Иэн Таттерсаль

Скелеты в шкафу. Драматичная эволюция человека

Ian Tattersall

The Strange Case of the Rickety Cossack: and Other Cautionary Tales from Human Evolution

Права на издание получены по соглашению с Palgrave Publishers Ltd. Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Copyright © Ian Tattersall, 2015

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2016

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2016

© Серия «New Science», 2016

Перевела с английского М. Кленницкая

Заведующий редакцией О. Сивченко

Ведущий редактор Н. Гринчик

Литературный редактор О. Андриевич

Художник В. Шимкевич

Корректоры Т. Курьянович, Е. Павлович

Верстка О. Богданович

Благодарности

Эта книга — результат моих занятий палеоантропологией, которой я посвятил всю свою жизнь, а также итог многих десятилетий общения с учителями, коллегами и друзьями (в моей жизни эти понятия часто объединялись в одном лице!). Невозможно привести полный список людей, которых я хочу поблагодарить, поэтому просто хочу сказать спасибо всем вам, вне зависимости от того, согласны ли вы с содержанием данной книги. Я также хотел бы поблагодарить тех людей, которые помогали мне все эти годы во время полевых работ в далеких странах или в период исследований в современных музеях. Значительная часть моей карьеры зависела от доброты и помощи незнакомцев, и это помогло мне оценить, на какие замечательные поступки способен наш ненадежный вид.

Я хотел бы сказать большое спасибо Американскому музею естественной истории, который в течение многих десятилетий создавал для меня великолепную рабочую атмосферу. Джен Стеффи из Американского музея очень помогла мне в подготовке иллюстраций к этой книге. Я также хотел бы отметить талантливых художников Дона Макгрэнэгана, Диану Саллес и покойного Ника Амороси, с которыми мне посчастливилось работать в музее. Джон ван Куверинг, Уилл Харкурт-Смит и Джин Келли были столь добры, что вычитали мою книгу и ограничились лишь конструктивными замечаниями. В издательстве Palgrave Macmillan проект по изданию этой книги начался под руководством Любы Осташевски и был доведен до конца Элизабет Диссегаард, с которыми мне было очень приятно работать. Я благодарен Биллу Уорхопу за чуткую редакторскую работу, а также Донне Черри и Лорин Лопинто, курировавшим мою книгу в процессе публикации.

Введение

Я посвятил много лет палеоантропологии — науке об эволюции человека — и ни за что не променял бы свою работу ни на какую другую. Она всегда приносила мне удовлетворение, а множество событий (как желанных, так и случайных) не давали скучать.

За последние 50 лет в палеоантропологии произошло столько важнейших изменений, что она превратилась в невероятно интересную науку. Среди них стоит назвать огромное количество археологических находок, которые пополнили «палеонтологическую летопись» человечества — своего рода архив, рассказывающий о нашем эволюционном прошлом. Кроме того, конкуренцию археологии составили мощные молекулярные и генетические технологии, позволяющие нам по-другому взглянуть на биологическую историю человека. Множество других инновационных подходов дали нам возможность выяснять возраст и изучать образ жизни древних гоминидов. Более развитые взгляды на эволюционный процесс позволили нам по-новому подойти к своей биологической истории.

Однако, несмотря на все достижения, палеоантропология во многом остается более статичной, чем другие палеонтологические дисциплины. Современные палеоантропологи недалеко ушли вперед по сравнению со своими коллегами, работавшими в середине XX века. В этом нет ничего удивительного, ведь тому, кто занимается историей нашего весьма эгоцентричного вида Homo sapiens и его вымерших предков, сложно избегать предвзятости. Кроме того, все подробности нашего прошлого требуют гораздо более пристального изучения, чем история других видов.

Наука об эволюции человека продолжает испытывать гнет прошлого, наши вчерашние идеи оказывают огромное влияние на то, что мы думаем сегодня. Особенно я осознал это несколько лет назад, когда писал Masters of the Planet. В книге я попытался последовательно рассказать о стремительном пути человека от двуногой, но более ничем не примечательной обезьяны к тому удивительному существу, которым он является сегодня. По мере работы над книгой я понимал, что для создания осмысленной картины человеческой эволюции мне придется опустить рассказ о запутанной и не всегда последовательной истории идей и открытий в палеоантропологии. С учетом важности истории для палеоантропологии это означало бы огромный провал в моей работе. Я решил заполнить этот пробел книгой, которую вы сейчас держите в руках. По сути, она дополняет мой предыдущий рассказ. Это странная и запутанная история палеоантропологии, показывающая, как каждый новый факт о человеческой эволюции ставит под сомнение все, что мы знали ранее, даже если зачастую против него имеется масса убедительных контраргументов. В течение 50 лет, отданных палеоантропологии, я пытался подчеркнуть это, описывая развитие моих собственных идей об эволюционном процессе и его палеонтологической летописи и оживляя свой рассказ смешными зарисовками из своего опыта. Я надеюсь, что мне удастся убедить вас, как важно изучать процесс становления человека, ведь это имеет огромное значение для нашего восприятия самих себя.

Позвольте мне начать с небольшого отступления.

Пролог. Лемуры и прелести полевых исследований

Сначала парус был похож на крошечный треугольник у самого горизонта. Через некоторое время под ним уже можно было различить ветхую лодку доу, медленно прокладывающую себе путь между волнами. Тем не менее сначала я ее даже не заметил: у меня были дела поважнее. Я в одиночестве сидел на пустынном пляже на острове Мохели, самом крошечном из Коморских островов, находящихся в Мозамбикском проливе, между Мадагаскаром и Африкой. Все, что меня волновало в этот момент, — смогу ли я когда-нибудь вернуться в большой мир.

За три недели до этого я прилетел на остров Гранд-Комор, в столицу Коморских островов Морони. Надо сказать, что это был один из самых жутких перелетов в моей жизни. Тем утром я приехал в аэропорт Дар-эс-Салама в соседней Танзании, чтобы сесть в одну из древних посудин DC-4, принадлежащих компании AirComores, и быстро добраться до своей цели. В аэропорту мне сказали, что самолетов AirComores здесь не видели уже месяц, но если я хочу, то могу подождать своего рейса. Я остался ждать вместе с двумя парнями из Франции. Вид у обоих был довольно неопрятный, но один из них своей густой золотистой бородой и длинными прямыми волосами походил на того странного человека с Туринской плащаницы. После нескольких часов непринужденной болтовни мы наконец-то дождались потрепанного DC-4 со звездой и полумесяцем на хвосте, который опустился на прожженную пылающим солнцем летную полосу. Затем еще целую вечность ничего не происходило. Наконец объявили рейс в Морони, и мы трое двинулись к своему самолету. Когда мы поднимались по трапу, дверь в салон открылась и поток горячего спертого воздуха едва не сбил нас с ног. Внутри мы обнаружили толпу разморенных жарой пассажиров и бочки с горючим, закрепленные в проходе и мешавшие нам пройти. Мы оглянулись в поисках свободных мест, но увидели только стюарда, который кивком головы указал на бочки.

После того как мы устроились (отнюдь не с удобством) на своих импровизированных сиденьях, дверь закрылась и самолет начал выруливать на взлетную полосу. После еще одной вечности мы поднялись в воздух, набрали необходимую высоту (судя по всему, не больше пары тысяч футов) и двинулись вперед, через Мозамбикский пролив, каждая волна в котором была нам слишком отчетливо видна. Когда мы прибыли в Морони и протряслись вдоль всей летной полосы, я едва сумел выпутаться из многочисленных веревок и ремней в салоне. К тому моменту, когда я оказался внутри крошечного аэропорта, пилот AirComores уже сидел за стойкой бара в конце помещения со стаканом чистого виски в руках.

Я узнал его по прошлым полетам. В те дни персонал AirComores состоял из закаленных ветеранов, Дьенбьенфу, Биафры и Катанги, повидавших весь мир и любящих вспомнить старые деньки. Я тепло поприветствовал его, но пилот не ответил мне тем же. Вместо этого он поднял глаза от стакана, посмотрел на меня испуганным взглядом и проговорил: «У нас было две тонны перегрузки. Стоило одному из двигателей хотя бы чихнуть — и нам всем пришел бы конец!» Ошеломленный, я спросил: «Но, месье X, почему вы летаете в таких условиях?» «Мне 75 лет, месье, — ответил он. — Кто еще пустит меня за штурвал?»

Позвольте мне в двух словах рассказать вам о Коморских островах. Между 1840 и 1912 годами Французская империя один задругам колонизировала все острова этого небольшого архипелага. Четыре из них — Гранд-Комор, Мохели, Анжуан и Майотта — когда-то были независимыми султанатами, расположенными в самом дальнем конце арабских торговых путей, шедших из Омана вдоль восточного побережья Африки. Во времена колониального владычества они формально находились под управлением Мадагаскара, крупного, но далекого французского владения, и более забытого Богом места невозможно было себе представить. Однако изоляция не всегда означает безмятежность. Как только Мадагаскар получил независимость в 1960 году, на Коморах начались трагические события, уровень сложности которых совсем не соответствовал масштабам архипелага.

До 1974 года острова находились под управлением далекой Франции, но в конце года был проведен референдум о независимости. Три острова проголосовали за создание суверенного государства, но Майотта, которая дольше всех пробыла французским владением, к ним не присоединилась. Ей было разрешено остаться территорией Франции, и в ответ на это возмущенные власти Коморских островов устроили мятежной Майотте торговую блокаду. В то время я как раз жил там и хорошо помню, как меня постепенно охватывала паника. Сначала из магазинов исчезло пиво, потом сигареты, а затем и вообще все более или менее цивилизованные продукты. Нам приходилось выживать на скудном рататуе из местных овощей. Когда через несколько месяцев одна поставка импортной продукции все же каким-то образом обошла эмбарго и попала в местные магазины, мы ринулись туда и обнаружили, что вся она целиком состояла из консервированного рататуя. Но времена изменились. С 2011 года Майотта является заморским департаментом Франции, а этот статус предполагает обилие супермаркетов, мощеные дорога, высокие цены, сложную бюрократическую систему и загрязнение прибрежных вод.

На остальных островах архипелага, несмотря на многочисленные события их новейшей истории, время как будто остановилось. Полное отсутствие экономического развития компенсируется здесь бурной политической жизнью. Почти сразу же после того, как Коморские острова обрели независимость, их президент был свергнут в ходе восстания (первого из четырех), организованного французским наемником Бобом Денаром, ветераном войн в Алжире, Катанге, Родезии и других горячих точках. После недолгого периода беспорядков президентское кресло занял революционер по имени Али Суалих, и после этого дела начали развиваться еще интереснее. Али был франкофобом и маоистом и имел свои собственные представления о демократии. Чтобы очистить Коморы от колониального наследия, он приказал сжечь все государственные документы о гражданском состоянии, а чтобы обеспечить себе легитимность, снизил возрастной ценз до 14 лет. Он был своего года Че Геварой, кумиром детей и подростков. Благодаря этому маневру ему удалось организовать референдум по поводу своего правления.

Примерно во время всей этой катавасии я и сидел в отчаянии на берегу Мохели. Большой мир почти ничего не знает о Коморах, и когда я прибыл в Морони, то пребывал в счастливом неведении относительно происходящего на островах хаоса. Все, что я знал, — это то, что летом 1977 года на Коморские острова было крайне трудно попасть. Здесь мой рассказ возвращается к главной теме данной книги. Я приехал на Коморские острова, чтобы продолжить изучение лемуров. Мое исследование началось за несколько лет до этого на Мадагаскаре. Как вы, возможно, знаете, лемуры — это приматы, обитающие только на этом острове. Они представляли интерес для моего исследования потому, что около 50 миллионов лет назад у лемуров и людей имелся общий предок. Это огромный срок, и хотя мы с лемурами и состоим в некотором родстве, в нашем генеалогическом древе они отстоят от нас куда дальше, чем обезьяны или высшие приматы. Несмотря на то что в своем островном уединении лемуры активно развивались, в некоторых важных аспектах они остались гораздо более примитивными, чем люди. Значит, если мы хотим узнать, как жили и функционировали наши предки в раннем кайнозое, нам следует обратиться к лемурам. С другой стороны, если волею судеб какого-нибудь исследователя, например меня, перестанут пускать на Мадагаскар (это повод для отдельной истории), то ему больше некуда будет податься. Вернее, почти некуда. Несколько видов лемуров (всего их насчитывается более 50) в течение последнего тысячелетия были завезены на Коморские острова, сумели прижиться там и сформировать популяции. Итак, лемурологу, которому закрыт доступ на Мадагаскар, остается только одно — ехать на Коморы.

Самка мангустового лемура с о. Мохели, Коморские острова. Eulemur mongoz принадлежит к роду, насчитывающему еще как минимум пять видов (некоторые ученые считают, что их куда больше — до 11). Это довольно типичное млекопитающее, которое напоминает нам, что в природе редко встречаются роды, насчитывающие один вид, такие как наш. Рисунок Ника Амороси.

Вот почему я оказался в Морони. Но как только я вышел из самолета, сразу же понял, что совершил ужасную ошибку. Атмосфера здесь была жутковатой, в воздухе летали хлопья пепла — как я потом узнал, весь остров сжигал свидетельства о рождении и браке и документы на землю. Кроме того, было невозможно найти чиновников, у которых я привык получать разрешения и помощь в экспедициях. Я знал, что на Гранд-Коморе нет лемуров, поэтому мне казалось логичным, что я должен немедленно ехать на другие острова, где лемуров в избытке, а политических событий, судя по поему прошлому опыту, не происходило вовсе.

На сей раз опыт меня подвел. Я отправился в местный офис AirComores и купил билет в один конец до Мохели, следующего острова в архипелаге. При отлете никаких формальностей проходить не пришлось, но когда я спустился по трапу на грязную посадочную полосу в месте назначения, передо мной оказалась парочка подростков, один из них поигрывал автоматом Калашникова. Второй улыбнулся мне, объяснил, что они с товарищем — члены молодежного революционного движения, и предложил остановиться в отеле от их организации (по неприлично высокой цене). Отель? Для Мохели это было что-то новенькое. Тем не менее это был не первый и не последний случай в моей жизни, когда мне делали предложение, от которого я не мог отказаться. Я сел в предложенный военный джип, а парень с автоматом устроился за рулем. После недолгой поездки по ухабистой дороге мы добрались до места. Отель оказался руинами того, что совсем недавно еще было благоустроенным домом менеджера иланг-иланговой плантации.

Теперь он превратился в настоящую зону бедствия. Вся сантехника была вырвана, электрогенератор и проводка украдены, крыша проседала. Меня провели в грязную комнату, где не было ничего, кроме крыс, мусора и гор кирпича, и потребовали плату за неделю вперед. Забрав мои деньги, хозяева попрощались со мной, сели в джип и исчезли.

Эти события привели меня в не самое лучшее расположение духа. Я вышел из разваливавшегося дома и прошел несколько километров по пыльной дороге до Фомбони — главного (и единственного) города на острове. Город практически вымер, но в какой-то грязной лавке мне удалось купить пару банок мясных консервов, риса и спичек. С ними я вернулся в свою резиденцию. Туда же той ночью пришел Бако Мари. Во время моих предыдущих приездов на Мохели Бако возил меня по острову на своем мотоцикле. Сейчас он был полон революционного пыла, и меня это очень нервировало. Бако рассказал мне, что, к сожалению, популяция лемуров, которую я изучал в предыдущие годы, исчезла из этих мест. Позднее из-за потоков беженцев это произошло и в других частях острова. Итак, смысла оставаться на Мохели не было.

На следующий день я отправился в офис AirComores за билетом на следующий остров — Анжуан. Агент компании очень вежливо сообщил, что с радостью продал бы мне билет, но не может этого сделать, пока я не покажу ему свою выездную визу. Выездную визу? Я же путешествую внутри страны. И когда я вылетал из Морони, от меня никто не требовал виз. «Тем не менее, месье, чтобы уехать с Мохели, вам нужна виза. Без нее мы не сможем выдать вам билет», — сказали мне. А где я могу получить такую визу? Конечно же, у «Революционной молодежи»!

Тем же вечером, после наступления темноты, меня посетил посланник весьма представительного и учтивого человека, который был префектом Мохели до объявления независимости. Приглушенным голосом гость предложил встретиться с префектом, но тут же предупредил, что меня никто не должен видеть, иначе меня могут ждать ответные меры с обеих сторон. Я пробрался в затемненный дом префекта и нашел бывшего чиновника в состоянии сильнейшего волнения. Он рассказал мне, что правительство распущено и остров терроризирует банда тинейджеров с автоматами — местные хунвейбины. Их власть поддерживается группой военных из Танзании, которые стоят лагерем на берегу. Префект описывал мне ужасы, которые творила «Революционная молодежь», и заявлял, что ничего на острове не происходит без их разрешения. «Месье, — завершил он свой рассказ, — вы должны немедленно покинуть это место!»

Вот только для этого мне необходима была выездная виза. Чтобы ее получить, нужно было обратиться к «Революционной молодежи». Я снова отправился в Фомбони и нашел там группу 14-летних подростков обоих полов, которые болтали, курили травку (Али Суалих легализовал марихуану) и лениво поигрывали разнообразным оружием. Я потребовал выдать мне визу на выезд и тут же получил отказ. Когда я спросил почему, мне ответили, что у них нет штампа. Как вы можете понять, последующие несколько визитов за визой закончились тем же.

Так что, когда я сидел на берегу и смотрел на приближающуюся лодку, у меня были все основания отчаиваться. Было очевидно, что местные хунвейбины никуда не отпустят дойную корову, с которой можно свободно получать прибыль, и я не знал, что они сделают со мной, когда деньги закончатся. Не то чтобы я хотел узнать это на практике. Если бы я отказался платить за свою комнату, последствия могли бы быть плачевными. Кроме того, в отсутствие лемуров ничто не могло отвлечь меня от размышлений о моем бедственном положении (особенно после того, как в моем радиоприемнике сели батарейки). Вполне естественно, что в какой-то момент лодка на горизонте привлекла мое пристальное внимание. Постепенно она становилась все больше и больше, пока наконец я не понял, что лодка приближается к берегу, примерно к тому месту, где я стоял. Когда ее нос воткнулся в песок в нескольких ярдах от меня, я увидел на борту двух человек, измученных морской болезнью. В них я узнал своих собеседников из аэропорта в Дар-эс-Саламе. Они переночевали в моей развалюхе, а на следующий день мы все вместе отправились в штаб-квартиру «Революционной молодежи».

Придя в себя после морского путешествия, бородатый парень с лицом Иисуса оказался весьма харизматичным персонажем, который быстро сумел очаровать бунтующих подростков. Через несколько дней они буквально ели у него из рук, а один из них раздобыл кусок линолеума и аккуратно вырезал на нем штамп выездной визы. После того как визы оказались в наших паспортах, мы втроем наконец-то сели на самолет до Анжуана и его дикой природы.

Любой, кто знаком с чудесными Коморскими островами и их доброжелательными жителями — смесью африканцев, арабов и малагасийцев с каплей европейской крови, — желает им более спокойного и благоприятного будущего. Но вот прогнозы для коморской флоры и фауны неутешительны. Когда я впервые приехал на Коморы в 1974 году, население всех четырех островов архипелага составляло около 250 тысяч человек. Сегодня на трех островах проживает как минимум в три раза больше людей. Даже на Майотте, где природе угрожает производство, а не бедность, популяция лемуров за последние 10 лет значительно сократилась, и это очень серьезная проблема.

Большинству популяций лемуров на Мадагаскаре угрожает вымирание. Майотта — единственная страна обитания этих животных, управляемая развитой нацией, которая при желании могла бы принять меры для их защиты.

Несмотря на невнимание властей, лемуры должны занять особое место в сердцах и умах тех, кто интересуется историей человечества. Как я уже упоминал, все дело в том, что они похожи на наших далеких предков, живших в эпоху эоцена, то есть около 50 миллионов лет назад. Размеры сегодняшних лемуров варьируются от мыши до крупной кошки (хотя еще совсем недавно встречались виды ростом с гориллу). Мозг лемура по отношению к его телу меньше, чем у высших приматов, и лемуры в гораздо большей степени полагаются на свое обоняние. Тем не менее они вовсе не так глупы, как можно предположить. Исследователи психологии приматов сначала пытались изучать интеллект лемуров с помощью тестов, разработанных для обезьян и даже людей. Такие тесты предполагают гораздо более высокий уровень развития моторики и визуальную, а не обонятельную оценку объектов. Все это очень мешало ученым в понимании того, как именно лемуры воспринимают мир, поэтому они занялись разработкой способов, позволяющих тестировать когнитивные способности лемуров более привычными и подходящими для них способами. После того как такие методы будут созданы, мы сможем выяснить, как именно происходили познавательные процессы до возникновения нашего необычного способа обработки информации. Уже только поэтому лемуры представляют для нас огромную ценность. Кроме того, они могут рассказать нам о социальных стратегиях наших предков и об их взаимодействии с природой. Что касается меня, то я пытался получить от них еще один важный урок.

Сегодня большая часть моих исследований посвящена антропологии. Я пытаюсь понять, что говорят нам окаменелости и другие археологические свидетельства человеческой эволюции. Как и все мои современники из англоязычных стран, я изначально воспринимал биологическую историю человечества как целенаправленный и героический путь от примитивности к самосовершенствованию. Когда я оканчивал университет, было распространено мнение, что эволюция — это процесс тонкой настройки, который постепенно, век за веком, делает живые существа все более и более приспособленными к окружающему миру. Неудивительно, что эта концепция пользовалась такой популярностью, — она кажется интуитивно привлекательной для вида, который является единственным представителем своего рода на планете. Наша уникальность заставляет нас представлять эволюцию Homo sapiens в виде единой ветви генеалогического древа. Разумеется, в некоем очень ограниченном смысле это представление верно. Мы действительно являемся наследниками уникальной последовательности предков, каждый из которых существовал в строго определенный период времени. Но это ретроспективный взгляд, и если мы рассмотрим эволюцию в целом, то поймем, что все происходило совершенно по-другому. То, чему меня учили, оказалось лишь частью общей истории. Я впервые задумался об этом в конце 1960-х годов, когда начал работать с лемурами.

Любой человек, наблюдающий за лемурами на Мадагаскаре, наверняка в первую очередь заметит их потрясающее разнообразие. Эти милые приматы делятся на пять семейств, насчитывающих более 50 видов — от крошечных шустрых мышиных лемуров до «истинных» лемуров размером с кошку, ходящих на четырех лапах, от длинноногих прыгучих индри и лепилемуров, которые предпочитают вертикальное положение тела, до странных зверьков айе-айе с пушистыми хвостами и ушами как у летучей мыши. Если бы вам посчастливилось посетить Мадагаскар всего 2 тысячи лет назад, вы смогли бы увидеть висящих на ветках ленивцевых лемуров, мегалапидов, похожих на гигантских коал, и представителей отряда археолемуровых, отдаленно напоминающих обезьян. Все они были странными и прекрасными созданиями, значительно превышавшими по размеру своих потомков.

Иными словами, лемуры — яркий пример биологического разнообразия, причем не только в формах тела и образе жизни, но и в эволюционном пути. Лемуры — это несколько явно различающихся между собой семейств, множество родов и огромное количество видов. Подобное разнообразие нередко встречается среди многочисленных групп млекопитающих. Успешные семейства млекопитающих имеют тенденцию распространяться географически и изменяться филогенетически. Применив эти выводы к разнообразным человеческим останкам и окаменелостям, я понял, что наше собственное семейство гоминид подчинялось такому же правилу. Эволюция человека вовсе не была тем линейным процессом доработки и улучшения, о котором нам всем рассказывали в школе. Это был тяжелый бой, в котором на арену эволюции то и дело выталкивали новые виды, чтобы посмотреть, выживут они или вымрут в процессе.

Признание того, что природа действует по такому сценарию, полностью меняет наше представление о собственной истории. Мы тут же понимаем, что человек — это не результат мелкой доработки, полировки и наведения лоска. Нашему возникновению предшествовала стадия активных экспериментов с разными формами существования гоминидов. Соответственно, мы начинаем сомневаться в расхожем мнении о том, что эволюция целенаправленно создавала нас не такими, как другие виды.

Тем не менее сегодня мы действительно являемся необычными. Мы настолько отличаемся от других живых существ, что смогли радикально изменить свои отношения с природой. Именно поэтому многим палеоантропологам сложно воспринимать наших предков-гоминидов как просто еще одну группу приматов и рассматривать процессы, в результате которых мы появились на свет, как типичные для других млекопитающих явления. После того как ученые доказали существование этой тенденции (около полутора веков назад), в науке возник так называемый принцип исключительности гоминидов — инстинктивное предположение о том, будто наше отличие от других видов живых существ на планете означает, что наши предки сумели сыграть в эволюционную игру по другим правилам. Именно это чувство исключительности сделало палеоантропологию такой консервативной. В той или иной форме оно существовало с самых первых лет палеоантропологии, когда мы только начинали познавать самих себя.

Глава 1. Место человека в природе

Человек настолько не похож на всех остальных живых существ, что его просто невозможно ни с кем перепутать. Мы ходим на двух ногах, что дает нашим рукам возможность умело манипулировать различными предметами. Мы умеем врать друг другу, используя для этого необычное средство общения — язык. Мы обладаем огромным мозгом, спрятанным внутрь черепа, который шатко балансирует на довольно-таки тщедушном теле, и нас совершенно не смущает факт, что этот мозг вмещает множество противоречивых понятий. Мы используем невероятно сложные технологии, без которых, скорее всего, уже не сможем обходиться. У наших способов обработки информации нет аналогов в природе. Список наших уникальных черт бесконечен: ни одно живое существо в природе не выглядит и не ведет себя так, как мы. На протяжении большей части своей истории вид Homo sapiens не нуждался в самоопределении. Различия между нами и другими животными казались настолько очевидными, что в XVIII веке великий лексикограф Сэмюэл Джонсон определял понятие «человек» как «человеческое существо», а термин «человеческий» — как «обладающий качествами человека» и считал такие определения исчерпывающими. Возможно, это были не самые лучшие словарные статьи Джонсона, но в то время ближайшим известным науке родственником человека был малоизученный орангутанг, и более подробного освещения этого понятия не требовалось.

Однако для знаменитого современника Джонсона Карла Линнея этого было недостаточно. Линней, которого считают отцом современной зоологической классификации, известен, помимо прочего, своим революционным решением отнести человека к отряду приматов наряду с лемурами и обезьянами. Однако, когда дело дошло до описания Homo sapiens как вида, Линней отказался от обычного перечисления характеристик, которые помогли бы его читателям опознать то или иное живое существо. Вместо этого он ограничился наставлением: «Познай самого себя». Думаю, ему можно простить такую расплывчатую формулировку. В конце концов, мы лишь слабо понимаем свое место в мире природы, но одновременно чувствуем, что стоим в стороне от него. Мы функционируем не так, как другие животные. Да, по сути, мы всего лишь млекопитающие с такими сердцами, почками и желчными пузырями, как и другие, и с той же потребностью в пище и дыхании. Но в нас, несомненно, есть что-то особенное.

Первым известным ученым, который еще в IV веке до нашей эры пытался понять, как наш странный вид вписывается в окружающий мир, был Аристотель. Его можно назвать также и первым специалистом по сравнительной анатомии. Аристотеля занимали целостность и преемственность, которые он видел во всех формах жизни и даже между живой и неживой материей. Он предполагал, что жизнь зародилась из инертного вещества, похожего на озерный ил (который оказался действительно наполненным жизнью, как доказало изобретение микроскопа). Тем не менее Аристотель считал Вселенную вечной и неизменной, а каждому ее компоненту, от простейшего до самого сложного, отводил строго определенное место в ее иерархии. На нижних ступенях «лестницы бытия» располагались камни и другие предметы, которые просто существовали, но не несли в себе жизненной силы. На ступеньку выше находились простейшие живые существа — растения, обладающие способностью к жизни, росту и воспроизведению. Еще выше Аристотель помещал животных, которым были присущи дополнительные качества живого — движение и память. Наконец, на самой высокой ступени находились люди — носители разума. Каждый живой организм занимал свое место в этой иерархии, созданной когда-то «Перводвигателем» — сущностью, для которой у Аристотеля не имелось точного описания.

В более поздние эпохи систему Аристотеля быстро приняли на вооружение теологи и крупнейшие христианские мыслители Средневековья. Вслед за святым Августином они охотно ассоциировали «Перводвигателя» с библейским Богом, возвышавшимся над Великой цепью бытия, в которой каждое живое существо занимало строго предопределенное место. Человек в ней находился ниже ангелов, но выше львов и других хищных животных, за которыми следовали животные домашние и так далее, до самого конца цепи. Цепь — это единый физический объект, состоящий из дискретных звеньев. Точно так же и Великая цепь бытия соединяла человека с другими божественными созданиями, но при этом и отделяла его от них. Такое двусмысленное положение позволяло объяснить то состояние, которое Александр Поуп блестяще описал в своем «Опыте о человеке» в 1734 году строками «Ты посредине, такова судьба; Твой разум темен, мощь твоя груба». Я считаю эти строки самым точным описанием положения человечества в мире, когда-либо выраженным в литературе.

Тем не менее уже в XVI-XVII веках натуралисты начали развивать ритуализированное представление о живой и неживой природе, предложенное церковью. В XVIII веке гений Линнея показал, что живой мир не только имеет четко упорядоченную структуру, но и что ее можно описать, используя множества и подмножества. На основе этой догадки Линней разработал систему, которой мы пользуемся по сей день. В соответствии с этой системой наш вид, Человек разумный (Homo sapiens), принадлежит к роду Люди (Homo), входящему в семейство гоминидов (Hominidae), которое, в свою очередь, является частью отряда приматов, входящего в царство животных. В этой иерархии каждая категория включает в себя все подкатегории более низкого уровня. Homo sapiens — это всего лишь один из нескольких (ныне вымерших) видов из рода Homo, семейство гоминидов состоит из нескольких родов и т.д. Подобная классификация существенно отличается от по-военному строгой структуры Великой цепи бытия, где каждому виду отводилось свое место. Инклюзивная иерархия Линнея прекрасно отражала все исторические события, насколько нам известно, приведшие к возникновению Древа жизни, к которому мы все принадлежим.

Сегодня, как и во времена Линнея, базовой единицей категоризации живого является вид. Уже в XVII веке английский натуралист Джон Рей пришел к выводу, что (изредка нарушаемые) границы вида определяются его репродуктивной общностью. Говоря современным языком, для организмов, размножающихся половым путем, вид — это крупнейшая популяция, в рамках которой может происходить скрещивание. Разумеется, в большинстве случаев даже самые близкородственные виды имеют внешние различия. Однако особи, принадлежащие к одному виду, порой также могут ощутимо отличаться друг от друга. Разница в том, что во втором случае они все еще могут скрещиваться между собой и готовы делать это при первой возможности. Соответственно, ключевым показателем принадлежности к виду является репродуктивная преемственность — заинтересованность членов группы спариваться между собой и возможность успешно это делать. Иными словами, живые существа не принадлежат к одному виду потому, что выглядят одинаково. Они выглядят одинаково потому, что принадлежат к одному виду.

Так как человек является неотъемлемой частью живого мира, для понимания того, какое именно место мы занимаем в биоте, от нас требуется не только интроспективное изучение самих себя, но и знания о том, что такое вид, чем он характеризуется и как изменяется или не изменяется с течением времени. Какой бы организм мы ни рассматривали, если у него не имеется надежного генеалогического древа, связывающего его с ближайшими родственниками и остальными элементами живого, то и сказать о нем что-либо будет трудно. То же касается и наших представлений о том, как вид изменялся со временем, ведь для того, чтобы эволюционная модель оказалась верна, она должна основываться на исторических фактах. Так как научные знания о мире постоянно меняются, то и наши приобретенные представления требуют постоянного пересмотра.

Представление о стабильной и неизменной Вселенной, в которой за каждым видом было закреплено свое место, — единственное, что объединяло теологов с Реем и Линнеем. Однако к началу XIX века у некоторых ученых начали возникать сомнения. Первые геологические и палеонтологические находки наводили на мысль, что и ландшафты Земли, и живые существа на ней когда-то сильно отличались от существующих. Осадочные породы наслаиваются друг на друга, как коржи в торте, но если их последовательность в определенной местности определить достаточно нетрудно, то соотнести породы в нескольких разных регионах — гораздо более сложная задача, так как состав слоя не гарантирует его возраст. Столкнувшись с этой проблемой, первые геологи очень быстро поняли, что окаменелости, находимые в осадочных породах (кости и зубы позвоночных или раковины моллюсков и других морских обитателей), можно использовать для хронологической классификации слоев. Это возможно потому, что для разных геологических эпох была характерна разная фауна — как мы знаем сегодня, благодаря эволюционным изменениям.

Еще до возникновения теории эволюции было очевидно, что наша планета имеет долгую историю и на протяжении этой истории ее облик менялся. В самом начале для объяснения различий между современной и древней фауной без значительного отклонения от религиозных догматов использовалась гипотеза катастроф. События, подобные библейскому Всемирному потопу, якобы стирали с лица Земли все живое. Скудная, но постоянно пополнявшаяся палеонтологическая летопись действительно указывала на то, что фауна планеты переживала значительные перемены. Геологи и антропологи обнаруживали свидетельства массовых вымираний и исчезновения значительного количества видов. Для христианского мира (включавшего в себя, во всяком случае номинально, всю Европу) такое объяснение было вполне приемлемым. Однако к началу XIX века стали возникать новые идеи относительно изменения животного мира с течением времени.

Упоминания об этом встречались и ранее, но принятие современной наукой концепции об изменчивости живых существ с течением времени началось с блестящего ученого Жана-Батиста Ламарка. Этот великий французский натуралист работал в основном с окаменелостями моллюсков, найденными в Парижском бассейне. Уже в 1801 году он высказал предположение о том, что виды живых существ не только не являются неизменными, но, наоборот, активно изменяются с течением времени, а в 1809 году описал эту теорию в своем влиятельном труде «Философия зоологии». Для Ламарка каждый вид представлял собой родословную живого организма, был независим от других, имел собственных древних прародителей и внутреннее стремление к изменениям и увеличению сложности. Несмотря на то что эта точка зрения достаточно далека от современных представлений об эволюции, она отражает ключевую роль, которую изменения играют в природе, и радикально отличается от традиционного схоластического видения живого мира как статичного объекта. И это неудивительно, так как Ламарк работал в секуляризованной постреволюционной Франции.

Идея Ламарка имела решающее значение для изучения истории жизни на Земле. Но, к сожалению, автор совершил ошибку, бросающую тень на ее значимость, а именно: неверно описал эволюционный механизм. Согласно Ламарку, виды изменяются за счет использования (или не использования) различных свойственных им анатомических характеристик, происходящего в процессе активного взаимодействия представителей вида с внешней средой. Любимым примером Ламарка была слепота кротов, а самым популярным — длинная шея у жирафов, которая якобы увеличивалась от поколения к поколению по мере того, как древние предки современного жирафа пытались достать до все более и более высоких веток. Разумеется, такое представление об изменениях является ошибочным, так как ни одна из физических характеристик, приобретаемых животным за время его жизни (например, накачанные мышцы или плоские стопы), не может быть напрямую передана его потомкам и закреплена в них. Однако в представление Ламарка о динамике всего живого входил и еще один элемент — адаптация к внешней среде, имевший огромное значение для будущей эволюционной мысли. Более того, его концепция изменений представляла собой адаптацию распространенной в то время идеи о зависимости физических различий от природных условий. В качестве иллюстрации этого подхода часто приводили пример того, как светлая кожа европейцев загорает под тропическим солнцем. Тем не менее бедняга Ламарк был заклеймен навсегда, и его доводы об изменениях и адаптации затерялись на фоне ошибочной идеи о наследовании приобретенных признаков.

В 1814 году, всего через пять лет после публикации великого труда Ламарка, итальянский геолог Джованни Батиста Брокки опубликовал двухтомную магистерскую монографию о горных породах и окаменелостях Апеннинского хребта в Тоскане. Как и Ламарк, Брокки пытался проследить родословную найденных им окаменелых существ по более ранним геологическим слоям. Но, несмотря на то что он также заметил наличие среди них изменений, его выводы были иными. Брокки наблюдал не постепенные изменения, а рождение, жизнь и смерть относительно стабильных видовых групп, которые появлялись в породе, обнаруживались в ней некоторое время, а затем исчезали. Как и отдельные живые существа, они давали жизнь потомкам — новым видам. Брокки заключил, что виды не были полностью независимы друг от друга, как предполагал Ламарк. Наоборот, один вид мог происходить от другого! Вскоре после этого Брокки полностью переключился на геологию, и поэтому редкий эволюционный биолог сегодня вспомнит его имя. Тем не менее мой коллега Нильс Элдридж убедительно доказывает, что идеи Брокки оказали большое влияние на юного Чарльза Дарвина, о котором мы и поговорим ниже.

Уоллес и Дарвин

Самый влиятельный биолог в истории Чарльз Роберт Дарвин родился в 1809 году (в один год с публикацией ламарковской «Философии зоологии»). Представления об изменчивости живой природы в то время витали в воздухе, и не только во Франции, но и в его родной Британии. Еще в конце XVIII века прадед Чарльза Эразм Дарвин рассуждал в своих трудах о многообразии всего живого, которым позже будет восхищаться его внук. Отголосок этих рас-суждений можно найти в лирическом медицинском трактате «Зоономия», который Эразм Дарвин опубликовал в 1794 году: «Насколько дерзким было бы предположение о том, что долгое время тому назад, в самом начале существования Земли, вероятно, за миллионы веков до начала человеческой истории... все теплокровные существа вышли из одного живого волокна... обладавшего жизненной силой, способностью приращивать новые элементы и развивать новые свойства... постоянно улучшать себя своим внутренним трудом и передавать эти улучшения своим потомкам из поколения в поколение».

Как бы пророчески ни звучали эти строки, прадед Дарвина был далеко не первым человеком, которого определенные природные закономерности натолкнули на подобные мысли. По словам физика и историка науки Джима Аль-Халили, почти за тысячу лет до Эразма, в IX веке, арабский ученый Усман аль-Джахиз высказывал идеи, крайне похожие на те, которые в будущем разовьет Дарвин-внук: «Животные борются за свое выживание — за ресурсы, за жизнь и размножение. Факторы среды заставляют живые организмы развивать в себе новые свойства, чтобы обеспечить свое выживание. Так старые виды трансформируются в новые Те животные, которым удается выжить, передают полезные характеристики своим потомкам». Эта идея кажется неправдоподобно точной, однако доказывает, что живая природа действительно четко структурирована, и эта структура может быть понятна свободным от предрассудков мыслителям. Тем не менее в консервативном монархическом государстве, напуганном жестокими событиями по ту сторону Ла-Манша, подобные мысли требовалось выражать по меньшей мере с осторожностью.

В 1825 году Дарвина отправили изучать медицину в престижный, но далекий Университет Эдинбурга. Юный Чарльз ненавидел мрачное и кровавое ремесло хирурга, но наслаждался интеллектуальной энергией «шотландского Просвещения», которое сделало Эдинбург центром свободной научной и философской мысли. В то же время у него появляется интерес к естественной истории. Особенно сильное влияние на Дарвина оказали труды двух ученых, которые осторожно, но открыто высказывались в поддержку идей Ламарка, — анатома Роберта Гранта и геолога Роберта Джеймсона. Нильс Элдридж полагает, что Джеймсон был автором нескольких анонимных статей о «трансмутации» видов, опубликованных в Эдинбурге как раз в то время, когда там учился Дарвин. Вполне вероятно, что молодой Чарльз мог их читать. Скорее всего, он также видел короткий хвалебный некролог Брокки, напечатанный в том же журнале в 1826 году.

Несмотря на привлекательность интеллектуальной среды Эдинбурга, Дарвину недоставало смелости, чтобы заниматься хирургией в век кровавых операций без анестезии. К 1828 году он обучился таксидермии у освобожденного раба Джона Эдмонстоуна и перевелся в кембриджский Крайст-колледж, социальная и научная атмосфера которого казалась ему более приемлемой. Очевидно, что Эдинбург преподал ему важный урок — умение ставить под сомнение общепринятые истины. История обучения Дарвина в Кембридже хорошо известна. Он начал коллекционировать жуков, которые даже в умеренном английском климате встречаются в огромном количестве видов. Дарвин регулярно общался со знаменитыми философами науки Уильямом Уэвеллом и Джоном Гершелем. Вместе с геологом Адамом Седжвиком он отправился в долгое путешествие для исследования скал в Уэльсе. Кроме того, Дарвин проводил долгие часы над гербарием вместе с ботаником Джоном Стивенсом Генслоу. Ни один блестящий молодой натуралист того времени не получал лучшей подготовки в области естественной истории. С другой стороны, в начале XIX века все преподаватели Кембриджа были обязаны иметь духовный сан в англиканской церкви. Каждый, с кем так или иначе пересекался Дарвин, был религиозен, по крайней мере на словах. По этой причине вряд ли в академических кругах университета много говорили об изменчивости видов, хотя Элдридж и указывает на то, что в блестящем труде Гершеля «Предварительное рассуждение к изучению натуральной философии», выпущенном в 1830 году, содержались некоторые взгляды на историю живого мира, с ними Дарвин мог познакомиться в Эдинбурге.

Окончив университет в 1831 году, 22-летний Дарвин был полностью готов к путешествию, изменившему всю его жизнь. Благодаря Генслоу он сумел достать приглашение сопровождать капитана шлюпа «Бигль» Роберта Фицроя в экспедиции, целью которой было составление карты побережья Южной Америки. В итоге это плавание обернулось для участников эпическим кругосветным путешествием длиной в пять лет, а его ключевые моменты были неоднократно описаны: сначала Дарвин своими глазами наблюдает фантастическое разнообразие живых существ на всем земном шаре, в особенности в тропиках; затем находит неподалеку от бразильского города Баия-Бланка окаменелые останки вымерших глиптодонтов, которых со временем вытеснили их живые потомки — броненосцы; потом замечает, как по мере продвижения по Аргентине с севера на юг одни виды страусов нанду сменяются другими; затем ужасается варварской колониальной системе и рабовладению в Бразилии; а после этого, наконец, замечает, что на каждом острове Галапагосского архипелага проживает собственный вид вьюрков, родственный континентальным.

В своей книге Eternal Ephemera Элдридж убедительно доказывает, что уже к концу первого года плавания Дарвин начал мысленно сравнивать ламаркианскую концепцию трансформации и идею Брокки о постоянной смене видов, породившей то разнообразие, которое восхищало его в ходе путешествия. Элдридж утверждает, что, даже если бы Дарвин каким-то образом умудрился не познакомиться с идеями Брокки в Эдинбурге, он наверняка узнал бы о них из второго тома «Принципов геологии» Чарльза Лайеля, который Дарвин приобрел во время стоянки «Бигля» в Монтевидео в ноябре 1832 года. Несмотря на то что Лайель не одобрял представлений Брокки о трансмутации (равно как и трансформационных идей Ламарка), он очень четко описал обе концепции в своей работе, которую Дарвин с удовольствием прочел.

Как бы там ни было, в 1836 году, то есть к концу плавания на «Бигле», Дарвин окончательно убедился в том, что виды изменчивы и все живые существа произошли от ныне вымерших предков. Эта часть была ему совершенно ясна. Но была ли трансформация, которую он видел в окаменелостях, последовательным процессом, как утверждал Ламарк, или результатом смены одних видов другими, как считал Брокки? И в любом случае как именно она происходила? Эти сложные вопросы много лет не давали Дарвину покоя, хотя некоторые признаки указывают на то, что в итоге он выбрал бы концепцию последовательных изменений.

Вернувшись домой, молодой и уже знаменитый ученый начал сортировать собранные в путешествии коллекции, рассылать их специалистам для изучения и приводить в порядок свои мысли. В середине 1837 года Дарвин нарисовал в своих личных заметках первый гипотетический вариант эволюционного древа, иллюстрирующий идею происхождения новых видов от более древних. В 1842 году он прочел последнее издание знаменитого трактата Томаса Мальтуса о приросте населения (которое, по его словам, без должного контроля увеличивалось вдвое каждые 25 лет) и под его влиянием написал небольшой очерк о происхождении видов путем естественного отбора. Еще через два года очерк превратился в объемное эссе, которое так и не было опубликовано при жизни автора (Дарвин оставил указания напечатать его в случае своей смерти).

Зрелые рассуждения Дарвина строились следующим образом. Закономерности, отмечаемые в живой природе (то есть те сходства, о которых писал еще Линней), объясняются «наследованием с изменениями». Все живые организмы имеют единого прародителя. У таких несхожих существ, как, к примеру, птицы и губки, этот прародитель существовал в глубокой древности, а вот общий предок разных видов антилоп мог жить всего несколько веков назад. Такое разнообразие возникает потому, что особи в рамках одного вида имеют разные унаследованные признаки и от тех из них, которые сумеют выжить и оставить потомство, происходит все больше и больше новых особей. Особи, чьи наследуемые признаки наилучшим образом помогают им адаптироваться к окружающей среде, размножаются успешнее, а те, кто не сумел приспособиться, оставляют меньше потомства. Соответственно, из поколения в поколение в рамках вида происходят физические изменения. Таким образом, природа как бы подстраивает вид под условия его существования, а по мере улучшения механизмов адаптации меняется и внешний вид живых существ. Такой «естественный отбор» аналогичен отбору искусственному, который животноводы с незапамятных времен применяют для получения скота с нужными характеристиками. Разница лишь в том, что у естественного отбора отсутствует цель — он действует лишь в соответствии с непосредственными потребностями вида. В ходе этого последовательного процесса виды изменяются от поколения к поколению, как и предполагал Ламарк, и в них постепенно накапливаются различия.

Основные положения этой теории были изложены уже в очерке 1842 года, который доказывает, что в споре между Ламарком и Брокки Дарвин был на стороне идеи постепенной трансформации. В эссе 1844 года он представил более полное описание своей концепции. Собранные воедино, все элементы его теории формировали цельную и поразительно простую, но тем не менее убедительную картину. Однако, даже при наличии описанного механизма изменений, сглаживавшего острые края трансформационной теории, она все равно казалась чересчур радикальной для представлений XIX века. Несмотря на то что Дарвин был совершенно уверен в ключевой роли трансформации, он также понимал, что не обладает достаточными доказательствами для ее подтверждения, по крайней мере по его собственным высоким стандартам.

Существовало множество причин, по которым Дарвин не торопился представлять свою теорию широкой общественности. Это могла быть боязнь оскорбить его глубоко верующую жену, мечтающую после смерти воссоединиться с супругом в раю, или его собственное слабое здоровье, или страх перед шумихой, которая поднялась бы в научном сообществе после публикации его работы, или какие-либо иные обстоятельства. Как бы там ни было, научную деятельность Дарвина в течение 10 лет после 1844 года можно сравнить с тем, что этологи называют смещенным поведением (к примеру, вместо того, чтобы атаковать альфа-самца и побороться за желанную самку, подчиненный самец в стае макак «смещает» свое поведение и нападает на подростка). Завершив свой труд в 1844 году, Дарвин почти 10 лет тратит на изучение оседлых морских беспозвоночных, причем порой работа превращается для него в настоящую манию. Рассказывают, что один из его младших сыновей, приехав в гости к другу, поинтересовался: «А где твой отец держит своих усоногих рачков?» Результатом этой работы стали четыре изданных тома, солидная научная репутация и престижная медаль от Королевского научного общества. Труд об усоногих рачках представлял собой подробное описание различий между разными видами этих беспозвоночных, однако не содержал ни единого упоминания об эволюционных рассуждениях. Своей радикальной идеей Дарвин в конце концов поделился с небольшой группой натуралистов, которым он мог доверять. Рассказывают, что он говорил приглушенным и виноватым голосом, «как будто признавался в убийстве».

Пока зажиточный Дарвин размышлял над своими эволюционными идеями, окруженный уютом собственного загородного дома, его молодой коллега Альфред Рассел Уоллес сталкивался с постоянными опасностями на другом конце земного шара. Будучи таким же страстным натуралистом, как и Дарвин, и мечтая увидеть как можно больше природных уголков планеты, 25-летний Уоллес покинул Англию в 1848 году и отправился в Амазонию, где он рассчитывал собрать коллекцию естественно-научных образцов. Молодой человек постоянно был на мели, поэтому целью его экспедиции было не только самообразование, но и продажа своих находок. Отправляясь в плавание, Уоллес не забывал и о вопросе происхождения видов. В 1852 году, когда он возвращался из Бразилии в Англию, на его корабле вспыхнул пожар. В результате Уоллес не только потерял почти всю коллекцию, но и провел две недели посреди Атлантики в утлой спасательной шлюпке. Однако это его не остановило, и в 1854 году он снова отплыл из Англии. На этот раз целью стал Малайский архипелаг — цепочка островов между Сингапуром и Новой Гвинеей. Здесь Уоллесу приходилось жить в самых суровых условиях и частенько зависеть от благотворительности незнакомцев (в основном местных жителей, которые редко видели на своих островах европейцев). Тем не менее он старательно собирал огромные коллекции, делал подробные записи обо всем, что видел, и наслаждался богатством тропической природы и культуры. Как и в Южной Америке, с самого начала экспедиции Уоллес начал задаваться вопросом, откуда могло взяться подобное разнообразие видов.

