшире в начале ХХ века. В начале сериала в Даунтоне все в порядке с финансами благодаря заключенному двадцать лет назад браку между главой семьи графом Грэнтомом и американкой Корой, наследницей большого состояния. Долгое время огромное значение для брака имел экономический аспект, чего романтические американцы предпочитали не признавать. Хотя граф и графиня, казалось бы, счастливы в семейной жизни, понятно, что изначально этот брак был заключен из финансовых соображений. У Коры были деньги, но не было родословной. У Роберта был титул, но не хватало денег, чтобы сохранить аббатство в собственности своей благородной семьи. Супруги прекрасно дополнили друг друга. На протяжении всех серий и развития разных сюжетных линий одна и та же проблема проявляется постоянно: как обеспечить аббатству Даунтон финансовую безопасность и сохранить его для семьи Кроули. В конце третьего сезона предполагаемый наследник и совладелец аббатства Даунтон Мэттью Кроули умирает, и его смерть запускает механизм британской системы налогов на наследство. В четвертом сезоне Кроули должны найти способ заплатить налоги, не продавая часть земли, от которой зависит жизнь многих других семей.

Я не буду рассказывать, чем все кончилось, позвольте сказать только одно: Кроули справились. В конце концов без самого аббатства от сериала осталось бы немного. Смысл в том, что «Аббатство Даунтон» показывает, что случается с обычными людьми, когда налоговики отбирают состояние, предназначенное для семьи. Если для удовлетворения Его Величества Правительства требуется выставить на распродажу имущество, это по сути ограбление семей, целые поколения которых ухаживали за этой землей. Также, как небогатые люди страдают, когда богатых облагают высокими налогами, в случае с аббатством Даунтон от налогового удара, направленного на богатых Кроули, пострадали простые фермеры.

Так кто же выигрывает от раздела имущества? Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся на американский берег Атлантики. Джордж Штейнбреннер, долгое время владевший бейсбольной командой New York Yankees, умер в 2010 г., в тот год, когда федеральный налог на имущество был некоторое время нулевым, благодаря либерализации налогов. Умерев в 2010 г., а не в 2011 г., Штейнбреннер спас своих наследников от налогового счета на $600 млн{76}. В 2010 г. стала популярной шутка про то, что старики с большими состояниями должны поторопиться умереть, если уже больны. Только представьте себе масштаб сэкономленных денег!

Наше государство было основано людьми, которые были настолько скептически настроены по отношению к правительству, что создали его таким, чтобы его власть была практически целиком и полностью направлена на защиту прав отдельных граждан – прав жить так, как им захочется. Это государство стало богатейшим в мире, потому что его конституция запрещала чрезмерное вмешательство политиков в жизнь граждан. Однако к 2010 г. граждане некогда самой свободной страны оказались доведены до того, чтобы желать смерти некоторых родственников в 2010 г., а не в 2011 г., чтобы правительство не отобрало половину причитающегося им наследства.

Скептики могут ответить, что человек достаточно умный для того, чтобы сколотить такое состояние, как Джордж Штейнбреннер, приложит все усилия для того, чтобы защитить свое богатство. События редко развиваются по такому ужасному сценарию, как продажа земли в Даунтоне, потому что лучшие юристы страны смогут предвидеть все возможные проблемы и придумать решение заранее. Это, конечно, аргумент, но плохой. Да, богатые люди могут более или менее успешно защитить труд своей жизни от налоговой службы с помощью дорогих адвокатов. Но думали ли эти скептики когда-нибудь о количестве экономических потерь? У адвокатов, специализирующихся на вопросах недвижимости, имеется своя роль в современной экономике, но не надо путать ее с их ролью в накоплении капитала: там они в лучшем случае являются дорогостоящими помощниками. И эти помощники играли бы куда менее важную роль, если бы налоговый кодекс был более адекватным и не превращал смерть в событие, облагаемое налогом. Жадность политической элиты на деле способствует увеличению числа профессий, существующих для того, чтобы предотвратить лишение права собственности.

Налог на имущество поддерживает распространенное заблуждение, что состояние богатого человека помогает другим людям, только в том случае, если он от него откажется, неважно добровольно или нет. В 2010 г. Уоррен Баффетт и Билл Гейтс, два богатейших американца, сделали популярной концепцию «безвозмездной передачи»: они обратились к очень богатым людям с предложением проявить щедрость и отдать большую часть своего состояния на благотворительность («филантропию»), а не в наследство будущим поколениям своей семьи. Баффетт, Гейтс и многие другие сторонники этой идеи сами заработали свои деньги, и у них есть все права использовать их так, как им заблагорассудится. Если благотворительность делает их счастливыми, пусть так и будет. Но тут стоит вспомнить, что писал в своей книге «Разделение богатства» (Dividing the Wealth) в 1971 г. Говард Кершнер[23]: «Самый благородный вид благотворительности – это научить других, как ее избегать»{77}. Я нисколько не умаляю достоинств такого бесспорно доброго дела, как благотворительность, но реальность такова, что лучший дар, какого может удостоиться любой человек, – это работа. В свободных экономиках рабочие места всегда в избытке.

История ХХ века весьма жестоко продемонстрировала, что самый верный способ разорить страну – это дать правительству возможность планировать все централизованно, включая распределение благ. Американцы – одни из тех, кто больше всего вкладывает в самые разные идеи по всему миру, и вкладывают щедро, потому что живут в стране, которая, несмотря на все ошибки, все еще остается достаточно экономически свободной для того, чтобы делать большие деньги.

Конечно, Гейтс заслуживает всяческой похвалы за попытки что-то изменить, но его щедрость стала возможной, благодаря его гениальности в ведении бизнеса. Гейтс, как и все другие успешные предприниматели, создал свое состояние, потому что кто-то другой предпочел не тратить деньги – и да, не отдавать их на благотворительность, – тем самым открыв Гейтсу доступ к капиталу, который позволил ему создать Microsoft.

Если Гейтс и Баффетт получили столько лестных отзывов за то, что отдали значительную часть своего состояния, мы должны также превозносить и тех, кто держится за каждую заработанную копейку. Когда богатые «накапливают» состояние, эти деньги ссужаются тем, кому они нужны для покупки машин, одежды, для оплаты обучения в колледже, не говоря уже о следующем поколении Биллов Гейтсов, у которых полно идей, но нет денег, которые были бы в изобилии, если бы богатейшие представители общества сохраняли весь свой капитал нетронутым и его можно было бы использовать во благо грядущих поколений. Чем больше денег передается по наследству, тем больше можно будет использовать для развития будущих инноваций.

Исаак Ньютон сказал: «Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов». Безусловно, лишь микроскопическая доля человечества получит хоть что-нибудь от денег, наследуемых от Рокфеллера, Гетти, Гейтса или Хилтона. Однако плодами их коммерческого гения смогут воспользоваться все, так как эти деньги дадут нам лучшие университеты, больницы и музеи; лекарства от болезней; и самое главное, больше экономических возможностей. Они и есть те гиганты, на плечах которых будут стоять завтрашние предприниматели.

В классической книге 1982 г. «Экономика в уме» Уоррен Брукс мудро заметил: «На самом деле зависть – это единственный доводящий до нищеты способ мышления»{78}. Зависть – это трата времени, а когда она становится принципом государственной политики, это убивает экономический рост и занятость, что причиняет больше вреда тем, кто завидует, чем объектам зависти.

Глава седьмая

Материальное неравенство – это прекрасно

…именно ощущение неравенства побуждает людей рисковать.

Рувен Бреннер. История: игры людей

Быть может, The New York Times и является «серьезной газетой», зато USA Today называет себя «газетой всего народа». Times гордится корреспондентскими бюро по всему миру и читателями-интеллектуалами, а USA Today выдает свои новости в удобочитаемом формате, рассчитанном на широкие массы. Большинство американцев предпочтет прочитать краткий обзор текущих событий, а также новости из мира бизнеса или развлечений именно в USA Today, а ее спортивный раздел вообще по праву считается лучшим во всей американской прессе.

Покойный Ал Нойхарт основал USA Today в 1982 г. в разгар экономической рецессии. Выбор времени для запуска бизнеса может показаться странным, но предприниматели видят то, чего не видят другие. Они совершают переворот на рынке и предлагают товары, про которые потребители даже не знали, что нуждаются в них. Коротко говоря, предприниматели делают жизнь лучше.

Нойхарт разбогател, благодаря успеху USA Today. Несколько раз он упоминал в своей еженедельной колонке, что богатство позволило ему усыновить много детей из низших социальных слоев. Капитализму свойственно сочувствие.

«Я был бедным немецко-русским ребенком из Южной Дакоты, – вспоминает Нойхарт. – Отец умер, когда мне было два года»{79}. Недостаток финансовых средств он компенсировал богатым внутренним миром и непреодолимым желанием делать что-то по-настоящему важное. Сравнивая себя со знаменитым телеведущим Ларри Кингом (который вырос в бедном районе Бруклина и также в детстве потерял отца), Нойхарт писал: «И я, и Ларри оба знали, что нам придется рискнуть, если мы хотим чего-то добиться. Он сделал ставку на ночное радиошоу, которое распространилось по всей стране в 1978 г. В конце концов оно превратилось в шоу Larry King Live на телеканале CNN. Я же поставил на USA Today в 1982 г. И она стала «газетой всей нации»»{80}.

Политики и эксперты часто порицают неравенство доходов и различие капиталов, но на самом деле у них нет оснований так печалиться об этом. Личный успех, который ведет к материальному неравенству, часто дает возможность тем, кто еще не разбогател, рискнуть и попробовать разбогатеть тоже. Успехи Ларри Кинга и Ала Нойхарта свидетельствуют о том, что экономическая свобода может повысить уровень жизни тех, кто еще не богат.

Нойхарт создал газету, которая сделала информацию более доступной, а Кинг придумал шоу, которое позволило простым американцам следить за жизнью богатых, знаменитых и эрудированных людей. В итоге Кинг с успехом продолжил вести свое шоу на CNN, телеканале, основанном еще одним неутомимым предпринимателем Тедом Тернером. Сегодня Тернер – обладатель миллиардного состояния и привела его к нему казавшаяся безумной идея создания круглосуточного новостного канала. Однако идея сработала, сделав более открытой картину мира для каждого из нас.

Не так уж давно Дж. Роулинг была разведенной матерью маленькой девочки и делила квартиру в Эдинбурге со своей сестрой. В интервью газете Daily Telegraph Роулинг вспоминает период безденежья:

«У меня не было ни желания, ни намерения продолжать жить на пособие. Это самый пагубный образ жизни, который только может быть. Не хочу драматизировать, но были вечера, когда я оставалась без ужина, хотя Джессика, конечно, ела. Нужно быть полным идиотом, чтобы предположить, что кто-то добровольно согласится жить на государственное пособие.

У меня было образование и некоторые навыки, и я знала, что в целом мои перспективы не так уж плохи. Должно быть, у женщин, у которых нет такой веры в себя, все идет иначе, и они в конце концов оказываются в нищете – а это ловушка, это безнадежность и потеря самоуважения. Со мной это продолжалось шесть месяцев. Я все время что-то записывала, это помогло мне сохранить рассудок. Как только Джесси ложилась спать, я бралась за ручку и бумагу»{81}.

Это была бедность финансовая, но не духовная. Много дней и ночей Роулинг сочиняла историю, превратившуюся в книгу и первый фильм про Гарри Поттера. Она сделала ставку на свой талант и создала, пожалуй, одну из самых успешных детских книг всех времен.

В 1979 г. подумывавший о самоубийстве из-за растущих долгов, распавшегося брака, алкоголизма и ареста за употребление наркотиков Доминик Данн с позором покинул Беверли Хиллз. В орегонской сельской тиши, в пансионе Twin View Resorts, он снял комнату, в которой не было ни телевизора, ни телефона. С карьерой кинопродюсера было покончено, и Данн занялся писательством. Однако первый его сценарий раскритиковали, а книга «Победители» провалилась. Данн писал в дневнике: «Я никогда не верил в себя больше, чем тогда, когда писал сценарий. И я никогда не был более счастлив и доволен собой». Сгорая от желания достичь успеха, несмотря на катастрофические финансовые трудности, Данн продолжал упорно трудиться. Он умер в 2009 г., будучи одним из самых популярных в мире авторов, писавших на криминальные темы{82}.

Берни Бриллштейн в своей автобиографии «Так в чем же я был прав?» вспоминает былые проблемы. В возрасте тридцати пяти лет «я был весь в долгах, и я начал думать, что, может быть, я делаю что-то не так со своей жизнью»{83}. Его угнетала мысль об успехах, которых добивались другие в индустрии развлечений, поскольку его собственная карьера на этом фоне выглядела не слишком удачной. Поняв, что терять ему нечего, и отчаянно желая самоутвердиться, Бриллштейн открыл компанию по продвижению талантов. Его компания сыграла свою роль везде, где только было возможно, от программы Saturday Night Live до сериалов «The Muppet Show» и «Ghostbusters». Позже фирма Бриллштейна занималась сериалом «Клан Сопрано». Чувство, что он не ровня тем, с кем приходилось конкурировать в Голливуде (подзаголовок его книги – «В Голливуде ты никто, пока никто не хочет твоей смерти»), только разожгло в нем огонь креатива.

В 1981 г. Майкл Блумберг был уволен из инвестиционного банка Salomon Brothers. Правда, его выходное пособие составило $10 млн{84}. По любым меркам, Блумберг был очень богат. Он мог с легкостью сойти с дистанции и ничего не делать до конца жизни. Но ему хотелось совершить что-то еще, достичь таких успехов в бизнесе, которые когда-нибудь удостоились бы некролога в The New York Times. «Безработный» Блумберг начал работать над своим собственным маркетинговым проектом и агентством деловых новостей, известным теперь под названием Bloomberg L. P. Игра на бирже с опорой на горячие мировые экономические новости, теперь кажущаяся неотъемлемой частью работы Уолл-стрит и других биржевых площадок, сделала его одним из богатейших людей богатейшего города в мире – Нью-Йорка. Его мэром он был в 2002–2013 гг., и город еще долго будет пользоваться результатами его благотворительных проектов.

Неравенство всегда очень заметно, поэтому конъюнктурные политики с таким пылом выступают против него. Об огне, который зажигает в нас неравенство, говорят гораздо меньше. Достижения других могут раздуть искру продуктивной, действенной зависти. Как утверждает экономист Рувен Бреннер, «чем завистливее человек, тем больше он склонен к риску»{85}. Больше того, риски, которые принесли успех и богатство одним, приносят пользу всем, сокращая разрыв в образе жизни.

Современная эра коммерческих вычислений началась в 1964 г. с появлением IBM System/360, базовая версия которой стоила свыше миллиона долларов{86}. Только самые богатые люди могли позволить себе компьютер, над скоростью и возможностями которого современные пользователи просто посмеялись бы. Заоблачная цена первых компьютеров напоминает нам о стоимости, добавляемой предпринимателем. Воображение успешных людей позволяет им видеть то, чего не видят другие. Для них очевидно то, что проблема требует решения, и на этой стадии они готовы приняться за работу.

Когда Майкл Делл в 1984 г. основал свою компанию, Apple произвела фурор, выпустив Apple II, но персональные компьютеры все еще оставались редкостью. Компьютеры были дорогим хобби для технарей. Делл решил, что компьютеры можно продавать массово по более дешевым ценам, если исключить из цепочки сбыта розничных продавцов с их наценками. Он стал миллиардером, потому что понял, как сделать массовым продукт, которым могли прежде пользоваться только богатые. То, что когда-то было медленной, громоздкой машиной без возможности Интернет-подключения и ценой миллион долларов, стало доступным для людей с любым уровнем дохода. История Делла – одно из многочисленных доказательств того, что роскошь – это исторический концепт. Богатые понимают это, потому что превращают незнакомые большинству людей предметы роскоши в повседневные удобства.

Еще в 1970-е гг. было невозможно владеть телефоном{87}. Телефон брали в аренду у компании Ma Bell и платили ей за «роскошь» позвонить другу, живущему на соседней улице. Как насчет мобильных телефонов? В 1970-е гг. их не было. Но к 1983 г. Motorola выпустила DynaTAC 8000X, самый настоящий кирпич, ставший известным, благодаря фильму Оливера Стоуна «Уолл-стрит». Он не помещался в карман, заряда батареи хватало всего на тридцать минут, с него нельзя было отправлять текстовые сообщения и электронные письма, не говоря уже обо всех остальных возможностях, имеющихся у современных телефонов{88}. Такой телефон, как у Гордона Гекко (персонаж Майкла Дугласа из «Уолл-стрит»), обошелся бы вам в $3995, не считая платы за ежемесячное обслуживание и за звонки на большие расстояния, в то время они стоили на сотни долларов больше. Поэтому первые мобильные телефоны были редкостью, и их можно было обнаружить только в кулуарах общества богатых и знаменитых. К счастью, прибыли – или, по крайней мере, возможность прибылей – привели к тому, что другие компании стали имитировать технологию. Motorola начала революцию в сфере мобильных телефонов, но очень скоро на рынке появились другие компании-производители и обслуживающие организации, которые стремились предоставлять свои услуги населению, желающему всегда оставаться на связи.

Некоторые читатели еще помнят, как они звонили домой, чтобы проверить сообщения, оставленные на громоздком автоответчике. Автоответчики оставили в прошлом долгое ожидание звонка от клиента, босса или будущего супруга, когда приходилось никуда не отлучаться от телефона. Молодые читатели, возможно, даже не понимают в полной мере, чего были лишены предыдущие поколения. Сейчас мы неодобрительно относимся к таким телефонам, с которых можно только звонить. На современных смартфонах мы можем легко проверять почту, заходить в Интернет, смотреть фильмы и следить за игрой любимой команды в реальном времени – современный телефон должен быть и функциональным, и доступным по цене.

Apple iPhone среднего уровня, который продается в розницу за $700 (или даже меньше, если покупатель заключает контракт с беспроводным провайдером), обладает флэш-памятью в 32 гигабайта, что еще в 1991 г. стоило бы пользователю $1,44 млн. А с учетом всех остальных его возможностей, iPhone, которым сегодня пользуется весь мир, стоил бы $3 млн{89}. Быстрое распространение дешевых мобильных телефонов, с которых можно звонить практически в любое место за фиксированную цену, – это результат взаимодействия предпринимателей с капиталом: предпринимателей, чей личный успех увеличил общую разницу в материальном благосостоянии. Но рост разрыва в уровне благосостояния сигнализирует лишь о демократизации товаров, которыми раньше могли пользоваться только богачи, и не действует сколько-нибудь разрушительно на общество. Капитализм – это способ превращения дефицита в избыток, а материальное неравенство – важное следствие этого факта. Как подтверждают миллиарды покойного Стива Джобса, материальное неравенство – это благоприятный сигнал, свидетельствующий о том, что неравенство в образе жизни (в противовес неравенству доходов) постепенно уменьшается.

Та же история с кино. Долгое время существовало правило, согласно которому создатели фильма, которые хотели бы, чтобы их картина была рассмотрена как потенциальный кандидат на «Оскар», должны были как минимум неделю показывать ее в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Блокбастеры вроде «Супермена» всегда много показывали на большом экране, но еще в 2000-е гг. люди, живущие за пределами больших городов, не имели возможности посмотреть в кино большую часть фильмов, выпускаемых в Голливуде. Такой фильм, как «Чаринг Кросс Роуд, 84», попал бы только в программу «артхаусных» кинотеатров, которые имеются лишь в самых больших городах. Видеомагнитофоны и сети видеопроката, например, Blockbuster, решили эту проблему, и все же доступ к фильмам оставался ограниченным, не говоря уже о неудобствах такого погружения в чудесный мир кино (вспомните хотя бы комиссию, которая взималась за не возвращенный вовремя фильм).

Гении предпринимательства иногда проявляют себя самым странным образом. Широкий доступ к фильмам придумали не в киноиндустрии, а в одной из компаний Кремниевой долины. Рид Хастингс и Netflix решили проблему неудобных видеопрокатов и магазинов со скудным выбором фильмов, а комиссии за просрочку стали неактуальны. Замена видеокассет на DVD-диски сделала пересылку фильмов по почте еще проще, и теперь клиент Netflix из Монтаны получал такой же доступ к малоизвестным фильмам, как и синефил с Манхэттена.

Пересылка DVD-дисков по почте решила проблему географии, но это было еще не все. Хастингс, памятуя, что следующая инновация сделает с Netflix то же, что Netflix сделал с Blockbuster, понял, что главное препятствие на пути к просмотру многочисленных голливудских фильмов – это время. Он понял, что мгновенный доступ к фильму намного лучше, чем отправка дисков по почте. Теперь подписчики Netflix могут смотреть фильмы, когда им захочется, через стриминговое видео онлайн. Хастингс богат. Богаты также те инноваторы, которые улучшили мощность и скорость Интернета, сделав возможным онлайновый просмотр видео. И что же, я должен возмущаться, что у них больше денег, чем у меня? Или мне нужно быть благодарным экономической системе за то, что она позволила сделать мою жизнь и жизнь миллионов других людей лучше?

При внимательном просмотре ежегодного списка 400 самых богатых людей в мире, который составляет журнал Forbes, становится заметна интересная тенденция. Самые большие капиталы в Америке обычно принадлежат тем предпринимателям, которые сделали жизнь лучше. Патрик Синьсян (Сун-Шионг), четырехсотый в этом списке, является производителем лекарства от рака. В этом списке есть наследники огромных состояний, например, Сэма Уолтона, основавшего знаменитую сеть розничных магазинов Walmart. Само наличие их капитала означает, что у всех прибавляются возможности доступа к средствам, необходимым для создания их собственных капиталов (см. главу шестую). Сегодня Уолтоны владеют миллиардами, потому что Сэм Уолтон демократизировал доступ ко всем видам потребительских товаров и, благодаря ему, каждый раз, когда американцы покупают что-то в его магазинах, они получают определенную выгоду.

Состояние, нажитое Джоном Рокфеллером (1839–1937) – пожалуй, самое известное в США. Его наследники до сих пор входят в список Forbes 400. В середине XIX в. библейская строка о том, что «приходит ночь, когда никто не может делать», была вполне актуальной для многих американцев. Рокфеллер начал продавать керосин по низкой цене семьям, сидевшим дома в темноте после захода солнца. Свое первое состояние он нажил тем, что устранил это неудобство{90}. Позже он направил свой предпринимательский дар на продажи бензина. Прежде чем осуждать его за обладание несметными богатствами, следует вспомнить, что массовое производство автомобилей Генри Фордом стало возможным только потому, что Standard Oil сделал бензин доступным для каждого.

Быть может, согласившись с тем, что материальное неравенство сглаживает неравенство в образе жизни, кто-то возразит, что в список Forbes 400 попадают далеко не только предприниматели и их наследники. Как насчет миллиардеров Уолл-стрит, которые ничего не изобретают, а только «гоняют» туда-сюда деньги? Это возражение понятно, однако слишком близоруко.

Управляющий хедж-фондом Джон Полсон в 2008 г. заработал миллиарды долларов, когда прогорели ценные бумаги с ипотечным покрытием, которые он заранее застраховал. Далее он начал игру против американского рынка ипотечного кредитования, и чистая стоимость активов Полсона взлетела на невероятную высоту, что дало критикам повод говорить, что он обогатился за счет злополучных домовладельцев, разорившихся при падении рынка ипотеки.

Однако за каждой ипотекой стоит накопитель сбережений. Люди могут брать деньги в долг, чтобы купить жилье только при условии, что и богатые, и бедные одинаково отказываются от расходов в пользу сбережений. В определенном смысле больше всех в драме 2008 г. пострадали самые бережливые участники. Люди, которые покупали то, что без необеспеченной ипотеки никогда не могли бы себе позволить, тратили сбережения благоразумных вкладчиков.

Какими бы ни были мотивы обанкротившихся получателей ипотеки, правда заключается в том, что мировой капитал не безграничен. Когда какая-то его часть разрушается, неправильное инвестирование наносит ущерб другим секторам экономики. Все видят, что есть пустые дома, которые никто не хочет покупать, но никто не видит, что рискованное начинание, которое могло бы стать сверхуспешным предприятием, так и не появляется на свет из-за отсутствия стартового капитала, поскольку слишком много денег ушло на строительство и ипотечные кредиты.

Полсон чувствовал, что что-то идет не так, и рынок вознаградил его за проницательность. Однако заработанное им – лишь маленькая часть того, что его игра против ипотечного рынка дала американской экономике в целом. Его успешные операции сберегли куда более значительный капитал от поглощения рынком жилья, который больше в этих вливаниях не нуждался. У финансового кризиса 2008 г. множество «творцов», но миллиарды Полсона стали серьезным сигналом для инвесторов о том, что нужно рассматривать различные возможности, вкладывая капитал. Инвесторы не богатеют, бездумно продавая и покупая все подряд. Скорее они предвидят, где именно их капитал сработает лучше всего и принесет больше всего прибыли. Полсон дал им сигнал о том, как надо использовать капитал так, чтобы он не исчез. Когда капитал используется неоптимально, экономический рост замедляется или, как случилось в 2000-е гг. из-за жилищного сектора, останавливается совсем. Богатые инвесторы, такие, как Полсон, бесстрашно идут на риск, благодаря чему все остальные игроки получают информацию о том, как лучше распоряжаться деньгами.

Инициаторы, управляющие деньгами, оказывают экономике огромную услугу, обеспечивая рынок полезной информацией. Но их значение заключается не только в этом. Инвесторы всегда ищут выгоду, и некоторые добиваются ее там, где, казалось бы, все ресурсы истощены. Одним из таких инвесторов был Митт Ромни[24]. Он заработал свое состояние, будучи главой Bain Capital, частной инвестиционной компании.

Во время республиканских президентских дебатов в 2012 г. Ромни упрекал своего оппонента Ньюта Гингрича в том, что тот получал гонорары за консультации от крупного ипотечного агентства Fannie Mae, печально известного тем, что правительство спасло его от банкротства. Гингрич ответил: «Если губернатор Ромни захочет вернуть все деньги, которые он заработал на обанкротившихся компаниях и увольнениях сотрудников во время работы в Bain Capital, я с удовольствием его выслушаю»{91}. Уничижительный отзыв Гингрича о том, как зарабатывают деньги частные инвестиционные компании, далеко не единственный в своем роде, но это в высшей степени неправильный взгляд на вещи.

Самые успешные частные инвесторы не наживают капиталы, покупая успешные компании и продавая их несколько лет спустя. Такое, конечно, случается, но старая аксиома «покупай дешево, продавай дорого» остается по-прежнему актуальной в мире инвестиций. Настоящую прибыль инвестиционные компании получают, покупая и возвращая к жизни компании, которые были на грани разорения или уже обанкротились.

Инвесторы могут неплохо заработать, покупая акции компаний по индексу Доу-Джонса, также не составляет труда купить паевой фонд, который вложился в «голубые фишки». Но на рынке частного акционерного капитала инвесторы действуют совершенно иначе. Забыв о необходимости диверсифицировать вложения, они платят большие комиссионные компаниям прямого инвестирования, чтобы вложить их капиталы в фирмы, находящиеся в трудном положении. Это очень рискованно, но если компания прямого инвестирования способна поддержать предприятие так, чтобы оно вновь оказалась на плаву, прибыль будет огромной.

Увольняют ли сотрудников компаний, переживающих тяжелые времена? Конечно. Все они, практически по определению, оказались жертвами неэффективного менеджмента. Авиакомпания Continental Airlines была объектом насмешек в сфере авиаперевозок до слияния с United Airlines. Их незадачливые руководители однажды открыли авиарейс из аэропорта Хьюстон Интерконтинентал (Continental Airlines находилась в Хьюстоне) в аэропорт имени Уильяма П. Хобби в 72 км от него. Но Дэвид Бондерман и Джим Култер из частной инвестиционной компании Texas Pacific Group в 1990-е гг. купили Continental Airlines и в конце концов увеличили вложенный капитал в десять раз – не потому, что у Continental Airlines все было в порядке, а как раз потому, что они выглядели так же плохо, как несъедобная еда, которую подавали пассажирам на их рейсах{92}.

Итак, будь то Джон Полсон, чьи инвестиции спасли огромные суммы денег от исчезновения, или Уоррен Баффетт, вкладывающий в процветающие компании в расчете на долгосрочную прибыль, или частные инвесторы, вроде Бондермана, возвращающие к жизни умирающие компании – инвесторы, подолгу удерживающие позиции, заслуживают не порицания, а похвалы. Их огромные состояния являются сигналом того, что они распоряжаются капиталом мудро, а капитал – это залог успешного экономического развития.

Но несмотря на несомненный прирост капитала вокруг, многие жалуются на сегодняшние ограниченные экономические возможности. Ученые и экономисты предоставляют нам самую разнообразную статистику, которая якобы доказывает, что бедные и представители среднего класса не имеют никаких перспектив улучшить свое благосостояние. Однако статистика может искажать и на самом деле искажает реальность. Уровень иммиграции в страну говорит об открывающихся в ней возможностях ничуть не хуже других показателей. Легальная и нелегальная иммиграция миллионов людей в США – убедительный рыночный индикатор возможностей продвижения наверх. Если бы это было не так, все эти усталые, бедные и измученные люди поехали бы куда-нибудь в другое место.

Другая популярная жалоба касается того, что благосостояние растет только у «1 % населения», тогда 99 % остаются ни с чем. Не так давно к радости ученых и экономистов было опубликовано исследование, демонстрирующее огромный прирост доходов 1 % населения на целых 31,4 % в период 2009–2012 гг. Однако и здесь статистика дает ошибочные сведения. Алан Рейнольдс, экономист из института Катона, выяснил, что те, кто зарабатывал больше всего, пережили снижение своих доходов на 36,3 % в период 2007–2009 гг. Таким образом, люди, входящие в этот «зловещий» 1 %, в 2012 г. зарабатывали чуть-чуть меньше, чем в 2007 г.{93}

Нет никакого смысла с головой уходить в статистические споры. Важно понимать, что когда у наиболее богатых людей растут доходы, это означает, что работа предприятия вознаграждается, а технологии развиваются. На самом деле причиной для беспокойства было бы снижение уровня материального неравенства, потому что оно говорит об уменьшении возможностей для амбициозных людей и стагнирующем уровне жизни каждого из нас.

Обеспокоенность, которую вызывает материальное неравенство, на самом деле является выражением негласного одобрения рыночного капитализма. Чтобы понять этот парадокс, подумайте над тем, что чемпион НБА 2014 г. баскетбольный клуб San Antonio Spurs победил клуб Miami Heat, за который играли Леброн Джеймс, Дуэйн Уэйд и Крис Бош. Из восьми игроков San Antonio Spurs, которые в среднем сыграли в каждом матче больше двадцати минут в сезоне 2013–14 гг., только один получил в драфте НБА номер выше 15-го.

Подумайте вот о чем еще. В игре за Суперкубок XLVIII (Seattle Seahawks – Denver Broncos – 43:8) на поле было столько же игроков, начинавших футбольную карьеру в команде Портлендского университета (Дишон Хед, Джулиус Томас), сколько и выходцев из университетских команд Алабамы, Оберна, Луизианы и Огайо вместе взятых. Из последних четырех традиционно сильных в студенческом футболе команд в этом матче приняли участие только два игрока – Джеймс Карпентер и Триндон Холлидей{94}.

Национальная футбольная лига – не что иное, как пример меритократии, то есть, системы, где балом правят самые талантливые, и команды лиги делают все возможное, чтобы найти наиболее талантливых игроков независимо от их происхождения. Это многомиллиардный бизнес, и, если выбирать игроков по какому-либо другому принципу, помимо их способностей в футболе, команда будет проигрывать, теряя деньги и зрителей каждый год.

Рассел Уилсон, начинающий квотербек команды Seahawks, сыграл решающую роль в их победной игре за Суперкубок. Из-за своего небольшого, по стандартам НФЛ, роста (180 см) Уилсон попал в состав 2012 г. с невысокого места драфта. Seahawks также подписала дорогой контракт с Мэттом Флинном, поскольку менеджмент команды считал, что Уилсон еще не готов для НФЛ. Но при меритократии, где команды, тренеров и владельцев судят только по победам и поражениям, Уилсон заработал свое право играть в стартовом составе уже в 2012 г.

НФЛ не свойственны решения политического типа. Уилсон доказал, что он хороший игрок еще до начала своего первого года в команде, и вопреки скромным надеждам, которые возлагались на него, стал квотербеком первого состава. В 2012 г. он вывел команду в плей-офф и стал «Лучшим новичком года». Год спустя он уже держал в руках Ломбарди-трофи.

Довольно скоро Уилсон подписал новый контракт, который сделал его самым высокооплачиваемым игроком Seahawks и одним из самых высокооплачиваемых во всей НФЛ. Никто из его коллег не станет завидовать или осуждать его за то, что у него такая высокая зарплата. Они знают, что как бы хороши ни были остальные игроки команды, они вряд ли бы выигрывали, если бы не их блестящий квотербек. Квотербеки – как генеральные директора: хороших найти сложно, следовательно, им нужно хорошо платить. Вот почему материальное неравенство никогда не является проблемой в чисто капиталистической, меритократической системе, выстроенной так, что управляют ей самые достойные. Те, кто больше вкладывают, должны больше получать, и это никого не должно беспокоить.

Розыгрыш Суперкубок XLVIII также напоминает нам, что богатство и успех динамичны. Все эти разговоры про «концентрацию богатства в руках 1 %» не учитывают капиталистической истины о том, что от года к году картина меняется. В спортивной команде ничто никогда не остается неизменным. И то же самое происходит во всей экономике. Подавляющее большинство попавших в список Forbes 400 в 2013 г. не входили в этот список в 1982 г. А создатель Facebook Марк Цукерберг тогда еще даже не родился.

Тренер Пит Кэрролл привел Seahawks к победе в матче за Суперкубок XLVIII с огромным перевесом (со счетом 43:8). Между тем, для него в 2000 г. с футболом было покончено: в 1999 г. его уволили с позиции главного тренера New England Patriots. А за пять лет до этого, по завершении первого сезона, его уволили с поста главного тренера New York Jets. Если бы вы сказали, что пройдет тринадцать лет и команда, которую тренирует Пит Кэрролл, выиграет главный приз американского футбола, вас бы просто высмеяли.

История Кэрролла доказывает, что ничто не вечно под луной в справедливой системе, где каждого оценивают по достоинствам, и прошлое никогда не предсказывает будущее. В 2001 г., когда Университет Южной Калифорнии нанял Кэрролла на пост главного тренера университетской команды, он поднял ее до номера 4 во втором сезоне и довел до побед в 2003–2004 гг. Его испорченная было репутация улучшилась, и ему предложили пост главного тренера в Сиэтле в 2009 г. А четыре года спустя Seahawks выиграли Суперкубок{95}.

Неравенство доходов и капиталов в капиталистическом обществе просто не имеет значения. Накопление огромных капиталов пресловутым одним процентом владельцев, состав которых постоянно изменяется, приводит к улучшению жизни каждого из нас и никого не дискриминирует. А двери «клуба 1 %» всегда открыты для новых участников.

Каждый футбольный фанат знает, что травма колена, причиняющая мучительную боль лучшему игроку команды, отразится на успехах всей команды в течение следующего сезона. Что если бы нашелся такой хирург, который знал бы способ, как вернуть игрока на поле через неделю? Если бы этот хирург потом стал миллиардером, стали бы любители футбола жаловаться на то, что его доходы увеличивают разрыв в уровне благосостояния? И это не такой уж притянутый за уши сценарий, как вы, наверное, подумали. Во время Гражданской войны 1861–1865 гг. людей, получивших огнестрельное ранение в живот или грудь, просто оставляли умирать. Перелом шейки бедра равнялся смертному приговору. При ранении в бедро шансы умереть были три к одному. Рак? Никаких надежд{96}. У современного капитализма за плечами впечатляющая история того, как сделать невозможное возможным. Медицина не стоит на месте, и вполне реально предположить, что в итоге доктора изобретут лечение, которое сделает разрыв мениска проблемой прошлого. Неужели обществу будет хуже, если доктор, который совершит такой прорыв, станет фантастически богатым? А как насчет ученого, который найдет лекарство от рака?

Материальное неравенство в капиталистической системе – это прекрасно. Именно оно дает творческим людям стимулы рисковать, пытаться воплотить в жизнь новые идеи и превращать роскошь в повседневность. Материальное неравенство возвращает к жизни компании, идущие ко дну. Оно вознаграждает за упорный труд, талант и достижения, вне зависимости от происхождения человека. И оно является сигналом того, что даже худшие проблемы современного мира когда-нибудь исчезнут из нашей жизни.

Глава восьмая

Держатели сбережений – главные благодетели экономики

Капитал растет благодаря бережливости и уменьшается из-за расточительности и отсутствия дисциплины.

Адам Смит. Богатство народов

Питер Богданович, прославившийся фильмами, которые он снял в начале 1970-х гг., безусловно, заслуживает упоминания всякий раз, как речь заходит о самых уважаемых режиссерах авторского кино той эпохи, включая Фрэнсиса Форда Копполу, Уильяма Фридкина и Джорджа Лукаса. Среди фильмов Богдановича были такие работы, как «Последний киносеанс», «Бумажная луна» и «Дейзи Миллер». Но достижения Богдановича не ограничивались кинематографом. Он был дружен с легендарным режиссером Орсоном Уэллсом, а его роман с красавицей-актрисой Сибил Шеперд, звездой фильма «Последний киносеанс», получил широкую огласку. Также у него был роман со звездой «Плейбоя» Дороти Страттен, она же «Мисс Плеймейт» (ее убил муж, от которого она ушла к режиссеру). Богданович, как говорится, везде успел.

Но в 1985 г., имея 21 доллар 37 центов на банковском счете, он заявил о своем банкротстве{97}. Причиной финансовой катастрофы стала покупка прав на фильм «И все они смеялись», в котором он снимал Страттен. Как объяснил Богданович в интервью The Wall Street Journal: «Я выложил $5 млн из собственного кармана, чтобы выкупить фильм у прокатчиков и показывать его самому. С высоты лет это кажется безумием. Заниматься распространением фильма самостоятельно – гиблое дело, я потратил все до последнего цента и остался ни с чем»{98}.

Однако покупка «И все они смеялись» была не единственной причиной его финансовых затруднений. Другой причиной была расточительность. В отчетах говорилось о ежемесячных расходах в $200 000 при доходе в $75 000. В эти расходы входили $16 000 в месяц на юристов, более $15 000 на гонорары агентствам и менеджменту, $2000 на транспорт и $1000 на прачечную{99}. Богданович промотал все свое состояние и буквально остался на улице.

Сохраняя свой давний статус центра университетского футбола, Университет Техаса в Остине может похвастаться целой вереницей футбольных знаменитостей – такими игроками, как Бобби Лейн, Эрл Кэмпбелл и Рики Уильямс. Но, конечно, величайшим из всех остается Винс Янг. В начале 2000-х гг. квотербек университетской команды Longhorns практически возродил «запущенную» команду. Благодаря Янгу «Длиннорогие» одержали памятную победу со счетом 38:37 над командой из Мичигана в финале 2005 г. Год спустя, опять-таки в финальной игре, Янг сокрушил считавшуюся лучшей защиту команды Университета Южной Калифорнии (41:38). Это был, пожалуй, лучший индивидуальный показатель за всю столетнюю историю розыгрыша кубка.

После того, как Янг зарекомендовал себя как лучший квотербек в университетском футболе в той игре, он попал в профессиональную лигу. В отличие от большинства молодых квотербеков, которым требовалось несколько лет, чтобы приспособиться к защите игроков НФЛ, Янг стал звездой уже в первом своем сезоне в Tennessee Titans и был признан «Лучшим новичком года»–2006. После чего его звезда начала закатываться. Он резко сдал во втором сезоне, и к сезону 2010 г. «Титаны» вывели его из первого состава. Янг присоединился на один сезон к Philadelphia Eagles, затем перешел в Buffalo Bills, откуда был уволен еще до начала сезона{100}. В 2013 г. он подписал контракт с Green Bay Packers, но они тоже разорвали его в течение предсезонного периода{101}. В 2014 г. ему стало везти еще меньше. Всего семь лет спустя после подписания контракта на $26 млн с Tennessee Titans Янг объявил о своем банкротстве (хотя это заявление позже было опровергнуто). Тратя $200 000 в месяц, он взял заем на $1,8 млн во время массовых сокращений в НФЛ в 2011 г. Среди его расходов была вечеринка по случаю его дня рождения, на которую он потратил $300 000. Помимо всего прочего, он содержит четверых детей, все от разных женщин{102}.

Печальные примеры Богдановича и Янга иллюстрируют несостоятельность продвигаемой многими экономистами и журналистами финансовых изданий идеи о том, что потребительские расходы ведут к экономическому росту. Перед тем как стать председателем Федеральной резервной системы, Джанет Йеллен в интервью журналу Time отстаивала программу денежных вливаний: «Наша политика направлена на удержание долгосрочных процентных ставок на прежнем уровне, что способствует оздоровлению экономики, стимулируя потребительские расходы»{103}. Несколько дней спустя The Wall Street Journal высказалась в том же духе: «Замедление роста доходов в США может свести на нет всплеск потребительских расходов, которые стимулируют восстановление экономики в последние месяцы»{104}.

Йеллен и другие сторонники мнения о том, что траты ведут к процветанию, правы в том, что люди производят для того, чтобы потреблять, но они забывают о важности производства. Казалось бы, очевидно: производство предшествует потреблению. Если сомневаетесь, посмотрите на собственные расходы. Вы можете тратить деньги потому, что у вас есть работа, которая позволяет вам это делать, или потому, что вы можете занять деньги у других «производителей», готовых передать вам с ними свою возможность потребления. Несмотря на то, что вы читаете в газетах или слышите по радио, люди всегда меняют продукт на продукт. Чтобы тратить, нужно что-то создать.

Большинство экономистов и финансовых журналистов сочли бы эксцентричные расходы Питера Богдановича и Винса Янга плюсом для экономики. Самозабвенно растрачивая миллионы долларов, каждый из них действовал как «машина потребления». Проблема в том, что американская экономика – это собрание индивидов, а те индивиды, что тратят подчистую все свои сбережения или хуже того, вязнут в долгах, занимаются саморазрушением. Если человек собирается безрассудно прожигать деньги, влезая в долги, ему лучше бы обладать надежным источником дохода, который сможет обеспечить его в обозримом будущем. Если такого дохода нет, он непременно окажется банкротом, как Богданович и Янг.

Люди, живущие не по средствам, в конечном итоге оказываются без средств вообще. Прожигатели денег превращаются в нищих, чья судьба зависит от доброты посторонних людей. Рано или поздно транжиры вынуждены будут попросить помощи как раз у тех людей, которых экономисты считают «плохими парнями» – у владельцев сбережений. Йеллен и прочие упускают из виду тот факт, что вы не можете повысить уровень расходов и тем более долгов, если другие люди не будут усиленно накапливать капиталы. Без накопления не будет кредитов, если, конечно, не брать в расчет печатание денег без оглядки на уровень производства (позже мы поговорим об этом подробнее). Кредиты и накопление сбережений идут бок о бок.

В шестой главе я объяснял, почему накопление денег – это лучший способ их перераспределения. Создание резервного фонда одним скупым миллиардером обеспечит мелкие займы для поддержки бизнеса тысяч предпринимателей, обладающих идеями, потенциально способными изменить экономику и нуждающимися в капитале. Любой человек – богатый, представитель среднего класса, бедный, – который накапливает сбережения вместо того, чтобы тратить их, расширяет возможности получения кредита для других людей, желающих обновить кухню, купить машину или, что лучше всего, открыть свой бизнес. Чтобы предприниматель смог воплотить свою идею в жизнь, ему нужно либо скопить достаточно денег самому, либо обратиться к сбережениям других людей.

Давайте рассмотрим базовые экономические принципы на простом примере. Когда вы платите двадцать долларов за пиццу курьеру, вы не напрямую меняете деньги на пиццу. На самом деле вы обмениваете часть своей работы в качестве строителя, продавца или банкира на продукт, который предлагает вам пиццерия. Мы меняем продукт на продукт; деньги – это просто общепринятая единица измерения, используемая для совершения обмена. Наш «продукт» – наш спрос. Или, лучше сказать, чтобы что-то требовать или потреблять на рынке, мы должны сначала предложить что-то рынку сами, и инвестиции делают такое предложение возможным.

Важнейшая роль инвестиций становится понятной, если мы рассмотрим историю одного продавца компьютерной техники, зарабатывающего $75 000 в год. После уплаты налогов у него остается $45 000. Средний экономист скажет, что этот продавец поспособствует стимулированию экономики, если потратит все $45 000 на аренду жилья, рестораны, одежду, отдых и другие потребительские товары. Большие расходы, согласно общепринятым взглядам, усиливают экономический рост, заставляя деньги быстро переходить из одних рук в другие.

Но наш продавец понимает, что жить на грани разорения, тратя все до последнего цента, очень опасно. Всегда можно подпасть под сокращение штата, поэтому часть этих денег лучше отложить. Кроме того, он осознает, что большую часть своего дня он тратит впустую, разъезжая в поисках потенциальных клиентов, поэтому он решает вложить деньги в навигационную систему, что позволяет ему увеличить продажи на 20 % – тогда его общий доход вырастет на $50 000.

Затем наш продавец замечает, что много времени у него уходит на работу с документами, не говоря уже о холодных звонках потенциальным клиентам. Он понимает, что если платить $35 000 в год ассистенту по продажам, то поначалу это будет очень дорого, но в долгосрочной перспективе это позволит больше времени уделять личным встречам и заключать крупные сделки. Эти $35 000, вложенные в помощника, приведут со временем к дополнительному доходу в $200 000.

По мере того, как он все больше узнает о бизнесе и специфических потребностях клиентов, он понимает, что, если получить заем на $200 000, он мог бы начать собственное дело по продаже компьютеров за рубеж. Первоначальные расходы будут большими, но, обладая обширной клиентской базой и уделяя достаточно внимания сервису, при наличии денег, взятых частично в кредит, частично из своих сбережений, он сможет увеличить свой доход в семь раз.

Эта история предприимчивого продавца компьютеров сильно упрощена, но наглядно демонстрирует, какие чудеса могут творить сбережения. Потребление зависит от производства, а реинвестирование прибыли часто увеличивает производство. Как говорил Джон Стюарт Милль, прибыль – это «вознаграждение за умеренность»{105}.

Представьте, что Генри Форд был бы транжирой, который промотал бы свой доход от компании на алкоголь, женщин и разные развлечения. Немало владельцев более или менее крупных американских автомобильных компаний{106} в начале ХХ в., вероятно, именно так и поступили. Может быть, талант Форда был столь выдающимся, что он все равно смог бы удержаться на плаву. Но что сделало Форда предпринимателем, о котором пишут в учебниках истории, так это его практически ритуальное реинвестирование доходов компании в усовершенствование производства. Отказ от потребления в пользу инвестирования позволил Форду запустить массовое производство автомобилей с невиданным ранее успехом, и продажи этих машин начали расти такими же темпами. Если бы сегодняшние экономисты пожили в дни Форда, они бы, наверное, очень сокрушались из-за его скупости.

Став баснословно богатым, благодаря успеху своей компании, Форд мог спокойно отправиться на «скупердяйскую» пенсию. И для экономики в широком смысле этого слова это было бы совсем не плохо. Если только он не спрятал бы деньги «под матрасом», сбережения Форда все равно перешли бы другим людям, включая предпринимателей, ищущих средства для нового бизнеса.

Стив Джобс со своими нескончаемыми амбициями мог бы уйти на пенсию и устроить столько вечеринок по $300 000 каждая, сколько бы ему заблагорассудилось. И заслужил бы аплодисменты большинства экономистов. Однако «невидимыми» при таком сценарии остались бы те деньги и рабочие места, которые он никогда бы не создал, если бы стремился к бездумному прожиганию жизни.

Только инвестиции приумножают богатство. Как писал Адам Смит: «Только с помощью дополнительного капитала предприниматель в любой области может либо обеспечить своих сотрудников лучшим оборудованием, либо сделать распределение занятости между ними более совершенным»{107}. Увеличивайте инвестиции, расширяйте производство – и наблюдайте, как растет ваше богатство, – в долгосрочной перспективе. Бездумно растрачивая свои деньги, Богданович и Янг потеряли не только их, но и возможность создать больший капитал при помощи экономии.