В начале 1855 года, работая в штате Саравак на севере острова Борнео, Уоллес окончательно определился со своими взглядами и направил в Англию рукопись статьи с убедительным названием «О законе, регулирующем возникновение новых видов». В этой статье он заявлял, что «существование каждого вида начинается в одном и том же месте и в одно и то же время с близкими ему видами». Такая формулировка показывала явное несогласие автора с точкой зрения Лайеля, отрицавшего идеи Ламарка и Брокки. Сам Лайель прочел эту статью в публикации через несколько месяцев после отправки и был явно поражен приведенными в ней аргументами и доказательствами. В 1856 году Лайель навестил Дарвина (по удивительному совпадению, чтобы вторым из всех его знакомых выслушать описание эволюционной теории) и показал тому работу Уоллеса. К тому моменту Дарвин и Уоллес уже состояли в переписке, и в качестве широкого жеста Дарвин сообщил молодому коллеге, что его статья не осталась незамеченной. Возможно, именно этим письмом и объясняются последующие события в нашей истории.

Новый 1858 год застал Уоллеса за сбором образцов на острове Тернате в южной части Молуккских островов. К этому моменту он уже собрал достаточно доказательств для подтверждения теории трансмутации, но все еще не понимал механизма ее работы. Осознание пришло к нему внезапно. Во время очередного приступа лихорадки, от которой он страдал на Востоке, все встало для него на свои места: эволюция путем естественного отбора! Когда к Уоллесу вернулись силы, он незамедлительно написал статью с провокационным заголовком «О тенденции вариететов неограниченно отклоняться от исходного типа». Не понимая важности этого послания, Уоллес направил свою работу дорогому другу по переписке Дарвину с просьбой показать ее Лайелю, если тот найдет его заметки «достаточно важными».

Достаточно важными? Дарвин был в отчаянии. Вскоре после получения статьи он написал Лайелю: «Я никогда не видел более невероятного совпадения. Если бы Уоллес прочел мой очерк 1842 года... он не смог бы резюмировать его лучше. Даже термины, которые он использует, можно делать заголовками моих глав». За этими строками идет настоящий крик души: «Вся оригинальность моей работы, какой бы она ни была, уничтожена». Однако страхам Дарвина не суждено было сбыться. Лайель и группа его коллег организовали презентацию его трудов в лондонском Линнеевском обществе совместно с работой Уоллеса.

После этого Дарвин лихорадочно принялся за работу и, опираясь на свое эссе 1844 года, вскоре написал пухлый том под названием «Происхождение видов путем естественного отбора». Его шедевр был завершен и опубликован к концу 1859 года и, как и опасался Дарвин, стал настоящей скандальной сенсацией. Широко известно восклицание одной светской дамы: «Произошли от обезьян? Мой дорогой, будем надеяться, что это не так, а если так — это не станет широко известно». Тем не менее удивительно, как быстро строгое викторианское общество свыклось с мыслью о происхождении всего живого путем наследования признаков от прошлых поколений.

Зная, как много шумихи могут наделать его идеи, замкнутый Дарвин сознательно избегал экстраполяции своих идей на человека, чтобы не ухудшить ситуацию. В «Происхождении видов» он ограничился загадочной фразой: «Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю». Перед этой фразой идет еще одно заявление, которое в дарвиновские времена игнорировалось многими читателями, а сегодня рассматривается эволюционными психологами как своего рода предсказание: «В будущем психология будет прочно основана на новом фундаменте, а именно на необходимости приобретения каждого умственного качества и способности постепенным путем».

Несмотря на осторожность в формулировках, Дарвин все же вызвал гнев публики, который снова загнал его в рамки «смещенного поведения». Хотя он и понимал, что когда-нибудь ему придется взять быка за рога, но в течение более чем 10 лет после публикации «Происхождения видов» Дарвин занимался написанием огромных томов об орхидеях и одомашнивании растений и животных. Лишь в 1871 году, когда волна возмущения спала, он опубликовал свой опус «Происхождение человека и половой отбор».

Заголовок не совсем точно отражал суть этого огромного двухтомника. Большая часть первой книги представляла собой опровержение полигенистической теории — представления о том, что человеческие расы, проживающие в разных регионах мира, были сотворены раздельно или, следуя эволюционной теории Дарвина, произошли от разных видов обезьян. Эту теорию активно поддерживали сторонники рабовладения, Дарвин же происходил из семьи с аболиционистскими взглядами, а во время плавания на «Бигле» пришел в ужас от страдания бразильских рабов. «Происхождение человека» почти наверняка писалось не как логическое продолжение идей, высказанных в «Происхождении видов», но как опровержение полигенизма и протест против рабства. Однако, судя по всему, в процессе написания книга начала жить собственной жизнью и в итоге превратилась в рассуждения о половом отборе.

Концепция полового отбора гласит, что выбор партнера имеет большое значение для эволюционного процесса. Классическая иллюстрация этой идеи — огромные хвосты павлинов, которые нужны самцам только для того, чтобы привлекать самок. Вероятно, переход к половому отбору был неизбежен, так как для подтверждения теории моногенности, то есть происхождения всего человечества от единого предка, Дарвину требовалось описать и механизм ее действия. Так как адаптивные различия между расами казались Дарвину незначительными, половой отбор, то есть наличие разных стандартов красоты, был выбран им в качестве объяснения «различия между расами и отличия человека от животного».

Если «Происхождение человека» хоть как-то и пыталось соответствовать своему названию, то делало это лишь косвенно, путем описания параллелей в анатомическом строении и в особенности в поведении людей и других животных. Чего в нем совершенно точно не было, так это рассуждений о собственно происхождении человека. Это было по меньшей мере странно, потому что к моменту выхода книги у человечества уже накопились некоторые, пускай и ограниченные, исторические данные о себе. Самым важным элементом в горстке окаменелых человеческих останков, которыми располагали викторианские натуралисты, был скелет из грота Фельдховер, расположенного в долине Неандерталь в Германии. Он был обнаружен еще в 1856 году, то есть до публикации «Происхождения видов». Когда описание останков было переведено на английский язык в 1861 году, оно наделало много шума в британских научных кругах. Тем не менее через 10 лет уникальный и явно весьма древний череп неандертальца удостоился в «Происхождении человека» лишь упоминания — невзначай оброненного замечания о том, что древние люди могли обладать крупным мозгом.

Эта ситуация кажется еще более удивительной потому, что в 1864 году Дарвин своими глазами видел (и, вероятно, даже держал в руках) второй череп неандертальца, обнаруженный немногим ранее, 1848 году, в одном из музеев Гибралтара. Череп так и пылился бы на полке, если бы внимательный посетитель не заметил его и не привез в Лондон. В середине 1864 года череп обследовал английский анатом Джордж Баск. Первого сентября того же года Дарвин в письме к своему коллеге Дж. Д. Хукеру рассказал, как в Лондоне его навестили Лайель и палеонтолог Хью Фальконер. В конце письма он между прочим замечает: «Ф. привез мне великолепный гибралтарский череп». Насколько мне известно, это единственное сделанное Дарвином упоминание этого образца и ископаемых человеческих останков в целом. К моменту публикации «Происхождения видов» Дарвина уже наверняка очень раздражала неполнота палеонтологической летописи и отсутствие достаточных доказательств тех медленных, постепенных изменений, которые описывала его теория. Со временем неудовлетворенность должна была только усилиться. В юности Дарвин не стеснялся рассуждать об ископаемых останках обезьян и человека в своих заметках, к середине своей научной карьеры стал относиться к ним весьма уклончиво. Каким бы великолепным ни был гибралтарский гоминид, Дарвин не был готов заниматься человеческими останками.

Две впервые обнаруженные окаменелости гоминидов. Слева: гибралтарский череп, исследованный Дарвином в сентябре 1864 года. Справа: скелет из грота Фельдхофер, относящийся к типу Homo neanderthalensis. В масштабе. Иллюстрации Дона Макгрэнэгана (слева) и Дианы Саллес.

Пока Дарвин старательно зарабатывал себе репутацию самого знаменитого биолога в истории, Уоллес (о котором кто-то однажды сказал, что он был известен своей неизвестностью) продолжал работу на Малайском архипелаге. Он прожил на островах до 1862 года и собрал коллекцию из более чем 126,000 образцов (большую часть которой составляли жуки), включавшую множество доселе неизвестных науке видов. Возвратившись в Англию, Уоллес узнал, что его положение в научных кругах значительно укрепилось благодаря дружбе с Дарвином и другими маститыми учеными (хотя, несмотря на это, он так и не нашел себе работу под стать своей славе и до конца жизни был стеснен в средствах). Несмотря на то что Дарвин был поражен сходством их взглядов на эволюцию, представления двух натуралистов о естественной истории различаются.

Самым существенным отличием являлся тот факт, что уже к моменту написания «Происхождения видов» Дарвин полагал борьбу каждого отдельного представителя вида за репродуктивный успех основным движущим фактором изменений, в то время как Уоллеса больше занимала судьба так называемых вариететов. Максимально упростив их идеи, можно сказать, что Дарвин считал базовой единицей отбора отдельный живой организм, а Уоллес — популяцию или даже целый вид. Соответственно, для Дарвина виды были лишь эфемерными сущностями, а для Уоллеса, вслед за Брокки, — вполне материальными элементами эволюции.

Кроме того, Уоллесу никогда не нравилась предложенная Дарвином концепция полового отбора. Однако самые существенные различия касались эволюции человека. Несмотря на нежелание иметь дело с ископаемыми человеческими останками, Дарвин тем не менее последовательно объяснял все характеристики современного человека действием естественного отбора и не давал ему никаких поблажек. Уоллес же не мог принять тот факт, что естественный отбор мог привести к возникновению самых важных черт человека — большого мозга и уникального сознания, порождаемого им. Уоллес полагал, что отбор реагирует на текущие потребности живого существа, но также понимал, что значительный объем человеческого мозга не соответствовал примитивному образу жизни древних и современных людей. Тем не менее и те и другие обладали крупным мозгом. Как естественный отбор мог создать нечто, настолько превышающее необходимость?

Уоллес ни в коем случае не был религиозным человеком, но увлекался духовными рассуждениями, которые в итоге привели к созданию концепции «Высшего сознания», якобы запустившего все естественные процессы в природе. Дарвин ожидаемо впал в ярость и написал Уоллесу: «Надеюсь, Вам не удалось убить наше с Вами дитя». Через какое-то время разрыв между двумя соавторами теории эволюции путем естественного отбора был устранен, но не до конца: известно, что однажды Дарвин и Уоллес выступали свидетелями в суде от противоположных сторон по делу об обвинении спиритуалиста в мошенничестве. Несмотря на все то, что нам удалось узнать с тех пор, спор Дарвина и Уоллеса об эволюции человека до сих пор отражает дихотомичные взгляды на возникновение человеческого сознания (постепенное или единовременное), существующие в современной палеоантропологии.

Глава 2. Появление палеонтологической летописи

Одной из вероятных (хотя и не вполне убедительных) причин игнорирования Дарвином окаменелых человеческих останков и древних людей в «Происхождении человека» можно считать тот факт, что его друг и защитник Томас Генри Гексли уже касался этого предмета в своих работах в 1863 году, всего через три года после публикации «Происхождения видов». Гексли был одаренным анатомом, завоевавшим славу в палеонтологических кругах своей гипотезой о происхождении птиц от хищных динозавров. Говорят, что эта идея (недавно снова вошедшая в моду) пришла ему в голову в тот момент, когда он разрезал индейку на семейном рождественском ужине. В своей знаменитой серии очерков «Место человека в царстве животном», написанной в 1863 году, Гексли ожидаемо рассматривает вопрос, выведенный в заглавии работы, с анатомической точки зрения. Как и Дарвин в своем «Происхождении человека», Гексли стремился обосновать линнеевскую классификацию человека как одного из видов млекопитающих и для этого приводил убедительные и скрупулезные описания сходных черт в анатомическом строении человека и других животных, в частности африканских приматов. Одно из его эссе было полностью посвящено «некоторым окаменелым останкам людей».

Эти «некоторые окаменелые останки» на самом деле представляли собой всего три находки. Две из них, черепные коробки взрослого и ребенка (третий череп был утерян), были обнаружены в бельгийской пещере Анжи врачом и антикваром Филиппом-Шарлем Шмерлингом примерно в 1830 году. Шмерлинг был проницательным наблюдателем и, опережая свое время, заметил, что найденные им останки были перемешаны с костями вымерших мамонтов и шерстистых носорогов, а значит, относились к тому же периоду. Третьей окаменелостью, описанной Гексли и завершившей существовавшую в то время палеонтологическую летопись (череп из Гибралтара на тот момент еще не был обнаружен), был свод черепа взрослого неандертальца из грота Фельдхофер.

Окаменелости из Анжи были найдены в осадочных породах вместе с костями млекопитающих эпохи ледникового периода, поэтому их возраст не вызывал сомнений. Черепа из Фельдхофера Гексли считал предметами «огромной, хотя и не известной наверняка древности». В своем эссе он подробно описывает взрослого из пещеры Анжи, называя его «существом с ограниченными интеллектуальными возможностями». В этом случае Гексли допустил ошибку, ведь теперь мы знаем, что этот череп принадлежал представителю Homo sapiens, похороненному среди останков доисторических животных всего 8000 лет назад. По иронии, череп подростка, о котором Гексли почти ничего не пишет (вероятно, потому, что у него отсутствовали определенные анатомические характеристики, присущие взрослому черепу), был впоследствии отнесен к тому же виду, что был найден в Фельдхофере. Итак, единственным выбранным Гексли по-настоящему древним образцом оставался фельдхоферский череп.

Эта историческая находка была обнаружена случайно в 1856 году, за два года до того, как эволюционные идеи Дарвина и Уоллеса стали известны широкой общественности. В то время в Рейнской области начала активно развиваться химическая промышленность, и в поисках известняка несколько работников карьера начали раскапывать Фельдхоферскую пещеру. Пол пещеры был засыпан костями древних пещерных медведей, которые работники энергично выметали наружу, стараясь поскорее добраться до залежей известняка. Вероятно, вместе с ними был выброшен из пещеры и сброшен с утеса полный человеческий скелет. Наконец работа была остановлена внимательным инспектором, а несколько сохранившихся костей были переданы местному учителю Йохану Фулротту. Тот быстро и верно идентифицировал находку как необычные и древние человеческие останки, а позже написал о них целую книгу, не имея ни малейшего представления о том, какому человеку они принадлежали! Фулротт быстро понял, что его знаний в этом случае недостаточно, и отправил находку для анализа известному анатому из Бонна Герману Шааффхаузену.

Однако Шааффхаузену, как и Фулротту, не хватило научной базы для правильной интерпретации окаменелостей, поэтому он также зашел в тупик. Ученый понимал, что окаменелый скелет из Фельдхофера относился к древней эпохе, но, скованный предрассудками своего времени, не мог поверить, что неандертальский человек и «допотопные» животные жили в одно время. В результате он сделал вывод, что найденные в Фельдхофере окаменелости представляют собой останки «древнего варвара» Homo sapiens и одного из племен, населявших Европу в античные времена. Тем не менее, сравнив исследуемый свод черепа с другими древними человеческими черепами (что бы в данном случае ни означало слово «древний» — в то время Шааффхаузен даже не мог представить себе, что его неандерталец жил 40 тысяч лет назад), он посчитал необходимым подчеркнуть, что эта кость «имеет неизвестную ранее природную конституцию» и «превосходит все другие в необычности своего строения, что приводит к выводу о ее принадлежности представителю дикой варварской расы». Иными словами, Шааффхаузен подтвердил, что человек из Неандерталя отличался от других.

И это действительно было так. Несмотря на то что в черепной коробке неандертальца находился мозг того же объема, что и у современного человека, она была совершенно не похожа на наши высокие, округлые и тонкие черепа. Череп неандертальца был толстым, длинным и низким, с выступающей задней частью. Передняя же его часть была украшена парой низких и выдающихся вперед надбровных дуг, изгибающихся над глазницами. Людей с выразительными надбровными дугами можно встретить и сегодня, но до неандертальцев им далеко.

Логично предположить, что из всех деятелей науки того времени именно Томас Гексли, занимавшийся описанием ископаемых человеческих останков, должен был бы первым оценить значимость этой находки. И не только потому, что Гексли был энтузиастом эволюционной теории (говорят, что во время исторической презентации в Линнеевском обществе в 1858 году он воскликнул:«Почему я сам до этого не додумался!») и ярым защитником Дарвина. В отличие от Дарвина, который придерживался концепции постепенных изменений и которого большой череп неандертальца мог бы сбить со следа, Гексли был последователем Брокки.

Двадцать пятого июня 1859 года Хаксли написал письмо Лайелю (который с гораздо большим недоверием относился к теории естественного отбора) и очень четко описал в нем свое видение эволюционного процесса: «Стабильность и определенная ограниченность видов, родов и более широких групп живых существ кажется мне совершенно не противоречащей теории трансмутации. Иными словами, я полагаю, что трансмутация может происходить и без перехода... может быть направлена от вида к виду. Natura facit saltum». Латинский афоризм Гексли (который в переводе означает «Природа делает скачки») представляет собой ироническое искажение древней математической аксиомы Natura non facit saltum. Со времен Аристотеля этого принципа придерживались все представители естественных наук, включая Дарвина, — крайне ошибочно, по мнению Гексли. В своем хвалебном письме от 23 ноября 1859 года, написанном после публикации «Происхождения видов», Хаксли замечает: «Мой дорогой Дарвин. Придерживаясь принципа Natura non facit saltum столь безоговорочно, вы создаете для себя дополнительные ненужные трудности».

Собственная позиция Гексли по этому вопросу была четкой: виды дискретны. Как и предсказывал Брокки, природа делает скачки. И если человек из Неандерталя действительно был настолько необычным, как писал Шааффхаузен и показывали собственные описания Гексли, то напрашивался очевидный вывод: в гроте Фельдхофер были обнаружены останки другого человеческого вида, к настоящему моменту исчезнувшего с лица Земли, и этот вид определенно был родственен Homo sapiens, но при этом отличался от него. В новом научном мире, признавшем теорию эволюции, геологи уже много лет знали, что старые виды постоянно заменяются в природе своими ближайшими родственниками, и идея Гексли не могла показаться его ученым собратьям неприемлемой. Разумеется, ее раскритиковали бы в прессе, но такая перспектива не пугала Гексли, который к тому моменту уже получил прозвище «бульдог Дарвина». Тем не менее по неизвестным нам причинам Гексли решил не развивать эту тему. Вместо этого, совершив несколько невероятных мысленных кульбитов, он пришел к следующему выводу: «Самый обезьяноподобный из человеческих черепов, череп из Неандерталя, ни в коей мере не изолированное явление, как предполагалось ранее, а фактически крайнее звено в цепи развития, приведшей в итоге к созданию высшего и наиболее совершенного человеческого черепа».

Для подтверждения своей теории преемственности Гексли сравнивал контуры черепной коробки неандертальца с черепом австралийского аборигена, которого, в соответствии с истинно викторианскими представлениями, считал самой примитивной формой Homo sapiens. Подобное сравнение было отсылкой к древней традиционной иерархии различных географических популяций человека, вершиной которой считались европейцы. Пускай выводы Гексли и отражали социальные предрассудки того времени, все равно сложно представить себе действие, более противоречащее теории эволюции, которую он так яростно защищал во всем остальном. Подобное ранжирование людей разных рас, по сути, ничем не отличалось от средневековой Великой цепи бытия — концепции, наилучшую альтернативу которой как раз составляли взгляды Дарвина.

Этот (в буквальном смысле) хрестоматийный пример эксепционализма до сих пор удерживает палеоантропологию во власти предрассудков. Если бы существо, представленное на анализ Гексли, не имело столь очевидных человеческих черт, он ничтоже сумняшеся признал бы окаменелости из Неандерталя останками отдельного и доселе неизвестного вида. В конце концов, его коллеги-палеонтологи в то время только и делали, что описывали новых вымерших млекопитающих. Хотя Гексли и упоминал мельком возможность того, что кости из Фельдхофера могли быть «останками человеческого существа, являвшегося промежуточным звеном между обезьяной и человеком», в итоге он отказался от этой мысли в пользу следующего утверждения: «После небольшого сдавливания и удлинения, приводящего к увеличению супрацилиальных выступов, черепная коробка австралийского аборигена легко может приобрести такую же искаженную форму».

Сравнение черепной коробки неандертальца из Фельдхофера с черепом современного австралийского аборигена. Гексли. Место человека в царстве животном, 1863

Даже одного взгляда на иллюстрацию Гексли достаточно, чтобы понять — затолкать австралийский череп в неандертальский одним легким сдавливанием невозможно. Однако такая мелочь не помешала Гексли продолжить свои мысленные экзерсисы. Ему удалось провернуть этот трюк, сыграв на традиционной для анатомов концепции вариативности, то есть существовании различий между отдельными особями одного вида. Отдельные особи действительно могут различаться анатомически, равно как и по характеру и поведению, однако такие различия внутри одного вида (в данном случае Homo sapiens) обычно являются вариацией одного признака, в то время как анатомические особенности черепа из Фельдхофера предполагали наличие совершенно других признаков по сравнению, к примеру, с англичанином XIX века. Они указывали на близость, но не идентичность — свойства, характерные для родственных видов.

Сегодня, когда мы располагаем большим количеством окаменелых человеческих останков, ученые часто сталкиваются с ситуациями, когда определить, где заканчивается внутривидовая вариативность и начинаются межвидовые различия, оказывается сложно, а порой и невозможно. Однако случай с черепом из Неандерталя к ним не относится. Гоминид из Фельдхофера и его сородичи совершенно очевидно имели анатомию, отличную от современной, что и было подтверждено Шааффхаузеном. Несмотря на то что Гексли, в принципе, был готов поверить в существование древних форм человека, связывающих нас с нашими «примитивными» предками, он — как и его коллега Дарвин — отказывался признавать доступные ему окаменелости останками таких форм. Этот отказ не только повлек за собой попытки самовольно свести воедино два совершенно уникальных вида, но и положил начало традиции, которая с тех пор омрачает развитие палеоантропологии.

Первое официальное предположение о том, что останки из Фельдхофера принадлежат гоминиду, отличному от Homo sapiens, было сделано вскоре после публикации «Место человека в царстве животном». Будучи первой человеческой окаменелостью, попавшей в поле зрения науки, череп из Германии немедленно стал яблоком раздора для новой науки, которая в будущем получит название палеоантропологии (и будет известна своими спорами по любому поводу). Не успел Шааффхаузен завершить свое выступление, посвященное любопытной находке, на собрании Медицинского и естественно-исторического общества Нижнего Рейна в 1857 году, как на него тут же набросились его коллега по Боннскому университету Август Франц Майер и патологоанатом Рудольф Вирхов, самый известный медик того времени. Эти достойные мужи заявляли, что особенности строения одной особи могли не отражать характеристик всей своей популяции, как предполагал Шааффхаузен. По их мнению, подобные особенности могли объясняться болезнью, от которой человек страдал при жизни и которая изменила его скелет (то же самое многие патологоанатомы говорили о крошечных скелетах, найденных почти полтора века спустя, в 2003 году, на индонезийском острове Флорес).

Хотя заключение Вирхова о человеке из Неандерталя как о Homo sapiens, пережившем рахит в детстве, травму черепа в среднем возрасте и артрит в старости, базировалось исключительно на его незыблемой убежденности в неизменности видов, репутация в ученых кругах сыграла свою роль и его точка зрения многим показалась весомой. Майер же при поддержке Вирхова впал в совершенную крайность и после анализа костей ноги неандертальца заявил, что их искривленность объяснялась не только перенесенным рахитом, но и жизнью в седле. Из-за боли в ногах несчастный якобы постоянно хмурил брови, что и привело к развитию костных выступов над глазницами. Какой драматичной, должно быть, была его жизнь! Майер отрицал древний возраст находки и утверждал, что кости из Фельдхофера были останками русского казака, который погиб в Германии в 1814 году во время похода на Францию. Получив ранение, бедняга спрятался в пещере, где и умер, а затем всего за полвека его кости необъяснимым образом покрыл двухметровый слой породы с окаменелостями.

Как можно догадаться, подобные объяснения очень веселили Гексли. Но тем не менее он не осмеливался предположить, что неандертальская находка может быть чем-то, кроме останков современного человека с определенными вариациями в строении. Вместо него эту идею высказал Уильям Кинг, англо-ирландский геолог, который, по странному стечению обстоятельств, учился у Чарльза Лайеля — не самого горячего сторонника эволюционной теории. На встрече научного общества в 1863 году Кинг заявил, что окаменелости из Фельдхофера были останками нового вида человека — Homo neanderthalensis, а еще через год за устным выступлением последовала публикация. Кинг обращал внимание читателей на то, что у фельдхоферского черепа отсутствуют «те контуры и пропорции, которые в обилии встречаются в передней части головы у нашего вида». Это отличие было настолько очевидным, что «приближало останки человека из Неандерталя скорее к человекообразным обезьянам, чем к Homo sapiens». Зайдя в своих рассуждениях так далеко, Кинг не удержался от драматичного заключения: несмотря на размер черепной коробки человека из Неандерталя, «мысли и желания, когда-то наполнявшие ее, никогда не поднимались выше уровня обычной жестокости».

Современные антропологи до сих пор спорят о последнем утверждении Кинга, пускай и пользуются для этого менее эмоциональными выражениями. Заявление об уникальности окаменелостей из Неандерталя почти сразу же нашло свое подтверждение, так как через некоторое время после него Джордж Баск объявил о находке гибралтарского черепа (который Дарвин видел лично). Это был более полный образец с впечатляюще большим лицом и немного более тонким строением, чем череп из Фельдхофера, но тем не менее аналогичный ему по многим сравнительным признакам. Сходство было разительным, и, как писал Баск, «даже профессор Майер не поверил бы в то, что в 1814 году какой-то рахитичный русский казак забрался в занесенную породами трещину под Гибралтарской скалой». В свете этой находки стало очевидно, что и неандертальский человек не являлся исключением из правил.

Очевидно, но далеко не всем. На самом деле открытие останков гибралтарского неандертальца никакие повлияло на течение спора, по крайней мере в ближайшие после находки годы. Особенно жаркие дискуссии разворачивались в Германии. В 1872 году, то есть через год после публикации «Происхождения человека», Рудольф Вирхов продолжал утверждать, что фельдхоферский человек страдал от такого количества заболеваний, что попросту не смог бы выжить в древние времена, когда люди еще не знали сельского хозяйства, а значит, должен считаться представителем куда более поздней эпохи. Что касается Англии, то здесь доблестный Баск, следуя примеру Гексли, пришел к выводу, что, несмотря на «низкий и дикий» череп гибралтарского неандертальца, тот все равно «был человеком, а не промежуточной ступенью между обезьянами и людьми». Чтобы доказать существование Homo neanderthalensis как независимого биологического феномена (нуждающегося в изучении, а не в объяснении), потребовалось еще 20 лет.

Древние люди

Все это время среди собирателей древностей кипела работа. Землепашцы по всей Европе то и дело натыкались в полях на кремниевые орудия, несомненно имевшие огромный возраст. Уже в 1800 году английский антиквар Джон Фрир отмечал, что куски кремния со сколами, находимые в глубоких каменоломнях, принадлежали «весьма далекой эпохе, существовавшей до образования современного мира». Иными словами, это были инструменты, созданные разумными существами еще до Всемирного потопа. Еще через 30 лет по ту сторону Ла-Манша, в Северной Франции, офицер таможни Жак Буше де Перт также пришел к выводу, что каменные орудия, в обилии встречающиеся в долине Соммы, являются артефактами древних времен. В течение многих лет его идеи пропускали мимо ушей, пока в 1859 году (в год выхода «Происхождения видов») их не подтвердила делегация именитых британских геологов. Визит специалистов к месту находок организовал Хью Фальконер — тот самый, который позже покажет Дарвину гибралтарский череп.

Начиная с середины XIX века, европейские ученые прилагали множество усилий, чтобы определить, насколько долго человек разумный проживает в их части света. Уже в 1852 году во время раскопок скального грота в Ориньяке у подножия французских Пиренеев были обнаружены скелеты Homo sapiens, рядом с которыми были найдены кости древних и, очевидно, вымерших животных, а также каменные орудия. К началу 1870-х годов, вооружившись своими находками, археологи сумели разработать приблизительную хронологию различных культур, существовавших в Европе в конце последнего ледникового периода. Эта хронология практически полностью строилась на археологических находках из гротов и пещер, в которых когда-то проживали древние люди. Кроме того, она была относительной, так как до разработки методов точной датировки оставалось еще целое столетие и археологи могли лишь сравнивать возраст различных находок между собой.

Как и горные породы, археологические отложения накапливаются в местах проживания людей слоями, при этом самые старые из них оказываются внизу. Если какое-то время пещера была необитаема, то в ней формировался пустой слой из пыли и обломков скал. Такие слои чередовались с отложениями, содержащими артефакты и обломки костей животных, оставленных здесь древними жильцами. Исследование таких «жилых» слоев показывало, что характер каменных орудий и виды животных со временем менялись. Именно на основании этих изменений и составлялась культурная хронология каждой местности или региона.

К 1872 году французский археолог Габриэль де Мортилье выделил несколько культур, отнесенных им к эпохе палеолита, или «древнего каменного века». Каждая из культур была названа по месту ее обнаружения и характеризовалась определенным типом каменных орудий. По мере того как де Мортилье получал все больше и больше информации, структура культур становилась все сложнее и в ней выделялись новые периоды.

Старейшей в предложенной им последовательности была ашельская культура, названная по имени местечка Сент-Ашель, где когда-то работал де Перт. Типичными произведениями ашельской культуры были крупные каменные орудия в форме слезы, так называемые ручные топоры, создававшиеся путем откалывания мелких отщепов от каменного основания. Выше находился слой мустьерской культуры, для которой были характерны небольшие треугольные ручные топоры, скребки и каменные стрелы, обычно делавшиеся из отщепов. Следующей шла ориньякская культура, существенно отличавшаяся от культуры мустье. Помимо камня, мастера времен Ориньяка активно использовали для создания орудий рог и кость. Типичным орудием ориньякской культуры является узкий костяной наконечник с раздвоенным основанием. Каменные орудия этой эпохи представляют собой удлиненные кремниевые лезвия, которые высекались из цилиндрической заготовки. После Ориньяка располагалась культура гравет, известная своими прямосторонними резцами с узкими треугольными остриями, а за ней — солютрейская культура, узнаваемая благодаря своим тонко выделанным длинным кремниевыми лезвиями в форме лавровых листьев. Почти на самой вершине иерархии находилась малленская культура с ее великолепным разнообразием артефактов, включая крошечные микролиты, которые вставлялись в рукояти других орудий. Мадленская культура исчезла с приходом в Европу последнего ледника, ее сменили культуры эпипалеолита и мезолита, через какое-то время уступившие место неолитическим культурам первых европейских земледельцев.

В большинстве мест обитания древних людей, исследованных первыми археологами, были обнаружены свидетельства пребывания более чем одной палеолитической культуры. При этом слои всегда располагались в одном и том же порядке, что и дало возможность для создания хронологии, дошедшей в более или менее исходном варианте до наших дней. Единственным отличием является то, что сегодня мы можем более точно указывать временные рамки. Ашель — самая ранняя культура, закончившая свое существование около 250 тысяч лет назад. Примерно к тому времени относятся первые следы культуры мустье, доминировавшей в среднем палеолите. В Западной Европе мустьерская культура просуществовала почти 220 тысяч лет, а 40 тысяч лет назад к ней присоединилась первая культура верхнего палеолита — ориньякская. Культура гравет появилась примерно 28 тысяч лет назад, а 22 тысячи лет назад уступила место солютрейской, которая еще через 4 тысячи лет была замещена мадленской. Последний ледниковый период начался 12 тысяч лет назад, а значит, вскоре после этого на место мадленской культуры пришли культуры мезолита.

Для каждой из этих культур характерен собственный способ обработки камня. Разумеется, археологи видят в этих тонких различиях признаки куда более разнообразных видов деятельности, включавших все элементы, которые мы используем для описания культур в самом широком смысле. Сегодня мы знаем достаточно, чтобы утверждать, что смена культур происходила путем замещения, а не постепенной трансформации, но в XIX веке Мортилье как сторонник политического прогресса не разделял подобного взгляда. Он не только верил в эволюцию культур, но вполне в духе дарвиновского учения заявлял, что ожидает найти промежуточное звено между нашими обезьяноподобными предками и современными людьми. Однако, как и в случае с Дарвином, это промежуточное звено было для него лишь гипотезой. Следуя примеру Гексли и Баска, Мортилье полагал человека из Неандерталя примитивным Homo sapiens, а не представителем отдельного вида. Пусть он и не находился на самой вершине человеческой иерархии, как европейцы, но был к ней достаточно близок. Иными словами, в нем можно было наблюдать трансформацию, но не трансмутацию.

Итак, в 1860-1870-х годах вид Homo neanderthalensis влачил призрачное существование в пустынной и заброшенной стране под названием «палеоантропология», даже несмотря на то, что фрагменты костей, которые в будущем будут отнесены учеными к этому виду, продолжали находить в различных уголках Европы. Ни одна из этих находок не привлекала большого внимания, и так продолжалось до 1866 года, когда в нетронутых археологических слоях у входа в пещеру Спи в Бельгии были обнаружены два великолепно сохранившихся скелета. Оба были почти полными, явно старинными и определенно связанными с мустьерскими артефактами. Кроме того, по своим анатомическим признакам они полностью совпадали с гоминидами из грота Фельдхофер и Гибралтара. Наука наконец-то получила доказательства уникальной самобытности неандертальцев, достаточные для того, чтобы привлечь к себе внимание. Впервые в истории ученые располагали окаменелыми останками, которые четко показывали любому внимательному наблюдателю, как выглядели неандертальцы — вооруженные мустьерскими топорами люди среднего телосложения, с тяжелым скелетом и крупным мозгом, большим, выступающим вперед лицом, низким сводом черепа и тяжелыми надбровными дугами.

Окаменелые останки гоминидов. Слева сверху, череп неандертальца из Спи, Бельгия. Слева снизу, черепная коробка, найденная в Триниле на Яве, образец кости Homo erectus. Справа: реконструкция части поддельного скелета из Пилтдауна, Англия. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Ява

Через год после бельгийской находки молодой анатом из Голландии Эжен Дюбуа отправился на Малайский архипелаг, где когда-то работал Уоллес, на поиски окаменелых останков ранних людей. Дюбуа получил стандартное медицинское образование, поэтому не совсем понятно, что именно толкнуло его на это приключение. Известно лишь, что он был ярым дарвинистом и мечтал найти материальное подтверждение существования тех гипотетических предков человечества, о которых так много писали Дарвин и его последователи. Дюбуа был убежден, что неандертальцы являлись всего лишь патологией, а современное человечество развилось за пределами Европы. По этой причине он начал исследовать места проживания наших ближайших родственников — высших приматов. Дарвин придерживался идеи о том, что человечество вышло из Африки, но небогатому Дюбуа было гораздо проще добраться до тропиков Голландской Ост-Индии. Для этого он записался в национальную армию и стал военным врачом.

Этот регион казался ему привлекательным и еще по некоторым причинам. На Малайских островах водились орангутанги, пожалуй, самые известные высшие приматы. Там уже были обнаружены окаменелости, схожие с останками древних приматов, которые Фальконер нашел в предгорьях Гималаев. Кроме того, военные власти были готовы оказать Дюбуа любую помощь в его необычных поисках. Он начал с исследования известняковых пещер на Суматре, но в 1890 году переключил внимание на Яву и почти сразу же обнаружил первые останки древнего человека в месте под названием Кедунг Брубус. Это был загадочный кусок челюсти с одним зубом. В следующем году Дюбуа напал на настоящую золотую жилу в месте под названием Триниль, расположенном неподалеку от Кедунг Брубус на берегу реки Соло. В Триниль согнали большую группу заключенных, которые под надзором военных перелопатили множество земли и наконец нашли черепную коробку, явно принадлежавшую гоминиду. От этого черепа сохранились примерно те же элементы, что и от черепа, найденного в Неандертале, только его объем оказался куда меньше — около 940 миллилитров, в то время как объем мозга неандертальца составлял 1525, современного человека — 1350, а шимпанзе — 400 миллилитров. Передней частью черепа тринильский человек напоминал неандертальцев — у него также имелись выдающиеся вперед надбровные дуги. Однако форма их была другой, а свод черепа оказался еще более низким. Определить возраст находки было сложно, но она, очевидно, была старше черепа из Неандерталя и, вероятно, моложе гималайских приматов.

Как же Дюбуа истолковал эту уникальную находку? Сначала он решил, что череп принадлежит шимпанзе. Однако в 1892 году, после того как его работники обнаружили в Триниле несколько бедренных костей, очень похожих на человеческие, Дюбуа изменил свое мнение. В 1894 году он опубликовал (почему-то на Яве) монографию, в которой доказывал, что найденная новая форма человека с небольшим мозгом, названная им Pithecanthropus erectus («обезьяночеловек прямоходящий»), передвигалась на двух ногах. Однако ученый не мог отнести ее ни к людям, ни к обезьянам. Pithecanthropus erectus находился где-то посередине, на пути от нашего гиббоноподобного предка и гималайских обезьян к современному человеку (в это понятие Дюбуа включал и неандертальцев). Придерживаясь гекслианской точки зрения на скачки эволюции, Дюбуа не видел проблемы в пробелах между описанными им стадиями развития человека. Ему также не казался странным вывод о том, что такие характерные черты современного человека, как крупный мозг или ловкие пальцы, развились позже способности к прямохождению.

Примерно так рассуждал Дюбуа, возвращаясь в Европу со своими трофеями в 1895 году. Несмотря на то что принадлежность черепа и бедренных костей к одному виду неизбежно была оспорена (на самом деле некоторая неопределенность в этом вопросе существует до сих пор, хотя нам доподлинно известно, что яванские люди ходили на двух ногах), многие коллеги Дюбуа после осмотра образцов согласились с его доводами. Среди ученых, поддержавших Дюбуа, был и немецкий анатом Густав Швальбе, в очень короткий срок написавший две важные монографии о питекантропах и неандертальцах. Дюбуа был уязвлен — и теми, кто отказывался признавать связь между черепом и бедренными костями, и действиями Швальбе, присвоившего результаты его труда, — и решил не выпускать собственный труд, посвященного найденным окаменелостям. Он удалился от дел, забрав с собой окаменелости и, таким образом, заложив традицию для палеоантропологов будущего. И сегодня многие ученые, работающие в этой области, используют свои находки как источник власти и влияния или способ выразить свое неодобрение, а не как кладезь бесценной информации, необходимой научному сообществу, чтобы расширить свои знания об эволюции человека.

После ухода Дюбуа внимание научного сообщества ожидаемо переключилось на Швальбе и его толкование яванских находок. Швальбе не замедлил поделиться с коллегами своими идеями. Он считал людей из Триниля более близкими к неандертальцам, чем к современным людям, но при этом полагал и тех и других элементами единой эволюционной линии Pithecanthropus erectus через Homo neanderthalensis (которого сам Швальбе называл Homo primigenius) развился в Homo sapiens. Подобную точку зрения можно понять, учитывая, как мала была в то время палеонтологическая летопись и как страстно первые палеоантропологи стремились свести свои разрозненные знания в единую логическую картину. Но не стоит забывать и о том достижении, которое принесла науке эта упрощенная картина: питекантроп, кучка старых костей, найденная в богом забытом уголке Южной Азии, был признан прямым предком человека.

Теоретические успехи и практические провалы

Среди слабых мест «Происхождения видов» и теории Дарвина в целом часто называют отсутствие объяснения того, как работает биологический механизм наследования. В некоторой степени критики действительно правы. Вся суть естественного отбора как трансформирующей силы основывается на способности передавать полезные характеристики от поколения к поколению. В то же время для того, чтобы сформулировать свой знаменитый принцип «наследование с изменениями», Дарвину не требовалось понимать сам процесс. Такое понимание пришло к нам после смерти Дарвина и зарождения генетики. Несмотря на то что ключевые принципы наследования были сформулированы еще в 1866 году чешским монахом Грегором Менделем, его достижения оставались неизвестными науке до тех пор, пока выявленные им принципы не были повторно открыты несколькими учеными на рубеже XX века.

Явление, которое изучал Мендель, называется дискретной наследственностью. Во времена, когда он проводил свои знаменитые опыты, выращивая горох разных цветов в монастырском саду, большинство представлений о наследовании сводились к различным сочетаниям родительских характеристик. В конце концов, любой ребенок так или иначе похож на отца и мать. Однако Мендель понял, что базовые единицы наследования, которые мы сегодня называем генами, не смешиваются. Они могут проявиться или не проявиться во внешнем облике потомка (к примеру, доминантный ген, полученный от одного из родителей, может оказаться сильнее рецессивного гена от другого родителя), но при этом все равно передаются в яйцеклетках и сперматозоидах без всяких изменений.

Что ж, уже неплохо. Однако данная концепция не объясняет, каким образом возникают изменения, движущие вперед эволюцию. Ответ на этот вопрос был получен только в 1900 году, когда голландский ботаник Хуго де Фриз не только повторно открыл дискретную наследственность, но и выявил феномен мутации. Как мы знаем сегодня, мутация — это ошибка в копировании генетического материала при образовании гамет. Мутации возникают спонтанно и большей частью ведут к появлению дефектов или абсолютно нейтральному результату. Однако в ряде случаев мутация может оказать на потомство благоприятный эффект, который тут же будет замечен дарвиновским механизмом естественного отбора. В первые годы существования генетики никто не представлял себе, чем могут быть вызваны мутации и какие масштабы могут иметь их последствия. Сам де Фриз, поддерживая точку зрения Гексли, полагал, что мутации могут приводить к возникновению новых видов всего за один «скачок». Но эксперименты на плодовых мушках, проведенные в лаборатории американского биолога Томаса Ханта Моргана, доказали его неправоту. Мутации влияли на отдельные характеристики мушек, но при этом носители мутаций принадлежали к тому же виду, что и их родители. Неважно, кто победил в этом споре, — главное, что именно в нем родилась генетика, оказавшая огромное влияние на традиционные эволюционистские взгляды.

Палеоантропологи же продолжали двигаться по собственному пути, не обращая внимания на изменения в теории эволюции. Почти каждую новую находку окаменелых человеческих останков совершали практикующие археологи, которые затем передавали кости для изучения анатомам или другим медикам. Последние зачастую были тонкими наблюдателями, но совсем не эволюционистами. Они не были готовы сделать изучение родословной человека частью более масштабной работы по изучению биологического разнообразия природы в целом. По иронии судьбы новые ископаемые останки человека лишь один раз попали в руки настоящего палеоантрополога — и это стало самым постыдным, но, к сожалению, самым известным событием за всю историю нашей науки.

В 1908 году рабочие, рывшие яму в Пилтдауне на юге Англии, наткнулись на несколько толстых осколков человеческого черепа и передали их местному юристу и собирателю древностей Чарльзу Доусону. Позже на том же месте был найден еще ряд фрагментов. В 1912 году Доусон отправил находку знаменитому палеонтологу Артуру Смиту Вудворду, который специализировался на ископаемых рыбах и занимал в то время пост куратора геологического отдела Британского музея естественной истории. Вудворд на месте обнаружения окаменелостей начал официальные раскопки и очень скоро обнаружил множество других находок, включая каменные орудия и окаменелые кости вымерших животных. Часть из них казалась старше тех животных останков, которые обычно находили вместе с неандертальцами. Собрав все человеческие фрагменты воедино, Вудворд получил реконструкцию черепа. К сожалению, только мысленную, так как у оригинала не хватало лба, большей части правой стороны и, что самое важное, мест соединения с челюстью. Ископаемый гоминид имел небольшой, но, несомненно, человеческий мозг и обезьянью челюсть. По сути, так выглядели бы питекантропы, если бы они действительно находились в родстве с человеком. Несмотря на то что нейроанатом Графтон Эллиот Смит заявил об «обезьяноподобности» мозга, отпечатавшегося внутри черепных костей, большая часть английской публики вслед за Вудвордом поверила в то, что перед ними древний предок человека, превышающий по возрасту яванские находки. В прессе поднялась шумиха — «недостающее звено эволюции» могло жить на английской земле!

Вторую реконструкцию пилтдаунского черепа провел анатом Артур Кит. Он предположил, что объем мозга древнего человека был несколько больше, а также добавил к совершенно обезьяноподобной челюсти вполне человеческий подбородок. Самому Киту казалось, что обладатель подобного странного сочетания признаков должен был представлять тупиковую ветвь эволюции, а не прямого предка человека. При этом он заявил, что если удастся обнаружить клык эоантропа (так Вудворд назвал свою находку) и тот окажется небольшим, как у людей, а не длинным и острым, как у обезьян, то пилтдаунскую находку придется признать человеком. И вуаля — зуб был вскоре найден! Пускай он и обладал некоторыми не вполне человеческими признаками, его коронка была гораздо ниже, чем у обезьян. Клык завершал портрет древнего человека с крупной черепной коробкой и короткими зубами. Правда, челюсть, из которой росли эти зубы, все еще слишком напоминала обезьянью. Кит предположил, что пилтдаунский человек стоял немного ближе к Homo sapiens по эволюционной лестнице, чем неандертальцы. В итоге к 1915 году сформировался образ первого англичанина — человека с крупным мозгом и грубой челюстью. Что ж, должен же античный предок человечества иметь хоть какие-то примитивные черты!

Проблема состояла лишь в том, что химический анализ, проведенный 40 лет спустя, показал, что обнаруженные в Пилтдауне кости не были останками одного человека. Более того, некоторые из них и вовсе не были человеческими. Черепная коробка с разбитым сводом принадлежала современному человеку, а старательно раздробленная челюсть — орангутангу. Клык тоже оказался обезьяньим, но кто-то специально подпилил его, чтобы изменить типичный для зуба животного профиль. Пилтдаунский человек оказался розыгрышем, причем довольно умным, ведь его создателю пришлось разбросать фрагменты костей и артефакты по всей территории раскопок. Кости «эоантропа» были специально разбиты, чтобы исследователям сложнее было заметить их несовместимость. Устроитель розыгрыша сыграл на распространенном мнении о том, что раз отличительной чертой современного человека является большой мозг, то и все представители человеческого рода должны были обладать это характеристикой. Кем бы он ни был, он хорошо знал своих жертв.

Личность пилтдаунского шутника до сих пор неизвестна, но под подозрением оказалось множество людей — от иезуитского мистика и палеонтолога Пьера Тейяра де Шардена (который вел раскопки рядом с Вудвордом и обнаружил зуб) до писателя Артура Конан Дойла, игравшего поблизости в гольф. Единственный человек, в причастности которого не возникает сомнений, — это Доусон. Мотивы такого сложного научного мошенничества также неясны. Очевидно лишь, что устроитель розыгрыша должен быть глубоко ненавидеть английское палеоантропологическое сообщество своего времени. Кроме того, когда пилтдаунская сенсация начала набирать обороты, у шутника, видимо, появились сомнения. Под конец раскопок в Пилтдауне был обнаружен артефакт, напоминающий крикетную биту — символ всего английского! Теория о большом мозге «первого англичанина» выдерживала хоть какую-то критику, но сообщение о том, что он играл в крикет, должно было посеять в людях сомнение, что, видимо, и было задумано. К сожалению, даже после этого лишь немногие в Англии начали догадываться, что дело нечисто.

Европейские ученые расходились во мнении относительно пилтдаунского человека. Знаменитый французский анатом Марселин Буль сначала приветствовал новую находку, но постепенно восторженный настрой французов уступил место подозрениям, вызванным несоответствием между черепом и челюстью. Американец Джеррит С. Миллер уже в 1915 году заключил, что пилтдаунский череп был собран из человеческой черепной коробки и челюсти шимпанзе и не стеснялся высказываться на этот счет.

Учитывая такое расхождение во взглядах, существовавшее с самого начала пилтдаунской авантюры, становится понятно, что концепция о происхождении от «эоантропа» современного человека или неандертальцев была заранее обречена на провал. С течением времени все новые и новые находки опровергали теорию о большом мозге как первом и главном признаке человека, и вскоре уже даже британские археологи начали игнорировать кости из Пилтдауна. Тем не менее формальное развенчание легенды произошло лишь в 1953 году, когда химический анализ показал полное несоответствие фрагментов черепа и челюсти друг другу, а под микроскопом были обнаружены следы спиливания на зубной коронке.

Из этого случая можно извлечь много полезных уроков. Самый очевидный состоит в том, что в огромной и неизбежно существующей переходной зоне науки, к которой по большей части относится антропология и в которой предположения невозможно подтвердить путем наблюдений или экспериментов, исследователи часто идут на поводу у своих предрассудков. Это случается даже с самыми педантичными учеными. Что уж говорить о палеоантропологии, которая в первые годы своего существования не отличалась точностью — да и не могла, учитывая скудность доступного материала. Кроме того, в те годы в палеоантропологии господствовало авторитетное (если не авторитарное) мнение. Позиция ученого в академической иерархии значила гораздо больше, чем обоснованность его взглядов. Как говорил мой великий коллега Стивен Джей Гулд, мы все несознательно становимся жертвами своих предубеждений, и «единственное лекарство от них — это бдительность и критический взгляд на вещи». Разве с этим можно поспорить? Тем не менее последние исследования показывают, что даже внимательный к себе Гулд не избежал влияния предрассудков, критикуя работу краниолога XIX века Сэмюэля Мортона из Филадельфии. Гулд разнес его труд в пух и прах, но впоследствии оказалось, что основания для этого были весьма сомнительными. Таким образом, бессознательно стремясь подтвердить свою точку зрения, Гулд принизил важность работы другого ученого. Наука — это самокорректирующаяся система знаний, но порой коррекции приходится долго ждать.

Пилтдаунский инцидент ярко демонстрирует нам, что при рассмотрении любого научного (в том числе и антропологического) вопроса мы должны отказаться от своих предубеждений и пристрастных мнений. Но, что еще важнее, нам нужно разобраться, откуда они берутся. Если подобные убеждения сформировались в нашей жизни достаточно рано, мы можем даже не понимать, насколько они предвзяты, и считать их истиной по умолчанию. Мы уже увидели, что на заре палеоантропологии существовали разные взгляды на то, как работает эволюционный процесс и какие виды возникают под его влиянием. Первые знания, полученные нами в этой области, имеют огромное значение для толкования новых фактов. К сожалению, в палеоантропологии до сих пор существует тенденция игнорировать мудрый совет Гулда и многие практикующие ученые пытаются втиснуть новую информацию в уже существующие системы, в частности новые ископаемые останки в уже существующие виды.

Пилтдаунский человек преподает нам и еще один, практический, урок. Прочесав выбранный участок в поисках окаменелостей, команда палеоантропологов должна первым делом распределить свои находки по видам. Это не всегда так легко, как кажется на первый взгляд, а фрагментарные обломки костей (которых обычно большинство) лишь усложняют задачу. Останки мертвых животных редко остаются на одном месте достаточно долго, чтобы ветер или вода могли нанести на них толстый слой осадочный пород, который превратит кости в окаменелости на речном берегу или на дне озера. Даже если это происходит, обычно кости сохраняются в виде мелких осколков и кусочков, разломанных хищниками и падальщиками. Более того, если кость выходит наружу из горной породы из-за эрозии, на нее обрушивается сила стихий. Шансы на то, что удачливый антрополог заметит ее до того, как она полностью разрушится, довольно невелики.

Из-за влияния этих сложных процессов полные окаменелые скелеты находят крайне редко. Только в том случае, если кости одной особи обнаруживаются вместе (желательно в том положении, в котором они располагались при жизни), можно с уверенностью утверждать, что все они принадлежали этой особи, а представители ее вида имели такое же костное строение. Однако обычно останки одной особи находят в разных местах, часто на большом расстоянии друг от друга. В таком случае, а также если какие-то из костей сломаны или отсутствуют, их очень сложно соединить друг с другом. Две кости, обнаруженные рядом друг с другом, с гораздо большей вероятностью будут принадлежать разным видам, чем одной особи.

Суть в том, что, относя несколько костей, найденных в одном месте, к одному и тому же виду (не говоря уже об одной и той же особи), палеоантрополог действует наудачу. Именно так и произошло в Пилтдауне. Но, судя по всему, как ученые прошлого, так и современные палеоантропологи не стремятся усвоить этот урок. Унаследовав от Дарвина представление об эволюции как о постепенном процессе и принимая во внимание, что сегодня в мире существует лишь один вид гоминидов, они одержимы желанием воссоздать историю человечества, отследив развитие лишь данного вида. Это, в свою очередь, ограничивает их восприятие, и они спешат отнести все останки гоминидов, найденные в одном месте — или в одном часовом поясе, вне зависимости от географии, — к одному виду. От подобного подхода остается всего один шаг до вывода, что все останки гоминидов, обнаруженные в определенном регионе, должны считаться конспецифичными, если не будет доказано иное, ведь плотность их популяций была достаточно низкой и их кости редко встречаются среди других окаменелостей. В результате ни у кого не возникает сомнений в том, что окаменелые останки гоминидов, найденные в нескольких километрах друг от друга или различающиеся по возрасту на сотни тысяч лет, могут принадлежать одному и тому же виду — даже если под останками мы подразумеваем всего лишь кость пальца ноги и фрагмент челюсти.

Любой палеоантрополог вздрагивает, услышав слово «Пилтдаун». Им бы хотелось поскорее забыть об этом постыдном эпизоде из своей истории, но этого делать не следует. Пилтдаунский инцидент остается пускай и непризнанным, но очень важным моментом в истории палеоантропологии. Даже сейчас, 100 лет спустя, мы игнорируем его уроки на свой страх и риск.

Глава 3. Неандертальцы и человекообразные обезьяны

Пока в Великобритании и на континенте шли первые споры о том, какое место в истории человеческой эволюции может занимать питекантроп, европейская палеонтологическая летопись расширяла свои географические границы. В начале 1899 года в отложениях на полу пещеры Крапина в Хорватии была обнаружена крупная, хотя и фрагментарная группа костей неандертальцев. Между 1908 и 1911 годами несколько скелетов неандертальцев разной степени сохранности были найдены во Франции. Названия мест, где проводились раскопки, сегодня кажутся чем-то волшебным — Ла-Кина, Ле-Мустье, Ла-Шапель-о-Сен и Ла-Ферраси. Кроме того, в 1908 году собиратель древностей из Германии Отто Шетенсак сообщил о находке нижней челюсти гоминида в каменоломне Мауэр неподалеку от Гейдельберга. Она была не похожа на останки неандертальцев, и Шетенсак приписал ее новому виду — Homo heidelbergensis.

Одновременно с этим геологи делали все возможное для того, чтобы прояснить более широкий хронологический контекст европейских окаменелостей. Им уже было известно, что достаточно недавно по геологическим меркам ландшафты Северной Европы претерпели изменения под влиянием огромных масс льда, возникших из-за разрастания арктического ледяного массива. В конце XIX века шотландский геолог Джеймс Гейки предположил, что «ледниковые периоды» представляли собой чередование «оледенений» и «межледниковий». В 1909 году германо-австрийские геологи Альбрехт Пенк и Эдуард Брюкнер упорядочили эту систему, выделив четыре последовательно наступавших на территории Европы оледенения — Гюнц, Миндель, Рисе и Вюрм (по названию местностей, с которым ассоциировалось каждое из них). Чуть позже в начало этой последовательности было добавлено самое старое оледенение — Донау. Межледниковые периоды, чередовавшиеся с оледенениями, означали отступление ледников. Система Пенка и Брюкнера стала первой упорядоченной хронологической структурой, в которую могли быть интегрированы окаменелости, правда, только с помощью крайне сложных геологических расчетов. Задача усложнялась еще и тем, что, когда масса льда двигалась по поверхности земли, она стирала или по крайней мере изменяла следы, оставленные предыдущими ледниками. Кроме того, как будто специально, чтобы затруднить работу археологов, ледяные шапки регулярно таяли и потоки воды вымывали из пещер и гротов накопленные отложения. Но, несмотря на практические трудности в применении, последовательность Пенка — Брюкнера стала стандартной хронологией ледниковых периодов и применялась еще полвека, пока ее не заменили более высокотехнологичные системы.

Гейки сразу понял, что некоторые обнаруженные в Британии археологические находки времен палеолита можно отнести ко времени оледенений. Отто Шетенсак полагал, что человек, которому принадлежала челюсть из Мауэра, жил вскоре после прихода ледников в Европу — между Гюнцем и Минделем. Разумеется, в те годы никто не представлял себе точных дат начала и конца этих оледенений, но одно было очевидно: челюсть из Мауэра была очень древней, куда старее останков неандертальцев, которые начали появляться в более поздние периоды. Если рассматривать все эти события в рамках еще более масштабной геологической временной шкалы, приход ледников и формирование окаменелостей пришлись на эпоху плейстоцена. Это название ввел в 1839 году Чарльз Лайель для обозначения отличия от более раннего периода, плиоцена, в котором, судя по окаменелостям, водилось куда меньше видов моллюсков, сохранившихся до наших дней. Сегодня главной характерной чертой плейстоцена принято называть наличие постоянной ледяной шапки на Северном полюсе (она возникла примерно 2,5 миллиона лет назад). А так как полярные льды существуют до сих пор, хоть и уменьшились в размерах, некоторые полагают, что эпоха плейстоцена продолжается до сих пор. Период, начавшийся с таяния огромных ледяных щитов, покрывавших Европу и Северную Америку в конце последнего оледенения, то есть примерно 11,700 лет назад, выделяют в отдельную эпоху — голоцен. Сегодня ряд ученых предлагают ввести еще одну эпоху — антропоцен, то есть эру, в течение которой ландшафты Земли изменялись под влиянием людей, но многие геологи не одобряют этой тенденции.

После принятия формальной хронологии европейских ледников ископаемых гоминидов стало возможно рассматривать как реальных исторических персонажей, существовавших в глубокой древности и переживших определенную последовательность событий. После того как традиционное разделение эпох на до и после Всемирного потопа было забыто, ученые получили возможность составить хронологию человеческой эволюции — пускай всего лишь относительную, так как конкретная продолжительность временных периодов на тот момент была неизвестна.

К моменту начала Первой мировой войны было уже достаточно очевидно, что неандертальцы жили бок о бок с животными, предпочитающими холодный климат. Исключение составляли только гоминиды из Крапины, которые, вероятно, принадлежали к последнему межледниковью. Останки неандертальцев никогда не находили в слоях, содержащих кости людей современного типа. Несмотря на то что первые современные европейцы еще застали мамонтов, неандертальцы отстояли от них во времени. Кроме того, рядом с их останками постоянно обнаруживали ранние мустьерские орудия, в то время как люди современного типа принадлежали культуре ориньяк и более поздним.

Четыре человеческих окаменелости. Сверху: черепа двух неандертальцев — из пещеры Крапина, Хорватия (слева) и Ла-Шапель-о-Сен, Франция. Снизу слева: «старик» из пещеры Кро-Маньон, Лез-Эзи-де-Тайак-Сирёй, Франция. Снизу справа: челюсть из Мауэра, Германия, образец останков Homo heidelbergensis. В масштабе. Иллюстрация Дона Макгрэнэгана

Таким образом, уже в начале XX века было достоверно установлено, что неандертальцы являлись коренными обитателями Европы времен среднего плейстоцена и что позднее в этот регион пришли ранние современные люди (или кроманьонцы, как их окрестили по названию пещеры во Франции, где были обнаружены их останки). Несмотря на то что Эжен Дюбуа продолжал отказывать неандертальцам в исторической значимости, он полагал, что питекантропы возникли в конце плиоцена или начале плейстоцена. Такая приблизительная датировка прекрасно подходила для существа, являвшегося одновременно предком и неандертальцев, и кроманьонцев. Вскоре ее подтвердила находка большой группы окаменелых останков животных (увы, человеческих костей в ней не было), обнаруженной немецкими исследователями в Триниле в 1907-1908 годах. Итак, линейная схема, разработанная Густавом Швальбе в 1899 году, могла бы быть подкреплена доказательствами и признана научным сообществом, если бы не Марселин Буль.

Буль был не только талантливым анатомом, но и одним из самых влиятельных французских палеоантропологов своего времени. Именно ему были переданы прекрасные скелеты неандертальцев из Ла-Шапель-о-Сен, Ла-Ферраси и других местностей Франции для описания и анализа. В то время как его британские коллеги превозносили «первого англичанина» из Пилтдауна как возможного прародителя человечества, Буль, к своей чести, не проявил подобного шовинизма в отношении новых французских находок. Жемчужиной коллекции местных палеоантропологов был поразительно полный скелет неандертальца из Ла-Шапели. Он был обнаружен в 1908 году археологом-любителем, который сообщил, что останки находились в неглубокой яме в подстилающей породе под несколькими слоями пещерных отложений. Ученые до сих пор спорят о том, был ли этот человек (достаточно старый, так как у него успели выпасть все зубы) специально похоронен в пещере. Кости млекопитающих, найденные в более поздних слоях над скелетом, принадлежали животным, водящимся в холодном климате. Соответственно, ла-шапельский человек застал последнее оледенение. Это подтверждает и недавно проведенная датировка зубов животных из Ла-Шапели, которая показала, что их возраст составляет примерно 50 тысяч лет.

В 1911-1913 годах Буль опубликовал влиятельную монографию из трех томов, посвященную ла-шапельской находке, в которой отрицал, что она может представлять собой останки предка современного человека. По мнению Буля, неандертальцы являлись тупиковой ветвью эволюции, но жили в одно время с нашими древними предшественниками. Эту теорию называют гипотезой пресапиенса. Буль отмечал, что существование мустьерской культуры прервалось внезапно и повсеместно и на смену ей пришли культуры кроманьонцев — такие сложно организованные, что, вполне вероятно, могли быть принесены из другого региона, где уже развивались некоторое время. Кроме того, исследовав скелет из Ла-Шапели, Буль пришел к выводу, что его владелец имел отставленные большие пальцы ног. Это указывало на то, что он мог совершать стопами хватательные движения, да и вес у ла-шапельского неандертальца распределялся на стопы таким образом, который скорее характерен для обезьян. Он ходил сгорбившись и согнув колени, у него была короткая толстая шея и выступающая вперед голова, а контуры его крупного мозга указывали на недоразвитость ума. Это существо казалось совершенным неудачником, особенно по сравнению с кроманьонцами, чьи «элегантные тела... более тонко вылепленные головы, крупные и высокие лбы... ловкость рук... изобретательность... художественные таланты и религиозное чувство дали им право первыми удостоиться славного имени Homo sapiens!».

Несмотря на то что многие анатомические наблюдения Буля были впоследствии подвергнуты сомнению, а также невзирая на восторженный тон его сочинений, некоторые элементы его описания Homo neanderthalensis представляли значительную ценность. Возможно, именно поэтому его работа имела такое большое влияние в свое время. Сложнее понять отношение Буля к предмету всеобщих споров — питекантропу. Для того чтобы поместить неандертальцев в исторический контекст, он потратил много времени на изучение окаменелых останков различных приматов, вплоть до таких малозначимых видов, как вымершие мадагаскарские лемуры. При этом кости с Явы он совершенно игнорировал, объявив их останками гигантского гиббона (вслед за запальчивым Рудольфом Вирховом, который выдвинул эту же гипотезу сразу же после того, как Дюбуа привез свои находки в Европу). Даже Homo heidelbergensis, старейшему из найденных в Европе древних людей, было отведено место в качестве предка неандертальцев. На тот момент главным кандидатом Буля на должность прародителя современного человечества был пилтдаунский «эоантроп», учитывая его огромное влияние на антропологию и толкование положения неандертальцев.

В течение 10 лет после этого в палеоантропологии не происходило значимых событий, пока в 1927 году американский антрополог венгерского происхождения Алеш Грдличка, уже давно подозревавший, что с пилтдаунскими останками что-то нечисто, не прочитал в Королевском антропологическом институте в Лондоне лекцию под названием «Неандертальская фаза человечества».

По словам Грдлички, неандертальцы являлись одним из звеньев родословной человека. Они не были замещены ориньякской культурой, а постепенно эволюционировали в нее. Грдличка полагал, что вариативность, которая наблюдалась между окаменелыми останками неандертальцев, постоянно обнаруживаемыми в различных регионах Европы, являлась следствием недавних адаптивных изменений. По его мнению, такие изменения шли и поныне, например длина зубов современного человека продолжала уменьшаться. Точно так же и среднепалеолитическая культура мустье путем развития превратилась в верхнепалеолитические культуры кроманьонцев. Из-за шумихи вокруг пилтдаунского человека немногие в то время обратили внимание на подобное толкование схемы Швальбе, хотя в 1921 году ее линейную интерпретацию косвенно поддержал Артур Смит Вудворд, проведший анализ черепа из шахты в Брокен-Хилл (территория современной Замбии). Возраст этой хорошо сохранившейся находки был неизвестен, и это позволило Вудворду предположить, что Homo rhodesiensis, как он назвал обладателя черепа, мог являться промежуточным звеном между неандертальцами и Homo sapiens. Вудворд не успел развить свою теорию, так как именно в этот момент были обнаружены останки по-настоящему древнего предка человека.

Африканская находка

В начале 1925 года Реймонд Дарт, молодой нейроанатом американского происхождения, возглавлявший факультет анатомии в медицинской школе Витуотерсранд при Университете Южной Африки, сообщил о случайном открытии любопытной новой окаменелости. Находка была обнаружена в известняковом карьере в Таунге, в паре сотен километров к юго-западу от Йоханнесбурга. Заголовок работы Дарта гласил: «Australopithecus africanus: человекообразная обезьяна из Южной Африки». Этот череп, состоявший из лица и черепной коробки с естественным слепком мозга, судя по всему, принадлежал ребенку (у него только прорезались коренные зубы, а у современного человека это происходит в возрасте шести лет). Образец не был похож ни на какие прежние антропологические находки. Было очевидно, что череп принадлежал либо обезьяне с некоторыми человеческими чертами, либо человеку, обладавшему обезьяньими характеристиками.

В итоге Дарт присвоил своей находке статус останков «гуманоида», несмотря на то что многие факторы, подтверждавшие его человечность, объяснялись скорее нежным возрастом человека из Таунга. Известно, что черепа человеческих детей и детенышей обезьян гораздо больше похожи друг на друга, чем у взрослых представителей их видов. Мозг находки был небольшим (всего 440 миллилитров в объеме) и едва ли превышал по размеру мозг обезьяны того же возраста. Однако Дарт, по его словам, заметил в нем расширенные «высшие центры», что указывало на человеческое состояние мозга. Дарт зашел в своих домыслах так далеко, что предположил, будто Australopithecus africanus «обладал основами тех умений дифференцировать объекты по внешнему виду, тактильным и звуковым ощущениям, которые являлись необходимым этапом в развитии членораздельной речи». Дарт обосновывал свои рассуждения тем, что его таунгский человек жил в условиях полупустыни, непригодных для существования высших приматов, где выживание было возможно только при условии наличия «развитых мозговых функций». Наличие у него человеческих характеристик подтверждалось положением большого затылочного отверстия, через которое головной мозг соединялся со спинным. У шимпанзе, передвигающихся на четырех ногах, оно находится в задней части черепа, а у Australopithecus africanus открывалось вперед, указывая на важнейшую человеческую черту — прямохождение.

Сообщая миру о своей находке, Дарт не имел ни малейшего понятия о ее возрасте. Очевидно, череп был старым, но ученый даже не смел предположить насколько — для этого ему не хватало геологического контекста. Залежи известняка в Таунге были частью древней системы пещер, сформировавшейся в древних доломитовых породах южноафриканского вельда под воздействием воды. В какой-то момент времени в прошлом поток смывал мусор с поверхности в подземную пещеру, где накопленные слои, включавшие в себя и кости животных, скреплялись вместе повторными известняковыми отложениями. Между ними формировались слои чистого известняка. Именно за ними и охотились горные рабочие, взрывая участки обломочных пород. В процессе этих работ открывались окаменелости, в частности череп ребенка из Таунги. Во времена Дарта слои отложений в большинстве случаев датировались по присутствующим в них окаменелостям, но черепа бабуинов, найденные рядом с черепом ребенка, не очень-то помогли. Сегодня наиболее вероятной кажется версия о том, что таунгский ребенок стал жертвой гигантских орлов, которые гнездились над входом в пещеру, и что они выбросили его кости из своего гнезда примерно 2,8 миллиона лет назад.

Необычная анатомия черепа казалась Дарту достаточным основанием, чтобы считать найденное им существо довольно развитым. Он писал, что оно могло «обладать именно теми характеристиками... которых можно было бы ожидать от вымершего звена между человеком и его обезьяноподобными родственниками». О каких именно характеристиках шла речь? Дарт дает такое их объяснение: «Существо с антропоидным объемом мозга, но не имеющее... расширенных височных долей... необходимых для развития членораздельной речи, не является настоящим человеком». Следуя этой логике, он считал свою находку человекообразной обезьяной, так как «в отличие от питекантропа, этой карикатуры на преждевременное развитие человеческих черт», Australopithecus africanus нельзя было назвать обезьяноподобным человеком. Для Дарта подобный термин означал некоторое вырождение, и ему казалось, что куда лучше будет назвать свою находку человекообразной обезьяной, стремящейся к совершенству. Таким образом Дарт дал новое начало спору о терминологии, и следует сказать, что дискуссии относительно обезьяноподобных людей и человекообразных обезьян были одним из самых бессмысленных явлений в палеоантропологии начала XX века. Ученым потребовалось много времени, чтобы понять, что термины «человек» и «обезьяна» относятся только к современным организмам и даже образцы, относящиеся к тому или иному виду, в итоге могут оказаться чем-то третьим, не потеряв при этом своих основных характеристик.

В своей работе Дарт дает волю воображению и художественному стилю, поэтому она интересно читается. Но так как Дарт столкнулся с палеонтологией случайно, в его труде видно мышление анатома, а не системного биолога, пытающегося классифицировать природное разнообразие. Автор скорее пытается понять важность отдельных анатомических характеристик, чем выявить место нового организма в более масштабной системе видов. Несмотря на революционность его находки, смелость и проницательность многих заключений, Дарт все равно рассматривал ситуацию с ограниченной позиции человеческой анатомии.

Пекинский человек

Британские коллеги Дарта, бывшие в то время лидерами палеоантропологической науки, не разделяли его точку зрения. Один или двое заинтересовались его находкой, но большинство (включая Артура Кита, Графтона Эллиота Смита и Артура Смита Вудворда, известных по пилтдаунской истории) посчитали окаменелость из Таунги обычными останками обезьяны. Прежде чем Дарт получил возможность продемонстрировать европейским ученым таунгский череп в 1931 году, их внимание, как и внимание широкой публики, привлекло новое событие. В период между 1929 и 1934 годами китайские археологи, ведшие раскопки в пещере в пригородах Пекина, обнаружили целых 14 окаменевших черепов гоминидов, не говоря уже о множестве черепных осколков и посткраинальных фрагметов. Несмотря на то что пекинские останки с самого начала не слишком отличались от костей питекантропа Дюбуа, канадский анатом Дэвидсон Блэк, руководивший раскопками, дал своей находке собственное имя — Sinanthropus pekinensis (китайский человек из Пекина). У всех синантропов, кроме одного, объем черепной коробки существенно превышал размеры мозга тринильского питекантропа и варьировался от 850 до 1200 миллилитров. Более крупный мозг и высокий череп казались Блэку признаками высокоразвитого существа. Кроме того, китайская находка обладала одним преимуществом, отсутствовавшим у яванской: у нее имелся археологический контекст. В 1931 году Блэк сообщил, что некоторые кости животных, найденные рядом с останками гоминидов, были обуглены. Это означало, что, как и некоторые неандертальцы, синантропы владели огнем. Примерно в то же время были обнаружены и каменные орудия, и синантроп получил вполне человеческий портрет.

В 1934 году Блэк скоропостижно скончался, и его место занял еще один анатом — немец Франц Вайденрайх. Это был основательный ученый, уже известный своими исследованиями неандертальских окаменелостей на родине, где в этот момент как раз зарождался нацистский режим. Вайденрайх старательно задокументировал все находки останков гоминидов, сделанные в пещере, которая сегодня носит название Чжоукоудянь. В процессе работы он дополнил поведенческое описание синантропа страшным открытием. Оказалось, что человеческие кости в Чжоукоудяне во многих случаях были найдены разломанными. Всего в пещере были обнаружены останки около 40 человек, 15 из которых были детьми, но среди них не было ни одного полного скелета. Более того, даже целые кости встречались крайне редко. Почему? Ответ был прост. Несмотря на все свои человеческие черты, синантроп был каннибалом. Раздробленные кости оказались останками жертв, убитых и съеденных своими собратьями. Возможно, синантропы поедали себе подобных, чтобы приобрести физические и умственные свойства своих жертв. Особенно ценился головной мозг, который извлекали, разбивая нижнюю часть черепа. Марселин Буль на другом конце света ожидаемо не согласился с этими рассуждениями. Он считал, что синантропы были слишком примитивны для создания найденных в пещере орудий или разведения костров. Возвращаясь к своей теории пресапиенса, он предположил, что раздробленные кости были остатками пиршества другого, куда более развитого вида человека, который не оставил после себя следов в пещере.

Впоследствии оказалось, что ни Вайденрайх, ни Буль не были правы. Скорее всего, пещера Чжоукоудянь служила логовом хищников, куда гиены стаскивали тела убитых синантропов, прежде чем начать трапезу. Кости, которые Вайденрайх считал обгоревшими, на самом деле оказались испачканы марганцем. Более того, несмотря на то, что точка зрения Вайденрайха стала канонической в некоторых научных кругах, сам он так и не смог определить точное место синантропа в иерархии человеческих предков. Тем не менее сразу после публикации его работа имела огромное влияние. В 1937 году Вайденрайх встретился с голландским палеонтологом Ральфом фон Кенигсвальдом, который в это время занимался поисками останков питекантропа в Сангиране, еще одном яванском археологическом местонахождении неподалеку от Триниля. Ученые пришли к верному выводу о близком родстве питекантропа и синантропа и определили, что яванская форма являлась более ранней и примитивной. Немногим более года спустя японское вторжение в Китай вынудило Вайденрайха уехать в Нью-Йорк (ему повезло больше, чем останкам синантропов, которые были утрачены при эвакуации). В Штатах у него оказалось достаточно времени для размышлений, и он начал работать над теорией о том, какое место яванские и китайские находки занимают в общей картине человеческой эволюции.

Главным вопросом, которым задавался Вайденрайх, было толкование разнообразия географических вариаций современного Homo sapiens. Коренные жители Африки, Европы, Азии и Австралии обладают некоторыми существенными отличными чертами (хотя, когда доходит до дела, провести четкую границу между ними оказывается достаточно трудно — сегодня мы понимаем это лучше, чем во времена Вайденрайха). Тем не менее люди с разных концов планеты могут свободно скрещиваться, что характерно для представителей одного вида. Проанализировав этот парадокс анатомического разнообразия при генетическом единстве, Вайденрайх сделал вывод, который возмутил бы эволюционных биологов, работающих с любой другой группой организмов. В 1947 году в одной из своих последних работ Вайденрайх заявил, что «все формы приматов, называемые гоминидами, вне зависимости от того, жили ли они в прошлом или существуют в настоящем, представляют собой морфологическое целое, отличное от других форм приматов, и поэтому могут быть расценены как один вид» (выделение автора). Каким-то невероятным образом он объединил в единый вид все то огромное количество разнообразных форм, которое входит в палеонтологическую летопись человечества — от странного найденного в Китае гигантопитека (по сути, представлявшего собой очень большую ископаемую обезьяну) до стройного, прямоходящего и обладающего большим мозгом Homo sapiens. Представьте себе, что было бы, если бы кто-нибудь сказал, что кошка, рысь и лев принадлежат к одному виду только потому, что все они отличаются от собаки!

Вайденрайх проиллюстрировал свои взгляды на эволюцию человека крайне симметричной решетчатой диаграммой, в которой вертикальные линии представляли различные направления развития человека, возникшие после «появления истинных гоминидов». Горизонтальные линии обозначали время, а точки на пересечениях были подписаны названиями различных древних или современных видов человека, вернее, могли бы быть подписаны, если бы представления автора о прошлом человечества были бы более полными. Наконец, параллельные диагональные линии обозначали дрейф генов между различными линиями наследования, успешно объединявшимися в один род. Таким образом, например, гигантопитек являлся прародителем синантропа, а тот — предком «монгольской группы» современных людей. Параллельно с этой линией развивалась другая: мегантроп (обнаруженный Кенигсвальдом на Яве) порождал питекантропа, а от того происходила «австралийская группа» Homo sapiens. Все прочие названия, присвоенные находкам из Африки и Евразии, также были включены в диаграмму таким образом, чтобы показать существовавшее среди гоминидов внутреннее стремление к увеличению мозга.

Вайденрайха стоит уважать хотя бы за то, что он не побоялся открыто выразить свои взгляды на движущие механизмы человеческой эволюции, в то время как его коллеги продолжали действовать и рассуждать по наитию. Тем не менее его взгляд на развитие человека был взглядом анатома. Вайденрайх игнорировал или по крайней мере оставлял в стороне все наработанные за долгие годы правила и принципы систематики — науки о том, как классифицируются мириады существующих на планете Земля видов и как они связаны между собой. На более общем уровне концепция Вайденрайха отражала такое видение эволюции как направленного процесса (этот подход называют ортогенезом), которое даже в начале 1940-х годов уже казалось устаревшим.

По иронии судьбы Вайденрайх написал свой заключительный труд о человеческой эволюции в Нью-Йорке, где после эвакуации из Китая он работал в Американском музее естественной истории. В 1930-1940-х годах именно в этом музее началось полное переосмысление эволюционного процесса, которое в будущем опровергнет наивные взгляды Вайденрайха. Удивительно, что и сам он это понимал. Некоторое время он делил один кабинет с молодым палеонтологом Бобом Шеффером. Как рассказывал мне сам Боб много лет спустя, незадолго до своей смерти 75-летний Вайденрайх сказал ему: «Я знаю, что у вас, молодежи, есть собственные новые и очень интересные теории об эволюции. Надеюсь, вы понимаете, что я просто слишком стар, чтобы изменить свою точку зрения».

Новый синтез

Так что же это были за идеи, которые Вайденрайх отказывался принимать (и с которыми, видимо, не хотел даже знакомиться, учитывая, что тот случай был первым и последним их упоминанием в разговорах с Шеффером или в его работах)? На самом деле они стали результатом процесса, длившегося уже несколько десятков лет. Повторное открытие менделевских принципов генетики в начале XX века стало толчком к бурному движению в области эволюционной теории. Как мы уже знаем, самому Дарвину не обязательно было понимать, как работает наследственность, чтобы описать эволюцию как «наследование с изменениями». Разумеется, собственные представления Дарвина о механизмах наследования были очень далеки от истины. Но идея наследования начала витать в воздухе, а после того, как к ней прибавилось понятие мутации, многие ученые начали осознавать, что перед ними может быть ключ к объяснению эволюционных изменений. Поначалу исследовалась каждая возможность: от возможного влияния «мутационного давления» (частоты появления мутаций) на эволюционные процессы до понятия «счастливых уродов» (спонтанной крупной генетической реорганизации), от которых могли происходить целые виды. Лишь немногие из этих первых теорий эволюционных изменений были дарвинистскими по сути, то есть строились на понятии постепенного естественного отбора. Однако через некоторое время на передний план вышла технология математического моделирования поведения генов в популяции, и специалисты по генетике количественных признаков (такие как Сьюэл Райт в Америке и Рональд Фишер в Англии) начали понимать, как генетические фонды различных видов могут реагировать на внешние факторы отбора.

Возникновение этого нового подхода стало возможным благодаря изучению самих генов. Уже в начале XX века ученые начали представлять гены как бусины, нанизанные в определенной последовательности на хромосомы — волокнистые структуры, которые становятся заметными в клетках перед их делением. Гены располагались в хромосомах в строго определенных местах и имели альтернативные версии, называемые аллелями. Конъюгация двух хромосом (по одной от каждого родителя) объясняла существование явлений доминантности и рецессивности, отмеченное еще Менделем. Доминантный аллель, расположенный на определенном месте, подавлял влияние своего рецессивного двойника. Для проявления рецессивного фенотипа (строения тела) в потомстве оба родителя должны были иметь одинаковые аллели. Кроме того, почти сразу же стало очевидно, что большинство фенотипических характеристик кодируется более чем одним геном, а каждый ген отвечает более чем за одно свойство.

Наиболее убедительной из новых концепций, объясняющих влияние поведения генов в популяции на эволюционный процесс, была введенная Сьюэлом Райтом идея «адаптационного ландшафта». Генетический фонд одной популяции состоит из множества тысяч генов и, соответственно, имеет огромное количество аллелей. Райт предположил, что при определенном сочетании факторов внешней среды некоторые комбинации аллелей окажутся более выгодными, чем другие, и позволят своим «приспособленным» владельцам более эффективно выживать и размножаться по сравнению с менее одаренными природой собратьями. Он создал математические модели, похожие на топографические карты, в которых более приспособленные генотипы были собраны в кластеры на вершинах, а менее удачные населяли долины. Следуя этой аналогии, задачей каждого вида было максимизировать горную долю популяции и минимизировать количество жителей долин. Ключом к достижению этой цели был естественный отбор. Многие популяционные генетики не только признали концепцию Райта, но и начали развивать ее таким образом, которого сам автор не предполагал. Но главным ее результатом стало формирование четкой связи между частотой генов в популяции и естественным отбором. Эту теорию в 1930-х годах назвали новым эволюционным синтезом.

К развитию новой синтетической теории эволюции приложили руку многие ученые, но одно имя следует выделить особо — Феодосий Добржанский. Его блестящий труд «Генетика и происхождение видов», опубликованный в 1937 году, стал первым полным описанием принципов нового эволюционного синтеза. Добржанский, натуралист старых взглядов и одновременно талантливый и оригинальный генетик, работал в Колумбийском университете как раз неподалеку от Американского музея естественной истории в Нью-Йорке. Несмотря на то что он был глубоко убежден в ключевой роли видов в природе и в важности дрейфа генов (красивое название для случайных мутационных погрешностей), он также не сомневался в преимущественной силе естественного отбора, проявившейся при формировании жизни на Земле. Он видел эволюцию как медленный, последовательный и долгий процесс, состоявший в основном из накапливания в поколениях организмов небольших генетических изменений и возникновения новых комбинаций уже существующих аллелей. Поступательные изменения, возникающие от одного поколения к другому, подчинялись безжалостному естественному отбору — слепому процессу, не направленному на получение конкретного результата, но происходившему, когда более приспособленные особи оставляли больше потомства, чем их чуть менее удачливые родичи.

С изменениями среды менялись и факторы, обеспечивающие определенным генотипам более эффективное размножение. Эволюция — это гибкий, но не прекращающийся процесс, постоянно оптимизирующий живые существа под среду их обитания. С такой точки зрения изменения в генеалогии казались неизбежными, потому что либо окружающие условия менялись сами по себе, либо конкуренция между особями выявляла тех, кто был адаптирован к среде наилучшим образом. Наконец, что самое важное, процессы, происходящие внутри вида, можно было экстраполировать для объяснения эволюционных явлений более высокого уровня, таких как появление новых видов и более крупных групп, например китов, летучих мышей или приматов.

В 1942 году орнитолог из Американского музея естественной истории Эрнст Майр выпустил еще одну великую книгу «Систематика и происхождение видов», которая дополнила работу Добржанского с систематической точки зрения. Он указал на то, что Дарвин в своем знаменитом труде 1859 года, по сути, вовсе не рассматривал происхождение видов. Майр подчеркивал важность естественных скачков, которые делают виды и «высшие таксоны» (семейства, отряды и т.д.), а также вводил понятие географического видообразования. Эта концепция предполагала, что новые виды могли возникать в результате разделения старого вида по географическому признаку, к примеру, когда изменившая течение река или поднявшийся уровень моря изолировали одну из популяций. Изоляция на уровне видов вела к инновации, особенно у сложных позвоночных, таких как млекопитающие. Но и в этом случае главной движущей силой был естественный отбор.

Еще через два года палеонтолог Джордж Гейлорд Симпсон, работавший все в том же музее, свел все открытия в своей дисциплине воедино в книге «Темпы и формы эволюции». Он утверждал, что «адаптационный ландшафт» Райта был скорее похож на бурное море. Это означало, что природе постоянно приходится поддерживать баланс между существами, находящимися на гребне волны и у ее основания. Кроме того, иногда волна могла разделиться надвое и разнести один вид в противоположных направлениях, создавая таким образом новые виды. Главная идея работы Симпсона (как и Дарвина и Ламарка до него) заключалась в том, что виды представляли собой динамичные структуры, которые возникали и исчезали с течением времени. Вид мог существовать в пространстве, но для времени он являлся лишь мимолетным воспоминанием, которое быстро стирала с лица Земли неумолимая сила естественного отбора.

Подобный подход, разумеется, создавал определенные трудности для палеонтологов. Ведь, если виды постоянно меняются, как выделять их из имеющихся в нашем распоряжении окаменелостей и как описывать прошлое на их основании? Но редукционизм нового эволюционного синтеза казался настолько привлекательным, что никто на тот момент даже не задумывался о подобных чисто практических проблемах. Более того, палеонтологам больше не нужно было жаловаться на прискорбную неполноту имеющихся в их распоряжении материалов, ведь новый эволюционный синтез специально оставлял в палеонтологической летописи удобные пробелы. Казалось, что проблемы, которые испытывали палеонтологи, пытаясь впихнуть новый вид в существующую иерархию, ушли в прошлое. Итак, благодаря усилиям Добржанского, Майра, Симпсона и многих других к концу 1940-х годов новая синтетическая теория стала в англоязычных странах доминирующей в эволюционной биологии — во всех ее дисциплинах, кроме палеоантропологии. На тот момент это была закрытая наука, которой в основном занимались анатомы и которая почти целиком состояла из авторитетных высказываний в полном теоретическом вакууме. Устаревшая и далеко не универсальная схема Вайденрайха была в палеоантропологии единственной более или менее достоверной попыткой описания человеческой эволюции.

Возвращение к раскопкам

Ни одно из этих событий не помешало поискам останков древних гоминидов. За 10 лет после того, как научное сообщество (пускай и неохотно) признало Australopithecus africanus, Реймонд Дарт не сделал ничего, чтобы подкрепить свою находку новыми фактами. Но в 1936 году врач и палеонтолог Роберт Брум объявил о найденном им довольно деформированном черепе взрослого человека примерно того же типа. Череп был обнаружен в еще одном известняковом карьере, на этот раз в пещерах Стеркфонтейн, располагавшихся куда ближе к Йоханнесбургу, чем Таунг. Брум полагал, что кости животных, найденные рядом с черепом, указывали на более раннее происхождение, чем у австралопитека, и поэтому дал своей находке собственное имя — А. transvaalensis, в честь Трансвааля, провинции, в которой она была раскопана. Однако вскоре он изменил свое мнение и отнес владельца черепа к новому виду, назвав его плезиантропом («близким к человеку»). Как бы там ни было, Брум верил, что у него в руках находится подтверждение идей Дарта. Он удвоил свои усилия по поиску окаменелостей и в 1938 году обнаружил еще один частично сохранившийся череп — на этот раз в Кромдрае, рядом со Стеркфонтейном. Этот образец отличался от предыдущих находок крупными зубами и массивным лицом. Находка была названа Paranthropus robustus (массивный парантроп).

Находка из Кромдрая совпала по времени с визитом в Южную Африку американского палеонтолога, сотрудника Американского музея естественной истории Уильяма Кинга Грегори и его коллеги-стоматолога Мило Хеллмана. Эти нейтральные наблюдатели ни секунды не сомневались в значимости находок, сделанных Брумом и Дартом, и на местном собрании объявили, что древние обладатели обнаруженных останков «в структурном и генетическом смысле являлись двоюродными родственниками современного человека». Иными словами, это были древние предки человека, промежуточное звено между ископаемыми обезьянами миоцена (эпохи перед плиоценом) и современными людьми. В работе, выпущенной в 1939 году, Грегори и Хеллман формально отнесли их к семейству гоминидов. Эта работа послужила удобным основанием для публикации Брумом в 1946 году собственной монографии, содержащей выводы относительно найденных им останков (к этому моменту его коллекция пополнилась несколькими посткраниальными костями, частями черепа и зубами). Брум уверенно заявлял, что его австралопиты (как их иногда называют и сегодня) ходили на двух ногах и, несмотря на крупные лица и большие зубы, имели вполне современную зубочелюстную систему. Что еще важнее, у них имелись укороченные клыки, такие же, как те, которые пытался подделать создатель пилтдаунского человека. Их мозг был небольшим, но зато почти человеческие кисти рук указывали на возможность создания орудий. Проведя анализ костей, Брум заключил, что австралопитеки жили на открытой местности в эпоху плиоцена. Этот вывод более или менее подтверждается современной датировкой, в соответствии с которой возраст массивного парантропа из Кромдрая составляет чуть менее 2 миллионов лет. «Грацильный» австралопитек из Стеркфонтейна, обладавший не таким мощным телосложением, жил еще раньше.

Но британские светила палеоантропологии по-прежнему не были впечатлены этими достижениями, по крайней мере до тех пор, пока в 1947 году Южную Африку не посетила восходящая звезда их дисциплины, профессор анатомии Оксфордского университета Уилфрид Ле Грос Кларк. Сначала он скептически относился к доводам Брума, но тому удалось довольно быстро его переубедить. Вернувшись в Англию, Кларк успешно доказал своим коллегам (кроме анатома Солли Цукермана, бывшего по иронии судьбы выходцем из ЮАР), что австралопитеки на самом деле являлись ранними гоминидами. Однако единственное исключение оказалось достаточно существенным. Цукерман, который использовал свои знания по человеческой анатомии в основном для разработки бомб, позволявших как можно быстрее и эффективнее разрывать людей на кусочки, много лет работал научным консультантом британского правительства. Когда в 1960-х годах я пришел в палеоантропологию, она еще не отошла от губительного влияния Солли Цукермана.

Сам Кларк был интересной фигурой и одним из немногих анатомов, занимавшихся пароантропологией, которых интересовало не только то, чем они занимались, но и как именно они это делали. Кларк понимал, что, анализируя ископаемые останки, анатом считал себя обязанным дать полную характеристику вида, с которым он имел дело, а уже затем выявить его взаимосвязь с другими видами.

Тем не менее для этой проблемы Кларк предлагал решение, лежащее исключительно в плоскости анатомии. Он считал, что аналитик не должен излишне увлекаться индивидуальными характеристиками того или иного ископаемого объекта, но вместо этого обязан рассматривать его «общий морфологический паттерн». Это звучало бы очень разумно, если бы хоть кто-то во времена Кларка (да если уж на то пошло, и в наше время) знал, что этот паттерн означает. В понятии общего морфологического паттерна нет ни одного признака, который можно охарактеризовать, рассчитать или сравнить с чем-то еще. На практике морфологический паттерн сводится к общему впечатлению, которое находка производит на исследователя. Но анатомия всегда придерживалась подобного modus operandi — оставить экспертам лишь их собственное мнение и дать возможность описывать его с высоты научного авторитета.

Еще четыре человеческие окаменелости. Слева сверху, череп ребенка из Таунга, ЮАР, принадлежащий виду Australopithecus africanus. Справа сверху, череп взрослого A. Transvaalensis из Стеркфонтейна, ЮАР. Слева снизу, череп XII из Чжоукоудяня, Китай, принадлежащий виду Homo erectus. Справа снизу, часть черепа Paranthropus robustus из Сварткранса, ЮАР. В масштабе. Иллюстрации Дона Макгрэнэгана. Рисунок снизу слева выполнен Дианой Саллес

Разумеется, к концу 1940-х годов подобные субъективные суждения продвинули палеоантроплогию (и палеонтологию в целом) далеко вперед. Новые находки в Стеркфонтейне быстро укрепили Брума в мнении о том, что перед ним были останки «древнего человека, лишь немногим более примитивного, чем питекантроп». Более того, в расположенном поблизости Сварткрансе обнаружилось еще больше костей массивных парантропов, которых Брум в честь их крупных зубов окрестил Paranthropus crassidens. К 1949 году в Сварткрансе нашли несколько челюстей гоминидов более легкого сложения. Брум и его коллега Джон Робинсон назвали их древних обладателей Telanthropus capensis («людьми с мыса») и предположили, что этот новый род может означать «непосредственный переход от человекообразных обезьян к истинному человеку», так как он, предположительно, жил раньше европейского Homo heidelbergensis.

Новые окаменелости, виды и названия в буквальном смысле вырастали как грибы в известняковых пещерах вокруг Йоханнесбурга, и вскоре сам Дарт заинтересовался останками, найденными в шахте в районе Макапансгат к северу от города. Проведенная в 1946-1947 годах проверка показала, что отвалы горных пород, оставшиеся после добычи известняка, содержали фрагментарные останки нескольких гоминидов с более изящным строением тела. Дарт назвал их Australopithecus prometheus, так как по ошибке посчитал, что почернение многих костей означает следы огня. Более того, он пошел еще дальше. Сломанные кости австралопитеков и других млекопитающих напомнили ему раздробленные черепа из Чжоукоудяня, которые Вайденрайх считал остатками каннибалистических пиршеств. И тут Дарт отдался на волю воображения. По его мнению, обломки костей были свидетельством того, что на этом месте австралопитеки убивали, разделывали и готовили себе подобных. Он приписал австралопитам «остеодонтокератическую» (то есть основанную на костях, зубах и рогах) культуру, в которой эти материалы использовались для создания орудий (костяных топоров, пил из зубов и ножей с лезвиями из рога). Для австралопитеков, видимо, уже были характерны некоторые базовые принципы человеческой природы, так как «хотя человечество и дополнило остеодонтокератическую культуру с ее физиологической направленностью камнем и металлом, мы так и не сумели полностью освободиться... от влияния костей, зубов и рогов». В этот момент и родился образ, перенесенный Робертом Ардри на страницы книги, а Стэнли Кубриком — на киноэкран; образ древних гоминидов как размахивающих дубинами «убийц и пожирателей плоти» (по мнению Дарта), чья неукротимая жестокость «залила первые страницы истории человечества кровью и яростью».

У этого сценария есть только один недостаток: в нем нет ничего, кроме драматичной фантазии. При ближайшем рассмотрении следы огня исчезают, кости оказываются сломанными в результате естественных процессов, а наиболее правдоподобным объяснением для концентрации костей в Макапансгате является деятельность дикобразов, которые иногда питаются падалью и могли затаскивать кости мертвых гоминидов в свои гнезда. На самом деле гоминиды вряд ли могли быть кровожадными убийцами. Это были небольшие и в основном беззащитные существа с короткими зубами, куда чаще сами становившиеся жертвами хищников, вероятно в основном леопардов, что доказывает череп молодого австралопитека из Сварткранса с двумя аккуратными круглыми дырочками — как раз такими, которые могли оставить нижние клыки крупной кошки.

За пределами Африки

Новые теории появлялись и исчезали, но окаменелости оставались неизменными. Благодаря находкам, сделанным в Южной Африке, к середине XX века палеонтологическая летопись человечества начала принимать ту форму, которая существует и по сей день. Ранние двуногие с небольшим объемом мозга и крупными лицами проживали в Африке в эпоху плиоцена. Китайские и яванские формы, превышавшие их по росту и размеру мозга, развились позднее. Обладавшие крупным мозгом неандертальцы (и жившие чуть ранее обладатели черепов, найденных в английском Суонскомбе и немецком Штайнхайме) сосуществовали в Европе с первыми современными людьми. Правда, вскоре на ближайшем к современности конце этой временной шкалы обнаружились неясности. В начале 1930-х годов английский археологом Дороти Гаррод было найдено некоторое количество ископаемых останков гоминидов в пещерах Схул и Табун, расположенных рядом друг с другом на обращенной к морю стороне горы Кармель, в то время принадлежавшей Палестине. Обе пещеры сформировались в период последнего межледниковья, и в обеих были обнаружены каменные орудия культур ллевалуа и мустье, аналогичные тем, которые примерно в то же время производились неандертальцами в Европе. Женский скелет и фрагмент массивной челюсти из пещеры Табун выглядели вполне по-неандертальски, но вот несколько гоминидов из захоронения в Схуле имели совершенно иной внешний вид. Их черепные коробки были более высокими и округлыми, чем у неандертальцев, они имели уникальную структуру надбровных дуг, а их лица, хотя и вытянутые вперед, не имели типичной для неандертальцев раздутой средней части.