На самом деле у американцев хорошо получается накапливать сбережения. Большое количество денег на депозитах в банках США придает отчетам прямо противоположный смысл. Но мы склонны неверно понимать природу самого большого приобретения, которое совершает большинство из нас, – покупки жилья. Принято считать, что ваш дом – это «инвестиция». На самом деле нет. Жилье – это потребительский товар. Покупка жилья никак не сделает вас более экономически эффективным. Она не приведет к инновациям в области программного обеспечения или медицины, не сделает ни один бизнес более эффективным, не поможет найти лекарство от рака, не откроет новый иностранный рынок. Покупка жилья – это расход капитала.

Оглядываясь на жилищный бум 2000-х гг., мы уже не удивляемся тому, что он совпал с пассивностью на рынке ценных бумаг, которую демонстрировало первичное размещение акций. 1980-е и 1990-е гг. ознаменовались выходом на рынок акций Microsoft, IBM и Cisco (если упомянуть лишь три главных компании), а в 2000-х гг. только Google со своими бумагами оказалась единственной птицей высокого полета, которая вызвала ажиотаж посреди всеобщей увлеченности рынком жилья. Когда все венчурные капиталисты устремились в этот сектор, нуждающиеся во вложениях предприниматели столкнулись с дефицитом капитала. Коротко говоря, инвестиции в сферу жилья росли за счет привлечения капитала, который стимулирует рост экономики.

Джанет Йеллен в том своем интервью журналу Time, казалось, нисколько не была обеспокоена тем, что рынок жилья поглощает столько средств. Оправдывая перераспределение капитала, осуществляемое Федеральной резервной системой в пользу казначейских векселей и ипотечных облигаций, которые удерживали уровень процентных ставок на месте, Йеллен объясняла, что «экономика отчасти стимулируется высокими ценами на жилье и высокими курсами акций, что побуждает людей, владеющих домами и акциями, тратить больше, что, в свою очередь, приводит к созданию новых рабочих мест и повышению доходов в экономике в целом»{108}.

Тут Йеллен явно позабыла уроки Адама Смита и Джона Стюарта Милля. Неважно, что рынок ценных бумаг был куда в более хорошем положении, а безработица была ниже в 1980–1990-е гг., когда Федеральная резервная система не пыталась с такой агрессивной настойчивостью сдерживать рост процентных ставок. Любая централизованная банковская политика, направленная на стимулирование покупки жилья, замедлит экономический рост, потому что покупка жилья забирает деньги из капитала, предназначенного для развития бизнеса. Любое стимулирование потребления, будь то покупка домов или чего-то еще, приводит к уменьшению инвестиций в производство. А рост производства, в свою очередь, повысил бы зарплаты. Генри Форд мог платить своим рабочим самую высокую зарплату потому, что его постоянное реинвестирование в производственные процессы делало труд его рабочих чрезвычайно эффективным.

Слушая экономистов, политиков и рекламодателей, продвигающих идею потребления чуть ли ни как обязанность любого патриота, легко забыть о том, что умеренность и бережливость некогда считались основными добродетелями американской нации. «Покупай то, что тебе не нужно, и скоро будешь продавать то, что тебе необходимо», – писал Бенджамин Франклин. Говард Кершнер в «Разделении капитала» призывает нас мыслить здраво: «Ответственный человек, который отказывает себе в удовольствии сиюминутного потребления ради сбережения и накопления капитала – настоящий герой и патриот, который тем самым дарует множество благ другим людям»{109}.

Глава девятая

Создание рабочих мест требует регулярного уничтожения рабочих мест

Прогресс означает снижение занятости, а не увеличение.

Генри Хэзлитт. Экономика в одном уроке

Экономический рост в Лас-Вегасе – одна из немногих положительных констант последних десятилетий. После 2008 г. жилищное строительство в городе несколько замедлилось, но население продолжало стабильно расти. Только в 1950-е гг. оно утроилось{110}. К началу нового тысячелетия число жителей города, отелей и казино еженедельно увеличивалось на 1500 человек{111}. В округе Кларк-Каунти население с середины ХХ в. увеличилось в 20 раз. Ни в одном округе США никогда и близко не было подобного роста{112}.

Некоторые из приезжающих – это те, кто вышли на пенсию, и хотели бы жить здесь и получать удовольствие от бесчисленных развлечений, не платя при этом подоходный налог штата. Но главным двигателем продолжающегося десятилетиями притока человеческого капитала в Лас-Вегас остается высокооплачиваемая работа, предлагаемая казино-отелями вроде Desert Inn, Sahara Hotel или The Sands. Американцы, как заметил в XIX в. Алексис Токвиль, «беспокойны даже посреди изобилия»{113}, а потому в ХХ в. многие из них направились в Лас-Вегас в поисках хорошей работы.

Однако три легендарных отеля, которые я назвал, – бывшие символами процветания и славы города, – больше не существуют. Площадка, где располагался Desert Inn, теперь занята отелями Wynn и Encore. Там, где когда-то сверкала огнями «Сахара», теперь стоит SLS Las Vegas. Знаменитый некогда The Sands сменили Venetian и Palazzo. Уничтожение некогда великих казино-отелей поучительно с точки зрения создания рабочих мест.

В Лас-Вегасе нет священных коров. Когда казино теряет свой блеск и славу, а вместе с ними и прибыльность, жители штата Невада не бегут в Вашингтон за помощью правительства, чтобы спасти утопающего. Они сносят отель. Снос отеля приводит к потере множества рабочих мест – это «видимое». «Невидимое» – то, что происходит потом: замена вылетевшего в трубу проекта новым и лучшим заведением. Именно постоянное обновление сделало Лас-Вегас машиной по созданию рабочих мест. Новые, более прибыльные казино привлекают больше инвестиций, создают больше рабочих мест. Вот оно, колесо фортуны Города Грехов.

Полная противоположность Лас-Вегасу – Детройт, где население за период 2000–2010 гг. снизилось на 25 %{114}. Помните о двух тысячах автомобилестроительных компаний начала ХХ века? Вообразите, каково пришлось бы налогоплательщикам, если бы правительство в те дни начало спасать их всех. И как поддержание их на плаву сказалось бы на выживших самостоятельно General Motors, Chrysler и Ford? Этим успешным компаниям, которые стали Большой Тройкой американского автомобилестроения, пришлось бы конкурировать с теми, кто удержался в бизнесе только благодаря деньгам, отобранным у гражданского населения.

Но это было давно, а сегодня General Motors и Chrysler обязаны своим существованием налогоплательщикам. Настойчиво стремясь сохранить рабочие места в Детройте, политики поддерживают Motown – эквивалент Desert Inn. «Видимое» – это тысячи рабочих мест, сохраненных с помощью поддержки General Motors и Chrysler в 2008–2009 гг. А «невидимое» – то, насколько более живым и процветающим был бы Детройт сегодня без фальшивого сочувствия правительства. Успешные производители автомобилей, такие как Toyota, Honda и Volkswagen, могли бы купить ценные активы General Motors и Chrysler и лучше управлять ими. Кто-то из активных мигрантов, переехавших в Лас-Вегас, Кремниевую долину и Остин, мог бы вместо этого выбрать Детройт. Заоблачный уровень безработицы в «Мотор сити» – печальное свидетельство того, что самый верный способ задушить новые рабочие места на корню – это помочь возродиться тем компаниям, что потерпели неудачу в прошлом.

Рабочие следуют за экономическим ростом, а экономический рост наблюдается в тех городах, крупных и не очень, где нет цепей, намертво приковывающих их к прошлому. У Лас-Вегаса тоже есть трудности в последние несколько лет, но его история предполагает, что он их преодолеет, потому что местные предприниматели постоянно заменяют отживший свой век бизнес чем-то новым. Туристы возвращаются в Столицу развлечений снова и снова, потому что здесь всегда есть что-то новое. А что может привлечь туристов в Детройт? Разве что странный инстинкт, извращенное чувство, которое заставляет нас останавливаться и смотреть на то, что осталось от искореженного в аварии автомобиля{115}.

Хорошо управляемый бизнес никогда не будет испытывать недостатка в деньгах. Если не хватает денег, для правильно организованного бизнеса всегда найдутся частные инвесторы, готовые поддержать его руководство. Руководство General Motors и Chrysler лишилось доверия инвесторов. Банкротство привело бы к приходу новых владельцев, которые могли бы собрать капитал, необходимый для продолжения работы компании и, возможно, увеличения числа рабочих мест.

Классический пример подобной реструктуризации можно найти в Кремниевой долине. Вспоминая время, когда он вернулся в Apple в сентябре 1997 г., Стив Джобс писал: «Нам оставалось девяносто дней до банкротства»{116}. Но под контролем Джобса угроза банкротства быстро отступила, благодаря $150 млн, инвестированным Microsoft{117}.

Перестройка компании повлекла за собой болезненные шаги: Джобс уволил свыше 3000 сотрудников Apple{118}. Многие люди лишились средств к существованию, множество семей вынуждены были покинуть насиженные места. Но сократить кадры, не приносящие никакой прибыли компании, вне всякого сомнения, было необходимо. Год спустя компания полностью справилась с угрозой банкротства, и дела Apple пошли в гору. В своей речи на конференции MacWorld в Сан-Франциско в 1998 г. Джобс посоветовал аудитории «думать прибыльно». В Apple уж точно думали прибыльно, и доход в $309 млн в тот год позволил компании привлечь инвестиции, необходимые для найма новых сотрудников{119}.

Джон Доэр, глава компании венчурного капитала KPCB, отреагировал на изменения в Apple, учредив iFund, обеспеченный $200 млн для финансирования новых приложений для продукции Apple. К июню 2011 г. Apple выплатила $2,5 млрд разработчикам программ, которые можно найти в App Store{120}.

Стремление Джобса уничтожать непродуктивные рабочие места привело в конечном итоге к их увеличению. Вспомните исследование Энрико Моретти, показавшее, что, благодаря Apple, в калифорнийском Купертино появилось 60 000 дополнительных рабочих мест, многие из которых не имели никакого отношения к области технологий.

Город Анн-Арбор в Мичигане был штаб-квартирой уже не существующей книготорговой сети Borders, которая в 2011 г. закрыла 399 магазинов и уволила 10 700 сотрудников{121}. Это очень много потерянных рабочих мест, но, как заметил Генри Хэзлитт, экономический прогресс часто представляет собой и уничтожение старой работы тоже. Если бы единственной целью экономики было создание рабочих мест, ее можно было бы достичь до смешного простыми способами. Если мы запретим компьютеры, банкоматы и тракторы, у нас завтра же будут миллионы рабочих мест. Компании вынуждены будут нанимать полчища клерков и наборщиков, банкам понадобятся кассиры, а вместо каждого трактора множество людей возьмут в руки лопаты. Конечно, большинство из нас будут обречены на тяжелую и скучную работу на всю оставшуюся жизнь. У каждого будет работа, но она будет изматывающей. Кроме того, отмена таких «убийц рабочих мест», как компьютеры, приведет к потере прибылей. Инвестиционный капитал уплывет в другие страны, а мы все будем работать за копейки.

Краху Borders послужило множество причин, включая ошибки менеджмента, но можно не сомневаться, что рост популярности Интернета тоже сыграл свою роль. Возможно, Amazon.com убила Borders, однако сегодня в Amazon.com работают более 33 000 человек{122}. Конечно, эффект, который Amazon.com оказала на Borders, это лишь крохотный эпизод из истории Интернета. Очень долго у авиакомпании American Airlines была касса в отеле в Чикаго и офисы продажи билетов по всей стране. Возможность покупать билеты онлайн сделала эти офисы и должности людей, работавших там, устаревшими. Если смотреть более широко, в целом, когда у путешественников появилась возможность бронировать рейсы, отели и арендовать автомобили на Expedia.com и других Интернет-ресурсах, это практически стерло с лица земли туристические агентства.

Это трудно подсчитать, но Интернет, вероятно, уничтожил больше рабочих мест, чем любая другая инновация в истории человечества. Однако Интернет возвращает их с лихвой. По оценкам Моретти, «количество рабочих мест в Интернет-секторе выросло на 634 % за последнее десятилетие (2002–2012 гг.), или более чем в 200 раз по сравнению с общим ростом количества рабочих мест в остальной экономике за тот же период»{123}.

Очевидной реакцией на заверения, что Интернет создает больше рабочих мест, чем уничтожает, будет ответ, что не каждый обладает такими техническими знаниями и способностями, чтобы работать в Кремниевой долине. Справедливо, но, возвращаясь к более раннему аргументу Моретти, нужно помнить, что технологии создают рабочие места для работников всех квалификаций. Хорошо оплачиваемым сотрудникам Кремниевой долины, в Сиэтле, Бостоне и Остине нужны услуги юристов, докторов, строителей и инструкторов по йоге.

Хорошо, но что же будет со всеми теми высокооплачиваемыми рабочими местами на производстве, где из-за развития технологий больше не нужны люди – ведь именно эти рабочие на предприятиях составляли основу американского среднего класса? Даже здесь в конечном итоге все будет хорошо.

Сегодня это сложно представить, но в 1970-х гг. журнал Тhe Economist называл Сиэтл «городом отчаяния». В 1967–1971 гг. самый крупный работодатель Сиэтла авиастроительный концерн Boeing сократил более 60 000 работников. Рекламный щит на въезде в аэропорт гласил: «Кто будет последний улетать из Сиэтла – выключите свет»{124}.

К счастью, случилось так, что Билл Гейтс и Пол Аллен выросли именно в Сиэтле. Хотя изначально они учредили свою компанию Microsoft в Альбукерке, желание вернуться домой в конце концов перевесило. Все эти убивающие рабочие места компьютеры, поддерживаемые продукцией Microsoft, сделали ненужной работу множества клерков. Но в то время как у «Боинга» было больше рабочих на производстве в Сиэтле, чем сотрудников у Microsoft, авиационный гигант создавал меньше рабочих мест в городе и окрестностях, чем Microsoft{125}. Говоря вкратце, технологические достижения, конечно, уничтожили порядочное количество мест «у станка», но в итоге из этого вышла чистая выгода.

Не каждый может получить одну из перспективных должностей в Microsoft (где средняя годовая заработная плата равна $170 000){126}, но город, полный хорошо зарабатывающих «технарей» – это магнит для множества работников из других сфер. Процветание Microsoft сделало Сиэтл привлекательным местом и для других современных фирм, например, для Amazon.

Когда-то Сиэтл, как и Детройт, был разрушающимся памятником славному фабрично-заводскому прошлому. Современный Сиэтл успешен и может принимать рабочих всех специальностей, в городе больше нет изнурительной работы у конвейера. Такая работа ушла в другие страны, а американцы увеличили стоимость своего труда в том, что сегодня называют «новой экономикой».

Ирония заключается в том, что расцвет самого Детройта сто лет назад привел к уничтожению множества рабочих мест, как в США, так и во всем мире. Запряженные лошадьми повозки и кабриолеты с ростом автомобилестроения мгновенно стали пережитком прошлого. То была «видимая» сторона, о которой только и говорят сегодняшние политики и эксперты – потеря рабочих мест из-за инноваций. «Невидимой» стороной стали рабочие места, созданные автомобильной промышленностью. А если смотреть еще шире, то и другие предприниматели смогли благодаря этому расширить сферу деятельности, потому что грузовиками (как до них поездами) теперь можно было отправлять товары на более дальние расстояния.

Уже невозможно сосчитать точно, но массовое производство автомобилей уничтожило огромное количество рабочих мест в начале ХХ века. Но это «разрушение», отнюдь не доводя американцев до очередей за бесплатными обедами, освободило место для создания новых рабочих мест, так же, как Интернет сегодня заменяет места, которые стали бесполезными из-за него, другими улучшенными вариантами работы.

Скептики считают, что такие умирающие города, как Детройт, являются доказательством вреда от уничтожения рабочих мест. Но реальный урок, который нам преподносят такие города, заключается в опасности, исходящей от преклонения перед определенным видом работы самой по себе вместо стремления увеличить прибыли даже за счет краткосрочных наймов. Принцип Стива Джобса «думайте прибыльно» – вот что привлекает живые инвестиции. Детройт потерпел неудачу не из-за невезения или бессердечия «баронов-разбойников» (один такой барон по имени Генри Форд по большому счету создал Детройт). Те, кто создают рабочие места, покинули некогда процветавший город, потому что он предпочел жить прошлым. Сегодня в Детройте негде работать, потому что якобы сочувствующие ему политики попытались сохранить его статус-кво – а это определенно дорога к нищете.

Генри Хэзлитт отмечал одну простую истину, о которой очень легко забыть: только в бедных странах работать должен каждый. В богатых странах постоянно «уничтожают» работу. В ставшей классикой книге 1946 г. «Экономика в одном уроке» Хэзлитт пишет, что именно прибыльные технологические достижения позволили США отказаться от детского труда и труда пожилых людей{127}. Благодаря деньгам и высокооплачиваемым должностям, появившимся вследствие уничтожения устаревших рабочих мест, дети больше не должны были работать на фабриках и в полях, и старикам не нужно работать до самой смерти. Напротив, работа – это нечто постоянное для каждого человека в таких бедных странах, как Гаити или Бангладеш. Технологии и свободная торговля означают, что все больше и больше американцев могут заниматься тем, что любят, в то время как в бедных странах работа нужна, чтобы выживать. Именно уничтожение рабочих мест позволило детям быть детьми, а пожилым людям уходить на пенсию и проводить время с внуками.

Прогресс в создании рабочих мест через уничтожение других рабочих мест безусловно не делает потерю работы менее болезненной для конкретного человека. Я знаю по собственному опыту: это ужасное чувство, когда тебя увольняют. Однако увольнение – не причина впадать в отчаяние. Потеря работы часто может открыть новые перспективы. Бадди Райан и Philadelphia Eagles включили в состав команды Криса Картера в 1987 г. У Картера был талант, но в 1990 г. Райан уволил его с запоминающейся формулировкой: «Только и делает, что ловит тачдауны»{128}.

Двадцать три года спустя на церемонии, посвященной его включению в состав членов Зала славы НФЛ, Картер со слезами на глазах благодарил Райана за то увольнение. Он назвал это событие «самым лучшим, что когда-либо с ним случалось»{129}. У Картера были серьезные проблемы с алкоголем, и увольнение из Philadelphia Eagles стало тем самым пинком, после которого он очнулся. Благодаря отечески крепкой любви Райана, неоперившийся юнец исправился и в итоге завершил свою шестнадцатилетнюю карьеру в НФЛ с внушительными достижениями.

Все знают, что Стива Джобса в 1985 г. уволили из Apple. Потеря компании, которую он основал, заставила его по-другому взглянуть на все. Он вернулся в Apple в 1997 г., обладая куда большим запасом знаний о том, как вести бизнес. В седьмой главе я поделился с вами историей тренера Пита Кэрролла. Он вынес из двух своих увольнений из клубов НФЛ такие уроки, которые позволили ему взлететь на вершину футбольной славы. Работу можно потерять по самым разным причинам, но этот опыт навсегда оставит на вас шрамы только в том случае, если вы эти причины проигнорируете. Никто не хочет, чтобы его уволили, но если это случилось, поражение не будет длиться вечно. Отсутствие работы – это трудно, но это не навсегда.

Мы приучены думать о безработице как о чем-то вроде погоды: это неизбежный результат мощных безличных сил. Как холод или жару, это нужно просто пережить. Это часть естественного уклада жизни. Однако в безработице нет абсолютно ничего естественного для человека, который хочет работать. Это результат определенной политики государства. Чтобы понять, что я имею в виду, откройте местную газету и посмотрите на объявления. Например, The Washington Post в выпуске от 14 февраля 2014 г. опубликовала рекламу компании Cyprus Air, предлагающей «безопасные чистые газовые камины» с 80 %-ной скидкой. На распродаже в универмаге Bloomingdales предлагают скидку в 50 % на вторую покупку. А магазин Annapolis Lighting предлагает 40 %-ную скидку на любой товар в магазине.

Очевидный урок заключается в том, что когда у розничных торговых учреждений есть товар, который плохо продается, они снижают цены до такого уровня, который привлечет покупателей. У каждого товара на рынке есть цена, и «тотальные распродажи» – это способ, которым компании избавляются от непроданных товаров. То же самое происходит с человеческим трудом. Безработица отражает несостоятельность той цены, которую нужно платить работникам за их труд, по сравнению со спросом на рынке, на котором работает компания.

Вернемся на минутку в НФЛ. В августе 2012 г. клуб Washington Redskins уволил свою звезду, нападающего Криса Кули, несмотря на все очки, которые он принес за восемь лет выступлений за команду{130}. Контракт Кули обеспечил ему «звездные» гонорары, но в составе его заменил Фред Дэвис, подписавший контракт новичка. И хотя Кули на короткий срок возвращался в Washington Redskins после того, как Дэвис получил травму, в 2013 г. он завершил карьеру. Если бы Кули захотел и дальше играть в НФЛ, он бы продолжал играть, получая высокую зарплату, однако он предпочел этого не делать. Занятость «в реальном мире» в принципе ничем не отличается. Проблема возникает тогда, когда правительство вмешивается для того, чтобы смягчить удар безработицы.

Бенджамин Андерсон[25] в блестящей книге «Экономика и общественное благосостояние» (1949 г.) весьма точно заметил, что «в любой стране может быть высокий уровень безработицы, если страна хочет и может за это платить»{131}. Он имел в виду, что труд, точно так же, как газовые камины и лампы, имеет свою цену. Как универмаг Bloomingsdale останется со своим товаром до тех пор, пока не снизит на него цену до привлекательного для покупателей уровня, так и потенциальные работники останутся безработными, если дотации «щедрого» правительства помешают им адаптировать свои запросы по зарплате в соответствии с реалиями рынка.

Именно это мы и наблюдаем сегодня, если посмотреть на пособия по безработице, которые продлили до 99 недель. Наемные сотрудники – это статья расходов любого бизнеса: бизнесмены нанимают сотрудников, когда чувствуют, что прибавление новых рабочих рук увеличит прибыли. При этом каждый доллар, который безработный получает от правительства – это лишний доллар, который работодатели должны предлагать самым перспективным своим работникам.

Политики оправдывают выплату пособий по безработице, ссылаясь на медленный экономический рост. Но выплаты только усугубляют экономическую болезнь, которую они, по их словам, пытаются вылечить. Пособия по безработице делают наем рабочих более дорогим для предпринимателей, потому что работники будут сравнивать выгодность новой работы с тем «заработком», который они потеряют, когда перестанут получать пособие. Некоторые предпочтут пребывать в относительном спокойствии безработицы, чем ходить на работу, которая приносит ненамного больше денег. Другим пособие по безработице позволит долгое время искать более желанную работу. Когда правительство «взвинчивает» цену труда здоровых трудоспособных людей, предпринимателям труднее зарабатывать деньги, экономика страдает от снижения производства, а работники обречены на недостойную жизнь за счет других. Богатые страны – злейшие враги самим себе, когда речь идет о лечении слабой экономики.

В последние годы правительство увеличило цену приема граждан на работу другим способом, и это уже не просто выплата пособий по безработице. В 2010 г. президент Барак Обама подписал закон о доступном медицинском обслуживании, согласно которому компании, где работают пятьдесят и более сотрудников, обязуются предоставлять им медицинское страхование. На первый взгляд, «Обамамед» говорит о сочувствии правительства гражданам, но такой закон навязывает значительные издержки малому бизнесу. Сделав прием работника еще более дорогим для работодателя, Обама тем самым увеличил количество нераспроданного человеческого труда по всей стране.

Слишком много политиков, обозревателей и простых избирателей не понимают, как ведение бизнеса, когда вроде бы все идет нормально, может стать таким трудным, если правительство повышает цену найма работников. Конечно, самым большим препятствием к найму новых людей остаются усилия по «сохранению» рабочих мест с помощью субсидий угасающим или обанкротившимся предприятиям. Слишком многое в экономике строится на эмоциях – и это подрывает законодательство.

В свободной экономике капитал переходит к талантливым предпринимателям, которые стремятся использовать наиболее многообещающие возможности. Инновации, подобные автомобилям, компьютерной технике и онлайн-торговле уничтожают рабочие места, но этот процесс ведет только к появлению лучших, более высокооплачиваемых позиций. Урок, пожалуй, всегда будет один и тот же: дайте рынку возможность делать свое дело. И да, чтобы создать новые рабочие места в изобилии, мы должны позволять свободному рынку регулярно аннулировать старые.

Глава десятая

Вывод: следует уничтожить американский налоговый кодекс

Однако история вновь и вновь показывает, что наказания, применяемые к предпринимателям и бизнесменам, которые создают рабочие места и капиталы, это прямая дорога к экономической катастрофе, в то время как снижение налогов – не однократное, как любят делать политики, а существенное постепенное снижение всех налогов – вот что всегда будет лучшим стимулом для экономики.

Стив Форбс и Элизабет Эймс. Спасет ли нас капитализм?

В мае 2012 г. вскоре после первичного размещения акций Facebook сооснователь этой социальной сети Эдуардо Саверин, уроженец Бразилии, отказался от американского гражданства и переехал в Сингапур, надеясь, как многие полагали, избежать выплаты огромного подоходного налога. В Сингапуре нет подоходного налога.

Саверина дружно осудили за такое решение. Сенатор Чарльз Шумер пришел в такое негодование от «отвратительного» поступка молодого миллиардера, что внес на рассмотрение законопроект, по которому инвестиции экспатриантов облагались бы налогом в размере 30 %{132}. Законопроект Шумера (не получивший поддержки) также навсегда запретил бы Саверину въезд в США. И хотя совсем не факт, что Саверин смог бы защитить значительную часть своих доходов от Facebook с помощью такого шага как отказ от американского гражданства, сама перспектива этого уже сделала его «предателем» в глазах политиков и СМИ. Но с чисто экономической позиции снижение налогов на его доходы благоприятно повлияло на американскую экономику. Действия Саверина несомненно способствовали экономическому росту.

Как я уже объяснял в шестой главе, когда у богатых есть возможность сохранять свое богатство, все остальные тоже получают доступ к нему. Саверин мог поместить свой капитал в J. P. Morgan, Goldman Sachs или любой другой финансовый институт, который занимается инвестициями капиталов очень богатых людей. Эти банки зарабатывают деньги, заставляя работать чужие деньги, поэтому любой дополнительный доход от размещенных на бирже акций Facebook, который не попадет в руки налоговикам, быстро окажется именно там, где он нужен: придет на помощь уже существующему бизнесу или поможет бизнесу новому.

А что если бы Саверин перевел свой капитал в сингапурские доллары? Была бы от этого польза США? Такой перевод потребовал бы обмена валюты с лицом или организацией, которым нужны американские доллары. В этом случае покупатель саверинских долларов должен был бы положить эти деньги в банк или заставить их работать как-то иначе, и результат был бы по сути таким же, как если бы какой-нибудь магнат из Сингапура сам инвестировал бы или положил бы в банк эти доллары.

Саверин мог бы не переезжать в Сингапур, а остаться и просто выписать чек на огромную сумму правительству США. Но тогда в частной экономике, где создается весь капитал, снизилась бы возможность доступа к капиталу, необходимому для экономического роста. На уровне микроэкономики это означает, что людям, нуждающимся в кредитовании, пришлось бы рассчитывать на меньшее.

Кто-то может возразить, что федеральное правительство тоже могло бы инвестировать эти деньги. К сожалению, правительство, независимо от того, кто его возглавляет, находится не в том положении, чтобы действовать как бизнесмен. В частном секторе бизнес терпит поражение, если инвесторы перестают верить руководству. Правительство не подчиняется рыночной дисциплине. Бесконечный приток денег налогоплательщиков в казну позволяет продолжать тратить деньги независимо от результата. Реакция рынка попросту замалчивается.

Еще более серьезная проблема заключается в критериях выбора объектов инвестирования. Страдают те, у кого действительно есть способности и талант. Бывший сенатор Трент Лотт однажды сказал: «Вашингтон – это место, где крутятся деньги. Вот что в основном держит здесь людей»{133}. Но в то время как сенаторы, конгрессмены и другие штатные сотрудники Конгресса, и высокопоставленные чиновники могут сколотить состояние в вашингтонской версии частного сектора экономики после ухода из правительства, настоящие деньги делаются отнюдь не в Вашингтоне. Те, кто знают, как инвестировать деньги, работают не в правительстве. Абсолютно все. В подчиняющемся законам рынка частном секторе трудно достичь успеха с помощью инвестиций. Кроме того, лучшие распорядители капиталов зарабатывают свои состояния, направляя деньги в то русло, где они будут использоваться максимально. Несмотря на то, что работа в правительстве, по всем стандартам, хорошо оплачивается, и люди, вышедшие из правительства, могут заработать в Вашингтоне на уровне того самого «1 %», настоящие финансовые гении никогда бы не удовольствовались миллионами Трента Лотта, не говоря уже об относительно скромных зарплатах, которые выплачивают даже госслужащим самого высокого уровня.

Саверин поступил разумно с экономической точки зрения, защитив максимальную часть своего капитала от поглощения черной дырой, которую представляет собой правительство. Я бы даже сказал больше: я настаиваю, что, пожертвовав американским гражданством для того, чтобы сохранить десятки миллионов животворного капитала в частном секторе, он поступил героически. Мы никогда не узнаем, сколько людей обязаны своей работой, а возможно и вообще всей карьерой, его решению, но можете быть уверены, что Эдуардо Саверин был бы героем для них.

Сенатор Шумер, может, и заинтересован в том, чтобы изгонять людей, которые считают, что лучше могут распорядиться своим состоянием, чем он, но Соединенные Штаты были основаны людьми, с подозрением относящимися к государственной власти и политикам, которые обладают ей. Американская Конституция создавалась не наобум, она была придумана мудрыми людьми с намерением ограничить власть политиков, включая власть самих Отцов-основателей. Конгресс и Президент наделены властью защищать личные права граждан. Помимо этого Конституция наделяет политическую элиту всего несколькими четко определенными дополнительными полномочиями. Все полномочия, не закрепленные конкретно за федеральным правительством, как гласит Десятая поправка, принадлежат штатам или народу Америки.

Что же случилось с замыслом основателей страны? Федеральное правительство, пользующееся ограниченной властью – обеспечивающее защиту, печатающее деньги и выполняющее другие базовые функции, касающиеся сохранения личных прав и свобод, – не нуждалось бы в массовом ежегодном сборе денег с налогоплательщиков. Негодование Шумера, «лишившегося» миллионов Эдуардо Саверина, говорит о том, что федеральное правительство давно вышло за пределы, обозначенные Конституцией. Вот почему я говорю, что если Саверин сумел спасти свои миллионы от лап жадной до денег политической элиты, значит он достоин называться героем и борцом за свободу.

* * *

Для сегодняшней государственной налоговой системы нет никаких оправданий. Она уничтожает капитал и рабочие места. Она служит исключительно интересам правящей элиты. Когда они обсуждают необходимый уровень налогов между собой, ясно, что, по их мнению, правительство может вводить налоги такого уровня, какой они посчитают нужным.

Многие были возмущены, когда в мае 2013 г. выяснилось, что налоговая служба правительства оказывает покровительство освобождаемым от уплаты налогов политическим организациям. В связи с этим, фракции, которые считались враждебными правительству (а следовательно и налоговой кормушке), подвергались усиленному контролю, доходящему до открытого притеснения. В некоторых случаях представители Федеральной налоговой службы «сливали» конфиденциальную информацию неугодных организаций их политическим оппонентам. В результате этого скандала многие потребовали реформы налоговой службы, но тут они просчитались. Федеральная налоговая служба политизирована вне зависимости от того, кто у власти. Ни одна реформа не изменит человеческую натуру. Это настоящий позор, что американцы – люди, чья страна была построена ради свободы личности, – ежегодно 15 апреля прогибаются перед таким политическим формированием как Федеральная налоговая служба. Настоящий позор – налоговый кодекс, этот монумент социального инжиниринга. Налоговый кодекс, правда, вознаграждает некоторые слои населения: одних за то, что они «не ставят себе целью извлечение прибыли», других – за то, что они купили дом в долг, а третьих – за то, что у них родились дети.

Единственным разумным способом как-то исправить эту кошмарную ситуацию, было бы превратить налоговый кодекс в один фиксированный налог, что более чем внятно предлагал сделать Стив Форбс. Фиксированный налог сделал бы ФНС ненужной и ликвидировал бы этот клуб ненадежных политиков, пытающихся учить нас жить. Фиксированный налог отменил бы несчетное количество разных вычетов и удержаний, из которых состоит налоговая система. Он отменил бы налоги на доход с капитала, корпораций, дивидендов и недвижимости – все, что в итоге учетверяет размеры налогов на доход каждого человека.

Недостаток фиксированного налога заключается в том, что он может сработать слишком хорошо. В стране, наполненной самыми трудолюбивыми и предприимчивыми людьми на свете, стимуляция роста может увеличить и без того чрезмерно высокие доходы правительства. Все эти дополнительные деньги в казне могут привести к неконтролируемому их накоплению правительством.

На сегодняшний день федеральное правительство играет важнейшую роль в защите граждан от иностранного вторжения, осуществлении правосудия и защите прав собственности. Правительству нужны доходы, но не в таких количествах, в каких оно их получает. Следовательно, лучшим налогом может стать налог на расходы, а не на доходы или, как называют некоторые эту идею, Справедливый налог. Во-первых, в свободной стране граждане не обязаны отчитываться о своих доходах перед правительством. Принятие налога на потребление и отмена всех остальных налогов и вычетов в итоге положит конец ФНС.

Во-вторых, даже фиксированный подоходный налог все еще устанавливает цену за право работать. Разумная налоговая система сделала бы работу «бесплатной», а потребление – платным. Кто-то предположит, что такой налог больно ударит по розничной торговле, но ведь люди производят товары, чтобы их потреблять. Желания человека безграничны, поэтому небольшой налог на потребление оказал бы незначительный эффект.

В-третьих, даже если налог на потребление действительно заметно отразится на расходах, общество от этого только выиграет. Возвращаясь к моей мысли: нет компаний, нет стартапов, нет рабочих мест без сбережений и инвестиций. Если люди будут избегать излишнего потребления, их сбережения поддержат будущие кредиты, которые выдадут предпринимателям-инноваторам. Все товары, которыми мы пользуемся сегодня, появились в результате прошлых сбережений, и небольшой государственный налог на потребление высвободил бы огромное количество капитала, который позволил бы профинансировать нового Стива Джобса.

В-четвертых, налог на потребление взимался бы вслепую. Политикам было бы трудно ввести его с намерением оказывать кому-то покровительство. Мы все были бы равны перед законом, как это и должно быть.

В-пятых, и, возможно, это самое важное, налог на потребление – это единственный способ, с помощью которого граждане могут посадить правительство на голодную диету. Теоретически налог на потребление, в отличие от фиксированного подоходного налога, даст гражданам возможность в некоторые годы платить государству меньше. Это особенно важно тогда, когда люди недовольны правительством, но, кроме того, это важно, когда граждане испытывают финансовые трудности и конкретно в этот период тратят меньше. Если мы переживаем затруднения, государство тоже должно через это пройти, получая меньше налогов.

Мы не знаем точно, почему Эдуардо Саверин отказался от американского гражданства, и вообще-то это не наше дело. Если он сделал это из-за налогов, то проблема не в Саверине, а в налоговом кодексе США, который лишил нас такого предпринимателя. Пора уничтожить это оскорбительное препятствие на пути к свободному обществу, за которое Отцы-основатели заплатили столь дорогую цену два столетия назад.

Часть вторая

Государственное регулирование

Глава одиннадцатая

Иногда срабатывает и государственное регулирование

Если вы хорошо принимаете решения, 49 процентов из них будут неверными. И даже еcли отлично – без малого большинство ваших решений приведут к провалу.

Ник Коконас[26]

1 сентября 2007 г. в городе Энн-Арбор команда Appalachian State со счетом 34:32 победила команду Michigan Wolverines. Этот результат поразил не только мир университетского футбола, но и вообще всех, кто хотя бы отдаленно интересуется спортом. Журналист ESPN Пэт Форд писал: «Есть вещи, которые просто никогда не случаются в мире университетского футбола, где пропасть между «может быть» и «не может быть» гораздо шире, чем в любом другом виде спорта»{134}. И в самом деле, с тех пор как Первый дивизион университетского футбола разделился в конце 1970-х гг., никогда еще команда дивизиона 1-АА не побеждала команду дивизиона 1-А, входившую в топ-25 университетского футбола, не говоря уже о командах, входящих в топ-5{135}. А Michigan Wolverines занимала именно пятую позицию. Эта команда – фабрика звезд американского футбола. В ней начинали квотербек Том Брэди, Джейк Лонг и прославленный защитник Чарльз Вудсон. Что касается Appalachian State, то она может похвастаться всего восемью игроками НФЛ (на 2013 г.{136}) и отнюдь не звездами.

Да, Appalachian State изредка побеждает Michigan Wolverines – но это случается чертовски редко. Как раз в тот день Appalachian State «потрясла мир». Отсюда мы можем извлечь урок, касающийся правительственного регулирования бизнеса. Оно зиждется на удивительной самонадеянности чиновников со способностями ниже средних – эти люди полагают, что у них достаточно знаний, опыта, проницательности и способностей, чтобы предвидеть результаты деятельности действительно талантливых людей и увидеть их ошибки раньше, чем те сами их обнаружат. Иными словами, правительственное регулирование предполагает, что Appalachian State будут каждый раз побеждать Michigan Wolverines.

Ошибки в определении состава, неизбежные на старте каждого университетского футбольного сезона, похожи на такие же ошибки, определяющие регулирование в бизнесе. Это проблема выбора исполнителей. Лучшие игроки школьных команд мечтают попасть в такие команды, как Texas Longhorns и Miami Hurricanes, а наиболее способные к бизнесу, финансам или медицине абитуриенты думают о J. P. Morgan, Merck и Coca-Cola. Талантливые люди обычно стремятся найти работу у других талантливых людей, которые могут предложить хорошую зарплату и интересные задачи. Вряд ли лучшие и умнейшие удовлетворятся местечком в государственной организации с относительно низкой зарплатой. Если у человека хорошие аналитические способности, он, вероятно, пойдет в Goldman Sachs, а не в контролирующую этот инвестиционный банк Комиссию по ценным бумагам и биржам. Поэтому «победы» для чиновников средней руки – предвидение проблем прежде, чем это сделают эксперты-аналитики из частного сектора, – это примерно такое же редкое явление, как победа Appalachian State над Michigan Wolverines.

Проблема неподходящих исполнителей усугубляется также ошибочными стимулами. Более способные чиновники могут соблазниться возможностью вести себя максимально тактично по отношению к бизнесу, который они контролируют, и закрывать глаза на многое, в надежде на то, что в итоге их возьмут туда на работу, потому что там выше зарплата. Это частный случай того, что лауреат Нобелевской премии по экономике Джордж Стиглер назвал «захватом регулятора» – когда регулируемые лица или компании начинают оказывать влияние на регуляторов в своих интересах. В любом случае государственное регулирование не работает из-за недостатка талантов в рядах чиновников и неспособности даже самых лучших предпринимателей и инвесторов предвидеть будущее.

Джон Эллисон ушел на пенсию с поста главы BB&T, превратив этот маленький банк с капиталом $4 млрд в финансовое учреждение мирового масштаба, активы которого составили $152 млрд. В своей книге «Финансовый кризис и свободный рынок» (2013 г.) Эллисон пишет: «Финансовые услуги – это в высшей степени контролируемая сфера, возможно, самая контролируемая в мире»{137}. Однако в 2008 г. контроль Федеральной корпорации страхования депозитов, Комиссии по регулированию деятельности коммерческих банков, Федеральной резервной системы, Комиссии по ценным бумагам и биржам и других организаций никак не предотвратил банковский кризис. Клиенты, поддерживаемые щедрыми банковскими займами, ринулись покупать жилье, и журналист The Wall Street Journal Грегори Цукерман писал: «Вместо того, чтобы взять все это под контроль, органы надзора поддержали рынок, довольные тем, что количество американцев, имеющих собственное жилье, выросло за последнее десятилетие с 64 до 69 %»{138}.

Алан Гринспен, которого в начале 2000-х гг. называли «Маэстро», благодаря его, как считалось, мастерскому управлению Федеральной резервной системой, сообщил на собрании сообщества банкиров в 2004 г., что «серьезная ценовая деформация цен (на жилье) представляется маловероятной»{139}. В июне 2007 г. преемник Гринспена на посту руководителя ФРС Бен Бернанке уверял: «Мы будем тщательно следить за переменами на рынке ипотечного кредитования. Однако на данной стадии проблемы, имеющиеся в секторе кредитования, вряд ли угрожают экономике или финансовой системе в целом»{140}.

Несмотря на то, что Федеральная резервная система ответственна за контроль над банками и их деятельность, Эллисона совершенно не удивляет слепота ФРС к очевидным внутренним проблемам тех же самых банков. Он вспоминает: «За время моей карьеры количество ошибок ФРС в прогнозировании и реагировании на важные экономические события составляло ровно 100 %»{141}. Стоит ли удивляться тому, что получающие зарплату служащие Федеральной резервной системы не способны вычислить опасность кризиса раньше, чем это могут сделать те, кто зарабатывает многомиллионные состояния в банковской сфере?

Всем может быть очевидно, что контролирующие органы не справляются со своей задачей, но работа в правительстве означает, что ты никогда не должен извиняться за свои действия. «Самое замечательное в Вашингтоне, – говорит старший научный сотрудник Американского института предпринимательской деятельности Питер Уоллисон, – это тот факт, что плохие результаты работы чиновников регулярно вознаграждаются все увеличивающимся финансированием и расширением полномочий – причем то и другое дает им благодарный (и, видимо, забывчивый) Конгресс»{142}.

Рынок следит за тем, чтобы плохо управляемому бизнесу не хватало капитала и чтобы этот бизнес, как следствие, не мог попусту тратить деньги. Правительство же, наоборот, больше всего финансовых и человеческих ресурсов тратит именно на то, что не работает. Это как если бы команда Western Kentucky, после сокрушительного поражения от Florida Gators, вложила бы миллионы долларов в обустройство базы и улучшение условий на том основании, что если улучшить тренажерный зал, результат в следующий раз будет другим. Конечно, какие-то улучшения могут произойти, но Florida Gators все равно будут диктовать свои условия на протяжении 99 % игрового времени. Правительственные органы надзора почти всегда начинают действовать слишком поздно, когда что-то случается, независимо от того, сколько миллиардов долларов, полученных от налогов, передает им Конгресс. Как говорят в спорте, нельзя натренировать скорость или высоту.

Люди, даже самые умные и самые опытные, обладают весьма ограниченными способностями в предвидении будущего. Лучшие биржевые трейдеры теряют деньги чуть менее чем на половине сделок. Если лучшие специалисты на рынке, получающие хорошие деньги, ошибаются в 49 % случаев, то у контролирующих их чиновников с низкой зарплатой вообще нет никаких шансов. То, что Сэмюэл Джонсон[27] сказал насчет вторых браков, отлично подходит и к государственному контролю: надежда восторжествовала над опытом.

Итак, неудачи государственного финансового регулирования оставляют нас на растерзание волкам с Уолл-стрит? Нет. На рынке тоже есть эффективные регуляторы, но они не работают на правительство. Один из них – управляющий хедж-фонда Джон Полсон.

Полсон, как известно, заработал миллиарды в 2007–2008 гг., играя против рынка ипотечных кредитов, которые банки лихорадочно выдавали ненасытным заемщикам. Сейчас Полсона объявили гением, но так высоко его оценивали не всегда. Хотя обслуживающие привилегированных инвесторов банки Morgan Stanley и Goldman Sachs были счастливы получать комиссионные с его продаж, Полсон, согласно тем, кто вел его трейдерский счет в Goldman Sachs, был «парнем из третьеразрядного хедж-фонда, не понимавшим, что он говорит»{143}. Маклер в Morgan Stanley, проводивший сделки, с помощью которых Полсон хотел разбогатеть на коррекции жилищного рынка, думал про себя: «Этот парень рехнулся»{144}. Люди, проводившие его сделки, считали, что страхование неспособности выплачивать кредит по ипотеке, которое он покупал, было примерно то же самое, что никогда не выплачиваемая страховка от землетрясения{145}.

Когда ни банкиры, ни обычные люди не согласны с вашими действиями, выигрыш может быть огромным. Полсон увидел то, чего не увидели другие: ипотечный рынок был на пути к серьезным изменениям. И если вы так же хорошо разбираетесь в рыночной экономике, как он, вы не станете растрачивать свой талант на посту чиновника со средней зарплатой. Вы сами станете работать в рыночной структуре и зарабатывать миллиарды. Однако сделки Полсона и его последующий успех сослужил банкам и другим финансовым учреждениям более полезную службу, чем все те контролирующие органы, что появляются только тогда, когда катастрофа уже произошла. Прибыль, которую он получил при выплате страховки за невыплату ипотечных займов, сигнализировала банкам, что они чересчур зависят от жилищных кредитов и долга, который лежит в основе этих кредитов и позволяет им держаться на плаву. Сначала Полсона не принимали всерьез, когда некоторые банки разорились или им потребовалась поддержка извне. Но ничто не привлекает внимание так, как успех, и миллиарды, заработанные Полсоном, несомненно спасли банки от еще более серьезных ошибок. Кроме того, Полсон «проконтролировал» и помог избежать многих ошибок, которые могли совершить вкладчики и инвесторы, без которых вообще не было бы никаких ипотек. Дальновидность Полсона подсказала им с помощью очевидных рыночных сигналов, что лучше прекратить вкладывать капитал в жилье.

Дефолтный своп принес примерно те же самые результаты. Не вдаваясь в детали функционирования дефолтных свопов, скажем лишь, что это рыночная оценка кредитоспособности компаний и финансовых учреждений. Инвесторы поняли, что нельзя рассчитывать на то, что правительство обеспечит финансовую стабильность банков. Логичной реакцией рынка стало появление дефолтных свопов. Они-то и есть рыночное регулирование в действии.

Аналогично рейтинговые агентства частного сектора занимаются оценкой качества всех видов облигаций. Но как замечает «Винни» из книги Майкла Льюиса «Большая игра на понижение», «люди из рейтинговых агентств все были похожи на государственных чиновников»{146}. Люди, которых наняли, чтобы оценивать качество ипотечных займов, ожививших рынок жилья, были практически не способны понять рыночные процессы, которые они должны были анализировать. Как объясняет Роберт Бартли в книге «Семь тучных лет», ни один разумный человек «не поверит, что отдельный оценщик облигаций сможет предугадать коллективные решения рынка; если бы он мог, он бы сам разбогател и не стал бы работать в таком скучном месте»{147}.

Те, кто во всем разбираются лучше всех, говорят, что именно СКД стали «причиной» финансового кризиса 2008 г. Это бестолковое предположение очень напоминает мне о болельщике Michigan Wolverines, который обвинял цифры на табло в том, что его команда проиграла. Возвращаясь к нашей теме, СКД был и остается просто-напросто взглядом самого рынка на способность бизнеса платить по своим счетам в любой момент времени. Поскольку бюрократы и рейтинговые агентства показали себя неспособными прогнозировать проблемы финансового сектора, рынки создали собственные инструменты для решения задач, с которыми не справились надзорные органы.

Наша система контроля за финансами требует невозможного от тех, кто ей управляет. Надзирающие органы редко обнаруживают проблемы банков до того, как их обнаружат сами руководители бизнеса. Поэтому рынки разрабатывают финансовые инструменты, которые отражают накопленные ими знания и опыт. Считать, что применение подобных инструментов способно привести к «финансовому кризису» – верх наивности, что мы и увидим в следующей главе. Проблемы, возникшие в 2008 г. в строжайшим образом контролируемой банковской сфере, лишний раз доказывают, что все деньги и ресурсы, отданные под контроль правительства, растрачиваются попусту. Мы требуем от людей со средними способностями предвидеть будущее более точно, чем это могут сделать самые одаренные финансисты.

* * *

Может быть, финансы – это слишком сложная сфера для регулирования. Как насчет потребительских товаров или производства лекарств?

Трудно найти более известный в мире потребительский товар, чем Coca-Cola. Но не все хотели бы, как поется в известном рекламном ролике, «купить всему миру кока-колу». Критики опасаются «кока-колонизации» мира{148}, того, что этот мощный бренд стал инструментом навязывания американских культурных норм в других частях света. Они могут расслабиться. История кока-колы показывает, как быстро величайший бренд может столкнуться с серьезными проблемами.

23 апреля 1985 г. компания Coca Cola представила «Новую Колу». Легендарный глава компании Роберто Гисуэта назвал вкус напитка «более гладким, плавным и более смелым». Однако верные настоящей коле клиенты с ним не согласились. Скоро появились рассказы о том, как прежнюю колу стали продавать по тридцать долларов за бутылку, а один голливудский продюсер, по слухам, поставил в свой винный погреб сто ящиков «настоящей» колы про запас{149}.

Бренд, который называют самым сильным в мире, вынужден уступить потребителям, которым не понравился вкус новой колы. Прошло два месяца, и новый напиток убрали с прилавков магазинов. «Мы не понимали всей глубины эмоций, которые испытывают многие наши клиенты к своему любимому напитку», – объяснял президент компании Дональд Кео{150}. Классическую кока-колу вернули в магазины, и донельзя раздраженные покупатели вздохнули с облегчением.

В 1957 г. Ford Motor Company объявила Америке о выпуске новой модели Edsel{151}. Говорят, что Edsel был сделан с использованием нового оборудования, которое помогло определить будущее автомобилей вообще. Однако покупатели не оценили внешний вид машины, и она быстро заработала репутацию низкопробной дешевой модели. Печальная судьба Edsel стала поучительной историей о корпоративном высокомерии. Это еще один пример того, как клиенты регулируют деятельность компаний собственными деньгами.

Актеры Кевин Костнер, Сильвестр Сталлоне и Бен Аффлек могут похвастаться премиями «Оскар» в номинации «Лучший фильм» («Танцы с волками», «Рокки» и «Операция «Арго»), но когда роли им не удавались, зрители тут же давали им знать об этом. Никто не стоял в очереди, чтобы купить билеты на «Почтальон», «Танго и Кэш» или «Джильи» с участием этих звезд. Потребительский спрос – эффективный и бесплатный регулятор.

Если бы не всевидящее око правительства, разве фармацевтические компании калечили и губили бы своих покупателей лекарств? При изучении вопроса становится ясно: и это не тот случай, где требуется госрегулирование. В сфере производства лекарств крутятся очень большие деньги, поэтому таланты концентрируются на стороне бизнеса, а не на стороне регулирования.

Но больше всего заставляет сомневаться в необходимости регулирования фармацевтической отрасли простой вопрос: какой успешный, многомиллиардный бизнес преуспел, убивая и калеча своих клиентов? Если бы сотрудники фармацевтических компаний были совершенно равнодушны к безопасности своих продуктов, эти компании недолго продержались бы на плаву. Успешный бизнес выходит на большой рынок, благодаря хорошей репутации, которая передается из уст в уста. Без Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов у таких фармацевтических гигантов, как Merck, Pfizer, Eli Lilly и других было бы ничуть не меньше стимулов выпускать препараты с минимальными побочными эффектами, а то и больше, чем теперь, под строгим государственным контролем.

Если бы Pfizer стала выпускать недоброкачественное лекарство без государственного контроля, эта неудача, которая привела бы компанию к банкротству, была только ее собственной. Государственное регулирование может создавать ложное чувство безопасности. Если правительственная организация ставит штамп «одобрено» на продукте, то, вероятно, он безопасен. (Кстати, вы не забыли финансовую пирамиду Медоффа в 2008 году?)

Когда менее талантливые контролируют более талантливых, это опасно. Государственное регулирование в какой-то степени освобождает нас от ответственности за собственную жизнь, и, как показывает судьба Бернарда Медоффа, последствия могут быть катастрофическими.

Помимо решающего фактора – заинтересованности самих фармацевтических фирм в безопасности и эффективности своих препаратов – рынок предоставляет и другие способы регулирования, которые делают Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов совершенно излишним. Многие лекарства отпускаются только по рецепту врача, и большинство людей, надо думать, скорее поверят доктору, чем чиновникам из правительственной организации. Следующий уровень рыночного регулирования – аптеки, у которых имеются серьезные причины стараться, чтобы лекарства, которые они продают, были безопасными и эффективными.

Государственный контроль за лекарствами настолько же дорог, насколько бесполезен. И самая дорогая цена, которую приходится платить за подобный контроль, – это то, что иногда лекарства попадают на рынок слишком поздно или не попадают вообще, потому что Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов чинит препятствия фармакологам. От самих компаний-производителей вы этого не услышите, потому что это опасно – плохо отзываться о контролирующих органах, которые могут сделать вашу работу еще более трудной и затратной. Есть и другая причина их молчания – дело в том, что Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов защищает определенные фармацевтические компании от конкуренции. Если сомневаетесь в этом, попробуйте изобрести лекарство от рака. Если вы не пожелаете продать свое изобретение одной из этих крупных фармацевтических компаний, ваше лекарство вряд ли когда-нибудь появится на рынке.

Вся драматичность проблем нашей системы контроля за лекарственными препаратами была продемонстрирована в художественном фильме «Далласский клуб покупателей», действие которого происходит в 1985 г., когда диагноз «СПИД» был равнозначен смертному приговору. В то время Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов контролировало испытания лекарственного препарата AZT (зидовудин), который, как утверждается в фильме, приносил больше вреда, чем пользы, и блокировало импорт и испытания других потенциально эффективных препаратов. «Зарегулировано до смерти» – вот, возможно, подходящее описание того, что происходит, когда правительство берет на себя ту роль, которую должен играть рынок, в сфере здравоохранения.

* * *

Авиаперевозки – это такая сфера деятельности, где риски настолько велики, что вопросы общественной безопасности просто-таки требуют тщательного государственного регулирования. В конце концов, когда падает пассажирский самолет, в живых не остается никто. Но не кто иной, как либеральный сенатор Эдвард Кеннеди[28] 1 марта 1978 г. в теледебатах с президентом компании Eastern Airlines Фрэнком Борманом заявил, что «проблемы нашей экономики возникают не в результате политики невмешательства государства в экономику и неконтролируемой конкуренции. Они возникают под чутким руководством правительственных организаций и под защитой государственного регулирования»{152}. Кеннеди справедливо выступал в защиту конкуренции между авиакомпаниями, в то время как Борман отстаивал «должным образом регулируемый рынок»{153}. Дебаты между Кеннеди и Борманом показали, что очень часто регулирование существует лишь для того, чтобы защитить рыночную нишу для определенных солидных компаний. Кеннеди, не являясь сторонником глобального бизнеса, выступал в защиту конкуренции, которая возникла бы, если бы государственное регулирование было отменено – такая конкуренция сделала бы авиаперелеты более доступными для обычных людей.

Но большинство этих обычных людей не понимает, что такие корпорации, как American Airlines, являются в большой степени детищем правительства. Как писал в своей книге «Турбулентность в небе» Т. А. Хеппенхаймер, правительство «взяло на себя инициативу развивать авиаперевозки внутри страны», чтобы помочь Почтовой службе США более быстро доставлять почту{154}. Учитывая роль правительства в создании этих служб, неудивительно, что чиновники активно занялись разработкой маршрутов и установкой цен. И также неудивительно, что компании, совершавшие рейсы внутри США, несли серьезные потери, а многие вовсе обанкротились за десятилетия пассажирских перевозок. В отрасли популярна шутка, что, мол, хорошо бы кто-нибудь пристрелил братьев Райт, тогда дело бы не дошло до авиаперелетов. Кстати, для начала пассажирских авиаперелетов правительство нам не понадобилось. И насколько более продвинутыми, удобными и своевременными были бы cейчас полеты, если бы ими управлял рынок?

Трудно принимать всерьез идею о том, что без Федерального управления по гражданской авиации авиакатастрофы случались бы чаще. На рынке, где отсутствовало бы государственное регулирование, авиаперевозчики, имеющие репутацию небезопасных, быстро вышли бы из бизнеса. В век терроризма у авиакомпаний, конкурирующих между собой за пассажиров, достаточно стимулов для того, чтобы сделать все возможное и удостовериться, что никто не пронес бомбу на борт. И, вероятно, безопасность пассажиров они обеспечили бы гораздо более любезно и эффективно, чем это делает Управление транспортной безопасности.

В конце концов Теду Кеннеди удалось добиться своего: маршруты авиалиний и цены на билеты перестали контролироваться государством. Но присутствие государственных служащих у выходов на посадку в аэропортах и в диспетчерских и без того достаточно заметно и значимо, чтобы превратить чудо авиаперелета в досадное затруднение, которого многие из нас предпочли бы избежать.

* * *

Как мы уже увидели, одна из проблем государственного контроля – это отставание способностей тех, кто контролирует, от способностей тех, кого контролируют; но есть еще одна проблема, связанная с талантами участников. Допустим, некая сфере деятельности генерирует высокую прибыль, это приводит к увеличению заработной платы и привлекает талантливых людей. Государственное регулирование выжимает доходы из этой сферы, делает ее менее доходной, и лучшие профессионалы вынуждены искать работу где-то еще. Главная проблема наиболее контролируемых секторов экономики – финансового, транспортного и фармацевтического – это то, что в каждом из них недостаточно миллиардеров.

В банковском секторе всем известна прописная истина: «Если банк работает хорошо, требования к уровню его капитала всегда чрезмерны, а если плохо – всегда недостаточны». Но так как от всех банков требуется поддерживать определенный уровень капитала на счетах, хорошо управляемые банки наказывают более низкими доходами, чем они могли бы иметь.

Запас капитала нужен банку на случай, если вкладчики вдруг одновременно снимают наличные. Имея финансовую «подушку безопасности», банк продолжит работу. Но если наличные нужны клиентам, чтобы спать спокойно, банки исполнят их пожелания независимо от государственного контроля, требующего от них наличных денег. Уоррен Брукс давным-давно писал: «Компании, как и люди, крайне редко, если такое вообще происходит, разоряются исключительно из-за нехватки денег»{155}. Хорошо управляемая финансовая организация не разорится из-за нехватки наличных, потому что ей всегда хватит финансового обеспечения, чтобы занять денег, если клиенты будут снимать много наличных.

Вкратце требования по обеспечению капитала, навязываемые государством, не просто излишни – дело обстоит еще хуже. Эти требования наносят ущерб самым стабильным банкам (и, если уж на то пошло, заемщикам с хорошей репутацией) и, снижая их прибыль, усложняют привлечение людей, которые лучше справились бы с их управлением. В результате банки разоряются чаще, что, к сожалению, покрывается за счет налогоплательщиков. «Видимая» сторона здесь – это банкиры с хорошими доходами, которых иногда спасают совершенно дурацким образом, а «невидимая» – возможная потеря более талантливых банкиров, которые вообще не попали бы в затруднительное положение.

Следует ожидать, что менее способные управляющие будут переходить в полностью контролируемые сферы, такие, как авиаперевозки или фармацевтика. Контраст по сравнению с Кремниевой долиной просто ошеломляющий. Несколько лет назад Джеймс Островский заметил: «Возможно самая важная для страны отрасль – компьютерная индустрия – почти не регулируется государством и управляется только дарвиновским законом свободной экономики»{156}. Стоит ли удивляться тому, что в Кремниевой долине некуда деваться от миллиардеров?

На рынках, где людям предоставляется свобода и где им с легкостью дадут возможность потерпеть поражение, они вольны зарабатывать столько, сколько позволяет свободный рынок. В нерегулируемой Кремниевой долине никто не будет поддерживать неудачников, никто не заставляет счастливцев субсидировать чужие ошибки. Идеи, приведшие компанию к банкротству, уступают место новым идеям, возникающим в сумасшедшей гонке за деньгами. Только представьте: что если бы некий правительственный регулятор должен был бы одобрять появление новых социальных сетей и спонсировал Friendster и MySpace за счет Facebook. Без подобного регулирования предприниматель, обладающий лучшим рыночным чутьем, однажды превзойдет Facebook.

Восхищаясь успехом, который принесли компаниям Кремниевой долины свобода от государственного регулирования, открытость и неограниченная возможность зарабатывать, стоит задуматься, какими бы сейчас были авиаперелеты и фармацевтика, если для них были бы созданы подобные условия. Чего достигли бы Стив Джобс, Джефф Безос или Сергей Брин, занимаясь авиаперевозками или фармацевтикой? Насколько удобнее, эффективнее и дешевле были бы путешествия? Какие лекарства мы покупали бы? Чего «невидимого» лишило нас государственное регулирование?

Как заметил Уоррен Брукс, обычно вовсе не нехватка денег губит бизнес. «Компании терпят поражение, – писал он, – из-за недостатка способностей, взвешенности, мудрости, хороших идей, организованности и лидерских качеств. Когда все это есть, деньги редко бывают проблемой»{157}. Государственное регулирование гарантированно обеспечит индустрии такое положение, при котором привлечь людей для эффективного руководства бизнесом будет практически невозможно.

Вред, который наносит американской экономике государственное регулирование, приобретает еще более чудовищные размеры, если задуматься, во что обходится любому бизнесу соответствие государственным стандартам и предписаниям. По оценке Уэйна Крюса, вице-президента Института конкурирующих предприятий, соответствие государственным предписаниям обходится компаниям в два триллиона долларов{158}. И Крюс скорее всего согласился бы, что при этом еще недооцениваются реальные экономические издержки. Экономический рост – это прежде всего производство продукции, а государственное регулирование уничтожает возможность производства.

Так как правительство может закрыть компанию или обвинить ее руководство в нарушении закона, бизнес должен тратить огромные суммы на то, чтобы контролирующие органы остались довольны. Несмотря на то, что банк BB&T был достаточно хорошо обеспечен капиталом в разгар финансового кризиса 2008 г., контролирующие органы ясно дали понять Джону Эллисону, что если он откажется принять «спасительные» деньги от правительства, в которых банк не нуждался, это привлечет пристальное внимание некоторых служб, у которых есть все полномочия для закрытия банка{159}.

В банковской и финансовой сфере контролирующие органы не просто бесполезны, они вредны. Они также совершенно излишни в продаже напитков и автомобилей, и в сфере развлечений. Регулирование здравоохранения, возможно, обернется ростом смертности. А из-за того, что государственный контроль снижает доходы, которые привлекают лучших профессионалов, цена, которую платит за него экономика в целом, непомерно велика.

Самые тщательные подсчеты того, во что обходится государственное регулирование, охватывают лишь малую часть реальных убытков. Регулирование – это дорогостоящая, убивающая рост обуза, которая сокращает число инноваций. Контролирующее государство убеждает граждан в том, что оно – единственная сила, отделяющая их от закона джунглей. На самом деле, как мы уже увидели, все обстоит наоборот. Пора уже искоренить всю эту постыдную систему, в которой слепой ведет зрячего, а посредственность вытесняет таланты.

Глава двенадцатая

Антимонопольные законы: уничтожение перспективы

Конкуренция должна вознаграждать компании, которые первыми вводят инновации, выстраивают интегрированные системы и расширяются раньше, чем их соперники.

Доминик Арментано. Антитраст против конкуренции

Ирвинг Тальберг был одним из наиболее успешных кинопродюсеров всех времен. Он был ответственным за выпуск четырех сотен фильмов, и под его руководством Metro-Goldwyn-Mayer стала самой престижной киностудией Голливуда. Доказательством его долгосрочного влияния на киноиндустрию служит Награда имени Ирвина Тальберга, которую Американская Академия кинематографических искусств и наук присуждает «за выдающийся продюсерский вклад в развитие кинопроизводства».

Однако и блестящий продюсер Тальберг иногда ошибался. Известно, что он однажды сказал Льюису Майеру: «Забудь об этом, Льюис, еще ни один фильм про Гражданскую войну не принес прибыли»{160}. Картина о Гражданской войне в США, о которой шла речь, называлась «Унесенные ветром». Кинокомпания MGM упустила шанс продюсировать этот фильм по мотивам бестселлера Маргарет Митчелл, который со временем стал самым кассовым фильмом всех времен{161}.

Тальберг был не единственным гением в Голливуде, которому пришлось кое о чем пожалеть. «Крестный отец», двадцать третий номер в списке самых кассовых фильмов всех времен{162}, мог вообще не появиться на свет. Старшему вице-президенту Paramount Pictures Роберту Эвансу пришлось потратить уйму времени, чтобы убедить студию приняться за производство фильма по мотивам бестселлера Марио Пьюзо. Один из руководителей Paramount Питер Барт сказал Эвансу: «Они просто боятся, Боб… Это очень просто. Это так или иначе фильм про гангстеров и спагетти. Это еще никогда не срабатывало»{163}. А Марлона Брандо чуть было не забраковали при подборе актера на роль Вито Корлеоне. Дино де Лаурентис сказал Чарльзу Блюдорну, генеральному директору головной компании Paramount, Gulf & Western: «Если Брандо сыграет Дона, даже не думайте о премьере в Италии. Его засмеют». Резолюция главного офиса Gulf & Western была еще хуже: «На Брандо в главной роли денег не дадим. Это не обсуждается. Тема закрыта»{164}. Еще один пример того, что даже умнейшие бизнесмены далеко не всегда умеют предвидеть будущее.

Какое еще телевизионное шоу в пантеоне американских развлекательных программ так уверенно занимает свое место, как Monday Night Football? Но председатель телекомпании CBS Уильям Пэйли, один из великих стратегов и даже пророков своей индустрии, в конце 1960-х гг. отказался от предложения запустить вечернюю передачу про профессиональный футбол по понедельникам{165}. Когда канал ABC в конце концов решил выпускать программу о футболе, пивоваренная компания Anheuser-Busch отказалась ее спонсировать. В итоге эксклюзивные права на рекламу пива в Monday Night Football купила Miller Brewing за $5 млн{166}. Программа стала культурным явлением, и превратила пиво Miller в любимое пиво страны. Несчастные руководители Anheuser-Busch вернулись в АВС и сказали, что «заплатили бы любые деньги, чтобы поставить рекламу своего пива в шоу». Конкуренты из Miller, однако, не допустили этого{167}. Бывшая звезда американского футбола О. Джей Симпсон в конце концов стал постоянным комментатором нового шоу – его выбрали потому, что он «нравился сразу, всем и неизбежно»{168}. Его хотели пригласить на главную роль в фильме «Терминатор» (1984 г.), но, по иронии судьбы, роль досталась Арнольду Шварценеггеру, потому что руководители студии решили, что «люди не поверили бы, что такой милый парень, как Симпсон[29], может быть безжалостным киллером»{169}.

Когда у Дэвида Чейза появилась идея телесериала про бандита и его семью, каналы ABC, CBS и NBC единодушно отказались от ее реализации. Идея понравилась HBO, и «Клан Сопрано» положил начало невероятному успеху телесериалов на кабельном телевидению{170}. Однако и про HBO нельзя сказать, что они никогда не ошибались. Одобрив «Клан Сопрано», канал отказался от съемок таких успешных сериалов, как «Во все тяжкие» и «Безумцы», за которые с радостью ухватился канал АМС{171}.

Один из основателей инвестиционного фонда Carlyle Croup миллиардер Дэвид Рубенштейн упустил шанс стать инвестором Facebook на первоначальной стадии{172}. 26 команд НФЛ отвергли квотербека Дэна Марино, прежде чем Miami Dolphins взяли его в состав в 1983 г. Такие игроки, как Тодд Блэкледж, Тони Исон, Кен О'Брайан, попали в НФЛ до Марино, но ни один из них не достиг сравнимых успехов{173}.

История поистине пестрит примерами, когда профессионалы делали ошибки, не умея разглядеть будущее, но как это связано с антимонопольным законодательством? Самым непосредственным образом. Антимонопольное право основано на способности государственных юристов заглядывать в будущее. Считается, что они способны распознать, какая компания сосредоточит в своих руках слишком много власти. Благодаря этому дару ясновидения, антимонопольные законники наделены полномочиями разрушать успешный бизнес, принуждать фирмы разукрупняться, чтобы вытеснить с рынка действительно ценный бизнес до того, как он поглотит их, а также штрафовать компании за слишком высокие или слишком низкие цены на их товары.

Проблема здесь та же самая, что и в других видах регулирования – она коренится в способностях этих надзирателей. Если вы можете предвидеть будущее, вы не будете горбатиться за государственную зарплату. Вы будете работать в частном секторе, и если вы действительно хороши, вы заработаете в разы больше, чем заработали бы, следя за тем, как другие компании используют капитал. Если Ирвинг Тальберг не увидел потенциала фильма «Унесенные ветром», а Уильям Пейли отказался от Monday Night Football, почему мы должны думать, что чиновники могут предвидеть, какой бизнес окажется самым прибыльным и влиятельным?

* * *

В 2010 г. обанкротилась компания Blockbuster Video. Были времена, когда она, с 60 000 сотрудников и более чем 9000 пунктов обмена, царствовала на рынке видеопроката{174}. Как быстро все меняется.

В 2005 г. Blockbuster отказалась от планов покупки конкурирующей сети Hollywood Video после того, как представители антимонопольной политики из Федеральной торговой комиссии предали огласке их план, чтобы предотвратить сделку{175}. Согласно прогнозу ФТК, слияние Blockbuster и Hollywood Video дало бы объединенной компании слишком много влияния на рынок, что создавало возможность поднять цены на ее услуги. В итоге Hollywood Video объединилась с другим своим конкурентом Movie Gallery только для того, чтобы прекратить свою деятельность в 2010 г., когда Movie Gallery объявила о банкротстве{176}.

Blockbuster Video обанкротилась не из-за конкуренции с другими сетями видеопроката, а из-за того, что в этой индустрии произошли серьезные изменения. Антимонопольные чиновники, которые заблокировали для Blockbuster возможность слияния с ее соперником, совсем упустили из виду реальный, «подрывающий основы» фактор – фактор Рида Хастингса.

В 1997 г. Хастингс не вернул вовремя видеокассету с фильмом «Аполлон-13» в местный Blockbuster, за что был оштрафован на $40.

Два года спустя Хастингс основал Netflix{177}. Новая компания из калифорнийского Лос-Гатоса усовершенствовала модель Blockbuster. Во-первых, клиенты больше не были привязаны к пункту проката. Они получили возможность выбирать видеокассеты или диски на сайте компании и получать их по почте, часто в течение одного дня, благодаря сети складов по всей стране. Во-вторых, клиенты могли держать у себя фильмы столько, сколько хотели. Netflix брала фиксированную плату за месяц, что избавило клиентов от неудобств и расходов, с которыми приходилось сталкиваться в обычном видеопрокате. Однако, несмотря на эти усовершенствования, вплоть до 2000 г. у Netflix было множество проблем. Был момент, когда Blockbuster Video могла бы купить Netflix за $50 млн, но упустила эту возможность{178}.

Пока антимонопольные чиновники прилагали все свои силы, чтобы помешать Blockbuster обрести слишком большой потенциал через слияние с другими сетями видеопроката, на рынке появилась крошечная компания Netflix и вскоре заняла уверенное положение в индустрии. Самые громкие названия американского видеопроката давно забыты, а компания-аутсайдер, о которой ФТК не имела ни малейшего понятия, смогла полностью изменить принципы этого бизнеса.

Акции Netflix сегодня в большой цене. Но Рид Хастингс хорошо помнит, как он сам однажды застал врасплох некогда успешную сеть Blockbuster. Поэтому его следующей инновацией стало потоковое видео, благодаря которому больше не нужно ждать, пока диск придет по почте. Возможно, настанет день, когда другой предприниматель сделает модель Netflix устаревшей, и могу поспорить, что антимонопольные чиновники вновь не увидят, что этот бизнес вот-вот развалится.

На самом деле слияние Blockbuster и Hollywood Video могло бы позволить новообразованной компании соперничать с Netflix, но, благодаря высокомерию антимонопольных надзирателей, мы этого никогда не узнаем. Вместо этого инвесторы начинают изучать новичков в секторе видеопроката, таких как Roku, Apple TV и Amazon Prime, соперничавших с Netflix. В то же время Netflix заявляет о себе в производстве контента. Пока масштаб ограничен, но нетфликсовские телесериалы «Карточный домик» и «Оранжевый – хит сезона» стали популярными и заслужили одобрение критиков. Если Netflix сделает с голливудской моделью то же самое, что с моделью видеопроката Blockbuster, это будет еще одной насмешкой над антимонопольным регулированием. А быть может, Netflix предпочтет купить киностудию? Позволят ли это компании чиновники? Остается только надеяться.

Государственные контролирующие органы не позволили Blockbuster купить Hollywood Video, но при определенных обстоятельствах они могут «расщедриться». Конечно, это ловушка. Регулятор разрешает компаниям объединяться, только если в результате этого они станут слабее на рынке. 12 ноября 2013 г. Министерство юстиции одобрило слияние авиакомпаний American Airlines и US Airlines. Однако «добро» было дано потому, что объединенная компания отказывалась от своих прав на контролирование выходов к посадке в самых загруженных аэропортах США, продав доступ к вожделенным «гейтам» в Международном аэропорте имени Рейгана в Вашингтоне и в нью-йоркском Ла Гардиа за $425 млн{179}. Две авиакомпании объединились, чтобы стать более конкурентоспособными, а результат оказался противоположным.

Принудительное отторжение капитала – норма в сегодняшних слияниях, хотя элементарная экономическая логика побуждает владельцев акций компании объединять ее с другой компанией, чтобы максимально увеличить прибыль. Но чиновники, кажется, поставили себе целью вынудить компании кастрировать самих себя перед тем, как объединиться. Все это основано на наивном предположении, что завтрашняя ситуация на коммерческом рынке будет отражать ситуацию сегодняшнюю. Проблема в том, что такое случается крайне редко.

В 2000 г. Интернет-провайдер America Online (AOL) объявил о слиянии с медиагигантом Time Warner. Рыночная стоимость бизнеса AOL вдвое превышала стоимость Time Warner{180}, и любимец Интернета казался непотопляемым. Слоган компании гласил: «AOL везде». Журналист Норман Соломон предупреждал о «зависимости», в которую попадут потребители, поскольку объединенную компанию будет «невозможно остановить»{181}. Начитавшись панических статей, чиновники ФТК в итоге целый год тянули с разрешением на сделку{182}.

В апреле 2002 г. объединенная компания объявила, что потеряла $54 млрд; спустя год эта сумма выросла до $99 млрд. К сентябрю 2003 г. когда-то преуспевающая компания AOL выглядела как реликт на фоне постоянно развивающихся коммуникационных технологий, и Time Warner исключил AOL из своего названия{183}. Тед Тернер, основатель CNN и крупнейший индивидуальный владелец акций объединенной компании, потерял 80 % их стоимости, что составило $8 млрд. Этой непостижимой сделке были посвящены две книги с характерными названиями «Поспешишь – людей насмешишь» и «Где-то здесь должна быть пони»[30], разворачивающие перед нами хроники этого финансового поражения{184}.

Почти четырнадцать лет спустя после того, как распался альянс AOL/Time Warner, компания-оператор кабельного телевидения Comcast объявила о своих планах купить Time Warner за $45 млрд. Антимонопольные паникеры будто по команде подняли шум. «Покупка Time Warner компанией Comcast грозит серьезными неприятностями», – предупреждал Business Insider, а газета Arizona Daily Star вторила: «Многие опасаются, что слияние этих компаний приведет к возникновению монополии»{185}. Предыдущее слияние Time Warner весьма наглядно продемонстрировало, какое это рискованное дело – предсказывать появление монополий, но уверенность сторонников антимонопольной политики в том, что правительственные чиновники могут предвидеть будущее, это нисколько не поколебало.

Конкуренция может возникнуть там, где ее совсем не ждут. В Blockbuster не могли и представить, что именно Netflix, которую они не захотели купить даже по самой дешевой цене, приведет к закату их компании. Если бы руководство книготорговой сети Borders предвидело, что Amazon возьмет верх над их главным конкурентом Barnes & Noble, оно бы начало заниматься Интернет-продажами книг вместе с Джеффом Безосом. Антимонопольный регулятор, опасаясь, что, приобретя Time Warner, Comcast получит привилегии монополии, определенно заставит его плясать под свою дудку.

В конце концов на слияние идут ради выживания. Компании должны приспосабливаться к неопределенному бизнес-климату будущего, и здесь ограничение возможностей более крупного бизнеса действовать в интересах акционеров непродуктивно и нецелесообразно. Антимонопольное регулирование не поощряет конкуренцию, оно скорее превращает успешные компании в легкие мишени для манипуляций.

Блокировка слияний отнимает у экономики необходимую информацию, которая делает возможным экономический рост. Если бы будущее было прозрачным, каждый был бы миллиардером. Но поскольку будущее туманно, антимонопольные органы надзора должны оставить бизнес в покое и предоставить компаниям возможность конкурировать между собой без ограничений. Кто-то добьется успеха, кто-то потерпит поражение, но в этом и заключается смысл. Решения рынка позволяют быстрее распределять ограниченный капитал и вкладывать его в новые идеи.

Новые рынки появляются постоянно, но антимонопольные организации могут реагировать только на вчерашний рынок. Microsoft производит программное обеспечение, а Dell выпускает компьютеры, но если бы они захотели объединиться, им не миновать антимонопольных законов. У слияния между телевизионными каналами, такими как ABC и NBC, тоже нет шанса. Microsoft запоздал со своими поисковиками, поэтому сейчас Google намного популярнее, чем Bing. Microsoft в конце 1990-х гг. спас Apple от банкротства, но iPod с легкостью победил майкрософтовский MP3-плеер Zune. Apple также опередила Dell с ноутбуками и планшетами, которые в итоге, возможно, полностью заменят стационарные компьютеры. У телеканалов ABC и NBC множество зрителей и огромное количество контента, но как показал «запойный» стриминговый просмотр «Карточного домика» на Netflix, те источники контента, для использования которых не нужно телевидение, обещают только набирать обороты. Правительственные чиновники не способны предвидеть развитие этих рынков, с их стороны смешно даже пытаться сделать это.

Встает и вопрос убытков. Генри Хэзлитт проницательно заметил: «Область одной профессии может расширяться только за счет других профессий»{186}. То есть невозможно заниматься всем сразу. Но если бы Microsoft и Dell должны были бы объединить свою работу, некоторые из их ограниченных ресурсов оказались бы высвобождены для работы над новыми линейками товаров. К чему привело бы подобное слияние? Этого мы просто не знаем – вспомните AOL/Time Warner.

Антимонопольная политика печально известна своей противоречивостью и непоследовательностью. В конце 1990-х гг. надзиратели из Министерства юстиции постоянно держали Microsoft под прицелом. Если бы гигант программного обеспечения сделал доступ к браузеру Internet Explorer, встроенному в Windows, платным, он бы определенно столкнулся с правительственным судебным иском за «монополизм» в области программного обеспечения с целью обмана клиентов. Однако бесплатное включение браузера в пакет Windows было названо «грабительским». Сегодня акции Microsoft Internet Explorer теряют в цене из-за Mozilla Firefox и Google Chrome, что доказывает, что вся эта суета вокруг угрозы возникновения монополий была напрасной.

Антимонопольное регулирование поддерживается боязнью монополизации. Если компания станет слишком крупной или получит слишком большую долю рынка, она поднимет цены. Эта обеспокоенность на первый взгляд кажется оправданной, но она оторвана от реальности. Создав такие уникальные продукты, как iPod, iPhone и iPad, Apple получила пресловутое монопольное положение на рынке буквально «из ничего». Но, вместо того, чтобы поднимать цены на эти устройства, Apple все время снижает их. Причина очень проста: прибыли Apple привлекают подражателей и инноваторов, то есть, конкурентов.

Бизнес, который получает монопольное положение (а монополия в условиях рыночной экономики – это ненадолго), удерживает свою долю на рынке, отнюдь не выжимая из своих клиентов последний грош. Такая компания скорее изо всех сил будет совершенствовать свою продукцию и снижать цены, чтобы занять как можно большую часть рынка, несмотря на появление конкурентов. Снижая цены на свои гаджеты и предлагая бесплатные сервисы, Apple действует в собственных интересах.

Самым известным «монополистом» был Джон Рокфеллер, который начал продавать керосин в 1870 г., освещая темные жилища. В 1870 г. его компании Standard Oil принадлежали 4 % рынка продаж керосина, а к 1890 г. – уже 85 %. Если бы логика сторонников антимонопольного регулирования работала, цены на керосин взлетели бы вместе с долей Рокфеллера на рынке. На самом же деле цены на керосин упали с 30 центов за галлон в 1869 г. до 9 центов в 1880 г. и до 5,9 центов в 1897 г.{187} Компании не добиваются успеха, устанавливая заоблачные цены. Напротив, они энергично ищут способы увеличить прибыль с помощью улучшения продукции при постоянно снижающихся ценах. Рокфеллер разбогател, выполняя запросы рынка, – сначала американцам требовался керосин, потом топливо для автомобилей, которых становилось все больше. Обнаружив потребительский спрос, Рокфеллер не отвлекался на борьбу с конкурентами. В 1911 г., когда Standard Oil занимала позицию «незаконной монополии», в Америке работали 147 нефтеперерабатывающих заводов, конкурирующих с Рокфеллером. Антимонопольные правительственные органы начали преследовать Standard Oil, когда она производила всего 9 % всей американской нефти{188}. Точно так же, сто лет спустя преследовали компанию Microsoft в тот самый момент, когда новые фирмы уже начали оспаривать ее превосходство на рынке.

Можете быть уверены: государственные контролирующие органы всегда опаздывают со своим решением предполагаемых «проблем», которые неизменно решаются простой рыночной конкуренцией. Повторюсь: если бы чиновники могли предвидеть поведение рынка, они бы не были чиновниками.

История концерна General Motors – хороший пример абсурдности домыслов и претензий, которые выдвигают монополиям. В 1952 г. Джон Гэлбрейт[31] утверждал: «Решения, принимаемые General Motors по поводу мощности, дизайна, цены, запуска новых моделей, времени выпуска и множества других деталей, касающихся автомобилей, окончательны. Никакие апелляции не принимаются. Здесь не идет речь о карьере или репутации какого-нибудь чиновника». В 1976 г. два высокопоставленных менеджера компании American Motors заявили, что если рост GM не прекратится, «они займут весь рынок. Если они захотят вытеснить к 1980 г. абсолютно всех, то остановить их может только правительство»{189}.

Правительство не остановило GM. В этом не было необходимости. К 2008 г. «непобедимый» автопроизводитель оказался в таком бедственном положении, что вынужден был сам просить финансовой поддержки у правительства. Когда-то GM получал большие прибыли, но на свободном рынке чужие прибыли привлекают имитаторов и инноваторов. «Подсечки», сбившие с ног гиганта GM, умеют делать и в других сферах. Настанет время, и кто-то заставит спуститься с пьедестала таких лидеров, как Apple, Netflix и Amazon. Рынок способен сделать то, что не по силам антимонопольным чиновникам.

Скептикам следует обратиться к классической книге «В поисках совершенства»[32]. Написанная в 1982 г. и содержащая описание бесценного опыта 43 ведущих американских компаний, она мгновенно разлетелась с книжных прилавков. Каждый хотел знать, что же делали успешные бизнесмены, чтобы удержаться на вершине. Тем не менее два года спустя после выхода книги 14 из этих компаний столкнулись с серьезными финансовыми затруднениями{190}. По сути дела антимонопольная политика использует всю мощь государства, чтобы сделать совершенное менее совершенным. Она создает препятствия экономической эволюции. История показывает, что конкуренция на рынке делает работу антимонопольных организаций излишней.

Нам нужно задать самим себе пару важных провокационных вопросов. Что предпочтительнее: слабые компании, вроде GM и Citigroup, которые нуждаются в поддержке налогоплательщиков, чтобы продолжать вести бизнес, или сильные компании, такие как Microsoft и IBM, которые могут справиться с трудностями сами? Если рынки сами преуспевают в уничтожении мощных компаний, представители антимонопольных организаций никому не нужны. И потом, что не так с монопольными прибылями? Разве желание получить монополию на прибыль недостаточно хорошая причина, чтобы вообще начать заниматься бизнесом? Если бизнес достиг монопольного положения, значит, он полностью удовлетворяет запросам рынка. Именно потребители предоставляют бизнесу долю на рынке, и если компания получает большую долю, значит, она лучше других отвечает запросам потребителей. Бизнес растет из-за большого спроса на его продукцию. Но положение крупных компаний может пошатнуться, поэтому состав группы успешных компаний быстро изменяется.

Монопольные доходы полезны тем, что они демонстрируют амбициозным предпринимателям, какие деньги можно заработать, закрепившись в прежде неизвестной им сфере рынка. Без этих «маяков» инвесторы, предприниматели и компании не знают, где больше прибыль на вложенный капитал. Поэтому когда антимонопольные чиновники портят жизнь компаниям, успешно прокладывающим путь, те уходят с рынка, а мы остаемся в кромешной темноте, где слепой ведет слепого.

Глава тринадцатая

Вывод: не списывайте со счетов бросивших учебу разносчиков прессы

Эти ребята из Google хотят стать миллиардерами и рок-звездами, ездить на конференции и все такое. Посмотрим, будут ли они гореть желанием заниматься своим бизнесом через два-три года.

Билл Гейтс o Google, 2003 г.{191}

В 1970-е гг. Роланд Свенсон бросил учебу в Техасском университете, решив «получить степень в области рок-н-ролла». В Остине полным-полно молодых людей, надеющихся найти себя в музыке. Однако в возрасте почти 31 года Свенсон, похоже, все еще оставался «двадцатилетним», подрабатывая корректором и разнося по общежитиям популярные у студентов «альтернативные» еженедельники{192}. Большинство людей, взрослея, расстаются со студенческим образом жизни, но Свенсон застрял в нем. Ни одно из опробованных им в первые тридцать лет жизни занятий не предвещало ему успеха.

Но люди умеют удивлять. В 1994 г. Курт Уорнер расфасовывал продукты в магазине «все по 5,50» после того, как его отказались взять в команду Green Bay Packers. Но Уорнер не оставлял мечту стать квотербеком, играл в младших футбольных лигах, и в конце концов привлек внимание тренеров St. Louis Rams, которые подписали с ним контракт. К 2000 г. Уорнер был признан «Самым ценным игроком» НФЛ и привел свой клуб к завоеванию Суперкубка{193}.

На рубеже 1990-х и 2000-х гг. Кэтрин Стокетт была рядовым сотрудником нью-йоркских журналов (я знаю это, потому что мы были и остаемся друзьями), пока не переехала с мужем в Атланту в 2003 г. Она была симпатичной и остроумной женщиной, но никто из тех, кого я знал, не мог подумать, что ее ждет международная известность. Написав роман о напряженной обстановке в штате Миссисипи, предшествующей борьбе за гражданские права, она получила, как она однажды написала мне, «ШЕСТЬДЕСЯТ (60) отказов от издательств». Но ее настойчивость дала плоды. Роман «Прислуга» стал бестселлером, а снятый по нему фильм принес крупные кассовые сборы.

Вернемся к Свенсону. В 1996 г. он убедил своих боссов организовать музыкальный фестиваль South by Southwest, известный сегодня под названием SXSW. Первый фестиваль собрал 700 человек, сейчас на него приезжают более 70 000 зрителей, и на протяжении девяти дней в марте рестораны, бары и отели Остина переполнены. Фестиваль стал одним из самых крупных музыкальных событий в стране.

Все эти истории напоминают нам о том, что трудно угадать не только каким окажется будущее, но и кто изменит его. Антимонопольная политика исходит из прямо противоположной идеи – что будущее известно наперед.

Чрезвычайно сложно предвидеть, кто из этих, на первый взгляд, обычных людей однажды получит всемирное признание. Не менее сложно угадать, какая из нынешних историй успеха завтра будет заслуженно забыта. Антимонопольные законы основаны на ошибочном убеждении, что настоящее предсказывает будущее. Свенсон, Уорнер и Стоккет – живые аргументы, опровергающие эту дурацкую идею.

Антимонопольные законы пытаются регулировать нормальную работу рынка, в которой каждую секунду принимается бесчисленное количество решений. Любое предприятие может потерпеть крах под влиянием миллиона разных противоречивых обстоятельств. Как говорится, «никто ничего не знает».

В 2000 г. Марк Цукерберг был старшеклассником в Нью-Гемпшире, а в 2010 г. стал основателем Facebook, зарабатывающим миллиарды. Создав самую большую в мире социальную сеть, Цукерберг далеко опередил, например, MySpace, социальную сеть, принадлежащую медиагиганту News Corp.

Неожиданно превратившись в главную социальную сеть, Facebook в 2014 г. за $19 млрд приобрела компанию WhatsApp, разработавшую мессенджер для мобильных устройств. Один из учредителей WhatsApp Ян Кум, украинский иммигрант, попав в Калифорнию в возрасте 16 лет, он с матерью жил на пособие, включая талоны на еду{194}. Как написал в The Wall Street Journal Гордон Кровитц, WhatsApp был компанией, «о которой мало кто из регуляторов вообще знал»{195}. Бизнес развивается быстро, меняя направления с ошеломительной скоростью и доказывая, что сейчас все труднее и труднее предвидеть, кто следующим совершит что-то выдающееся.

Регулирование – это экономический эквивалент предположения, что менее расторопные защитники из команды Appalachian State смогут постоянно успешно противостоять более быстрым нападающим Michigan Wolverines. На самом деле даже не так. Регулирование предполагает, что тренер команды Appalachian State точно знает, куда попадет мяч. Не так уж много тренеров способны предвидеть такое, но если они могут это делать, им все равно нужны будут блестящие, талантливые игроки, готовые сыграть соответствующим образом.

И точно так же, как Michigan Wolverines будет с завидным постоянством обыгрывать Appalachian State, наиболее талантливые представители мира коммерции всегда будут на несколько шагов опережать тех, кто должен их контролировать. Даже те, кто искренне убежден, что Goldman Sachs, Coca-Cola и Pfizer нуждаются в государственном регулировании, не могут не согласиться с несколькими неоспоримыми фактами. Сильные компании уже являются объектами надзора лучших «контролеров» – конкурентов и клиентов. Более того, те, кто одобряют государственное регулирование, редко обладают способностями, необходимыми хотя бы для того, чтобы получить приличную работу в частном секторе.

Бывший управляющий банком BB&T Джон Эллисон любит говорить, что «хотя правительство не может сделать нас всех равными, оно может сделать нас всех ничтожными». В самом деле, государственное регулирование и враждебное отношение к доходам на протяжении столетий делали талантливых людей беднее и беднее. В Китае людям пришлось столкнуться, как с кошмаром навязанного властями равенства, так и с примерами ошеломительного накопления богатств, которое начинается, как только правительство отступает в сторону.

Регулирование не просто постоянно терпит поражение; оно просто не может работать. В чем оно преуспевает, так это в ослаблении компаний – принуждая их тратить время и деньги на соответствие правительственным постановлениям, вместо того, чтобы приносить пользу клиентам и акционерам. Мы должны избавиться от регулирующего государства не потому, что хотим произвола неуправляемого бизнеса над гражданами (такого не может случиться), но как раз потому, что мы хотим, чтобы бизнес полностью сосредоточился на удовлетворении потребностей граждан.

Часть третья

Торговля

Глава четырнадцатая

«Дефицит торгового баланса» – наша награда за ежедневные походы на работу

На самом деле международные сделки всегда сбалансированы. Это факт.

Роберт Бартли. Семь тучных лет

Покойный британский писатель Джеффри Бокка написал много разных произведений, в том числе биографию Уинстона Черчилля, книгу о гедонистическом образе жизни в Европе под названием «Бикини Бич: Ривьера» и даже книгу о современной американской трагедии «Убийство Дж. Ф. К.».

Бокка также прожил некоторое время в Москве в десятилетия, предшествующие падению коммунизма. В результате получилась очаровательная книга о его жизни в советской России, которую он назвал «Московские сцены». Если хотите по-настоящему прочувствовать рутинный труд и бедность, которые определяли общественный уклад в странах, лишенных рынков, торговли и права на собственность, книга Бокка вам как раз подойдет.

Вот очень показательное описание похода в ресторан из книги «Московские сцены»:

«Едва я сел за столик, как старший официант – здоровенный блондин бандитского вида в черном костюме и бабочке на резинке, бросился ко мне и протянул меню – в жирных пятнах и такое потрепанное, что из него выпадали страницы. Я знал меню наизусть. Оно не менялось по меньшей мере лет двадцать пять. Мне хотелось начать с борща. Но старший официант, задачей которого сегодня вечером было продать икру, взял меню из моих рук и открыл его на странице с икрой»{196}.

Затем между клиентом и официантом начался спор, который шокировал бы любого, кто привык ходит в рестораны там, где правит рынок. Бокка хотел борща, но угрюмый официант продолжал настаивать, чтобы он заказал икру. Посовещавшись с коллегой и спросив у него, обслуживать ли капризного клиента вообще, официант почти приказал ему заказать котлету по-киевски, несмотря на то, что Бокка хотел говяжье филе. Официант, в описании Бокки, вел себя как тип, вышедший из исправительного учреждения; впрочем, он мог им и быть, поскольку обслуживание столиков в этом антиутопическом обществе было самой низкооплачиваемой и непрестижной работой{197}.

Бокка так и не получил еду, которую просил, но описание этого визита может многое рассказать о чудесах торговли. Кроме него за соседним столиком сидела симпатичная пара. Они принесли с собой в ресторан «дворники», щетки-стеклоочистители, – весьма любопытно. «Дворники» служили символом высокого социального статуса в Москве. Они означали, что у вас есть машина. А «дворники», оставленные на автомобиле, были легкой добычей для воров{198}.

В капиталистической и даже в смешанной экономике люди производят, чтобы потреблять. Но в СССР, когда работники производили что-то ценное, им нечего было покупать взамен. В стране было очень мало «излишков торгового баланса», что всегда восхваляют экономисты, но не было и «дефицита торгового баланса», чего экономисты не одобряют. В СССР не было дефицита торгового баланса, потому что нечего было покупать. Полки в государственных магазинах были практически пусты.

В 1970-е гг. американцам пришлось столкнуться с очередями за бензином, что было результатом правительственного контроля цен на него, но жизнь здесь была райской по сравнению с жизнью в СССР, где очереди стояли за всем. В 1976 г. Хедрик Смит писал в своей книге «Русские», которая проливала свет на жизнь в Советском Союзе: «Вообразите (очереди за бензином) везде, все время, и вы поймете, что советский шопинг – это как круглогодичная предновогодняя суматоха»{199}.

Американцы в 1970-е гг. носили джинсы, чтобы выглядеть нарочито небрежно и даже бедно. В Советском Союзе джинсы были признаком достатка и, если перевести в доллары, продавались на черном рынке по $106 за пару (тогда это были большие деньги){200}. Сатирик О'Рурк предположил, что ужасно пошитые болгарские джинсы больше, чем что-либо еще, приблизили окончание холодной войны.

Забавно, что у русских как раз очень хорошо получается экономить и накапливать сбережения. Смит имел доступ к информации, что сбережения в СССР выросли с 91 млрд руб. в 1975 г. до 165 млрд руб. в 1981 г.{201} Но в отсутствие действующего рынка не происходило перераспределения денег от тех, кто их накапливал, к предпринимателям. Русские ничего не могли сделать со своими сбережениями и не получали никакой награды за свои дисциплину и благоразумие. Максимум на что они могли надеяться, это поехать за границу и что-нибудь там купить.

Британский дипломат Нигель Блумфилд рассказывал Смиту, что русские за пределами своей безрадостной страны, «распрямлялись как сжатые пружины, давая себе волю в магазинах, которые были для них рогом западного изобилия». Вместо того, чтобы путешествовать и осматривать достопримечательности, «русские возвращались донельзя нагруженными новыми платьями, брюками, туфлями, рубашками, радиоприемниками, всем, чем только можно»{202}. Советские люди стремились попасть за границу не только для того, чтобы относительно свободно вздохнуть, но и для того, чтобы походить по магазинам. Приехав домой, они могли продать эти товары по гораздо более высоким ценам своим менее привилегированным соотечественникам, у которых были деньги, но некуда было их тратить.