Гоминиды из обеих пещер были описаны в 1939 году антропологом из Беркли Теодором Маккауном совместно с анатомом сэром Артуром Китом. Из их совершенно противоречивых выводов очевидно, что оба ученых по-разному оценивали находки, но в конце концов сошлись на их принадлежности к одному весьма вариативному виду, которому они дали имя Palaeoanthropus palestinensis. Забираясь все дальше и дальше в дебри собственных рассуждений, они заявляли, что совершенно невероятная степень вариативности кармельской популяции могла объясняться «эволюционной агонией», в ходе которой «генетический состав гоминидов оставался нестабильным и пластичным». В качестве еще одного объяснения предлагалась «гибридность, то есть слияние двух отличных друг от друга народностей или рас». Эти две версии до сих пор остаются основными при обсуждении гоминидов из Схула (и иногда из Табуна). Однако расхождения во мнении между Маккауном и Китом подтверждают, как важно учитывать при анализе окаменелостей и другие факторы, помимо анатомических (в данном случае в роли таких факторов выступили каменные орудия). Казалось бы, ученые должны были усвоить этот важный урок, однако многие палеоантропологи до сих пор о нем забывают.

Еще три человеческие окаменелости. Слева сверху: череп из Штайнхайма, Германия. Слева снизу: череп неандертальца из пещеры Табун, Израиль. Справа: череп V из пещеры Схул, Израиль. В масштабе. Иллюстрации Дона Макгрэнэгана

Популяционное мышление

Высокая скорость обнаружения и описания новых останков ископаемых гоминидов в первой половине XX века в сочетании с полной незаинтересованностью палеоантропологов в соблюдении норм систематики привели к возникновению огромного количества видовых и родовых названий. Казалось, будто каждой новой обнаруженной кости для последующего ее анализа нужно было присвоить собственное родовое и видовое имя, как имя и фамилию обычному человеку. К концу 1940-х окаменелые останки гоминидов описывали с использованием 15 различных родовых наименований, что создавало впечатление невероятного разнообразия в этом все еще относительно малоизвестном семействе.

Одним из ученых, которые не купились на этот трюк, был Феодосий Добржанский. Его интеллектуальное детище — новая синтетическая теория эволюции основывалась на концепции, которую его коллега Эрнст Майр называл популяционным мышлением. Многие ранние генетики рассматривали виды всего лишь как группы признаков, наследственность которых можно было изучать. С другой стороны, традиционная систематика считала вид определенным типом организмов. Популяционное мышление представляло собой третий подход, в рамках которого вид определялся как группа особей, обладающая репродуктивной целостностью. При этом было неважно, как представители вида выглядят в человеческих глазах. Иными словами, как мы уже обсуждали ранее, особи не принадлежали к одному виду потому, что выглядели одинаково. Они выглядели одинаково потому, что принадлежали к одному виду. Более того, многие виды являлись политипичными, то есть делились на различные географические варианты, которые потенциально могли скрещиваться между собой, но не имели такой возможности в связи с особенностями среды. Такие местные вариации, или подвиды, являлись основой эволюционных изменений и сырьем, из которого формировались новые виды.

В 1944 году Добржанский использовал этот же подход для анализа останков гоминидов (несмотря на то что он вряд ли когда-либо видел хотя бы одну кость ископаемого человека) и пришел к весьма убедительным выводам. В частности, он заявлял, что «различия между пекинскими и яванскими людьми находятся в диапазоне различий, существующих между современными человеческими расами». Кроме того, он объяснял находки на горе Кармель гибридизацией между неандертальцами и современными людьми — подвидами, существовавшими в разных регионах, но в итоге вступившими в контакт в Палестине. Отсюда Добржанскому оставался всего один шаг до вывода о том, что «морфологическая разница между неандертальцами и современными людьми в семействе гоминидов скорее равна разнице между расами, чем между видами». Установив этот факт (по крайней мере для себя), Добржанский перешел к сравнению двух, по его мнению, основных моделей человеческой эволюции.

«Классическая» модель (основанная на бессмысленном умножении количества новых родов и видов) представляла собой «дерево со множеством ветвей, в котором известные науке ископаемые останки представляли ствол». Второй моделью было «параллельное развитие рас» Вайденрайха. В итоге Добржанский делает вывод — ожидаемый, учитывая его готовность включить множество разнообразных морфологических вариаций в единый вид, — что обе модели не имеют научного значения, так как вся эволюция человека со времен яванских австралопитеков происходила в границах одного политипичного вида. В частности, Добржанский предположил существование большого количества сложных региональных вариаций и гибридизации в эпоху плиоцена. Причесывая все морфологическое разнообразие под одну гребенку, он создавал основу для заблуждения, которое будет преследовать палеоантропологов в течение долгих лет.

Глава 4. Синтез и человек умелый

Если бы меня попросили назвать один год, имевший наибольшую важность для истории палеоантропологии в XX веке, я бы без всяких сомнений выбрал 1950-й. Феодосий Добржанский высказал свою идею нового синтеза еще в 1944 году, но в то время шла война, так что она большей частью осталась незамеченной. Тем не менее подход Добржанского к человеческой эволюции опередил свое время, а конец Второй мировой войны всего через год после публикации его работы тоже во многом означал начало новой эры для палеоантропологии. В 1948 году постаревший, но все еще активный Артур Кит выпустил монографию под названием «Новая теория человеческой эволюции», которое, однако, мало соответствовало ее содержанию. Если эту работу еще за что-то и помнят, то лишь за ее смутный антисемитизм. На сцену палеоантропологии пришло время выйти новым персонажам.

Лидером этого нового поколения антропологов был Шервуд Уошберн. Получив стандартное гарвардское образование в 1930-х годах, в 1940 году Уошберн начал работать с Добржанским в Колумбийском университете и с энтузиазмом воспринял новую синтетическую теорию эволюции. Благодаря трудам новообращенного Уошберна синтетическая теория наконец-то распространилась и на палеоантропологию. В 1950 году Добржански и Уошберн (в тот момент уже работавший в Чикагском университете) совместно организовали конференцию в лаборатории Колд Спринг Харбор на Лонг-Айленде. Эта международная встреча, проходившая под торжественным названием «Происхождение и эволюция человека», собрала вместе светила палеоантропологии и связанных с ней наук, включая трех гигантов синтетической теории. На конференции выступило множество блестящих ученых, но одна из лекций оказалась не просто сенсацией, а одной из важнейших вех в истории палеоантропологии. Удивительно, но прочел ее не палеоантрополог. Автором стал орнитолог Эрнст Майр.

Майр великолепно владел ораторским искусством и обладал прекрасным письменным слогом (хотя в печатной версии его речи и заметны следы спешки), поэтому он не стал ходить вокруг да около. В предельно ясных выражениях он сообщил собравшимся, что запутанная картина человеческой эволюции, составленная из десятков новых родов и видов, абсолютно неверна. Теоретические и морфологические критерии, которыми пользовались анатомы для их характеристики, были подобраны неправильно. К примеру, если взять плодовых мушек двух разных видов и увеличить их до размеров человека, они будут гораздо менее похожи друг на друга, чем представители двух любых существующих видов приматов. То же самое можно было сказать и об ископаемых останках гоминидов.

Какой бы неуместной ни была эта метафора, она задела нужные струны в душах слушателей, которые прекрасно осознавали, насколько тонок лед теоретических рассуждений, по которому они пытались ходить. Таким образом, Майр подготовил аудиторию к своему главному заявлению о том, что разнообразия родов и видов гоминидов попросту не существовало. Кроме того, ее и не могло существовать, так как наличие материальной культуры настолько расширяло экологическую нишу гоминидов, что в экосистеме не нашлось бы места для сосуществования двух или более человеческих видов.

Все эти теоретические и практические рассуждения Майр свел к необходимости объединить все известные ископаемые останки гоминидов в рамках единой политипичной линии наследования. Он выделял в этой линии всего три вида, объединенных общим родом Homo. Согласно теории Майра, Homo transvaalensis (австралопитек) являлся предком H. erectus (питекантропов, синантропов и т.д.), который, в свою очередь, эволюционировал в H. sapiens (включая неандертальцев). Вот так выглядела общая картина.

Тем не менее Майр чувствовал, что все не может быть настолько просто, а потому задавался вопросом: почему, в отличие от других высокоразвитых семейств млекопитающих, гоминиды не породили множество видов? «Какая причина препятствовала гоминидам создавать новые виды, несмотря на их эволюционный успех?» — вопрошал он. Собственный гениальный ответ Майра на этот вопрос снова отсылал его к «экологическому разнообразию человека». Майр заявлял, что специализацией людей было отсутствие всякой специализации. «Человек занимает больше экологических ниш, чем любое известное нам животное. Если одному виду принадлежат все экологические ниши, открытые для рода Homo, то совершенно очевидно, что новые виды не могут возникнуть» (выделение автора). Майр также отметил еще одну характерную для человека черту, которая, по его мнению, подтверждала теорию о филогенезе как о бесконечном движении Homo sapiens из прошлого к современности. «Люди крайне нетерпимы к конкурентам, — говорил Майр, — и уничтожение неандертальцев захватчиками-кроманьонцами — это только один пример».

После выступления Майр отвечал на вопросы аудитории. Когда один из слушателей (не палеоантрополог) спросил его, как можно толковать существенные морфологические различия между ископаемыми останками гоминидов в рамках одного вида, Майр дал блестящий ответ: «Род невозможно описать и ограничить исключительно на морфологических основаниях, так как у него отсутствуют абсолютные характеристики». В тот момент никто не посчитал себя вправе ему возразить. Никто не смог указать ему на очевидную проблему — что морфология была единственным признаком, с которым могли работать палеоантропологи, и хотя теоретически он был прав относительно отсутствия «абсолютных родовых характеристик» (что бы это ни значило), практически род ископаемых останков все равно определялся по их морфологическим свойствам. Никто также не предположил, что нетерпимость к конкурентам может быть специфической чертой Homo sapiens, отличающей его от ближайших родственников. Никто вообще не поставил под сомнение отвлеченные и довольно спорные рассуждения Майра ни во время выступления, ни в течение нескольких лет после публикации его провокационной речи.

Причиной такого слепого принятия критики почти наверняка стал тот факт, что яркое выступление Майра заставило немногочисленную элиту палеоантропологии заняться так необходимым ей самоанализом. Палеоантропологи начали понимать, что и они сами, и их предшественники (за исключением, возможно, лишь Франца Вайденрайха) все это время действовали в теоретическом вакууме, не задумываясь о процессах, которыми объяснялись истории об окаменелостях, или о месте их базовых предпосылок в общей картине эволюции всего живого. Затем Майр, уверенный в себе создатель синтетической теории, дал им полный и логичный анализ их собственной науки. В этом анализе были и морфология, и эволюционный процесс, и систематика, и теория возникновения видов, и экология — те ключевые факторы, которые палеоантропологи все это время игнорировали и за которые сейчас чувствовали свою вину. Майр предложил им убедительное и последовательное видение человеческой эволюции, и, не имея альтернативного варианта, они могли лишь капитулировать перед ним. Оказавшись в подобной неудобной эпистемологической ситуации, никто даже не заметил, что сценарий, предложенный Майром, имеет лишь очень отдаленную связь с палеонтологической летописью.

Единственным англоязычным палеоантропологом, отказавшимся сдаваться на милость Майру, был молодой помощник Роберта Брума Джон Робинсон. Он отмечал, что морфологическая гетерогенность между грацильными и массивными австралопитеками, а также некоторые сходные черты южноафриканских и ранних яванских материалов указывали на как минимум две линии гоминидов, существовавших параллельно друг другу в плиоцене или начале плейстоцена. Майру пришлось согласиться с доводами Робинсона, и хотя это согласие и было опубликовано в журнале, которого палеоантропологи не читали, после этого случая всем им пришлось согласиться с тем, что массивные австралопитеки выпадали из схемы Майра. В результате родовое имя Australopithecus продолжало использоваться для всех грацильных австралопитеков (а некоторые палеоантропологи, в основном Робинсон, по-прежнему называли массивных австралопитеков парантропами). Кроме того, сам Робинсон использовал термин «телантроп» для обозначения загадочных останков гоминидов с очень легким строением из Сварткранса. Точно такие же останки к тому моменту были обнаружены и в одной из пещер Стеркфонтейна. Там же в середине 1950-х годов стали находить грубо обработанные каменные орудия.

Но на этом все и закончилось. После памятного 1950-го года все англоязычные палеоантропологи встали под знамена Майра и признали, что после периода существования австралопитеков (а возможно, и в течение него) эволюция гоминидов представляла собой прогрессивную модификацию одной центральной линии. В какие-то моменты времени она могла состоять из нескольких географических вариантов, но все они были связаны друг с другом генетическим обменом и подчинялись единой тенденции — медленным и долгим эволюционным изменениям под воздействием естественного отбора, который действовал немного по-разному в разных частях света, но при этом никогда не проявлял себя настолько сильно, чтобы привести к возникновению новых видов. Изменения подобного рода удобно было отслеживать по эволюции отдельных черт (мозга, стопы или желудка), не обращая внимания на виды, которым такие черты принадлежали.

Тем не менее вопрос морфологии оставался открытым. Даже в 1950-х годах палеонтологическая летопись гоминидов уже демонстрировала значительное анатомическое разнообразие, увидев которое исследователи любых других групп млекопитающих (не имеющих «деспециализации») с готовностью бы признали в них наличие нескольких разных видов. Однако у палеоантропологов имелся готовый ответ на этот вопрос — они его попросту игнорировали.

В течение почти 10 лет после выступления Майра мало кто отваживался вообще использовать видовые наименования. Типичная для того периода диаграмма человеческого филогенеза выглядела так: бесформенный набросок всего семейства гоминидов и куски географических карт, на которых были подписаны места обнаружения отдельных образцов (Мауэр, Ла-Шапель или Брокен-Хилл). Именно они стали де-факто объектами изучения палеоантропологии. Эволюционные взаимоотношения между ними обсуждались с надменной важностью, так как для участников таких дискуссий не имело значения, к каким видам принадлежали обнаруженные останки.

С учетом обстоятельств это игнорирование формальных зоологических наименований и видов, которые они обозначали, было вполне объяснимым. Более того, данную тенденцию нельзя назвать абсолютно плохой. Сейчас она кажется скорее фазой, которую палеоантропология должна была пройти. Как верно отметил Майр, огромное количество формальных зоологических наименований, созданных для описания сравнительно небольшой коллекции окаменелостей, плохо соотносилось с действительностью. Перед тем как сформировать рациональный взгляд на вещи, ученым нужно было расчистить место. Именно это и произошло, и пускай представление о разнообразии видов в рамках семейства гоминидов вернулось в палеоантропологию через некоторое время, оно было ограниченным. Ученым разрешалось давать новые имена находкам, если те были действительно уникальными, однако на предложение новых названий уже известным окаменелостям или на использование при их описании старых видовых наименований существовало табу.

Критика Майра не только привела к таксономической чистке, но и обеспечила гораздо более точное толкование палеонтологической летописи гоминидов. В качестве примера можно привести аналитическую работу о неандертальцах, опубликованную в 1951 году сотрудником Чикагского университета Ф. Кларком Хауэллом. К тому моменту Британский музей естественной истории еще не опубликовал официального заявления о том, что «останки» хранящегося в нем пилтдаунского человека являются подделкой, однако в научных кругах уже было известно, что химический анализ подтвердил разное происхождение черепа и челюсти. По этой причине рассуждения Хауэлла были свободны от любых пилтдаунских заблуждений. Работа Хауэлла была проникнута духом синтетической теории. В своем труде он описывал единую эволюционную европейскую эволюционную линию, начинавшуюся с Мауэра, проходившую через Суонскомб в Англии и Штайнхайм в Германии и завершавшуюся «ранними неандертальскими» находками, обнаруженными в каменоломнях Саккопасторе в Италии и в немецком Эрингсдорфе (эрингсдорфский череп был описан Вайденрайхом еще до отъезда в Китай). Ранние неандертальцы появились в период последнего межледниковья (Рисс-Вюрм) и обладали менее выраженными неандертальскими характеристиками, чем произошедшие от них «классические» западноевропейские формы последнего ледникового периода (включая те, останки которых были найдены в Ла-Шапели, Ла-Ферраси и Фельдхофере).

Хауэлл также предположил наличие некоей географической тенденции, выражавшейся в более легком строении тела на востоке и более выраженных классических чертах на западе. Сложив все эти элементы воедино, можно получить сценарий, по которому ранние неандертальцы из Восточной Европы и Леванта стали предками современных Homo sapiens, а переходящим звеном между ними являлись формы с горы Кармель. Затем новый вид распространился на запад и вытеснил своих далеких родственников — классических неандертальцев.

Вся эта эволюционная деятельность проходила под влиянием резких перепадов климата, характерных для эпохи ледников. В теплый межледниковый период неандертальцы были распределены по Европе более или менее равномерно. Похолодание в начале Вюрмского оледенения разделило западную и восточную популяции, так как выжить на территории между ними было невозможно. Это привело к тому, что у двух популяций начали развиваться разные характеристики. Суровый климат и безжалостный естественный отбор (а также, вероятно, некоторый дрейф генов) на севере и западе привели к возникновению классической неандертальской морфологии, в то время как в более мягком южном климате естественный отбор был не таким строгим, а изменения менее выраженными.

Если разделить историю палеоантропологии на несколько периодов, то Хауэлла с его вдумчивым анализом неандертальцев можно считать провозвестником современной эпохи. Для сегодняшних специалистов почти все, что было написано до знаменитого выступления Майра, кажется несколько архаичным, а вот работа Хауэлла, созданная в духе синтетической теории, указывает путь в будущее. На ее страницах морфология, время, география, климат и процессы (важность которых для антропологии особенно подчеркивалась Майром) были объединены в цельную и всеохватывающую концепцию эволюции неандертальцев. Это был абсолютно новый и необычный подход. Люди любят истории, и у Хауэлла получился отличный рассказ. Тем не менее в течение последующих десятилетий не все коллеги Хауэлла были в состоянии так же тонко чувствовать исторический процесс.

Радиоуглеродная датировка

Метод радиоуглеродной датировки разработал специалист по физической химии из Чикагского университета Уиллард Ф. Либби в 1950 году. Палеоантропологи впервые получили возможность не просто оценивать хронологическую очередность останков, но и определять их возраст с точностью до веков. Как и большинство более поздних способов «абсолютной» датировки, радиоуглеродный метод основывался на феномене радиоактивности — явлении, при котором определенные нестабильные атомы самопроизвольно распадаются с постоянной и измеримой скоростью. Эта скорость называется периодом полураспада определенного элемента и рассчитывается как период времени, в течение которого распадается половина атомов, содержащихся в любом образце. Радиоуглеродный анализ базируется на распаде изотопа 14С, нестабильной формы углерода, которая в течение жизни любого организма составляет строго определенную долю от всего содержащегося в нем углерода. После смерти 14С перестает обновляться и его доля в общем объеме углерода снижается. Определив объем 14С в образце и его соотношение с общим количеством углерода, можно определить, сколько времени прошло со смерти организма.

Радиоактивный углерод имеет достаточно короткий период полураспада — 5730 лет. Соответственно, радиоуглеродную датировку можно применять лишь к образцам не старше 40-50 тысяч лет (то есть относящимся примерно к позднему плейстоцену). Более старые образцы содержат недостаточный для анализа объем 14С. Более того, в самом начале использования этого метода для получения точных данных нужно было уничтожить большой кусок исследуемого материала. Вот почему сами окаменелые останки никогда не датировались. Вместо этого датировке подвергались материалы, найденные вместе с ними. Самым популярным из них был и до сих пор является древесный уголь. В последние годы появились методы, позволяющие анализировать крошечные образцы материалов, поэтому сегодня более сложные способы радиоуглеродной датировки применяют и к самим окаменелостям или, к примеру, к частицам угля, содержащимся в красках из наскальных рисунков. Тем не менее главным условием до сих пор является наличие в образце органического материала, и это условие не всегда легко соблюсти.

Одним из первых мест, в которых был применен метод радиоуглеродной датировки, стала классическая палеолитическая стоянка Абри Пату. Эта пещера, расположенная неподалеку от городка Лез-Эзи в Западной Франции, находится в самом центре региона, в котором сконцентрировано невероятное количество стоянок эпохи палеолита, равного ему нет во всем мире. Толстый слой осадочных пород в Абри Пату содержит артефакты и окаменелости, относящиеся почти ко всей первой половине верхнего палеолита. Вот почему это место оказалось идеальным для тестирования новой технологии датировки. Ориньякские слои на нижнем уровне осадочных пород сформировались от 30 до 34 тысяч лет назад, а слои, содержащие образцы культуры солютре и протомадленские артефакты, не старше 22 тысяч лет (хотя современный анализ дает им несколько больше). В итоге руководитель раскопок в Абри Пату гарвардский археолог Хэллэм Л. Мовиус предложил общую хронологию палеолита в Западной Франции, которая затем была доработана его коллегами. В общих чертах, верхний палеолит на юго-западе Франции начался немногим ранее 40 тысяч лет назад, когда в этот регион впервые пришли Homo sapiens. Примерно 28 тысяч лет назад ориньякская культура уступила место граветтийской, которая еще через 6000 лет была заменена в некоторых регионах культурой солютре, а в некоторых (в основном на востоке) продержалась дольше. Культура мадлен, известная своими произведениями искусства, пришла на смену солютре примерно 18 тысяч лет назад и продержалась еще около 7-8 тысяч лет. После этого потепление в конце последнего оледенения привело к росту лесов, которые вытеснили с пастбищ травоядных животных — главную пищу палеолитических охотников.

Артефакты типичной для неандертальцев культуры мустье из Западной Франции не поддавались радиоуглеродному анализу, так как точно определить какие-либо даты позднее 40 тысяч лет назад практически невозможно. Интересно, что дополнительно введенная шательперонская культура, существовавшая в Центральной и Юго-Западной Франции, а также на севере Испании между 40 и 44 тысячами лет назад, использовала как мустьерские, так и ориньякские технологии производства каменных орудий. Кроме того, ей часто, но не вполне обоснованно приписывают создание декоративных объектов. Однако можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что шательперонская культура не является недостающим биокультурным звеном между мустье и ориньяком. Во-первых, иногда артефакты явно мустьерского происхождения находят в более поздних слоях отложений, а во-вторых, в тех редких случаях, когда рядом с шательперонскими находками обнаруживаются останки людей, они всегда принадлежат неандертальцам.

Человек умелый

После 1950 года палеоантропологи притихли и присмирели — и тут на сцену вышел Луис Лики, аутсайдер науки, никогда не подчинявшийся канонической власти, которую выхолощенные интеллектуалы получили благодаря обладанию важными ископаемыми материалами и использовали в своих мелочных и недостойных целях (например, для объяснения эволюционного процесса). Харизматичный, энергичный и крайне уверенный в себе Лики родился в 1903 году в Кении в семье миссионеров и изучал археологию и антропологию в Кембридже. Будучи студентом, он интересовался древней историей Восточной Африки, но, судя по всему, ленился вникать в тонкости систематики. После семейного скандала, который помешал ему занять более или менее уважаемую должность в Британии, Лики стал куратором музея Кориндона в Найроби, будущего Национального музея Кении.

Десятки лет Лики и его новая жена Мэри, тоже археолог, прочесывали Восточную Африку в поисках останков ранних гоминидов и древних приматов. Бюджет у пары был невелик, и они часто действовали по наитию, на основании одной лишь уверенности в том, что предки человека должны были жить в этих местах. В конце концов, они сосредоточили свои усилия на ущелье Олдувай в Северной Танганьике, неподалеку от знаменитого кратера Нгоронгоро и кенийской границы. Еще с середины 1930-х годов Лики знал о каменных орудиях, которые в изобилии находили в стенах ущелья, и мечтал обнаружить останки гоминидов, создавших эти памятники истинной человечности.

Многие годы напряженные поиски четы Лики оставались бесплодными — им не попадалось ничего, кроме случайных зубов или обломков челюстей. В 1959 году оказалось, что вся кропотливая работа была не напрасной. Геологические отложения были видны на разломе ущелья, как слои на куске торта. Лики разделили эти слои на четыре зоны — от I до IV, начиная снизу. Исследуя один из участков в нижнем слое, который Лики многие годы считали стоянкой древних гоминидов, Мэри обнаружила великолепно сохранившийся череп гоминида без нижней челюсти. Находка больше всего напоминала останки массивных австралопитеков, раскопками которых занимался Джон Робинсон в Сварткрансе и которых он упорно продолжал называть парантропами. При этом череп был еще более массивным, имел крошечные резцы и клыки и огромные плоские премоляры и моляры, заставившие Луиса дать находке прозвище «Щелкунчик».

Три черепа гоминидов из Олдувайского ущелья. Слева: слой I, ОГ 5 — зинджантроп, образец, принадлежавший виду Parantropus boisei. Справа сверху: верхушка черепа Homo habilis из нижней части слоя И, ОГ 13. Справа снизу: череп из верхней части слоя II, ОГ 9, изначально сравнивавшийся с Homo erectus. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Олдувайские находки были потрясающим и беспрецедентным открытием, которое наконец-то обеспечило Восточной Африке достойное место на палеоантропологической карте. Тем не менее за радостью от открытия гоминида, создавшего олдувайские каменные орудия, скрывалось разочарование. Найденный череп не соответствовал ожиданиям Лики. Луис глубоко верил в популярную концепцию «человека-создателя», которая считала умение производить орудия труда базовым критерием человечности. По иронии судьбы он одновременно являлся и одним из немногих палеоантропологов, отрицавших теорию об австралопитеке как предке человека. Какое-то время Лики активно поддерживал историю вокруг пилтдаунского «эоантропа», но быстро сменил свои взгляды на более скептические. Он полагал, что род Homo уходит своими корнями глубоко в прошлое и много веков назад наши предки могли существовать параллельно с австралопитеками. Некоторое время Лири даже развивал теорию о том, что олдувайский австралопитек был убит и съеден «более совершенной формой человека», создавшей найденные поблизости каменные орудия, но затем ему пришлось заключить, что их автором был именно новый гоминид. Ему присвоили собственное родовое и видовое наименование — Zinjanthropus boisei.

Тем не менее находка, по отношению к которой Лики испытывал смешанные чувства, стала его пропуском к славе и (по тем временам) богатству. В отличие от скучных профессоров, рассуждавших об окаменелостях, найденных другими, уверенные в себе, обветренные экзотические герои Луис и Мэри Лики стали первыми палеоантропологами, добившимися международной известности. Даже Эжен Дюбуа, по стопам которого они шли, не имел в свое время подобной популярности. Такая публичность стала возможной во многом благодаря действиям Национального географического общества, которое ценило сенсационные истории и тут же начало финансировать исследования в Олдувае. Продолжения не пришлось долго ждать. Очень скоро в слое I, неподалеку от места обнаружения зинджантропа, были найдены кости ноги, а затем чуть ниже в том же слое — остатки кисти руки гоминида, большая часть левой ступни, осколки черепной коробки и, наконец, обломок нижней челюсти с прекрасно сохранившимися зубами. Удивительно, но они были совершенно не похожи на верхние зубы из черепа зинджантропа — нижние резцы были гораздо крупнее, клыки куда более плоские, а премоляры и моляры меньше. Было совершенно очевидно, что челюсть принадлежала другому виду.

Две зубные системы гоминидов из Олдувайского ущелья. Слева: часть челюсти Homo habilis, ОГ 7. Справа: верхняя челюсть Paranthropus boisei, ОГ 5. Несмотря на то что эти образцы представляют разные челюсти, контраст между размерами и пропорциями зубов очевиден. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Поначалу Лики был очень осторожен в оценках новой находки, но вскоре объявил о том, что обнаружил существо, отличное и от зинджантропа, и от любых южноафриканских австралопитеков. Это утверждение можно было считать верным лишь с некоторой натяжкой, так как зубы из новой челюсти во многом напоминали зубы грацильных австралопитеков из Стеркфонтейна, а единственным существенным морфологическим различием, которое Лики сумел найти, была более закругленная жевательная поверхность у премоляров. Однако эти мелочи не помешали ему заявить, что новый олдувайский гоминид не только не был австралопитеком, но и представлял собой «доселе неизвестного примитивного предка Homo». Естественно, такое предположение совсем не обрадовало южноафриканских коллег Лири, ведь теперь их грацильные австралопитеки превратились всего лишь в боковую ветвь эволюции. С другой стороны, после этой находки авторство каменных орудий, найденных в нижних слоях Олдувая, уже не обязательно было приписывать зинджантропам. Наконец-то у Лики появился достойный кандидат на должность «человека-создателя».

Орудия, о которых идет речь, были очень простыми. В слое I они представляли собой всего лишь куски кварцита или мелкоструктурных вулканических пород, которым придали форму несколькими ударами каменного молота. Иногда основу для орудия при обработке держали в руке, а иногда клали на другой камень — своеобразную наковальню. Мэри Лики выбрала эти артефакты предметом своих исследований и в итоге выделила несколько вариантов, различающихся по форме и объему внесенных изменений. Сегодня многие ученые считают, что острые осколки, отщеплявшиеся от основной заготовки при каждом ударе каменного молота, и были главными продуктами первобытного производства. Луис быстро научился свежевать и разделывать антилоп с помощью таких отщепов. Согласно его интерпретации, камни, которым древние люди придавали искусственную форму, сами по себе являлись побочными продуктами от получения отщепов. Они также могли использоваться в качестве тяжелых орудий.

Еще в 1930-х годах Лики назвал эту примитивную культуру обработки камня олдованской по названию места, где были впервые обнаружены принадлежащие к ней артефакты. По словам Мэри, олдованская культура впоследствии сменилась «развитой олдованской», примеры которой были найдены в Олдувайском ущелье. Разница между ними состояла в пропорциях и формах орудий, а также в появлении бифасов — камней, оббитых с двух сторон для создания режущей кромки. Последующие исследования поставили под сомнение существование двух разных культур, однако наличие технологических изменений стало очевидным после изучения каменных топоров, обнаруженных чуть выше в слое II. Подобные находки делал в долине Соммы Жак Буше де Перт. С этими орудиями гораздо более сложной формы был связан достаточно объемный (1067 мл) череп, найденный в 1960 году и известный под скучным названием ОГ 9 (олдувайский гоминид 9). Луис на удивление мало говорил об этой находке, но первые комментаторы сравнивали ее с Homo erectus, даже несмотря на то, что ОГ 9 был не очень похож на тринильского человека.

Останки мамонтов, обнаруженные в слое I рядом с черепом зинджантропа и других гоминидов, были датированы ранним плейстоценом. Это всего лишь означало, что они очень старые, так как точное время, прошедшее с момента их образования, было неизвестно. Сам Луис предполагал, что им около 600 000 лет, и, несмотря на то что данная цифра была в общем-то случайной, многие его коллеги согласились с этим утверждением. Представьте себе всеобщее изумление, когда в 1961 году Лики и двое геологов из Беркли, Джек Эвернден и Гэрнисс Кертис, объявили, что установили точный возраст останков — и он составляет 1,75 миллиона лет! Это стало возможным благодаря новому калиево-аргоновому (K/Ar) методу датировки вулканического пепла, слои которого чередовались в Олдувайском ущелье с содержащими окаменелости осадочными породами.

Как и радиоуглеродный анализ, калиево-аргоновая датировка основывается на распаде нестабильных радиоактивных атомов, но в данном случае измеряется не остаток изначального изотопа, а объем дочернего продукта в образце. Радиоактивный калий превращается в стабильный инертный газ аргон очень медленно — период его полураспада составляет 1,3 миллиарда лет, — поэтому этот метод идеален для старых отложений. Современные варианты калиево-аргоновой датировки применяются к породам, сформировавшимся 100,000 лет назад или ранее, и вулканические породы, такие как туф (вулканический пепел) и лава, встречающиеся в Олдувайском ущелье, прекрасно для нее подходят. Обычно не весь аргон, обнаруживаемый внутри минерала, возникает там в результате распада кальция, если только порода не подвергалась влиянию высоких температур, под которым из нее вышел бы весь газ. Жар вулканов обнуляет радиоактивный аргоновый счетчик, и поэтому время извержения лавы или оседания пепла, сформировавшего туф, можно определить с достаточной точностью. Осадочные породы с окаменелостями, располагающиеся выше или ниже датированного слоя, обычно оказываются немного моложе или соответственно старше его. А если слой осадочных пород окажется между двумя слоями вулканических, можно будет определить начальный и конечный срок периода, в течение которого он сформировался. Изначально метод калиево-аргоновой датировки был разработан (в том же судьбоносном 1950 году) для определения возраста старинных месторождений соли, и его ни разу не использовали на окаменелостях древних гоминидов. Вот почему его применение в Олдувае стало настоящей сенсацией.

В то время я был еще слишком молод, чтобы испытать шок, пережитый всеми палеоантропологами после датировки нижнего слоя пород в Олдувайском ущелье. Через несколько лет, в 1964 году, когда я пришел в науку, мои коллеги все еще не могли осознать невероятную древность первых человеческих останков. Ожидаемой реакцией многих экспертов стало заявление о том, что новая датировка (кстати говоря, определенная как среднее значение нескольких разных дат, полученных независимо друг от друга) значительно расширяет временные границы плейстоцена. Среди тех, кто сомневался в ее правильности, был Ральф фон Кенигсвальд, которому удалось привлечь на свою сторону ни много ни мало того самого немецкого геохимика, который впервые применил метод калиево-аргоновой датировки 10 лет назад. Тем не менее научное сообщество быстро приняло полученные Лири результаты, а инструменты калиево-аргоновой датировки навсегда вошли в арсенал палеоантропологов.

Однако сюрпризы Олдувайского ущелья на этом не закончились. Вскоре выяснилось, что найденные в нем кости стопы принадлежали двуногому существу, а вот с останками кисти руки (не все из которых, кстати говоря, оказались костями гоминидов) все было не так ясно. Затем во время полевых работ в 1963 году в средней части слоя II был обнаружен частично сохранившийся свод черепа, верхняя и нижняя челюсть, а в месте предыдущих раскопок — фрагмент черепа с большинством зубов. Чета Лики заключила, что эти останки принадлежали тому же виду гоминидов, существовавшему до зинджантропов, который они ранее обнаружили в нижней части слоя I. Чего они так и не смогли найти в Олдувае, так это нижней челюсти, которая подошла бы к черепу зинджантропа.

В 1964 году кандидат на это место был откопан почти в 50 милях от Олдувая в немного более поздних отложениях (сегодня относимых к 1,4 миллиона лет назад) у озера Натрон. Высота вертикальной части челюсти указывала на гораздо более мелкие черты лица, чем у зинджантропов. Однако в ней присутствовали все типичные характеристики зубной системы: мелкие резцы и клыки и массивные моляры. К этому моменту Лики уже считали своего зинджантропа подродом (довольно бессмысленной категорией) австралопитека.

Итак, к концу сезона раскопок 1964 года стало очевидно, что, как и ранее в южноафриканских пещерах, в слое I и нижней части слоя II в Олдувайском ущелье были найдены останки двух разных видов гоминидов (которые, как нам сегодня известно, проживали в этой местности 1,6-1,8 миллиона лет назад). Еще выше в слое II (примерно на уровне 1,2 миллиона лет назад) были обнаружены останки еще одного вида гоминидов, который можно было сравнить по объему мозга с Homo erectus из Восточной Азии. До этого момента Лики весьма осторожно высказывал свои догадки относительно предшественников зинджантропа, но весной 1964 года он вместе с английским анатомом и приматологом Джоном Непером и палеоантропологом из ЮАР Филипом Тобиасом предположил, что гоминиды более легкого строения, останки которых были обнаружены в Олдувае, принадлежали очень древнему виду из рода Homo. Так как именно этот вид, по мнению исследователей, создал олдувайские каменные орудия, его назвали Homo habilis — «человек умелый». Почти наверняка именно присутствие культуры обработки камня позволило Лики, Неперу и Тобиасу отнести свои находки к роду Homo в полном соответствии с концепцией «человека-творца».

Как мы уже видели, зубы в нижней челюсти Homo habilis были гораздо больше похожи на зубы южноафриканского грацильного австралопитека, чем любого вида из рода Homo. Другие морфологические характеристики тоже не вполне обосновывали выбор родового имени — все, кроме одной. За год до этого Тобиас провел исследование размеров мозга у найденных в ЮАР австралопитеков и пришел к выводу, что средний объем составлял чуть более 500 миллилитров. После того как фрагменты черепа из нижнего уровня слоя I в Олдувае были собраны воедино, Лики увидел немногим больший мозг, но для него эта разница показалась существенной. По его предварительным оценкам, размер мозга Homo habilis составлял 680 миллилитров, и хотя последующий анализ слегка уменьшил эту цифру, она все равно значительно превышала 500 миллилитров. Тем не менее немного увеличенный мозг, не достигающий даже половины объема мозга современного человека, вряд ли мог считаться достаточным основанием для расширения рода Homo во времени и морфологии, которое предполагало введение Homo habilis. Сложно представить себе другой род млекопитающих, представители которого настолько различались бы по размеру головного мозга. Да и его стремительный рост в подобных пропорциях — крайне редкое явление.

Чтобы избавить палеоантропологическое сообщество от сомнений в реальности Homo habilis, потребовалась еще одна находка в Восточной Африке. Когда принятие нового вида наконец произошло, оно имело огромные последствия для будущего. С точки зрения таксономии гоминиды из Южной и Восточной Африки представляли собой два абсолютно независимых явления. Для одного региона были характерны грацильные австралопитеки, а для другого — ранние Homo. Несмотря на то что это абсолютное деление длилось недолго, оно породило образ мыслей, который до сих пор существует в палеонтологии.

Тем временем Мэри Лики продолжала археологическую работу в Олдувае, и Homo habilis постепенно обретал человеческое лицо. «Неровный круг из сложенных друг на друга камней», найденный на нижнем уровне слоя I, был истолкован как защита от ветра — первое в мире убежище, построенное человеческими руками. Несмотря на все примитивные черты, человек умелый жил в домах! Впоследствии выяснилось, что камни из круга были отброшены в сторону разросшимися корнями дерева, но на тот момент высокий культурный уровень, который подтверждало наличие построек, рассматривался как еще один аргумент в пользу того, что ранние Homo жили в саваннах Восточной Африки очень долгое время назад. В июне 1964 года произошло еще одно знаковое событие — Тобиас и Кенигсвальд встретились в Кембридже, чтобы сравнить новый олдувайский материал со старой и все еще слабо датированной коллекцией останков Homo erectus, найденных на Яве до войны. Это был один из тех редких случаев, когда оригинальные останки гоминидов с разных континентов можно было увидеть рядом.

Тобиас и Кенигсвальд представляли два разных поколения и разные отрасли занятий, но они, как когда-то Маккоу и Кит, все же сумели прийти к общему выводу, пускай и довольно неясному. Они предположили, что эволюция человека представляла собой последовательность событий, проявившихся в равной степени и в Африке, и в Азии. Первый этап этой последовательности воплощали собой грацильные австралопитеки Южной и Восточной Африки (азиатские проявления этого этапа были неизвестны). Уже на этом этапе возникли некоторые недоразумения, например было непонятно, кого именно авторы имеют в виду под австралопитеком и, в частности, под его восточноафриканской разновидностью. Тобиас и Кенигсвальд выражали сомнение в наличии «неоспоримых доказательств, подтверждающих существование в Азии уровня организации гоминидов, равного уровню австралопитеков». Второй этап был уже более межконтинентальным. От Восточной Африки его представлял Homo habilis из слоя I в Олдувайском ущелье, от Южной — телантроп из Сварткранса, а от Явы — пара челюстей, которые Вайденрайх идентифицировал как останки вида Megatithropus palaeojavanicus. В третий этап входила часть останков Homo habilis из слоя II Олдувайского ущелья, а также все материалы Кенигсвальда по яванским питекантропам, не включенные в предыдущие этапы. Четвертый этап, который авторы сознательно отказались обсуждать, включал в себя ОГ 9 из Восточной Африки, первого тринильского гоминида Дюбуа, а также «пекинского человека». Кроме того, в него входил ат-лантроп — род, введенный в 1950 году французским палеоантропологом Камилем Арамбуром и представленный тремя ископаемыми челюстями, обнаруженными в алжирском Тигенифе.

Этот пример ярко иллюстрирует конфликт, существовавший на международной арене между старыми и новыми представлениями. Влияние Майра на англоязычных палеоантропологов было стремительным и всеохватывающим, но для того, чтобы его идеи распространились по миру, потребовалось время. Только к началу 1970-х годов синтетическая теория завоевала умы континентальной Европы. Спор между молодым англоязычным Филипом Тобиасом и немецким традиционалистом Кенигсвальдом отражал новый взгляд на эволюционный процесс. Однако широкое использование в их работе родовых и видовых наименований, а также неспособность объяснить, к каким именно окаменелостям они относятся, демонстрировали типичное для довоенной эпохи желание Кенигсвальда давать всему новые имена без учета последствий для систематики. На мой взгляд, оба ученых должны были остаться недовольными результатом своей совместной работы, хотя мне не доводилось слышать, чтобы хоть один из них в этом признался. Я также уверен, что туманные рассуждения Тобиаса и Кенигсвальда в своей совместной работе отражали их общую растерянность перед лицом материалов, с которыми им пришлось иметь дело. Сравнивая популяции двух континентов, они делали лишь первые шаги в новом направлении. Кроме того, чтобы делать хоть какие-то определенные заключения, им недоставало контекста.

Глава 5. Эволюционные усовершенствования

Я поступил в Кембридж всего через пару месяцев после того, как его покинули Тобиас и Кенигсвальд, и был в полном неведении относительно того, что именно произошло в лаборатории, которую я регулярно посещал. Мой интерес к антропологии зародился в детстве. В тот момент, когда Луис и Мэри Лики открыли своего зинджантропа, я учился в Найроби, и мой пансион стоял на той же улице, что и их дом. Но, несмотря на то что я часто встречался с культурными антропологами в колледже Макерере в Уганде, где работал мой отец, я оставался в счастливом неведении относительно биологического аспекта этой науки до тех пор, пока не приехал в Кембридж. Как только я узнал о существовании биологической антропологии, я тут же понял, что именно ей и хочу заниматься. Мой интерес разгорелся еще сильнее после того, как в начале моего второго учебного года в Кембридже начал преподавать Дэвид Пилбим — бывший выпускник, получивший докторскую степень в Йельском университете и работавший с Элвином Саймонсом, восходящей звездой палеонтологии приматов. Благодаря странному стечению обстоятельств сам Саймонс учился в Оксфорде вместе с Уилфридом Ле Грос Кларком, человеком, реабилитировавшим австралопитеков. Присутствие в числе преподавателей Пилбима, воплощавшего собой «новую волну» в палеоантропологии, одновременно и пугало нас, и вдохновляло. Он имел огромное влияние и на меня, и на всю науку.

В то время и Пилбим, и Саймонс больше интересовались останками ископаемых обезьян, чем людей, но в 1965 году они провели совместный анализ палеонтологической летописи ранних предков человека. Эта работа прекрасно отражала новый взгляд на эволюционный процесс и резко отличалась от рассуждений Лики с его авторитарным подходом. «Возможно, — писали они, — мы все время смотрели не в тот конец телескопа, оглядываясь на свое прошлое из настоящего... Не нужно спрашивать, чем австралопитек похож на Homo. Вопрос должен быть совершенно противоположным». В своем длинном и подробном описании раннего этапа палеонтологической летописи человечества Пилбим и Саймонс раскрыли все вопросы, затронутые Майром. В частности, вслед за ним они настаивали, что среди факторов интерпретации необходимо учитывать экологию и поведение. Как я понял гораздо позже, это утверждение было ошибочным, ведь перед тем, как понять, какую пьесу перед тобой разыгрывает эволюция, необходимо сначала увидеть актеров, то есть виды. Тем не менее с исторической точки зрения это была прорывная статья, установившая приоритеты для молодого поколения палеоантропологов. К недовольству Лики, Пилбим и Саймонс впервые начали рассматривать Homo habilis и южноафриканских австралопитеков в глобальном контексте и в свете нового эволюционного синтеза.

На тот момент материалы из Южной Африки еще не были точно датированы, в отличие от окаменелостей из нижних уровней Олдувайского ущелья. Из-за этих неточностей Пилбим и Саймонс полагали, что Homo habilis из слоев I и II разделяет почти миллион лет. Этот предположительный (и, как оказалось позднее, сильно преувеличенный) промежуток времени позволил им провести существенные различия между слоями. Соответственно, материалы из слоя I начали ассоциироваться с южноафриканским Australopithecus africanus, а окаменелости из слоя II — с телантропом, останки которого были найдены Джоном Робинсоном в Сварткрансе. Тем не менее действия совершенно в духе Майра выявили явные сходные черты между двумя слоями, что позволило заявить о единой последовательности развития гоминидов в Восточной и Южной Африке. Пилбим и Саймонс утверждали, что, раз место Homo habilis в роду Homo было четко определено, из этого можно было заключить, что восточные и южные формы, которые в соответствии с правилами систематики следовало бы назвать Homo africanus, постепенно развились в Homo erectus, а те, в свою очередь, дали жизнь Homo sapiens. Процесс проходил еще несколько промежуточных стадий, которые Пилбим и Саймонс не стали описывать. Несмотря на то что массивные австралопитеки имели небольшие резцы и клыки, а значит, разделывали свою добычу с помощью орудий труда, они были выделены в отдельную параллельную линию развития. Пилбиму и Саймонсу, по сути, удалось уложить все новые окаменелости, найденные за последние 10 лет, в изначальную схему Майра. Грацильные австралопитеки и ранние Homo больше не считались параллельными ветвями эволюции, как бы того ни хотелось Лики.

Эта жесткая линейная схема человеческой эволюции прекрасно дополнила блестящую атаку, которая была проведена за год до этого в отношении всех тех антропологов, которые исключали неандертальцев из числа предков современного человека. Командовал наступлением палеоантрополог Чарльз Лоринг Брейс. По его мнению, эволюция человечества представляла собой последовательный и неизбежный путь от австралопитека через питекантропов и неандертальцев к Homo sapiens. Всех, кто думал иначе, Брейс клеймил антиэволюционистами. Он основывал свои рассуждения на двух доминирующих тенденциях человеческой эволюции. Одной из них было постепенное увеличение размеров мозга, которое прекрасно совпадало с его теорией, особенно если не присматриваться к измерениям слишком внимательно. Два миллиона лет назад мозг гоминидов был немногим больше мозга современного шимпанзе. Миллион лет назад он имел вдвое большие размеры, а к сегодняшнему дню увеличился еще в два раза. Второй тенденцией, которую отмечал Брейс, было прогрессирующее уменьшение лиц у гоминидов и, в частности, размеров их зубов. Он объяснял это постоянным улучшением качества каменных орудий, лишавших зубы многих прежних функций. Несмотря на то что резкий тон Брейса многим не понравился, его теория быстро набрала популярность и в антропологических лабораториях по всей Америке начали доставать с забытых книжных полок запыленные распечатки лекции Алеша Грдлички, прочитанной в Королевском антропологическом институте. Гипотеза «единого вида» снова была жива.

Пилбим и Саймонс не собирались останавливаться на простом расположении материалов в линейном порядке. Перед ними стояла куда более комплексная задача — описать процесс человеческой эволюции с учетом всех элементов, которые Майр считал важными. Они начали свои исследования с уменьшения человеческих клыков. К 1964 году было уже очевидно, что это уменьшение, как предсказывал еще Дарвин, произошло на очень раннем этапе человеческой истории. Мелкие клыки не просто были отличительной чертой, объединявшей всех гоминидов, но и имели огромное влияние на различные аспекты их поведения. Длинные режущие верхние клыки у приматов при закрытии рта располагаются позади нижних клыков, но перед первыми премолярами. Таким образом, задний край верхних клыков постоянно обтачивается о премоляры и заостряется. Открыв рот и продемонстрировав острые клыки, примат показывает, что обладает мощным оружием на случай нападения соплеменника или атаки хищника (ходят слухи, что в столкновениях шимпанзе с леопардами победа иногда остается на стороне приматов). Пилбим и Саймонс заметили, что обезьяны могут использовать свои крупные клыки для таких сложных пищевых операций, как снятие коры с веток, «разжевывание и разрывание растений». Итак, у больших клыков есть свои плюсы. Но есть и некоторые минусы. Например, когда у примата закрыт или почти закрыт рот, его челюсти оказываются сцепленными друг с другом. Нижняя челюсть не может двигаться из стороны в сторону, что необходимо при пережевывании твердой пищи, составлявшей определенную часть рациона ранних гоминидов. Из-за крупных клыков они в основном могли лишь кусать.

Учитывая внимание, которое Пилбим и Саймонс уделяли в своей работе экологии и поведению, вопрос функциональности зубной системы был поднят в ней достаточно рано. Авторы отметили, что приматы с короткими клыками и резцами были ограничены в возможности обрабатывать растительную пищу и, вероятно, начали использовать режущие орудия в качестве компенсации. Соответственно, если следовать их рассуждениям, все гоминиды с укороченными клыками пользовались орудиями. Это, в свою очередь, означало, что они обладали одним из главных человеческих свойств. Даже Луису Лики пришлось с этим согласиться. Кроме того, когда гоминиды спустились с деревьев на землю, их передние конечности оказались освобождены от моторно-двигательных функций, что повысило их склонность к использованию орудий.