Чтобы увидеть драму советских потребителей во всей красе, можно просто посмотреть фильм с участием Робина Уильямса «Москва на Гудзоне» (1984 г.) про русского музыканта, который сбегает в США в универмаге Bloomingdale's на Манхэттене. В начале фильма он идет через супермаркет, полки которого заставлены товарами. Привыкший к пустым полкам магазинов, которые были нормой в Советском Союзе, посетитель от избытка чувств падает в обморок.

Журналист The Wall Street Journal Мэри О'Грэйди описала похожую ситуацию в Латинской Америке. Объясняя необходимость Соглашения о свободной торговле между государствами Центральной Америки и США от 2005 г., она предлагает точку зрения на импорт, которая часто ускользает от профессиональных экономистов, зацикленных на вреде продажи иностранных товаров на американском рынке. Импорт – это хорошо, настаивает О'Грэйди, и соглашения о свободной торговле, целью которых является включение стран Центральной Америки в торговые отношения, помогли бы «этим странам получить доступ к импорту»{203}. Возвращаясь к различным российским примерам, «импорт», неважно откуда – из соседнего города или страны на другом конце мира, – это и есть цель работы. Люди производят, чтобы иметь возможность потреблять.

Но у относительно бедных граждан Центральной Америки не так уж много товаров, которые они могут купить в обмен на свой труд. Они пытаются как-то компенсировать это с помощью родственников, которым посчастливилось жить в США, – те привозят с собой плоды американского изобилия, когда едут домой. Вот как О'Грэйди описывает рейсы в Центральную Америку:

«Забудьте про „ручную кладь“ на рейсах в Тегусигальпу, Сан-Педро-Сула или Манагуа. На этих рейсах вся кладь „тягловая“. Пассажиры, стар и млад, тащат перегруженные тележки и узлы размером с холодильники к самолетам. Незнакомцы помогают друг другу, чтобы вместе, ворча и потея, протащить добытые трофеи в проходах между креслами»{204}.

Жители Гонконга, напротив, нисколько не страдают от нехватки товаров. Основанный в 1842 г. как британская колония по Нанкинскому договору, Гонконг когда-то называли «бесплодной скалой» из-за практически полного отсутствия минеральных ресурсов (нефти, меди, олова и пр.) и плодородной земли. Несмотря на то, что в Гонконге нет природных богатств, это одно из самых богатых мест на земле, благодаря его безмерно амбициозному народу{205}.

Гонконг полностью зависит от импорта нефти, продуктов питания и бытовой техники. Однако он процветает именно потому, что жители импортируют все это из других стран. На почти полностью свободном рынке Гонконга практически каждый товар в мире может дойти до покупателей без налоговых сборов. Американцы, которые путешествуют за границей, бродят по магазинам «дьюти фри» в аэропортах, чтобы купить товары без пошлин. А Гонконг – это целый «дьюти фри» остров, и его высокопродуктивные жители обменивают плоды своего труда на изобилие всего остального мира.

В Гонконге – богатом обществе трудолюбивых людей с бесконечными потребностями – огромный «торговый дефицит». Экономисты не одобряют «торговый дефицит», однако Гонконг – это их идеал. Как объяснить эту загадку? Во-первых, государства не занимаются торговлей. Этим занимаются отдельные люди. США – первая экономика мира, и у нее огромный ежегодный «торговый дефицит», но «США» не занимаются торговлей. Торгуют люди, живущие в США. Средний уровень доходов американцев один из самых высоких в мире, и вследствие этого они сами – ненасытные потребители.

Экономика – это то, что касается личности. Если мы рассмотрим идею «торгового дефицита» на индивидуальном уровне, мы увидим: то, что кажется экономически дестабилизирующим, на самом деле приносит выгоду. В моем случае я продаю «излишки» своим работодателям – Forbes, RealClearMarkets, Toreador Research & Trading. Они больше покупают у меня (мой труд), чем я у них. Но затем я забираю «сальдо» (свою зарплату) и оплачиваю жилье, одежду и еду. Я поддерживаю постоянный торговый дефицит с моим арендодателем, магазином одежды и продуктов. Беспокоит ли меня, что в моих коммерческих взаимоотношениях с продуктовым магазином я только покупаю, а магазин только продает? Конечно нет. Мой торговый дефицит – это мое вознаграждение за производство. Некоторые предпочитают сохранять излишки, но, как мы увидели, сбережения никогда не уменьшают общественное потребление. Они просто, будучи положенными на банковские депозиты, передают возможность потреблять другим людям или переходят к бизнесу, которому нужны средства для развития, в виде займов тех же самых банков, или, что не менее важно, оказываются на счетах по вкладам с процентами, брокерских счетах и т. д. В любом случае излишек и дефицит уравновешиваются.

Давайте поднимем этот анализ на один уровень выше индивидуального. Нью-Йорк – один из самых богатых городов мира. Здесь живет больше миллиардеров, чем где-либо еще на земле. Как сказал когда-то писатель Кен Аулетта: «Для тех, кто наделен талантом, этот город – решающий экзамен»{206}. Торговый «дефицит» Нью-Йорка огромен, потому что его жители «импортируют» большую часть того, что они потребляют, со всех концов США и остального мира. Когда-то город был заполнен фабриками, но производители уже давно покинули его. Бывшие фабрики – это роскошные лофты и рестораны для богатых ньюйоркцев.

Кремниевая долина соперничает с Нью-Йорком по числу миллиардеров и уровню торгового дефицита. Хотя люди покупают продукцию Apple, Intel, Oracle, заводы, на которых производится эта продукция, находятся в других странах. Несмотря на очевидный недостаток производства, обитатели Кремниевой долины, как и жители Нью-Йорка и Гонконга, прекрасно без него обходятся. Почему? Газеты регулярно выходят с пугающими заголовками о торговом дефиците, хотя богатые люди живут в условиях огромного торгового дефицита. Где же объяснение? Ответ гораздо проще, чем кажется.

Импортирование обуви из Италии, телевизоров из Японии и бананов из Гватемалы называется «торговлей», но продажа акций американских компаний иностранцам называется «иностранными инвестициями». Здесь и кроется разгадка бесполезной бухгалтерской абстракции, которая называется «торговым дефицитом». На самом деле такого явления просто не существует. Говоря проще, мы можем покупать эту обувь, телевизоры и бананы из других стран потому, что США каждый день получает огромный приток иностранных инвестиций, благодаря покупке акций американских инновационных компаний. Мы экспортируем акции наших ведущих компаний, а в обмен на эти акции импортируем вещи, которые производит остальной мир. Так формируется торговый баланс.

Вот в чем вся прелесть свободной торговли. Технарь из Кремниевой долины не должен волноваться о фасоне костюмов, как и финансист из Нью-Йорка или Гонконга. Эту работу они предоставляют выполнять портным из Лондона, и их возможность выносить пошив костюмов «на аутсорсинг» означает, что они могут максимально эффективно использовать свое время для работы над программным обеспечением. Более того, финансисты из Нью-Йорка и Гонконга могут тратить свое время на поиски финансирования, необходимого для реализации идей разработчиков программного обеспечения на рынке.

Инвесторы ищут таланты, поэтому неудивительно, что в богатых местах возникают «торговые дефициты». Но «дефицит» в торговле – признак того, что инвесторы придают большое значение работе, которую делают в Кремниевой долине, Нью-Йорке и Гонконге. Они имеют возможность много «импортировать» как раз потому, что могут «экспортировать» акции компаний, которыми владеют или на которые работают.

Говоря о торговле, не следует забывать о здравом смысле. Улицы Нью-Йорка полны магазинов и бутиков, продающих товары самых известных брендов в мире, а витрины магазинов в центре Детройта заколочены досками. Производители товаров и услуг отправляют свои товары в Нью-Йорк не потому, что они бедны, а наоборот.

Как пишет Роберт Бартли в книге «Семь тучных лет»: «Настоящая загадка: зачем нам вообще эти цифры? Если бы мы собирали похожую статистику в пределах Манхэттена, обитатели Парк Авеню ночей бы не спали от беспокойства о своем торговом дефиците»{207}. Действительно. Жители Нэшвилла не уделяют никакого внимания торговому «балансу» с Сиэтлом, равно как и торговому «балансу» с Шанхаем. Вся торговля сбалансирована. Торговый «дефицит» с близкими и далекими производителями – это награда за производительность каждого из нас.

Глава пятнадцатая

Сравнительное преимущество: мог ли Леброн Джеймс играть в НФЛ?

…Мы не должны забывать о том, что товары в итоге всегда покупаются за товары. Нам выгоднее использовать наши производительные силы не в тех отраслях, где иностранцы нас превосходят, а там, где мы превосходим самих себя, а на произведенный продукт покупать нужное у других…

Жан-Батист Сэй[33]. Рассуждения о политической экономии

Форвард клуба Cleveland Cavaliers Леброн Джеймс – сегодня лучший баскетболист в мире. Девять раз входил в первую сборную всех звезд НБА, четырежды признавался самым ценным игроком НБА, он двукратный олимпийский чемпион и двукратный чемпион НБА. Джеймс – это современный Майкл Джордан. Если смотреть еще дальше, он – Оскар Робертсон или Элджин Бэйлор современной НБА.

При росте 203 см и весе 113 кг Джеймс обладает сложением, координацией и прыгучестью, которые могли бы сделать его успешным принимающим игроком Национальной футбольной лиги. Многие профессиональные футболисты говорили, что Джеймс мог бы играть в НФЛ и даже стал бы звездой{208}. Чаще всего идеальной для него позицией называют тайт-энд (третий крайний от центра в линии нападения). Но если бы Джеймс вложил свой талант в НФЛ, это нарушило бы экономический принцип сравнительного преимущества. Вероятно, Джеймс может играть в НФЛ, но ему пришлось бы заплатить за это своим титулом лучшего баскетболиста в мире.

С точки зрения одного только заработка, это никчемная идея. Роб Гронковски, один из лучших тайт-эндов НФЛ, зарабатывает примерно $9 млн в год{209}. Джеймс, которому, по мнению некоторых, недоплачивают, зарабатывает $19 млн в год за то, что он лучший{210}. Конечно, сравнение с Гронковски подразумевает, что Джеймс занял бы лидирующую позицию среди тайт-эндов. Двадцать пятый в списке самых высокооплачиваемых тайт-эндов – Брэндон Петтигрю зарабатывает $1,2 млн{211}, а многие другие и того меньше.

Если бы Джеймс поделил свое время между двумя видами спорта, его общая годовая зарплата, вероятно, снизилась бы, даже при получении зарплат от обеих команд. Ни одна команда НБА не подпишет контракт на крупную сумму с игроком, который каждый сезон рискует своим телом в НФЛ. Кроме того, профессиональные футболисты и баскетболисты обычно восстанавливают натруженные ноги во время межсезонья. Джеймс истощал бы свои силы к каждому новому сезону НБА, даже если бы заканчивал сезон НФЛ без травм.

Идея о «переходе» Леброна Джеймса в НФЛ с экономической точки зрения выглядит еще сомнительнее, если принять во внимание прочие его доходы. Согласно сообщениям прессы, он зарабатывает еще $40 млн в год за рекламу продукции Nike, Coca-Cola, Samsung и McDonald's{212}. Он получает этот доход потому, что он лучший в мире баскетболист. Если бы он играл еще и в футбол, он бы не был лучшим.

С другой стороны, есть Тони Гонсалес, который завершил карьеру в НФЛ после сезона 2013 г. Гонсалес – почти определенно первый кандидат в Зал славы НФЛ на выборах 2019 г.

В университете Гонсалес не только играл в футбол, но также был блестящим баскетболистом. Он мог бы попасть в НБА, где, вероятно, был бы весьма средним игроком. Годовая зарплата среднего игрока НБА, между прочим, не так уж плоха – $5,5 млн{213}. При долгой карьере в НБА, даже в качестве запасного игрока, Гонсалес наверняка бы преуспел. Но все-таки он лучше в футболе. Свой последний двухлетний контракт он заключил с Falcons на сумму $14 млн{214}.

Зарплата Гонсалеса как игрока, как и зарплата Леброна Джеймса – это только часть истории. Как только Гонсалес покинул спорт, медиахолдинг CBS предложил ему стать комментатором на NFL Today. Если ты один лучших игроков, дивиденды будут выплачиваться еще долго после того, как спортивная карьера окончена.

В профессиональном спорте бывали примеры, когда кто-то становился звездой сразу в двух видах спорта, но это исключения из правила. Бо Джексон играл одновременно за футбольную команду Oakland Raiders и бейсбольную Kansas City Royals. Травма бедра, полученная во время игры за Raiders, рано прервала его спортивную карьеру – и это только одна из многих причин, по которым Леброн Джеймс скорее всего никогда не будет даже пытаться играть в футбол.

Самым известным спортсменом, который достиг высокого уровня в двух видах спорта, был Майкл Джордан, чья история представляет собой идеальную аллегорию сравнительного преимущества. Джордан, возможно, никогда не стал бы лучшим баскетболистом всех времен, но, выиграв третий подряд чемпионат НБА в составе Chicago Bulls в 1993 г., он поразил всех внезапным сообщением об уходе из баскетбола. Пропустив сезон 1993–1994 гг., Джордан подписал контракт с бейсбольной командой младшей лиги Birmingham Barons. В 127 играх он сделал 202 удара по мячу, три хоум-рана, 114 страйк-аутов и совершил 11 ошибок на поле{215}.

Достичь этих весьма заурядных для профессионального бейсбола результатов было непросто. Только очень высококвалифицированный спортсмен может поменять вид спорта в таком возрасте и все же сделать 202 удара. Но если говорить о сравнительном преимуществе, решение Джордана играть в бейсбол было ошибкой. Ради этого ему пришлось отказаться от своего статуса лучшего баскетболиста мира.

Обычные люди тоже могут попасть в затруднительное положение из-за проблемы сравнительного преимущества. У меня, например, руки растут, что называется, не из того места, я даже цветка никогда не вырастил и, наверное, просто умер, если бы мне пришлось строить себе дом и выращивать пищу. Если бы даже я знал, как все это делается, принцип сравнительного преимущества все равно требует, чтобы строительство дома и производство еды я «передавал на аутсорсинг». Все потому, что экономика – это умение делать оптимальный выбор. Если я проведу целый день в огороде, то мне придется пожертвовать тем, что я делаю лучше, то есть написанием текстов и их редактированием. Практически все, что мы имеем – от простого карандаша до ультрасовременного телевизора – это результат сотрудничества между людьми с разными, дополняющими друг друга талантами и способностями.

Хотя в арифметике один плюс один равно двум, человек, работающий в соответствии с принципом сравнительного преимущества, плюс другой человек, работающий в соответствии с принципом сравнительного преимущества, могут в сумме дать три, четыре, а то и сто. Именно это и произошло, когда в 1970-е гг. Стив Джобс и Стив Возняк начали вместе работать в гараже. Несмотря на то, что они, возможно, никогда не использовали оборот «сравнительное преимущество», Джобс был идейным вдохновителем, а Возняк творил чудеса в области компьютерного программирования.

Возняк рассказывал биографу Джобса Уолтеру Айзексону, что не знал, имели ли его идеи в компьютерной сфере рыночную ценность, не говоря уже о том, что он понятия не имел, как их продавать{216}. «Возняк разработал великолепный компьютер, – говорил Айзексону специалист по связям с общественностью Реджис Маккенна, – но если бы не Стив Джобс, эти компьютеры до сих пор продавались бы в магазинах, продающих всякие штучки для хобби»{217}. Оба этих гения поодиночке не смогли бы добиться так много, но разделение труда, определяемое сравнительным преимуществом, позволило талантливому дуэту создать компанию, которая изменила мир{218}.

Одним из первых продуктов после возвращения Джобса в Apple в конце 1990-х гг. стал плеер iPod, который, наряду с iTunes Store, полностью преобразовал модель покупки музыки во всем мире. Из опыта работы в анимационной киностудии Pixar Джобс вынес убеждение, что «технологические компании не понимают, что такое креативность», а «музыкальные студии далеки от технологий»{219}. Вероятно, сотрудники Apple (и особенно сам Джобс) любили музыку, но никогда не смогли бы создавать ее сами. А светила музыкального бизнеса, возможно, с уважением относились к технологиям, но когда появилась файлообменная сеть Napster и другие пиратские ресурсы, они не осознали, что произошло. Однако сотрудничество Apple и различных компаний музыкальной индустрии привело к началу новой эры в мире звукозаписи.

Уникальная харизма Джобса стала легендой. Никто из лиц, отвечавших за продажи в Apple, не мог с таким успехом продавать продукцию компании, как Джобс. Однако несмотря на почти полную уверенность в том, что Джобс мог бы продать больше товаров во флагманском магазине на Пятой авеню в Манхэттене, чем весь отдел продаж вместе взятый, его реальное сравнительное преимущество заключается в изобретении привлекательных продуктов компании в штаб-квартире в калифорнийском Купертино.

Красота – и сложность – сравнительного преимущества в том, что оно требует от людей полной сосредоточенности на том, что у них получается лучше всего, даже если это значит отказ от другой работы, которую они могли бы выполнять лучше других. Возможно, Леброн Джеймс был бы отличным футболистом, но игра в НФЛ помешала бы ему стать лучшим баскетболистом мира.

Свободный рынок позволяет человеку экспериментировать с разными видами работы, пока он не найдет свое сравнительное преимущество. А благодаря свободной торговле этот же процесс может происходить на уровне государства. Страна, которая производит что-нибудь лучше, чем другие, может продавать свой продукт в те страны, где этого нет. Наше производство – это наше потребление, или, как сказал Жан-Батист Сэй, «товары всегда покупаются за товары». Точно так же, как потребительские возможности Леброна Джеймса максимально возросли за счет выбора, сделанного им в пользу баскетбольной карьеры, наши потребительские возможности возрастают, когда мы занимаемся тем, что получается у нас лучше всего. В следующей главе мы рассмотрим, как работает принцип сравнительного преимущества у разных людей в разных уголках мира.

Глава шестнадцатая

Аутсорсинг: старо как мир, полезно для трудящихся

Каждый предмет, сделанный руками человека – это то, что скорее всего ни один человек не смог бы сделать в одиночку.

Дональд Бодро[34]. Глобализация

В 1958 г. Леонард Рид, основатель Фонда экономического образования, написал статью «Я, карандаш». Блестящее и сложное в своей простоте эссе Рида объясняло миллионам читателей, что даже такая обыденная вещь, как карандаш, – это результат сотрудничества между людьми из разных городов и стран.

Карандаш Рида был произведен в калифорнийском Сан-Леандро из деревьев, выращенных в Орегоне. Графит для карандаша прибыл со Шри-Ланки, а чтобы он был крепким, гладким и годился для письма, его обработали канделильским воском из Мексики. Другими словами, без «аутсорсинга» не было бы карандашей.

Для многих из нас термин «глобализация» связан с потерей работы, которая «уходит» в другие страны. Но точно так же можно беспокоиться из-за того, что офис Nike в Нью-Йорке причиняет ущерб родному городу компании Бивертону в Орегоне. Это не имеет никакого значения, когда Nike разворачивает производство в Лондоне или Шанхае.

Производство товаров и услуг всегда было глобальной деятельностью, что и демонстрирует пример с карандашом. Чем больше в мире сотрудничества, тем больше людей могут найти специализацию, которая станет источником их благосостояния. Каждый становится специалистом на аутсорсинге.

В предыдущей главе я отмечал, что если бы мне пришлось в одиночку обеспечивать себя едой, одеждой и кровом, я бы недолго прожил в этом мире. И вряд ли я один полагаюсь здесь на умения других людей. Дэвид Бекхем – известный во всем мире футболист, талантливый человек, но представьте только, каким был бы результат, если бы он не позволял стричь себя кому-нибудь другому. Чтобы удовлетворить запросы повседневной жизни, Бекхем должен «аутсорсить» не меньше меня. Мы все так живем, благодаря рыночной экономике.

Компании, которые передают часть работы на аутсорсинг, – в рекламное агентство неподалеку, в дополнительный офис в другой части страны или на фабрику на другом конце мира, делают по сути то же самое, что и отдельные люди, но только в более крупных масштабах.

Когда вы достаете из кармана купюру, чтобы купить утром газету и журнал, вы даете работу людям здесь и где-то далеко отсюда. Компании делают то же самое, что и мы, расширяя свои операции до мирового уровня. Говоря кратко, аутсорсинг – это использование конкурентного преимущества.

У компании Nike в четыре раза больше работников во Вьетнаме, чем в США{220}. Некогда разрушительный для экономики северовьетнамский режим выбрал капиталистическую модель развития, и это пошло на пользу рабочим. Те, кто раньше ходили на фабрику пешком, теперь ездят на мотороллерах, все больше людей могут позволить себе покупку автомобиля{221}. А растущее благосостояние вьетнамцев, в свою очередь, хорошо для Nike.

Nike обеспечивает работой 8000 человек в Портленде. Но если бы основатель компании Фил Найт игнорировал принцип сравнительного преимущества и настаивал на производстве продукции исключительно в США, Nike, вероятно, уже не было бы сегодня. Инвестиции создают рабочие места, а инвесторы ищут способы получения прибыли. Если бы Nike, образно говоря, стала сама выращивать для себя еду, компания не дала бы работу 8000 жителей Портленда и окрестностей, не говоря уже о том, чтобы предложить вьетнамцам способ выбраться из мучительной нищеты.

И не забывайте, что экономический эффект, который Nike оказывает на Портленд, не ограничивается только этими восемью тысячами рабочих мест.

Wieden+Kennedy из Портленда – одно из крупнейших независимых рекламных агентств в мире, и именно Nike на заре их карьеры послужила подъему новой фирмы. На самом деле Портленд процветает благодаря компаниям, чей успех связан с восемью тысячами хорошо оплачиваемых должностей в Nike.

Энрико Моретти пишет: «Если вы покупаете iPhone в Интернете, его доставят вам прямо из китайского города Шеньчженя. Трудно представить себе, что до того момента, когда телефон наконец попадает к покупателю, единственный человек в США, который прикасался к готовому продукту, – это курьер службы доставки»{222}. Это может прозвучать обескураживающе, но на самом деле должно радовать нас. Робин Мередит в книге «Слон и дракон» пишет, что «работник китайской фабрики, производящий лампочки, говорящие игрушки или теннисные туфли, зарабатывает в день столько, сколько американец платит, зайдя выпить латте в Starbucks{223}. Такая низкая стоимость показывает, что сборка iPhone – это самая простая часть процесса производства. И хорошая новость состоит в том, что американцы больше не должны выполнять такую работу. С другой стороны, Моретти напоминает нам, что «большая часть стоимости iPhone заключается в оригинальной идее, уникальном инженерном решении и прекрасном промышленном дизайне»{224}. Точно так же, как человек заказывает пиццу, чтобы сэкономить час, который он потратил бы на приготовление еды, Apple выносит на аутсорсинг производство iPhone, передавая его в другие страны, чтобы у американских сотрудников компании было время заниматься разработкой следующего поколения продукции.

Это очень хорошо для высококвалифицированных технарей из Кремниевой долины, но что делать простым неквалифицированным американским рабочим, которые никогда не получат такую работу? Ответ, как мы увидели из девятой главы, состоит в том, что влияние Apple на создание рабочих мест не ограничивается 12 000 рабочих мест в офисе в Купертино – по подсчетам Моретти, Apple создает там еще 60 000 рабочих мест{225}. А это значит, что прибыль, которой разработчики и маркетологи Apple добиваются для инвесторов, помимо прочего, ведет к увеличению числа рабочих мест в американской экономике в целом.

Вполне понятно, что люди обращают больше всего внимания на занятость. Но запрет переносить производство в те места, где оно дешевле, чем в США, спровоцировал бы отток инвестиционного капитала. Такая политика уничтожила бы массу успешных компаний и миллионы рабочих мест.

Компании должны уметь экономить на трудовых затратах с помощью автоматизации производства или аутсорсинга, чтобы не отставать от конкурентов за рубежом. Nike и Apple, благодаря своему успеху, обогнали такие иностранные компании, как Adidas и Samsung. Если Nike и Apple не будут выжимать всю возможную прибыль из каждой продажи, это сделают Adidas и Samsung. А если Nike и Apple проиграют иностранным конкурентам, это причинит гораздо больше вреда американцам, чем, как считается, приносят сейчас роботы и иностранные работники.

Конечно, такого не случится, потому что гений Nike и Apple заключается не в заводах и оборудовании, а в сотрудниках, которые каждый день приходят в офис, чтобы разрабатывать телефоны, компьютеры и спортивное снаряжение, которое нравится стольким людям. Если бы американская политическая элита душила их возможность работать прибыльно, каждая из этих фирм быстро бы обосновалась за рубежом. Каждая из них получила бы теплый прием в другой стране, где отчаянно нуждаются в потоке инвестирования, который приносит успех.

Часто говорят, что аутсорсинг – это «гонка уступок», в которой другие государства, располагающие дешевой рабочей силой, истощат экономику США. Но по поводу «дешевой рабочей силы» есть одна небольшая загвоздка: она дорогая. Дешевый труд – признак низкой производительности. Однако инвестиции вкладывают, чтобы получить хорошую прибыль. Если бы инвесторы, создающие рабочие места, были заинтересованы только в низкой стоимости труда, Нью-Йорк, Гонконг и Сан-Франциско пустовали бы.

Моретти пишет: «Кажется, что компании выбирают самые плохие места, они выбирают очень дорогие города – Бостон, Сан-Франциско, Нью-Йорк. С их заоблачными зарплатами и стоимостью аренды – это самые дорогие для ведения бизнеса места в Америке»{226}. Но еще дороже для бизнеса – находиться далеко от скопления талантов. Дорогой, но высокопроизводительный труд в итоге лучше дешевого труда рабочих, которые работают неэффективно. Высокие зарплаты американских рабочих – их преимущество. Зарплаты высоки как раз потому, что инвесторы ценят производительность. Кремниевая долина – это одно из самых дорогих мест в мире, и оно переполнено работниками, наем которых стоит дорого. Несмотря на это, она привлекает более трети всех венчурных инвестиций{227}.

«Аутсорсинг» – это то, что каждый из нас делает постоянно, но когда это делает целая компания, слово тут же становится ругательным. Прибыли привлекают инвестирование, создающее рабочие места, однако аутсорсинг создает больше рабочих мест, чем уничтожает.

Немного здравого смысла никогда не помешает. На современном Манхэттене построено множество домов с квартирами класса люкс. На месте этих зданий когда-то стояли заводы. Кремниевая долина процветает потому, что расположенные там компании придают особое значение передаче производства за границу, точно так же, как актриса Дженнифер Энистон предоставляет укладывать волосы стилисту Крису Макмиллану. С другой стороны, Детройт и Флинт, гибнущие города штата Мичиган, продолжают цепляться за заводы, на которых за работу платят гроши. «Гонка уступок» не происходит в городах и странах, в которых приветствуют аутсорсинг. Но она уже началась в тех городах и тех государствах, где его предпочитают избегать.

Глава семнадцатая

«Энергетическая независимость» парализует экономику. «Глобальное потепление» – разрушительная теория

Наполеон не понимал, пока не стало слишком поздно, что единственная замкнутая экономика – это мировая экономика. Британию можно было взять измором и заставить сдаться, только отрезав ее кольцом блокады от всего мира. А пока Британия могла торговать со всеми странами, кроме Франции, это была по сути торговля с Францией обходными путями.

Джуд Ванниски. Как устроен мир

Много лет назад, переключая вечером телевизионные каналы, я наткнулся на передачу Real Time на канале НВО, которую вел Билл Махер[35]. Я никогда не был поклонником его телешоу и не разделял его политические взгляды, тем не менее отложил пульт и немного посмотрел. Махер не лишен проницательности. В тот вечер он показал фото кубинского диктатора Фиделя Кастро в спортивном костюме Adidas, чтобы продемонстрировать, что эмбарго в качестве экономического наказания для подобных обителей зла и их лидеров совершенно бесполезно.

Американские политики могут принять закон против экспорта товаров на Кубу, но кубинские потребители (узкая группа лиц, включая Кастро и несколько других высокопоставленных персон) могут покупать американские товары в других странах, которые ведут бизнес с США. Adidas – не американский бренд, но Кастро с таким же успехом мог бы носить продукцию Nike, которую он может приобрести в любой стране мира (кроме США), где Nike продает спортивную одежду – практически где угодно. Никогда нельзя предугадать конечный пункт назначения экспортируемого продукта.

К сожалению, прекращение действия американского эмбарго не так много изменит на Кубе. Люди продают товары за товары, а правители этого несчастного острова, строжайшим образом ограничивая право собственности, практически не оставляют людям мотивации для производства. Рабство, помимо его неоспоримой аморальности, еще и экономически невыгодно, потому что если люди не могут пользоваться плодами своего труда или инвестиций, они не будут ни работать, ни инвестировать. В первой главе мы увидели, что налоги – это плата за право работать. На Кубе работа «штрафуется» почти на сто процентов. Вследствие этого у кубинцев не хватает своих товаров, чтобы обменивать их на американские товары. Отмена торгового эмбарго не даст никакого эффекта, если не провести либерализацию экономики острова.

Но что же насчет всемирно знаменитых и так почитаемых всеми кубинских сигар? Разве они не могут продавать их нам? Идея хорошая, но как показывает визит в любой сигарный клуб, кубинцы уже и так экспортируют сигары в США. У них есть законы, запрещающие экспорт, но кубинцам не обязательно отправлять сигары сюда напрямую. Американские любители сигар покупают кубинские сигары у предпринимателей из других стран, не наложивших торговое эмбарго на Кубу, что вновь показывает, что мы никогда не знаем, где в итоге окажется экспортируемый товар. Американцы могут купить кубинские сигары так же легко, как если бы их производили в Северной Каролине.

В тысячах километров от нищей Кубы есть еще один проблемный регион – Ближний Восток. Там находится Израиль, крошечный кусочек земли под прицелом оружия окружающих его со всех сторон врагов. У части из них, обладающих богатыми нефтяными месторождениями, достаточно материальных ресурсов, чтобы «сбросить евреев в море».

Израиль всегда был «энергетически зависимым», но, возможно, в его недрах сокрыты миллиарды баррелей нефти, которые можно было бы добыть с помощью инновационных технологий бурения{228}. Многие пытаются убедить Израиль найти эти запасы в надежде, что колоссальные новые резервы приведут к снижению цен на нефть, что нанесет ущерб враждебным соседям. Но экономика сравнительного преимущества предписывает, что Израиль должен оставить эту нефть в земле. Добыча этой нефти будет разрушительна для экономики.

Нефть сегодня вряд ли можно назвать дорогой. А доллар дешевеет. Цена нефти всегда была привязана к доллару. В 1971 г., когда цена доллара была зафиксирована как 1/35 унции золота, за унцию золота (то есть, за $35) можно было купить 15 баррелей нефти по $2,3 за баррель. Десять лет спустя, когда доллар стоил 1/480 унции золота, за ту же самую унцию золота можно было купить те же 15 баррелей нефти, теперь уже по $32 за баррель{229}. Цена нефти рассчитывается в долларах, и когда доллар падает, поднимается цена на золото и нефть. В 2014 г. доллар стоил 1/1379 унции золота, но за унцию желтого металла все равно можно было купить 14 баррелей нефти.

Колебания цены на нефть мало зависят от поставок нефти, зато напрямую зависят от цены доллара. Следовательно, если рынок заполнится израильской нефтью, это не сможет дестабилизировать враждебных соседей Израиля. США – единственная страна, которая может существенно влиять на цену нефти. Следовало бы стремиться к сильному доллару, и на самом деле доллар значительно укрепился с 2013 г., что, как и предсказывали, привело к снижению цен на нефть.

Кто-то возразит, что Израиль должен производить нефть, чтобы добиться «энергетической безопасности». Это из один главных аргументов, которые традиционно приводят сторонники «энергетической независимости», стремящиеся обеспечить безопасные поставки нефти во времена конфликтов. Но история показывает, что такая политика – попирание основ экономики. В середине XIX в. в Великобритании боялись отмены пошлин на ввоз зерна. Свободная торговля зерном, утверждали некоторые, уничтожит сельское хозяйство Великобритании. Облагавшие импорт пошлинами «Хлебные законы» должны были обеспечить едой народ и войска в военное время. Однако проблема заключалась в том, что с 1810 г. Великобритания успела повоевать практически с каждым европейским государством, и все же импортировала 18 937 191 т пшеницы из стран, с которыми вела боевые действия{230}.

Столетие спустя экономика в этом отношении не изменилась. Во время Первой мировой войны британский флот осуществил морскую блокаду Германии, надеясь таким образом помешать Центральным державам (Германии, Австро-Венгрии, Оттоманской империи и Болгарии) вести торговлю с Америкой. Объем американского экспорта в Германию упал, но внезапно вырос экспорт в Швецию и другие скандинавские страны{231}. Германия не могла напрямую торговать с Америкой и делала это в обход, через страны, которые поддерживали торговые отношения с враждебным государством.

В конце 1930-х гг., когда возникли проблемы во взаимоотношениях США и Японии, Америка ограничила продажу нефти и стали в эту страну. Современные учебники по истории утверждают, что именно потребность в нефти и стали вынудила Японию развязать войну с США. На самом же деле у японцев не возникало проблем с импортом, они получали нефть и сталь из других источников, включая нефть, которую компания Shell Oil добывала в голландской Ост-Индии{232}.

Самое знаменитое эмбарго было наложено в 1973 г., когда арабские страны отказались продавать нефть США и Нидерландам. Как отмечали Джерри Тейлор и Питер Ван Дорен из Института Катона, «нефть, которую экспортировали (арабские страны) в Европу, просто перепродавалась в США, либо замещалась нефтью из других стран, не входивших в ОПЕК. Министр энергетики Саудовской Аравии шейх Ямани позже признал, что эмбарго 1973 г. «не означало, что мы смогли снизить импорт нефти в США… Мир – это действительно один огромный рынок. Поэтому эмбарго носило более всего символический характер»{233}.

Но разве «нефтяной шок» 1973–1974 гг., когда цена на бензин выросла с октября по март на 120 %, не историческое событие? Это хороший вопрос, и Роберт Бартли отвечает на него в книге «Семь тучных лет»: «Реальным шоком было то, что доллар понижался относительно нефти, относительно золота, относительно иностранных валют и относительно практически всего»{234}. Цена на всю сырьевую продукцию – от пшеницы до мяса и сои – выросла, как только упал доллар. Говоря коротко, «нефтяной шок» был на самом деле «долларовым шоком», и он случился бы, даже если бы арабского нефтяного эмбарго не было вообще.

Теперь давайте применим этот урок к эмбарго относительно Израиля. Если бы Израиль начал воевать с каждой страной-производителем нефти на Ближнем Востоке, и если бы эти враги ввели эмбарго на продажу нефти в Израиль, Израиль все равно продолжал бы потреблять топливо, даже несмотря на то, что нефть в Тель-Авиве сильно подорожала бы. Торговые эмбарго подрывают основы экономики в целом, и до тех пор пока хоть кто-нибудь хочет вести торговлю с Израилем, у Израиля будет нефть. Но нарушение принципа сравнительного преимущества причинит серьезный ущерб экономическому здоровью страны в долгосрочной перспективе. Вопреки тому, что думают большинство людей, добыча нефти – это не очень прибыльное занятие, и в этом главная проблема нефтяной отрасли. Марк Перри, экономист из Американского института предпринимательства, рассчитал, что энергетический сектор по коэффициенту чистой прибыли занимает 112-е место среди прочих отраслей{235}. На данный момент Израиль может похвастаться самой высокой концентрацией технологических стартапов в мире. В списках NASDAQ больше израильских компаний, чем европейских. Инвестиции венчурного капитала на душу населения в Израиле в 2,5 раза больше, чем в США{236}. Это достаточно заметный экономический сигнал, что сравнительное преимущество Израиля заключается в технологиях. Израиль в технологиях – это как Леброн Джеймс в баскетболе. Смещение ресурсов Израиля с технологий в нефтяной сектор – это как если бы Джеймс бросил баскетбол и занялся футболом. Он, вероятно, смог бы неплохо зарабатывать в НФЛ, но он даже близко не добился того, чего он добился в баскетболе, став лучшим игроком мира. Это не означает, что частные инвесторы не могут инвестировать в добычу нефти в Израиле, но подразумевает, что организованные усилия государства по достижению «энергетической независимости» ни к чему хорошему не приведут. Как регулярно повторяет президент Института Катона Джон Эллисон, вся власть в руках потребителей. Пока в Израиле (или в США, или где-либо еще) есть спрос на нефть, страна сможет приобрести ее по рыночной цене. Производители нефти нуждаются в мировом потреблении гораздо больше, чем Израиль нуждается в нефти.

Применив анализ сравнительного преимущества к США, мы придем к точно такому же выводу: энергетическая независимость не должна быть государственным приоритетом. Но так как нефть оценивается в долларах, некоторые волнуются, что доллары уходят из страны на покупку нефти. Однако пункт назначения этих долларов на самом деле не имеет ни малейшего значения. Они в итоге окажутся там, где смогут принести наибольшую прибыль, то есть, в США или других странах, которые используют доллар как средство обмена и валюту инвестиций. Что более важно, эти деньги часто возвращаются в качестве инвестиций в прибыльные идеи.

Электроника и компьютерное оборудование – это секторы экономики, в которых преуспевают американские и израильские компании, получая прибыль 14,5 цента на каждый доллар продаж в США и 13,7 цента в Израиле. Microsoft получает 27 центов за каждый доллар продаж. В нефтяной отрасли этот показатель составляет 8,3 цента{237}. Интернет-бизнес получает чистую прибыль в размере 23 %, что делает среднюю прибыль нефтяной отрасли в 6,1 % просто смешной{238}. Самый продуктивный сектор американской и израильской экономики – технологический. Подстегиваемое политиками стремление государства к фальшивому идеалу «энергетической независимости» было бы эквивалентно тому, если бы Леброн Джеймс делил свое время между баскетболом и футболом – а это ненужное и снижающее эффективность занятие. Финансовый, человеческий и материальный капиталы были бы направлены в сектор, приносящий относительно низкую прибыль. Все эти усилия были бы растрачены для того, чтобы добыть сырье, которого всегда будет в избытке по рыночной цене.

Кроме того, нефтяные компании – это легкая мишень для грабежей в виде налогов со стороны правительства, что делает эти компании еще менее привлекательными для инвестиций. Как я уже упоминал, компания ExxonMobil выплатила $31 млрд подоходного налога в 2012 г. – больше, чем любая другая компания в США{239}. Из десяти наиболее облагаемых налогами американских компаний три – ExxonMobil, Chevron и ConocoPhillips – нефтяные{240}. Важнейшие активы Google, Nike и Apple – люди, которые приходят на работу каждый день. Если налоги станут слишком обременительными, все три компании смогут продолжать бизнес без промедления. Кто вообще заметил бы, что GooglePlex переехал на Бермудские острова? Для нефтяных компаний самый значимый актив – это нефть в земле, которую нельзя переместить. ExxonMobil не сможет переместить месторождения. И именно потому, что нефть невозможно переместить, правительству легко устанавливать высокие налоговые ставки на прибыли с ее продаж.

Кто-то, возможно, возразит на это, что как бы ни прекрасно было следовать принципу сравнительного преимущества, нам все равно нужна нефть, а наш доступ к ней весьма ненадежен. Питер Маас в книге «Жестокий мир: суровый закат нефтяной эры» предупреждает, что «бо́льшая часть запасов мировой нефти сейчас сосредоточена в руках компаний, контролируемых государствами: Saudi Aramco, Газпром, Petroleos de Venezuela, Национальная Иранская нефтяная компания и Китайская национальная нефтегазовая корпорация»{241}. Это «плохие парни», которые могут отрезать нас от доступа к нефти в любое время, когда захотят.

Однако этого не случится. Правительствам нужны доходы, потому что политики, независимо от страны, существуют, чтобы эти доходы тратить. Наивно полагать, что эти бандиты глобального масштаба прикроют главный источник собственных доходов. Что бы ни случилось, нефтяной поток не остановится.

США следует относиться к нефти как к тому, чем она на деле является – к сырью, которое для нас всегда будет в изобилии на рынке, где бы ее ни добывали. «Энергетическая независимость» – это привлекательный лозунг, но законы экономики и уроки истории говорят нам, что в нем нет никакого смысла.

* * *

Если обратиться к популярным СМИ, окажется, что нам не важно, откуда поступает нефть – из Саудовской Аравии, Северной Дакоты или Венесуэлы, ведь наша первоочередная задача – сократить потребление нефти и других полезных ископаемых, а не потреблять их все больше, поскольку перед нами маячит угроза «глобального потепления».

Я не ученый, но могу считывать сигналы рынка, как и любой другой человек. Эти сигналы cуммируют всю доступную нам информацию, и они серьезно говорят в пользу того, что тревога относительно «глобального потепления» преувеличена.

Еженедельный раздел The Wall Street Journal, который называется «Mansion» («Особняк») – это хроника удивительной эволюции элитной недвижимости. В ноябре 2013 г. здесь появлялись статьи с такими заголовками: «Еще не достроенный дом в Майами продается за $40 млн», «Цена на недвижимость размером 48 акров в Лос-Анджелесе подешевела до $34,995 млн», «Таунхаус на Манхэттене обойдется в $26 млн известному китайскому покупателю», и «Дом в Хэмптонс продается за $38 млн». В каких местах и по какой цене люди покупают недвижимость – это сигналы рынка, дающие очень много информации.

За дома на океанских побережьях США по прежнему назначают огромные цены. Те, кто пророчат нам климатическую катастрофу, говорят, что уровень Мирового океана к 2100 г. из-за глобального потепления поднимется более чем на 120 см, постепенно заболачивая такие прибрежные города, как Нью-Йорк. Возможно. Но не важно, насколько США снизит выброс углекислого газа – развивающиеся экономики Азии быстро доведут уровень выброса до прежнего. И я говорю: вот и хорошо. Богатым американцам должно быть стыдно диктовать экономически невыгодную политику по защите окружающей среды китайцам и индийцам, стремящимся достичь такого же уровня жизни, как на Западе. В любом случае «трагедия общин»[36] помешает организованно реагировать на климатические изменения.

Однако недвижимость на побережьях США продолжает продаваться по заоблачным ценам. Что должно еще больше беспокоить климатических алармистов, так это то, что дорогие прибрежные регионы – такие, как Малибу, Манхэттен и Хэмптонс, переполнены людьми, которые, по их словам, верят в то, что причиной глобального потепления является деятельность человека. Это и голливудский актер Тед Дэнсон, и активистка экологического движения Лори Дэвид, и бывший вице-президент США Ал Гор. Самые ярые защитники теории глобального потепления очевидно не принимают всерьез причину своей тревоги. Дом горит, пожарная команда развлекается, а рынок тем временем считает, что вся эта «наука», предсказывающая катастрофу, просто чушь.

Если рынки ошибаются относительно климатических изменений, они, как всегда, быстро исправят ошибку. Если есть что-то, в чем капитализм бесспорно всегда на высоте, так это в обеспечении изобилия. Сейчас капитализм и рынки говорят, что не нужно инвестировать в ветряки, солнечную энергию и электромобили. Если они окажутся неправы, ценовые сигналы, поданные рынком, выманят ищущих прибыль инвесторов на природу, куда сейчас они не заходят, по крайней мере – собственными деньгами.

Так называемая теория глобального потепления подразумевает, что люди не могут и никогда не научатся приспосабливаться к изменениям климата. Но люди приспособятся к повысившемуся уровню моря, если это произойдет. Иначе прибрежная недвижимость с каждым годом падала бы в цене в преддверии надвигающегося катаклизма. Рыночные сигналы делают смешным предположение, что политики должны действовать согласно теории глобального потепления.

С другой стороны, Китай, один из главных нарушителей экологического баланса, всерьез инвестирует в некоторые направления, предотвращающие глобальное потепление. Если основываться на сигналах, которые подает рынок, китайцы попусту тратят деньги и время. Но если рынок ошибается, а правы те, кто бьет тревогу, мы скоро поймем, где покупать продукты и услуги, чтобы приспособиться к новым климатическим условиям. Так же, как мы покупаем бананы в Гватемале, туфли в Италии, а телевизоры в Японии, мы сможем импортировать различные экологические разработки из Китая. А до тех пор пусть другие страны тратят деньги налогоплательщиков на теории, идущие вразрез с сигналами рынка. Американской экономике нужна свобода от законов, касающихся защиты окружающей среды, а также отмена налогов, субсидирующих ветровые турбины и электромобили за счет экономического роста.

Глава восемнадцатая

Вывод: свободная торговля – путь к знаниям, свободе, миру на Земле и большим доходам

Если товары не пересекают границу, ее пересекают солдаты.

Приписывается Фредерику Бастиа[37]

В мае 2005 г. шеф-повар Грант Ашац открыл ресторан Alinea в Чикаго, целью которого было «по-новому определить понятие хорошей еды в Америке». Это ресторан высшего разряда, с кухнями, больше похожими на научные лаборатории. Честно говоря, модернистская кулинария – это за пределами моего понимания и вкуса.

Но меньше чем через два года после открытия известная своей взыскательностью ресторанный критик Рут Рейчел и журнал Gourmet назвали Alinea лучшим рестораном в США{242}. Ашац уже был квалифицированным поваром до сотрудничества с инвестором Ником Коконасом, но после высокого места в рейтинге Gourmet к нему пришел настоящий успех.

Знатокам кухни и просто любителям хорошо поесть, вероятно, не слишком известен тот факт, что лучший американский шеф рос в городе Сент-Клэр, штат Мичиган, «разбивая яйца в закусочной, принадлежавшей родителям»{243}. Конечно, это еще не начало бизнеса. В детстве друзья смеялись над его кулинарными фантазиями, но Ашац всегда говорил себе, что однажды он «будет владельцем великолепного, очень известного ресторана»{244}. И он своего добился.

Точно так же, как Генри Форд не начал, проснувшись однажды утром, вдруг выпускать автомобили, Ашац не родился известным на весь мир шеф-поваром. Закончив Американский кулинарный институт, он в возрасте 21 года устроился на работу к покойному великому шеф-повару Чарли Троттеру, а потом к Томасу Келлеру, хозяину знаменитого ресторана French Laundry в Калифорнии. Однажды Келлер предложил ему поехать в Испанию и поучиться у Феррана Адрия, шеф-повара elBulli, который позднее называли лучшим рестораном мира.

Ашацу было 25 лет, он был помощником шеф-повара ресторана, который сам числился среди лучших. «Я думал, что знаю все о еде и готовке», – вспоминает он, но те блюда, что появлялись из продуктовой «лаборатории» elBulli, привели его «в смятение, изумили и дезориентировали. Я был просто поражен».

«Подают икру форели, обжаренную в идеально тонком кляре. Я бросаю на своего коллегу скептический взгляд, он отвечает мне таким же взглядом. Нельзя жарить икру во фритюре. Просто нельзя. Это невозможно.

Мы отправили в рот по кусочку размером с жвачку. Тут явно не было ничего такого, что могло бы удержать икринки вместе, но они были холодные и не зажаренные! Как можно было "склеить" икринки вместе, окунуть их в тесто, и при этом не раздробить на сотни маленьких кусочков? И как это они не прожарились? Вау!

Затем приносят небольшую тарелку. "А, это полента с оливковым маслом, – думаю я. – Тут уж точно ничего особенного. Это я понимаю". Но я подношу ложку ко рту, и я ощущаю взрыв вкуса, а сама кукурузная масса просто исчезает – тает во рту. Я положил ложку и уставился на нее с притворным спокойствием. Я был поражен.

Что там, черт возьми, происходит на кухне? Это какое-то волшебство»{245}.

Три дня в Испании – и Ашац полностью побежден и вдохновлен. «Все было новым для меня, все было странным: организация работы команды, использование техники, визуальная подача и даже запахи. Это была новая кухня, в которой не было ничего рутинного»{246}. Он вернулся из Испании и так описывал свои ощущения: «Желание создать что-то самому вне French Laundry было непреодолимым»{247}. Поработав шеф-поваром в ресторане Trio, он решил открыть Alinea.

Вы хотите знать, какое отношение такая изысканная и кажущаяся несъедобной еда имеет к свободной торговле? Прямое.

Торговля – это прежде всего обмен товарами, а для обмена нужны идеи. Во все более взаимосвязанном мире, торговая политика влияет не только на цену и доступность нефти из Канады или фабричных товаров из Китая, но также на новые виды продуктов и новые способы приготовления еды. Прогуляйтесь по улице любого американского города сегодня, и вы увидите вывески, предлагающие международную кухню – от китайской до мексиканской и эфиопской. Даже «традиционная американская» пища постоянно дополняется новыми идеями, которые заимствуются по всему миру.

Блокбастер «Гравитация» был задуман и снят Альфонсо Куароном, выросшим в Мексике. Лев Толстой, автор одного из величайших романов всех времен «Война и мир», родился в России. Мой любимый романист Сомерсет Моэм родом из Англии. Жизнь становится неизмеримо богаче, если она открыта идеям и разным культурам. В середине XVIII в. американские студенты в Париже изучали способы лечения, гораздо более искусные, чем у них на родине. А в 1838 г. будущий американский политик, сторонник отмены рабства Чарльз Самнер учился вместе с чернокожими студентами в Сорбонне и писал в дневнике, что «дистанция между свободными черными и белыми нам внушается с детства, сама по себе она не существует»{248}.

Артур Лаффер любит объяснять свободную торговлю, задавая американцам вопрос, отказались бы они от лекарства от рака, потому что его выпустили не в Миннесоте. Стали бы США слабее, если бы лекарство, которое помогает при сердечно-сосудистых заболеваниях, было создано в Праге?

Главный офис Microsoft находится в Редмонде в штате Вашингтон, но разве жителям Нью-Йорка, Лос-Анджелеса или Западной Вирджинии хуже от того, что им приходится «импортировать» Windows? А жителям Парижа, Мадрида или Токио? Также, как достижения Майкла Джордана и Леброна Джеймса привели к появлению у них фанатов во всем мире, свободная торговля позволяет «Джорданам и Джеймсам» в сфере программного обеспечения, продуктов и одежды соревноваться между собой и отвечать потребностям людей всего мира, доводя до максимума сравнительное преимущество.

Подумайте об этом. В повседневной жизни люди сравнивают цены локально – на рестораны, компьютеры, одежду. Границы, открытые для иностранных товаров, позволяют нам сравнивать цены по всему миру. Больше того, каждый получает кое-какую выгоду с каждой покупкой. Благодаря глобальной конкуренции ни один бизнес не станет слишком поднимать цены. А когда компании во всем мире конкурируют между собой за возможность продать вам товар, покупательная способность вашей зарплаты возрастает.

Но разве потеря рабочих мест – это не та цена, которую приходится платить за свободную торговлю? Скажу еще раз: да, экономическая эволюция безжалостно и неумолимо уничтожает рабочие места, и это хорошо. Больше не нужно работать в полях и на фермах от рассвета до заката, чтобы выращивать достаточно еды для пропитания. Свободная торговля позволяет предпринимателям-инноваторам избавлять нас от изнурительного труда. Они производят для нас одежду, компьютеры и телефоны, поэтому нам не нужно делать их самим.

Если бы свободная торговля действительно приводила к безработице и вообще трудностям, Нью-Йорк и Гонконг давно уже были бы разрушающимися мемориалами этих бедствий. Богатство этих городов, которые импортируют практически все, говорит о том, что торговля обогащает людей.

Не забывайте, что сбережения никак не уменьшают спрос. Сберегаемые деньги либо выдаются в кредит, либо инвестируются в бизнес, задача которого – создание нового гаджета, открытие ресторана или изобретение лекарственного препарата. Открытая торговля повышает покупательную способность людей, позволяя им больше экономить. Сбережения – это единственный способ индивидуального накопления богатств, и предприниматели не могут стать предпринимателями без доступа к сбережениям других людей.

Свободная торговля также приносит мир. Журналист The New York Times Томас Фридман заметил, что ни одна страна, в которой есть McDonald's, еще не вторгалась в другую страну, в которой есть McDonald's. Когда торговля свободна, главным приоритетом производителей является успех и процветание тех стран, куда они экспортируют свои товары. Они предпочитают вести с ними торговлю, а не воевать.

Война закрывает рынки, разрушает благосостояние и приносит горе в семьи. Когда люди не могут торговать с другими странами, ужасы войны, как минимум в краткосрочной перспективе, начинают казаться менее неприемлемыми, потому что война с закрытой для обмена страной никого не лишит потребителей. Торговля сближает, потому что, торгуя, люди обмениваются товарами, идеями и лекарствами от смертельно опасных заболеваний.

Более всего торговля связана со свободой. Люди ходят на работу, чтобы произвести товары, обменяв которые, они удовлетворят свои нужды. Препятствуя свободной торговле, государство обесценивает труд и лишает людей свободы поиска лучшего продукта по лучшей цене. Свобода торговли основана на праве обмениваться товарами с кем угодно, не спрашивая разрешения у политиков. И если это право не заслуживает нашей поддержки, что тогда вообще заслуживает ее?

Часть четвертая

Деньги

Глава девятнадцатая

«Плавающие» метр и минута обернулись бы уродливыми домами, пережаренными крылышками и медленными драфтами НФЛ

Идеальная валюта должна быть абсолютно постоянна в своей цене.

Давид Рикардо. Предложения по экономичной и надежной валюте

Крылышки баффало, как ясно из названия, придумали в городе Баффало в штате Нью-Йорк. Однажды поздним вечером владелица бара Тереза Беллиссимо хорошенько обжарила и потушила в остром соусе ту часть курицы, которую повара обычно выбрасывали. Было это в 1964 г., а полвека спустя американцы только в воскресенье Суперкубка съедают примерно 1,25 млрд острых куриных крылышек. Прогресс в условиях рыночной экономики – это прорыв, риск и получение новой информации (при этом плохие новости могут быть не менее ценными, чем хорошие). Тереза Беллиссимо совершила такой прорыв: открытый ей способ приготовления крылышек изменил пищевые привычки американцев и жителей других стран.

Блюдо стало так популярно, что каждый год на День труда в первый понедельник сентября проводится Национальный фестиваль и конкурс крылышек баффало в городе (вы угадали!) Баффало. В 2013 г. в конкурсе победили Мэтью Рейнольдс и Рик Кеалоха, и их победа была запечатлена в документальном фильме, названном «Охота на Большое куриное крылышко». Даже деловая газета The Wall Street Journal детально описывала приготовление этих «в меру горячих, хрустящих и нежных крылышек». Приправа готовилась из голубого сыра, двух столовых ложек крупно нарезанного лука, четверти чашки петрушки и чашки майонеза. В состав соуса-победителя входила чайная ложка сельдерейной соли и столовая ложка медовой горчицы, а крылышки обжаривали в 900 мл растительного масла. Соус готовили 3–4 минуты на среднем огне, тушили 5 минут, затем 15 минут держали на медленном огне и еще 15 минут прогревали с медовой горчицей. В завершение всего крылышки обжарили еще 8–10 минут в растительном масле, раскаленном до 375 градусов.

Получается довольно вкусно, но вряд ли это можно назвать изысканной кухней{249}. Тем не менее, чтобы успешно приготовить даже столь простое блюдо, как куриные крылышки, требуются точные измерения. Представьте, что бы получилось, если бы Рейнольдс и Кеалоха постоянно изменяли объем столовых ложек и чашек, или если бы слово «минута» понималось вольно. Благодаря точным стандартам, таким как столовая ложка, чашка, миллилитр и минута, мы можем точно рассчитывать на то, что у нас получатся вкусные куриные крылья и многие другие вещи, которые делают нашу жизнь лучше.

Кухонная лаборатория Гранта Ашаца превратилась бы в хаос, если бы у него не было неизменных единиц измерения. Ресторан Alinea не открылся бы, и Ашац вернулся бы в родительскую забегаловку и жарил там яичницу. Без стандартизированных единиц измерения один из величайших поваров мира беспомощен, как Lamborghini без колес.

Строительство домов и офисов возможно потому, что метр – это стандартная неизменяемая единица длины. Без точных измерений появилось бы множество домов странной формы, двери не подходили бы к дверным проемам, а в падающей Пизанской башне не было бы ничего необычного.

Каждый год в НФЛ агенты по поиску игроков и тренеры месяцами готовятся к приему новых игроков, с секундомерами в руках замеряя время полета посланного ими мяча. Разница между 4,43 и 4,73 секунды решает многое. На кону зарплаты в миллионы долларов и карьеры тренеров.

Говорят, что в футболе все решают сантиметры, и эти сантиметры выигрываются и проигрываются за счет скорости и силы игроков, которых выбрали скауты. Но если бы секунда, грамм и сантиметр не были фиксированными единицами измерения, команды работали бы с приблизительной информацией, что приводило бы к поражениям в матчах. Драфт – это и без того весьма неточная система: в 1998 г. многие агенты сочли второго номера драфта Райана Лифа более талантливым квотербеком, чем получившего первый номер Пейтона Маннинга. Но если бы никто на самом деле не знал, насколько игроки быстро бегают или высоко прыгают, драфт стал бы просто лотереей.

Если бы единицы измерения могли меняться, конечно, рестораны, футбольные команды и строительные компании приспособились бы к этому, но непомерно дорогой ценой. Они могли бы нанимать математиков, чтобы рассчитывать постоянные изменения в длительности минуты, секунды или длине метра, чтобы как-то уменьшить неопределенность. Но абсурдность такого сценария очевидна. Стандартная минута, килограмм, метр необходимы нам для многого. Благодаря их неизменности можно постоянно повышать эффективность и внедрять инновации. Джордж Гилдер назвал бы эти единицы параметрами «низкой энтропии», которые делают возможными скачки «высокой энтропии», дающие новую экономическую информацию.

Все эти размышления о мире без фиксированных единиц измерения были бы нам не нужны, если бы не то, что сделал 15 августа 1971 г. президент США Ричард Никсон. В тот печально известный день он навязал экономике доллар без фиксированной цены. С тех пор американская валюта плывет то вверх, то вниз – каждую секунду, круглосуточно. Трудно было бы сделать более дурацкий политический ход, чем этот.

В своей книге «Богатство народов» – шедевре экономической науки, который заложил основы процветания современного капитализма, – Адам Смит писал, что «единственное предназначение денег – способствовать обмену потребляемыми товарами»{250}. Это были невзначай оброненные слова, потому что ни один серьезный ученый никогда не рассматривал деньги иначе как единицу измерения. Деньги появились потому, что людям понадобился способ измерять ценность своей продукции и тех товаров, которые они хотели обменять на плоды своего труда. Адам Смит утверждал очевидное.

Он посмеялся бы над всеми этими комментариями в современных СМИ о необходимости «сильного доллара» или «более слабого доллара, чтобы поддержать экспорт», или о том, как важно убедить китайцев «поспособствовать» увеличению цены юаня. Для Адама Смита это было бы все равно что сказать «нужно увеличить длину метра» или «укоротить минуту». Точно так же, как метр не может быть длинным или коротким, деньги не должны быть ни сильными, ни слабыми. Метр – это стандартный инструмент измерения реальных вещей, и у денег должна быть точно такая же стабильность.

Винодел делает вино, а пекарь печет хлеб. Допустим, что виноделу нужен хлеб, но пекарю не нужно вино в обмен. Эта асимметрия в торговле и делает деньги необходимыми. Если пекарь трезвенник, он все равно может вести торговлю с виноделом, если тот предлагает за хлеб деньги. Деньги – это приемлемое средство обмена. Пекарь может отнести деньги, которые он получил от винодела, мяснику, чтобы купить у него мяса. Торговля – это обмен товаров на товары. Но деньги позволяют разным людям с разными желаниями легко вести торговлю друг с другом.

Я – редактор и автор книг, и, хотя McDonald's на соседней улице не нуждается в моих писательских и редакторских услугах, в них нуждаются журнал Forbes и сетевой ресурс RealClearMarkets. Они платят мне в долларах, и так как это принятое средство обмена, я могу обменять свой труд писателя и редактора на такое количество гамбургеров и порций картошки фри, какое я смогу себе позволить.

Деньги – это не богатство. Это единица измерения богатства. Зарплата, которую мои работодатели платят мне в долларах, – мера моей ценности для их бизнеса. Я работаю, потому что мне нужны деньги, но, как уже понятно из глав, посвященных торговле, люди производят, чтобы потреблять. Наличие работы позволяет потреблять продукты труда других людей. Поэтому, хотя я работаю ради денег, на самом деле я работаю ради тех вещей, которых у меня нет.

То, что у меня есть возможность специализироваться на работе, которая получается у меня хорошо, – одно из достоинств свободной торговли. Это делает меня более продуктивным, а мой труд – более ценным для моих работодателей. Мне бы туго пришлось, если бы я работал в индустрии высоких технологий. Я бы служил мальчиком на побегушках у гениев из Dell или Apple и получал самую маленькую в этих компаниях зарплату. Но благодаря открытости рынка я могу заниматься сочинением и редактированием текстов, за что работодатели платят мне хорошую зарплату, и на эти доллары я могу покупать компьютеры и телефоны у Dell и Apple.

Если бы мне нужно было установить душ в своей квартире, я бы оказался в затруднительном положении. Только благодаря деньгам я могу обменивать свои писательские и редакторские навыки на такой душ, который мне захочется; даже если моему подрядчику нисколько не интересна моя работа в Forbes и в RealClearMarkets. Теперь давайте представим, что подрядчик говорит мне, что новый душ будет стоить $10 000, а еще он так занят, что сможет закончить работу не раньше, чем через полгода. Давайте представим, что я соглашаюсь на эти условия, но чтобы гарантировать, что он меня не подведет, я предлагаю ему $5000 сразу и $5000 по окончании работы. Сделка вполне разумная, но есть одна загвоздка.

До 1971 г. цена доллара определялась золотом. Точнее, доллар стоил 1/35 унции золота. Конечно, в золотых стандартах происходили кое-какие изменения за первые два столетия существования доллара США. Но США ввели золотой стандарт потому, что хорошие деньги – это деньги, которые являются постоянной единицей измерения ценности, как метр и минута – постоянные единицы измерения длины и времени. Логично спросить: почему именно золото?

На этот вопрос ответить легко. У золота была самая стабильная ценность из всех товаров в истории человечества. Неслучайно нуждающийся в «деньгах» мир выбрал этот металл как средство обмена. Пробовали использовать и другие товары, включая морские ракушки и сигареты, но так как идеальные деньги не должны менять свою цену, сильные мира сего всегда тяготели к золоту.

Джон Стюарт Милль в «Принципах политической экономии» писал: «Так же, как разные длины легко сравнивать между собой, выражая их с помощью общего языка футов и дюймов, стоимость легче всего сравнивать средствами общего языка фунтов, шиллингов и пенсов»{251}. Золото было надежным обеспечением денег потому, что оно и раньше, и сейчас стабильно. На золото, писал Милль, «меньше всего влияют все те причины, которые вызывают изменения стоимости»{252}. Более современный экономист и инвестор Натан Льюис писал в своей блестящей книге «Золото: полярная звезда в мире денег»:

«У системы золотого стандарта есть определенная цель: достичь, насколько это возможно в нашем несовершенном мире, классического идеала валюты, которая стабильна по цене, нейтральна, не зависит от манипуляций правительства, точна в определении, и которая может служить универсальным стандартом цены, точно так же, как килограммы или метры служат стандартами для измерения веса и длины».{253}

Льюис, как и Милль, признает, что золото – это не идеал стабильности, оно все же меняется в цене в то время, как метр всегда остается метром. Но после многовековых попыток найти наиболее стабильный определитель стоимости денег «никто еще не придумал ничего лучше», чем золото, чтобы гарантировать стабильную цену денег{254}.

В последние годы золото особенно подвержено колебаниям. Но его непостоянная, чаще всего растущая цена измеряется долларами, которые сами по себе не имеют определения. Подъем цены золота сигнализирует о спаде цены доллара, а спад цены золота говорит о росте доллара. До 1971 г. доллар обеспечивался привязкой цены к ориентиру в виде унции золота за $35. Эта цена тоже колебалась, особенно во времена президентства Л. Джонсона и Р. Никсона, но в целом поддерживалась на уровне 1/35 унции золота. Рыночный товар, в отличие от правительственных бюрократов известный своей стабильностью, управлял обеспечением доллара.

Давайте вернемся к примеру о договоре с подрядчиком, который получит оставшиеся $5000, когда через полгода закончит устанавливать мой душ. Эту сделку трудно назвать невыгодной для него, однако, если цена доллара больше не определяется золотом, возможно, что через шесть месяцев доллар будет стоить меньше, может быть, даже намного меньше. А если так, слабеющий доллар превратит наш взаимовыгодный обмен в хорошую сделку для меня, но плохую для подрядчика. С другой стороны, а что случится, если доллар поднимется в цене за шесть месяцев? Это уже случалось раньше. В самом начале 1980-х гг. за доллар можно было купить всего-навсего 1/875 унции золота{255}. К 1982 г. за намного более сильный доллар – уже 1/300 унции. Если за шесть месяцев, которые занимает процесс установки душа, доллар сделает большой скачок вверх, мне придется заплатить больше, чем я планировал. Теперь вы понимаете, почему золото веками использовали для того, чтобы определять цену денег. Если позволить деньгам отправиться в свободное плавание, это подорвет именно то, что изначально придает им ценность.

Я не хочу сказать, что люди перестали производить и потреблять, когда в 1971 г. курс доллара снова стал плавающим. Но эта ошибка в денежной политике серьезно помешала экономическому развитию. Потерю долларом – и, если уж на то пошло, всеми остальными валютами – «золотой» стабильности можно было бы сравнить с тем, как если бы кто-то ворвался в кухню ресторана Alinea в самый разгар приготовления ужина и сорвал все термометры с духовок, сломал все таймеры, унес с собой все мерные чашки и ложки. Внезапно цена всех контрактов, заключенных в долларах, фунтах или иенах, стала устрашающе нестабильной. Зарплаты, точно измерявшиеся в этих валютах, стали менее определенными, как и инвестиции и доходы по ним. Деньги, которые были «низкоэнтропийной» мерой ценности, утратили свое предназначение. 1970-е гг. не зря называют «больным десятилетием». Глобальной экономике пришлось начать готовить без термометров, таймеров и мерных ложек. Лучшие умы пытались найти решение проблем, вызванных плавающим курсом доллара, но экономические потери тем не менее оказались огромными.

Уолл-стрит в нижней части Манхэттена, где раньше было средоточие инвестиционных банков, – это символ финансового бизнеса, которым теперь занимаются по всей стране. Во многих отношениях Уолл-стрит – положительный символ, поскольку расположенные там компании предоставляют очень важные услуги. Но Уолл-стрит существенно изменилась после 1971 г., и изменения произошли не в лучшую сторону. Когда доллар был привязан к золоту, большинство мировых валют были привязаны к доллару, значит они тоже обеспечивались золотым стандартом. Когда президент Никсон оторвал доллар от золота, курс всех валют в мире превратился в плавающий. Если бы сегодня «минута» означала 51 с, завтра 30 с, а послезавтра 45 с, в кулинарной лаборатории Гранта Ашаца царил бы хаос, потому что там необходимо точное время. Когда стоимость денег начала меняться каждый день, хаос наступил в мировой экономике.

Никто не перестал производить или торговать. Человеческие потребности и желания, а также стремление производить и потреблять слишком велики. Вместо этого на Уолл-стрит нашли новый способ работать с новыми эластичными стандартами измерения, начав торговать валютой.

Журналист The Wall Street Journal Крейг Кармин в своей книге «Биография доллара» писал: «Рынок валюты – это крупнейший рынок в мире, на котором объем торговых операций составляет $3,2 трлн в день»{256}. Еще более важно, что «это один из новейших рынков»{257}. Кармин объясняет: «На протяжении всего XIX в. и первой половины ХХ в. ведущие мировые валюты были привязаны к золоту, а не торговались на открытом рынке»{258}. До 1971 г. «не было потребности в рынке иностранных валют, потому что все основные валюты были привязаны к доллару и могли измениться только при крайне необычных обстоятельствах»{259}.

Допустим, компания Toyota хочет продавать машины в США, но так как продавать их приходится по постоянно плавающему курсу доллара, нужно предусмотреть меры на случай изменения цены «зеленых». Точно так же американские компании Apple, Dell и Microsoft продают свои товары за иены, фунты и австралийские доллары, и все три этих валюты тоже имеют плавающий курс, поэтому компаниям нужно защитить свои доходы в этих валютах от внезапного понижения их стоимости. Люди продолжают обменивать товары на товары, и валюта по-прежнему остается средством, облегчающим этот процесс, однако непрерывно плавающие курсы валют привели к взрывному росту активности валютного рынка.

В 2001 г., когда я работал в отделе обслуживания частных клиентов банка Goldman Sachs, один мой клиент продал свой бизнес японцу. Контракт был заключен в иенах с выплатой суммы в течение пяти лет. Если бы сделку заключили в 1970 г., когда иена была привязана к доллару по курсу 360/1, мой клиент больше ничего бы и не предпринимал. Но так как теперь курс японской валюты колебался, мой клиент должен были защитить себя от изменений курса в следующие пять лет. Мы смогли принять меры, чтобы защитить пятилетний платеж от возможных падений курса, но на заключение этой сделки потребовалось несколько недель. Это была невероятная трата времени и труда, а на самом деле таких процедур вообще не должно быть.

Экономический рост происходит, когда инвестиции находят правильный человеческий капитал. Плавающий курс привел к тому, что огромное количество человеческого капитала отправилось на Уолл-стрит, чтобы заняться там торговлей хаосом. Работы по уменьшению экономической неопределенности, причиняемой плавающим курсом, проводить необходимо: мировая торговля и инвестиции почти невозможны без этого. Но плавающий курс перенаправил многих финансовых гениев на должности, которые очень хорошо оплачиваются, но работа, которую они там выполняют – это работа посредника между финансами. Это трагедия – так тратить человеческие ресурсы. «Видимое» здесь – это умные, блестящие, трудолюбивые финансисты, зарабатывающие большие деньги в банках, в том числе инвестиционных, и хедж-фондах. «Невидимое» – это то, чего могли бы добиться эти люди, если бы их талант не был направлен на компенсацию нестабильности нашей валюты. Сколько достижений в медицине или технологиях мы упустили из-за бессмысленной необходимости торговать валютами?

* * *

Вероятно, главный товар в мире – это нефть. Большинство мировых конфликтов начинались именно из-за нефти, люди во всем мире, затаив дыхание, следят за скачками цены на черное золото, ее взлеты и падения изменяют геополитический баланс власти. Нестабильность такой важной цены барреля нефти – это почти целиком результат плавающего курса доллара. Помните: что бы ни писали в газетах, «нефтяных шоков» не бывает. С 1971 г. унция золота постоянно стоит приблизительно 15 баррелей нефти. Золото стабильно. Повышение его цены сигнализирует не о дефиците золота, а о падающем долларе. Когда золото дешевеет, это говорит о том, что доллар дорожает. Когда доллар дешевеет, а золото дорожает, цена на нефть поднимается.

Стив Форбс заметил: «Когда доллар был привязан к золоту, между серединой 1940-х гг. и 1971 г., цена нефти почти не колебалась»{260}. А это как раз то, чего все мы хотим. При стабильном долларе нефть была дешевой и так же стабильной. В 1971 г. не было потребности в торговле валютой, не требовалось и никаких мер против плавающих цен товаров, оценивавшихся в долларах.

Когда курс доллара стал плавающим, наряду с операциями на валютном рынке появились операции на рынке валютно-сырьевом. Лео Меламед, бывший председатель Чикагской товарной биржи, писал в 2007 г., что крах послевоенной Бреттон-Вудской системы, основанной на золотом стандарте, «логически обосновал начало торговли фьючерсами на Чикагской товарной бирже»{261}. Плавающий курс валюты соблазнил многих умнейших людей начать работать на валютном рынке, других – торговать на товарных биржах, и экономика потеряла еще больше способных людей, которые стали управлять хаосом, возникшим из-за нестабильного доллара.

Нефть, соя, пшеница и мясо продавались по стабильным ценам при долларе, обеспечиваемом золотом, но цены на эти товары начали дико скакать, когда доллар сорвался с якоря. Сегодня принято обвинять во всех смертных грехах хедж-фонды и прочее финансовое «колдовство», но плавающий доллар сделал эту запутанную финансовую эволюцию неизбежной. Например, авиакомпаниям нужна определенность по поводу цен на топливо. Из-за плавающего доллара она перманентно находится в зоне турбулентности, и авиаперевозчики вынуждены перенаправить свои лучшие интеллектуальные ресурсы с обслуживания клиентов на работу с финансистами, чтобы верно просчитывать все операции на топливном рынке.

Историки, изучающие автомобильную индустрию США, отмечают ее долгосрочный спад – вплоть до начала 1970-х гг. У американских производителей лучше всего получалось производство больших, потребляющих много бензина автомобилей с кондиционерами. В этом было их сравнительное преимущество. Когда доллар перестал обеспечиваться золотом в 1971 г. и ушел в свободное плавание, цены на нефть взлетели. В одно мгновение большие автомобили, лидерами производства которых были GM, Ford и Chrysler, перестали быть привлекательными для покупателей. Чтобы понять, насколько изменилась тогда цена бензина, посмотрите фильм Питера Богдановича «Последний киносеанс», действие которого происходит в 1950-х гг. Обратите внимание на показанные там цены на бензин. У американских автопроизводителей есть много проблем, появившихся по разным причинам, но главный фактор, который часто игнорируют, просто бросается в глаза. Самые трудные и болезненные для этой отрасли периоды пришлись на 1970-е гг. и 2000-е гг., когда доллар падал, а нефть дорожала.

Есть люди, которые вопреки всем доказательствам продолжают утверждать, что слабый доллар помог американским автопроизводителям экспортировать свою продукцию. Однако, как верно заметил Дуглас Ирвин из Дартмутского колледжа, американские автопроизводители должны многое импортировать, чтобы сделать свои автомобили:

«…30 % себестоимости автомобиля – это его сборка в Корее, 17,5 % – детали из Японии, 7,5 % – немецкий дизайн, 4 % – детали из Тайваня и Сингапура, 2,5 % – реклама и маркетинговые услуги из Великобритании и 1,5 % – обработка данных в Ирландии. В итоге только 37 % стоимости производства такого американского автомобиля формируется в США»{262}.

Чем дешевле доллар, тем дороже импорт. Ни один потребительский товар не производится полностью одним человеком или одной компанией. Все, чем мы пользуемся, – результат сотрудничества огромного множества людей по всему миру. Кроме того, если доллар падает, американские работники, включая работающих в автомобильной индустрии, потребует повышения оплаты труда. Наконец все американские компании занимаются бизнесом, чтобы зарабатывать доллары. Что хорошего может дать им слабый доллар, и как они могут привлечь инвесторов, если инвесторы знают, что эти доллары будут обесценены?

Больше всего от плавающего курса доллара страдают американские потребители. По крайней мере, компании могут работать с трейдерами финансового рынка, чтобы снизить убыток от обесценивания денег, но обычный потребитель этого сделать не сможет. Доллар, за который в 2001 г. можно было купить 1/250 унции золота, теперь стоит менее 1/2000 унции, но так как большинство американцев не имеют ни средств, ни знаний, чтобы защитить себя от последствий падающего доллара, им приходится терпеть шокирующие цены на бензин, не говоря уже о постоянно увеличивающихся чеках в продуктовых магазинах. И это только часть драмы.

Инфляция – это ни что иное, как падающий доллар, а золото – наиболее надежная и эффективная единица измерения его самочувствия. В следующей главе мы увидим, насколько извращаются в наше время понятия инфляции и дефляции, чтобы можно было сделать невидимыми и непонятными потребителям финансовые ошибки последних тринадцати лет. Затем мы рассмотрим разрушительные и повсеместные экономические последствия падения доллара. Плавающий курс валюты – это одно из самых серьезных обвинений, какие только можно предъявить экономистам и политикам, которые должны защищать доллар.

Глава двадцатая

Не дайте себя одурачить: изменение цен на компьютеры и телевизоры ничего НЕ говорит о инфляции или дефляции

Следовательно, нужно помнить (и будет множество случаев, когда понадобится об этом вспомнить), что общий взлет или общее падение стоимости – это противоречие; и что общий взлет или падение цен – это просто изменение стоимости денег…

Джон Милль. Принципы политической экономии

Бретт Свенсон – футуролог из Индианаполиса и соавтор Джорджа Гилдера. Несколько лет назад Свенсон основал исследовательскую фирму под названием Entropy Economics. «Энтропия, – говорит Гилдер, – это процесс, посредством которого предприниматель переводит свою идею в практическую плоскость»{263}. То есть, предприниматели находятся в постоянном поиске идей с высокой степенью энтропии, которые кардинально изменят нашу жизнь, – таких, как лекарства от рака, электронные планшеты или инновации в сфере транспорта.

Предприниматели стремятся улучшить нашу жизнь и, как правило, надеются заодно разбогатеть. Однако воплощение идей в приемлемой для рынка форме требует экономической среды с низкой «энтропией» – то есть, стабильной, открытой и предсказуемой. Эта книга рассказывает именно об этом – об экономической среде с низкой «энтропией». Желания людей не имеют границ, и удовлетворить эти желания легче, когда политики не чинят препятствий производству. В наши дни правительство стало «высокоэнтропийтным» барьером для производства. Я намерен доказать, что нам необходимо пересмотреть политику в отношении налогов, правительственного регулирования, торговли и денег. Во всех четырех сферах нам нужна максимальная свобода от вмешательства государства, чтобы достичь максимального экономического роста.

Я доказал (1) что налоги – это штраф, налагаемый на работу и инвестирование в новые компании. Кроме того, сами по себе государственные расходы – это налог на нас. Изъятие ресурсов из частного сектора лишает предпринимателей капитала, а работников – зарплат. (2) Государственное регулирование не может приносить пользы, потому что контроль осуществляют наименее талантливые и понимающие в данной области люди. Они пытаются предвидеть то, что трудно спрогнозировать даже лучшим умам. (3) Торговля – это причина, по которой люди каждый день ходят на работу, чтобы получить то, чем они не обладают. Налог на импорт – это налог на саму цель труда, он мешает производительности, которую поощряет свободная торговля. И наконец (4) деньги позволяют производителям измерять ценность того, чем они торгуют и во что инвестируют (в следующей главе мы поговорим об инвестициях). Когда единица измерения нестабильна, экономика теряет способность подавать точные ценовые сигналы, которые формируют экономическую активность.

Гилдер и Свенсон хотят, чтобы налоги, регулирование, торговля и деньги были параметрами низкой «энтропии», максимально ненавязчивыми и незаметными. Этого же хочу и я. Если существенно ограничить вмешательство государства в экономику, предприниматели смогут эффективно воплощать в жизнь концепции с высокой «энтропией», которые повысят уровень нашей жизни. Самые ужасные экономические решения правительства – результат денежной политики, основанной на принципиально ошибочном понимании инфляции и дефляции.

На конференции, организованной в 2009 г. Applied Finance Group, Свенсон показал участникам старую, 1989 г., рекламу десктопа Tandy 5000, «самого мощного компьютера всех времен!». Он стоил $8499, и это без монитора и мышки. Этот компьютер, когда-то поразивший всех, теперь, конечно, не выдержал бы никакой конкуренции. Сегодня самый простой компьютер Dell работает бесконечно быстрее, предлагает намного больше возможностей, а мышь и монитор включены в его цену $449,99. В 2000 г. телевизор с плоским пятидесятидюймовым экраном с высоким разрешением стоил $20 000{264}. Сегодня такой можно купить за $549,99{265}.

Рыночная экономика изобилует подобными историями. Первый мобильный телефон Motorola DynaTAC 8000X, о котором мы говорили в седьмой главе, продавался в 1983 г. за $3995{266}. Мы с улыбкой и любопытством смотрим на технологические реликвии 1980-х гг., зная, что пройдет совсем немного времени, и мы будем с иронией отзываться о шестом iPhone, который покажется нам примитивным и слишком дорогим.

В 1970-е гг. видеомагнитофон Sony Betamax был роскошным аппаратом, за который пришлось бы заплатить $1000. Однако кассеты VHS вытеснили бетамаксовский формат, они больше понравились покупателям. Современные потребители только посмеются над самим процессом вставки видеокассеты в громоздкий видеомагнитофон для того, чтобы посмотреть фильм. Теперь у нас есть DVD-плееры и потоковое видео. Плеер HDMI DVD от Sony стоит меньше $50 на Walmart.com, включая доставку.

Все эти примеры говорят нам, что роскошные игрушки, которые сегодня доступны только богачам, – это всего лишь предварительный показ того, чем не сегодня, так завтра сможет пользоваться каждый из нас. Причем это случилось бы раньше, если бы правительство позволило экономике иметь низкую «энтропию». Эти истории также демонстрируют нам, что богачи, которые обеспечивают капитал для воплощения в жизнь идей предпринимателей, – это своего рода подопытные кролики для потребителей. Приобретая новинки современной техники по высоким ценам, они превращаются в «венчурных капиталистов», побуждая предпринимателей задуматься о том, как продавать больше этих товаров по более низким ценам. Но что все эти примеры неуклонно снижающихся цен говорят нам об инфляции и дефляции? Почти ничего.

Чему нас действительно учат эти истории, так это тому, что снижающиеся цены отнюдь не приводят к дефляции и кризису, а, напротив, порождают новые потребности. Как писал Милль, «жизнь весьма благосклонна к появлению новых желаний, предоставляя возможности для их осуществления»{267}. Когда телевизоры с высоким разрешением экрана дешевеют до нескольких сотен долларов, это означает, что потребители уже хотят чего-то новенького. На рынке уже появились телевизоры сверхвысокой четкости по розничной цене примерно $25 000, но можно с уверенностью утверждать, что через несколько лет цена на них резко упадет.

Само по себе снижение цен не ведет к дефляции, потому что сбережения не могут повредить спросу. Когда цены на телевизоры падают, это высвобождает деньги для чего-то нового, для желаний, которые раньше были недостижимы, – и цены на такие новые товары вырастают непомерно. А если сэкономленные на телевизорах деньги не будут потрачены на другие потребительские товары, они будут доступны посредством сбережений кому-то еще – например, потребителю, нуждающемуся в краткосрочном кредите, или предпринимателю, который придумал способ, как производить и продавать телевизоры сверхвысокой четкости за $500.

Когда речь заходит о Федеральной резервной системе, можно часто услышать, что ее управляющие боятся дефляции. Их постоянная озабоченность проблемой потребления заставляет представителей ФРС волноваться из-за того, что снижение цен заставит потребителей отложить на потом покупки, а это приведет к дальнейшему падению цен и общему ослаблению экономики. Это иллюзия. Если деньги сберегают, это не значит, что их не тратят, как полагают в ФРС. Сбережения всего лишь смещают покупательную способность к другим. Как мы узнали из шестой главы, банки «берут в долг» деньги у вкладчиков в форме депозита или долгового обязательства и мгновенно превращают этот долг в кредит или активы.

Снижение цен – нормальное явление рыночной экономики, которое никак не мешает потреблению. Первый iPhone продавался по $500, но сегодня клиенты могут купить гораздо более продвинутую модель у провайдеров беспроводных услуг за более низкую цену. Потребители хорошо знают, что цены имеют свойство снижаться, особенно в мире технологий, где конкуренция очень высока. Однако, несмотря на долгую историю снижения цен на различные товары, покупатели выстраивались в очередь, чтобы купить первый iPhone, точно так же, как совсем недавно они выстраивались в очередь, чтобы купить iPhone 6.

Билет на первый в истории американского футбола матч за Суперкубок в 1967 г. стоил $12{268}. В 2014 г. при номинальной цене $1000 билет на игру за Суперкубок в среднем продавался за $3552{269}. Не это ли называют инфляцией? Многие экономисты, вероятно, и в самом деле считают, что это инфляция, но это не так.

Если спрос на определенные товары, например, билеты на Суперкубок, взлетает так, что цена на них существенно поднимается, у потребителей остается меньше денег на другие товары, что заставляет снижать цены на эти другие товары. Цены всегда зависят от множества факторов, таких как предпочтения потребителей и увеличение производительности. Следовательно, подъем и снижение цен многое может рассказать о состоянии рынка, но они ничего не расскажут вам об инфляции или дефляции, суть которых – изменение стоимости денег.

Если вдруг выяснится, что апельсины серьезно снижают риск сердечно-сосудистых заболеваний, спрос на апельсины стремительно взлетит. Но если люди будут больше тратить на апельсины, у них останется меньше денег на другие товары, цены на которые в результате снизятся. Это никакая не инфляция, это просто изменения в желаниях потребителей. Сегодня можно купить видеомагнитофон для VHS кассет за бесценок, потому что он никому не нужен, но никто же не называет это дефляцией. Более того, рынок всегда приспосабливается к изменчивому спросу. Если растущий спрос на комнаты в отеле Лас-Вегаса приведет к росту цен, рынок подаст предпринимателям сигнал о том, что в Лас-Вегасе нужно построить больше отелей. Цены, независимо от направления их движения, – плохой показатель инфляции или дефляции.

А как насчет глобализации, как насчет того, что развивающиеся страны окажутся в глобальной капиталистической системе? Самым впечатляющим проявлением глобализации стал отказ Китая от догм коллективизма и его вступление в рыночную экономику. Разве появление на мировом рынке сотен миллионов китайских потребителей, жадных до товаров, которыми мы десятки лет пользовались на Западе, не должно привести к резкому взлету цен? Бен Бернанке, до недавнего времени бывший председателем совета управляющих Федеральной резервной системы США, кажется, считает именно так.

В своей речи в Стэнфордском институте исследования экономической политики в марте 2007 г. Бернанке высказал мнение, что «кажется, нет никаких оснований для выводов о том, что повсеместная глобализация значительно снизила уровень инфляции»{270}. Его основным аргументом было то, что все эти новые работники повысили спрос на товары и услуги, тем самым подняв цены на них.

Но Бернанке упустил из виду то, что спрос зависит от предложения. Тот, кто сегодня едет в Китай, видит, как некогда бедные люди наслаждаются образом жизни среднего класса или скорее даже верхушки среднего класса при соответствующем уровне потребления. Но китайский спрос на товары и услуги – результат того, что сами китайские рабочие обеспечивают мировую экономику огромным количеством товаров и услуг. Увеличение спроса и увеличение предложения уравновешивают друг друга, нейтрализуя давление на цены, происходящее от пополнения рабочей силы.

Смешно, что некоторые экономисты утверждают, что китайцы недостаточно потребляют{271}, что показывает, насколько жульнической стала профессия экономиста. Сколько раз нужно повторять, что сбережения обеспечивают капитал для предпринимателей и что акт сбережения сдвигает покупательную способность от одного человека к другому? Это чистейшая форма перераспределения денег – факт, который ускользает практически от всех экономистов.

Есть и такие, кто утверждает, что выбор Китаем капиталистического пути приведет к дефляции. Предшественник Бернанке в ФРС Алан Гринспен писал в своей книге «Век турбулентности» именно об этом: «Растущий уровень миграции рабочей силы в ориентированные на экспорт прибрежные провинции вызвал снижение темпа роста зарплат (и цен) в развитых экономиках»{272}. Несомненно, китайцы производят все виды товаров, которыми мы пользуемся, но они это делают не для того, чтобы оставаться бедными. Китайцы, как и все другие, производят товары, чтобы потреблять самим. Китайское производство приводит к величайшему росту спроса на товары, будь то через их собственное потребление или через сдвиг уровня потребления к другим через сбережения.

Каждый день, когда китайцы ходят на работу, американцы получают от этого выгоду. Но, как я уже подчеркнул, снижение цен на определенные товары (включая те, что сделаны в Китае) – это не дефляция. Напротив, снижение цен открывает дорогу новым запросам, которые раньше не существовали вообще. Нельзя измерять инфляцию с помощью цен на потребительские товары.

В профессиональной среде принято считать, что экономический рост – это источник инфляции. Эту теорию легко опровергнуть, но она очень популярна, особенно в ФРС, так что мы обратимся к ней позже.

Теория о том, что инфляция – это результат превышения общего спроса над общим предложением, выражена кривой Филлипса[38]. В своей речи в 2008 г. бывший вице-председатель Федеральной резервной системы Дональд Кон сказал: «Модель, выраженная кривой Филлипса, остается сущностью того, что большинство исследователей и политиков, включая меня самого, думают по поводу колебаний инфляции». Кон также добавил: «Возвращение общего уровня инфляции обратно на низкий уровень, соответствующий стабильности цен, может ассоциироваться с серьезным повышением уровня безработицы за короткий срок»{273}. Ясно? Федеральная резервная система полагает, что когда уровень безработицы оказывается слишком низким, ее задача – организовать экономический спад, чтобы сдержать инфляцию.

Кон прав в том, что он далеко не одинок в своем мнении, что экономический рост – это причина инфляции, и это серьезное обвинение как против ФРС, так и против экономистов вообще. В «Веке турбулентности» Гринспен настаивает на том, что растущая экономика и снижающийся уровень безработицы – это источники инфляции. «Активный рост, общий оптимизм и высокая занятость, – пишет он, – вот причины опасаться инфляции»{274}.

Бернанке вторит Кону и Гринспену. В 2003 г. он говорил в своей речи о возможности будущей инфляции, предупреждая, что «эффективный спад в экономике может быть меньшим, чем нам кажется, и неблагоприятная экономическая ситуация из-за инфляции может возникнуть быстрее, чем мы сейчас ожидаем». В статье, опубликованной в The Wall Street Journal в июле 2005 г., за несколько месяцев до его назначения председателем совета управляющих ФРС, Бернанке утверждал: «Мы достигли максимального уровня занятости, который можно поддерживать не создавая давление инфляции»{275}. Но что из всего этого правда?

Начнем, пожалуй, с занятости. Бернанке, Гринспен и Кон официально заявляют, что, по их мнению, если уровень безработицы слишком низок, это запускает инфляцию. С первого взгляда кажется, что это не лишено смысла. Предполагается, что в условиях дефицита рабочей силы работодатели вынуждены будут предлагать более высокие зарплаты имеющимся и потенциальным работникам, а с повышением стоимости рабочей силы увеличатся цены на товары.

Но эти предположения не выдерживают критики при внимательном рассмотрении. Во-первых, количество потенциальных работников не бывает постоянным. Если растущий спрос на рабочую силу приводит к повышению зарплат, работники, которые раньше были «на скамейке запасных», тоже захотят предложить свои услуги. Недавно, например, рост зарплат в «нефтяных» штатах, таких, как Техас и Северная Дакота{276}, привлек много хороших работников из других штатов{277}.

Ведущий Fox Business News Лу Добс специализируется на критике американских компаний, которые перевели свой бизнес за рубеж. В шестнадцатой главе я писал, что аутсорсинг и офшоры приводят к тому, что в США появляется более cовременная и высокооплачиваемая работа. Но даже если оставить это в стороне, пока американские компании имеют возможность пользоваться избыточным предложением рабочей силы из других стран, высокий спрос на рабочую силу на американском рынке труда никак не отразится на зарплатах американцев. Говоря проще, когда политики утверждают, что снижение безработицы в США приводит к инфляции, они игнорируют тот факт, что американские компании получают доступ к рабочей силе со всего мира.

Кроме того, рынки вводят новшества, связанные с дефицитом рабочей силы. Большинство американцев больше не контактируют с людьми, покупая билеты в кино или на самолеты, или делая банковский вклад или снимая деньги со счета. Все больше и больше магазинов и продуктовых супермаркетов вводят самообслуживание покупателей на кассах. Вдобавок к этим изменениям численность работающих в США увеличивается за счет иммиграции.

После того как Бернанке в 2006 г. возглавил совет управляющих ФРС, в целом ряде пресс-релизов Комитета по операциям на открытом рынке ФРС были предложены вариации на тему следующего утверждения: «Пока ФРС ожидает снижения уровня инфляции, высокий уровень утилизации ресурсов обеспечивает потенциал для поддержки инфляционных факторов». Тут руководство ФРС высказывает мысль о том, что если экономика начнет расти, чрезмерно высокий спрос истощит возможности производства, что приведет к росту цен.

Поначалу это может показаться логичным, поскольку предложение и спрос обычно влияют на цены. Но производственные возможности, как и рабочая сила, – непостоянная величина. Угрожающий дефицит производственных возможностей – это сигнал для производителей, что пора улучшать эти возможности, которые, по мнению ФРС, являются постоянной величиной. Кроме того, производители постоянно совершенствуют технологии, чтобы выжать больше выгоды из уже имеющихся активов. Сравните сегодняшние фордовские заводы с заводами Ford Motor Company начала ХХ в. Производство стало более эффективным.

И наконец, американские компании имеют доступ к мировым производственным ресурсам, что позволяет им сделать конечный продукт таким, каким его желают видеть потребители. Когда ФРС выражает обеспокоенность по поводу того, что производство в Америке может привести к инфляции, они тем самым утверждают, что производственный потенциал страны ограничивается полусотней штатов. А это не так.

Утверждение, что экономический рост, позволяющий людям работать и богатеть, порождает инфляцию, основано на предположении, что экономика США, как и любой другой страны, изолирована, словно остров в океане. Но мировая экономика настолько взаимосвязана, что ни повышение зарплат, ни рост производительности не приводит к повышению цен. А если бы и приводили, повышение цен в одной сфере просто-напросто снижает спрос в другой. Таким образом, экономический рост касается прежде всего производства. Идея о том, что эффективная экономическая деятельность может вызывать инфляцию, противоречит базовому закону экономики, который гласит, что спрос порождается предложением.

А как насчет самого популярного «показателя» инфляции – индекса потребительских цен (ИПЦ), рассчитываемого Бюро трудовой статистики США? Показатели ИПЦ меняются в зависимости от уровня цен на корзину потребительских товаров и услуг, которые покупает средняя семья. Конечно, уже само описание показывает, почему этот способ не годится для измерения инфляции. Если люди больше платят за билеты на футбольный матч, у них остается меньше денег на одежду и сигареты. А если усовершенствование производства сделает телевизоры с плоскими экранами дешевле, у людей будет больше денег, чтобы покупать кроссовки Nike или новый продукт Apple.

Если ИПЦ рассчитывается, опираясь на высокотехнологическую продукцию, например, компьютеры и мобильные телефоны, он будет ниже, чем если бы за основу был взят бензин или мясной фарш. Еще больше искажает картину так называемый «базовый ИПЦ», который не учитывает цены на еду и энергию. Эти товары, оцениваемые в долларах и, следовательно, дорожающие каждую минуту на сырьевых рынках, наиболее чувствительны к изменениям стоимости доллара. Однако при расчете уровня инфляции их не учитывают{278}. ИПЦ, рассчитанный исходя из цен на бензин и продукты питания, рассказал бы больше об инфляции за последние десять или больше лет, чем все компьютеры и телефоны вместе взятые.

Хуже всего, что производители могут повышать цены, номинально не повышая их. В 2009 г. банка арахисового масла Skippy стала меньше, что уменьшило ее содержимое на 9 %, однако цена ее не изменилась. Стив Форбс, который каждый день посещает Starbucks и покупает их выпечку, заметил еще в 2009 г., что, хотя цены там не меняются, сами булочки и печенья стали меньше{279}.

А теперь давайте подумаем о том, что компьютер Tandy 5000 стоил $8499 в 1989 г., а намного более мощный современный Dell можно купить меньше чем за $500. Поскольку нельзя объективно сравнить эти два компьютера, выходит, что использовать эти потребительские цены для измерения инфляции весьма трудно. Точно так же оснащенность электронными устройствами BMW 535i, произведенного в 2015 г., заметно лучше, чем у модели 2012 г., не говоря уже о модели 2009 г. Измерение тенденции повышения цен по значению потребительской корзины вызывает куда больше вопросов, чем дает ответов.

Таким образом, индекс потребительских цен является именно таким, каким хотят его видеть бюрократы в правительстве. В 2011 г. в The Wall Street Journal писали: «47 % потребительской корзины в Индии, по которой рассчитывается ИПЦ, приходится на еду. В Китае эта доля равна 34 %»{280}. Смею вас заверить, что если бы американский индекс потребительских цен был столь сильно ориентирован на еду и бензин («то, что мы все покупаем»), инфляция в США была бы сейчас очень высока.