Однако несмотря на то, что эти рассуждения некоторым образом подтвердили права австралопитеков на место в ряду предков человека, они имели другую цель. Длинная цепочка доводов была призвана закрепить статус гоминида за куда более ранним приматом — Ramapithecus brevirostris. Единственным, что осталось от рамапитека, была половина твердого неба, найденная еще до Второй мировой войны в горах Сивалик в Индии, где когда-то вел раскопки Хью Фальконер. В 1961 году образ рамапитека был реконструирован Саймонсом и оказался весьма человеческим. У него были мелкие резцы и клыки, верхние зубы образовывали арку, как у современных людей, жевательные зубы были широкими, а лицо — достаточно плоским. Последний факт особенно заинтересовал Пилбима и Саймонса, так как они чувствовали корреляцию между ним и прямохождением. Более или менее круглую голову легче удерживать на вертикальном позвоночнике. Прямохождение, в свою очередь, ассоциировалось с передвижением на двух ногах, а руки освобождались для использования орудий. Итак, учитывая, что «все те виды, которые обладают эволюционными тенденциями, направленными на развитие современных Homo, вне зависимости от времени возникновения этих тенденций, могут быть отнесены к семейству Hominidae», рамапитек не мог быть ничем другим, кроме гоминида.

Влиятельный палеоантолог Джордж Гейлорд Симпсон уже высказывал мнение о том, что происхождение некоторых «высших таксонов» (то есть групп более высокого уровня, чем род), к которым относятся и гоминиды, можно объяснить существенными изменениями в «зоне адаптации». Сложная конструкция, описанная Пилбимом и Саймонсом, как раз указывала на то, что рождению гоминидов предшествовали крупные адаптационные изменения. Самым удивительным было то, что, согласно расчетам того времени, рамапитек жил 12 миллионов лет назад! Корни семейства гоминидов уходили очень глубоко, еще в эпоху миоцена.

Итак, история получалась весьма убедительной, и я был ей очень впечатлен, когда в 1967 году отправился в Йельский университет, чтобы продолжить учебу под руководством Саймонса. Еще через год Пилбим тоже вернулся в Йель. Вскоре после поступления я прошел курс обучения у великого эколога Дж. Эвелина Хатчинсона. Во время занятий мы исследовали окаменелые останки ископаемых животных, найденных рядом с рамапитеком. Я обнаружил, что все эти животные являлись типичными лесными обитателями, а значит, рамапитек должен был в основном жить на деревьях. Дальше моя курсовая работа, посвященная данному вопросу, не зашла. Однако все вокруг меня так твердо верили в тесную связь между морфологией, экологией и поведением, что ее опубликованная версия в итоге звучала как хвалебная песня эволюции прямохождения и использованию орудий в условиях леса.

Разумеется, Луис Лики был в ужасе — не столько от радикальных предположений, опубликованных в статье, сколько от гораздо более очевидной идеи (которую он и сам использовал, когда ему это было нужно) о том, что останки животных, обнаруженные рядом с окаменелыми костями гоминидов, могут указывать на среду, в которой такие гоминиды жили. Кроме того, у него имелся собственный кандидат на роль самого раннего гоминида — Kenyapithecus wickeri, вид, от которого осталась лишь одна верхняя челюсть, найденная в Кении и датированная 14 миллионами лет назад. Больше всего его злило то, что у Пилбима и Саймонса хватило смелости заявить, будто его драгоценный кениапитек ничем не отличался от их рамапитека. Более того, если бы их предположения оказались верны, то у индийской окаменелости имелось бы преимущество. Как бы там ни было и вне зависимости от того, являлись ли кениапитек и рамапитек действительно представителями одного и того же вида, сходство между находками из Кении и Индии навсегда утвердило ученых во мнении, что последний общий предок человека и обезьян жил более 14 миллионов лет назад. Итак, стало очевидно, что семейство гоминидов действительно имеет очень долгую историю.

Более того (в особенности после обнаружения некоторых фрагментарных окаменелых останков в Европе и Китае), наличие этих сходных характеристик указывало на то, что эволюция человека была повсеместным и постепенным явлением — именно таким, каким ее описали Пилбим и Саймонс, а до них — Вайденрайх. В результате к середине 1960-х годов большая часть ученого сообщества верила словам Пилбима и Саймонса о том, что «переход к образу жизни гоминидов произошел к позднему миоцену и наши наиболее ранние возможные предки... вполне вероятно, выбрали образ жизни, радикально отличавшийся от образа жизни своих предшественников-обезьян».

Именно такому представлению о человеческой эволюции меня учили, когда я был юн и впечатлителен. История человечества уходила своими корнями в глубокое прошлое, и на всем ее протяжении человек осуществлял строго определенные действия, например с древнейших времен производил орудия (которые, кстати, так и не нашли). Как и прочие мои коллеги, я был совершенно очарован элегантной простотой синтетической теории и прогрессивным взглядом на эволюцию человека. Все люди любят истории, а та, которую рассказывала синтетическая теория, была просто прекрасной. Можно ли представить себе более высокую драму, чем этот рассказ о группе отважных созданий, идущих по своему пути наперекор всем экологическим препятствиям и постепенно движущихся от низкого примитивного статуса к вершинам развития? Как говорит историк науки Мисиа Ландау, эта история человеческой эволюции действительно содержит некоторые нарративные элементы, характерные для самых древних в мире сказок. Кроме того, по крайней мере в принципе такой сценарий также вписывается в более широкие научные объяснения. Почти каждый эволюционный феномен можно охарактеризовать как результат постепенного изменения частотности генов под влиянием естественного отбора.

Но какой бы элегантной ни была синтетическая теория, она не говорила ничего о том, каким образом ученые должны практически подходить к изучению индивидуальных историй эволюции. Новый синтез представлял собой общее описание развития различных эволюционных линий, а не четкую процедуру, необходимую многим начинающим палеонтологам. В результате, хоть теоретически аспирантура должна была подготовить меня к практической работе, на практике я не понимал, в чем эта работа будет состоять. И это несмотря на то, что я находился в привилегированном положении, ведь моим руководителем был блестящий Элвин Саймонс, великолепный преподаватель, знающий, когда нужно отойти в сторону и позволить своим студентам довериться интуиции. Кроме того, он был очень продуктивным ученым. Казалось, что Саймонс публиковал статью за статьей с описаниями и объяснениями своих находок в самых популярных журналах, не имея никакой системы и не прикладывая ни малейших усилий. Тем не менее такому наивному юнцу, каким был я, было совершенно непонятно, как мой учитель провернул свой последний трюк. Я подозреваю, что, даже если бы я набрался смелости спросить у него напрямую, каким образом он пришел к опубликованным выводам, он не смог бы мне объяснить. Саймонс просто сделал это — и сделал очень хорошо.

Сегодня, оглядываясь назад, несложно понять, почему палеоантропологам было так сложно разработать единую процедуру анализа. Готового рецепта попросту не могло существовать. К началу 1960-х палеоантропологи уже имели системное представление об эволюции, знали, как расположить все обнаруженные окаменелые останки в рамках ее структуры, а также понимали механизмы эволюционных изменений. Однако, когда дело доходило до анализа самих окаменелостей, в частности до выявления их сходных черт и взаимоотношений между останками, все сводилось к интуиции и экспертному мнению. А таким вещам, как интуиция, невозможно научить.

Позже мне неоднократно приходилось видеть, как установки, насажденные профессорами, навсегда определяли видение мира их студентами, и я очень благодарен Саймонсу за его ненавязчивый подход. Тем не менее в мою бытность студентом он не очень-то помогал. Большую часть времени я проводил в своем «офисе» в подвале Музея естественной истории Пибоди, с недоумением наблюдая за посетителями, которые проводили целые дни над окаменелостями, хранившимися в музейных шкафах. Я понятия не имел, что они делали и зачем постоянно вели записи. Каким образом они расшифровывали сообщения, закодированные в окаменелостях? Очень долгое время мне не хватало смелости (или наглости), чтобы спросить, а когда я наконец решился, то остался разочарован. «Просто смотри на окаменелости достаточно долго, и они заговорят с тобой» — вот что мне сказали. Лично со мной ни разу не заговаривала ни одна кость, как бы долго я в нее ни всматривался. Поэтому больше я не спрашивал. Наша проблема состояла в том, что, несмотря на развитие эволюционной теории, эпоха научных авторитетов еще не закончилась. Единственное отличие от прошлого состояло в том, что по крайней мере в палеоантропологии эти научные авторитеты поддерживали теорию синтеза.

Возможно, моим лучшим решением в тот момент был выбор полуископаемых (недавно вымерших) мадагаскарских лемуров в качестве темы для своей диссертации. Как я уже писал ранее, лемуры — это уникальная группа относительно примитивных приматов, которая, существуя в изоляции на острове, породила огромное количество различных видов. В отсутствие конкуренции со стороны обезьян или других групп приматов и благодаря наличию огромного количества экологических возможностей лемуры за последние 50 миллионов лет опробовали все виды деятельности, доступные приматам, — освоили все способы передвижения по деревьям, использовали все ресурсы леса и расширили диапазон форм социальной организации. Результатом стало бесконечное разнообразие видов, разделенных на пять семейств и варьирующихся от мышиных лемуров весом две унции до недавно исчезнувших представителей вида Archaeoindris, не уступавших в размерах горилле. Разнообразие лемуров настолько велико, что его первым делом замечает даже самый невнимательный наблюдатель.

Но, что еще более важно, несмотря на то что в лемурах видовое разнообразие проявляется наиболее заметно, само по себе оно не считается чем-то необычным. Когда я начал искать другие примеры в животном царстве для сравнения с лемурами, то быстро понял, что многообразие видов — это скорее норма для групп, имеющих широкое распространение, например таких, как гоминиды. Линейная модель человеческой эволюции, которой придерживались мои руководители и которую Майр считал необходимым обосновывать с помощью специальных рассуждений, выглядела на этом фоне исключением из правила. Для представителя вида, занимающего доминирующее положение в современном мире, достаточно естественно пытаться реконструировать свою историю путем простой экстраполяции в прошлое. Но, как мы увидим далее, это стало возможным в результате череды достаточно необычных обстоятельств.

Молекулы

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, как данные рассуждения соотносятся с палеоантропологией. Более того, к этому моменту я уже с головой ушел в свою работу о лемурах. Тем временем система эволюционных взглядов, которую мне преподавали в университете, столкнулась с трудностями. В основном они объяснялись введением в палеоантропологию так называемой молекулярной систематики. В начале 1960-х годов молекулярный генетик Моррис Гудмен из Университета Уэйна начал сравнивать виды приматов, используя не анатомические характеристики, которыми оперировали палеоантропологи, а молекулярные критерии. Сначала Гудмен вернул к жизни технологию, которую применял английский бактериолог Джордж Наттел еще в начале XX века. Наттел брал виды животных попарно и сравнивал силу перекрестных реакций белков их крови, предполагая, что родственные виды будут иметь более выраженные иммунологические реакции. Он провел испытания на большом количестве животных и выяснил, что между человеком и высшими приматами действительно существовала более сильная «кровная связь», чем между каждым из них и другими обезьянами Старого Света.

Способ был интересным, но результат вряд ли кого-то удивил, поэтому работы Наттела оказались забыты почти на полвека, до появления Гудмена, располагавшего более развитыми технологиями. На сей раз результаты оказались менее ожидаемыми. Согласно традиционной классификации все люди относились к единому семейству гоминидов, а высшие приматы — к семейству понгидов (Pongidae, от Pongo — «орангутанг» — первого зоологического наименования, присвоенного высшему примату). Однако Гудмен выяснил, что люди и африканские приматы — гориллы и шимпанзе — были гораздо более похожи друг на друга, чем любой из них— на азиатского орангутанга. Это сходство заставило Гудмена отнести людей и африканских высших приматов к семейству гоминидов и оставить в семействе понгидов только орангутангов.

Идея о том, что среди обезьян у людей имеются более близкие и более дальние родственники, оказалась настоящей бомбой. В конце концов, если все другие представители нашего семейства были обезьянами, то и мы ничем от них не отличались. Но Гудмен на этом не остановился. За его первоначальными испытаниями последовала серия новых. Он исследовал различные белки крови с использованием электрофореза — технологии, сортирующей молекулы по размеру и весу. Эти тесты также показали сходство между людьми и африканскими обезьянами, вот только в одних случаях шимпанзе оказывались ближе к людям, а в других сходные молекулы имелись у горилл. Как и следовало ожидать, первой реакцией традиционных таксономистов было полное отрицание результатов, полученных Гудменом. Да и сам он беспокоился, что его молекулярные исследования не соответствуют общепринятой морфологической классификации. Будучи морфологом, я вынужден со стыдом признать, что все эти несоответствия в конце концов оказались не следствием ошибок Гудмена, а неправильным и неполным толкованием морфологических данных.

Вот двух биохимиков из Беркли, Винсента Сарича и Алана Уилсона, куда меньше волновало несовпадение молекулярных результатов с общепринятыми представлениями. В 1966 и 1967 годах они опубликовали работы, посвященные количественной технике сравнения белков крови альбуминов у различных видов приматов. Полученные данные позволили им создать генеалогическое древо исследованных видов, которое по большей части соответствовало результатам Гудмена. Но Сарич и Уилсон пошли еще дальше. Они выяснили, что молекула альбумина изменяется с постоянной скоростью. Использовав для калибровки одну общепризнанную датировку (30 миллионов лет назад, срок разделения между людьми и обезьянами Старого Света), они рассчитали, что последний предок человека и шимпанзе жил всего 5 миллионов лет назад! Позже Сарич и Уилсон немного уточнили этот срок, но изменения были незначительными. В 1971 году Сарич, не задумываясь о нежных чувствах палеонтологов, писал: «...Теперь никакие окаменелые останки, датированные более чем восемью миллионами лет назад, не могут быть названы останками гоминидов, как бы они ни выглядели» (выделение автора).

Для рамапитека все это выглядело довольно скверно. Более того, и у некоторых палеонтологов уже начали зарождаться сомнения. Чем больше материалов обнаруживалось в Африке и Азии, тем сильнее эти палеонтологи укреплялись в подозрениях. Характеристики, связывавшие рамапитека с гоминидами, опровергались одна за другой, до тех пор пока единственной общей чертой между рамапитеком, австралопитеком и Homo не осталась толстая эмаль на молярах. Да и та, как выяснилось, присутствовала еще и у индийского родственника орангутангов времен миоцена — сивапитека. Последний удар в спину первых гоминидов был нанесен в 1980 году, когда английский палеонтолог Питер Эндрюс и его турецкий коллега Ибрагим Теккайя формально отнесли рамапитека к роду Sivapithecus. Как показали новые находки из Турции, последний обладал лицом, очень похожим на лицо орангутанга. Ученые заключили, что раз сивапитек был обезьяной, то ей можно назвать и рамапитека. Более того, к тому моменту уже и сам Пилбим соглашался с этим утверждением. В 1976 году организованная им экспедиция в Пакистан обнаружила челюсть рамапитека, имевшую подозрительно обезьяний изгиб. Во время сезона раскопок в 1979-1980 годах та же экспедиция нашла прекрасно сохранившееся лицо сивапитека, еще больше похожее на орангутанга, чем аналогичная турецкая находка. После этого Пилбим утвердился в своем мнении. Он резко и смело заявил о том, что ошибался, называя рамапитека гоминидом, и заслужил всеобщее восхищение за свою интеллектуальную честность и широту взглядов. Это был беспрецедентный случай для науки, чьи представители редко меняли свое мнение даже перед лицом убедительных доказательств.

После того как было доказано, что человек является одним из представителей группы высших африканских приматов, не мог не возникнуть вопрос: какими же свойствами должно обладать живое существо, чтобы принадлежать к семейству гоминидов? Следуя рассуждениям Гудмена, к нему нужно было отнести горилл и шимпанзе (а если верить некоторым наиболее ярым его последователям, их даже можно было включить в род Homo). Однако сделать это можно было, только полностью игнорируя тот факт, что деятельность людей полностью отличалась от консервативного образа жизни обезьян вне зависимости от того, жили ли они в Африке или Азии. Правила традиционной таксономии не предназначены для решения подобных задач. В идеале каждая группа, с которой вы имеете дело, должна быть монофилетической, то есть происходить от одного общего предка. При этом в таксономии отсутствуют процедуры, позволяющие быстро определить, к какому уровню классификационной иерархии относятся такие группы. Одним из выходов было бы создание подсемейств Homininae, к которым относились бы австралопитеки и Homo, Ponginae для орангутангов и Paninae для шимпанзе и горилл. Но, несмотря на расположение на одном уровне иерархии, эти три подсемейства имели бы неравный статус, так как два из них имели бы куда более близкие родственные связи друг с другом, чем с третьим подсемейством. Разумеется, можно было бы разбить их на более мелкие группы, но тогда все становится еще более запутанным. Сегодня большинство палеоантропологов относят австралопитеков и современных людей к подсемейству гомининов, оставляя все заботы по классификации обезьян приматологам.

Лично мне кажется, что в данном случае мы можем применить «восходящий» подход и признать, что семейство, которое мы сегодня называем гоминидами, на самом деле имеет огромное видовое разнообразие. Даже самые консервативные палеоантропологи сегодня признают существование пары десятков вымерших видов человека (см. генеалогическое древо 2012 г., в эпилоге). Учитывая такое разнообразие, группа, включающая в себя человека и всех его вымерших родственников, живших после их общего предка, заслуживает признания на уровне семейства. Я выбираю термин «гоминиды» для обозначения этой группы, и этот термин ничуть не хуже всех остальных вариантов.

Кстати, раз уж мы заговорили о терминологии, было бы уместным спросить, на какой ступени данной иерархии мы имеем возможность использовать понятие «человек». Как вы могли заметить, этот термин активно и довольно бессистемно применяется еще с тех времен, когда ученые не знали, к кому были ближе наши ранние предки — к нам или к обезьянам. Один и тот же специалист мог использовать его в различных значениях в зависимости от контекста Что касается меня, то под «человеческой эволюцией» я имею в виду эволюцию всего семейства гоминидов. Но при этом я назову гоминида человеком только в том случае, если он принадлежит к роду Homo. Единственным в полной мере «человечным» видом является наш собственный — Homo sapiens.

Обезьяны и модели

Одна из самых влиятельных и уникальных работ по палеоантропологии, опубликованных во время моей учебы в аспирантуре, была написана сотрудником Нью-йоркского университета Клиффордом Джолли. Еще в 1950-х годах Джон Робинсон предположил, что морфологические различия между грацильными и массивными австралопитеками объяснялись особенностями питания. Грацильные австралопитеки были всеядными, и их рацион включал некоторое количество мяса, в то время как массивные австралопитеки оставались вегетарианцами, предпочитавшими жесткую пищу, например клубни растений. Джолли решил проверить это предположение, найдя живую модель, которая не только ответила бы на вопросы Робинсона, но и предоставила бы какую-то информацию относительно хождения гоминидов на двух ногах и о факторах различия между гоминидами и обезьянами. Будучи специалистом по поведению и генетике бабуинов, Джолли работал в Эфиопии, в регионе, где представители распространенного вида гамадрилов смешивались с гораздо более специализированным видом гелада, проживающим исключительно на открытой травянистой местности. Джолли отметил, что между обоими видами существовали значительные различия как в поведении, так и в морфологии, и предположил, что их можно объяснить предпочтениями в питании.

Анализируя анатомическое строение обоих видов, Джолли отметил, что некоторые различия между гамадрилами и гелада были аналогичны различиям между гоминидами и людьми. Он предполагал, что эти различия были обусловлены предпочтениями в среде обитания. Высшие приматы Старого Света и гамадрилы выбирали более закрытые участки, а гелада и гоминиды — открытые пространства. И гелада, и гоминиды имели более короткие пальцы, которые ослабляли их хватку, но зато позволяли более точно манипулировать предметами. В случае с гелада объектами манипуляции были травинки, семена и корни, составлявшие основную часть их рациона на равнине. Гамадрилы питаются, стоя на трех лапах и поднося четвертой пищу ко рту. Гелада же поедают пищу, сидя на земле, выпрямив спину и используя обе передние лапы. Если им нужно переместиться из одной точки кормления в другую, находящуюся неподалеку, они могут даже не вставать на все четыре лапы, а подвинуться к такому месту сидя и не сгибая спину.

Еще одним сходством между гелада и гоминидами, на которое Джолли обращал особое внимание, является сравнительно короткое лицо. Такая форма лица объясняется передним расположением мышц, приводящих в движение челюсть, и ограниченными размерами полости рта, в которую кладется пища перед пережевыванием. Судя по всему, она связана с уменьшением длины резцов и некоторым расширением моляров как у гоминидов, так и у гелада по сравнению с их лесными сородичами. По мнению Джолли, все эти характеристики являлись элементами одного функционального комплекса, связанного с питанием «мелкими кормами», то есть добычей и пережевыванием небольших и жестких продуктов. Джолли также отметил, что если его теория была верна, то уменьшение резцов у гоминидов могло быть и не связано с использованием орудий для добычи и разделки пищи, как предполагали Пилбим и Саймонс.

Основываясь на своих выводах из рациона бабуинов, Джолли разработал сценарий возникновения ранних гоминидов. В первой фазе этого сценария популяция примитивных обезьян покинула лес, прельстившись пищевыми ресурсами (в большинстве своем мелкими и жесткими), которые можно было найти на равнинах и за которые не существовало высокой конкуренции. Характеристики, развившиеся у них по мере привыкания к такому рациону, адаптировали гоминидов к следующей фазе эволюции, предполагавшей постепенное добавление к диете мяса. Мясо должны были добывать самцы, в то время как самки и детеныши продолжали заниматься собирательством. Таким образом было положено начало экономическому и репродуктивному разделению ролей между полами, имевшее в итоге многочисленные социальные и даже когнитивные последствия. Однако из первой фазы вышли не все гоминиды. Те, кто сумел сделать следующий шаг, дали жизнь грацильным австралопитекам и в конце концов нашему роду Homo. Массивные австралопитеки, с другой стороны, оказались конечным результатом изменений первой фазы.

Это была гениальная идея, и несмотря на то, что сейчас, полвека спустя, мы знаем, что она не была лишена некоторых недочетов, историческую важность исследования Джолли трудно переоценить. Он заложил основы нового стиля антропологии, учитывающего функциональную анатомию и морфологическую интеграцию организма для реконструкции жизни гоминида. Как мы увидим далее, использование живых моделей, а также изучение приматов, живущих на открытых равнинах, и их среды обитания оказалось невероятно продуктивным методом. Наконец, упор Джолли на вертикальное положение спины, а не на движение с прямым позвоночником оказался просто бесценным для последующего изучения бипедализма. Очень скоро ученые поняли, что мы начали ходить на двух ногах не потому, что наш далекий четырехлапый предок однажды решил встать на ноги, а потому, что обезьяна, зацепившаяся за ветку двумя руками и висящая с прямой спиной, почувствовала, что такое положение тела будет удобным и на земле.

Новое видение

После четырех лет в Йеле, в 1971 году, мне посчастливилось получить работу младшего куратора в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке. К моменту выпуска из университета я уже знал достаточно, чтобы понимать, что меня так и не научили правильно читать те окаменелости, с которыми я работал. Я уже с большей уверенностью делал выводы, но все еще не мог точно определить, чем я занимаюсь. Некоторое время это вообще казалось мне не таким уж важным. Я написал диссертацию по семейству вымерших лемуров, и одним из преимуществ этой темы оказалась поездка на Мадагаскар для изучения коллекции окаменелостей в Малагасийской академии. Во время своего пребывания там я воспользовался возможностью прогуляться по лесам и понаблюдать за обитающими там лемурами. Я тут же влюбился в этих очаровательных созданий, и мои планы на будущее очень скоро начали вращаться вокруг живых лемуров, а не их вымерших предков. Я хотел узнать больше о жизни этих далеких предков человечества, которые в то время были практически не изучены, а также понять причины их огромного разнообразия. Я хотел выяснить, какие именно виды лемуров обитали на этом острове, как они жили и почему находились именно здесь. Чтобы ответить на все эти вопросы, мне пришлось вступить в совершенно новую область исследований, сильно отличавшуюся от мертвого мира окаменелостей, в котором я жил раньше.

К несчастью или нет, моя карьера полевого исследователя лемуров длилась недолго. В 1972 году проколониальное правительство Мадагаскара было свергнуто, и к середине 1974 года остров погрузился в хаос. К концу года меня депортировали, и так я впервые оказался на Коморских островах, о которых говорилось в самом начале книги. К середине 1975 года я вернулся в Нью-Йорк к своим окаменелым останкам гоминидов, которые я забросил несколько лет назад. Это был удачный момент, так как в начале 1970-х годов в Американском музее естественной истории тоже назревала революция, на сей раз в систематике.

Еще в 1950 году немецкий энтомолог Вилли Хенниг опубликовал новаторскую работу о процедуре систематизации, в которой описал очень четкий подход к биологической классификации и реконструкции эволюционных взаимоотношений. Вездесущий Эрнст Майр чуть позже назвал эту систему кладистикой (от древнегреческого корня, означающего «ветвь», так как для обозначения взаимоотношений в ней использовались разветвленные диаграммы). Но лишь после 1966 года, когда книга Хеннига «Филогенетическая систематика» была переведена на английский, о кладистике стало известно за пределами Германии. Ее популярности в англоязычном мире поспособствовали два ихтиолога из Американского музея естественной истории, Донн Роузен и Гарет Нельсон, неутомимо отстаивавшие новую точку зрения во времена, когда большинство систематиков придерживались той или иной версии «общего морфологического паттерна» Уилфрида Ле Грос Кларка. Традиционно взаимоотношения между организмами оценивались на основании интуитивного восприятия общего сходства, и в случае возникновения споров между двумя авторитетными систематиками их точки зрения было очень сложно сравнить между собой. Выбор между двумя альтернативами сводился к тому, чье заявление казалось слушателям более убедительным, поэтому умение говорить ценилось выше, чем стройные рассуждения.

Несмотря на то что многие традиционные систематики тут же заявили, что уже давно применяли подход Хеннига, на самом деле он оказался совершенно уникальным. Хенниг создал четкую систему, позволявшую (по крайней мере теоретически) сравнивать конкурирующие гипотезы родства. Главная идея Хеннига состояла в том, что не все морфологические сходства созданы равными или по крайней мере их важность меняется со временем. Разумеется, систематики уже давно знали, что не все морфологические характеристики можно в равной степени использовать для разработки теорий родства. Они различали синапоморфические свойства, унаследованные от одного предка и могущие служить основанием для установления родства, и конвергенцию, то есть независимое (и малоинформативное с точки зрения систематики) приобретение внешне сходных признаков. Классическим примером конвергенции являются крылья птиц и летучих мышей. Однако Хенниг пошел еще дальше и указал, что даже характеристики, полученные от одного предка, могут иметь разную важность для систематизации. После того как систематик использует какую-то черту для различения предка и его потомков, такая черта теряет свою значимость при определении взаимоотношений между потомками. В конце концов, она есть у каждого из них. Соответственно, для выявления родства между членами группы нужно искать иные общие черты или альтернативные варианты одной характеристики.

К примеру, наличие у животного четырех лап указывает на его принадлежность к группе четвероногих, к которой относятся все наземные позвоночные. Но это свойство никак не указывает на то, какие группы четвероногих имеют более близкое родство друг с другом. Соответственно, для анализа взаимоотношений внутри группы эту общую характеристику можно опустить. Иными словами, сходные черты (будь то морфологические или молекулярные), унаследованные от общего предка, могут быть примитивными или производными в зависимости от того, насколько близким был предок. Любая унаследованная от предка морфологическая характеристика (например, наличие четырех лап) может быть производным свойством предка, объединяющим широкую группу потомков и отличающим ее от других. Однако внутри этой группы такая черта будет считаться примитивной, так как она будет иметься у всех потомков и ее невозможно будет использовать для анализа внутригрупповых отношений. Суть всей идеи заключалась в том, что эволюционные взаимоотношения можно установить только на основании общих производных характеристик. Придавая одинаковую значимость всем сходным чертам, вы рискуете совершить ошибку.

Но как же определить, какие черты группы являются примитивными, а какие — производными? Для этого существует несколько способов. Во-первых, примитивные характеристики будут широко распространены в исследуемой вами группе, в то время как производные будут встречаться гораздо реже. Более того, если какая-то черта встречается у близких родственников исследуемой вами группы, это означает, что она также является примитивной и не может использоваться для выделения подгрупп. Очень часто помогает и анализ развития той или иной черты. Тот факт, что и у рыб, и у человека на ранних стадиях эмбрионального развития присутствуют жаберные щели, делает это свойство производным для всех современных позвоночных (несмотря на то что у их общего предка оно являлось производным). Очень часто палеонтологи считают, что характеристики, возникшие на ранних этапах развития группы, являются примитивными, а более поздние — производными. Однако такая логика может оказаться достаточно рискованной.

Пример простой кладограммы. Черные кружки означают три существующих таксона, к примеру вида. Линии указывают на реконструированные генеалогические отношения между ними. Пустые кружки означают гипотетическое родство, основанное на наличии у видов В и С характеристик, отсутствующих у А. Иными словами, пустые кружки не соответствуют существующим в природе таксонам

Для создания схемы взаимоотношений, или кладограммы, нужно собрать воедино все интересующие виды, как живые, так и вымершие. Используя все характеристики таких видов, вы выявляете те, которые присутствовали у общего предка всей группы и предков подгрупп внутри нее. Сами по себе эти предки могут быть неизвестными, и вы даже можете не располагать их окаменелыми останками, но их характерные черты должны быть ярко выражены. В результате должна получиться четкая схема родства всех организмов в группе с общим предком. Кладограмма может быть впоследствии признана неверной или изменена путем добавления новых морфологических характеристик, таксонов или ваших собственных рассуждений. Кроме того, кладограмму можно применять для сравнения с другими сходными или конкурирующими гипотезами на основании анализа характеристик, использованныхв каждой из них.

По мере того как подход Хеннига укоренялся в систематике, начали выявляться различные процедурные сложности. Пожалуй, наиболее существенная из них состояла в том, что конвергенции — технически называемые гомоплазиями — оказались гораздо шире распространены в природе, чем ожидалось. Независимое приобретение сходных с виду характеристик на самом деле довольно распространено в природе, и этот факт вносил множество помех в работу систематиков, пытавшихся реконструировать историю взаимоотношений между видами. Для любого, кто пытался составить кладограмму на глаз, это было и остается проблемой. Вскоре после того, как на столах ученых появились персональные компьютеры, были разработаны сложные алгоритмы, позволявшие систематикам одновременно анализировать множество характеристик, относящихся к большому количеству видов. В итоге систематики просто вводили морфологические или молекулярные структуры исследуемых видов в матрицы дискретных характеристик, выбирали алгоритм и позволяли компьютеру довершить начатое, по крайней мере до того момента, пока перед ними не оказывалось несколько равновероятных диаграмм родства. Все эти инновации изменили стандартный подход палеонтологов к своим материалам. Палеонтология становилась более строгой и жесткой наукой, а интуиция уступала место процедурам. Тем не менее не было никаких сомнений в том, что новые, более точные методологии давали потрясающие результаты, так что в итоге даже палеоантропологи добавили кладистику в свой арсенал научных средств.

Незавершенный синтез

Переход от засилья авторитетов к кладистике стал огромным шагом вперед для систематики как науки в первую очередь потому, что теперь голословные выводы стали невозможными — любое заявление должно было быть подтверждено фактами. Но это было не единственное и даже, пожалуй, не самое важное из изменений, происходивших в Американском музее в тот момент, когда я в него вернулся. В это самое время в его лабораториях готовилась атака на новый эволюционный синтез — основу всего нашего понимания эволюционной биологии.

Синтетическая теория почти не обращала внимания на окаменелости, считая их эфемерными останками видов, которые либо вымерли, либо постепенно растворились в процессе эволюции под влиянием естественного отбора. Подобное представление об эволюции делало работу палеонтологов довольно скучной — им оставалось лишь собирать окаменелые останки и использовать их для описания этих медленных трансформационных процессов. Но к началу 1970-х годов некоторым специалистам стало уже довольно сложно подгонять существующие окаменелости под общепринятую схему постепенных изменений. Очень часто промежуточных звеньев между более ранними и поздними останками представителей одной и той же группы попросту не существовало. Вместо этого палеонтологи регулярно замечали, что группы видов превращались в окаменелости довольно резко и одновременно. Они существовали в неизменном виде в течение определенного периода времени, а затем исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Традиционно это несоответствие палеонтологической летописи ожиданиям «градуалистов» объяснялось ее неполнотой. Предполагалось, что обнаруженные окаменелости представляют собой лишь крошечную долю всех живых существ, когда-либо живших на Земле, а промежуточные виды просто еще не были найдены. Этим объяснением пользовался еще Дарвин, посвятивший неполноте палеонтологической летописи целую главу в «Происхождении видов». Но даже в XIX веке некоторые палеонтологи понимали, что отсутствие изменений может иметь такую же важность для науки, как и их наличие. Еще сам Хью Фальконер в 1840-х годах отмечал значительную длительность существования определенных таксонов, окаменелые останки которых были обнаружены им в горах Сивалик в Индии. Как известно, на сегодняшний день отложения в Сивалике накапливались в течение 4 миллионов лет.

Как бы там ни было, к началу 1970-х годов синтетическая теория и вытекающие из нее представления о постепенных переменах требовали пересмотра. Им занялся Нильс Элдридж, молодой куратор коллекции ископаемых беспозвоночных в Американском музее естественной истории. Для написания своей докторской диссертации в Колумбийском университете Элдридж исследовал группу трилобитов (древних беспозвоночных, проживавших на дне моря), обнаруженных в отложениях на Среднем Западе и в северной части штата Нью-Йорк. Как и Фальконер, Элдридж заметил, что все интересовавшие его организмы находились в состоянии стазиса (покоя). За 6 миллионов лет среди трилобитов Среднего Запада произошло всего одно внезапное анатомическое изменение, в результате которого единственный обитавший здесь вид оказался замененным своим ближайшим сородичем. Точно такую же динамику Элдридж наблюдал и среди трилобитов, обнаруженных в штате Нью-Йорк. Разница состояла лишь в том, что в одном месте в штате Нью-Йорк присутствовали окаменелости обоих видов. Вместо того чтобы пытаться подогнать новые данные под уже существующую систему, Элдридж решил доверять своим глазам. Соответственно, он предположил, что на месте каменоломни в Нью-Йорке когда-то произошло зарождение нового вида трилобитов.

Суть его идеи состояла в том, что после миллионов лет покоя здесь случилось событие, вызвавшее возникновение нового вида. Последовавшие за этим экологические изменения позволили ему распространиться на Средний Запад, заменить там родительский вид и снова перейти в состояние стазиса. Эта история казалась несколько драматичной, но при этом резко отличалась от концепции последовательных изменений, вытекавшей из синтетической теории. Элдридж предполагал, что длительный период покоя прервался единым кратковременным событием, повлекшим за собой видообразование, а за ним последовала еще одна долгая эпоха стазиса. Кроме того, как и морские моллюски, обнаруженные Джованни Батиста Брокки в Апеннинах полтора века назад, трилобиты Элдриджа совершенно точно рождались, жили и умирали целыми видами. Виды оказались не эфемерными конструкциями, а вполне реальными объектами, имевшими точные временные и пространственные рамки. Последователи Дарвина заявляли, что видообразование было всего лишь пассивным результатом адаптационных изменений под влиянием естественного отбора. Однако концепция Элдриджа сделала его основой тех изменений, которые палеонтологи давно замечали в обнаруживаемых ими ископаемых материалах.

Конечно, техническое исследование группы странных беспозвоночных вряд ли привлекло бы много внимания, но в 1972 году Элдридж объединил усилия со своим коллегой Стивеном Джеем Гулдом, и они вывели на основании своих наблюдений общую теорию эволюционного паттерна. Название главы, в которой они сформулировали свою теорию, говорило о ней все — «Прерывистое равновесие, или Альтернатива филогенетическому градуализму». Элдридж и Гулд выдвигали дерзкую гипотезу о том, что эволюция вовсе не являлась постепенным процессом, описанным Дарвином, но была достаточно эпизодической. Группы организмов долгое время оставались стабильными, а затем внезапно делились на несколько видов. Как мы уже знаем, еще сам Эрнст Майр много рассуждал о видообразовании и, в частности, подчеркивал, что у высших позвоночных, таких как приматы, оно почти наверняка зависело от прерывания контакта между двумя группами одного вида. Такое разделение почти всегда объясняется влиянием внешних факторов — изменением течения реки, поднятием уровня моря и образованием островов или переменой климата. Изоляция позволяет двум разделенным частям вида развить в себе репродуктивное несоответствие, после чего, даже если бывший вид когда-нибудь снова окажется на одной территории, он уже будет состоять из двух более или менее разных частей. Согласно Майру, для завершения этого процесса должны развиться «механизмы изоляции», предотвращающие спаривание между двумя новыми видами. Элдридж и Гулд предположили, что большинство физических изменений в ходе эволюции происходило в результате подобного «аллопатрического видообразования», но также отметили, что в ходе распространения успешных видов часто формируются ярко выраженные локальные формы.

Суть «прерывистого равновесия» состоит в том, что «пробелы» в палеонтологической летописи, которые постоянно замечали палеонтологи, на самом деле являлись источниками важной информации об эволюционной истории. И хотя Элдридж и Гулд признавали, что их взгляд на вещи, точно также, как и дарвиновский, поддерживал филогенетическую интерпретацию, они сумели привести множество примеров того, как их система лучше описывала реальное положение вещей, чем синтетическая теория. Они также обратили внимание на парадокс, порождаемый их теорией. Если эволюция видов не является направленной, как предполагала модель постепенного развития под влиянием естественного отбора, то почему виды можно объединить в более крупные группы, в рамках которых прослеживаются очевидные эволюционные изменения, такие, например, как увеличение объема мозга у Homo. Ответ на этот вопрос авторы теории находили в природе самих видов. Как вы уже поняли из этой книги, вопрос определения вида обсуждался учеными так мучительно долго, что успел всем надоесть. Но если виды не просто представляли собой сегменты эволюционных линий, а переживали рождение, существование и смерть, то, вне зависимости от точного определения, их можно было считать индивидами — своего рода актерами, игравшими свои роли на экологической сцене. Этими же ролями в традиционной теории естественного отбора наделялись отдельные особи. Как и они, виды различались по своим способностям к выживанию и размножению, а также боролись за ресурсы окружающей среды. Сортировка на таком уровне предполагала, что в большем экологическом масштабе движение эволюционных процессов зависело от выживания и репродуктивного успеха целых видов.

Рассуждения Элдриджа и Гулда заставили меня снова задуматься о естественном отборе и роли, которую он играет в природе. Градуалистский подход, который предполагала синтетическая теория, заставлял палеонтологов рассматривать эволюционные тенденции на основании отдельных свойств или функциональных комплексов характеристик, присущих тому или иному виду. Палеоантропологи, и я в их числе, рассуждали об эволюции человеческого мозга, или ноги, или пищеварительной системы, как если бы все эти объекты были отдельными элементами организма и имели дискретные эволюционные траектории, которые можно было отследить во времени. Из-за такого разделения анатомических комплексов эволюция выглядела процессом оптимизации характеристик, благодаря которому популяции в течение долгих периодов времени приспосабливались к особенностям окружающей среды.

Задумайтесь об этом на мгновение, и вы поймете: картина сильно отличается от реальности. Любая характеристика, которая может заинтересовать вас в палеонтологической летописи, встроена в комплекс других черт автономно функционирующего организма, участвующего в борьбе за выживание в многокомпонентной среде. Судьба этого организма лишь в очень редких случаях будет зависеть от конкретной характеристики, в которой вы заинтересованы. Более того, процесс наследования устроен таким образом, что каждый ген играет в развитии организма сразу несколько ролей. Это означает, что в большинстве случаев естественный отбор не может повлиять на один аспект деятельности гена, не затронув другие его функции. Данная интеграция генома возвращает нас к тому факту, что целью естественного отбора является не одно конкретное свойство, но выживание и репродуктивный успех всего организма. Естественный отбор, который, по сути, представляет собой дифференциальное размножение, просто не может выделить у организма какие-то определенные качества. Он может лишь предпочесть или не предпочесть весь комплекс свойств. Ваша ставка либо выигрывает, либо проигрывает, и только это определяет, кто вы есть. Казалось бы, быть самым умным в своей популяции довольно выгодно, но эта черта не гарантирует вам успеха, если вы являетесь самым медленным, или обладаете самым худшим зрением, или вам просто везет меньше всех. Точно так же с эволюционной точки зрения нет никакого преимущества в том, чтобы быть лучшим представителем своего вида, если всему виду в целом грозит исчезновение под влиянием естественного отбора или изменений в окружающей среде. Суть всех этих рассуждений сводится вот к чему: отдельные особи являются такими сложными существами на генном и физическом уровне, что внутрипопуляционные процессы лишь изредка могут приводить к оптимизации конкретных характеристик.

Это не означает, что естественный отбор неважен. Можно с полной математической уверенностью заявить, что отбор будет действовать в любой популяции, в которой рождается больше особей, чем живет в конкретный момент времени, иными словами, в каждой популяции. Однако большую часть времени действие естественного отбора будет направлено на поддержание ситуации в статичном состоянии. Отбор будет уничтожать крайности в обоих концах шкалы изменчивости. Это явление известно уже давно и называется стабилизационной селекцией. Кроме того, естественный отбор редко действует с постоянной активностью и силой изменения, так как в нашем мире изменения окружающей среды являются скорее нормой, чем исключением из правил. Наилучшая стратегия в такой ситуации — не класть все яйца в одну корзину. Нет ничего удивительного в том, что специализированные виды вымирают гораздо быстрее и в больших масштабах, чем виды с более общими характеристиками. При этом я не пытаюсь сказать, что организмы не могут быстро и сильно реагировать на изменяющие факторы. Например, самцы шимпанзе, которые постоянно борются за доступ к самкам, имеют гораздо более крупные (и, соответственно, производительные) тестикулы, чем самцы горилл, проводящие долгие периоды времени с одной самкой. Тем не менее большинство таких примеров касаются характеристик, непосредственно связанных с репродуктивным процессом или имеющих большую важность для каждодневного выживания (например, способность перерабатывать лактозу у взрослых представителей народов, занимающихся животноводством). Большинство характеристик не имеют такой узкой спецификации. Чтобы ваша репродуктивная ставка выиграла, не обязательно быть лучшим — нужно всего лишь быть достаточно хорошим.

Если, следуя подобным рассуждениям, вы перестанете рассматривать конкуренцию между отдельными особями как движущую силу конкуренции и вместо этого переключите внимание на взаимоотношение между видами или по крайней мере популяциями, то изменится все ваше восприятие процесса. Постепенные и постоянные изменения начнут выглядеть куда менее правдоподобными, но зато можно будет понять, почему виды имеют тенденцию к сохранению стабильности с течением времени. По иронии судьбы первым, о чем мне рассказали на курсе эволюционной биологии, насквозь пропитанном эволюционной теорией, был не механизм эволюционных изменений, а также называемое равновесие Харди — Вайнберга. Это математическая формула, которая доказывает, что при отсутствии внешних влияний частота генов в популяции будет сопротивляться изменениям из поколения в поколение. Эволюция, по сути, прерывает это нормальное сбалансированное состояние, и подобное прерывание с куда большей вероятностью будет вызвано резким внешним воздействием, чем внутренней динамикой популяции. Подобные шоковые внешние воздействия регулярно переживали предки людей в период эволюции гоминидов, то есть в плиоцене и плейстоцене. Климат в те времена был крайне нестабильным, и гоминиды жили в непредсказуемых и постоянно меняющихся условиях. Чтобы справляться с изменениями в объеме доступных ресурсов, гоминидам было критически важно оставаться гибкими и не специализироваться на одной среде. Естественный отбор работает слишком медленно, чтобы реагировать на подобные изменения, а постоянное приспособление гоминид к среде обитания могло пойти им даже во вред.

В то же время нельзя отрицать, что такие перемены в окружающей среде жестоко влияли на популяцию гоминидов. В самые тяжелые времена она была разбита на небольшие изолированные группы, которые придерживались самых удобных мест для проживания, в то время как территории между ними оставались непригодными для человека. Когда условия окружающей среды улучшались, группы покидали свои убежища и воссоединялись со своими бывшими родичами. Эти постоянно повторяющиеся процессы, несомненно, тяжело переносились отдельными особями, но давали великолепные возможности для эволюции. Небольшие популяции имеют гораздо более высокую генетическую нестабильность, чем крупные, поэтому в них создаются оптимальные условия для возникновения случайных генетических колебаний, являющихся основой эволюции. Кроме того, как отмечал еще Майр, видообразование (которое, как я впоследствии понял, вовсе не является пассивным следствием морфологических изменений) гораздо чаще происходит именно в маленьких группах. Но есть и вторая часть уравнения. В зависимости от того, что происходило в период разделения, возобновление контакта могло привести к двум возможным исходам. Если изоляция привела к образованию нового вида или иным последствиям, нарушившим репродукционную совместимость, то между двумя частями популяции возникнет конкуренция, которая в итоге приведет к уничтожению или вытеснению менее приспособленных. С другой стороны, если различия между группами не включают в себя генетической дифференциации, то измененные геномы обеих популяций смешаются. В любом случае изоляция приведет к изменению.

Все эти выводы указывали на то, что эволюционный процесс (или, точнее, целый комплекс различных процессов, внесших свой вклад в эволюционные изменения) был чем-то куда более сложным и многомерным, чем механизм медленной последовательной адаптации, описываемый синтетической теорией. Это означало, что эволюционные биологи могли по-новому взглянуть на историю жизни на Земле, включая и эволюцию гоминидов. Однако многие ученые были настолько уверены в правоте градуалистского подхода, что такой новый взгляд на вещи давался им с трудом. В результате Элдриджа и Гулда (и совершенно безосновательно) незамедлительно обвинили в сальтационизме и отрицании адаптации. В этом не было ничего нового — за выходом «Происхождения видов» Дарвина тоже последовал период шока и ужаса, который через пару десятилетий сменился всеобщим принятием. Точно также в течение следующих нескольких лет после публикации работы Элдриджа и Гулда она постепенно получала признание, а ученые начинали понимать, что критическую роль в истории жизни на Земле сыграло множество факторов, не имевших никакого отношения к адаптации отдельных особей.

Новая концепция помогла эволюционным биологам понять, что эволюционная история успешных групп организмов является не только результатом медленного и постепенного процесса улучшения, но и отражает последствия природных экспериментов, приведших к возникновению наследуемых адаптаций. Тем не менее палеоантропологам было сложно принять эту теорию в основном из-за того, что их работа была сфокусирована на одном виде.

Глава 6. Позолоченный век

Еще одной причиной, по которой палеонтологи медленно реагировали на изменения в более широком мире систематики и эволюционной биологии, возможно, стало то, что в конце 1960-х — начале 1970-х годов они уже с трудом справлялись с классификацией большого количества имеющихся останков человека. По легенде, все началось с визита эфиопского императора Хайле Селассие в только что обретшую независимость Республику Кения в 1966 году. Одним из людей, которых он там встретил, был Луис Лики, с гордостью хваставшийся найденными им в Олдувайском ущелье новыми останками гоминидов. Когда Селассие спросил Лики, почему в Танзании находят прекрасно сохранившиеся останки человека, а в Эфиопии — нет, исследователь сказал ему, что, возможно, их просто никто не искал — что было правдой, если не буквально, то фактически. Вскоре после этого Лики получил императорское приглашение с предложением прояснить ситуацию.

Учитывая, что стареющий Лики был достаточно занят своими находками и поддержкой плеяды ярких молодых приматологов, он возложил большую часть ответственности за организацию полевых работ в Эфиопии на своего уважаемого американского коллегу Кларка Хоуэлла. Область страны, на которую исследователь положил глаз, находилась в нижней части бассейна реки Омо, впадающей в кенийское озеро Туркана (тогда оно называлось озером Рудольф) к северу от эфиопской границы. Учитывая то, что в 1930-е годы французский палеонтолог Камиль Арамбур также говорил о перспективности этого участка, для выполнения работы собралась кенийско-американо-французская команда. Арамбур, чья карьера уже клонилась к закату, попросил своего более молодого коллегу Ива Коппенса представлять Францию, в то время как Лики передал полномочия кенийской части экспедиции своему среднему сыну Ричарду. В то время Ричард зарабатывал на жизнь, проводя сафари-туры и работая проводником на охоте, и единственными его навыками для работы на Омо было родство с палеонтологом и признанные навыки организатора.

Международная экспедиция добралась до места в 1967 году, и каждая национальная команда работала на отведенном ей участке. С самого начала Хоуэлл мыслил широко. Для проведения раскопок на реке Омо он привлек многочисленных специалистов: геохронологов — для проведения датировки, стратиграфов — для выявления последовательности пород, палеонтологов — для изучения останков, тафономистов — чтобы определить, как они формировались и сохранились, археологов — для анализа каменных орудий труда и многих других. Так зародилась Большая Палеонтология, и с того времени подход Хоуэлла стал моделью для крупномасштабных исследований по поиску ископаемых останков гоминидов.

Как оказалось, область раскопок не содержала большого количества хорошо сохранившихся окаменелостей гоминидов. На этом месте оказалась толща породы, состоящая в основном из речных отложений, перемежавшихся с вулканическими потоками и туфами (вулканическим пеплом), которые могли быть датированы калиево-аргоновым методом. Поскольку район был геологически нестабильным, в нем произошло много разломов, что затрудняло установление последовательности пород. Эти же разломы подняли на поверхность слои и окаменелости в них, которые датировались периодом от 1 до 3 миллионов лет назад. В конце концов экспедиции Хоуэлла удалось задокументировать хорошо отсортированную последовательность представителей фауны, что позволило установить правильный порядок слоев (даже если датировка не всегда совпадала). Наиболее полезными в этом случае оказались ископаемые свиньи, изученные палеонтологом Бэзилом Куком: определив вид такой свиньи, археологи могли довольно точно сказать, с каким временным периодом имеют дело.

Так как отложения Омо находились рядом с быстро текущими потоками воды, негативно сказывающимися на сохранности окаменелостей, многие останки гоминидов, найденные командой Хоуэлла, были достаточно фрагментарными. Большую их часть составляли отдельные зубы. Однако, проанализировав свой «улов», Хоуэлл сделал вывод, что найденные останки гоминидов, относящиеся ко времени между одним и двумя миллионами лет назад, обладали широкими плоскими жевательными зубами. Он отнес их обладателей к виду Australopithecus boisei (парантроп Бойса) — это название тогда часто использовалось для обозначения найденных Луисом Лики в Олдувае полноценных гоминидов. Хоуэлл сравнил большинство зубов, датируемых 2-3 миллионами лет назад, с зубами A. Africanus из Южной Африки, а зуб возрастом около 1,85 миллиона лет счел зубом Homo habilis. Наконец, более мелкие зубы возрастом около 1,1 миллиона лет он приписал человеку прямоходящему. Для всех здесь что-то нашлось.

По схожим причинам останки гоминидов с территории французских ученых были так же фрагментарны. Особое внимание привлекла нижняя челюсть без зубов, датируемая примерно 2,6 миллиона лет. Сама по себе челюсть не была огромной, но в ней явно когда-то находились очень большие жевательные зубы. Арамбур и Коппенс решили, что эта таинственная челюсть не принадлежит ни к одному из известных видов и с французской непринужденностью (французы медленно принимали принципы синтетической теории) назвали нового гоминида эфиопским парантропом — Paraustralopithecus aethiopicus.

Между тем Ричард Лики работал на износ. Он был самым младшим из лидеров команды, и он и его люди из Кении получили на анализ наиболее перспективные останки. В 1967 году его группа нашла в районе Кибиш два частично сохранившихся черепа: один из них выглядел современно, другой — несколько старше Они сочли, что останкам около 125,000 лет, хотя сейчас эту цифру подняли до 200,000, и они являются важным звеном для понимания возникновения Homo sapiens. Однако кенийская группа не нашла никаких ранних гоминидов подобных тем, что сделали знаменитыми старших Лики, и совершенно точно ничего похожего на «раннего Homo» — Святой Грааль семьи Лики. Поэтому Ричард, которому не нравилось быть младшим во всем, позаимствовал вертолет, нанятый экспедицией. Он полетел к югу, на свою родину, в Кению, где раньше заметил осадочные породы, выступающие на восточном берегу труднодоступного озера Туркана. Приземлившись, Ричард увидел окаменелости, торчавшие из окружавшего озеро песчаника, и немедленно решил продолжить свои изыскания здесь, на родной земле. Он поставил Национальное географическое общество (и своего сопротивляющегося отца) в известность о том, что деньги, направленные на экспедицию Омо, куда лучше потратить здесь, в Кении. После этого Ричард Лики направил тайное послание правительству Эфиопии, в котором осудил американских партнеров за некомпетентность, а затем, в 1968 году, отправился со своей первой исследовательской группой в восточную часть озера Рудольф. При финансовой поддержке Национального географического общества исследование подтвердило потенциал района, и в 1969 году сборы ископаемых останков начались здесь в полном объеме.

Почти сразу же был обнаружен прекрасно сохранившийся череп гоминида, напомнивший исследователям череп зинджантропа из Олдувая, несмотря на то что новое лицо было значительно более мелким и коротким. В нем не было зубов, но дентальные пропорции были чрезвычайно похожи на олдувайскую форму: значительно уменьшенные передние зубы и расширенные жевательные. Череп был приписан Australopithecus boisei и получил памятное имя KNM-ER 406 («Кенийский национальный музей — Восточный Рудольф 406», его каталожный номер). ER 407, второй череп, найденный в том же году, был намного проще устроен, поэтому Ричард сообщил, что это потенциальный член рода Homo. Кроме того, были найдены в туфе (известном как KBS), ошибочно датированном калиево-аргоновым методом возрастом 2,6 миллиона лет (настоящая дата — 1,95 миллиона лет назад, как изначально было предположено из-за остатков свиней, найденных под ним), простые каменные орудия. Они были сопоставимы с обнаруженными на нижних уровнях Олдувайского ущелья. Ричарду казалось, что орудия были сделаны останками гоминидов, составляющих ER 407. Проще говоря, ситуация в Восточной Туркане с самого начала напоминала ту, о которой старший Лики сообщал из Танзании, — о крайне раннем полном разделении линий Australopithecus и Homo. Основание для такой оценки, кажется, было немного более прочным, чем семейная склонность: Ричард до конца сражался за неточную дату в 2,6 миллиона лет для туфа KBS. Впоследствии было выявлено, что череп ER 407 когда-то принадлежал женщине-австралопитеку. Ричард действительно никогда по-настоящему не выражал интереса к систематике (этот недостаток с ним разделяло большинство анатомов, которых он собрал для описания своих гоминидов), и он долгое время настаивал, чтобы останки, причисленные к Homo, при публикации в научных работах указывались как «Homo sp.», что означало бы, что этот вид остается неопределенным.

Тем не менее эти недостатки не сделали продолжающиеся открытия в Восточной Туркане менее захватывающими, даже если они одно за другим поддерживали гипотезу о раннем разделении линий австралопитеков и Homo. Каждый сезон раскопок приносил множество останков, почти все они были фрагментарными, но всегда находилось и что-то неожиданное. Частично сохранившийся череп возрастом 1,5 миллиона лет (ER 732) большинством был сочтен принадлежащим самке Australopithecus boisei. Он был более просто устроен, чем сингенетический 406, и на нем отсутствовал большой гребень посреди черепа, к которому крепились необыкновенно крупные жевательные мышцы последнего. Однако все соглашались с тем, что у этих останков было общее базовое строение. Таким образом, данный череп подорвал доверие остававшихся приверженцев теории одного вида — тогда возглавляемых Милфордом Вулпофом, коллегой С. Лорина Брейса по Мичиганскому университету, — которые продолжали утверждать, что имеющие серьезные различия массивные и грацильные останки южноафриканских гоминидов, безусловно, являлись самцами и самками одного вида. Теперь было очевидно, что речь идет о нескольких генеалогических линиях. Годы спустя все стало еще сложнее, когда была обнаружена лобная кость возрастом 1,9 миллиона лет, имеющая сходство с аналогичной структурой черепа олдувайского зиджантропа, но не черепа ER 406. Пока никто не выглядел достаточно обеспокоенным, чтобы заняться этим очевидным несоответствием.

Ископаемые черепа гоминидов из восточной части озера Туркана. По часовой стрелке, начиная с левого верхнего: KNM-ER 732, определен как принадлежащий самке Paranthropus boisei; KNM-ER 406, самец Р. boisei; KNM-ER 1470, поначалу считался принадлежащим Homo habilis, сейчас чаще относится к Kenyanthropus rudolfensis (кениантропу); KNM-ER 3733, сначала определен как «ранний Homo erectus», сейчас чаще приписывается Homo ergaster («человеку работающему»). В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Обнаруженные в следующем году в восточной части Турканы останки гоминидов включали нижнюю челюсть возрастом 1,4 миллиона лет (ЕЯ 992), которая, главным образом из-за скромных с точки зрения стоматологии размеров, напомнила многим работавшим на Туркане ученым Homo erectus из Восточной Азии, хотя было объявлено лишь то, что челюсть принадлежит Homo. В 1975 году зоологи Колин Грувз и Вратислав Мажак признали такую челюсть стандартной для нового вида, Homo ergaster («человек работающий», назван так из-за множества каменных орудий, найденных вместе с останками). Это предсказуемо вызвало гнев Ричарда Лики и его коллег, которые с негодованием отвергли как новое название, так и авторитет двух предложивших его нарушителей. Но смелое новаторское предложение Грувза и Мажака как минимум открыло путь тем, кто считал, что между останками гоминидов в бассейне Турканы существуют различия.

Во время полевого сезона 1972 года появилась настоящая сенсация: ER 1470, сотни мелких фрагментов черепа гоминида, расположенные ниже туфа KBS (и, следовательно, являющиеся более старыми), который Лики по-прежнему считал слоем возрастом от 2,6 до 2,9 миллиона лет. При реконструкции череп оказался удивительно объемным — 800 миллилитров. Впоследствии эта оценка была понижена до 750 миллилитров, но и это было значительно больше, чем ожидаемый объем черепа оригинального Homo habilis из Олдувая, найденного Луисом Лики. Было сложно предположить, как лицо располагалось на поверхности черепа. Но после реконструкции оказалось, что оно было достаточно плоским, а в широком рту были, очевидно, размещены крупные зубы.

Эти черты делали ER 1470 крайне необычным, но, к несчастью, фрагментарное состояние останков означало нехватку множества анатомических деталей, что затрудняло и затрудняет до сих пор его интерпретацию. Ричард отнес новый образец к роду Homo в основном из-за большого мозга, но, полагая, что останки старше 2,6 миллиона лет, он отказывался причислять их к тому же виду, что и обнаруженного отцом Homo habilis из Олдувая. Как обычно, он обозначал его как «Homo sp.». Как ни парадоксально, именно образец 1470 в конечном счете убедил многих палеонтологов, что Homo habilis действительно был отдельным видом.

Тем временем находки продолжали литься рекой. В 1973 году были найдены еще два черепа. ER1805 — достаточно фрагментарный и по сей день вызывающий споры среди ученых. Просто устроенный ER 1813 сохранился достаточно хорошо; и хотя изначально Ричард Лики сравнивал его с южноафриканским Australopithecus africanus, объем мозга которого был не более 500 миллилитров, почти как и у новой находки, Кларк Хоуэлл высказал мнение, что на самом деле это самка Homo habilis. Многие согласились с этим определением, хотя их принятие показывает, насколько удобно иметь «мусорный» таксон, к которому можно относить любые странные останки. Как и следовало ожидать, Ричарду не нравился такой ход вещей; в итоге он использовал сходство между образцом 1813 и некоторыми материалами из слоя II в Олдувайском ущелье, чтобы доказать, что ни один, ни другие не относились к Homo habilis. В то же самое время он обнаружил, что вынужден согласиться с гипотезой о возрасте туфа KBS. Эта уступка поставила 1470 в один возрастной диапазон с образцами Homo habilis из слоя I в Олдувае, что повышало вероятность их принадлежности к одному виду. Таким образом, несмотря на разношерстную природу ископаемых в этой группе, Homo habilis смог наконец стать полноценным видом.

Но у Восточной Турканы были припасены еще сюрпризы. Во время полевого сезона 1974-1975 годов на свет появился ВР 3733, череп в возрасте 1,78 миллиона лет (хотя на тот момент он относился ко времени между 1,3 и 1,6 миллиона лет назад), не похожий ни на что, обнаруженное в Кении до тех пор. Вместе со своим коллегой, анатомом Аланом Уокером, Ричард Лики сделал вывод, что череп принадлежал Homo erectus. Они отметили особое сходство с китайскими гоминидами из Чжоукоудяня и подчеркнули, что это открытие нанесло завершающий удар по еще кое-как державшейся гипотезе единого вида. Однако, хотя Лики и Уокер получали явное удовольствие, заявляя о кончине старой нелинейной модели и о необходимости разработать новую схему эволюции человечества, они отказывались сами этим заниматься. Объем мозга нового черепа составлял 848 миллилитров — довольно немного для Homo erectus, но в пределах допустимого. Если не учитывать общие пропорции, у него отсутствовали многие отличительные черты китайских образцов, с которыми его сравнивали. Вскоре после этого был найден фрагментарно сохранившийся череп возрастом 1,6 миллиона лет (ВР 3883), также отнесенный к виду Homo erectus. Мало того, что он тоже не имел многих анатомических характеристик восточноазиатского гоминида, но еще и не был похож на 3733. При всей степени отличий его нельзя было посчитать некой аномалией, так как одновременно с ним был найден фрагмент черепа ВР 3732, чуть поменьше и чуть постарше, но в остальном почти идентичный ему.

Младшая лига

Ричард Лики руководил археологическими исследованиями в Восточной Туркане по заказу ученого из Южной Африки Глинна Айзека, присоединившегося к проекту в 1970 году, а до этого долгое время работал с Мэри Лики в Олдувае. Айзек разделял ее интерес не только к каменным инструментам, которые создавали ранние гоминиды, но также к природе местностей, где эти инструменты обнаруживались. Как правило, в Олдувае каменные орудия были рассредоточены по берегам озера вперемешку с мусором, образованным в процессе их производства, и множеством костей животных. Мэри верила, что подобным местам отдавалось предпочтение и именно сюда гоминиды систематически приносили тела животных для разделки. В результате она называла их поселениями.

Ситуация в Восточной Туркане выглядела аналогичной, и Айзек быстро разработал модель раннего поведения гоминидов, которая рассматривала эти «кемпинги» как ключевые точки в образе жизни, включавшем охоту и собирательство на прилегающей территории. Подобная жизнь предполагала также разделку добытых туш животных и использование инструментов, созданных из каменных пород, не всегда доступных в непосредственной близости. Айзек считал, что это породило бы потребность в централизованной системе обмена добытыми продуктами питания. Дальнейшим предположением было то, что существовало некоторое разделение труда между женщинами и мужчинами: женщины, обремененные заботами о потомстве, ограничивались собирательством в небольшом радиусе от места проживания, в то время как мужчины передвигались более активно в поисках трупов животных и возможностей для охоты. Социальные явления такого рода предположительно указывали на впечатляющий уровень развития ранних обществ гоминидов, а оно было невозможно без сложных систем коммуникации, сотрудничества и развития замысловатых взаимосвязей между индивидами. Бипедализм, социальное взаимодействие и даже некая зачаточная форма языка увязывались в один впечатляющий образ. Подобная картина очень красиво иллюстрировала популярное на тот момент представление о «человеке-охотнике», а также делала реконструкцию истории гоминидов предметом исследования бихевиоризма путем проецирования образа Homo sapiens в прошлое.

Однако с подобной реконструкцией жизни ранних гоминидов соглашались не все. В середине 1970-х годов американский археолог Льюис Бинфорд начал высказывать мысли о том, что, возможно, не очень мудро представлять ранних гоминидов просто как младшую лигу современного человечества. У них вполне мог быть свой подход к жизни. У археологов было бы больше шансов изучить этот подход, если бы они обращали больше внимания на реальные факты и строили меньше предположений. Будучи вдумчивым и педантичным ученым, Айзек был очень восприимчив к подобной критике и в конце концов взялся за повторное исследование свидетельств из Восточной Турканы. Изначально его целью было выяснить, действительно ли связи между костями и каменными инструментами, найденными в местах раскопок, были порождены человеческой деятельностью и если так, то что это была за деятельность. Если же это было не так, то как эти связи образовались? К моменту своей трагической смерти в 1985 году, в возрасте 47 лет, Айзек смог существенно продвинуться в поиске ответов на эти вопросы. Он показал, что приблизительно 2 миллиона лет назад ландшафт Восточной Турканы уже определенно хранил признаки человеческой деятельности. Так, следы порезов, заметные на многих останках костей животных, были сделаны острыми краями каменных инструментов, в то время как большое количество краев каменных инструментов были изношены таким образом, как это случается при разрезании свежих мяса и костей. Эти следы разрезов действительно образовались в процессе разделывания мяса, и Айзек саркастически комментировал: «Мы можем только предполагать, что [гоминиды] затем поедали мясо, которое разделывали». Более того, определенные части туш были представлены в большем количестве среди костей, отмеченных следами порезов, что давало повод думать, что эти части туш изначально находили где-то в другом месте, а затем собирали здесь. Таким образом, предположение о существовании поселения продолжало иметь место, хотя Айзек начал использовать для описания этого продукта выражение «собирательство вокруг центральной точки» вместо предыдущего «обмен продуктами». Полученное в процессе представление о поведении ранних гоминидов было одновременно более туманным и менее захватывающим, чем предыдущее. Но, как отмечал сам Айзек, подобная зачистка была необходима, «чтобы избежать... воссоздания наших предков по нашему образу и подобию».

Люси и первое семейство

Ричард Лики был не единственным, кому было выгодно, чтобы Кларк Хоуэлл возглавил полевые работы в Африке. В 1970 и 1971 годах аспирант Хоуэлла Дональд Джохансон сопровождал его в поездках в Эфиопию. Там, среди участников французской команды Омо, Джохансон встретил геолога Мориса Тайеба, который проводил исследование для своей диссертации в Афарском треугольнике — на участке суровой пустыни на севере Эфиопии. Треугольник расположен там, где Восточно-Африканская рифтовая долина — глубокий геологический шрам, делящий Африку на две части, продолжаясь до Мозамбика, — встречается с Красным морем и Аденским заливом. Рифтовая долина имела огромное значение для палеоантропологии, так как именно в ней расположены райские сады окаменелостей — Омо, Туркана и Олдувай. В каждом из этих мест останки гоминидов были подняты на поверхность из-за роста гор по краям долины. Во время первого исследования Афара Тайеб заметил останки, которые сначала принял за плио-плейстоценовые, и спросил Джохансона, не хочет ли тот на них взглянуть. Ни секунды не раздумывая, в 1972 году Джохансон присоединлся к Тайебу, Коппенсу и Джону Кэлбу для исследования региона. Американский геолог Кэлб жил в Аддис-Абебе и уже посещал Афар вместе с Тайебом. Команда обнаружила рай для палеонтологов в местечке под названием Хадар — суровые бесплодные земли, через которые протекала бурная река Аваш, поддерживая жизнь тонкой полоски галерейного леса. Если судить по меркам фауны Омо, возраст множества окаменелостей, найденных квартетом исследователей, оценивался в 3 миллиона лет. Полноценные полевые работы на этом удивительном месте начались в следующем году.

В отличие от Турканы, знаменитой в основном черепами, главными находками в Хадаре стали посткраниальные элементы — кости конечностей. И это было интересно даже просто в перспективе. Если предварительная оценка возраста была верна, окаменелости Хадара были самыми древними из найденных останков гоминидов. Они были, безусловно, достаточно старыми, чтобы представить важнейшую информацию об истоках бипедальности (хождения на двух ногах), что, как теперь соглашаются все ученые, и стало самым важным навыком гоминидов, позволившим им отправиться в их уникальный путь. Ожидания были высоки, и первый полный полевой сезон в 1973 году не разочаровал. Была собрана большая коллекция окаменелостей млекопитающих, среди них дистальный (дальний) конец бедренной кости и проксимальный (ближний) конец большеберцовой кости. Вместе они образовывали коленный сустав достаточно небольшого гоминида. Возможно, звучит не слишком впечатляюще, но именно колено является ключевым элементом для определения бипедальности. У четвероногих вес передается напрямую вниз, от тазобедренного сустава к земле, поэтому при движении каждая нога стабилизирует один угол тела, примерно как ножки у стола. Но когда животное, обычно ходящее на четырех лапах, например шимпанзе, встает и начинает передвигаться на двух ногах, все меняется. С каждым шагом оно поворачивает тело относительно опорной ноги, замахиваясь каждой ногой вперед по широкой дуге и перенося центр тяжести тела из стороны в сторону. На это требуется много энергии. Бедренная кость двуногого гоминида позволяет повысить эффективность движения, сгибаясь внутрь от бедра. Колени и ступни во время ходьбы находятся близко друг к другу, и центр тяжести движется по прямой линии. Все это стало возможным благодаря формированию угла между телом бедренной кости и суставной поверхностью под ним, что образует достаточно характерную структуру кости — как раз такую, какая была у колена, найденного в Хадаре. На спешно собранной пресс-конференции в Аддис-Абебе Джохансон объявил, что между тремя и четырьмя миллионами лет назад в Эфиопии гоминиды начали ходить прямо на двух ногах.

После этого находки в Хадаре посыпались еще быстрее. В 1974 году были найдены челюсти гоминидов, а после них — Люси, самый известный ископаемый гоминидов в истории. До сих пор сложно сказать, что именно в Люси так захватило общество, но немалую роль в этом сыграло«живое» имя — намного более запоминающееся и влияющее на воображение, чем сухой номер из музейного каталога. Этому продвижению способствовал Джохансон, который вызывал в сознании многих образ молодой самки, почти человека, умершей в полном одиночестве в эфиопском лесу около 3,2 миллиона лет назад. Но слава Люси опирается еще и на то, что именно здесь впервые были обнаружены настоящие останки древнего гоминида, которые сохранились достаточно хорошо, чтобы наблюдатели могли воссоздать в своем воображении образ живого, дышащего существа. Крошечный ископаемый скелет Люси (ее рост составлял всего около 105 сантиметров) был, безусловно, неполным (так, от черепа остались только нижняя челюсть и некоторые фрагменты свода), но костей было достаточно, чтобы рассказать, какой она была при жизни. Эти окаменелости и стали причиной овации, которую устроили Джохансону на первой пресс-конференции в Аддис-Абебе. По крайней мере ниже талии кости Люси, вне всякого сомнения, принадлежали прямоходящему существу. В отличие от глубокого, узкого таза четвероногих обезьян, ее таз был широким и мелким, чтобы поддерживать внутренние органы, которые теперь располагались над ним, а не спереди. Этот таз оказался похож на наш с вами, разве что был немного шире. Бедра Люси были довольно короткими, но они наклонялись внутрь от широко расставленных тазобедренных суставов, а голеностопный сустав был создан для передачи веса прямо вниз — на, увы, несохранившиеся ступни.

Так кем, собственно говоря, была Люси? Незадолго до ее обнаружения и после находки пары челюстей гоминидов в Хадар к Джохансону приехал Ричард Лики. Признавая, что челюсти совершенно точно не походили на массивные кости Australopithecus boisei, Ричард ожидаемо предположил, что останки могут представлять собой ранние виды Homo. Джохансон и сам раздумывал над этим, поэтому, описывая гоминидов Хадара 1973 и 1974 годов, он, Тайеб, Коппенс, Кэлб и эксперт по окаменелостям Раймон Боннефиль предположили, что челюсти могли принадлежать представителю рода Homo. Одновременно с этим ученые сравнили останки Люси и коленный сустав южноафриканского австралопитека (несколько посткраниальных костей которого были к тому времени известны) и не решились счесть их идентичными. Интрига усилилась в 1975 году, к моменту, когда Эфиопия переживала муки революционных потрясений. Несмотря на политические препятствия, группа вернулась в Хадар, открыв другой беспрецедентный для палеоантропологии клад: более 200 фрагментов ископаемых останков гоминидов от более чем 12 особей, которые, вероятно, погибли вместе в какой-то катастрофе (скорее всего, при наводнении).

Кости восточноафриканских гоминидов. Слева: скелет Люси, MNEAL 288, Хадар, Эфиопия, относится к Australopithecus afarensis. Справа сверху: череп Бодо, Средний Аваш, Эфиопия, первоначально считался Homo erectus, сейчас чаще относится к Homo heidelbergensis. Справа снизу: относительно недавний частично сохранившийся череп LH 18, Лаэтоли, Танзания. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Наиболее примечательным в «первом семействе», как было названо это собрание окаменелостей, был большой диапазон размеров. Если бы все найденные особи принадлежали к одному виду — и, следовательно, к одной социальной группе, — такое несоответствие позволяло бы предположить четкий половой диморфизм, который означает разницу в размерах между мужскими и женскими особями. Конечно, у современного человека, как и у шимпанзе, мужчины чаще бывают более крупными, чем женщины, но различия между останками в Хадаре были намного сильнее. Сегодня похожие различия можно наблюдать только у некоторых видов горилл. Это было загадочно; однако особенно важным в собрании останков «первого семейства» было то, что в нем встречались кости тела, которые не сохранились у Люси, в частности останки рук и ног. В 1976 году команда вернулась в Хадар еще раз, найдя больше челюстей и обнаружив первые в этом районе каменные орудия, возраст которых был оценен в 2,5 миллиона лет. Это была последняя находка ученых на ближайшие годы, так как политические события в Аддис-Абебе заставили прекратить полевые работы минимум на 10 лет.

Средний Аваш и Лаэтоли

Между тем в Эфиопии происходили и другие увлекательные события, о чем Джон Кэлб рассказал в своей книге 2001 года Adventures in the Bone Trade — обязательной (наряду с книгой Эустасе Житонги и Мартина Пикфорда Richard Leakey: Master of Deceit) для всех, кто интересуется социополитической динамикой «позолоченного века» палеоантропологии в Восточной Африке. Если говорить коротко, то в конце 1974 года после длительных внутренних интриг афарская команда раскололась. Джохансон и его французские коллеги вернулись в Хадар, тогда как внимание Кэлба переместилось вверх по течению реки, к бесплодным землям под названием Средний Аваш. В 1976 году его команда обнаружила череп гоминида возрастом около 600,000 лет в местечке Бодо в Среднем Аваше. Объем его мозга (1250 миллилитров) был довольно впечатляющим, а наиболее похожим по строению был череп из Брокен-Хилла (ныне город Кабве) в Замбии, который Артур Смит Вудворд счел принадлежащим Homo rhodesiensis (родезийскому человеку). Его первооткрыватели дипломатично сообщили, что череп Бодо был «менее древним», чем азиатский Homo erectus, но «более древним», чем недавние находки в Кибише, о которых сообщил Ричард Лики. Средний Аваш, где в периодически поднимающихся на поверхность породах с окаменелостями была записана история последних 6 миллионов лет, неожиданно стал занимать центральное место в палеоантропологии. Но вернемся в 1970-е годы, когда наиболее важные для объяснения хадарских находок открытия были сделаны намного южнее — в Лаэтоли, в Танзании.

Старшие Лики впервые посетили местность Лаэтоли еще в 1930-х и обнаружили здесь нижний клык примата. Тогда они решили, что он принадлежал обезьяне, но впоследствии выяснилось, что это зуб раннего гоминида. Несколько лет спустя недалеко от этого места немецкий исследователь Людвиг Коль-Ларсен нашел фрагмент нижней челюсти В 1950 году другой немец, Ханс Вайнерт, выяснил, что эта челюстная кость принадлежала представителю яванского рода Meganthropus (открытого Францем Вайденрайхом), и предложил для нее новый вид — Meganthropus africanus (мегантроп африканский). Интерес к Лаэтоли возродился в 1974 году, когда туда вновь приехала Мэри Лики. В течение следующих восьми лет команда Мэри обнаружила около 30 окаменелостей ранних гоминидов — от отдельных зубов до двух достаточно полных нижних челюстей (LH — обозначение для Laetoli Hominid — 2 и 4), возраст которых оценивается в 3,6-3,8 миллиона лет. Немного позднее ей также удалось найти в этом же районе относительно целый череп Нгалоба. Объем этого образца (LH 18) составлял около 1200 миллилитров, а два описывавших его анатома уклончиво отметили общее сходство с другими черепами «древних Homo sapiens» из Африки.

Однако настоящими сокровищами Лаэтоли оказались совсем другие окаменелости: тропинки, сохранившиеся в древних выбросах вулканического пепла. Многие млекопитающие, от жирафов до африканских зайцев, оставили свои следы в грязном пепле Лаэтоли, выброшенным расположенным неподалеку вулканом, впоследствии эти следы были увлажнены дождем (в некоторых местах видны даже отметины отдельных капель). Отпечатки затем высохли под африканским солнцем, а после вновь покрылись пепельным осадком, пока не были подняты эрозией на поверхность миллионы лет спустя.

Среди этих млекопитающих была и пара древних гоминидов, которая прошла по Лаэтоли около 3,6 миллиона лет назад, оставив после себя самые знаменитые отпечатки ног в истории. На 27 метрах туфа отпечатаны 70 следов, идущих двумя прямыми параллельными дорожками в сторону Олдувая. Следы, вне всякого сомнения, принадлежат существам, уверенно передвигавшимся на двух ногах. Одна из дорожек, принадлежащая более крупной особи, слегка смазана, поэтому ученые предположили, что гоминидов было трое или даже четверо и они шли, наступая след в след. Вторая дорожка сохранилась очень четко, и лучшие следы ясно показывают отпечаток пятки и носка — отличительных черт современной ходьбы. У ног этих гоминидов был продольный свод стопы с плотно прилегающими к ней большими пальцами. Вне всякого сомнения, они не отстояли далеко, как хватательные пальцы у обезьян. В целом отпечатки из Лаэтоли выглядят не точно так же, как отпечатки современного человека, но тот, кто их оставил, уверенно ходил на двух ногах.

Это известно точно. Но с точки зрения автора этой книги, музейного куратора, которому в 1990 году было поручено воссоздать сцену из Лаэтоли, кое-что в этих следах было странным. Две особи, оставившие их, были, очевидно, разного размера, и в обычных условиях длина их шага тоже была бы разной. Однако, как указал мне Питер Джонс, один из открывателей этих следов, отпечатки совпадали, нога к ноге, на протяжении всей дистанции. Чтобы добиться этого, два гоминида должны были идти в ногу, шаг за шагом. Более того, отпечатки расположены так близко друг к другу, что тела гоминидов неизбежно должны были контактировать, возможно создавая неудобства. Что они делали? Шли ли они взявшись за руки? Сплетя руки? Может быть, они что-то несли? Все возможно, так как у нас нет объективных доказательств того или иного предположения. Однако диорама обязательно должна быть недвусмысленным заявлением, потому что иллюзия природы должна быть завершенной, чтобы быть убедительной. Мы не хотели развивать мысль дальше, чем позволяли имеющиеся доказательства, и у нас не было возможности увильнуть. Раз уж наше изображение жизни древних гоминидов должно было быть конкретным, мы решили выбрать наименее сложный вариант. У нас не было иных доказательств того, что более мелкий гоминид был подростком, кроме небольшого размера, но такое изображение казалось нам неподходящим. После разумных размышлений о половом диморфизме мы решили показать крупного самца, который одной рукой поддерживает небольшую самку. Оба осторожно смотрят на полный опасностей открытый ландшафт, кишащий хищниками, и идут к лесистому убежищу Олдувайского бассейна. Мне нравится думать, что они успокаивают друг друга. Тем не менее феминистки устроили нам неизбежный разнос за патриархальное изображение.

Что бы ни произошло на самом деле, кто-то оставил эти отпечатки в Лаэтоли за 400 тысяч лет до рождения Люси. Кто же они? Естественно было бы предположить, что это гоминиды, ископаемые останки которых были найдены в постседиментационных отложениях поблизости. Некоторое время принадлежность этих существ была загадкой. Тогда Мэри Лики, следуя привычке своего сына Ричарда, начала запрещать всем своим сотрудникам выносить какие-либо систематические суждения о природе любых останков, найденных под покровительством Лики. Конечно, все эти окаменелости нужно было описывать, и эта задача была возложена на Тима Уайта, студента Милфорда Вулпофа, который приехал работать в Лаэтоли после спора с Ричардом в Восточной Туркане о возрасте туфа KBS. Уайт тщательно выполнял порученную ему работу — одно из самых утомительных заданий, когда-либо возложенных на палеонтолога. Подчинившись установленной Лики политике, он не сказал ни слова о том, кем могли бы быть гоминиды Лаэтоли, и даже о том, с кем их можно было бы сравнить.

Афарский австралопитек

Летом 1977 года Дон Джохансон, занимавший пост куратора Кливлендского музея естественной истории, попросил Уайта привезти слепки отпечатков из Лаэтоли в Кливленд, чтобы сравнить их с материалами из Хадара — единственными известными гоминидами того же периода (3-4 миллиона лет назад). Поначалу не было ясно, договорятся ли Уайт и Джохансон о чем-либо, учитывая то, что Уайт был последователем теории одного вида, а про Джохансона уже было известно, что он придерживался другого мнения относительно Хадара. Очевидным осложнением был разброс размеров найденных останков хадарских гоминидов, однако существовали и морфологические противоречия. К примеру, у крошечной Люси были достаточно маленькие передние нижние зубы, поэтому неудивительно, что ее нижняя челюсть была V-образной. В то же время на крупных челюстях, найденных в Хадаре, передние зубы были большими, а сами челюсти имели более резко выраженные искривления.

Тем не менее, начав, по словам самого Джохансона, с разных позиций, два молодых исследователя вскоре сошлись на теории одного вида. Во-первых, они согласились, что окаменелости из Хадара и Лаэтоли отличаются от всех известных обезьян и гоминидов. Оттолкнувшись от этой общей точки зрения, они также решили, что, несмотря на большую разницу в размерах образцов из Хадара, между двумя крайностями имелись и усредненные варианты, а очевидных провалов не было. Наконец, они пришли к выводу, что основные различия в сочетании образцов были аллометрическими (связанными с разницей в размерах), тогда как различия между остальными были такими же, как между индивидами в одной популяции. Вуаля! В период между 3 и 3,7 миллиона лет назад как в Хадаре, так и в Лаэтоли существовал один конкретный вид гоминидов с ярко выраженным половым диморфизмом.

Убедившись, что перед ними находятся кости одного вида гоминидов, Джохансон и Уайт приступили к описанию его представителей. Они хорошо приспособились ходить на двух ногах, и рост даже самых крупных самцов не превышал 1,5 метра, хотя они были намного больше самок. Судя по следам мышц на костях, оба пола были крепко сложены. Ноги гоминидов были относительно короткими, если сравнивать с руками, а ладони, похожие на ладони современного человека, были все же немного более длинными и изогнутыми. Торс имел коническую форму и сужался к плечам. Большие лица поддерживали выступающие вперед челюсти, формируя зубную дугу, которая не была ни параболической, как у нас, ни плоскопараллельной, как у обезьян. Резцы были довольно крупными, а моляры, хоть и большие, не имели ничего общего с огромными плоскими зубами австралопитеков. Черепа же, напротив, были маленькими, мозгу доставалось примерно столько же места, что и у шимпанзе. Они жили раньше, чем были созданы все найденные в Хадаре древние орудия, и сами орудий не делали.

Итак, перед Джохансоном и Уайтом находился отдельный вид гоминидов. Но как они должны были его классифицировать? В основном, из-за большого возраста — а не морфологии, как настаивал бы систематик, — они решили, что этот вид был «корневым» гоминидом, предшественником всех остальных видов, включая австралопитеков и Homo. По логике вещей, если их новая форма жизни на самом деле была предком обоих указанных видов, она не принадлежала ни к одному из них, поэтому имело смысл придумать для нее отдельный вид. Однако в постмайровой антропологии такой шаг был немыслим. По этой причине оба палеоантрополога договорились консервативно относить их к роду Australopithecus. Вопрос вида был, таким образом, решен. Поскольку они уже решили, что новые особи не были похожи ни на кого другого, им нужно было новое название. В этот момент они пошли на довольно смелый шаг. Каждому новому виду нужен «голотипный» образец, который носит его имя и является стандартом, с которым сравниваются все предполагаемые члены этого вида. Поскольку окаменелости были найдены в двух местах, достаточно далеких друг от друга, Джохансон и Уайт решили каким-либо образом объединить их. Чтобы достичь этого символического единства, они взяли в качестве названия комбинацию Australopithecus afarensisto — в честь места, откуда произошли наиболее известные останки, но в качестве голотипа выбрали нижнюю челюсть LH 4 из Лаэтоли.

Они не просто нарушали таксономические правила, а искушали судьбу. Не все считали, что гоминиды из Афара и Лаэтоли были одним и тем же; некоторые, как Ричард Лики, верили, что в образцах из Хадара присутствует больше одного вида. Немедленно возникли и личные осложнения. По словам Джохансона, Мэри Лики согласилась присоединиться к нему, Уайту и Коппенсу для описания нового вида при ожидаемом условии — не делать заявлений о том, что Australopithecus могут оказаться предками рода Homo. Это, конечно, означало устранение любых потенциально неприятных сравнений. Но к тому моменту, как статья, сообщающая о новом названии, находилась на утверждении, Мэри успела обидеться на то, что «ее» окаменелости из Лаэтоли получили название в честь другого места, или, возможно, на то, что их не отнесли к роду Homo. Она потребовала убрать свое имя из списка авторов, а сделать это можно было, только уничтожив первый тираж публикации и переиздав ее заново. Мэри добилась своего, но лишь за счет практически полного отчуждения от своих потенциальных соавторов.

По сути, неудачное, такое развитие событий тем не менее дало Джохансону и Уайту карт-бланш на публикацию работы, которая в установленном порядке вышла в авторитетном журнале Science в начале 1979 года. После обсуждения различных потенциальных перестановок Джохансон и Уайт решили использовать простую раздваивающуюся схему, в которой Australopithecus afarensis в какой-то момент времени 3 миллиона лет назад дал начало двум линиям. Одна из них идет через Homo habilis и Н. erectus к H. sapiens. В другой изящные A. africanus обрываются на A. robustus, которых Джохансон и Уайт не отличали от восточноафриканского варианта, A. boisei. Эта схема для того времени выглядела довольно замысловатой, а ее бескомпромиссный минимализм отчетливо подорвал влияние Эрнста Майра на палеоантропологию. Впрочем, для некоторых она была недостаточно минималистична. К примеру, видный палеоантрополог из Южной Африки Филип Тобиас заявил, что восточноафриканский A. afarensis был не чем иным, как локальной разновидностью открытого им южноафриканского A. africanus (фактически прародителя всех поздних гоминид). С другой стороны, Тодд Олсон из Городского колледжа Нью-Йорка пришел к выводу, что большинство найденных в Хадаре и Лаэтоли образцов принадлежали к виду массивных австралопитеков, которых он вслед за Робертом Брумом предпочитал называть парантропами. Олсон заявил, что найденные останки должны получить название Paranthropus africanus, утверждая, что эти окаменелости принадлежали к видам, которые Коль-Ларсон открыл в Лаэтоли еще в 1930-х годах и которые Вайнерт назвал Meganthropus africanus в 1950-м. С другой стороны, он заявил, что Люси и другие некрупные особи из Хадара отличались от других. По его мнению, они должны были быть причислены к роду Homo, в который он включал южноафриканских грацильных гоминидов. В соответствии с правилами зоологической номенклатуры, дающими приоритет в названии вида тому, кто первый опубликовал работу, все найденные впоследствии окаменелости причислялись к роду H. africanus.

Странным образом это радикальное расхождение во мнениях вернуло нас к старой дихотомии Homo vs. кто-то еще (обычно этим кем-то оказывались различные формы австралопитеков и парантропов). От этого дихотомичного образа мыслей антропология отказывалась крайне неохотно — даже несмотря на то, что спор о том, сколько видов гоминидов было представлено в Хадаре, продолжался, хоть и не столь активно, как раньше. Сегодня большинство палеоантропологов, включая Джохансона и Уайта, верят, что в том районе были найдены разнообразные останки лишь одного вида, но меньшинство не только не соглашается с этим предположением, но и заявляет, что выборка была сделана неверно (и, соответственно, ископаемые останки должны были называться иначе). Такие серьезные затруднения напоминают нам о том, насколько сложна на самом деле базовая систематика. Сортировка образцов, находящихся перед вами — или, что еще хуже, разбросанных по музеям мира, — одна из самых сложных задач, которые любой палеобиолог ставит перед собой. Слишком часто палеоантропологи считают это простой операцией по заполнению, с которой давно уже пора покончить — или вовсе отмести в сторону, — предшествующей более важным задачам, например адаптации. Тем не менее, как я уже отмечал, если хотите разобраться в пьесе эволюции, вам нужно знать в лицо актеров и их роли.

Двуногий, лазающий или и то и другое?

В течение десятилетий после официального объявления о двуногом афарском австралопитеке палеонтологи были в основном озабочены тем, что гоминиды делали, а не тем, кем они были. В этот момент продолжало существовать предположение, что передвижение на двух ногах развилось для освобождения рук, чтобы иметь возможность делать инструменты и переносить вещи. Поэтому открытие, что Люси и ее вид существовали до создания каменных орудий, привело к переосмыслению. Значительным влиянием в этом процессе обладал анатом университета Кента Оуэн Лавджой, который привел подробное описание затылочных фрагментов черепов из Хадара. В частности, из-за человекоподобной ширины таза Люси он быстро убедился, что A. afarensis были очень хорошо приспособлены для прямохождения. В сочетании с особенностями бедренной кости большая ширина таза Люси позволила ему предположить, что A. afarensis обладал очень эффективным мышечным механизмом для стабилизации бедра в вертикальном положении. Более того, Лавджой пришел к выводу, что гиперадаптация к прямохождению была, очевидно, связана с тем, что у обладательницы небольшого мозга Люси не было таких же проблем с родами, как у большеголовых современных людей (во многих развивающихся странах осложнения при родах все еще являются основной причиной смерти молодых женщин). С точки зрения Лавджоя, поздние люди пожертвовали эффективностью прямохождения ради увеличения мозга.

Все хорошо, но для чего Люси и ее родственники стали прямоходящими, если не для производства инструментов? Отвергая то, что переход от ходьбы на четырех конечностях к прямохождению мог быть гигантским анатомическим скачком, Лавджой искал фактор, который мог последовательно регулировать долговременный переход между двумя видами опорно-двигательного аппарата. И в неодарвинианском стиле он заключил, что все было связано с репродуктивным успехом. Логика работала так. Нет почти никаких шансов, что самки Australopithecus afarensis сами по себе могли улучшить репродуктивные показатели и получить эволюционное преимущество. В конце концов, у них уже были руки, чтобы собрать достаточное количество пропитания для себя и своего потомства. Но они могли справиться с большим количеством детей, если бы ухитрились найти свободного самца, который помогал бы их прокормить. Недоверчивый самец, однако, будет приносить домой пищу, только если он может быть уверен, что потомство, на которое он тратит свои усилия, действительно ему принадлежит. Поэтому ранние гоминиды должны были иметь социальную систему, стимулировавшую постоянное разбиение по парам и верность партнеру. Такое разбиение потребовало бы сложной системы сексуальных сигналов. И у двуногих это привело бы к эволюции таких непостижимых при иных условиях вторичных половых признаков, как грудь, лобковые волосы и скрытая овуляция.

Чрезвычайно сложная работа Лавджоя, вышедшая в 1981 году, была предсказуемо спорной. Это, однако, оказало благотворное влияние на возобновление обсуждений предполагаемых преимуществ прямохождения, и в следующем десятилетии увидели свет несколько важных исследований, сравнивающих эффективность прямохождения и хождения на четырех конечностях по земле. В этих работах впервые было упомянуто такое преимущество вертикального хождения, как поддержание постоянной температуры тела (и мозга) в открытой тропической среде. Тем не менее сама основа аргумента Лавджоя о сложной биосоциальной системе была быстро подорвана дальнейшими исследованиями, которые ставили под сомнение, что Australopithecus afarensis жил на земле. Два французских палеонтолога, Брижит Сеню и Кристин Тардьё, пришли к выводу, что подвижность суставов верхних и нижних конечностей у A. afarensis была выше, чем у современных людей, что улучшало навыки лазанья — именно об этом говорит хорошая подвижность суставов запястья, что отметил Генри Мак-Генри из Университета Калифорнии в Дэвисе. Билл Джангерс из университета Стони Брук отметил, что относительно короткие ноги Люси были бы удобны для лазанья, в то время как Йоэль Рак из Университета Тель-Авива впоследствии отметил, что строение таза Люси вместо того, чтобы быть знаком эффективного прямохождения, возможно, просто было механическим следствием этих коротких ног, компенсируя им улучшенное вращение. Расс Таттл из Университета Чикаго обнаружил, что рука и кости стопы в коллекции «первого семейства» были довольно длинными и изогнутыми, что показывает мощный потенциал захвата и, развивая мысль, указывает в какой-то степени на приспособленность к жизни на деревьях. Кроме того, вслед за Уиллом Харкурт-Смитом из Университета Нью-Йорка можно заключить, что человекоподобные лаэтольские следы вряд ли были сделаны гоминидами, чьи кости ступней были найдены в Хадаре.

Сведя все имеющиеся доказательства воедино, Юнгерс и его коллеги Рэнди Сусман и Джек Штерн из Стони Брук предположили, что, хотя Australopithecus afarensis был, без сомнения, прямоходящим, передвигаясь по земле, он не обязательно проводил большую часть своего времени там. Используя небольшой размер тела, эти ранние гоминиды, конечно, оставались зависимыми от деревьев для жилья, особенно в ночное время и, предположительно, проводили там много времени в процессе кормления. О том, существовал ли некий баланс между деревьями и землей, можно лишь догадываться. Полученная структура таза и ноги Люси не оставляет сомнений, что она провела много времени на двух ногах на земле. Но в то же время нет никаких сомнений и в том, что A. afarensis произошел от древесного предка. Невозможно быть уверенными, в какой степени примитивные атрибуты жизни на деревьях были просто «багажом», доставшимся от предков, а не функциями, которые активно повлияли на его образ жизни. Но, так как любой организм должен выживать как продукт общей структуры, вероятность того, что Люси и подобные ей проводили значительное время и на земле, и на деревьях, довольно высока, в результате чего эти гоминиды часто представляются только как «обычные» двуногие. Это контрастирует с «облигатными» двуногими, похожими на нас (в то время как шимпанзе, которые могут ходить в вертикальном положении, когда хотят, но делают это нечасто, являются «факультативными» двуногими).

Двойственный образ жизни, описанный Юнгерсом и коллегами, конечно, следует из обычных условий, в которых жили Australopithecus afarensis. Сегодня Хадар — суровая засушливая пустыня, но во времена Люси это было место, где извилистые реки граничили с галерейными лесами и болотами, уступившими место лесам, кустарникам, зарослям и открытым пастбищам. Открытое сухое пространство древней Лаэтоли, скорее всего, являлось необычным местом для гоминидов. И даже те гоминиды, которые, как вы помните, оставили дорожку отпечатков, следовали в более наполненный растительностью Олдувайский бассейн. В смешанной среде обитания, которую, судя по всему, занимал A. afarensis, Люси и ее родственники почти наверняка использовали все доступные им ресурсы, включая те, что были только в лесах и только в открытых пространствах.

Такое приспособленческое существование было, очевидно, очень эффективной стратегией для ранних гоминидов, поскольку мы можем сказать, что обусловленный этим основной образ жизни сохранялся на протяжении нескольких миллионов лет, несмотря на то что различные виды ранних гоминидов сменяли друг друга. На самом деле это хороший урок, потому что мы часто склонны представлять австралопитеков каким-то переходным звеном между древесным и наземным образом жизни. Но «переходный» означает «ни рыба ни мясо», эфемерно промелькнувший на пути от одного стабильного состояния к другому, в то время как в действительности австралопитеки вели образ жизни со стабильной и успешной стратегией, на одном уровне с той, что была раньше, и той, что пришла позже. У австралопитеков был свой образ ведения дел, как и у нас, что подчеркивает, как искажены наши взгляды на этих предшественников как на младшую лигу самих себя. Вряд ли возможно восстановить образ жизни ранних гоминидов, ориентируясь только на то, как мы сами осуществляем те или иные действия.

Глава 7. Тем временем в музее

Для меня посещение Музея естественной истории в Нью-Йорке в 1971 году было подобно путешествию на другую планету. В Йеле я насмотрелся на то, как исключительно умные люди тратили время, цепляясь за неотвратимо устаревающие способы мышления, в то время как новые способы зарождались в Американском музее. Кураторы отдела ихтиологии Гарет Нельсон и Донн Роузен прилагали все усилия к продвижению кладистики, пока Нильс Элдридж и Стивен Джей Гулд, недавно направившие свои стопы в Гарвард, только готовились посягнуть на самые основы синтетической теории эволюции (также зародившейся в музейных кругах). На практике можно было сказать, что мое обучение только начиналось, и огромной удачей для меня оказалось то, что одним из моих первых коллег после приезда в Нью-Йорк стал Нильс Элдридж.