Цены на товары и рабочую силу все время то повышаются, то понижаются по самым разным причинам. Попытки «предсказать» инфляцию или дефляцию с помощью цен на компьютеры и телевизоры, уровня безработицы, глобализации или величины потребительской корзины, составленной правительством, – занятие для идиота. Хуже того, это может быть опасно. Все знают, что ФРС, постоянно думающая о потреблении, хочет, чтобы уровень инфляции, выраженный в виде индекса потребительских цен составлял 2 % в год. Серьезно? Так значит ФРС хочет, чтобы цены выросли вдвое за 36 лет? Население не должно поддерживать подобные стремления.

Инфляция – это снижение цены доллара – ни больше ни меньше. А лучшая единица измерения цены доллара – это цена золота, просто потому, что оно оценивается в долларах, и потому, что это сырье, на которое мало влияют колебания спроса и предложения. Золото стабильно, поэтому субъекты рынка выбрали именно его, чтобы стабилизировать цену денег.

В июле 2001 г. за доллар можно было купить примерно 1/266 унции золота{281}. Осенью 2014 г. за доллар можно было купить примерно 1/1200 унции золота. Доллар существенно обесценился за эти тринадцать лет, что означает, что мы переживаем серьезную инфляцию. В следующей главе мы увидим, какие проблемы это создает.

Глава двадцать первая

Настоящая инфляция – это обесценивание валюты. Она отбрасывает нас в прошлое

Что касается будущих товаров – их нельзя произвести без инвестиций в финансовые активы. Таким образом, сдвиг в материальные активы предвосхищает спад производства.

Брайан Домитрович. Econoclasts: повстанцы, которые разожгли революцию экономического предложения и вернули Америке процветание

Если хотите уничтожить государство, начинайте с подрыва его валюты.

Адам Фергюссон. Когда деньги умирают. Кошмар гиперинфляции

Телевизионные каналы, которые транслируют матч за Суперкубок, могут требовать огромные деньги за показ рекламы. В 2001 г. показ тридцатисекундной рекламы во время матча стоил $2,1 млн. К 2014 г. расценка выросла до $4 млн{282}. Это говорит не только о растущей популярности главного приза НФЛ, но и о доходах телевизионных компаний, которые купили права на показ игр на десятилетия вперед.

Тем не менее теперь вы, возможно, уже научились воспринимать с долей здорового скептицизма цены, выраженные в долларах. Даже если я, в надежде стать выше ростом, решу для себя, что метр наполовину уменьшился, мой рост все равно останется прежним – 182 см. Именно так нужно думать о долларе. Несмотря на то, что на протяжении почти всей американской истории доллар имел фиксированную ценность, обеспечиваемую золотом, последние сорок лет его курс бесконтрольно меняется. Так много ли вообще значат расценки на рекламу во время футбольного матча?

В конце января 2001 г. доллар стоил 1/264 унции золота. К дню розыгрыша Суперкубка 2014 г. тот же самый доллар превратился в собственную тень – за него можно было купить только 1/1250 унции золота{283}. Большинство экономистов и экспертов скажут вам, что начиная с 2000 г. инфляции в США не было, и, если ориентироваться на индекс потребительских цен, который не включает цены на сырье (вероятнее всего, чтобы индицировать монетарную ошибку), они будут правы.

Но экономические последствия значительного падения доллара за последние тринадцать лет заслуживают внимания, особенно в свете финансовой истории Америки после 1971 г. Обесценивание денег и есть инфляция, и сорокатрехлетняя история плавающего курса доллара заслуживает небольшого обзора.

Как-то вечером я смотрел спортивный канал ESPN и услышал поразившее меня замечание, сделанное прославленным квотербеком Стивом Янгом. Он сказал, что он и покойный Билл Уолш когда-то пришли к выводу, что, внимательно следя за движением ног квотербеков на видеозаписи игры, можно точно понять, кто выиграл, а кто проиграл. Если у человека натренировано футбольное «зрение» и он настоящий профессионал, ему достаточно увидеть движения ног квотербека от лодыжек и вниз – и ничего больше, чтобы понять, каким был результат игры. Это достаточный индикатор.

Если бы вы жили в пещере, не имея возможности выйти во внешний мир, и у вас был бы всего один экономический показатель, с помощью которого вы могли бы судить о состоянии экономики, таким индикатором должна была бы быть цена доллара в золоте. Как заметил однажды президент Бундесбанка в 1980-е гг. Отмар Эммингер: «Доллар – это самая важная цена в мировой экономике»{284}. И это так, а самый красноречивый показатель цены доллара – его цена в золоте. Располагая этой информацией, житель пещеры будет довольно много знать про состояние экономики США и всего остального мира.

Когда президент Никсон принял судьбоносное решение оторвать цену доллара от золота в 1971 г., он хотел, чтобы доллар стал слабее. Президенты всегда получают такой доллар, какой хотят. Потеряв золотое обеспечение, доллар стал падать, а золото – дорожать.

Автор книг о финансах Джон Брукс писал в The New York Times: «Президент Никсон и его советники не понимали, что делают, совершая этот безжалостный ход»{285}. Соглашусь. Очень скоро стало очевидным, что Никсон и его правительство положили начало экономическому хаосу. Цены на сырьевые товары, которые исторически были стабильными и номинально дешевыми (например, баррель нефти стоил $2,3), вдруг взлетели. В 1970-е гг. не было «нефтяных шоков», зато были долларовые. Только с 1972 по 1973 г. цена барреля нефти выросла более чем на 300 %, цены на мясо за год поднялись на 75 %, а на пшеницу – более чем на 240 %{286}.

Фондовые ставки ФРС с 1971 по 1973 г. выросли более чем на 450 базисных пунктов, но жилищный рынок оставался неизменным. Очень показательно с экономической точки зрения, что жилищный рынок оказался в лидерах среди активов во время второго срока Никсона. Инвесторы всегда ищут наибольшую выгоду. Когда они заставляют капитал работать, они покупают будущие источники доходов в долларах. Но если доллар находится в состоянии свободного падения, доходы по акциям и облигациям, представляющие собой будущее богатство, теряют свою привлекательность. И инвесторы задают себе вопрос: зачем привязывать капитал к созданию будущего богатства, если полученные доходы будут измеряться обесцененными долларами? В таких обстоятельствах инвестиции начинают уходить в более твердые активы, которые менее подвержены девальвации, – землю, искусство, редкие почтовые марки – во что-то материальное. Это богатство, которое уже существует. Приток инвестиций в существующее богатство в качестве защиты от девальвации доллара – серьезный сигнал о том, что производство благ, которые еще не существуют, не будет финансироваться. Девальвация приводит к бегству в прошлое, к поддержке активов, которые экономика уже и так создала.

Жилищный бум, разразившийся при Никсоне, был весьма обескураживающим экономическим сигналом. Экономист Венской школы Людвиг фон Мизес говорил о «полете в реальность», который происходит в периоды девальвации. Финансовая ошибка Никсона лишила привлекательности рынки ценных бумаг, а в выигрыше оказались жилищный рынок и другие физические активы. Дом – материален. В нем можно жить. Наконец, это безопасное вложение.

Когда каждый вкладывает свои деньги в жилье, проблема такого потребления в том, что это все равно что вечеринка Винса Янга за $300 000. Покупка дома не сделает вас более продуктивными, не откроет путь на иностранный рынок, не приведет к открытию лекарства от рака. Инвестиции в дома, землю и другие материальные активы – это как игра от обороны в футболе, консервативная стратегия, необходимая для того, чтобы избежать проигрыша. Проблема в том, что экономике нужны те, кто рискуют, – предприниматели, стремящиеся попробовать что-то новое, наряду с бесстрашными инвесторами, готовыми поддержать новые идеи, которые могут принести огромную прибыль, а могут и не принести ее.

Когда доллар падает, инвесторы переключаются на защитный режим, чтобы уберечь свои деньги от девальвации. Без активного инвестирования в свежие, рожденные богатым воображением идеи экономика Никсона сдулась, оставив его совершенно беззащитным перед лицом политических соперников, когда разразился Уотергейтский скандал[39].

Доллар продолжал падать во время президентства Джимми Картера. Несмотря на значительное падение доллара по отношению к золоту и японской иене на протяжении всего десятилетия 1970-х гг., министр финансов в правительстве Картера Майкл Блументаль в июле 1977 г. заявил, что американская валюта переоценена по отношению к японской{287}. Это был явный сигнал, что президент Картер хочет ослабить доллар, и рынок уступил. Когда Картер вступил в должность президента, унция золота стоила $140{288}, к 1979 г. цена выросла до $220{289} и к январю 1980 г. – до $875{290}.

Неудивительно, что падение доллара вновь сопровождалось «нефтяными шоками». Цена барреля нефти с 1975 по 1979 г. подскочила на 43 %. Однако эти «шоки» отнюдь не были мировыми. Некоторые страны предпочли не копировать американскую модель девальвации валюты. За те же четыре года баррель нефти в немецких марках подорожал всего на 1 % и на 7 % в японских иенах. В швейцарских франках цена нефти даже снизилась{291}.

За десятилетие, отмеченное падением доллара, индексы рынка ценных бумаг, такие, как S&P 500, выровнялись. Предпринимательская деятельность заглохла. Если в 1968 г. открылись триста стартапов в сфере высоких технологий, то в 1976 г. – ни одного{292}. В период в 1974–1978 гг. ежегодно происходило по 28 первичных публичных размещений акций новых компаний (для сравнения, только в 1986 г. это число равнялось 953{293}). Высокие налоги на доходы с капитала были существенной частью проблемы, но девальвация доллара – это в большей степени налог на инвестиции. Как вы помните, инвесторы, привязывая свои деньги к рынку ценных бумаг, покупают будущие доходы в обесценивающихся долларах.

Инвесторы, которые выбрали «безопасный режим», поступили благоразумно. Вот как описывает десятилетие 1970-х гг. журналист Дэвид Фрум: «Если у вас хватало хладнокровия взять в долг нестабильные, неуправляемые деньги и использовать их для покупки материальных активов – земли, зерна, металлов, картин, серебра, подсвечников, коллекции австро-венгерских почтовых марок, тогда вы могли быстро сорвать куш в 1970-е гг.». Далее Фрум отмечает, что, когда журнал Forbes «в 1982 г. опубликовал свой первый список 400 самых богатых американцев, 153 из них были обязаны своим богатством либо недвижимости, либо нефти. (В списке же 1998 г. разбогатевших благодаря недвижимости или нефти было всего 57 человек)»{294}.

В классической работе «Богатство и бедность», опубликованной в 1981 г., Джордж Гилдер подводит итог только окончившемуся десятилетию 1970-х гг.: «Несмотря на то, что 24 млн инвесторов на рынках ценных бумаг пострадали от инфляции и налогов, 46 млн домовладельцев эффективно использовали свои дома с помощью залогов, удерживая проценты с выплат налогов и получая более высокую прибыль по своей доле оплаты в рассрочку, чем те, кто спекулировал на золоте или иностранной валюте». Гилдер также процитировал статью, опубликованную в 1978 г. в журнале Fortune, в которой исследователи утверждали, что половина новых американских мультимиллионеров занимались недвижимостью{295}. Нефть тоже была хороша для инвестиций. Продажи представительства Rolls-Royce в богатом нефтью Техасе оказались одними из самых высоких в мире для этого бренда{296}.

Вы можете подумать, что средний американец не следит за курсом доллара, не говоря уже о его золотом эквиваленте, – и будете правы. Но средний американец следит за ценовыми сигналами рынка. Когда случается бум на рынке ценных бумаг, люди постоянно обсуждают акции, но в ситуации с неуправляемым долларом 1970-х гг. по большей части шли разговоры о деньгах, которые можно было заработать на рынке жилья и в нефтяной сфере. Американцы перенаправили свои инвестиции в менее подверженные девальвации сектора экономики. Цены на нефть, жилье и материальные активы взлетели, а рынок ценных бумаг, представляющий собой фонд создания будущего капитала, перестал развиваться.

В 1970-е гг. американская экономика словно повторила ход Майкла Джордана, который ушел из баскетбола, где он был лучшим, в бейсбол, где он был не настолько хорош. Целью переориентации на рынок жилья было выживание, а не достижение блестящих результатов. Приток инвестиций в нефтяную сферу США можно сравнить с гипотетической возможностью ухода Леброна Джеймса из баскетбола и превращения его в футболиста. Вместо того, чтобы довольствоваться импортом нефти, которую с низкой прибылью производят другие, а свою энергию и другие ресурсы использовать для высокодоходных технологий, мы послали нефтяные сигналы, которые были искажены падающим долларом и вовлекли нас в инвестиции с низкой прибылью.

Безоглядное увлечение американцев покупкой домов привело к дефициту капитала для бизнеса. Результатами падения доллара стали вялый рынок ценных бумаг и все это «больное» десятилетие. К счастью, Рональду Рейгану удалось исправить положение.

В интересующем нас аспекте главным в кампании Рейгана 1980 г. было его заявление: «Еще ни одно государство в истории не выжило на бумажные деньги, деньги, которые не обеспечиваются никаким драгоценным металлом»{297}. Как нам показали Никсон и Картер, президенты всегда получают тот доллар, который желают. Доллар упал на небывало низкий уровень в январе 1980 г., а золото достигло отметки $875 за унцию, но потом спад сменился подъемом. Когда Рейган начал побеждать в республиканских праймериз, золото упало в цене, а доллар возрос. Рынки всегда пытаются прогнозировать будущее, и ожидания, возложенные на нового президента, который открыто утверждал, что отрыв доллара от золота был ошибкой, снова заставили доллар взлететь.

Под управлением президента Рейгана экономическая политика значительно улучшилась. Была продолжена политика отмены государственного регулирования, уже начатая президентом Картером, верхний предел налогообложения доходов снизился с 70 до 20 %, а цена доллара, отображаемая падающей ценой на нефть ($10 за баррель к 1986 г.), росла{298}. Несмотря на то, что Рейган часто ошибался, когда речь шла о свободной торговле, все равно: три из четырех основных законов экономического роста он понимал правильно, что очень даже неплохо.

В первые годы его президентства экономика пребывала в состоянии сильного спада. Но экономические спады бывают необходимы – они действуют как дезинфекция. Несмотря на то, что на коротких отрезках времени это, несомненно, переживается болезненно, спад обычно свидетельствует о том, что экономика начинает восстанавливаться. Спад означает, что экономика очищает себя от плохо управляемого бизнеса, неудачного инвестирования и нерационального использования трудовых ресурсов – то есть от всего того, что и привело к проблемам. Вот почему, когда правительство не вмешивается, экономический спад дает впечатляющий обратный эффект. Спад начала 1980-х гг. можно сравнить с тем, как если бы Майкл Джордан закончил наконец заигрывать с бейсболом и вернулся в баскетбол, чтобы снова быть чемпионом.

Окрепший доллар сделал жилищный и энергетический рынки менее привлекательными для инвесторов, но вернул надежду в будущие долларовые доходы, поэтому в итоге инвесторы вернулись на рынок ценных бумаг. При президенте, который не пытался свести доллар на нет, как это делали Ричард Никсон и Джимми Картер (президентский срок Джеральда Форда, сменившего ушедшего в отставку Никсона, был слишком короток, чтобы учитывать его здесь), инвесторы наконец почувствовали себя достаточно комфортно для того, чтобы отказаться от «безопасного режима» в пользу креативного инвестирования в будущее производство и создание будущего богатства. Рынок первоначально размещаемых акций, застывший в спячке 1970-х гг., вдруг проснулся. Несмотря на то, что Рейган не вернул доллару положенную ему роль стабильной единицы измерения ценности, определяемой в золотом эквиваленте, подъем американской валюты за время его президентского срока оказал самое благотворное влияние на экономику. Во время бума 1980-х гг. индекс S&P 500 взлетел на 222 %, притом, что цена золота снизилась на 52 %{299}. Десятилетний долларовый кошмар кончился, и такие высокоприбыльные компании, как Microsoft или Cisco, вновь стали любимцами американских инвесторов.

Победа Джорджа Буша-старшего на президентских выборах 1989 г. во многом была обусловлена желанием электората «продолжить» президентство Рейгана. Но самое интересное с экономической и финансовой точки зрения начинается во время президентства Билла Клинтона. В 1999 г., незадолго до окончания второго президентского срока Клинтона, либеральный историк Ричард Ривз писал: «На самом деле страной по-прежнему управляет Рейган. Президент Клинтон управляет, прячась в тени, небезуспешно пытаясь разбить либеральный цветник под сенью раскидистого дуба консерватизма»{300}.

Да, Клинтон поднял налоговые ставки в 1993 г., но, изменяя предельную ставку с 31 до 39,6 %, он говорил, что дни, когда этот налог мог достигать 70 %, навсегда ушли в прошлое. И на самом деле Клинтон снизил налог на прирост капитала – цену инвестирования в новые компании – с 28 до 20 % в 1997 г.{301} Что касается торговой политики, Клинтон работал с республиканцами, чтобы ратифицировать Североамериканское соглашение о свободной торговле, которое провозгласило либерализацию торговли между США, Канадой и Мексикой{302}.

Клинтон показал себя с наилучшей стороны в долларовой политике. Роберт Рубин, вошедший в правительство в 1995 г., стал министром финансов, всерьез верившим, что сильный доллар – это то, в чем больше всего нуждается Америка. Рубин подкреплял свои убеждения действиями, а лучше сказать, бездействиями. Как одобрительно писали в 1997 г. экономисты Рональд Маккиннон и Кенити Оно, после вступления Рубина в должность «от ответственных официальных представителей американского правительства неоднократно поступали жалобы на то, что доллар стал стоить слишком дорого»{303}. Президенты всегда получают тот доллар, какой им нужен, и так как администрация Клинтона не скрывала свое стремление удерживать сильный доллар, зеленая валюта взлетела вместе с экономикой.

Даже консервативно настроенные политики были в восторге от долларовой политики, которую проводил Клинтон. Инфляция – девальвация доллара по определению – это жестокий удар по инвестициям, которые уже были сделаны. Экономист свободного рынка Лоуренс Кудлоу с удовольствием признал в 1996 г., что касается доллара, Клинтон все делает правильно:

«Единственная по-настоящему значимая межгалактическая, надмировая, межпланетная вдохновляющая сила, стоящая за долговременным подъемом мирового рынка ценных бумаг, – это спад инфляции до такого уровня, которого мы не видели за последние тридцать лет. Несмотря на то, что многие промышленно развитые страны, включая США, в последние годы навязали гражданам увеличение налогов, препятствующее как экономическому росту, так и сбережениям, этот налоговый гнет был компенсирован стабильным снижением инфляции. Инфляция – это налог на деньги, на создание капитала, на доход, на труд. Инфляция – это разорительный налог на сбережения. А низкая инфляция – это снижение налогов. Когда ценность финансовых активов повышается, терпеливые вкладчики и инвесторы будут вознаграждены ценовой стабильностью. Снижение налогов также стимулирует образование капитала, экономический рост и появление нового бизнеса. Экономический рост не приводит к инфляции, низкая инфляция приводит к росту»{304}.

В этих восьми предложениях Кудлоу объяснил суть «клинтоновского бума». Невозможно недооценивать важность правительственной поддержки доллара с середины 1990-х гг. Многие консерваторы все еще считают, что Биллу Клинтону просто повезло стать президентом именно во время стремительного развития интернет-технологий. Но так думать неправильно.

Интернет-бум неотделим от политики, которую Клинтон проводил по отношению к доллару. Когда деньги обесцениваются, инвесторы занимают оборонительные позиции – они ищут безопасность. Но если они знают, что их инвестиции не пострадают от девальвации, они пойдут на риск. Сильный доллар при Клинтоне стал тем самым фоном низкой «энтропии» для инноваций высокой «энтропии», которые наполнили Кремниевую долину.

Доллар – это важнейшая единица измерения цены в мире, и цена доллара часто дает направление другим мировым валютам. Когда доллар крепок, другие валюты также переживают подъем. Я еще раз повторю, что деньги – это ни что иное, как единица измерения. В идеальном мире деньги не могут быть ни сильными, ни слабыми, они могут быть только стабильными. Поэтому, несмотря на то, что США не вернулись к неизменному доллару во времена Рейгана – Буша – Клинтона, Натан Льюис все-таки заметил, что в 1982–2000 гг. «цена доллара была грубо говоря стабильна – $350 за унцию»{305}.

За стабильностью последовал экономический бум. В 1980–1990-е гг. снизились налоги на трудовую деятельность, налоги на правительственные расходы, государственное регулирование стало менее навязчивым, торговля более свободной, доллар – крепким и стабильным. Все это необходимые основы для экономического роста. Гонка на рынке ценных бумаг, начавшаяся в 1980-е гг., продолжилась в 1990-е гг., а индекс S&P 500 вырос за последнее десятилетие на 314 %{306}.

Что же произошло? По какой причине такая процветающая экономика вдруг резко замедлила рост, почему остановилась деятельность рынков ценных бумаг, почему в 2000-е гг. разразился кризис? Почему самое богатое государство на планете вдруг потеряло экономическую устойчивость?

Точно так же, как Стив Янг и Билл Уолш следят за ногами квотербеков на поле, мы с вами можем следить за долларом. Президенты получают тот доллар, который им нужен, и с избранием Джорджа Буша-младшего в 2000 г. политика слабого доллара снова вошла в моду – к несчастью для США и всего мира. Министры финансов должны публично высказываться о долларе, поэтому их очень хорошо натаскивают, учат тому, что они должны говорить. Их слова могут изменить курс доллара. Первый министр финансов во время президентства Буша Пол О'Нил объявил, что сильный доллар не является приоритетом для государства. Сменивший его Джон Шоу снова взял курс на пропаганду дешевых денег и даже задал вопрос на саммите большой восьмерки в 2007 г.: «А что плохого в слабом долларе?»{307}.

Администрация Буша навязала новые пошлины на импорт стали, пиломатериалов и креветок. Картер (как, впрочем, и Рейган) постоянно жаловался на слабость японской иены, а Джордж Буш-младший, следуя моде, начал жаловаться на слабый китайский юань. Это был очевидный сигнал о том, что правительство хочет, чтобы доллар был слабым, и рынок предсказуемо пошел на уступки. Ни один инвестор не будет конфликтовать с президентом, который контролирует Федеральную резервную систему. И какого бы вы ни были мнения о войне в Афганистане и Иране, война и большие деньги отнюдь не всегда коррелируют друг с другом.

И доллар начал падать. В 2001 г. после инаугурации Буша он стоил 1/266 унции золота, а к июлю 2008 г. – 1/940 унции{308}. Цена на нефть за этот период ожидаемо выросла, в итоге достигнув исторического максимума – $145 за баррель. В 1998 г. нефть стоила всего $10 за баррель, в 2001 г. – $25. Это были не «нефтяные шоки», это были долларовые шоки. Если считать в долларах, цена на нефть выросла на 459 %. Если считать в других валютах, нефть все равно дорожала, хотя и не настолько. В швейцарских франках баррель нефти подорожал на 216 %, а в евро – на 198 %{309}.

Цены на сырьевые товары определяются каждый день на биржах по всему миру. Эти цены определяются в долларах, и когда доллар дешевеет по отношению к золоту, дорожает не только нефть. Странные заголовки публикаций в газетах – «Конфликт между штатами из-за воровства меди»{310} и «Медь: легкая добыча для воров»{311} – прямо указывают на проблему. Когда медь, из которой чеканится пенни, стала дороже, чем сам пенни, один конгрессмен предложил выпустить закон об отмене запрета американского казначейства переплавлять медные монеты{312}. Застой 1970-х гг. начинался снова. Богатство прошлого становилось более привлекательным, чем богатство будущего, которое зависело от рынка ценных бумаг.

Акции действительно подскочили в первые годы президентского срока Буша, но их доходность была далека от чисел, к которым успели привыкнуть инвесторы в 1980–1990-х гг. Единственное, что заслуживало здесь внимания – первичное публичное размещение акций Google. Агентство Bloomberg cообщало в мае 2008 г.: «За вычетом ExxonMobil Corp, Chevron Corp и ConocoPhillips, прибыли американских компаний будут худшими как минимум за последнее десятилетие»{313}.

Примерно в это же время в нефтяные штаты, такие как Техас и Северная Дакота, устремился поток людей, желающих заработать на нефтяном буме, вызванном слабым долларом. Свежеиспеченные выпускники Гарварда зарабатывали меньше денег, чем выпускники Училища горного дела и технологий Южной Дакоты{314}. Это правда, что такие блестящие инженерные решения, как гидроразрыв пласта и горизонтальное бурение открыли повсеместный доступ к ранее недоступным запасам нефти и газа. Но в мире много нефти, которая продается по рыночной цене. Американцы сломя голову устремились назад, к относительно низким предельным прибылям в энергетической сфере, повторяя историю 1970-х гг., когда низкоприбыльная экономическая деятельность победила, вытеснив ту, что была бы гораздо более прибыльна. Экономика Майкла Джордана-баскетболиста снова превратилась в экономику Майкла Джордана-бейсболиста.

И вновь, точно так же, как в 1970-е гг., американцы начали спекулировать на рынке жилья. Он сулил более высокие доходы, чем рынок ценных бумаг, при этом вы получали дом, в котором можно жить. Устремление в жилищный рынок было таким же тревожным экономическим сигналом в 2000-е гг., как и в 1970-е гг. Как писал Адам Смит в «Богатстве народов»:

«Хотя дом может принести прибыль его владельцу, а следовательно, стать для него источником капитала, дом ничего не может дать обществу, он не может стать источником капитала для общества, и доходы других людей никогда ни в малейшей степени не будут увеличены за счет чужого дома»{315}.

Покупка жилья – это расход капитала, экономический рост возможен только при инвестициях в капитал, который еще не существует.

Что же стало причиной притока инвестиций в рынок жилья? Среди демократов популярен ответ, что к этому приводит децентрализация банковской сферы и отсутствие государственного контроля. Любимый ответ республиканцев: к жилищному буму привело решение Алана Гринспена сократить процентную ставку ФРС до 1 %, что сделало кредиты легкодоступными. Другие указывают на деятельность ипотечных агентств Fannie Maе и Freddie Mac на рынке субстандартного кредитования и на снижение налога на доходы по ипотечным платежам. Давайте рассмотрим каждый из этих аргументов в отдельности.

Объяснение, касающееся децентрализации, не выдерживает никакой критики. Джон Эллисон отмечает: «Финансовые службы – это в высшей степени регулируемая сфера, вероятно, самая регулируемая в мире»{316}. В 2000-е гг. деятельность банков начали регулировать еще строже, в том числе в рамках закона Сарбейнса – Оксли и закона о борьбе с терроризмом («Patriot Act»).

Кое-кто из левых обвиняет в развитии жилищного бума почти полную отмену принятого во времена Великой депрессии закона Гласса – Стиголла, запретившего совмещать традиционную банковскую деятельность и операции на рынке ценных бумаг. Такое объяснение тоже ничуть не более разумно, чем аргумент про децентрализацию. В 2008 г. гибридные и инвестиционные банки были самыми здоровыми финансовыми учреждениями. Именно они захотели приобрести рухнувшие банки Bear Stearns (поглощен банком J. P. Morgan), Merrill Lynch (поглощен Bank of America) и Wachovia (поглощен Wells Fargo). Но самая важная проблема этого объяснения до боли в глазах очевидна: банки попадают в трудное положение не из-за воздействия инвестиционных банковских услуг, не из-за андеррайтинга и не из-за операций с ценными бумагами{317}. Банки лопаются из-за ипотечных займов и из-за влияния ипотек, и частичная отмена закона Гласса – Стиголла не имеет к этому никакого отношения. Как заметил Грегори Цукерман, чиновники поощряли ипотечное безумие{318}. Государственные регуляторы всегда осознают проблему последними. А если бы они были не последними, они бы не сидели в правительственных учреждениях, а были бы миллиардерами, спекулирующими на акциях проблемных банков.

Утверждение о том, что сокращение процентной ставки ФРС привело к жилищному буму, также ошибочно потому, что оно предполагает, что искусственно заниженные процентные ставки делают деньги «легкодоступными». Это все равно что сказать, что если правительство постановило, что Ferrari отныне будет стоить всего $10 000, значит, каждый пойдет и купит себе суперкар. Никто не купит себе Ferrari, потому что их просто не будет на рынке: автопроизводитель не сможет позволить себе выпускать их и продавать по такой цене. Точно так же низкие процентные ставки заставляют множество вкладчиков покинуть рынок.

Кроме того, как мы уже говорили, Джон Полсон в итоге заработал миллиарды, сделав ставку против карточного домика жилищного сектора. Сотрудник, который изначально предложил ему эту перспективную торговую идею, Паоло Пеллегрини, тщательно изучил процентные ставки и цены на жилье. Проследив динамику процентных ставок за нескольких десятилетий, он «пришел к выводу, что они почти не влияли на цены на жилье»{319}.

Жилищный сектор переживал подъем в 1970-е гг., когда процентные ставки были заоблачными. Анализируя жилищный бум 2000-х гг., Джордж Гилдер писал:

«Случилось то, что граждане США начали спекулировать на своих домах… Помимо того, что их дома не только выросли в цене на 20 %, быстрее, чем ценовой индекс, они могли получить более высокий процент прибыли по своей доле вложений в акции, чем самые феноменально удачливые владельцы других акций»{320}.

А как насчет деятельности ипотечных агентств Fannie Maе и Freddie Mac и сокращения процентов по ипотечным кредитам? Все это давно нужно было ликвидировать. Субсидировать потребление любого рыночного товара, особенно такого, который делает людей менее мобильными, – это последнее, что должно делать правительство. Алексис де Токвиль[40] еще в XIX в. замечал, что американцы «не могут угомониться, даже когда процветают»{321}. Субсидирование государством покупки жилья стимулирует людей оставаться на одном месте, хотя американцы на протяжении всей своей истории перемещались по стране в поисках лучшей работы. Осевших на одном месте горожан легче облагать налогами (это, кстати, может быть одним из объяснений, почему государство стремится субсидировать покупку жилья), они уже не смогут переезжать туда, где появится перспектива. Что еще важнее, сама точка зрения, что ипотечные агентства Fannie Maе и Freddie Mac и снижение процентов по ипотечным кредитам вызвали жилищный бум, совсем не учитывает глобальную природу этого явления. В 1980-е гг. жилищный бум в Великобритании начался без участия Fannie Maе и Freddie Mac{322}. В Канаде весьма трудно получить ипотечный кредит, однако там тоже начался жилищный бум. Считать причиной бума только низкую процентную ставку ФРС бессмысленно, потому что во всем мире процентные ставки были выше.

Так что же явилось настоящей причиной миграции инвестиций в жилищный сектор? Если вы внимательно прочитали то, что я писал о 1970-х гг., вы уже это поняли. Весь мир скопировал политику слабого доллара, и когда деньги обесценились, жилищной сектор остался одной из немногих безопасных сфер. История буквально кишит примерами, когда инвесторы искали спасения в жилищном секторе во времена, когда обесценивались деньги. Жилищный сектор – классическое убежище от инфляции. В книге «Когда деньги умирают. Кошмар гиперинфляции», трагической хронике падения марки в Германии после Первой мировой войны, Адам Фергюссон пишет: «Каждый, кто столкнулся с инфляцией, мог защитить себя от потерь в бумажной валюте, купив активы, ценность которых не изменится: дома и любую недвижимость, производственные товары, сырье и т. д.»{323}.

Исследуя падение британского фунта в 1970-е гг., Дэвид Смит пишет во «Взлете и падении монетаризма», что сектор, «который инвесторы выбрали из всех остальных, – это строительство объектов недвижимости»{324}. Ежеквартальное новостное издание Банка Англии соглашается с такой точкой зрения: «В 1970-е гг. не существовало никакой другой области экономической деятельности, которая предложила бы такие радужные перспективы доходов предпринимателю, как рынок жилья»{325}.

В классической книге об истории ФРС «Тайны храма» Уильям Грейдер утверждает, что экономика периода президентства Картера «особенно пошла на пользу тем семьям, принадлежащим к среднему классу, у которых были собственные дома»{326}. Жилищный сектор – это относительно безопасная область инвестирования, в которой ценность вложений сохраняется лучше, чем в ценных бумагах, когда обесцениваются деньги.

Глобальный жилищный бум наступил во время президентского срока Буша, когда доллар отправился в свободное падение. Кроме того, это падение вызвало ажиотаж вокруг бумажных валют по всему миру. В 1970-е гг., когда упал доллар, экономикой двигали жилищный сектор, нефть и недвижимость, и долларовая политика в стиле 1970-х привела точно к такому же результату во время президентства Джорджа Буша.

Помните, что когда доллар слаб, появляется тенденция сдвига инвестиций к чему-то более ощутимому, к богатству, которое уже существует. Инвесторы переключаются в безопасный режим. Когда деньги стабильны или сильны, инвесторы не так сильно беспокоятся о том, что их инвестиции может сожрать инфляция, поэтому они действуют смелее.

Правда о десятилетии 2000-х гг. состоит в том, что если бы мы определяли инфляцию точно так же, как ее определяли всегда – снижение ценности денег, – мы бы получили повсеместное признание того, что пережили серьезный приступ инфляции и страдаем от него до сих пор. Инфляция – это главный тормоз на пути экономического роста, а никак не его результат. Инфляция, как говорит Брайан Домитрович, это процесс, протекающий в то время, как инвестиции направляются в материальные ценности, например, в недвижимость, а не в ценные бумаги и облигации, которые приведут к созданию новых ценностей. Экономическая слабость большей части 2000-х гг. – вот и все доказательство инфляции, которое нам нужно. Как движения ног квотербека рассказывают все о матче, цена доллара в золотом эквиваленте рассказывает нам все об экономической ситуации.

Следующий вопрос будет таким: почему снижение финансового бума в 2008 г. привело к финансовому кризису? Ответ: потому что оно не привело к кризису! И об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава двадцать вторая

Если услышите, что кто-то предвидел «финансовый кризис», знайте – это ложь

Человек должен учиться на своих ошибках… На тех, которые он СОВЕРШИЛ, а не тех, от которых его удержали.

Шелби Фут

Опыт – это имя, которое люди дают своим ошибкам.

Оскар Уайльд

«Ваш главный клиент – правительство», – сказал в телефонном разговоре бывший глава Morgan Stanley Джон Мак новому руководителю банка Джеймсу Горману. Мистер Горман, который находился в тот день в Вашингтоне, согласился.

The Wall Street Journal, 10 сентября 2013 г.

В декабре 2012 г. в телевизионном интервью с Беном Аффлеком, которому только что исполнилось сорок, ведущая Барбара Уолтерс спросила талантливого актера-сценариста-режиссера: «Если бы вы могли сейчас дать совет себе двадцатипятилетнему, что бы вы сказали?». Возможно, она ожидала, что он пошутит насчет своих бесчисленных ошибок, неудачной помолвки с Дженнифер Лопес и вереницы плохих ролей после полученной за сценарий фильма «Умница Уилл Хантинг» статуэтки «Оскара». Как написал Росс Даутэт, «на протяжении десятилетия Аффлек был воплощением того Голливуда, который мы не хотели бы видеть. Он снимался в плохих боевиках, посредственных драмах и бездарных комедиях. Он снял не один, а целых два ужасных фильма с Майклом Бэем…»{327} И это еще мягко сказано. В начале 2000-х гг. имя Аффлека в титрах означало кассовый провал любого проекта, и большинство считало, что его карьера закончилась в 2003 г. после раскритикованного всеми «Джильи». Но затем он спродюсировал «Операцию „Арго“» и завоевал «Оскара» за лучший фильм вскоре после интервью с Уолтерс.

Аффлек не стал говорить, что посоветовал бы себе в молодости избегать плохих сценариев и постыдного попадания на обложки таблоидов. Вместо этого он сказал, что его ошибки сделали его тем, кем он является теперь, что он не стал бы ничего менять, и что в конце концов именно неудачи стали для него лучшим учителем. И это абсолютно точный ответ.

Случай Бена Аффлека говорит о том, что нужно позволять себе проигрывать. В самом деле, что хорошего вышло бы, если бы его поддержали, обошли молчанием его неудачи, смягчив тем самым его провалы? Это только подталкивает к повторению поступков, которые изначально привели человека к неудаче. Резонно предположить, что неудача Аффлека на актерском поприще подхлестнула его желание открыть себя заново в качестве режиссера, а внимание насмехающейся над ним желтой прессы помогло ему собраться с силами, чтобы доказать его критикам, что они не правы. Неудача – это просто неприятное слово, означающее опыт, который вдохновляет людей на постоянное самосовершенствование.

История Бена Аффлека заставляет нас вернуться в конец предыдущей главы. Столь модные в середине 2000-х гг. вложения в жилье сигнализировали о том, что экономика переживает трудные времена. Сумасшедший приток инвестиций в жилищный сектор был связан с наступившим «финансовым кризисом», но не напрямую. Будь доллар стабильным и крепким, никакого ажиотажа вокруг жилищного сектора не возникло бы. С крепким долларом акции и облигации, финансирующие будущие капиталы, одержали бы победу над потреблением, как это случилось в 1980-е гг. и 1990-е гг. Чрезмерное потребление в сфере жилья вредно сказалось на экономике, поэтому коррекция сверхпотребления, которое препятствовало росту, никак не могла бы привести к кризису.

Досадно, что спустя шесть лет после «финансового кризиса», мы все еще объединяем в одном словосочетании слова «финансовый» и «кризис». Вопреки тому, в чем убеждают нас ведущие СМИ, кризис определенно не был финансовым, и точно так же он не был вызван ни проблемами на жилищном рынке, ни крахом банка Lehman Brothers.

Вспомните, какой эффект на экономику оказало банкротство Blockbuster Video в 2010 г., – рассказывать особенно не о чем. Любой разумный наблюдатель признает, что гигант видеопроката стал примером развития здоровой капиталистической системы, которая заменяет одну форму торговли другой, более совершенной. То же самое касается и нашумевшего банкротства корпорации Enron, которая была связана финансовыми узами с компаниями по всему миру. Однако ее крах едва ли причинил много вреда рынкам или глобальной экономике.

Конечно, Blockbuster к моменту своего банкротства уже была мало кому интересна, в то время как банки Lehman, Citi и Bear были относительно крупными. Однако размер этих банков превратил их крах в более здоровое явление для экономики, чем банкротство сети видеопроката. В успешной экономике прежде всего должен эффективно распределяться капитал, а крупный бизнес, разрушающий капитал, наносит больше ущерба экономике, чем мелкий бизнес. В былые времена, если крах компании казался немыслимым, мы бы начали спасать незадачливых автопроизводителей за счет едва успевших появиться компаний Ford и GM. А давно почившие производители компьютерной техники Commodore и Kaypro были бы спасены за счет Apple и Dell. А Бен Аффлек получил бы от правительства субсидию, чтобы написать, поставить и сыграть главную роль в – прости Господи – «Джильи-2».

Lehman, Citi и Bear Stearns потерпели неудачу вовсе не потому, что эффективно использовали вверенный им капитал. Они лопнули, потому что рынки решили, что эти банки используют капитал недостаточно хорошо. Могло ли банкротство одного из этих банков или даже всех трех привести к тому, что назвали финансовым кризисом? Один бывший высокопоставленный представитель ФРС сказал мне неофициально в 2013 г., что за предшествующие двадцать два года банк Citi вытаскивали из долгов пять раз. Кто-нибудь может объяснить мне, зачем раз за разом тянуть за уши самый неуспешный из банков, как это может быть экономически выгодно или же как это могло привести к финансовому кризису?

По логике крах Сiti мог только помочь экономике, прекратив наконец расходовать попусту капитал. Самый верный способ поспособствовать финансовому кризису – это продолжать поддерживать неудачные действия Сiti, не говоря уже о Lehman и Bears, спасая их финансовыми вливаниями за счет налогоплательщиков. Именно это, как вам станет очевидно, и произошло на самом деле.

Многие финансовые учреждения подверглись влиянию жилищного сектора, и сейчас все еще принято говорить, что снижение цен на жилье в 2007 г. привело к разрушительному для экономики кризису в 2008 г. Серьезно? Такая точка зрения предполагает, что массовые займы на потребление товара, не дающие людям возможности действовать более эффективно, не приводящие к появлению лекарств от рака или открытиям в области компьютерных технологий и не открывающие иностранные рынки для торговли, тем не менее каким-то образом являются двигателем экономики. На самом деле отток капитала на рынок жилья, происходивший в 2001–2007 гг. вместо того, чтобы дать стимул новой предпринимательской деятельности, стал причиной рецессии в экономике.

Эксперты, которые говорят, что «кризис» произошел в результате коррекции жилищного рынка, переворачивают базовые законы экономики с ног на голову. Даже самые ярые защитники операций по спасению банков признают, что ипотечные займы в 2007 г. вышли из-под контроля. Каким образом коррекция этого дисбаланса могла привести к кризису или хотя бы к замедлению экономического роста? Вернемся к реальности: снижение цен на рынке жилья в 2007 г. сигнализировало лишь о том, что экономика начинает восстанавливаться. Об этом же говорило и банкротство финансовых учреждений, чьи ошибки и привели к повышению уровня потребления в жилищном секторе.

Экономика, у которой отнимают возможность потерпеть поражение, лишена также и возможности добиться успеха, потому что только неудачи дают понимание того, как нужно действовать, чтобы достичь успеха. Поражение – это естественный процесс, при котором плохо управляемая компания лишается возможности нанести экономике еще больший ущерб, чем она уже нанесла. Если провести аналогию со спортом, это подобно освобождению от должности тренера неудачно выступающей команды, чтобы перспективный тренер мог занять его место.

Крах банка Bear Steаrns в 2008 г. был выгоден экономике, потому что это был шаг, который необходимо было предпринять для дальнейшего экономического роста. Компания не исчезла бы бесследно. Если бы банку дали лопнуть, управление его активами в итоге оказалось бы в руках более понимающих и профессиональных людей. К несчастью, министерство финансов при Буше и ФРС при Бернанке проигнорировали этот факт. Действуя во власти иллюзии, что крах Bear Steаrns приведет к краху экономики вообще, правительство заключило ослабляющую экономику сделку, по которой J. P. Morgan приобретал Bear Steаrns в обмен на то, что ФРС брала на себя долговые обязательства этого банка. Именно на этой стадии никудышное, как всегда, решение правительства превратило естественную корпорационную неудачу в кризис.

Если бы Bear Stearns лопнул, более умные управляющие приобрели бы его активы по дешевым ценам, что пошло бы на пользу их банкам. В поражении заложены семена успеха, потому что качественные активы, которыми плохо управляли, всегда покупаются недорого. Возрождение футбола в университете Южной Каролины под началом Пита Кэрролла изначально обошлось университету очень дешево, потому что Кэрролл был уволен с должности тренера клуба НФЛ, а значит, был «поврежденным» активом. На самом же деле его репутация находилась в свободном полете. «Приобретение» такого тренера по низкой цене позволило университету получить огромные дивиденды, когда его футбольная команда добилась славы, что открыло кошельки жертвователей из числа выпускников университета.

Крах Bear Stearns подал бы сигнал Lehman, Citi и всем остальным, что не следует рассчитывать на государственную поддержку. В борьбе за выживание банк нашел бы себе покупателя, чтобы избежать участи Bear. Инвестиционные банки регулярно банкротились на протяжении всей истории своего существования, такое решение проблем этих учреждений было бы вполне обычным процессом.

Вместо этого поддержка Bear и особенно его партнеров подала рынку сигнал о том, что ФРС готова «спасать» гибнущие финансовые учреждения. Получив такую информацию, менеджмент Lehman Brothers не предпринял абсолютно никаких мер по смягчению наступающего банкротства. Не нужно забывать, что Lehman попал в такую ситуацию потому, что абсолютно неверно распорядился вверенными ему деньгами. Крах этого банка в нормальном капиталистическом мире только улучшил бы общую ситуацию. Но так как мощные способности капитализма к самолечению экономики безжалостно попираются тормозящим рост вмешательством властей, крах банка привел к кризисным условиям.

Когда предположения о том, что правительство предотвратит финансовый крах любого учреждения, как Lehman, были опровергнуты банкротством компании, инвесторы запаниковали, а рынок затрясло словно в лихорадке. Все это не имеет никакого отношения к капитализму. Все это говорит лишь о том, что рынок потерял ориентиры из-за постороннего вмешательства. Представьте, что вам сказали готовиться к экзамену по истории на тему войны за независимость США, а в итоге экзаменатор задает вопросы исключительно по Гражданской войне. Паника разразилась из-за отсутствия подготовки. Именно этот «сюрприз» – результат ошибочного спасения Bear Stearns – превратил крах Lehman Brothers в кризис.

Из этой искры правительственная Комиссия по ценным бумагам и фондовому рынку раздула целый лесной пожар, запретив продажу ценных бумаг без покрытия (шортселлинг) – это коснулось акций более чем 900 компаний. Задумайтесь об этом на секунду. Появление на рынке ценных бумаг игроков на понижение говорит о притоке мощной покупательной способности. Когда такие участники играют на понижение, они берут акции в долг у владельцев и затем продают их с расчетом на то, что в дальнейшем купят их дешевле и вернут долг владельцу. Чтобы такой спекулянт получил прибыль, он должен в конце концов вернуться на рынок, чтобы купить взятые в долг акции. Но вместо того, чтобы позволить покупателям, чьи акции, проданные на срок без покрытия, установили бы нижний предел на стремительно падающем рынке, Комиссия по ценным бумагам запретила делать именно то, что было больше всего необходимо в тот момент.

Чтобы оценить все это объективно, спросите себя, что было самым крупным событием в экономике за предшествующие 2008 г. тридцать лет? Это была неоспоримая победа свободного рынка над централизованным планированием. Кто сомневается, просто найдите в Интернете ночные спутниковые фотографии Южной Кореи и Северной Кореи. Но в 2008 г. администрация Буша, столько разглагольствовавшая о капитализме и свободном рынке, взяла прямо противоположный курс и понеслась от рынка на всех парах – предположительно во имя спасения капитализма. Помните известную шутку Рональда Рейгана о том, что самые страшные слова в английском языке это «Мы из правительства, и мы здесь, чтобы помочь вам»?

Правительственные операции по спасению банков не обходятся бесплатно. А даже если бы было и так, все равно они действуют разрушительно. Такие аварийные спасения финансовых учреждений в 2008 г. ясно дали понять, что вмешательство правительства в экономику возвращается – с лихвой. Отсюда и предостережение Джона Мака своему преемнику на посту главы Morgan Stanley: «Ваш главный клиент – правительство». Когда бизнес принимает помощь от государства, он перестает быть прибыльным бизнесом. Вместо этого он начинает служить политикам, которых не волнует прибыль и которые рассматривают бизнес как своего рода социальную концепцию, а получаемую прибыль – как то, что нужно срочно перераспределить.

Принимая во внимание колоссальные ошибки, допущенные из-за централизованного планирования экономики в ХХ в., стоит ли удивляться, что в 2008 г. рынки обрушились? Рынок пытался прекратить существование плохо управляемых финансовых учреждений и тем самым сигнализировал, что дальнейшие займы на потребление в жилищном секторе нужно прекратить. Рынок сделал все возможное, чтобы прекратить кризис финансовых учреждений, которые наперегонки делали невыгодные инвестиции в сектор жилья. Вместо того, чтобы позволить рынку и дальше выполнять свою работу, администрация Буша свернула его деятельность.

«Ваш главный клиент – правительство» – это ответ не на «финансовый» кризис в 2008 г., а на более серьезные проблемы, ожидающие впереди. Плохо управляемым учреждениям не позволили лопнуть, когда снизилось потребление в жилищном секторе, и рынок ожидаемо содрогнулся, когда были предприняты действия, увековечивающие ошибочные банковские ходы, поощрение ФРС потребления в жилищном секторе и превращение федерального правительства в клиента номер один американской финансовой системы.

Этот кризис был «финансовым» до той степени, до какой операции по спасению ослабили банки и другие финансовые учреждения, которые только выиграли бы, потерпев поражение. Кремниевая долина стала самым богатым местом в США вовсе не потому, что все компании там всегда преуспевают. Она процветает потому, что за последние пятьдесят лет кто-то то и дело терпел там неудачу. Поражения принесли ошеломительный успех Кремниевой долине потому, что там никто не позволял нерасторопным бездельникам расходовать драгоценный капитал слишком долго.