Хотя на тот момент он уже был палеонтологом, экспертом по трилобитам и специалистом по теории эволюции, Элдридж только начинал интересоваться антропологией, так что спустя короткое время мы уже вели совместную работу по исследованию палеонтологической летописи человечества. В то время Милфорд Уолпофф во всеуслышание проповедовал теорию единого вида в чистейшей форме, а ископаемые доказательства, которые впоследствии решительно опровергли бы эту гипотезу, еще не были найдены. Однако, когда мы с Элдриджем попытались посмотреть на доступные свидетельства с новой точки зрения, из записей о гоминидах очень быстро стало очевидно, что реальность прямо противоположна той модели, что предсказывал градуализм.

В одной главе нашей книги, опубликованной с некоторым опозданием в 1975 году, уже после того, как я на год уехал исследовать лемуров на Мадагаскаре и Коморских островах, мы обращали внимание на то, что, поскольку ископаемые останки, составляющие архив эволюционной истории, должны быть физически обнаружены, ранее подразумевалось, что сама эволюционная история является предметом научного исследования. Негласное правило утверждало, что, если ты облазил достаточно скал и нашел достаточно останков, тебе каким-то образом откроются тайны эволюции. Разумеется, в глазах градуалистов, представляющих окаменелости как звенья в цепи, протянутой сквозь время, эта точка зрения была единственно приемлемой. Если ты нашел достаточное количество звеньев и правильно расставил даты, само собой разумеется, что в результате ты получишь законченную цепь. С подобной логикой сложно спорить. Однако логику невозможно применять к реальному миру, если изначальное предположение неверно. Как мы уже видели ранее, как минимум некоторые палеонтологи на тот момент уже давно знали, что видение эволюционного процесса, на котором она базировалась, было если не полностью ошибочно, то точно далеко от завершенности. Как вы можете помнить, сам Дарвин был очень обеспокоен недостатком ожидаемых промежуточных материалов в палеонтологической летописи. Он объяснял это неизбежной незавершенностью процесса. Прошло больше 100 лет, пока Элдридж и Гулд не выдвинули решительное предположение, что явные пробелы в летописи на самом деле могут быть источниками информации. Если они были правы и биологические виды действительно можно было рассматривать как отдельные организмы со своими датами рождения, смерти и сроками жизни между ними, тогда ваш взгляд на палеонтологическую летопись необходимо было решительно менять. Окаменелости, с которыми вам придется иметь дело, на самом деле составляют сложную генеалогию видов, порожденных в какой-то момент в прошлом разделением линии наследования. Для каждого обнаруженного ископаемого вида где-то есть еще один — уже известный по известным находкам или еще нет, — тесно связанный с ним цепью наследования. Образуемую таким способом схему взаимосвязей между ископаемыми видами и их гипотетическими живущими потомками нельзя просто взять и обнаружить напрямую, она выстраивается путем кропотливого анализа. Одного открытия недостаточно. Таким образом, возникает вопрос: на какие качества окаменелостей следует обращать внимание, когда пытаешься понять их место на Древе жизни, и как следует их анализировать?

С точки зрения приверженцев систематики, окаменелость обладает тремя основными свойствами, такими как состояние и внешний вид, возраст и место происхождения. Эти свойства имеют разную значимость при попытке реконструировать эволюционный процесс. Место происхождения окаменелости имеет значение для анализа его адаптационных механизмов, но оно не проливает света на то, с какими биологическими видами близко связано ископаемое существо. Аналогичным образом нужно быть осторожными, оценивая возраст окаменелости, потому что никогда нельзя точно установить продолжительность жизни биологического вида, к которому она принадлежала, а также возрастную группу данного вида, которую представляла данная окаменелость. Соответственно, если исключить возраст и географию как индикаторы вида окаменелости и его взаимосвязей с другими видами, нам остается только морфология (сегодня включающая в широком значении молекулярное строение). Это единственное свойство окаменелости, несущее неоспоримый отпечаток ее истории. Как мы видели в главе 5, этот отпечаток не всегда легко расшифровать, но в тех пределах, до которых мы способны реконструировать иерархию первичных и вторичных характерных признаков, возникших в ходе эволюции, на основании доступных нам данных, мы можем выдвигать экспериментально проверяемые утверждения о взаимосвязях, охватывающие постоянно расширяющийся круг групп. В сложных ситуациях палеонтологи могут время от времени использовать возраст окаменелости как очень общий ориентир для определения первичности или вторичности его характеристик, но подобные заключения невозможно эмпирически подтвердить, и поэтому они ценятся не выше, чем общие рассуждения.

Все прочие утверждения, которые могут быть проверены экспериментально, сводятся к единству, порожденному происхождением от общего предка. При этом они указывают просто на близость связи, но не на само происхождение. В самом деле, если вы хотите заявить, что известный биологический вид А породил более поздний вид Б, вам придется показать, что вид А соответствует реконструированной морфологии общего предка пары во всех подробностях, и очень маловероятно, что вам это удастся. Более того, даже в том маловероятном сценарии, при котором вид А действительно окажется первичным для вида Б по всем признакам, вам не удастся выявить вторичный признак, который объединил бы их и установил, таким образом, взаимосвязь. Иными словами, каждый раз, когда вы делаете заявления о происхождении и наследовании, вы покидаете эмпирически достоверные пределы кладограммы. Разумеется, ничего страшного в этом нет, пока вы осознаете, что часть работы делает ваше воображение. И конечно, если вы сможете показать, что более ранний вид обладает вторичными признаками, которые отсутствуют у более позднего вида, вы сможете со всей уверенностью исключить вид А из цепи наследования.

Подготовив почву таким образом, мы с Элдриджем принялись исследовать палеонтологическую летопись человечества. В то время никто из нас не был особенно близко знаком с оригинальными окаменелостями, описывающими процесс эволюции гоминидов, но к тем доказательствам, которыми мы располагали, подходили с систематической точки зрения, приобретенной в процессе работы с группами, обладающими значительным разнообразием. То, что мы видели, однозначно не было непрерывной последовательностью. Используя довольно ограниченный набор характеристик, мы сконструировали кладограмму взаимосвязей гоминидов — первую из многих, которая укрепила наше изначальное восприятие ситуации. То были ранние дни, и наши единицы анализа отражали многие пережитки старых традиций: например, мы рассматривали неандертальцев и современных людей как подвиды одного вида, как проповедовали Добржанский и Майр, и по-прежнему воспринимали рамапитеков как ответвление семейства гоминидов. Смены научных взглядов и принципов редко бывают резкими и полными! Но даже самые ранние выводы, полученные из наших предварительных исследований, открыли глаза на многое, по крайней мере нам.

Самым интересным было то, насколько удивительно сложно для нас оказалось воспринимать Homo erectus как наследственный морфотип Homo sapiens. По структуре черепного свода Homo erectus было очевидно, что он обладал рядом разнообразных вторичных характеристик, которые отличали его от современного человека. Мы пришли к выводу, что этот вид занял свою традиционную позицию «промежуточного гоминида» исключительно потому, что был найден в «правильной» стратиграфической позиции, во временном промежутке между грацильными австралопитеками и Homo sapiens. Не вредило делу также и то, что эта широко распространенная азиатская форма была первым открытым истинно древним гоминидом, занявшим свое каноничное место в палеоантропологическом пантеоне на очень ранних этапах. Мы заключили, что, с морфологической точки зрения, гораздо логичнее было бы считать Homo sapiens потомком Homo habilis Луиса Лики, чем представить его как потомка Homo erectus. Это был верный ход мыслей (хоть и, как оказалось впоследствии, зашел он не очень далеко), но, как бы мне ни хотелось сказать, что наши коллеги тут же усвоили этот урок, наш отчет канул в Лету, не вызвав особо сильного резонанса. Тем не менее мы обозначили свою позицию: лишь после того, как для отдельно взятой группы организмов будет составлена кладограмма, можно будет отличить то, что мы знаем об их взаимоотношениях, от того, во что мы просто верим. Мы также указали на исходную уязвимость наших текущих знаний: «Мы не знаем, с каким точно количеством таксонов мы имеем дело при обсуждении ископаемых останков гоминидов или каков полный набор их характеристик».

Вопросу, как распознавать виды в палеонтологической летописи, была посвящена большая часть моей дальнейшей карьеры. Однако в промежутке, после того как я вернулся из своей продолжительной экспедиции, посвященной лемурам и сопутствующим приключениям, мы с Элдриджем продолжили нашу работу и после той первой, довольно малоизвестной книжной главы опубликовали статью в более популярном American Scientist. Там мы более развернуто сравнили простую базовую кладограмму с другими видами эволюционных гипотез.

Диаграмма, показывающая различия между кладограммами и филогенетическими деревьями. Кладограммы, подобные изображенной слева, являются просто утверждениями обобщенной взаимосвязи. Виды B и C более близки друг к другу по цепи наследования, чем любой из них по отношению к D, в то время как А генеалогически равноудален от них всех. Дерево является более сложным утверждением, которое может включать время, а также происхождение и наследование. Все деревья, изображенные справа, одновременно совместимы и могут быть выделены из единой кладограммы слева

Мы сформулировали, что кладограмма не содержит никаких дополнительных смыслов, кроме идеи вложенности организмов соответственно конфигурации их характеристик и, следовательно, их генеалогических взаимосвязей. Мы также отметили, что традиционное «филогенетическое дерево» отображает более детализированный уровень анализа, потому что оно определяет природу взаимосвязей между исследуемыми видами. В кладограмме предковые формы, представленные в точках разветвления, являются чисто гипотетическими. Они обладают просто списком характеристик, которые можно ожидать от существа, находящегося в данной позиции. Все включенные таксоны являются «граничными» в том смысле, что они располагаются рядом вверху кладограммы, в то время как таксоны ископаемых и ныне живущих видов обрабатываются абсолютно одинаковым способом.

С другой стороны, в дереве взаимосвязи передаются с большим количеством нюансов. С помощью дерева можно показать два разных вида взаимосвязей: между предком и потомком, а также между двумя «братьями», происходящими от того предка в результате разделения линии наследования. На практике же выбор одного из этих двух способов требует принятия субъективного решения, поскольку распознавание и предков, и событий видообразования обычно сопряжено с огромными трудностями и невозможно доказать, что два таксона являются непосредственными наследниками одного родителя. Если добавить к дереву измерение времени, чего не избежать, когда речь идет об ископаемых существах, то перед вами окажется крайне сложная и не поддающаяся проверке гипотеза. Таким образом, как показывает изображение выше, одну кладограмму можно трансформировать в несколько разных деревьев в зависимости от того, как вы хотите отобразить рассматриваемые взаимосвязи.

Филогенетическое дерево не подвергается проверке, так что к базовой информации, содержащейся в оригинальной кладограмме, приходится добавлять субъективные суждения. Но такой тип организации материала все равно намного проще, чем сценарий, при котором вы строите все дерево на одних лишь предположениях. Информация подобного типа чаще всего включает известные вам сведения о среде, в которой проживал исследуемый ископаемый вид, на которых вы можете основывать свои предположения о его адаптации. Точно так же, как одна кладограмма может потенциально раскладываться на несколько деревьев, так и количество сценариев, которые могут быть созданы на основе одного дерева, практически бесконечно. К тому времени как вы сформулируете свой сценарий, вы настолько удалитесь от любой верифицируемой информации, что главным критерием его правдоподобности станут ваше красноречие и талант рассказчика.

Разумеется, из-за своей сложности сценарии являются самым интересным видом эволюционных рассуждений. И было бы глупо фазу бросаться оспаривать их только потому, что их непросто взвесить и оценить. Мы с Элдриджем отмечали, что точно так же, как любое дерево должно быть основано на кладограмме, каждый сценарий должен быть основан на четко сформулированном дереве. Мы подчеркивали, что палеонтологи тратят много времени на разговоры, не понимая друг друга, потому что сразу бросаются в сложные хитросплетения своих любимых сценариев, не удосуживаясь продумать более простые формулировки, на которых они основаны, или, что более вероятно, пропуская обязательный предварительный этап целиком. Неизбежным результатом этого были словесные дуэли — тихие или на повышенных тонах, опубликованные на первых страницах популярных газет или в заумных специализированных журналах, выпускаемых маленьким тиражом.

Словесные дуэли

Самая известная палеонтологическая словесная дуэль имела место на национальном телевидении между Ричардом Лики И Дональдом Джохансоном. На протяжении второй половины 1970-х годов отношения между ними постепенно портились, и к концу десятилетия эти двое практически не разговаривали, хотя оба пожинали весьма щедрые плоды широкой огласки, которую получило их небольшое противостояние. В конце концов эти пикировки приобрели такую славу, что в 1981 году канал CBS организовал теледебаты между Лики и Джохансоном. Они должны были вестись в прямом эфире в прайм-тайм из Американского музея естественной истории. Управлял процессом не кто иной, как выдающийся телерепортер Уолтер Кронкайт. Первым в музей прибыл Джохансон, жизнерадостный, любезный и устрашающе подготовленный. Лики объявился в последний момент, буквально выпав из лимузина, растрепанный и изможденный после долгого перелета из Кении и, по его собственным словам, слабо представляющий, что происходит.

Вскоре все участники заняли свои места, окруженные реконструированными черепами вымерших гоминидов. Зажглись прожекторы, и трансляция стартовала. Кронкайт начал с вполне ожидаемых поздравлений по поводу всех потрясающих окаменелостей, которые оба ученых обнаружили за свою карьеру, и пригласил их обменяться обычными вежливыми фразами о важности своей работы. После этого он перешел к делу и начал задавать вопросы о научных убеждениях обоих гостей и о причинах их резких разногласий. И тут началось.

Пока Лики разглагольствовал, мастерски скрывая отсутствие у себя какого-либо вразумительного представления об основах палеоантропологии и отпуская хитроумные презрительные комментарии в адрес своего оппонента, Джохансон потянулся за чем-то, лежавшим под его стулом. Широким театральным жестом он вытащил большую белую доску и черный маркер. На одной стороне доски была очень красиво нарисована версия генеалогического древа гоминидов, которую они с Уайтом опубликовали незадолго до этого. Другая сторона доски была пустой. Объявив во всеуслышание, что так выглядит его представление об эволюции человечества, Джохансон сунул доску в руки Лики и призвал его проиллюстрировать его альтернативную точку зрения на свободной части доски. Ожидаемо ошеломленный, Лики колебался всего несколько мгновений, а затем нарисовал огромный знак «X» поверх дерева Джохансона — Уайта. Когда Джохансон спросил его, чем бы он заменил предложенную схему, Лики разгневанно ответил: «Вопросительным знаком!» Изобразив данный символ на своей половине доски, он вернул ее Джохансону и решительно удалился, оставив Кронкайта, меня и остальных зрителей в полном изумлении. В этот момент произошел окончательный разрыв между двумя звездами палеоантропологии, который продлился 30 лет, пока взаимная выгода и пришедшая с возрастом толерантность не свели их вместе повторно. В 2011 году снова в стенах Американского музея они воспроизвели безэмоциональное и мучительно вежливое подобие своего словесного поединка.

Данный инцидент был не совсем типичным для уровня палеоантропологии начала 1980-х годов, но он стал своего рода метафорой для того, каким образом велись дела в науке в те дни. По сути, заявление одного эксперта противопоставлялось другому, и правота в подобных диспутах определялась на основании того, кто контролировал окаменелости, подкрепляющие эти авторитарные заявления. Входная плата за участие в таких дебатах была высокой, и услышанными чаще всего оказывались те, у кого в результате большой удачи (а также, справедливости ради нужно отметить, тяжелого труда и самоотверженности) на руках оказались важные новые материалы. Шансы на то, что ваш аргумент услышат, значительно повышались, если его подкрепляла новая и желательно необычная находка, и сохранение жесткого контроля над подобными материалами было хорошим способом гарантировать, чтобы ваши теории не подвергались сомнению. Если вы были старомодны и изучали, например, неандертальцев, уже тогда широко известных многочисленными образцами палеоантропологического наследия, ваши идеи имели высокие шансы быть услышанными, даже если у вас не было на руках новых окаменелостей, чтобы пополнить существующую летопись. Но в мире новых исследователей плиоцена и раннего плейстоцена ставки за вход в игру были высоки и оплачивались в ископаемой валюте.

Большая часть установок, сформировавшихся в тот важнейший для истории палеоантропологии период, сохранилась до сих пор, хотя постепенно значимость идей и внимание к тому, как они сформулированы, начинают цениться по заслугам все более широким кругом исследователей эволюции человечества. В конце концов, в это время происходили хоть какие-то изменения, как минимум до палеоантропологии дошли достижения кладистики. В то же время один серьезный проблемный вопрос остается нерешенным и даже в большой степени непризнанным. Это вопрос о том, как следует распознавать и разделять виды — основных актеров в эволюционном театре. В нашей статье 1977 года мы с Элдриджем уже сетовали на вдохновленное теорией синтеза «модное нежелание применять видовые названия к недавно обнаруженным ископаемым гоминидам», особенно к тем, которые были найдены на территории Кении и Эфиопии. Мы отмечали, что, как правило, различия, заметные в костях и зубах видов приматов в пределах одного рода, редко бросаются в глаза, и мы предполагали, что понимание этого сослужило бы очень полезную службу для изучения всего многообразия древних гоминидов. Сегодня этот вопрос остается таким же актуальным, как и тогда, но суровый, минималистичный образ мышления исследователя-анатома продолжает доминировать в науке, и палеоантропология по-прежнему отказывается отвечать на эти базовые вопросы.

За пределами Африки

Пока внимание общественности было приковано к Африке, в других частях света производились не менее важные открытия, не снискавшие себе такой громкой славы. В 1969 году на острове Ява был найден первый череп Homo erectus с сохранившейся лицевой частью. Названный Сангираном 17 в честь территории, где был обнаружен, он щеголял черепной коробкой объемом более 1000 миллилитров и неожиданно массивным лицом. Впоследствии другие останки Homo erectus были найдены в центральной части Явы и были начаты работы по их радиометрической датировке. Подобные работы обычно оказываются непростой задачей, но сегодня принято считать, что первой крышке черепа, найденной в Триниле, около 700 тысяч лет, в то время как большинство материалов из Сангирана, включая ранние находки Густава фон Кенигсвальда, датируются примерно миллионом лет. Однако датировка калиево-аргоновым методом довольно решительно указала на то, что Homo erectus бродили по Яве еще 1,6 миллиона лет назад, а возможно, и немного раньше. Пожалуй, одним из самых удивительных можно назвать обнаружение нескольких черепов перед началом Второй мировой войны в регионе под названием Нгадунг. Их возраст оказался поразительно небольшим — всего 40 тысяч лет! Гоминиды из Нгадунга обладали более крупными черепными коробками по сравнению с найденными в Сангиране и Триниле (объем самого крупного составил 1251 миллилитр). Было очевидно, что они принадлежали к тому же виду, что и их предшественники, и представляли собой ярчайший в палеоантропологии пример заявления Джованни Батисты Брокки о том, что биологические виды иногда имеют очень продолжительный срок жизни.

Некоторые из ранних материалов. По часовой стрелке, начиная с левого верхнего угла: черепная коробка Homo erectus из Сангирана 17, о. Ява; крышка черепа позднего Homo erectus из Нгадунга, о. Ява; черепная коробка «гейдельбергского человека» из Петралоны, Греция; черепная коробка гейдельбергского человека из Дали, Китай. В масштабе. Рисунки Дона Макгрэнэгана, автор правого верхнего рисунка — Диана Саллес

На раскопках в Чжоукоудяне в Китае в 1966 году был найден элемент черепа Homo erectus, который точно соотносился со слепком черепной коробки, обнаруженной в том же регионе перед началом Второй мировой войны, но впоследствии утерянной вместе со всей коллекцией. Примерно в то же самое время радиометрическая датировка начала проливать свет на примерный возраст «пекинского человека». Ранние подсчеты давали результаты от 230 до 460 тысяч лет, но последующие версии указывали на несколько больший возраст. Самые последние исследования, проводимые преимущественно с применением технологии, известной как космогенный метод 26Аl/10Ве (алюминий/бериллий), указывают на приблизительный возраст примерно между 680 и 780 тысячами лет. В том виде, в котором он применялся в Чжоукоудяне, 26Аl/10Ве определяет в образце гранул кварца соотношение двух разных радиоактивных изотопов, которые распадаются с разной скоростью. Данное соотношение фиксируется, когда образец попадает под солнечные лучи, но, пока он находится под землей, как часто бывает с частицами песка, попадающими в археологический артефакт, это соотношение постепенно меняется, поскольку один изотоп распадается быстрее другого. При прочих равных условиях изменение этого соотношения прямо пропорционально прошедшему времени. Даты, установленные ранее, в 1980-1990-х годах, основывались преимущественно на новых в то время технологиях, таких как электронно-спиновой резонанс (ЭСР) и термолюминесценция. Эти методы основываются на том факте, что минеральные кристаллы «ловят» свободные электроны, высвобождаемые при естественном распаде изотопов, с предсказуемой скоростью. Если посчитать количество таких электронов, можно измерить, сколько времени прошло с тех пор, как они начали накапливаться.

У каждого метода имеются свои погрешности, так что внушительный разброс дат, связанных с Чжоукоудянем, следует оценивать объективно. Пара черепных коробок, очень похожих на чжоукоудяньские и найденных на расстоянии всего в паре сотен миль от Нанкина, были датированы с применением метода ЭСР временем примерно 400 тысяч лет назад, в то время как другая методика (ураново-ториевое датирование, измеряющее накопления стабильного тория из нестабильного предшественника в пресноводных известняках, которые часто образуют натечные камни в известняковых пещерных отложениях) показывала, что они значительно старше. Для сравнения, разбитый череп, найденный южнее, в местечке под названием Ланьтянь, согласно датировке, имел возраст более миллиона лет. Так что, несмотря на все неточности, существует вероятность, что Homo erectus довольно долго кочевал по просторам Китая и Явы.

И все же не все среднеплейстоценовые гоминиды из Китая относятся к Homo erectus. В 1978 году в Дали был найден череп с достаточно крупным мозгом (около 1200 миллилитров) и высокими надбровными дугами, очень схожими с теми, что украшают африканский череп из Кабве. Изначально описанный нашедшими его китайскими исследователями как Homo erectus, он позднее получил собственное видовое имя Homo daliensis («человек из Дали»). Аналогичная форма надбровных дуг обнаружилась как минимум у еще одного из нескольких черепов, найденных в Юньсяне, в провинции Хубэй, возраст которых составлял 400 тысяч лет.

Некоторые из ранних материалов. По часовой стрелке, начиная с левого верхнего угла: череп 5 из Сима-де-лос-Уэсос в горах Атапуэрка, Испания; череп взрослого неандертальца из Амуда, Израиль; череп 1 Джебель Ирхуд из Марокко; череп 9 Джебель Кафзех из Израиля. В масштабе. Рисунки Дона Макгрэнэгана, автор правого верхнего рисунка — Дженнифер Стеффи

Для сравнения: черепной свод, найденный в месте раскопок под названием Маба, имеет очень изящные изогнутые надбровные дуги, удивительно похожие на брови европейских неандертальцев. Статус этого образца обсуждается до сих пор. Независимо от того, каким образом все эти окаменелости будут рано или поздно классифицированы, уже в 1980-х годах виды гоминидов среднего плейстоцена, найденные в Китае, демонстрировали все признаки и многообразия, и долголетия.

Что-то похожее происходило и в Европе. В 1960 году в пещере в Петралоне на севере Греции был найден хорошо сохранившийся череп. Как и в случае черепа из Дали, его высокие и загибающиеся назад надбровные дуги и объем мозга, приблизительно равный 1200 миллилитрам, напомнили многим череп из Кабве в Замбии. К сожалению, его возраст до сих пор точно не определен, хотя, скорее всего, составляет от 150 до 250 тысяч лет. В 1972 году в пещере Араго в восточной части французских Пиреней были найдены ископаемые фрагменты лица, немного превышавшие петралонский череп по возрасту (датировка показывала 450 тысяч лет), но морфологически очень с ним схожие. Когда его сверили с вероятно совпадающей с ним черепной коробкой, данный образец продемонстрировал вероятный объем мозга между 1100 и 1200 миллилитрами. В ходе раскопок в Араго также были обнаружены несколько челюстей, найденных в глубинных археологических слоях, которые изобиловали останками животных и каменными орудиями — преимущественно довольно грубыми сколами, среди которых затесалась пара каменных топоров. Французские ученые, описывавшие гоминидов из Араго, отнесли их к Homo erectus, что в то время являлось предпочтительным обозначением ископаемых подобного типа в континентальной части Европы. Англоговорящие исследователи, с другой стороны, отдавали предпочтение выражению «архаичный Homo sapiens». Важно отметить, что окаменелости из Араго и Петралоны, как и другие им подобные, были не особенно похожи ни на Homo erectus, ни на Homo sapiens. Но этот факт, очевидно, немного значил в мире, где наука по-прежнему находилась во власти линейной синтетической теории. В конце концов, нельзя было ожидать, что промежуточное звено между двумя этими видами не могло выглядеть точно так же, как один из них, и то, какое имя вы выбирали, в значительной степени зависело от того, на кого из них найденный образец был похож меньше. Для теории синтеза имела значение только генеалогия.

Однако кем бы ни был этот гоминид, во время его существования определенно происходили интересные вещи. Прежде чем начать работать в Араго, французский археолог Анри де Аюмле раскопал стоянку гоминидов на древнем пляже в Терра-Амата на окраине Ниццы. Его команда обнаружила остатки того, что, судя по всему, было сезонным охотничьим лагерем. Его обитатели приблизительно 380 тысяч лет назад сумели построить достаточно продуманные убежища. Лучше всего из этих жилищ сохранилась похожая на хижину овальная конструкция из молодых деревьев, которые были срезаны, воткнуты в землю и собраны вместе вверху. Периметр был усилен кольцом камней, разрыв в котором с одной стороны обозначал вход. Сразу возле входа внутри находилось мелкое, выкопанное вручную углубление, содержавшее обгоревшие камни и кости животных. На тот момент это был самый ранний обнаруженный пример древнего очага, и он представлял собой первое по-настоящему убедительное свидетельство, что гоминиды могли использовать огонь.

Пара намного более ранних стоянок в Африке содержала некоторые намеки на строительство жилищ и применение огня, но все они горячо оспаривались. До совсем недавнего времени явных доказательств того, что миллион лет назад в Африке умели использовать огонь, не существовало. Немаловажным является то, что хронологически стоянка в Терра-Амата совпадает с тем временем, когда огонь стал регулярно встречаться в археологической летописи. Это отчетливо показывает, когда зависимость от огня прочно обосновалась в списке навыков гоминидов. Позднее мы сможем увидеть множество косвенных оснований верить, что применение огня могло играть ключевую роль в жизни гоминидов намного раньше, но что касается вещественных доказательств, то именно Терра-Амата находится в ключевой временной точке или по крайней мере рядом с ней.

И все же даже в начале 1970-х годов такие стоянки, как Араго и Терра-Амата, не были самыми ранними свидетельствами присутствия гоминидов в Европе. Фрагмент челюсти из Мауэра, найденный Отто Шетензаком задолго до этого, датировался возрастом более чем 500 тысяч лет (проведенное недавно абсолютное датирование, хоть и никем не принятое, показало 600 тысяч). Еще раньше были организованы археологические раскопки, в ходе которых были обнаружены примитивные каменные инструменты, хоть позже и выяснилось, что на самом деле они не документировали самое раннее присутствие гоминидов в Европе. Мы доберемся до этого вопроса позже, но в то время всем казалось, что гоминиды покинули свой родной континент — Африку — достаточно поздно. Самым ранним надежным доказательством присутствия гоминидов за пределами Африки является место раскопок в Израиле под названием Убедил, где были найдены каменные топоры возрастом чуть более миллиона лет. Столь внушительный возраст представлялся чем-то вроде аномалии, ведь в Европе каменные топоры появились достаточно поздно (и были абсолютно неизвестны в Восточной Азии). Но тем не менее это было довольно убедительное доказательство того, что к тому времени производители этих топоров путешествовали за границы Африки, где данная технология появилась более чем на полмиллиона лет раньше.

Настолько же неполноценно было понимание того, как, где и когда производство орудий путем скалывания куска камня до получения осколка определенной формы стало более аккуратным. Было известно, что в какой-то неустановленный момент времени создатели каменных инструментов начали бережно придавать форму камню-заготовке перед раскалыванием, чтобы один последний удар отделил от него осколок, который потом легко можно было доработать до готового инструмента — наконечника, скребка или даже тонкого топора. Огромным преимуществом этого приема было то, что полученный осколок имел режущий край по всему периметру. Как всегда, старые инструменты продолжали использоваться (особенно в регионах, где камень хорошего качества не был широко доступен) параллельно с более новыми, начавшими появляться приблизительно 300 тысяч лет назад. Новый подход должен был означать, что качественные материалы стали важны как никогда и производители инструментов начали беречь их, затачивая и в процессе дорабатывая форму, размер и предполагаемое предназначение. В 1970-х годах было известно лишь несколько мест раскопок, представлявших собой ранние очаги подобного промысла, так называемого среднего палеолита в Европе и среднего каменного века в Африке. Но уже тогда было понятно, что процесс перехода от производства простых каменных топоров к «заготовкам» не был гладким и непрерывным и появление нового способа работы не было связано с развитием какого-либо нового отличного от других вида гоминид.

Кроме того, время окончания среднего палеолита также подвергалось сомнению. Эта неопределенность была во многом связана с тем, что примерно между 44 и 40 тысячами лет назад в западноевропейской археологической летописи возникла шательперонская культура. Возникшая между мустьерской культурой неандертальцев и ориньякской культурой первых современных людей, пришедших в Европу, шательперонская культура сочетала в себе черты обеих традиций и оставила свои следы в небольшом количестве раскопов во Франции и Испании. В частности, шательперонский набор каменных инструментов содержал большое количество длинных тонких «лезвий», характерных для культур кроманьонцев. Во французском раскопе Гротт-дю-Ренн у Арси-сюр-Кюр были найдены явно декоративные аксессуары, сделанные из костей и рогов; изначально их отнесли к шательперонской культуре, хотя сейчас эта взаимосвязь вызывает очень серьезные сомнения. Долгое время биологическая принадлежность творцов шательперонской культуры оставалась неизвестной, но в 1979 году во французском шательперонском раскопе под названием Сен-Сезер была найдена окаменелость, перевесившая чашу весов в сторону неандертальцев, а окончательно вопрос решился, когда неандертальские ископаемые фрагменты обнаружились также в Арси. Шательперонская культура, очевидно, была скорее лебединой песней неандертальцев, чем первой ласточкой верхнего палеолита. Но существует и другая версия, основанная на том, что в некоторых раскопах четко выраженная мустьерская культура залегала прямо поверх шательперонских слоев. Здесь определенно присутствует какая-то загадка. В свете недавних молекулярных открытий стало возможным предполагать, что шательперонская культура была результатом краткого эпизода взаимопроникновения культур неандертальцев и кроманьонцев, но, если это так, конкретные обстоятельства этих событий продолжают скрываться во мраке тайны.

В любом случае главными специалистами по изготовлению инструментов из заготовок были неандертальцы, чья летопись значительно разрослась в течение второй половины XX века. В 1976 году затылочная часть черепа, однозначно принадлежавшая неандертальцу, была найдена в мустьерском раскопе в Бьяш-Сен-Ва на севере Франции. Датированная примерно 175 тысячами лет назад, это была самая старая известная явно неандертальская окаменелость, хотя немецкие фрагменты, описанные Францем Вайденрайхом перед началом Второй мировой войны, вполне могут продлить неандертальскую летопись до 200 тысяч лет. Но это был только сам биологический вид. Большая группа видов, к которой принадлежит Homo neanderthalensis, на самом деле обитала на территории Европы намного дольше этого. В начале 1990-х годов группа испанских исследователей описала несколько черепов из раскопа под названием Сима-де-лос-Уэсос («яма с костями») в Атапуэрке на севере Испании. У этих ископаемых было очень много неандертальских черт, хотя их набор и был неполным. Иными словами, перед исследователями были предки неандертальцев. Долгое время эти более ранние виды ошибочно относились к Homo heidelbergensis Шетензака; но с тех пор, как это предположение было опровергнуто, они пребывают в таксономическом забвении.

Два десятка лет раскопок в «яме костей», которая находилась на дне вертикальной шахты в глубине большой известняковой пещеры, произвели на свет фрагментарные останки примерно 28 особей обоих полов и всех возрастов. Это было самое большое количество останков вымерших видов гоминидов, найденных в одном месте. Каким образом эти кости скопились там, обсуждается до сих пор, хотя некоторые ученые, работавшие на этом раскопе, считают, что тела этих людей были сброшены в яму их сородичами после смерти. Останки гоминидов в Симе сильно перемешались между собой, а также с костями животных, в частности пещерных медведей, и среди них обнаружился только один-единственный артефакт — красивейший кварцевый топор прекрасной формы, практически не использованный. Исследователи воспринимают его как церемониальный объект, которому владельцы придавали такое же символическое значение, какое могли бы придавать современные люди (хотя лично у меня есть сомнения насчет этой теории). Возраст костей из Симы также является предметом споров, хотя предполагается, что им всем около 430 тысяч лет.

В 1961 году году японские исследователи нашли практически целый скелет молодого мужчины-неандертальца с самым большим объемом мозга (1740 миллилитров) из известных на то время ископаемых материалов. Находка была сделана в пещере Амуд в Израиле. Использовав метод термолюминесценции, ученые определили его возраст — более 50 тысяч лет. Скелет с аналогичными пропорциями был обнаружен в 1983 году в Кебаре. На долю 1960-х годов тоже перепало открытий. В Джебель-Ирхуд в Марокко были найдены два черепа и нижняя челюсть подростка. Сегодня считается, что им более 160 тысяч лет. Оба черепа имели объемы от 1300 до 1400 миллилитров, то есть уже практически в пределах современной нормы. Найденные рядом с мустьерскими каменными инструментами, они изначально были ошибочно идентифицированы как африканские неандертальцы. Несмотря на явные отличия, гоминиды из Джебель-Ирхуд не так давно сравнивались с образцами из Израиля, включая окаменелости из Скю, и останки, найденные в раскопе под названием Джебель-Кафзех неподалеку от Назарета. Впервые раскопанный в 1930-х, а затем повторно в 1960-1970-х годах Кафзех обнаружил несколько захоронений мустьерской культуры, содержавших скелеты разных возрастов и степени целостности. Два из них, включая скелет взрослого человека Кафзех 9, очевидно относятся к Homo sapiens, в то время как остальные — нет. Например, череп, известный как Кафзех 6, имеет очень большой объем мозга — 1658 миллилитров, но анатомическое соотношение лица и черепной коробки крайне нетипично для современного человека. И, несмотря на это, большинство палеоантропологов удовлетворились тем, что отнесли всех гоминидов из Кафзеха к Homo sapiens, бормоча себе под нос о том, как «архаичны» некоторые из них.

Другие регионы Африки также дарили миру важные новые находки. Например, пещеры в Клезис-Ривер-Маус на юге континента произвели на свет очень фрагментарные, но современные на вид останки, датируемые средним каменным веком. Некоторые из них могут иметь возраст до 120 тысяч лет и представляют собой наглядные свидетельства каннибализма. Они производят намного более современное впечатление, чем более старые на вид кости лица, найденные во Флорисбаде в сердце Южной Африки в 1930-х годах. В Бордер-Кейв, на границе Южной Африки и Свазиленда, был обнаружен череп Homo sapiens, возраст которого может составлять 90 тысяч лет. В это же время в 1973 году в ходе раскопок на озере Ндуту в Танзании обнаружился характерный фрагмент черепа в возрасте от 200 до 400 тысяч лет, скорее всего являющийся приблизительным современником и черепа из Кабве, и черепной коробки, найденной 20 годами ранее в Салданье на юго-западном побережье Южной Африки. Образцы из Кабве и Салданьи весьма похожи как друг на друга, так и на череп Бодо, найденный Джоном Кальбом, однако череп Ндуту, вероятнее всего, принадлежит к другому виду. Эти и многие другие находки проливают свет на то, насколько огромный интерес к исследованию эволюции человечества обнаруживался по всему Старому Свету в процессе исследования позднего плейстоцена на исходе XX века, несмотря на все попытки скрыть этот интерес под тенденцией втискивать все находки в общие рамки Homo sapiens. Но в очередной раз всеобщее внимание было захвачено развитием событий в Кении и Эфиопии.

Глава 8. Туркана, Афар и Дманиси

В начале 1980-х годов команда Ричарда Лики, работавшая на озере Туркана, обратила внимание на его западную часть, где также в достаточном количестве имелись пласты, содержащие окаменелости. В 1984 году в Нариокотоме был обнаружен полный скелет гоминида. Молодой мужчина лежал лицом вниз. Судя по всему, он погиб в болоте около 1,6 миллиона лет назад. По каким-то причинам стервятники не тронули его тело, затем вокруг него накопилась грязь и тело превратилось в окаменелость. Мальчик из Нариокотоме не дожил до взрослого возраста — судя по развитию скелета он мало чем отличался от современных 13-летних подростков. Тем не менее он рос очень быстро и выглядел довольно зрелым, что дало ученым возможность понять, как должны были выглядеть взрослые представители его вида. Нельзя сказать, что он имел небольшие размеры тела, хотя именно этого палеоантропологам, следующим идеям Майра, и стоило бы ожидать от представителя той эпохи. В отличие от невысоких и ширококостных «двуногих обезьян», таких как Люси, мальчик из Нариокотоме был высоким и стройным, имел длинные ноги и короткие руки. Лицо и зубы имели небольшие размеры, а мозг оказался гораздо больше мозга австралопитека или Homo habilis, даже несмотря на разницу в параметрах тела. Иными словами, это был шагающий двуногий гоминид, обладавший рядом характеристик скелета, которые присущи современным людям. В отличие от своих предшественников, ходивших на двух ногах скорее «по привычке», мальчик из Нариокотоме был облигатным двуногим, лишенным большинства признаков жизни на деревьях. В момент смерти его рост составлял пять футов три дюйма. Сначала ученые полагали, что к зрелости он вытянулся бы до шести футов, но теперь считается, что основной период его роста был завершен и он вряд ли стал бы намного выше в будущем.

Разумеется, мальчик из Нариокотоме не был полностью похож на современного человека. После тщательного анализа наростов на его зубах с очень большим увеличением ученые выяснили, что, несмотря на значительную развитость скелета, в момент смерти мальчику было всего восемь лет. Значит, он развивался быстрее современных детей, но все равно гораздо медленнее приматов. Долгий период развития человеческого ребенка осложняет жизнь родителей, от которых он полностью зависит. С другой стороны, в течение этого длительного периода ребенок обучается сложным моделям поведения и технологиям. Кроме того, мозг новорожденного человеческого ребенка куда меньше мозга взрослого, но после рождения он начинает расти гораздо быстрее, чем у приматов. Нам известно, что развитие австралопитеков происходило примерно по той же схеме, что и у высших обезьян. Мальчик из Нариокотоме находился в этом отношении на полпути между приматами и современными людьми, но, судя по всему, его мозг объемом 900 миллилитров вряд ли значительно увеличился бы с возрастом.

Разумеется, скелет имеет и другие характерные черты строения, которые нельзя назвать современными. Существует вероятность, что мальчик был менее стройным, чем это показала первоначальная реконструкция его (достаточно плохо сохранившейся) тазовой кости Узкий и изящный таз современного человека — это довольно позднее эволюционное приобретение, связанное с нашим легким телосложением. Ранние представители рода Homo имели более широкие и мощные бедра. Это подтверждается недавней находкой тазовой кости, датированной одним миллионом лет назад, в месте под названием Гона в Эфиопии. Трудно предположить, что мальчик из Нариокотоме мог настолько радикально отличаться от эфиопской формы гоминидов.

Но даже несмотря на все эти отличия, обнаруженный мальчик обладал одной удивительной особенностью. Он совершенно очевидно принадлежал к виду, спустившемуся с деревьев на землю. Это первый случай обнаружения гоминида, который проводил всю свою жизнь на земле. Строение его рук и плеч не указывает на то, что он часто занимался лазаньем по ветвям. Тем не менее некоторые старые признаки у него сохранились. Это и конусообразная грудная клетка, и вертикально ориентированный плечевой сустав, ограничивающий умение мальчика бросать предметы.

Скелет подростка KNM-WT 1500 из Нариокотоме, Западная Туркана, Кения. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Если этот вывод верен, то для его новой среды обитания такое ограничение было достаточно существенным. Саванны и равнины, заросшие кустарниками, кишели хищниками, и способность бросить в нападающего камень могла обеспечить гоминиду некоторую защиту. Тем не менее измененная анатомия мальчика из Нариокотоме доказывает, что его сородичи уже вели новую жизнь вдали от деревьев, а для того, чтобы поддерживать такую жизнь, им нужно было охотиться.

Мозг и огонь

Основываясь на некоторых фактах, мы можем предположить, что к этому моменту значительную часть рациона гоминидов составляла падаль. Главной причиной для этого стало увеличение объема мозга гоминидов, начавшееся как раз в период жизни мальчика из Нариокотоме и требовавшее больших энергетических затрат. Вес мозга современного человека составляет всего 2% от общей массы его тела, но при этом головной мозг потребляет 20% всей получаемой нами энергии. За такой малый пробег приходится платить, и наилучшая валюта для этого животные жиры и белки. Однако переход на эту валюту не был легким, так как связанная с ними смена среды предполагала существенные физиологические изменения. Жизнь на открытых равнинах под лучами тропического солнца привела к утрате гоминидами густой шерсти, покрывающей кожу обезьян, и к возникновению механизмов терморегуляции, в частности потоотделения. До тех пор пока у гоминидов имелся доступ к воде, потоотделение позволяло им передвигаться под палящим солнцем практически без остановок и передышек. Более слабым потенциальным жертвам гоминидов подобное было недоступно. Эта способность в конце концов привела к возникновению у гоминидов совершенно новой формы охоты. Они гнали свою добычу с небольшой скоростью, но достаточно долго, чтобы она успела утомиться под воздействием тепловой нагрузки. Вне зависимости от того, насколько быстро животное может двигаться при обычной температуре, если его организм перегревается, оно не способно бежать дальше. Одним из самых существенных недостатков бипедальности была потеря скорости, но в этом новом стратегическом плане главную роль играла не она, а выносливость. Умение развивать большие скорости на пересеченной местности, полной хищников, было связано с большими рисками: одна вывихнутая лодыжка тут же превращала беспощадного охотника в беззащитную жертву.

Тем не менее исторически гоминиды были вегетарианцами, и превращение во вторичных хищников давалось им с трудом. Например, наши родственники-шимпанзе иногда охотятся на колобусов или молодых кустарниковых свиней, но при этом ими движут скорее социальные мотивы, чем голод. Одной из причин этого может служить тот факт, что приматы в целом плохо переваривают мясо. Для существа (вроде нас), у которого отсутствует специализированный пищеварительный тракт хищников, существует только один эффективный способ получения энергии из животных жиров и белков — термическая обработка. Готовка почти всегда делает питательные вещества в продуктах легче перевариваемыми и усваиваемыми. Кроме того, она убивает токсины, которые быстро накапливаются в тушах животных, разлагающихся под тропическим солнцем. Это делает сбор падали куда более привлекательным занятием. Преимущества готовки настолько велики, что приматолог Ричард Рэнгем в своей недавней книге «Зажечь огонь» утверждает, будто именно способность управлять огнем и готовить пищу позволила ранним Homo заселить саванну. Более того, огонь давал некоторую степень защиты от равнинных хищников, в особенности ночью (хотя, с другой стороны, и мог привлечь нежелательное внимание).

Несмотря на то что аргументы в пользу раннего использования огня кажутся довольно убедительными, они, к сожалению, не подтверждаются эмпирическими свидетельствами. Первое доказательство применения огня было обнаружено в Южной Африке на месте раскопок поселения возрастом всего около одного миллиона лет. А очаги так и вовсе вошли в быт гоминидов около 400 тысяч лет назад. Возможно, проблема состоит в том, что следы огня плохо сохраняются. В таком случае будущие технологические разработки, возможно, смогут обнаруживать их чаще и в итоге прояснят этот вопрос.

Несмотря на совершенно уникальную анатомическую структуру и новый образ жизни, на который она указывала, рядом с мальчиком из Нариокотоме и останками его родичей не было обнаружено никаких материальных свидетельств, указывающих на перемены в поведении. Инструменты, обнаруженные в осадочных породах рядом с самыми ранними их окаменелостями, ничем не отличались от орудии олдувайских Homo habilis (которые, если верить анализу обнаруженных в 1986 году фрагментов скелета, имели весьма архаичное строение тела) и австралопитеков из Эфиопии. Такое отсутствие связи между видом и каменными орудиями стало привычным паттерном для археологов, занимающихся эпохой палеолита. Появление нового вида гоминидов почти никогда не сопровождалось возникновением новых видов орудий. Технологические изменения были крайне редки. Судя по всему, при возникновении изменений в среде обитания гоминиды до последнего времени предпочитали адаптировать к ней старые инструменты, а не создавать новые. Например, возникнув в одной изолированной популяции 1,78 миллиона лет назад, каменные топоры не получили широкого распространения до примерно 100,000 лет назад, когда мальчик из Нариокотоме так удачно провалился в болото.

Кем был мальчик из Нариокотоме

Будучи приверженцами синтетической теории, ученые, обнаружившие мальчика из Нариокотоме, отнесли его к «ранним африканским Homo erectus». Подобный прецедент уже имел место с черепами 3733 и 3883, найденными на другом берегу озера Туркана. При этом ученые не обратили внимания на то, что череп мальчика был совершенно не похож на останки Homo erectus с Явы, равно как и на то, что во взрослом возрасте он не совпадал бы с черепами 3733 и 3883. В конце концов, всем было известно, что облик особей в рамках популяции может варьироваться. А любой вид, включающий в себя таких непохожих друг на друга существ, как мальчик из Нариокотоме и тринильский гоминид, живший на миллион лет раньше и в другом конце света, просто подтверждал эту теорию. Палеоантропологи, работавшие на озере Туркана, верили, что история на их стороне. И это было действительно так, ведь чем больше материалов уже было втиснуто в рамки одного вида, тем легче было впихнуть в него еще парочку. Незадолго до того, как написать эту главу, я встретился на конференции с двумя уважаемыми коллегами. Одному из них недавно посчастливилось найти на юге Африки большое захоронение с костями неидентифицированных и лишь примерно датированных гоминидов. Первым делом другой коллега спросил его: «Ну что, это Homo erectus?»

Эта тенденция существует по сей день. В 2004 году группа ученых под руководством Рика Поттса из Смитсоновского института обнаружила часть черепа гоминида в Олоргесаилие — месте раскопок в Кении, знаменитом частыми находками каменных топоров. Череп был чуть старше миллиона лет, имел небольшие размеры и легкое строение и существенно отличался как от черепа из Буйи, Эритрея, найденного одновременно с ним (его обнаружили итальянские ученые, предположившие, что череп принадлежал представителю промежуточной стадии между Homo erectus и Homo sapiens), так и от материалов из яванского Сагирана, датировавшихся тем же временным периодом. Более того, он не был особо похож и на другие кенийские находки, например на черепа 3733 и 3883. Тем не менее группа Поттса тут же причислила его владельца к Homo erectus.

Еще более показательные выводы были сделаны недавно, в 2007 году, группой ученых, наконец доказавших существование в восточной части озера Туркана двух параллельных линий Homo. Их доказательство состояло в части верхней челюсти с изношенными зубами, обнаруженной неподалеку от места находки нижней челюсти Homo ergaster и тоже датированной временем 1,5 миллиона лет назад. Свою находку ученые отнесли к Homo habilis — виду, который к тому моменту превратился в точно такую же «мусорную корзину», что и Homo erectus. Вторая линия была представлена очень небольшим черепом, как полагала группа, принадлежавшим Homo erectus, несмотря на то что у него отсутствовали все те основные черты, по которым его можно было бы сравнить с останками яванских представителей того же вида. Второй вывод ученых был особенно ироничным, так как, с одной стороны, группа считала своим главным достижением обнаружение доказательств видового разнообразия (двух видов Homo, сосуществовавших в Восточной Туркане!). С другой же стороны, второй череп можно было идентифицировать как Homo erectus только в том случае, если бы Homo erectus действительно являлся единственной промежуточной стадией человеческой эволюции, распространенной по всему Старому Свету и имеющей множество разновидностей. По сути, ученые доказали то, что сами пытались опровергнуть!