Операции по спасению ослабили финансовые учреждения, которые питают нашу экономику, лишив их менеджеров того опыта, который они получили бы, научившись на собственных ошибках. Множество талантливых людей ушли из банков в хедж-фонды, которые не регулируются правительством и которые в 2008 г. никто не спасал. Нью-Йорк продолжает оставаться финансовым центром, и каждый понимает, насколько велики сосредоточенные там деньги. Но здесь есть и «невидимая» сторона: насколько богаче мог бы быть Нью-Йорк и насколько больше там инвестировали в инновации, если бы налогоплательщики не должны были каждый раз спасать финансовые учреждения от их ошибок?

Возможно, вы скептически отнеслись к моему утверждению, что рынок справился бы сам в отсутствие правительственного вмешательства. Вспомните устрашающее предостережение Бена Бернанке Конгрессу, где продумывали операции по спасению: «Я потратил много лет на изучение экономических депрессий. Я могу сказать вам, основываясь на историческом опыте, что если мы не предпримем полномасштабных решительных действий, наступит еще одна Великая депрессия, и на этот раз она будет еще хуже, гораздо хуже»{328}. От этих слов у многих в 2008 г. мороз побежал по коже.

Но взгляните на то, что писал Говард Кершнер об ужасном положении Германии после Второй мировой войны:

«После войны русские коммунисты демонтировали множество промышленных предприятий в Германии и вывезли значительную часть движимых материальных ценностей не только из Восточной, но также и из Западной части Германии, хоть и в меньшем объеме. Эта злополучная страна оказалась разрушена больше, чем любая другая страна в Европе. Германия потеряла миллионы сильных молодых мужчин, а большая часть домов, фабрик, заводов и офисных зданий оказалась разрушена. Множество городов сравняли с лицом земли, и людям пришлось жить в пещерах, подвалах, бараках, по три-четыре семьи в пространстве, которого едва хватило бы на одну семью»{329}.

Япония после войны столкнулась с такими же проблемами. Человеческий капитал – это единственный, самый важный компонент, необходимый для экономического роста, – ничто остальное даже приблизительно не может с ним сравниться. А Япония потеряла по крайней мере целое поколение лучших, умнейших представителей. Атомные бомбы превратили два крупнейших города страны в развалины. Однако в течение нескольких лет после окончания войны Япония восстановилась. И «через несколько лет, – писал Кершнер, – Германия стала самой процветающей страной в Европе, а может быть и в мире»{330}. С каким бы экономическим сдвигом ни столкнулись США в конце 2008 г., это нельзя сравнить с тотальной экономической разрухой, с которой столкнулись Германия и Япония в конце 1945 г., однако эти две страны очень быстро смогли вернуться на путь процветания. Кроме того, те банки, что Бернанке считал необходимыми для экономического роста Америки, в 2008 г. выдавали всего лишь 20 % всех займов{331}. На самом деле большинство займов выдается за пределами банковской системы, от компании к компании, а также от компании к клиентам.

Представление Бернанке о том, насколько срочно нужно было спасать те неблагополучные банки, было сильно преувеличено. Действия, предпринятые Бернанке, президентом Бушем, министром финансов Генри Полсоном[41] (не путать с Джоном Полсоном!) и Конгрессом США, не только подорвали силы банковской системы, которую они пытались спасти. Они породили кризис, не имевший ничего общего с финансами и являвшийся целиком и полностью правительственной ошибкой.

Поэтому каждый, кто говорит, что предвидел «финансовый кризис», заслуживает более чем скептического отношения. В действительности предвидеть и предсказать никто ничего не мог. Еще в середине 2006 г. и много раз после этого я писал о притоке финансов в жилищный сектор в разных городах, квалифицируя это явление как плохой экономический сигнал. В статье, опубликованной 12 июня 2006 г., я писал, что жилищный бум эпохи Буша превратил экономический климат во что-то похожее на ту ситуацию, что царила в эпоху Джимми Картера{332}. Вот что я писал в октябре 2007 г.:

«И наконец нужно помнить, что такое успешное для активов жилищного сектора десятилетие наступило в результате инфляционного, болезненного десятилетия 1970-х гг. При плавающем курсе доллара жилищный сектор послужил классическим укрытием для не имеющих опыта инвесторов, стремящихся защитить свой капитал от падения американской валюты. То, что недвижимость стала самым популярным активом нового тысячелетия, отнюдь не свидетельствует о расцвете экономики. Скорее это результат нового витка политики слабого доллара, которая заставляет американцев избегать рисков»{333}.

Предвидел ли я финансовый кризис? Ни в малейшей степени. Все, что я предвидел – это основные законы экономики.

Джон Полсон создал хедж-фонд с капиталом $147 млн, чтобы покупать страхование по ипотеке и ипотечным ценным бумагам, которые, как он подозревал, в конце концов обанкротятся. В итоге Полсон сумел заработать миллиарды, но предвидел ли он финансовый кризис? Нет. Ипотека, жилищное строительство, покупка жилья – это все потребление. Полсон просто предвидел выгодную коррекцию рынка. Массовое потребление в сфере жилья обычно сигнализирует о дефиците капитала для бизнеса, который стремится получить деньги, необходимые для стимуляции роста. Следовательно, состояние Полсона не было причиной кризиса, но подало важный сигнал рынку о том, что дальнейший рост потребления в жилищном секторе и инвестиции в ипотечные ценные бумаги ни к чему хорошему не приведут.

А как насчет тех, кто утверждал, что жилищный сектор обречен на провал еще до 2007–2008 гг.? Они предвидели кризис? Нет. Чтобы крах рынка потребительских товаров вызвал такого рода кризис, нужно отменить базовые законы экономики.

Перефразируя Джозефа Шумпетера, без капитала не существует предпринимателей, поэтому любая коррекция такого безумного потребления вряд ли могла привести к кризису. И вопреки большинству сегодняшних публикаций в прессе, к 2007–2008 гг. цены на жилье не так уж сильно скорректировались. Как писал Майкл Льюис в «Большой игре на понижение», для того, чтобы ипотечные скептики, игравшие на понижение, в итоге получили какую-то прибыль, «ценам на жилье даже необязательно снижаться. Они просто должны перестать расти такими небывалыми темпами, как в последние несколько лет, из-за чего множество американцев объявили себя банкротами по ипотечным кредитам»{334}.

Но если не коррекция ипотечного рынка и рынка жилья привела к финансовому кризису, тогда что? Во-первых, я хочу еще раз подчеркнуть, что в этом кризисе не было ничего «финансового». Чтобы предвидеть «финансовый» кризис, нужно было бы предвидеть крах Bear Stearns или другого финансового учреждения. А предвидя это, нужно было бы предвидеть операцию по спасению Bear или другого банка. Вдобавок нужно было бы предвидеть, что рынки будут рассчитывать на спасение всех и каждого, а также панику, которая распространилась, когда рухнуло более крупное финансовое учреждение (им оказался банк Lehman Brothers), и никто не бросился его спасать. Крах Lehman заставил рынки содрогнуться только потому, что рынки не ожидали, что кому-то позволят обанкротиться. Инвесторы впадают в панику, когда они не понимают, что происходит. Lehman стал кризисом только для инвесторов, которым была совершенно непонятна политика злополучной администрации Буша в отношении финансовых учреждений.

Но, чтобы предсказать кризис, далее вы должны были бы за несколько месяцев почувствовать, что администрация Буша не только позволит провести операции по спасению, которые не принесут никакой пользы, но и запретит рынку играть на понижение, что еще больше усугубит ситуацию. А затем, предугадав еще целую серию ошибок в духе антикапитализма, вы должны были бы увидеть горькие последствия этого непродуманного вмешательства для мировой экономики, а также, что правительство быстро почувствует потребность в новом массовом урегулировании экономики, что еще больше напугает рынки. И наконец, вы должны были бы знать, что власти сделают все возможное, чтобы воспрепятствовать коррекциям рынка, которые смогли бы оживить мировую экономику. Никто не мог предсказать все эти ошибки правительства, отреагировавшего на попытки рынка внести необходимые изменения. Вот почему нет таких людей, кто предсказал «финансовый кризис».

Считается, что знаменитый Нуриэль Рубини якобы предвидел всю эту расправу. Он не предвидел ошибочных действий правительства, которые довели рынок до конвульсий, но верно усмотрел связь между ростом жилищного рынка и «кризисом» как результатом этого роста. Проблема в том, что Рубини перевернул с ног на голову то, о чем писали Адам Смит и Джон Стюарт Милль. По его мнению, конечное снижение цен на жилье или крах жилищного рынка сами по себе разрушили бы финансовую систему и экономику.

На самом деле ничего подобного не произошло бы. Проблема экономики начала 2000-х гг. заключалась в дефиците капитала. В нем отчаянно нуждались новые предприятия, в то время как жилищный рынок, стимулируемый Бушем, который подверг доллар девальвации, процветал. Все это оказалось проблемой мирового масштаба, потому что девальвация американского доллара – это всегда событие мирового уровня.

Рубини предсказал крах жилищного рынка. Но если бы он в самом деле понимал ситуацию, он бы увидел, что экономика только выиграла бы от такой коррекции при условии, что компаниям и финансовым учреждениям, больше всего пострадавшим в этом секторе, позволят обанкротиться. Вместо этого Рубини предложил комплекс мер по стимулированию экономики в тройном объеме по сравнению с тем, что навязали президент Обама и Конгресс. Он также писал, что американские банки нужно национализировать{335}. Рубини заслужил репутацию пророка только благодаря правительству, интересы которого он защищал. И если бы во время кризиса мы прислушались бы к его советам, все было бы еще хуже.

Возможно, кто-то где-то и предсказал ошибки правительства, которые превратили здоровую экономическую коррекцию в светопреставление, но мне пока не попадалось никаких доказательств этому. Запомните: если кто-то самоуверенно утверждает, что предвидел весь ужас «финансового кризиса», он лжет.

Капитализм не может вызвать финансовый кризис, потому что капитализм подразумевает, что на рынках кто-то постоянно совершает ошибки. Кризисы может вызывать – и часто вызывает – только вмешательство правительства, что и показывает пример 2008 г. Рассуждая о странах, переживающих финансовые затруднения, Джон Стюарт Милль писал с вполне обоснованным оптимизмом:

«Возможность быстрого восстановления после катастрофы сильно зависит от того, уменьшилось ли население страны. Если трудоспособное население не было уничтожено, если оно не страдает от голода, обладает теми же навыками и знаниями, что и прежде, владеет землей и пользуется нетронутыми или пострадавшими лишь частично благами цивилизации, тогда у него есть все необходимое для того, чтобы достичь прежнего уровня производства»{336}.

Капиталистическое общество может оправиться от чего угодно. Особенно легко оно может оправиться от банковских потрясений, которые не затрагивают человеческий капитал и не разрушают инфраструктуру. Вмешательство государства – это препятствие на пути к восстановлению, и именно поэтому мировая экономика после 2008 г. вся покрыта воронками. Как писал Милль:

«Единственная опасность, парализующая энергию производителей, исходит от правительства или от тех, кто инвестирует капитал под давлением его авторитета. По крайней мере, от любых других грабителей всегда можно защититься»{337}.

Правительство – единственная помеха процветанию как США, так и других стран. Без государственных налогов, регулирования, торговых и денежных барьеров, чинящих препятствия желаниям людей производить материальные ценности, мы были бы ограничены только собственным воображением. В самом деле, когда речь идет о замедлении экономического роста, кризис – это правительство. Чтобы гарантировать будущее процветание страны, нужно обуздать правительство, но никак не торговлю.

Глава двадцать третья

Вывод: политикам, которые ничего не делают, уготовано место в раю

Говорю вам, лекарство – это сама болезнь. Главный источник болезни в этом мире – это болезнь самого доктора: его навязчивое стремление пытаться вылечить больного и его ошибочная убежденность в том, что он может это сделать. Бездействие дается нелегко теперь, когда общество говорит каждому, что наше тело с ног до головы повреждено, насквозь испорчено и разрушает само себя.

Толстяк. Божий дом

Если видите, как вам навстречу идут десять проблем, можете быть уверены, что девять из них свалятся в канаву, так и не добравшись до вас.

Калвин Кулидж

В 1920–1921 гг. американская экономика переживала рецессию куда более серьезную, чем та, что случилась в 1929–1930 гг.{338} Учебники уделяют немного внимания рецессии 1920–1921 гг., потому что она была очень короткой. Она была такой быстротечной, что правительство просто отошло в сторону, ничего не предприняв.

Хорошие врачи часто позволяют пациенту излечить себя самому, умные политики позволяют то же самое экономике. Сегодня принято считать, что во времена экономических трудностей правительство просто обязано самозабвенно тратить деньги, но в 1920–1921 гг. расходы федерального бюджета были урезаны. В 1920 г. правительство израсходовало $6,4 млрд драгоценного капитала, а к 1923 г. бюджет сократили менее чем до $3,3 млрд{339}. Вот оно – пособие по экономическому росту. У правительства нет никаких ресурсов, поэтому в период слабой экономики государственные расходы необходимо сокращать, чтобы высвободить ограниченный капитал, необходимый частному сектору.

Принято считать, что в трудные для экономики времена нужно девальвировать валюту, однако, как пишет Бенджамин Андерсон в своей классической книге «Экономика и благосостояние общества»{340}, в начале 1920-х гг. «золотой стандарт остался нетронутым». Но обесценивающиеся деньги во время экономического спада отпугивают инвесторов именно в тот момент, когда они нужны экономике больше всего.

Рецессия – лучшее лекарство от всех бед в экономике. Рецессия очищает экономику от слабых компаний, неудачных инвестиций и неправильно нанятых сотрудников, которые первыми оказываются под ударом. Во время рецессии 1920–1921 гг. мудрое политическое руководство Америки не предприняло ничего, кроме легкого снижения налогов и сокращения расходов бюджета. Безработица снизилась с 11,2 % в 1921 г. до 1,7 % к 1923 г., и началось десятилетие «бурных двадцатых».

В 1929–1930 гг. экономика страны снова пошла на спад. Стремясь защитить американцев от грядущих тягот рецессии, президенты Герберт Гувер и Франклин Рузвельт решили вмешаться в экономику. Их действия привели к Великой депрессии, катастрофе на преодоление которой потребовалось 16 лет. Это сокрушительное поражение было результатом не капитализма, а отступления от его устоев. Гувер и Рузвельт нарушили основные условия роста во всех четырех сферах экономической политики – налогах, торговле, регулировании и финансах.

Во-первых, они сообщили предпринимателям и инвесторам – людям, как воздух нужным для экономического восстановления, что сейчас бессмысленно идти на какие-либо риски, потому что правительство конфискует большую часть прибыли. Гувер поднял верхнюю границу налога на прибыль с 25 % до 62 %, а затем Рузвельт довел дело до конца, сделав налог равным 83 %{341}.

Пожалуй, самой разрушительной частью политики Рузвельта, продлившей Великую депрессию, стал принятый в 1936 г. налог на нераспределенную прибыль, налагающий штраф в размере до 74 % на все сэкономленные компаниями сбережения, неважно, будь то деньги, отложенные на расширение производства, разработку новой продукции или просто на черный день{342}. Вспомните, что Генри Форд, учредивший в 1903 г. Ford Motor Company, усовершенствовал мануфактурное производство с помощью постоянного реинвестирования прибылей. Если бы тогда существовал налог на нераспределенную прибыль, все деньги, что он вложил в развитие своего поистине революционного предприятия, были бы конфискованы. В результате не было бы массового выпуска «Модели Т», и вся американская автопромышленность, вероятно, была бы совсем другой.

Гувер и Рузвельт также увеличили правительственные расходы, что само по себе является еще одним налогом. Вместо того, чтобы отдавать капитал частному сектору, в котором можно было бы профинансировать реальный экономический рост, правительство пожирало этот капитал самостоятельно. Под надзором Гувера федеральный бюджет удвоился, а Рузвельт продолжил начатое, взвалив к 1934 г. на экономику США семимиллиардный дефицит бюджета.

Во-вторых, эти двое навязали регулирование, уничтожающее рабочие места. Гувер потребовал от компаний не снижать заработные платы, хотя рынок сигнализировал, что именно это требовалось сделать в тот момент. Если торговая сеть Walmart хочет продавать телевизоры, ей нужно снижать цены, чтобы привлечь покупателей. Но Гувер удерживал цену на труд на искусственно высоком уровне, и компании оказались не способны нанимать работников.

Рузвельт, в свою очередь, издал Закон о справедливых стандартах труда, устанавливавший минимальный размер оплаты труда, максимальное количество рабочих часов в неделю и гарантированную оплату за переработку, – так рынку навязали фиксированную оплату труда, лишив множество людей возможности получить работу. Еще больше ударили по работникам частных компаний программы Рузвельта по искусственному созданию рабочих мест. Правительство платило неоправданно высокие зарплаты за работу, которая не имела никакой экономической ценности. Каждый доллар, который государство платило работнику, – это еще один доллар, который компаниям приходилось заплатить, чтобы переманить его на работу в частный сектор. Когда правительство повышает цену труда до того уровня, какой рынок не может себе позволить, уровень безработицы критически растет, что и случилось в 1930-е гг.

В-третьих, Гувер подписал закон Смута – Хоули, поднявший налог на импортные товары. Это провоцировало другие страны поднимать налоги на товары, экспортируемые из США. «Я чуть не на коленях умолял Герберта Гувера наложить вето на идиотский закон Смута – Хоули», – вспоминал Томас Ламонт, глава банка J. P. Morgan. Глава европейского отделения GM Грэм Ховард послал в Вашингтон телеграмму, в которой предупреждал, что этот закон приведет к «самой тяжелой депрессии за все времена»{343}. Введенные пошлины сократили на иностранных рынках объем продукции лучших компаний США, в то же время субсидируя слабых производителей. Если свободная торговля позволяет людям пользоваться сравнительным преимуществом, налоги на торговлю поощряют как раз обратное.

В-четвертых, Рузвельт начал девальвацию доллара. Доллар стоил 1/20 унции золота, когда Рузвельт только пришел в Белый дом, но вскоре он сбил цену до 1/35 унции. Все, чего могли ожидать инвесторы, – что наградой за их капитал, вложенный в бизнес и создающий рабочие места, станут обесцененные доллары.

Очень поучительно сравнить экономическую политику эпохи Великой депрессии с современной политикой. Количество параллелей изумляет. Причина застоя, который переживает наша экономика со времен паники 2008 г., – вмешательство государства, а не капитализм как таковой. Президенты Джордж Буш-младший и Барак Обама в точности повторили ошибки Гувера и Рузвельта.

25 сентября 2008 г. Буш заявил:

«Я убежденный сторонник свободного предпринимательства, и поэтому почти инстинктивно готов противостоять вмешательству государства. Я считаю, что компании, руководство которых принимает плохие решения, должны покинуть мир бизнеса. В нормальных обстоятельствах я бы следовал именно этой линии поведения. Но сегодняшние обстоятельства нельзя назвать нормальными. Рынок не функционирует должным образом. Повсеместно снижается уровень уверенности в себе, и целые сектора американской финансовой системы рискуют прекратить существование»{344}.

Звучит несколько странно. Сами по себе рынки являются нисколько не более живыми, дышащими организмами, чем экономика в целом. Рынки – это просто люди с разными взглядами на цены товаров. По этой причине нельзя сказать, что рынки функционируют должным или не должным образом; они просто функционируют. Рынки – это постоянно меняющиеся источники информации.

В 2008 г. люди, из которых и состояли рынки, пришли к выводу, что потребление в жилищном секторе зашло слишком далеко. Результатом стал крах финансовых учреждений, слишком подверженных воздействию жилищного рынка, а также банкротство индивидуальных клиентов, которые купили больше жилья, чем могли себе позволить. Рынок корректировал инвестиции, которые были вредны для экономики и сами по себе были результатом ошибки правительства. Рынок, который по словам Буша, «не функционировал должным образом», на самом деле исправлял ошибки самого Буша.

Президент Буш, председатель ФРС Бернанке, министр финансов Генри Полсон и Конгресс возглавили действия правительства, блокируя естественные способы исправления ошибок рынком. Таким образом они и создали кризис.

Прежде чем начать деструктивную политику вмешательства, Бушу стоило бы прислушаться к размышлениям общественного критика начала ХХ в. Альберта Нока[42], который предупреждал: «Любое нарушение естественного закона, любое вмешательство в естественный порядок вещей всегда имеет последствия, а любая попытка обойти их ведет к еще худшим последствиям»{345}. Краткосрочным последствием вмешательства Буша в естественный уклад рынка стал финансовый кризис, который по определению является следствием деятельности политического руководства. Долгосрочным последствием стало медленное и трудное восстановление.

Не вынеся никакого урока из ошибок Буша, Барак Обама быстро доказал своими действиями, что в непонимании экономических процессов он может еще и переплюнуть Буша. В ежегодном докладе Конгрессу о положении страны он говорил:

«Могу заверить вас, что цена бездействия будет гораздо выше, потому что это может привести к тому, что агония экономики будет длиться не месяцы и даже не годы, а десятилетия. Это еще негативнее скажется на нашем бюджетном дефиците, на бизнесе, на доходах граждан и доходах следующего поколения. И я не могу допустить, чтобы это произошло»{346}.

Такое высокомерие часто бывает свойственно политикам. Обама продолжил вмешательство в экономику, тогда как экономике нужно было, чтобы ее оставили в покое и дали восстановиться самой. И хотя в 2010 г. Обама продлил налоговые льготы Буша 2003 г., перед этим он добился выделения из бюджета $787 млрд на спасение экономики – жестокий удар по стране, задыхавшейся от последствий совершенных ошибок. А в конце 2012 г. президент Обама в конце концов поднял налоги, увеличив таким образом штрафы за труд и инвестиции.

В сфере энергетики, финансов и здравоохранения Обама развернул настоящий регулятивный террор. Его нелепый закон о доступном медицинском обслуживании, требующий от компаний, где работает более пятидесяти сотрудников, предоставлять им дорогостоящие программы страхования здоровья, ничего общего не имеет со страхованием. Этот закон умирает на наших глазах из-за своих бесчисленных противоречий, но уже успел существенно повысить цену найма сотрудников для работодателей.

Администрации Буша и Обамы превратили нашего торгового партнера – Китай – во врага, несмотря на то, что рост китайской экономики сотворил чудеса для американцев. Каждый день, когда китайцы встают и идут на работу, американцы получают от этого выгоду. Однако администрация Обамы повысила таможенные пошлины на китайские шины, а администрация Буша навязала пошлины на сталь, пиломатериалы хвойных пород и креветки из всех стран. Тем компаниям, которые обладали хорошими связями с Вашингтоном, повезло. В проигрыше же оказались обычные американские граждане, чьи расходы вдруг выросли из-за правительственного указа.

И вновь о долларе. Когда Буш-младший только пришел к власти, доллар стоил 1/266 унции золота. К тому времени, когда Буш покинул пост президента, доллар упал до 1/880 унции золота. При Обаме доллар продолжил дешеветь и достиг небывалой отметки 1/1900 унции. Таким образом инвесторам был дан сигнал: рискованные капиталовложения, предназначенные для создания будущего капитала, будут подорваны девальвацией доллара.

На протяжении последних тринадцати лет американская экономика остается слабой, и эта слабость выражается в индексах ценных бумаг, которые по большей части остаются на том же уровне, что и в 2000 г., когда доллар был намного дороже. Причины слабости экономики очевидны: повышение налогов на труд и инвестиции, правительственные расходы, которые бьют новые и новые рекорды, не знающее границ государственное регулирование, удушение торговли и доллар в состоянии свободного падения.

Все это снова возвращает нас к Бену Бернанке, к счастью для всех, покинувшего пост председателя совета ФРС, который снизил ставку краткосрочного кредитования до нуля, чего ни при каких обстоятельствах не должен делать глава центробанка. Процентные ставки – это такая же цена, как и любая другая на свободном рынке; процентные ставки – это тот способ, каким рынки приспосабливаются к потребностям одновременно вкладчиков и заемщиков. Но точно так же, как квартир в Манхэттене стало бы не хватать, если бы мэр Билл де Блазио ограничил верхний порог ренты сотней долларов в месяц, кредитов тоже стало не хватать на всех – на всех, кроме самих правительственных чиновников и крупнейших корпораций, потому что Бернанке прямо сказал вкладчикам, что они не получат никакой прибыли по своим сбережениям.

Политика Бернанке по скупке казначейских векселей и ипотечных облигаций – «денежные вливания» – лишь увеличила расходы бюджета и отсрочила необходимую коррекцию рынка жилья. Разве не стала бы жизнь проще, если бы покупка векселей и облигаций ФРС могла бы помочь будущим Google и Apple? В реальности, чтобы поддержать перспективные компании будущего, нужно соблюдать четыре основных закона экономики, а это последнее, что занимает ФРС.

Но самый серьезный экономический грех на душе Бернанке – это его вера, что вмешательство в экономику поможет ослабить болезненные проявления рецессии или вовсе ее избежать. Он полностью проигнорировал необходимость рецессий для восстановления экономики. Заблокировав естественное движение экономики, Бернанке помешал произойти мощной ответной реакции на спад. Те, кто должны бы понимать, что к чему, именовали Бернанке ведущим специалистом по Великой депрессии, однако каждое его действие в ФРС показывало, что как экономист он извлек из катастрофы абсолютно неверные уроки.

В разгар Великой депрессии Альберт Нок заметил: «Сегодняшний паралич производства – всецело результат уже случившегося вмешательства государства и неопределенности по поводу будущего его вмешательства»{347}. Этот диагноз так же точно поставлен нынешней американской экономике начиная с 2008 г., как он объяснял ее состояние в 1930-е гг., поэтому мы можем строить оптимистические прогнозы по поводу нашего экономического будущего.

У американцев отнюдь не закончились ни идеи, ни трудолюбие, они не утратили предпринимательский дух. Единственная проблема – это правительство, которое продолжает нарушать четыре основных экономических принципа, о которых я говорю в этой книге. Причины проблем, которые переживает экономика, очевидны, но у людей голова идет кругом из-за неопределенности будущего.

Такое впечатление, что однажды какое-то поколение американцев вдруг стало беспечно относиться к выборам. В 1930-е гг. мы нарушили законы экономического роста, чтобы вновь открыть их с помощью свободной торговли и устойчивой валюты, которая превалировала после Второй мировой войны. В 1970-е гг. экономика вновь пострадала от налогов и финансовых промахов. Но агония, в которую ввергли экономику Никсон, Форд и Картер, заставила электорат встрепенуться и обратиться к Рональду Рейгану, а затем позволить продолжать его политику Биллу Клинтону.

Но проходят всего два десятилетия процветания – и американцы почивают на лаврах. В результате президенты Буш и Обама разрушают экономику до основания. К счастью, американцы снова проснулись. Они все более скептически настроены по отношению к правительству, и у нас есть все шансы, что сегодняшнее несчастливое положение серьезно повлияет на исход президентских выборов 2016 г.

А до тех пор есть повод надеяться. В феврале 2014 г. Facebook за $19 млрд купил компанию WhatsApp, насчитывавшую всего 55 сотрудников. Как ни относись к этой сделке, она напоминает нам о возрастающей способности американцев создавать капитал во взаимосвязанной мировой экономике. На фоне капиталов, которые предвещает покупка WhatsApp, сегодняшний рынок покажется хилым и тщедушным. А само существование WhatsApp говорит о том, что американцы не забыли, что такое инновации.

Экономика будет расти на протяжении долгих лет, потому что президентство Барака Обамы по существу закончилось еще в 2012 г. Его авторитет был сильно подорван повсеместно распространяющимися последствиями неудачного закона о доступной медицинской помощи, и теперь он бессилен причинить еще больше вреда. Он покинет пост президента во время экономического роста именно потому, что он не успеет провести в жизнь никакого существенного законопроекта до своего ухода.

Президентство Обамы, как и до этого Буша, оказало мощное воздействие на движение за свободу. В 2014 г. американцы гораздо более скептически относились к правительству, чем в 2000 г. Все это должно привести к тому, что в 2016 г. будет выбран президент, который меньше всего склонен вмешиваться в экономику, и, как следствие, приведет страну к экономическому процветанию. Мы не знаем лишь одного – не забудут ли американцы вновь, чему они обязаны экономическим ростом, когда экономика встанет на путь процветания.

Надеясь, что американцы этого не забудут, я постарался набросать основные составляющие экономического роста, понятные каждому. Наша экономика сегодня больна потому, что государственный аппарат разросся и слишком вмешивается в жизнь. Но экономика – простая наука, а ее уроки буквально окружают нас. Как только мы, граждане, заставим политическую элиту правильно воспринимать основы экономики, все увидят, что экономический рост – это просто.

Благодарности

Чтобы назвать всех, кто помогал мне долгие годы и чья поддержка, ободрение и знания привели меня к этой книге, потребовалось бы написать еще одну книгу. Было бы слишком самоуверенно утверждать, что я стою на плечах гигантов, но могу точно сказать, что многие гиганты сделали мою работу возможной. Заранее хочу сказать, что все ошибки в «Популярной экономике» принадлежат только мне. Итак.

Спасибо тебе, Алан Рейнольдс, старший научный сотрудник Института Катона, не только за то, что прочитал написанную мной в 2003 г. колонку, но также за то, что познакомил меня с Кэтрин Джин Лопес из National Review. Это знакомство дало мне хороший старт, и после него Крис МакЭвой из National Review и Ник Шульц из Tech Central Station щедро предоставили мне возможность писать для аудитории более широкой, чем круг моих друзей.

Спасибо публикациям The Wall Street Journal, в конце 1980-х гг. пробудившим во мне интерес к экономической политике. Блестящая книга Томаса Соуэлла «Сочувствие против вины» (1989) стала первой купленной мной книгой об экономике, а вошедшее в нее эссе «Индия против Гонконга» по сей день остается для меня образцом объяснения чуда экономической свободы.

Огромное спасибо Ларри Кудлоу с канала CNBC, который я начал смотреть в конце 1980-х гг. и который впервые заставил меня заинтересоваться телевидением. Ларри преподал мне четыре основных принципа экономического роста, которые сам он усвоил благодаря великому Артуру Лафферу. Арт, если позволишь мне такую фамильярность, я многому научился у тебя – но больше в части денежной политики, чем налоговой. Спасибо за то, что поддерживал меня все эти годы.

Несколько десятилетий назад Арт в соавторстве с Чаком Кадлеком и Виктором Гантом написал «Руководство финансового аналитика по денежной политике», и эта актуальная по сей день книга всегда стоит у меня на книжной полке. Именно Чак объяснил мне многие вопросы экономики, от него я усвоил непреложную истину: «Рынки, играющие на повышение, погибают не из-за преклонного возраста; они не выдерживают политических неудач». Чак, мы все скучаем по тебе и ждем твоего скорейшего возвращения.

Джордж Гилдер, широко известный и почитаемый за свой блестящий ум, был тем писателем, кого чаще всего цитировал Рональд Рейган. Я тоже цитирую Гилдера чаще, чем кого-либо еще, но я это пишу не для того, чтобы описать степень его влияния на эту книгу. Глубокая мысль Гилдера о том, что экономический рост – это функция информации и, более точно, «скачок» – одна из основных идей «Популярной экономики». Кроме того, я многим обязан Брету Свенсону, постоянному сотруднику Джорджа. Брет, без твоих размышлений главы об инфляции были бы не тем, чем, я надеюсь, они в итоге стали.

Не будет преувеличением, если я скажу, что Натан Льюис знает про деньги и денежную политику больше, чем любой живущий сегодня человек. Его книги и статьи по денежной политике оказали на меня огромное влияние, и без него главы этой книги, рассказывающие о деньгах, были бы менее информативными. Профессор Ричард Салсман из Университета Дьюка – один из немногих, кто может рассуждать о деньгах на уровне Натана, – много лет назад познакомил меня с блестящей и великодушной Джуди Шелтон, обладающей ясным финансовым мышлением. Стоит также упомянуть Марка Майлза за развенчание количественной теории денег в его актуальной книге «За пределами монетаризма». Джон Эллисон превратил BB&T в мирового банковского гиганта до того, как стал президентом в Институте Катона. Книга Эллисона «Финансовый кризис и свободный рынок» очень помогла мне, когда я писал главы о государственном регулировании. Спасибо, Эллисон, за напоминание нашим читателям не только о том, почему государственное регулирование является проблемой, но, что более важно, о том, почему навязанные правительством правила просто не могут работать.

Дэвид Малпасс из компании Enchima Global, который на протяжении долгих лет учит всех пониманию феномена экономического роста, всегда проявлял огромное терпение, обучая меня. Эмити Шлейз, одна из тех, кто стоял у истоков RealClearMarkets, всегда поддерживала меня, даже когда таких людей оставалось немного. Ее замечательная книга «Забытый» важна для меня в очень многих аспектах. Стив Мур из Heritage Foundation изменил представление многих людей о том, что такое налоги. В главах этой книги, касающихся налогов, можно легко заметить его помощь и влияние.

Основатели RealClearMarkets Джон Макинтайр и Том Беван заслуживают особого упоминания. Они совершили «скачок» по Гилдеру в Интернете в начале 2000-х гг., когда многие эксперты-однодневки считали, что эта концепция изжила себя. Их предпринимательская жилка сделала RealClearMarkets серьезным проектом, который дал возможность мне и многим другим работать в формате «новых медиа». Спасибо Дэвиду Дезрозиерс за то, что приняли меня в свои ряды.

Также я хочу упомянуть замечательных специалистов, безвременно покинувших этот мир. Честно говоря, я не много смог бы сказать, не имея под рукой блистательных наблюдений Уоррена Брукса и Джуда Ванниски, чье влияние можно видеть на протяжении всей моей книги. И хотя мне так и не посчастливилось лично познакомиться с Робертом Бартли, он был так любезен, что прислал мне отзыв о моей книге. Его шедевр «Семь тучных лет» – одна из лучших когда-либо написанных книг по экономике, и моя книга во многом обязана своими мыслями и стилем этому труду.

Также нельзя не упомянуть гигантов прошлых веков – Адама Смита, Джона Стюарта Милля, Фредерика Бастиа и Жана-Батиста Сэя. Они заложили основы ясного экономического мышления, позволившего достичь процветания странам со свободной экономикой.

Стивен Хейворд, вероятно, знаменит прежде всего благодаря блестящему классическому двухтомнику «Эпоха Рейгана». Хотя этот труд относят к историческим исследованиям, можно уверенно сказать, что он может быть прекрасным учебником по экономике. Без книг Хейворда моя «Популярная экономика» получилась бы гораздо более блеклой.

Президент H. C. Wainwright Economics Дэвид Рэнсон выманил меня с Уолл-стрит в 2002 г. Дэвид может формулировать свои мысли об экономике как никто другой, и я годами черпал опыт и информацию из его отчетов и конференций. Рейф Ресендес из Applied Financed Group пригласил меня выступить на конференции AFG в 2007 г., когда еще никто не просил меня говорить никаких речей. Спасибо Рейфу и всей команде AFG/Toreador Research & Trading за то, что верили в меня, когда почти никто в меня не верил.

Спасибо Гарри Бинсвангеру за его убедительный писательский стиль, бескомпромиссный в спорах в пользу производства, спасибо Джерри Боуэру за то, что не переставал терпеливо напоминать мне, что самая важная форма протеста – это выживание. Спасибо Ричарду Минитеру за вдохновение и Диане Фурхтготт-Рот за то, что объяснила мне, как начать писать книгу.

Я делился своими идеями об экономической политике с Чаком Смитерсом, Седриком Мухаммадом, Стивом Шипманом, Рувеном Бреннером, Луи Вудхиллом и Полом Хоффмайстером более, чем с кем-либо еще за последние десять лет, и их мысли многое дали тем главам, где я рассказываю о деньгах и налогах. Луи и Пол, я с нетерпением жду ваших книг по денежной политике. Рувен, многие твои книги послужили для меня руководством, пока я писал свою. Твои постоянные рассуждения на тему «необходимого малого» сильно повлияли на то, что я думаю и пишу.

На протяжении многих лет Джон Бэтчелор, Ральф Бристол, Билл Каннингэм и Крейн Дархэм приглашали меня на свои радиошоу. Спасибо вам за то, что нашли меня, спасибо за ваши интересные вопросы, ответы на которые я, надеюсь, изложил в этой книге.

Рассел Реденбау может и должен написать свою собственную книгу, а пока этого не случилось, я просто благодарен ему за энергичную популяризацию классиков экономической науки. Если бы его точку зрения применяли на практике, мы бы быстро достигли восстановления экономики. Рассел и его партнер в Kairos Capital Advisors Джеймс Джулиано не просто сторонники классической экономической мысли – они предприняли смелый практический шаг, касающийся распределения капитала.

Я знаю Рассела, благодаря Ричу Карлгаарду из Forbes. Рич преподал мне много уроков по экономической политике, а главное, он замечательный друг, пригласивший меня в число экспертов тогда, когда мало кто доверил бы мне такую ответственность. Также поступил его коллега Тим Фергюсон. Тим всегда рад был со мной встретиться во время моих визитов в Нью-Йорк, он познакомил меня с Дэвидом Эсманом с канала Fox News. Огромное спасибо Дэвиду, которому на протяжении своей блестящей карьеры посчастливилось работать с Робертом Бартли и Уорреном Бруксом, а также со всей командой Forbes on Fox: Элизабет Макдональд, Джоном Хуберлм, Тиа Тиряки, Аллегрой Загами, Сабриной Шеффер, Майком Озанианом, Брюсом Джепсеном, Кэрри Шеффилд, и моим любимым социалистом в целом мире Риком Унгаром. Рик, я еще сделаю из тебя борца за свободу! Спасибо покойному продюсеру Forbes on Fox Энни Гудман: ты ушла от нас слишком рано! Спасибо за то, что дала мне шанс.

Джефф Бекел и Грег Парр, мои друзья со студенческих времен, терпеливо выискивали факты и статистику, в которых я отчаянно нуждался, начав писать постоянную колонку. Спасибо вам, Джефф и Грег, за то, что все мои пафосные речи получали такую мощную эмпирическую поддержку. Спасибо всей остальной моей университетской команде, включая Джона Крагара, Чейза Белью, Джима Дорана, Майка Ферри, Роберта Элмса, Марка Гриффина, Гая Харфилда, Стива Лайнингера («если об этом напечатано в газете, значит у этого есть цена») и Нико Вилгиате. Все вы десятилетиями терпели мой резкий характер.

Кари Эриксон, Нил и Сьюзен Эриксон, Скотт и Стейси Ричардсон – мои замечательные друзья и постоянный источник поддержки из Миннеаполиса, а в случае Кари – отовсюду, со всего мира. Сказать, что вы всегда были великодушны ко мне, значит ничего не сказать. Спасибо Иэну и Сиобан Гилдей из Лондона за то, что за эти годы передали мне так много знаний из области финансов, а также за то, что гостеприимно позволяли мне останавливаться у них во время моих поездок. Милли Гилдей, спасибо, что всегда соглашаешься со мной!

Столько ночей Патрик Симпсон-Нейрн и его жена Стефани вынуждены были слушать, как я рассуждаю о денежной политике в Хэмптоне и многих других интересных местах. При написании моей книги мне очень пригодилось, что Патрик хорошо знает историю компании Nike. Спасибо тебе и Питеру Ши за то, что вытерпели все мои рассуждения о политике.

Патрик Човин и Майлз Кинг выдержали то же самое в Вашингтоне и в Гринбрире. Спасибо за ваше щедрое гостеприимство ко мне и Кендалл. Знания Патрика в области жилищного сектора сильно повлияли на мои взгляды. Майлз, мы все с нетерпением ждем, когда сможем приехать наконец на Кингз Роуд! Огромное спасибо Тодду Дорфману и Аннели Вернер не только за поддержку, но и за все советы по маркетингу и стилю; эти советы оказали существенное влияние на создание моего сайта.

Лесли Албанис заслуживает особого упоминания за то, что проявила себя как идеальная коллега и еще более прекрасный друг, и за то, что убедила Эда Крейна, любимого всеми основателя Института Катона, принять меня на работу в 2003 г. Сказать, что Эд сделал возможным создание этой книги, значит недооценить вклад этого борца за свободу. Эд, из всего, что ты рассказывал мне о политике все эти годы, я усвоил гораздо больше, чем ты можешь себе представить, и меня радует мысль о том, что главы о государственных расходах и сущности налогообложения отмечены печатью присущего тебе здравого смысла.

Но, возможно, самым большим подарком от Эда для меня стали знакомства с другими замечательными людьми из Института Катона, чьи знания существенно улучшили «Популярную экономику». Это очень длинный список, но я все же назову их: Роб Арнотт, Клифф Эснесс, Скотт и Ванесса Барби, Джон Бринджолфссон, Джон Далшейм, Уильям Данн, Джефф и Джилл Эрбер, Джим Фитцджеральд, Роджер и Элизабет Хаганс, Натан и Анита Хэнкс, Кен и Эйлин Лич, Скотт Грэннис, Дик Кесслер, Дин Заррас, Дэниэл Шахман, Херб Стайлз, Дэвид и Лаура Тайер, Джоэл Траммелл, Рут Вестфал, Джей и Сэлли Лэпейр и Питер Геттлер.

Особенно хочу отметить, как добры были ко мне Боб и Рут Рейнголд из Института Катона, а их внук Луи и внучка Джульетт научили меня спуску на лыжах по «двойной черной» трассе. Луи также терпеливо рассказывал мне о реальностях мира бизнеса, пока мы, дрожа от холода, поднимались на верх горы. Боб, твои объяснения, что процветание является результатом того, что активам позволяют достичь нужного рыночного уровня, натолкнули меня на мысль, что кризис 2008 г. не имел никакого отношения к финансам. Спасибо за то, что рассказал мне о законах Паркинсона. Но больше всего я благодарен тебе за то, что ты научил меня многому о жизни вообще.

Ричард и Сью Энн Мэссон все эти годы проявляли невероятную доброту и великодушие ко мне и Кендалл. Ричард, мне кажется, что именно те письма о Джуде Ванниски в 2005 г. положили начало нашему знакомству. Тебе очень повезло, что ты знал Джуда лично, я надеюсь, моя книга оказалась достойна того, чему он учил нас.

Холл и Летти Макадамс, не будет преувеличением, если я скажу, что вы видели, как я расту. Моя жизнь была бы совсем другой, намного бледнее, и это не метафора, если я бы не совершил ту поездку в Литтл Рок в 2003 г. Вы оба хвалили меня перед Кендалл, которая тогда была настроена более чем скептически, и вообще, всему тому, что, как я считаю, я знаю про банковское дело, я обязан тем полуночным разговорам, в которых было много алкоголя и немного сигарет. Надеюсь, что эта книга покажет, что я вынес хорошие уроки из тех веселых времен.

Тим Ройтер из Института Катона сыграл важную роль в появлении «Популярной экономики». Он был первым слушателем, советчиком и всегда отличным редактором. Тим, я с нетерпением жду того дня, когда смогу прочитать твои новые книги. Том Спенс из издательства Regnery прочитал мой еще сырой черновик и сделал его намного более удобочитаемым. Благодаря Тому, даже те, кто не сойдется со мной во взглядах, увидят, что я кое-что понимаю.

Моя жена, Кендалл, несомненно, заслуживает особенной благодарности, в том числе за то, что сделала меня частью своей чудесной семьи. Ее родители Скотт и Сьюзен Бродарик стали для меня добрейшими тещей и тестем, всегда готовыми оказать поддержку. Мне очень повезло с ними, так же как и с моим новым шурином Тейлором, и его очаровательной невестой Бет.

И наконец моя собственная семья. Не проходит и дня, чтобы я не напомнил себе о том, как мне повезло, что меня воспитали мои родители Питер и Нэнси. Их доброта, щедрость и великодушие ко мне не знали (и не знают) границ, и их поддержка была для меня всем, когда я решил сменить направление своей карьеры. Мне повезло, что у меня такие родители и чудесная сестра Ким. Именно она рассказывала мне о политике жилищного сектора, когда мы учились в университете, и я надеюсь, что главы этой книги, покажут, что я ничего не забыл из ее мудрых слов. Спасибо, Ким, за то, что всегда поддерживала меня, несмотря на мой трудный характер. Стив Стрейч, спасибо, что стал мне братом, хотя родного брата у меня никогда не было. Я думаю, что в основном ты согласишься со всем, о чем я пишу.

И самое-самое особое упоминание я приберег для Стива Форбса. Некоторые люди продвигают нас в жизни. Не считая моей семьи, никто не оказал на меня большего влияния, чем Стив. Он пригласил меня в Forbes и неизменно оставался на моей стороне. Кендалл постоянно напоминает мне о том, что нужно быть как Стив, потому что Стив не просто блестящий философ, чьи размышления сильно повлияли на эту книгу, но и самый добрый и приятный человек, которого я когда-либо встречал. Я никогда не смогу полностью отплатить ему за все, что он для меня сделал, но отнюдь не потому, что я не попытаюсь. Кроме того, спасибо его дочери Кэтрин за все то, что она делает для продвижения брэнда Forbes. Я и Кендалл счастливы, что можем назвать тебя нашей подругой.

И наконец, последняя в списке, но отнюдь не последняя по важности благодарность – моей жене Кендалл. Без тебя я ничего бы не добился. Ты лучшее, что случилось со мной в жизни, и я с уверенностью могу сказать, что без тебя не было бы и этой книги. Всю оставшуюся жизнь я буду изо всех сил стараться доказать, что твое решение выйти за меня замуж было правильным.

Сноски

1

Стивенсон «Стив» Форбс, младший (Malcolm Stevenson Forbes, Jr, род. в 1947 г.) – американский издатель, бизнесмен и политик. Главный редактор журнала Forbes. Дважды выдвигался кандидатом в президенты США от Республиканской партии.

2

Джанет Йеллен (Janet Yellen; род. в 1946 г.) – американский экономист, глава Федеральной резервной системы США с 2014 г. (Здесь и далее примечания сделаны редакцией.)

3

Бен Бернанке (Ben Bernanke; род. в 1953 г.) – американский экономист, председатель совета управляющих Федеральной резервной системы США в 2006–2014 гг.

4

Милтон Фридман (Milton Friedman; 1912–2006) – американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике, создатель теории монетаризма.

5

Джон Кейнс (John Maynard Keynes, 1st Baron Keynes; 1883–1946) – английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории, один из основателей макроэкономики.

6

Йозеф Шумпетер (Joseph Alois Schumpeter; 1883–1950) – австрийский и американский экономист и социолог. Ввел в оборот термины «креативное разрушение» и «элитарная демократия».

7

Экстренная правительственная помощь проблемным банкам (bail-out activities) осуществлялась в виде предоставления кредитов и залогов, обеспеченных государственными облигациями, и выкупа проблемных ипотечных активов. Всего в рамках Плана спасения финансовой системы США (план Полсона) ФРС США предоставила банкам займы на сумму $700 млрд.

8

Пол Самуэльсон (Paul Anthony Samuelson; 1915–2009) – американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике (1970 г.), автор книги «Экономика: вводный анализ».

9

ЧНП, чистый национальный продукт (NNP, Net National Product) – совокупная рыночная стоимость всех товаров и услуг, произведенных внутри страны, за вычетом амортизации.

10

Джордж Гилдер (George Franklin Gilder; род. в 1939 г.) – американский инвестор, экономист, писатель.

11

Уоррен Брукс (Warren T. Brookes; 1929–1991) – американский колумнист, журналист.

12

Джуд Ванниски (Jude Thaddeus Wanniski; 1936–2005) – американский журналист, экономист.

13

Рувен Бреннер (Reuven Brenner; род. в 1947 г.) – израильско-канадский экономист.

14

«Исследование о природе и причинах богатства народов» (An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations) – основной труд основоположника политической экономии шотландца Адама Смита (1723–1790).

15

«Просачивающаяся по швам экономика» (trickle-down econоmics) – одна из идей «рейганомики», экономической доктрины президента США Рональда Рейгана (1981–1989). Согласно ей, блага от снижения налогов для богатых «просачиваются» к бедным. Сторонники этого подхода утверждают, что снижение налогов для богатых стимулирует приток инвестиций в производство, экономический рост и как следствие рост зарплат.

16

Фредерик Бастиа (Frederic Bastiat; 1801–1850) – французский либеральный экономист, сторонник свободной торговли. В памфлете «Что видно и чего не видно» (1850) он описывал ситуацию, когда мальчик разбил окно в булочной. Булочник нанял стекольщика (мы видим, что стекольщик стал богаче). При этом булочник не смог купить новые сапоги (мы не видим, что таким образом он стал беднее). «Вся разница между плохими и хорошими экономистами в том, что первые замечают лишь очевидные последствия, а вторые принимают в расчет также и те, которые надо предвидеть». Роль запретителя-разрушителя в системе взглядов Бастиа играет государство – «огромная фикция, посредством которой все пытаются жить за счет других».

17

Людвиг фон Мизес (Ludwig von Mises; 1881–1973) – экономист, философ, сторонник классического либерализма. Наряду с Ф. фон Хайеком один из основателей философии либертарианства.

18

Аллан Слоан (Allan Sloan; род. в 1966 г.) – американский журналист, редактор, телекомментатор (Fortune, Newsweek, NPR).

19

Майкл Делл (Michael Dell; род. в 1965 г.) – основатель и руководитель компьютерной компании Dell.

20

Роберт Бартли (Robert Bartley; 1937–2003) – американский журналист и экономический обозреватель, лауреат Пулитцеровской премии.

21

Суперкубок (Super Bowl) – встреча команд-победительниц Национальной и Американской конференций американского футбола после окончания сезона в НФЛ. Матчи за Супер Боул и празднование этого события проходят с 1967 г., всегда по воскресеньям («воскресенье Супер Боул») и пользуются огромной популярностью в США.

22

Джон Милль (John Stewart Mill; 1806–1873) – британский философ и экономист. Сторонник идей либерализма и примата индивидуальной свободы над неограниченным контролем государства.

23

Говард Кершнер (Howard E. Kershner; 1892–1990) – американский предприниматель, экономист, консервативный публицист, известный поборник экономических свобод.

24

Митт Ромни (Willard Mitt Romney; род. в 1947 г.) – американский политик и предприниматель. Кандидат в президенты США от Республиканской партии на выборах 2012 г. Состояние Ромни оценивается в $200 млн (2011).

25

Бенджамин Андерсон (Benjamin Anderson; 1886–1949) – американский экономист, последователь австрийской школы.

26

Ник Коконас (Nick Kokonas) – современный американский ресторатор и предприниматель.

27

Сэмюэл Джонсон (Samuel Johnson; 1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт.

28

Эдвард («Тед») Кеннеди (Edward Moore «Ted» Kennedy; 1932–2009) – американский политик, сенатор (1962–2009 гг.). Член Демократической партии. Брат президента США Дж. Кеннеди и сенатора Р. Кеннеди.

29

Орентал Джеймс «О. Джей» Симпсон (Orenthal James «O. J.» Simpson; род. в 1947) – американский актер и профессиональный футболист, обвиненный в убийстве жены и ее любовника, но усилиями адвокатов оправданный и выплативший $38 млн штрафа. В 2008 г. суд Лас-Вегаса приговорил О. Джей Симпсона к 33 годам заключения за участие в вооруженном ограблении и похищении людей.

30

«There Must Be a Pony in Here Somewhere» – фраза из популярного анекдота про оптимистичного мальчика, который, обнаружив под рождественской елкой вместо подарков кучу навоза, роется в ней, восклицая: «Где-то здесь должна быть пони!» – Прим. пер.

31

Джон Гэлбрейт (John Galbraith; 1908–2006) – канадско-американский экономист, политик, дипломат, активный сторонник идей американского (социального) либерализма.

32

Том Питерс, Роберт Уотерман-мл. В поисках совершенства. Уроки самых успешных компаний Америки (In Search of Excellence: Lessons from America's Best Run Companies). – М.: Альпина Паблишер, 2014.

33

Жан-Батист Сэй (Jean-Baptiste Say; 1767–1832) – французский экономист, представитель классической школы политэкономии.

34

Дональд Бодро (Donald Joseph Boudreaux; род. 1958 г.) – современный американский экономист и публицист.

35

Билл Махер (William «Bill» Maher, Jr; род. 1956 г.) – американский комедийный актер, телеведущий, либеральный политический комментатор.

36

Трагедия общин, трагедия ресурсов общего пользования (Tragedy of the Commons) – последствия противоречий между интересами членов общины относительно ресурсов общего пользования, обычно приводящие к истощению ресурса. Например, свободный доступ уничтожает общее пастбище, поскольку издержки содержания ресурса нельзя возложить на конкретных членов общины.

37

Фредерик Бастиа (Frederic Bastiat; 1801–1850) – французский экономист, сторонник тезиса о взаимовыгодном сосуществовании труда и капитала, предшественник Австрийской экономической школы.

38

Кривая Филлипса – графическое отображение предполагаемой обратной зависимости между уровнем инфляции и уровнембезработицы. Предложена в 1958 г. Уильямом Филлипсом, выведшим корреляционную зависимость между уровнем безработицы и изменением прироста заработной платы. Согласно Милтону Фридману в долгосрочном периоде зависимость между уровнем инфляции и уровнем безработицы отсутствует.

39

Уотергейтский скандал (Watergate scandal) – политический скандал в США в 1972–1974 гг., закончившийся уходом в отставку президента Ричарда Никсона. Единственный случай, когда президент США добровольно сложил с себя полномочия.

40

Алексис де Токвиль (Alexis de Tocqueville; 1805–1859) – французский политик, министр иностранных дел Франции (1849 г.), автор трактата «Демократия в Америке» (1835, 1840).

41

Генри «Хэнк» Полсон (Henry Merritt «Hank» Paulson Jr.; род. в 1946 г.) – министр финансов США (2006–2009 гг.), член совета управляющих МВФ. В 1998–2006 гг. глава банка Goldman Sachs.

42

Альберт Нок (Albert Jay Nock; 1870–1945) – американский анархист-либертарианец, педагог.

Комментарии

1

Bret Swanson, «Tyler Cowen's Techno Slump,» Forbes, January 27, 2011.

2

Keith Richards, Life (New York: Little, Brown and Company, 2010), 289.

3

Keith Richards, Life (New York: Little, Brown and Company, 2010), 289.

4

Keith Richards, Life (New York: Little, Brown and Company, 2010), 102.

5

Keith Richards, Life (New York: Little, Brown and Company, 2010), 103.

6

Richard Verrier, «Making film deals with tax credits,» Los Angeles Times, December 26, 2013.

7

Richard Verrier, «Making film deals with tax credits,» Los Angeles Times, December 26, 2013.

8

Rob Low, Stories I Only Tell My Friends (New York: Henry Holt, 2011), 131.

9

Verrier, «Making film deals with tax credits.»

10

Verrier, «Making film deals with tax credits.»

11

Andy Kessler, «The Transportation Trustbuster,» The Wall Street Journal, January 25, 2013.

12

Alexis Tsotsis, «Uber Gets $32M From Menlo Ventures, Jeff Bezos, And GoldmanSachs,» Tech Crunch, 7 декабря, 2011, http://techcrunch.com/2011/12/07/uber-announces-32-million-in-funding/.

13

Источник: Forbes 400, http://www.forbes.com/profile/jeff-bezos/.

14

Robert Bartley, The Seven Fat Years (New York: The Free Press, 1992), 142.

15

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 60.

16

Mary Bellis, «The Duryea Brothers – Automobile History,» About.com Inventors, http://inventors.about.com/od/dstartinventors/a/DuryeaBrothers.htm.

17

Mark Spitznagel, The Dao of Capital (Hoboken, NJ: Wiley, 2013), 178.

18

Mark Spitznagel, The Dao of Capital (Hoboken, NJ: Wiley, 2013), 180.

19

Tim Reuter and Brian Tan, «The Fall and Rise of Detroit? Cartels, Cronies, and Uber Cars,» Forbes, June 5, 2013.

20

Spitznagel, 182.

21

Spitznagel, 182.

22

«Corporate Tax By Country,» Global Finance, http://www.gfmag.com/component/content/article/119-economic-data/12526-corporate-tax-by-country.html#axzz2qsTDvRLv.

23

Spitznagel, 185.

24

Spitznagel, 185–186.

25

William Friedkin, The Friedkin Connection (New York: HarperCollins, 2013), 149.

26

William Friedkin, The Friedkin Connection (New York: HarperCollins, 2013), 151.

27

George Gilder, Wealth and Poverty (Washington, DC: Regnery Publishing, 2012), 354.

28

Merril Matthews,"About Those Tax Breaks for Big Oil…," The Wall Street Journal, April2, 2013.

29

The Tax Foundation, State Corporate Tax Rates from 2000–2013

30

Matthews, «About Those Tax Breaks for Big Oil…»

31

Ludwig von Mises, Human Action (Atlanta, GA: Foundation for Economic Education,1998), 649.

32

Allan Sloan, «A plea to learn about Bezos's personal politics,» Washington Post, August 15, 2013.

33

Kara Swisher, «New Yorker: Bezos' Initial Google Investment Was $250K in 1998 Because 'I Just Fell in Love With Larry and Sergey,'» 5 октября, 2009, All Things D, http://allthingsd.com/20091005/new-yorker-bezos-initial-google-investment-was-250000-in-1998-because-i-just-fell-in-love-with-larry-and-sergey/.

34

Kara Swisher, «New Yorker: Bezos' Initial Google Investment Was $250K in 1998 Because 'I Just Fell in Love With Larry and Sergey,'» 5 октября, 2009, All Things D, http://allthingsd.com/20091005/new-yorker-bezos-initial-google-investment-was-250000-in-1998-because-i-just-fell-in-love-with-larry-and-sergey/.

35

Julianne Pepitone и Stacy Cawley, «Facebook's first big investor, Peter Thiel, cashes out,» CNNMoney, 20 августа, 2012, http://money.cnn.com/2012/08/20/technology/facebook-peter-thiel/.

36

Dawn Kawamoto, Ben Heskett, and Mike Ricciuti, «Microsoft to invest $150 million in Apple,» CNET, 6 августа, 1997, http://news.cnet.com/2100-1001-202143.html.

37

http://www.waymarking.com/gallery/image.aspx?f=1&guid=25aaa5cd-3321-4841-8f38-8d20b12eb62f&gid=3.

38

C. J. Maloney, Back to the Land (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2011), 2.

39

C. J. Maloney, Back to the Land (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2011), 2.

40

Dennis Cauchon, «Federal pay ahead of private industry,» USA Today, March 8, 2010.

41

Tim Harford, «Adapt: Why Success Always Starts with Failure» (New York: Picador,2012), 10.

42

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: The Free Press, 1992), 142.

43

Joe Stephens and Carol D. Leonnig, «Solyndra tried to influence Energy Department,e-mails show,» Washington Post, November 16, 2011.

44

John Balassi и Josie Cox, «Apple wows market with record $17 billion bond deal,»Reuters, 30 апреля, 2013, http://www.reuters.com/article/2013/04/30/us-apple-debt-idUSBRE93T10B20130430.

45

John Letzing «Google makes its first debt offering,» MarketWatch, 16 мая, 2011, http://www.marketwatch.com/story/google-makes-its-first-debt-offering-2011-05-16.

46

List of National Debt by Country: http://www.economicshelp.org/blog/774/economics/list-of-national-debt-by-country/.

47

Niall Ferguson, «The Shutdown Is a Sideshow. Debt Is the Threat,» The Wall Street Journal,October 4, 2013.

48

Mark Steyn, After America (Washington, DC: Regnery Publishing, 2012), 6.

49

Rich Cohen, «The Girls of Winter,» Vanity Fair, February 2014.

50

J. Rentilly, «This Is Spinal Tap,» American Way, March 1, 2014.

51

Erin Egan, «HOF Inductee Russell Maryland Has Plenty of Love for the U,» USA Today,July 20, 2012.

52

Forbes

53

Brent Shrotenboer, «The NFL's super plan to get even bigger,» USA Today, January 31,2014.

54

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 94.

55

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 94–95.

56

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 97.

57

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 104.

58

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 98.

59

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 110.

60

Jim Dent, King of the Cowboys (Avon, MA: Adams Publishing, 1995), 109.

61

Keith Richards, Life (Boston: Little, Brown and Company, 2010), 289.

62

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: Free Press, 1992), 143.

63

Dent, 98.

64

Jackie MacMullan, «Robert Kraft steady at the helm,» ESPNBoston.com, 15 января,2014, http://espn.go.com/boston/nfl/story/_/id/10295274/robert-kraft-navigated-new-england-patriots-20-years-highs-lows.

65

Forbes, http://www.forbes.com/nfl-valuations/.

66

MacMullan, «Robert Kraft steady at the helm.»

67

Robert Barnes, «Obama Talks to Joe the Plumber – And About Him,» Washington Post, 22 октября, 2008.

68

Michael Freeman, ESPN: The Uncensored History (Lanham, MD: Taylor Trade Publishing, 2000), 5.

69

Michael Freeman, ESPN: The Uncensored History (Lanham, MD: Taylor Trade Publishing, 2000), 5.

70

Michael Freeman, ESPN: The Uncensored History (Lanham, MD: Taylor Trade Publishing, 2000), 57.

71

Michael Freeman, ESPN: The Uncensored History (Lanham, MD: Taylor Trade Publishing, 2000), 7.

72

Michael Freeman, ESPN: The Uncensored History (Lanham, MD: Taylor Trade Publishing, 2000), 59.

73

Michael Freeman, ESPN: The Uncensored History (Lanham, MD: Taylor Trade Publishing, 2000), 62.

74

Famous Entrepreneurs, «J. Paul Getty,» http://www.famous-entrepreneurs.com/j-paul-getty.

75

Freeman, 49.

76

«How Steinbrenner Saved His Heirs a $600 Million Tax Bill,» The Wall Street Journal, 13 июля, 2010.

77

Howard E. Kershner, Dividing the Wealth: Are You Getting Your Share? (Greenwich, CT: Devin-Adair, 1971), 31.

78

Warren T. Brookes, The Economy in Mind (New York: Universe Books, 1982), 69.

79

Al Neuharth, «Why Larry King still is 'The King' on air,» USA Today, April 19, 2007.

80

Al Neuharth, «Why Larry King still is 'The King' on air,» USA Today, April 19, 2007.

81

Elisabeth Dunn, «From the dole to Hollywood,» Daily Telegraph, June 30, 2007.

82

Dominick Dunne, The Way We Lived Then (New York: Crown, 1999), 200, 201, 208.

83

Bernie Brillstein, Where Did I Go Right? (Beverly Hills, CA: Phoenix Books, 2008).

84

David Whitford, «Fire In His Belly,» CNNMoney, May 12, 1997.

85

Reuven Brenner, History: The Human Gamble (Chicago: University of Chicago Press,1983), 4.

86

Steven F. Hayward, The Age of Reagan – Part I (New York: Prima Publishing, 2001),7.

87

Steven F. Hayward, The Age of Reagan – Part I (New York: Prima Publishing, 2001),7.

88

Steven F. Hayward, The Age of Reagan – Part II (New York: Crown Forum, 2009), 31.

89

Bret Swanson, «How much would an iPhone have cost in 1991?», TechPolicyDaily.com, 3 Feb, 2014, http://www.techpolicydaily.com/communications/much-iphone-cost-1991/.

90

Thomas Sowell, «The Inequality Bogeyman,» National Review Online, 28 января,2014, http://www.nationalreview.com/article/369586/inequality-bogeyman-thomas-sowell.

91

Richard Salsman, «Why Do Takers Like Obama And Gingrich Attack Makers Like Romney?» Forbes.com, December 15, 2011, http://www.forbes.com/sites/richardsalsman/2011/12/15/why-do-takers-obama-and-gingrich-attack-creators-like-romney/.

92

Jason Kelly, The New Tycoons (Hoboken, NJ: Bloomberg Press, 2012).

93

Alan Reynolds, «The Truth about the 1 Percent,» National Review Online, 11 ноября, 2013, http://www.nationalreview.com/article/363701/truth-about-1-percent-alan-reynolds.

94

espn.com.

95

espn.com.

96

Lawrence Dorr, Die Once Live Twice (Napa, CA: Silverado Books, 2011), 46.

97

David Crook, «Dorothy Stratten Memorial Bankrupts Bogdanovich,» Los Angeles Times – Washington Post News Service, 26 декабря, 1985.

98

Peter Bogdanovich, «Living Under a Paper Moon,» The Wall Street Journal, January 9, 2014.

99

Crook, «Dorothy Stratten Memorial Bankrupts Bogdanovich.»

100

Zach Kruse, «Analyzing How Vince Young Went From Rookie of the Year to RosterScrub,» Los Angeles Times, August 28, 2012.

101

Rob Demovsky, «Vince Young released by Packers,» ESPN.com, 1 Sep, 2013, http://espn.go.com/nfl/story/_/id/9618913/vince-young-released-green-bay-packers

102

Ruth Manuel-Logan, «Vince Young Blows Through $26 Million,» NewsOne,23 Jan, 2014, http://newsone.com/2847223/vince-young-bankrupt.

103

Rana Foroohar, «Janet Yellen: The 16 Trillion Dollar Woman,» Time Magazine,20 Jan, 2014.

104

Eric Morath, «Wages Lurk as 2014 Growth Spoiler,» The Wall Street Journal, 1–2 Feb, 2014.

105

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (Джон Стюарт Милль, «Принципы политической экономии») (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004), 387.

106

Харфорд Т. Через поражения – к победе: Законы Дарвина в жизни и бизнесе. – М.: Альпина Паблишер, 2012.

107

Adam Smith, The Wealth of Nations (Адам Смит, «Богатство народов»), (New York: Modern Library), 374.

108

Foroohar, «Janet Yellen: The 16 Trillion Dollar Woman.»

109

Howard E. Kershner, Dividing the Wealth: Are You Getting Your Share? (Old Greenwich,CT: Devin-Adair Company, 1971), 32.

110

Sally Denton and Roger Morris, The Money and the Power (New York: Alfred A. Knopf, 2000), 145.

111

Denton and Morris, The Money and the Power, 8.

112

Denton and Morris, The Money and the Power, 364.

113

John D. Gartner, The Hypomanic Edge (New York: Simon & Schuster, 2005).

114

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston: Houghton Mifflin Harcourt Publishing, 2012), 23.

115

Alana Semuels, «Detroit's abandoned buildings draw tourists instead of developers,»Los Angeles Times, 25 Dec., 2013.

116

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 339.

117

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 325.

118

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 339.

119

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 339.

120

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 502.

121

Annie Lowrey, «Readers Without Borders,» Slate, July 20, 2011, http://www.slate.com/articles/business/moneybox/2011/07/readers_without_borders.html.

122

Kyle Smith, «Jesse Jackson Jr. Vs. Apple's iPad,» Forbes.com, April 20, 2011, http://www.forbes.com/sites/kylesmith/2011/04/20/jesse-jackson-jr-vs-apples-ipad/.

123

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston: Houghton Mifflin Harcourt Publishing, 2012), 23.. 49

124

Там же, стр. 76.

125

Там же, стр. 61.

126

Там же, стр. 61.

127

Henry Hazlitt, Economics In One Lesson (New York: Three Rivers Press, 1979), 73.

128

Mike Florio, «Carter brings Buddy Ryan and his wife into Hall of Fame with him,» NBCSports.com, August 3, 2013, http://m.nbcsports.com/content/carter-brings-buddyryan-and-his-wife-hall-fame-him.

129

Brian McCardle, Philly.com, 4 августа, 2013, http://www.philly.com/philly/blogs/pattisonave/Cris-Carter-brings-Buddy-Ryan-and-his-wife-into-NFL-Hall-of-Fame-with-him.html.

130

Mark Maske, «Redskins release Chris Cooley,» Washington Post, 28 августа, 2012.

131

Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (Indianapolis: Liberty Press,1979), 171.

132

Post Staff Report, New York Post, 17 мая, 2012.

133

Mark Leibovich, This Town (New York: Blue Rider Press, 2013), 171.

134

Pat Forde, «Appalachian State earns role as conquering hero,» ESPN.com, September 1, 2007, http://sports.espn.go.com/espn/columns/story?id=3001214.

135

Pat Forde, «Appalachian State earns role as conquering hero,» ESPN.com, September 1, 2007, http://sports.espn.go.com/espn/columns/story?id=3001214.

136

Tommy Bowman, Winston-Salem Journal, 4 сентября, 2013, http://www.journalnow.com/sports/asu/app_trail/eight-former-appalachian-state-players-will-begin-the-season-on/article_b84a2e72-1599-11e3-bf0f-001a4bcf6878.html.

137

John Allison, The Financial Crisis and the Free Market Cure (New York: McGraw-Hill, 2013), 5. (New York: McGraw-Hill,2013), 5.

138

Gregory Zuckerman, The Greatest Trade Ever (New York: Broadway Books, 2009), 45.

139

Gregory Zuckerman, The Greatest Trade Ever (New York: Broadway Books, 2009), 45.

140

Gregory Zuckerman, The Greatest Trade Ever (New York: Broadway Books, 2009), 233.

141

Allison, The Financial Crisis and the Free Market Cure, 31.

142

Peter J. Wallison, Bad History, Worse Policy (Washington, DC: AEI Press, 2013), 422.

143

Michael Lewis, The Big Short (London: Allen Lane, 2010), 106.

144

Zuckerman, The Greatest Trade Ever, 153.

145

Zuckerman, The Greatest Trade Ever, 153.

146

Льюис М. Игра на понижение: Тайные пружины финансовой катастрофы. – М.: Альпина Паблишер, 2016.

147

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: The Free Press, 1992), 265.

148

Thomas Adam, ed., Germany and the Americas: Culture, Politics, and History (SantaBarbara, CA: ABC CLIO, 2005), 250.

149

Michael E. Ross, «It Seemed Like a Good Idea at the Time,» U. S. News and World Report, April 22, 2005.

150

Michael E. Ross, «It Seemed Like a Good Idea at the Time,» U. S. News and World Report, April 22, 2005.

151

Tony and Michelle Hamer, «The Edsel: A Legacy of Failure,» www.About.com, ClassicCars, http://classiccars.about.com/od/classiccarsaz/a/Edsel.htm.

152

Warren T. Brookes, The Economy In Mind (New York: Universe Books, 1982), 153.

153

Warren T. Brookes, The Economy In Mind (New York: Universe Books, 1982), 152.

154

T. A. Heppenheimer, Turbulent Skies (Hoboken, NJ: Wiley, 1995), 8.

155

Brookes, The Economy In Mind, 172.

156

James Ostrowski, «If Washington Hears About This…,» The Wall Street Journal, дата неизвестна.

157

Brookes, The Economy In Mind, 172.

158

Clyde Wayne Crews Jr., «The 10,000 Commandments» (Washington, DC: CompetitiveEnterprise Institute, 2014).

159

Allison, The Financial Crisis and the Free Market Cure, 170–71.

160

Wheeler Winston Dixon, Death of the Moguls: The End of Classical Hollywood (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press), 147.

161

David Leonhardt, «Why 'Avatar' Is Not the Top Grossing Film,» New York Times, March 1, 2010.

162

Robert Evans, The Kid Stays In the Picture (New York: Hyperion, 1994), 216.

163

Robert Evans, The Kid Stays In the Picture (New York: Hyperion, 1994), 218.

164

Robert Evans, The Kid Stays In the Picture (New York: Hyperion, 1994), 216.

165

Marc Gunther and Bill Carter, Monday Night Mayhem (Sag Harbor, NY: Beech TreeBooks, 1988), 29.

166

Marc Gunther and Bill Carter, Monday Night Mayhem (Sag Harbor, NY: Beech TreeBooks, 1988), 179.

167

Marc Gunther and Bill Carter, Monday Night Mayhem (Sag Harbor, NY: Beech TreeBooks, 1988), 227.

168

Marc Gunther and Bill Carter, Monday Night Mayhem (Sag Harbor, NY: Beech TreeBooks, 1988), 274.

169

Steven F. Hayward, The Age of Reagan, Part II (New York: Crown Forum, 2009), 343.

170

Brett Martin, Difficult Men (New York: The Penguin Press, 2013), 65.

171

Brett Martin, Difficult Men (New York: The Penguin Press, 2013), 239.

172

David Snow, «Facebook and the Era of Access,» PrivCap.com, May 18, 2012.

173

ProFootballReference.com: http://www.pro-football-reference.com/years/1983/draft.htm.

174

Rick Newman, «15 Companies That Might Not Survive 2009,» U. S. News & World Report, 6 февраля, 2009; Stephanie Clifford, «Other Retailers Find Ex-Blockbuster Stores Just Right,» New York Times, 8 апреля, 2011.

175

Adam Thierer, «Do Regulators Read the Papers? The Blockbuster Antitrust Fiasco Revealed,» The Technology Liberation Front, 18 апреля, 2005, http://techliberation.com/2005/04/18/do-regulators-read-the-papers-the-blockbuster-antitrust-fiasco-revisited/.

176

Mike Spector & Peter Lattman, «Hollywood Video Closes Its Doors,» The Wall Street Journal, May 3, 2010.

177

Todd Leopold, «Your late fees are waived: Blockbuster closes,» CNN, 6 ноября, 2013, http://www.cnn.com/2013/11/06/tech/gaming-gadgets/blockbuster-video-stores-impact/.

178

Todd Leopold, «Your late fees are waived: Blockbuster closes,» CNN, 6 ноября, 2013, http://www.cnn.com/2013/11/06/tech/gaming-gadgets/blockbuster-video-stores-impact/.

179

Charisse Jones, «American gets $425 million for slots at DCA, LaGuardia,» USA Today,10 марта, 2014.

180

Tim Arango, «How the AOL – Time Warner Merger Went So Wrong,» New York Times,January 10, 2010.

181

Adam Thierer, «A Brief History of Media Merger Hysteria: From AOL/Time Warner toComcast/NBC,» The Technology Liberation Front, December 2, 2009.

182

Tim Arango, «How the AOL-Time Warner Merger Went So Wrong,» New York Times,January 10, 2010.

183

Adam Thierer, «A Brief History of Media Merger Hysteria: From AOL/Time Warner toComcast/NBC,» The Technology Liberation Front, December 2, 2009, http://techliberation.com/2009/12/02/a-brief-history-of-media-merger-hysteria-from-aol-time-warner-to-comcast-nbc/.

184

Tim Arango «How the AOL-Time Warner Merger Went So Wrong,» New York Times, January 10, 2010.

185

Jeff Erber, «Ignore the Pundits, Comcast/Time Warner Merger Is a Good Thing,» RealClearMarkets, February 19, 2014, http://www.realclearmarkets.com/articles/2014/02/19/ignore_the_pundits_time_warnercomcast_merger_is_a_good_thing_100910.html.

186

Henry Hazlitt, Economics In One Lesson (New York: Three Rivers Press, 1946), 105.

187

Dominick T. Armentano, Antitrust: The Case for Repeal (Auburn, AL: Mises Institute,1999), 40–41.

188

Dominick T. Armentano, Antitrust: The Case for Repeal (Auburn, AL: Mises Institute,1999), 41.

189

John Tamny, «The Fatal Conceit of Anti-Trust Laws,» National Review Online, 13 March, 2006, http://www.nationalreview.com/articles/217033/fatal-conceit-anti-trust-laws/john-tamny.

190

Tim Harford, Adapt: Why Success Always Starts With Failure (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011), 8.

191

Andrew Ross Sorkin, «Prophecies Made In Davos Don't Always Come True,» New York Times, 21 Jan, 2013.

192

Rick Jervis, «How SXSW put itself on the map,» USA Today, March 7–9, 2014.

193

Mike Moraitis, «Kurt Warner's Grocery-Store Checker to NFL MVP Story a Tale of Perseverance,» Bleacher Report, May 21, 2012, http://bleacherreport.com/articles/1190204-kurt-warners-grocery-store-checker-to-nfl-mvp-story-a-tale-of-perseverance.

194

Parmy Olson, «Exclusive: The Rags-To-Riches Tale Of How Jan Koum Built WhatsAppInto Facebook's New $19 Billion Baby,» Forbes.com, February 19, 2014, http://www.forbes.com/sites/parmyolson/2014/02/19/exclusive-inside-story-how-jan-koum-built-whatsapp-into-facebooks-new-19-billion-baby/.

195

L. Gordon Crovitz, «A WhatsApp Message for the Feds,» The Wall Street Journal, February 24, 2014.

196

Geoffrey Bocca, The Moscow Scene (New York: Stein and Day, 1976), 36.

197

Geoffrey Bocca, The Moscow Scene (New York: Stein and Day, 1976), 37.

198

Geoffrey Bocca, The Moscow Scene (New York: Stein and Day, 1976), 39.

199

Hedrick Smith, The Russians (New York: Ballantine, 1976), 83.

200

Hedrick Smith, The Russians (New York: Ballantine, 1976), 250–251.

201

Hedrick Smith, The Russians (New York: Ballantine, 1976), 696.

202

Hedrick Smith, The Russians (New York: Ballantine, 1976), 622.

203

Mary Anastasia O'Grady, «Costa Rica's Tough Unions Make It a Cafta Holdout,» The WallStreet Journal, July 15, 2005.

204

Mary Anastasia O'Grady, «Costa Rica's Tough Unions Make It a Cafta Holdout,» The WallStreet Journal, July 15, 2005.

205

Donald Boudreaux, Globalization (Santa Barbara, CA: Greenwood Press, 2008), 15.

206

Ken Auletta, The Streets Were Paved with Gold (New York: Random House, 1975), xii.

207

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: Free Press, 1992), 54.

208

Bill Barnwell, «Could LeBron James Really Play in the NFL?» Grantland.com, August 5, 2013, http://grantland.com/features/bill-barnwell-examines-lebron-james-possibility-success-nfl/.

209

John Clayton, «Two positions in transition,» ESPN.com, 20 июня, 2013, http://espn.go.com/nfl/story/_/id/9407254/nfl-fullback-tight-end-positions-transition?src=mobile.

210

NBA Player Salaries, 2014–2015, National Basketball Association, ESPN, http://espn.go.com/nba/salaries.

211

Spotrac, http://www.spotrac.com/rankings/nfl/tight-end/.

212

Badenhausen

213

Monte Burke, «Average Player Salaries in the Four Major American Sports Leagues,»Forbes.com, December 7, 2012, http://www.forbes.com/sites/monteburke/2012/12/07/average-player-salaries-in-the-four-major-american-sports-leagues/.

214

Ryan Rosenblatt, «Tony Gonzalez Contract: Tight-end's 2-year deal worth $14 million, according to report.» SB Nation, March 15, 2013, http://www.sbnation.com/nfl/2013/3/15/4108754/tony-gonzalez-contract-atlanta-falcons.

215

«Michael Jordan: The Stats,» InfoPlease, http://www.infoplease.com/ipsa/A0779388.html.

216

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 62.

217

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 85.

218

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 102–103.

219

Walter Isaacson, Steve Jobs (New York: Simon & Schuster, 2011), 397.

220

Johan Norberg, «The Noble Feat of Nike,» YaleGlobal Online, June 13, 2003, http://yaleglobal.yale.edu/content/noble-feat-nike.

221

Johan Norberg, «The Noble Feat of Nike,» YaleGlobal Online, June 13, 2003, http://yaleglobal.yale.edu/content/noble-feat-nike.

222

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 10.

223

Robyn Meredith, The Elephant and the Dragon (New York: Norton, 2007), 59.

224

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 11.

225

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 60.

226

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 122.

227

Enrico Moretti, The New Geography of Jobs (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2012), 85.

228

Daniel Estrin, «Could Israel be another Middle East oil giant?» BBC News, September 30, 2011, http://www.bbc.com/news/magazine-15037533.

229

Warren T. Brookes, The Economy In Mind (New York: Universe Books, 1982), 97.

230

John Tamny, «Is There An Oil Story Behind the Iranian Elections?» RealClearPolitics, June 17, 2009, http://www.realclearpolitics.com/articles/2009/06/17/is_there_an_oil_story_behind_the_iranian_elections_97040.html.

231

Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (Indianapolis: Liberty Press,1949), 37.

232

Thomas K. McCraw, Prophet of Innovation (Cambridge, MA: Belknap Harvard, 2007), 329.

233

Jerry Taylor and Peter Van Doren, «Oil Weapon Myth,» Cato Institute, December 5, 2001, http://www.cato.org/publications/commentary/oil-weapon-myth.

234

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: Free Press, 1992), 32.

235

Mark Perry, «Exxon Paid Almost $1M Per Hour in Income Taxes and Its Effective Tax Rate Was 42.3 %,» Carpe Diem Blog, April 28, 2011, http://mjperry.blogspot.com/2011/04/exxonmobil-paid-almost-1m-per-hr-in.html.

236

Dan Senor and Saul Singer, Start-Up Nation (New York: Twelve, 2009), 11.

237

John Tamny, «Oil, the Dollar and Comparative Advantage,» Investor's Business Daily,July 16, 2008, http://news.investors.com/071608-487382-oil-the-dollar-and-comparative-advantage.htm?p=2.

238

Perry.

239

Perry.

240

Merrill Matthews, «About Those Tax Breaks for Big Oil…,» The Wall Street Journal, April2, 2013, http://online.wsj.com/news/articles/SB10001424127887324789504578380684292877300.

241

Peter Maass, Crude World: The Violent Twilight of Oil (New York: Vintage Books,2010), 134.

242

Grant Achatz and Nick Kokonas, Life, On the Line (New York: Gotham Books, 2011), 287.

243

Grant Achatz and Nick Kokonas, Life, On the Line (New York: Gotham Books, 2011), 257.

244

Grant Achatz and Nick Kokonas, Life, On the Line (New York: Gotham Books, 2011), 23.

245

Grant Achatz and Nick Kokonas, Life, On the Line (New York: Gotham Books, 2011), 102.

246

Grant Achatz and Nick Kokonas, Life, On the Line (New York: Gotham Books, 2011), 103.

247

Grant Achatz and Nick Kokonas, Life, On the Line (New York: Gotham Books, 2011), 103.

248

Tim Reuter, «How American Expatriates In Paris Built The United States», Forbes.com,January 24, 2014, http://www.forbes.com/sites/timreuter/2014/01/24/how-american-expatriates-in-paris-built-the-united-states/.

249

Joshua David Stein, «Where the Best Wings Roam,» The Wall Street Journal, February 1–2, 2014.

250

Adam Smith, The Wealth of Nations (New York: Modern Library, 2013), 370.

251

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004), 457.

252

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004), 459.

253

Nathan Lewis, Gold: The Monetary Polaris (New Berlin, NY: Canyon Maple Publishing, 2013), 5.

254

Nathan Lewis, Gold: The Monetary Polaris (New Berlin, NY: Canyon Maple Publishing, 2013), 5.

255

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: Free Press, 1992), 108.

256

Craig Karmin, Biography of the Dollar (New York: Crown Business, 2008), 19.

257

Craig Karmin, Biography of the Dollar (New York: Crown Business, 2008), 39.

258

Craig Karmin, Biography of the Dollar (New York: Crown Business, 2008), 39–40.

259

Craig Karmin, Biography of the Dollar (New York: Crown Business, 2008), 40.

260

Steve Forbes, «Powerful Antiterror Weapon,» Forbes, 6 Oct, 2006, http://www.forbes.com/global/2006/1016/015.html.

261

John Tamny, «Futures Shock,» TCS Daily, 11 May, 2007, http://www.ideasinactiontv.com/tcs_daily/2007/05/futures-shock-1.html.

262

Douglas Irwin, Free Trade Under Fire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002),18.

263

George Gilder, Knowledge and Power (Washington, DC: Regnery Publishing, 2013), 25.

264

Damon Darlin, «Falling Costs of Big-Screen TV's to Keep Falling,» New York Times, August 20, 2005, http://www.nytimes.com/2005/08/20/technology/20tvprices.html?pagewanted=print&_r=0.

265

BestBuy.com. http://www.bestbuy.com/site/50-class-49-1-2-diag-led-1080p-120hz-hdtv/8976104.p;jsessionid=8E4458DE9969C1CA49AF6869DA963B5B.bbolsp-app01-132?id=1218960138258&skuId=8976104&st=flat%20screen%20tv&cp=1&lp=11.

266

Steven F. Hayward, The Age of Reagan: Part II (New York: Crown Forum, 2009), 31.

267

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004).

268

Stephen Smith, «Super Bowl ticket prices: A historical look,» CBS NEWS.com, February3, 2012, http://www.cbsnews.com/news/super-bowl-ticket-prices-a-historical-look/.

269

Chris Isidore, «Super Bowl ticket prices heat up,» CNNMoney.com, February 2, 2014, http://money.cnn.com/2014/01/31/news/economy/super-bowl-tickets/.

270

John Tamny, «Globalization and Inflation,» The American Spectator, March 6, 2007, http://spectator.org/articles/45710/globalization-and-inflation.

271

Rachel Ziemba, «The G-20's Crowded Agenda,» RGE Monitor, September 23, 2009, http://www.economonitor.com/analysts/2009/09/23/rge-monitor-the-g20s-crowded-agenda/.

272

Гринспен А. Эпоха потрясений: Проблемы и перспективы мировой финансовой системы. – М.: Альпина Паблишер, 2015.

273

John Tamny, «The Phillips Curve Is Dead, Except at the Fed,» RealClearMarkets, 16 сентября, 2008, http://www.realclearmarkets.com/articles/2008/09/phillips_curve_is_dead_except.html.

274

Greenspan, The Age of Turbulence, 103.

275

Tamny, «The Phillips Curve Is Dead, Except at the Fed.»

276

David Muir, James Wang & Maggy Patrick, «Unemployed Flock to North Dakota;What's Their Secret?», ABCNews.com, October 19, 2011, http://abcnews.go.com/US/unemployed-flock-north-dakota-advantage-job-boom/story?id=14772915.

277

A. S., «Texas, Here We Come», The Economist, 16 June, 2010, http://www.econo-mist.com/blogs/freeexchange/2010/06/migration.

278

Sheyna Steiner, «Is Inflation Higher Than You Think?» Bankrate.com, http://www.bankrate.com/finance/personal-finance/is-inflation-higher-than-you-think-1.aspx.

279

John Tamny, «The True Meaning of Inflation», Forbes.com, January 25, 2010, http:// www.forbes.com/2010/01/24/inflation-prices-gold-standard-opinions-columnists-john-tamny.html.

280

John Tamny, «'Low' U. S. Inflation Is a Function of Clever Calculation», RealClearMarkets, February 1, 2011, http://www.realclearmarkets.com/articles/2011/02/01/low_us_inflation_a_function_of_clever_calculation_98847.html.

281

Kitco.com. http://www.kitco.com/scripts/hist_charts/monthly_graphs.plx.

282

New York Post, «Super Bowl Ad Rates: Rates for a 30-second commercial,» January 25, 2014.

283

Kitco, http://www.kitco.com/scripts/hist_charts/monthly_graphs.plx.

284

Manuel H. Johnson and Robert Keleher, Monetary Policy: A Market Price Approach(Westport, CT: Quorum Books, 1996).

285

Robert L. Bartley, The Seven Fat Years (New York: Free Press, 1992), 33.

286

Allen J. Matusow, Nixon's Economy: Booms, Busts, Dollars, and Votes (Lawrence, KS: University of Kansas Press, 1998).

287

Ronald I. McKinnon and Kenicho Ohno, Dollar and Yen: Resolving Economic ConflictBetween the U. S. and Japan (Cambridge, MA: MIT Press, 1997), 15.

288

Kitco.

289

Kitco.

290

Bartley, The Seven Fat Years, 108.

291

Warren T. Brookes, The Economy In Mind (New York: Universe Books, 1982), 96.

292

Bartley, The Seven Fat Years, 67.

293

Bartley, The Seven Fat Years, 143.

294

David Frum, How We Got Here (New York: Basic Books, 2000).

295

George Gilder, Wealth and Poverty (Washington, DC: Regnery Publishing, 2012),241–42.

296

H. G. Bissinger, Friday Night Lights (Cambridge, MA: Da Capo Press, 2000).

297

Bartley, The Seven Fat Years, 109.

298

Steve Forbes, «Powerful Antiterror Weapon,» Forbes, October 6, 2006, http://www.forbes.com/global/2006/1016/015.html.

299

John Tamny, «Gold's Plunge Is Cause for Optimism,» The Wall Street Journal, April 18,2013, http://online.wsj.com/news/articles/SB10001424127887324485004578427271772508456.

300

Steven F. Hayward, The Age of Reagan: Part II (New York: Crown Forum, 2009), 634.

301

Charles Kadlec, «The Dangerous Myth About The Bill Clinton Tax Increase,» Forbes.com, July 16, 2012, http://www.forbes.com/sites/charleskadlec/2012/07/16/the-danger-ous-myth-about-the-bill-clinton-tax-increase/.

302

Miller Center, «Clinton Signs NAFTA, December 8, 1993,» University of Virginia, http://millercenter.org/president/events/12_08.

303

McKinnon and Ohno, Dollar and Yen: Resolving Economic Conflict Between the U. S.and Japan, 228.

304

Lawrence A. Kudlow, American Abundance: The New Economic and Moral Prosperity(New York: Forbes/American Heritage Custom Publishing, 1997), 42.

305

Nathan Lewis, «The Correlation Between the Gold Standard and Stupendous Growth Is Very Clear,» Forbes.com, April 11, 2013, http://www.forbes.com/sites/nathan-lewis/2013/04/11/the-correlation-between-the-gold-standard-and-stupendous-growth-is-clear/.

306

Tamny, «Gold's Plunge Is Cause for Optimism.»

307

Quin Hillyer, «Catch a Falling Dollar!»,The American Spectator, November 27, 2007, http://spectator.org/articles/44470/catch-falling-dollar.

308

Источник: Kitco.

309

Источник: Bloomberg.

310

Kevin Johnson, «States battle rise in copper thefts,» USA Today, October 30, 2007.

311

Kevin Johnson, «States battle rise in copper thefts,» USA Today, October 30, 2007.

312

Ken Dilanian, «Ohio Dem wants to overturn Treasury ban on melting coins,» USAToday, November 1, 2007.

313

Michael Tsang and Darren Boey, «Oil Producers Mask Decade's Worst S&P 500 ProfitDrop,» Bloomberg, May 19, 2008, http://www.bloomberg.com/apps/news?pid=newsarchive&sid=aB50jeKPl7gE.

314

Joe Richter, «Harvard Losing Out to South Dakota In Graduate Pay: Commodities,»Bloomberg, September 19, 2012, http://www.bloomberg.com/news/2012-09-17/harvard-losing-out-to-south-dakota-in-graduate-pay-commodities.html.

315

Adam Smith, The Wealth of Nations (New York: Modern Library, 1937), 305.

316

John Allison, The Financial Crisis and the Free Market Cure (New York: McGraw-Hill, 2013), 5.

317

Peter J. Wallison, Bad History, Worse Policy (Washington, DC: AEI Press, 2013), 260.

318

Gregory Zuckerman, The Greatest Trade Ever (New York: Broadway Books, 2009), 45.

319

Gregory Zuckerman, The Greatest Trade Ever (New York: Broadway Books, 2009), 107.

320

Gilder, Wealth and Poverty, 241–42.

321

John D. Gartner, The Hypomanic Edge (New York: Simon & Schuster, 2005), 12.

322

Nigel Lawson, The View From No. 11 (New York: Doubleday, 1993).

323

Adam Fergusson, When Money Dies (New York: Public Affairs, 1975), 109.

324

David Smith, The Rise and Fall of Monetarism (Harmondsworth, Middlesex: Pelican,1987).

325

David Smith, The Rise and Fall of Monetarism (Harmondsworth, Middlesex: Pelican,1987).

326

William Greider, Secrets of the Temple (New York: Simon & Schuster, 1989).

327

Ross Douthat, «Emotional Rescue,» National Review, November 12, 2012, https://www.nationalreview.com/nrd/articles/331659/emotional-rescue.

328

Andrew Ross Sorkin, Too Big To Fail (New York: Viking, 2009), 443.

329

Howard E. Kershner, Dividing the Wealth (Old Greenwich, CT: Devin-Adair Company,1971), 133.

330

Howard E. Kershner, Dividing the Wealth (Old Greenwich, CT: Devin-Adair Company,1971), 133–134.

331

Thomas E. Woods, Meltdown: A Free Market Look at Why the Stock Market Collapsed, the Economy Tanked, and Government Bailouts Will Make Things Worse (Washington, DC: Regnery, 2009).

332

John Tamny, «Blame the Media For Bush's Low Economic Ratings?» National ReviewOnline, June 12, 2006, http://www.nationalreview.com/articles/217906/blame-media-bushs-low-economic-ratings/john-tamny.

333

John Tamny, «Misplaced Hand Wringing Over Housing,» TCS Daily, October 30, 2007, http://www.ideasinactiontv.com/tcs_daily/2007/10/misplaced-hand-wringing-over-housing.html.

334

Michael Lewis, The Big Short (New York: Allen Lane, 2010), 65.

335

Tunku Varadarajan, «'Nationalize' the Banks,» The Wall Street Journal, February 21, 2009.

336

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004), 98.

337

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004), 132.

338

John Tamny and Richard Vedder, «The Role of Labor Policy,» Council On Foreign Relations, http://www.cfr.org/united-states/role-labor-policy/p18983.

339

Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (Indianapolis: Liberty Press, 1949), 92.

340

Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (Indianapolis: Liberty Press, 1949), 92.

341

Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (Indianapolis: Liberty Press, 1949), 366.

342

Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (Indianapolis: Liberty Press, 1949), 372.

343

Amity Shlaes, The Forgotten Man: A New History of the Great Depression (New York: Harper Perennial, 2008).

344

Transcript, «President George W. Bush's speech to the nation on the economic crisis,» http://www.nytimes.com/2008/09/24/business/economy/24text-bush.html?pagewanted=all&_r=0.

345

Albert Jay Nock, Our Enemy, The State (Caldwell, ID: The Caxton Printers, 1935), 197.

346

Barack Obama's 2009 State of the Union Speech, http://www.cnn.com/2010/POLITICS/01/27/sotu.transcript/.

347

Nock, Our Enemy, The State, 151.

Content

Джон Тамни
Как работает экономика: Что Rolling Stones, Гарри Поттер и большой спорт могут рассказать о свободном рынке

Предисловие Стива Форбса

Введение

Часть первая Налоги

Глава первая Налоги – это цена, которую вы платите за вашу работу

Глава вторая Облагая налогами корпорации, мы лишаем их будущего

Глава третья Государство не в состоянии создать Интернет. И дополнительные рабочие места тоже

Глава четвертая Дело в государственных расходах, а не в бюджетном дефиците!

Глава пятая Прирост капитала – мечта, которая порождает инновации

Глава шестая Лучший способ повысить общее благосостояние – отменить налоги на наследство

Глава седьмая Материальное неравенство – это прекрасно

Глава восьмая Держатели сбережений – главные благодетели экономики

Глава девятая Создание рабочих мест требует регулярного уничтожения рабочих мест

Глава десятая Вывод: следует уничтожить американский налоговый кодекс

Часть вторая Государственное регулирование

Глава одиннадцатая Иногда срабатывает и государственное регулирование

Глава двенадцатая Антимонопольные законы: уничтожение перспективы

Глава тринадцатая Вывод: не списывайте со счетов бросивших учебу разносчиков прессы

Часть третья Торговля

Глава четырнадцатая «Дефицит торгового баланса» – наша награда за ежедневные походы на работу

Глава пятнадцатая Сравнительное преимущество: мог ли Леброн Джеймс играть в НФЛ?

Глава шестнадцатая Аутсорсинг: старо как мир, полезно для трудящихся

Глава семнадцатая «Энергетическая независимость» парализует экономику. «Глобальное потепление» – разрушительная теория

Глава восемнадцатая Вывод: свободная торговля – путь к знаниям, свободе, миру на Земле и большим доходам

Часть четвертая Деньги

Глава девятнадцатая «Плавающие» метр и минута обернулись бы уродливыми домами, пережаренными крылышками и медленными драфтами НФЛ

Глава двадцатая Не дайте себя одурачить: изменение цен на компьютеры и телевизоры ничего НЕ говорит о инфляции или дефляции

Глава двадцать первая Настоящая инфляция – это обесценивание валюты. Она отбрасывает нас в прошлое

Глава двадцать вторая Если услышите, что кто-то предвидел «финансовый кризис», знайте – это ложь

Глава двадцать третья Вывод: политикам, которые ничего не делают, уготовано место в раю

Благодарности

Сноски