Через год после того, как был обнаружен мальчик из Нариокотоме, в осадочных породах к югу от места его захоронения был найден еще один гоминид, вернее, череп массивного австралопитека без зубов. Находку возрастом 2,5 миллиона лет прозвали «черным черепом» из-за покрывающего ее темного налета. Будучи почти на полмиллиона лет старше других массивных австралопитеков, знаменитых своими плоскими лицами, этот гоминид имел достаточно выдающуюся вперед челюсть (пускай она могла быть и короче, чем показано в современной реконструкции). Несмотря на свои явные отличия, находка была сначала классифицирована как Australopithecus boisei, но вскоре ученые пришли к выводу, что она заслуживает собственного вида. Что это будет за вид, пока неясно, и в настоящий момент существует негласная договоренность связывать «черный череп» с небольшой челюстью без зубов, найденной Камилем Арамбуром и Ивом Коппенсом в Омо в 1968 году (хотя подобная аналогия и кажется странной). Если это предположение верно, то образец из Западной Турканы можно отнести к виду Australopithecus (или Paranthropus) aethiopicus. Тем не менее, несмотря на некоторые нестыковки, эти образцы и некоторые другие фрагменты из Омо доказывают существование отдельной массивной филогенетической ветви гоминидов 2,8 миллиона лет назад.

Взгляд из Афара

Пока в Кении происходили все вышеописанные события, Эфиопия тоже не оставалась в стороне как на политическом, так и на палеонтологическом фронте. После свержения императора Хайле Селассие в 1974 году в стране начались жестокие массовые беспорядки, приведшие в итоге к воцарению военного диктатора. Это было нестабильное время, в течение которого страна придерживалась отчетливо антиамериканского курса. Между палеоантропологами тоже развернулась борьба за доступ к афарским гоминидам и местам раскопок.

Сверху: «черный череп» KNM-WT, принадлежавший парантропу эфиопскому, Ломекви, Западная Туркана, Кения. Снизу: череп AL 444-1 из Хадара, Эфиопия, наиболее сохранившийся череп Australopithecus afarensis. В масштабе. Сверху: рисунок Дона Макгрэнэгана, снизу: адаптированное изображение из работы Кимбела et al. (2004, рисунок Иегудит Шерман)

Эта эпическая борьба, полная интриг, длилась много лет, и обе стороны совершали в ходе нее неблаговидные поступки. Я очень хорошо помню, как в 1995 году на меня публично наорали, когда я заявил, что академическая сессия во время научной конференции — не место для политических споров и обвинений в захвате чужих территорий.

В результате борьбы в 1978 году, сразу же после обнаружения еще нескольких фрагментов черепа Бодо, Джон Кальб получил приказ покинуть Эфиопию в недельный срок с запретом на последующий въезд. Он еще не успел уехать далеко, как ветеран археологии из Беркли Десмон Кларк произвел свой первый набег на Средний Аваш. Вскоре после этого Дональда Джохансона и его коллег выставили из Хадара, в то время как Кларк и его коллега по Беркли Тим Уайт формально возглавили авашские раскопки. В 1981 году эта пара сделала первое из долгого ряда открытий, включавших в себя окаменелости, сформировавшиеся за последние 6 миллионов лет. Но в следующем году из-за политического кризиса и нестабильной обстановки в Аддис-Абебе все полевые работы в Эфиопии были приостановлены.

Мораторий был снят в 1989 году, и группа из Беркли, а также Джохансон вместе со своими коллегами по Институту происхождения человека (Institute of Human Origins, или IHO) тут же возобновили раскопки на своих участках. Обе группы работали в атмосфере взаимной вражды, которая в 1994 году переросла в открытый конфликт, когда ученые из Беркли переманили на свою сторону главного спонсора IHO, сотрудников их датировочной лаборатории и главного вдохновителя Кларка Хауэлла. В результате этой стычки IHO пришлось перебраться из Беркли в Аризонский университет в Темпе. Еще сильнее подогрели вражду взаимные обвинения в захвате территорий, о которых я уже упоминал ранее. Эти обвинения в 1995 году выдвинул против IHO эфиопский студент, выступавший от имени команды из Беркли. Этот инцидент был особенно неприятным потому, что участок, о котором шла речь, располагался в восточной части Хадара, рядом со стоком реки Гона, в суровой безлюдной местности к северу и востоку от Среднего Аваша. Это место впервые было обнаружено в 1973 году Гудрун Корвинус, участницей первой афарской экспедиции, и здесь же было найдено самое старое из известных каменных орудий, датированное временем между 2,5 и 2,6 миллиона лет назад.

Думаю, всех этих фактов достаточно, чтобы понять, что палеоантропология переживала не лучшие времена. Но, несмотря на конфликты и общую напряженность, в 1990-х годах и позднее в Хадаре и Среднем Аваше продолжали обнаруживаться уникальные находки. Вернувшись в Хадар в 1990 году, группа IHO под руководством палеоантрополога Билла Кимбела нашла несколько десятков окаменелых останков афарского австралопитека, большая часть из которых была несколько старше материалов, обнаруженных в 1970-х годах. Гордостью археологов стали два фрагментарных, но подлежащих восстановлению черепа возрастом 3 миллиона лет. Один из них принадлежал крупному самцу, а второй — гораздо меньшей по размеру самке. Объем мозга самца (чей череп проходит под кодовым обозначением AL 444-1) составлял 550 миллилитров, то есть превышал расчетные параметры для афарского австралопитека, хотя и оставался в границах возможного для австралопитеков в принципе. Однако сама особь была настолько велика, что ученые сделали вывод об увеличении параметров этого вида с течением времени. Лицо AL 444-1 было достаточно массивным и выдающимся вперед, но вот зубы никак нельзя было назвать огромными по сравнению с черепом. Они соответствовали базовым пропорциям, зафиксированным ранее в палеонтологической летописи.

Не меньший интерес представляла собой находка, обнаруженная в верхнем слое археологического раскопа в Хадаре. Это была часть нёба, датированная временем 2,3 миллиона лет назад и принадлежавшая очень раннему представителю рода Homo. При ее идентификации учитывались обнаруженные рядом каменные орудия олдувайского типа. Тем не менее образец имел очень крупные жевательные зубы, что сближало его скорее с афарским австралопитеком, чем с любым видом из рода Homo.

Тем временем бесплодные земли Среднего Аваша тоже давали свой урожай окаменелостей — пускай и не такой богатый, как в Хадаре, зато охватывающий больший временной отрезок. В плотном куске осадочных пород, нечаянно открытом археологами при раскопках, обнаружились кусочки и фрагменты костей гоминидов в возрасте от 0,16 до 5,8 миллиона лет. Экспедиция Джона Кальба нашла череп Бодо (тогда датировавшийся временем 350 тысяч лет назад) еще в 1976 году, а группа из Беркли во время своей первой вылазки в 1981 году обнаружила совсем рядом с местом прошлой находки фрагменты черепа второго гоминида. Кроме того, команда Кларка нашла в местности под названием Мака, расположенной немного южнее, бедренную кость гоминида возрастом 3,4 миллиона лет, а рядом, в Белодели, осколки еще более старого черепа. Затем в результате отзыва разрешений на проведение раскопок работы были приостановлены на девять лет. После их возобновления в 1990 году в Маке были найдены хорошо сохранившаяся нижняя челюсть и несколько других фрагментов. Все они были приписаны афарским австралопитекам.

В 1994 году Кларк и его коллеги также сумели уточнить датировку для черепа Бодо. Она оказалась на удивление старой — 600,000 лет. Более того, они заявили, что породы, в которых был обнаружен череп, также содержали следы олдувайских стоянок, самых древних из известных человечеству. Однако в следующем же слое были найдены каменные топоры, что наводило на мысли, не была ли олдувайская культура в Бодо на самом деле ашельской, только без топоров. Это предположение отражает сложности, испытываемые учеными при классификации технологий, ведь при смене культур старые техники достаточно долго сосуществовали вместе с новыми.

Описывая череп Бодо в 1978 году, группа Кальба выяснила, что он имеет наибольшее сходство с черепом из Кабве в Замбии, а также с черепной коробкой, найденной в 1959 году в греческой Петралоне и датированной крайне неточно. Но вместо того, чтобы объединить все эти находки в одну формальную группу, ученые продолжали настаивать на том, что окаменелости из Эфиопии каким-то образом показывали «переходное состояние между Homo erectus и Homo sapiens», существование которого в то время воспринималось как что-то само собой разумеющееся. Палеоантропологами, работавшими в Среднем Аваше, руководил Тим Уайт, учившийся еще у Милфорда Уолпоффа и ставший еще более ярым противником теории нескольких линий человечества, чем его наставник. Уайт или его группа с готовностью выступили против своих предшественников. Каждая окаменелость, найденная в Среднем Аваше, занимала свое место в постепенной градации от самых примитивных гоминидов до ранних Homo sapiens.

Следующие находки в Среднем Аваше были обнаружены в более старом слое отложений, чем в Бодо. В 1992 году археологи нашли фрагменты челюсти с подозрительно узкими молярами в месте под названием Арамис, датируемом временем 4,4 миллиона лет назад. Находке присвоили имя Australopithecus ramidus (впоследствии измененное на Ardipitecus ramidus). Чуть позже неподалеку был обнаружен и хрупкий разломанный скелет, явно соответствовавший той же форме, а рядом с ним — останки еще нескольких особей. Судя по всему, скелет, который ласково назвали Арди (см. рисунок далее), принадлежал самке, жившей в достаточно густом лесу. Вес Арди оценивался примерно в 110 фунтов, то есть она была тяжелее Люси. Между ними существовали и другие отличия, в первую очередь разница в возрасте в миллион лет. Реконструкция показала, что Арди имела небольшой череп объемом менее 350 миллилитров. Однако ее клыки были укороченными, что типично для гоминидов, а расположение большого затылочного отверстия, равно как и не вполне достоверная реконструкция таза, указывали на прямохождение. С другой стороны, плоские ступни Арди имели отставленные большие пальцы, предназначенные для хватания. Исследователи из Среднего Аваша заключили, что она проводила часть времени на деревьях, а часть — на земле, но при этом у Арди не имелось никаких поддерживающих скелет структур, что довольно странно для такого тяжелого существа, явно не бегавшего по легким веточкам. Итак, Арди была настоящей загадкой.

Реконструкция значительно фрагментированного скелета ARA-VP 6/500, принадлежавшего Ardipitecus ramidus из Арамиса, Эфиопия. Будучи наиболее полным скелетом раннего гоминида, этот образец демонстрирует ряд необычных характеристик, таких как отстоящий палец ноги. Из личного архива палеохудожника Джея Маттернеса. Защищено авторским правом

В 2001 и 2004 годах сроки существования ардипитека были расширены путем отнесения к этому роду фрагментов и осколков, найденных в различных местах и датированных временем между 5,2 и 5,8 миллиона лет назад. Не было никакой возможности доказать их принадлежность к одному виду гоминидов, поэтому изначально они были отнесены к новому подвиду Ar. ramidus, а затем в 2004 году для них был создан новый вид Ar. kadabba. Большинство из этих останков представляло собой отдельные зубы, среди которых встречались и весьма острые клыки, но самой молодой из них являлась кость пальца ноги, обладавшая одновременно и обезьяньими и человеческими характеристиками.

Кения и Чад

Существовали и другие претенденты на статус «самого раннего гоминида», которые готовы были помериться древностью с материалами из Аваша. Одним из них был Orrorin tugenensis, названный так в 2001 году Мартином Пикфордом и Брижит Сеню из Коллеж де Франс. Единственными свидетельствами существования орро-рина были несколько фрагментов челюсти и бедренных костей, найденные за год до этого в Северной Кении. Сточенные резцы и широкие моляры оррорина датировались 6 миллионами лет назад и совершенно очевидно принадлежали древнему гоминиду. Что касается частично сохранившегося тела бедренной кости, то утверждалось, будто его строение указывает на бипедальность. Описывая свои находки, французские ученые выделили ардипитека в отдельную гоминоидную ветвь, приведшую в итоге к появлению шимпанзе. Они также предположили, что генеалогическая линия гоминидов достаточно рано разделилась на две части — одна через оррорина привела к возникновению Homo, а вторая, включавшая в себя австралопитеков, стала тупиковой ветвью. Естественно, что группа, работавшая в Среднем Аваше, не поддержала эту теорию и усомнилась даже в том, что кенийский кандидат хоть чем-то отличался от их эфиопского гоминида.

Другим претендентом на звание самого раннего гоминида был Sahelanthropus tchadensis, представленный черепной коробкой и несколькими фрагментами нижней челюсти, обнаруженными еще одной французской командой в Чаде в 2002 и 2005 годах. По оценкам ученых, возраст этих останков составлял 6-7 миллионов лет и приближался скорее к дальней точке этой шкалы. Удивительным было и место обнаружения этой находки — в 1500 милях к востоку от Восточно-Африканской рифтовой долины, в которой были найдены все прочие останки гоминидов в Северном полушарии. Еще в 1980-х годах Ив Коппенс произвел сенсацию со своей теорией, которая точно увязывала начало хождения ранних гоминидов на двух ногах с изменениями в окружающей среде. Идея состояла в том, что в эпоху миоцена ландшафт долины имел куполообразную форму с подъемом по оси с севера на юг. Таким образом, ее восточная часть оказывалась областью дождевой тени. В результате этого Западная Африка оказалась покрыта влажными тропическими лесами, полными обезьян, в то время как область к востоку от равнины постепенно высыхала, покрывалась низкорослой растительностью и превращалась в саванны, где зарождающимся гоминидам требовалось ходить на двух ногах. Место обнаружения сахелянтропа полностью противоречило этой красивой идее, хотя первый удар по ней был нанесен еще в 1995 году обнаруженной в Чаде челюстью австралопитека возрастом 3,6 миллиона лет. Новому гоминиду было присвоено название Australopithecus bahrelghazali, но его часто сравнивали с афарским австралопитеком.

Поначалу сахелянтроп заставил задуматься многих палеоантропологов, так как он сочетал в себе «продвинутое» плоское лицо и крошечный мозг объемом до 350 миллилитров. Однако компьютерная реконструкция черепа с учетом всех найденных осколков и обломков показала, что его лицо все же сильнее выдавалось вперед, чем казалось изначально. Кроме того, в результате реконструкции стало очевидно, что большое затылочное отверстие располагалось в нижней части черепа, что указывало на бипедальность. Несмотря на то что верхние клыки сахелянтропа были довольно острыми, его зубная система в целом соответствовала представлению о ранних гоминидах. Разумеется, ни один из этих факторов не помешал Пикфорду и Сеню оскорбительно сравнивать сахелянтропа с гориллой, а авашской группе полностью игнорировать его при обсуждении происхождения человека.

Полуостров Боури

Нужно сказать, что группе из Среднего Аваша и так было чем заняться. После находки в Арамисе команда Уайта начала раскопки на расположенном южнее утесе под названием «полуостров Боури». Здесь присутствовали слои, четко разделенные на три эпохи, самый старый датировался временем 2,5 миллиона лет назад. В 1999 году группа сообщила о находке частично сохранившегося черепа и других костей гоминида, которого она окрестила Australopithecus garhi. Споры о том, относятся ли эти материалы к очень похожему, но чуть более раннему виду из Хадара или представляют собой отдельную форму, идут до сих пор. Как бы там ни было, самым интересным аспектом этой находки была археология. В том же слое были обнаружены кости млекопитающих с явными следами царапин, нанесенных острыми камнями при разделке туш и извлечении костного мозга. Все это даже в отсутствие самих каменных орудий указывало на их применение. При этом единственным существом, имевшим возможность разделать туши животных, а также питавшимся мясом, был австралопитек. Более того, Боури и расположенное поблизости место раскопок под названием Гона относились примерно к одному и тому же временному периоду, а в Гоне было найдено множество олдувайских орудий. Собрав все эти факты воедино, группа из Беркли заявила, что отныне умение создавать каменные орудия не может считаться отличительной чертой рода Homo (хотя по крайней мере с философской точки зрения они все еще придерживались идеи, что их новый гоминид мог быть нашим прародителем).

Окаменелости, действительно принадлежащие роду Homo, были найдены в Боури несколько выше, в месте под названием Дака, датированном одним миллионом лет назад. В публикации 1992 года свод черепа из Даки был ожидаемо приписан Homo erectus, хотя казался не похожим ни на одну из яванских находок. Впрочем, насколько мне известно, он все время находился в распоряжении группы из Беркли, которая не подпускала к нему других ученых, так что разобраться в этой загадке было довольно сложно — хотя многие пытались, и не раз. В 2002 году мы с моим коллегой Джеффри Шварцем посетили Национальный музей Эфиопии в Адддис-Абебе, вооруженные письмом от Министерства культуры страны, на основании которого нам разрешалось взглянуть на образец из Даки и останки других гоминидов из Среднего Аваша. Но техник, отвечавший за сейф с окаменелостями, отказался его открывать, и ни один из его начальников, включая даже старшую администрацию, не посмел оспорить его решение. Судя по всему, за этим отказом стояла весьма влиятельная поддержка. Тем не менее, основываясь только на данных, опубликованных группой Уайта, Джорджио Манци из Университета Рима и двое его итальянских коллег в 2003 году написали работу, в которой утверждали, что череп из Даки и другие африканские материалы были крайне не похожи на восточно-азиатских Homo erectus. Судя по фотографиям, череп из Даки также существенно отличался и от черепа из Буйи, найденного одновременно с ним в эритрейской части Афара к северу и востоку от Среднего Аваша. Как бы там ни было, до сих пор ни один палеоантрополог не имел возможности сравнить эти две окаменелости.

Еще выше в отложениях Боури, рядом с деревней Херто, авашская команда обнаружила вторые самые старые из известных останков Homo sapiens (первые по возрасту окаменелости современного человека были найдены в Кибише Ричардом Лики за 30 лет до этого и в 2005 году отнесены ко времени 195 тысяч лет назад). Кости из Херто имели возраст около 160 тысяч лет или немногим менее и представляли собой черепа двух взрослых особей (один достаточно полный) и череп ребенка. Уайт и его коллеги заключили, что найденные ими гоминиды отличались от неандертальцев, живших в одно время с ними, хотя в этом выводе не было ничего удивительного. Чтобы обозначить некоторое отличие своих находок от всех современных им человеческих популяций, они дали им собственное подвидовое имя — Homo sapiens idalty (от афарского слова, означающего «старейший»). Этот вид, по их словам, «вероятно, являлся прямым предком анатомически современных людей». Авашская группа также указывала на то, что находка из Херто представляла собой убедительное свидетельство эволюции человека в Африке. Таким образом, опровергалась гипотеза Милфорда Уолпоффа (вдохновленная идеями Вайденрайха) о «мультирегиональной» эволюции, к которой мы еще вернемся позже.

Любопытно, что на черепе ребенка были обнаружены следы порезов, аналогичные тем, которые Уайт заметил на черепе Бодо. Это означало, что после смерти его тело разделали. Более того, череп был странно отполирован, как если бы его долго носили в сумке, например, из религиозных соображений. Ритуальное поведение является характеристикой современного человека, но археологические находки рядом с костями гоминидов из Херто не указывали ни на какие поведенческие изменения по сравнению с предшественниками. Совсем наоборот, среди артефактов из Херто были обнаружены одни из самых старых в Африке каменных топоров.

Дикика

Противостояние Хадара и Среднего Аваша закончилось в 1999 году, когда Зерай Алемсегед из Калифорнийской академии наук начал раскопки в Дикике — безлюдном районе, находившемся на противоположном от Хадара берегу реки Аваш. Осадочные породы здесь были более или менее идентичны тем, которые находились на другой стороне долины, и ландшафт здесь был точно таким же — леса, переходящие в заросли кустарников, между которыми вились притоки реки, впадающие в древнее озеро. В ходе второго года раскопок здесь был обнаружен великолепно сохранившийся скелет ребенка Australopithecus afarensis. Эта маленькая девочка, которой дали прозвище Селам («мир» по-афарски), жила 3,3 миллиона лет назад (то есть за 120 тысяч лет до Люси) и умерла в возрасте чуть старше трех лет. Чтобы определить это, исследователи применили более усложненную методику датировки зубов, использовавшуюся ранее при анализе мальчика из Нариокотоме. Очевидно, что Селам передвигалась на двух ногах, но ее лопатки были похожи скорее на кости гориллы, чем человека. Молодые гориллы почти все время проводят лазая по деревьям, и, как показали исследования, юная Селам мало от них отличалась в этом отношении. Ранее на основании костей взрослых афарских австралопитеков ученые уже делали предположения, что эти гоминиды проводили часть жизни на земле, а часть — на ветвях деревьев. Теперь же у них в руках оказалось убедительное доказательство этой гипотезы. Удивительно, но в скелете Селам также сохранилась подъязычная кость — единственная твердая часть голосового аппарата гортани. Она выглядела очень похожей на обезьянью, что подтверждало наличие у афарских австралопитеков соответствующих вокальных способностей.

Археологические находки в Дикике тоже были достаточно необычными. До этого момента самые ранние каменные орудия были обнаружены в Гоне и насчитывали 2,6 миллиона лет. Однако отложения в Дикике были куда старше, и местные исследователи были поражены, обнаружив кости млекопитающих возрастом 3,4 миллиона лет, носившие следы царапин. Судя по всему, когда-то тела этих животных были разделаны с использованием острых каменных осколков. Археологи направили все усилия на поиски орудий, аналогичных инструментам из Гоны, но до сих пор ничего не обнаружили. Существует предположение, что австралопитеки из Дикики могли разделывать туши животных с помощью острых камней, образовавшихся естественным образом. К примеру, они могли заостриться в реке за счет соприкосновения с камнями на берегу. Другая версия гласит, что отметки, похожие на порезы, могли оставить острые копыта животных, проходивших по останкам. Однако исследователи Дикики считают, что этот вариант можно исключить.

Дикикская находка заставила команду из IHO, работавшую на другом берегу в Хадаре, заново пересмотреть свои коллекции животных останков на предмет порезов. До сих пор ничего подобного найдено не было. Однако существует и еще одна серия доказательств, указывающих на возможность того, что австралопитеки и в Дикике, и в Хадаре употребляли в пищу мясо мертвых животных.

Уже некоторое время палеоантропологам известно, что все, что мы едим, оставляет химический след в наших твердых тканях, то есть в костях и зубах, которые при удачном стечении обстоятельств могут стать окаменелостями. В случае с австралопитеком особое внимание уделялось соотношению стабильных изотопов углерода, показывающих, являлся ли обладатель костей плодоядным (то есть предпочитал ли питаться частями большинства деревьев или кустов — это называют метаболическим путем СЗ) или травоядным (то есть питался ли он тропическими травами и осокой, в которых содержится изотоп С4). Если при анализе костей гоминида будут обнаружены изотопы С4, это будет означать, что он употреблял в пищу мясо травоядных животных.

Первичный анализ южноафриканских австралопитеков показал очень высокий уровень С4, что указывало как минимум на всеядность гоминидов даже в отсутствие каменных орудий. Помимо растительной пищи, в их рацион входили ящерицы, насекомые, членистоногие и детеныши антилоп. Для сравнения, современные обезьяны, живущие на открытых равнинах, имеют более высокую концентрацию СЗ. Недавние исследования восточно-африканских гоминидов показали, что переход от пищи, богатой СЗ, к продуктам, содержащим С4, произошел примерно 4 миллиона лет назад. В частности, анализ афарских австралопитеков из Хадара и Дикики выявил значительное количество компонентов С4 в их рационе. Концентрация могла меняться в зависимости от образца, но ее средний уровень со временем оставался постоянным. Возможно, Australopithecus afarensis отказался от пищи своих предков, типичной для лесных обитателей, и переключился на равнинные кормовые ресурсы. До сих пор непонятно, как такой переход мог способствовать развитию активной охоты, или собирательства мелкой добычи, например членистоногих, или поиска падали, или всех этих навыков, вместе взятых. Тем не менее что-то явно произошло, и это подтверждается царапинами на костях из Дикики.

Еще одни независимые раскопки проводились в Афаре с 2004 года Иоханнесом Хайле-Селассие, сегодня работающим в Кливлендском музее естественной истории. В 2005 году его команда обнаружила в районе Ворансо-Милле к востоку от Хадара посткраниальный скелет крупного гоминида, отнесенного к Australopithecus afarensis.

Этот австралопитек (скорее всего, мужнина), живший 3,6 миллиона лет назад, еще раз привлек внимание ученых к вопросу большой вариативности размеров отдельных особей в рамках его вида. Кроме того, он имел достаточно пропорциональные параметры тела — его задние конечности были длиннее передних по сравнению с обезьянами, но короче по сравнению с человеком. Группа Хайле-Селассие несколько недооценила приспособленность своего гоминида к лазанью по деревьям, проявлявшуюся в строении верхней части грудной клетки и передних конечностей, что не было неожиданностью, учитывая тогдашний исторический контекст. Тем не менее, несмотря на то что часть лопатки гоминида из Ворансо оказалась отломанной, строение оставшихся фрагментов этого элемента указывает на наличие у него способности лазать по деревьям, существование которой предполагала и группа из Дикики.

Озерный гоминид и плосколицый человек

В это же время в Кении тоже делались важные открытия. Еще в 1960-х годах палеонтолог из Гарварда Брайан Паттерсон нашел в месте под названием Канапои к юго-западу от южной оконечности озера Туркана верхнюю часть локтевой кости гоминида, возраст которой составлял 4 миллиона лет. В течение долгого времени этот район оставался заброшенным, пока в середине 1990-х годов Мив Лики, жена Ричарда, обратила внимание на Канапои и на отложения примерно того же возраста в местности под названием Аллиа-Бей на восточном побережье озера Туркана. В 1995 году она и ее сотрудники дали образцам, найденным в двух этих местах, общее название Australopithecus anamensis (апат на языке туркана означает «озеро»). Большую часть собранного материала составляли зубы, но среди них встречались и достаточно хорошо сохранившиеся верхние и нижние челюсти и, что самое важное, верхние и нижние части больших берцовых костей. Все эти находки были куда больше похожи на останки Australopithecus afarensis, чем на ардипитека — старейшего из известных на тот момент гоминидов. Поэтому Лики и ее коллеги заключили, что перед ними находится предок афарского австралопитека. Вскоре это заключение было подтверждено более точной датировкой окаменелых останков «озерного гоминида» — между 3,9 и 4,2 миллиона лет назад. Еще через три года, располагая большим количеством останков, группа Лики подтвердила, что их гоминид был «более примитивным», чем афарский австралопитек, и в духе господствовавших тогда теорий намекнула, что он мог занимать в генеалогическом дереве человечества промежуточное место между ардипитеком, жившим 4,4 миллиона лет назад, и более молодым Australopithecus afarensis. Впрочем, впоследствии Лики отказалась от этой мысли.

Открытие Australopithecus anamensis имело и еще один важный аспект — эта находка стала самым убедительным свидетельством бипедальности ранних гоминидов. Главную роль в определении этого сыграла часть большой берцовой кости, входящая в голеностопный сустав. Её строение указывало на то, что, когда стопа опиралась о землю, вес тела полностью переносился вниз на нее. При этом во время ходьбы колени двигались рядом друг с другом. Более того, у Australopithecus anamensis отсутствовало существенное различие в размерах клыков у самцов и самок, а эту характеристику гоминидов считал очень важной Тим Уайт. Как будто опасаясь конкуренции, авашская группа в 2006 году тоже обнаружила останки Australopithecus anamensis. Это были разрозненные фрагменты из места под названием Асса-Иссе, расположенного неподалеку от Арамиса. Датировка показала, что их возраст составлял от 4,1 до 4,2 миллиона лет. Материалы из Асса-Иссе закрепили «озерного гоминида» на позиции промежуточного звена между ардипитеком и афарским австралопитеком. Примерно в то же время хадарская группа опубликовала результаты собственного анализа и заявила о существовании единой линии развития гоминидов, постепенно изменявшейся в течение 1,2 миллиона лет и шедшей из Канапои в Аллиа-Бей, затем в Лаэтоли и, наконец, в Хадар. При этом положение ардипитека в этой хронологии оставалось неясным, а образцы из Асса-Иссе, к которым у хадарской группы, вероятно, не было доступа, попросту игнорировались. Действуя в минималистическом ключе, они выступали за «наименее ветвистое» генеалогическое древо ранних гоминидов. Они также признавали, что единственное слабое место их теории, не подтвержденное достаточно убедительными доказательствами, находилось между Аллиа-Бей и Лаэтоли, то есть между Australopithecus ammensis и Australopithecus afarensis. Более того, существовали некоторые свидетельства гетерогенности между образцами из Канапои и Аллиа-Бей, не говоря уже о гоминидах из Хадара, в отношении которых все еще велись активные споры.

Но, несмотря на повсеместное линейное мышление, в целостной теории развития ранних гоминидов начали появляться трещины. В 1986 году российский антрополог В. П. Алексеев применил к черепу ER 1470 видовое название Pithecanthropus rudolfensis. Этот знаменитый череп с плоским лицом был найден за 10 лет до этого и заставил многих палеоантропологов серьезно задуматься о предложенном Луисом Лики наименовании Homo habilis. Чем бы ни был ER 1470, он существенно отличался от всех других олдувайских находок, и в 1992 году Бернард Вуд, которому было поручено протоколировать все находки в Восточной Туркане, наконец-то осмелился высказать это в открытую. Если Вуд был прав, то ER 1470 требовалось новое имя и по правилам номенклатуры преимуществом обладал Алексеев. Таким странным и неоднозначным способом довольно плохо сохранившийся образец из Восточной Турканы превратился в эталон для целой новой группы — Homo rudolfensis. Постепенно эта идея стала набирать популярность, а к Homo rudolfensis начали относить все больше и больше материалов. Среди них была и нижняя челюсть возрастом почти 2,5 миллиона лет, найденная в Малави в 1991-1992 годах, и фрагмент нёба, обнаруженный в слое I Олдувайского ущелья в 1995 году и датированный временем 2,5 миллиона лет назад (пускай эта находка и была описана спустя восемь лет).

Ситуация оставалась неизменной до 2001 года, когда команда Мив Лики (кстати говоря, те же самые люди, которые еще в 1995 году заявляли, что в Восточной Туркане 1,5 миллиона лет назад одновременно проживали Homo erectus и Homo habilis) дерзко нарушила табу на создание новых родов гоминидов. Во время сезона раскопок 1998-1999 годов в Западной Туркане им стало очевидно, что 3,5 миллиона лет назад рядом с озером проживали какие-то необычные существа. Основной рассматриваемый ими образец имел код KNM-WT 40000 и представлял собой сравнительно полный череп гоминида с плоским лицом, имевший множество трещин и заполненный осадочными породами. Тем не менее череп сохранился достаточно хорошо, чтобы можно было понять, что он отличался от всех прочих материалов той же эпохи. Находка была настолько необычной, что исследователи посчитали необходимым создать для нее не только отдельный вид, но и род — Kenyanthropus platyops («плосколицый человек из Кении»). Впихнуть его в уже существующий род не представлялось возможным, даже если бы его первооткрыватели действовали по всем загадочным правилам палеоантропологии. Когда команда Лики сравнила новый череп с уже имеющимися в их распоряжении окаменелостями, он оказался больше всего похож на в равной мере загадочный, но гораздо более молодой ER 1470. Соответственно ученые отнесли его к виду Kenyanthropus rudolfensis.

Как и следовало ожидать, все это порядком раздражало Тима Уайта, который в ответ на подобные теории приводил цитату из Эрнста Майра о «невероятной путанице имен» в таксономии гоминидов (может быть, она и была актуальна в 1950-х годах, когда Майр ее писал, но явно не через полвека). Уайт даже жаловался на существование в классификации таких избыточных видовых названий, как Ardipithecus ramidus и Australopithecus garni, хотя сам же их и предложил. Кроме того, он не переставал осуждать Лики и ее коллег, заявляя, что череп KNM-WT 40000 был слишком поврежден осадочными породами, чтобы его можно было верно интерпретировать. На самом же деле, если не учитывать незначительные дефекты и отсутствие мелких деталей, череп сохранил свою базовую форму и основные параметры. Как бы плохо он ни сохранился, череп является реальностью, которую мы должны толковать систематически, а не отодвигать на второй план цветистой риторикой и обвинениями в типологии и популизме. После краткого периода неприятия большинство палеоантропологов согласились с выводами Лики — по крайней мере на то время, пока у них не появятся дополнительные материалы.

Исход

До конца 1980-х годов считалось, что гоминиды вышли из Африки примерно один миллион лет назад. Затем начали обнаруживаться признаки того, что исход из «колыбели человечества» мог произойти гораздо раньше. Несколько окаменелостей Homo erectus, найденных на Яве, оказались удивительно старыми (1,6-1,8 миллиона лет), а булыжники со сколами, обнаруженные в местности Риват в Пакистане, тоже оказались сделанными не позднее 1,6 миллиона лет назад. Окончательное доказательство раннего выхода гоминидов из Африки пришло оттуда, откуда его не ждали. Никто даже не мог предположить, что останки гоминидов могут скрываться под руинами города, стоявшего когда-то на вершине черного базальтового утеса на Кавказе, к востоку от Черного моря. Этот город назывался Дманиси и когда-то был крупным торговым центром Западной Грузии, в котором дороги из Ирана и Турции сходились в единый Великий шелковый путь. В XIV веке Дманиси разорили монголы, а в наши дни руины города начали привлекать к себе множество археологов-медиевистов. В 1991 году, раскапывая подвал под одним из домов, группа ученых с удивлением заметила окаменелые кости, торчащие из стен. Сегодня мы знаем, что возраст этих окаменелостей составлял 1,8 миллиона лет и что они стали предвестниками одной из величайших находок в палеоантропологии.

За почти четверть века, прошедшие с того времени, в Дманиси были обнаружены пять черепов гоминидов и четыре нижние челюсти, а также фрагменты трех посткраниальных скелетов, множество орудий олдувайского типа и костей разнообразных животных, часть из которых имела царапины и порезы. У четырех черепов прекрасно сохранились лица, совпадавшие с четырьмя найденными челюстями. Первой находкой в Дманиси стала небольшая челюсть с великолепным набором зубов. В соответствии с традицией и с учетом предположительного происхождения владельца этой челюсти образец изначально описывали как «раннего африканского Homo erectus». В 2000 году были описаны и сравнены с кенийским Homo (то есть с образцами ER 3733 и 3883, а также с мальчиком из Нариокотоме) еще два черепа из Дманиси, один с сохранившимся лицом, а второй — без. Как и кенийские материалы, с которыми проводилось сравнение, эти два грузинских образца были довольно не похожи друг на друга, на что вскоре указал мой коллега Джеффри Шварц. Тем не менее, так как черепа были найдены в одном месте, исследователи полагали, что они относились к одному виду. Объем мозга у гоминидов из Дманиси составлял 780 и 650 миллилитров соответственно, то есть был меньше, чем у кенийских особей.

Не успели исследователи из Дманиси опубликовать описание своих находок, как неподалеку от них был обнаружен еще один потрясающий образец. Я помню, как впервые увидел его в Тбилиси, в доме Лео Габунии — гостеприимного палеонтолога старой школы, который руководил раскопками в Дманиси и которого я посетил незадолго до его смерти в мае 2001 года. Мне казалось, что Габуния и сам не верил в то, что оказалось у него в руках, и я разделял его неверие. Перед нами была нижняя челюсть, радикально отличающаяся от той, что была найдена в Дманиси 10 лет назад. Первая челюсть была короткой и изящной, а этот образец имел большие размеры, изогнутую форму и длинные ряды зубов. Ничего удивительного для позднего миоцена, за исключением коротких клыков. В посмертной публикации Габунии, написанной совместно с французскими и грузинскими коллегами, эта находка выделяется в новый вид — Homo georgicus. К нему же авторы отнесли и более ранние находки из Дманиси. Крупная челюсть, по их мнению, принадлежала самцу, а более ранние находки — самкам. Вне зависимости от того, насколько эта необычная новая окаменелость (да и остальные, если уж на то пошло) вписывалась в род Homo, уникальность гоминидов из Дманиси не подвергалась сомнению.

Однако эта ситуация продолжалась недолго. Почти сразу же после публикации группа, работавшая в Дманиси, объявила о находке прекрасно сохранившегося черепа с челюстью. Череп принадлежал молодому человеку, имевшему легкое строение тела, короткое лицо и небольшую черепную коробку объемом 60 миллилитров, и отличался от всех известных до этого гоминидов. Однако исследователи по каким-то причинам решили, что все находки из Дманиси, включая и обладателя крупной челюсти, так или иначе относились к роду Homo erectus (или Homo ergaster) и были, таким образом, примитивными представителями рода Homo. Наибольшее сходство они имели с Homo habilis, поэтому в описании новых грузинских образцов было сказано, что они «обладают определенными чертами, сходными с Homo habilis и Homo rudolfensis и являются предвестниками появления Homo ergaster. Следующими находками, совершенными в 2002 и 2004 годах, стали череп и челюсть пожилого гоминида, которые были описаны просто как аналогичные более ранним материалам. Интересной чертой данного черепа был тот факт, что все его зубы, за исключением одного нижнего, были утрачены его владельцем еще при жизни. Судя по всему, этот гоминид сумел достаточно долго прожить беззубым (так что отверстия в челюсти от выпавших зубов успели зажить). Это означало, что члены группы поддерживали его в течение всего этого периода времени, который, вполне возможно, длился несколько лет. Вероятность становилась еще выше, если учесть, что во время жизни гоминидов из Дманиси местный климат под влиянием похолодания превращался из субтропического в умеренный, что делало животных основным источником их питания.

В 2006 году команда из Дманиси пересмотрела все свои находки и подтвердила, что, несмотря на некоторые расхождения в размерах, все они (за исключением крупной челюсти, по которой они не достигли консенсуса) принадлежали членам одной популяции, проживавшей в Дманиси около 1,8 миллиона лет назад. Сходство с Homo habilis (что бы под ним ни подразумевалось) они интерпретировали как остатки примитивных черт. Все остальные характеристики материалов позволяли отнести их к тем же Homo erectus, что были обнаружены в Кении и на Яве. В целом исследователи считали своих гоминидов представителями отдельного вида, Homo erectus georgicus, стоявшего у истоков Homo erectus. Хронология идеально совпадала с этими выводами.

Но к моменту публикации этих выводов уже взорвалась бомба, разрушающая их на корню: в 2005 году был найден череп, которому принадлежала массивная челюсть. Эта прекрасно сохранившаяся окаменелость была описана только восемь лет спустя, вероятно потому, что тогда (как и сейчас) ее было очень сложно интерпретировать. Проще говоря, она не была похожа вообще ни на какие останки гоминидов, известные науке на тот момент. Объем черепной коробки был небольшим (546 миллилитров), а сильно выдающееся вперед лицо наводило на мысли о грацильном австралопитеке. И все же это не был австралопитек, по крайней мере в том смысле, в котором этот термин применяют к африканским находкам. Я видел этот череп лишь мельком, но у меня создалось впечатление, что этот прекрасный образец не похож вообще ни на одного раннего гоминида из Африки. А раз находку нельзя было отнести к австралопитекам, она тем более не вписывалась в род Homo, хотя команда из Дманиси по каким-то причинам и заявляла, что обнаружила в нем «близкое морфологическое сходство с самыми ранними африканскими образцами Homo».

Все это приводит нас к вопросу: кого именно можно считать представителями рода Homo? Этот вопрос вовсе не так прост, как кажется на первый взгляд. Изначально наш род, каким мы его знаем, содержал лишь один вид — наш собственный — и лишь впоследствии начал разрастаться и расширять свои границы по мере нахождения все новых и новых окаменелостей. В итоге представления науки о том, из чего состоит род Homo (и чем он является), не имели под собой никаких последовательных попыток проанализировать морфологическое разнообразие палеонтологической летописи гоминидов. Единственную работу подобного рода провели в 1999 году Бернард Вуд и его бывший студент Марк Коллард. Основой для нее послужили исследования Вуда, начатые еще в 1992 году. Вуд и Коллард начали с того, что отказались от образа «человека — создателя орудий» как критерия для включения в род Homo. Затем они совершенно верно указали на то, что все роды по определению должны быть монофилетическими, то есть в группу должны включаться только виды, происходящие от конкретного общего предка. В конце концов, группы, объединенные родством, представляют собой единственные реальные группы, существующие в природе. Все прочие классификации являются произвольными. Для большинства систематиков происхождение — решающий критерий для включения вида в тот или иной род. Итак, все сводилось к общему предку.

Будучи палеоантропологами, Вуд и Коллард чувствовали себя неловко, применяя к гоминидам те же критерии, что и ко всем остальным таксонам. Основная трудность состояла в том, что по крайней мере теоретически строго монофилетический род мог объединять виды с разными адаптационными механизмами, а в палеоантропологии их было принято считать более важными, чем происхождение. По этой причине двое исследователей решили вообще отказаться от критерия происхождения и предложили определять род как группу, «чьи члены занимают одну адаптивную зону». Это было довольно странное определение, ведь, к примеру, и птицы, и летучие мыши, и насекомые умеют летать, но никому не приходит в голову включать их в один род по этому признаку. Как бы там ни было, Вуд и Коллард принялись анализировать различные варианты генеалогических деревьев гоминидов и быстро поняли, что разнообразные окаменелости, которые обычно относили к Homo habilis или Homo rudoljensis, несмотря на их сходства или различия, совершенно не вписывались в единую адаптивную группу с Homo sapiens, Homo ergaster и более поздними гоминидами из этого же рода. По сути, к роду Homo можно было отнести только тех гоминидов, чьи тела и челюсти соответствовали современным пропорциям. При этом даже в соответствии с этой формулой в роду Homo все равно оставалась высокая степень морфологического разнообразия, так как, несмотря на схожесть посткраниального скелета, черепа Homo sapiens и Homo ergaster существенно различались. В других родах млекопитающих настолько выраженных отличий обычно не наблюдается. Тем не менее группировка, предложенная Вудом и Коллардом, была достаточно удобной и компактной, а также обеспечивала монофилетичность, ведь, насколько нам известно, современные пропорции тела (в отличие от бипедальности) возникали в истории гоминидов только один раз.

Классификация Вуда и Колларда помещала Homo rudoljensis, Homo habilis и других ранних Homo в своего рода таксономический лимб (хотя в традиционном стиле палеоантропологов предпринимались попытки расширить род Australopithecus, включив все эти окаменелости в него). С другой стороны, род Homo получил более четкие границы, а значит, и достаточно практичные критерии оценки новых кандидатов на вступление в него, таких как окаменелости из Дманиси. Как отмечали сами авторы классификации, грузинские гоминиды эту проверку не прошли. Объем их мозга был невелик, и вне зависимости от того, принадлежали ли они к одном виду, общие пропорции черепов указывали скорее на родство с австралопитеками. Более того, фрагментарный скелет (к которому мог относиться новый череп) и посткраниальные останки трех других особей указывали на то, что, в отличие от мальчика из Нариокотоме и других гоминидов с Турканы, представленных лишь разрозненными костями, жители Дманиси имели крайне небольшой рост. С одной стороны, они обладали практически современными пропорциями, а с другой — у них имелись «примитивные черты». Очевидно, что окончательные выводы относительно посткраниальных скелетов из Дманиси и их места в эволюции современного строения человека еще не сделаны.

Кроме того, до сих пор неясно, относятся ли окаменелости из Дманиси к одному виду. Еще до обнаружения пятого черепа исследователи начали замечать в материалах некоторую гетерогенность, а с добавлением еще одного образца она стала очевидной. Главным (и, по сути, единственным) основанием для их объединения являлась география находок. Если бы они были обнаружены в нескольких километрах друг от друга или хотя бы в разных слоях отложений, никто бы даже не усомнился в том, что они принадлежат к разным видам. С другой стороны, геологи пришли к выводу, что отложения в Дманиси сформировались всего за несколько сотен лет. Этого времени было бы вполне достаточно для того, чтобы несколько мобильных групп разных гоминидов посетили это привлекательное место, очевидно когда-то бывшее берегом озера с пышной растительностью и обильной фауной (включая хищников, которые могли поспособствовать накоплению здесь останков гоминидов). Нет ничего необычного в том, что эти гоминиды могли принадлежать к разным видам, ведь, например, 2 миллиона лет назад вокруг озера Туркана сосуществовали целых четыре разных формы гоминидов.

С каждой новой находкой исследователи из Дманиси все больше склонялись к тому, чтобы отказаться от своей прежней теории о Homo georgicus и отнести все разрозненные останки гоминидов, оказавшиеся в их распоряжении, к Homo erectus — виду, который, как вы помните, был обнаружен на Яве и не имел с ними абсолютно никаких сходных черт. Описывая великолепный пятый череп в 2013 году, команда заявила, что «вариации в окаменелых останках гоминидов времен плиоцена и плейстоцена часто неверно интерпретируются как видовое разнообразие». Основываясь на этом утверждении, она отнесла всю коллекцию материалов из Дманиси к подвиду Homo erectus ergaster, который, разумеется, включал в себя и «ранних африканских эректусов» из Кении. Это была значительная натяжка, и не только из-за значительных морфологических различий между материалами, но и по абсолютно противоположной причине: среди живых приматов очень сложно, а то и в принципе невозможно выделить представителей одного подвида в рамках вида исключительно на основании анатомического строения черепа. Однако группа из Дманиси пошла еще дальше и создала новый субтаксон — подподвид Homo erectus ergaster georgicus, к которому отнесла все останки грузинских гоминидов.

Только палеоантропологи, традиционно не имеющие представления о достижениях систематики, игнорирующие правила номенклатуры и до сих пор следующие фундаменталистским правилам Майра, сформулированным полвека назад, могли прийти к подобным выводам, столкнувшись с таким морфологическим разнообразием, как в Дманиси. Если различия между гоминидами из Дманиси представляли собой всего лишь эпифеноменальные вариации в рамках одного подвида, то можно было полностью отбросить морфологию как критерий систематизации. Вспомним, что место расположения останков и их возраст также нельзя было учитывать при классификации. На что же могли опереться исследователи? У них не оставалось ни единого основания для сортировки разнообразных находок как в рамках крупных таксонов, так и в нижней части существующей таксономической иерархии. Какая неприятная перспектива! В настоящий момент остается лишь ждать, как палеоантропологическое сообщество отреагирует на предложение команды из Дманиси. Как бы там ни было, оно подтверждает один факт — по крайней мере в некоторых регионах мира еще существуют ученые, видящие эволюцию человека как линейный процесс, ведущий от примитивного состояния к идеалу через ряд постоянно изменяющихся видов. Вслед за Майром они до сих пор считают наивным, необдуманным и типологическим предположение о том, что морфологическое разнообразие окаменелых останков гоминидов может на самом деле быть систематическим явлением.

Глава 9. Молекулы и карлики

К началу 1980-х годов мне стало очевидно, что без доступа на Мадагаскар моя карьера лемуролога долго не протянет. Я собрал все, что знал о предмете своего изучения, в одну книгу и опубликовал ее в 1982 году, а затем вернулся к палеоантропологии. Первым делом мне нужно было найти потенциальное место для раскопок, хотя очевидных вариантов у меня было совсем немного. Планируя свое возвращение в Нью-Йорк с острова Маврикий в Индийском океане, где я изучал обезьян, я обратил внимание на Джибути. Эта крошечная территория, когда-то принадлежавшая Франции, вдавалась в эфиопскую часть Афанского треугольника менее чем в 100 милях к востоку от Хадара. Насколько я мог судить по весьма неточным геологическим картам, находившимся в моем распоряжении, гряда осадочных пород, в которой были обнаружены великолепные афарские окаменелости, проходила как раз по территории недавно образованной Республики Джибути. На нее очевидно стоило взглянуть. Кроме того, мне все равно нужно было сделать там пересадку во время перелета с Маврикия в Париж, так что обстоятельства складывались в мою пользу. Я прибыл в дымный и гниющий портовый город Джибути и остановился в дешевом баре, он же отель, он же бордель, — единственном жилье, которое я мог позволить себе с моим бюджетом. В тот же вечер толпа пьяных матросов из Югославии совершила налет на это место. Они вламывались в комнаты с ножами и грабили постояльцев. Я был одним из немногих жителей отеля, которым удалось избежать ранений и больницы. Я помню, как провел целую вечность, изо всех сил удерживая на месте дверь в мой номер, дрожащую под яростными ударами снаружи, и как из соседних комнат доносились крики, удары и звон разбитого стекла.

Кто-то может сказать, что мне не хватало мотивации, но эта история поумерила мой энтузиазм относительно работы в Джибути. Более того, в итоге это место оказалось довольно бесперспективным. Через несколько лет французские ученые обнаружили здесь ископаемые останки животных эпохи плейстоцена, но единственным свидетельством присутствия гоминидов был фрагмент челюсти, который, по словам исследователей, «больше напоминал Homo sapiens, чем Homo erectus». Конечно, через некоторое время моя страсть к путешествиям вернулась и в итоге завела меня в такие далекие страны, как Йемен (дикое место с суровой красотой, где меня один раз чуть не похитили повстанцы, а еще один — едва не застрелили военные) и Вьетнам (пейзажи там были восхитительными, но вот окаменелости встречались редко). Но случай в Джибути заставил меня сделать вывод: важно не только находить новые окаменелости, но и правильно интерпретировать те, которые уже находились на музейных полках. Я очень четко понимал, что минималистический подход, унаследованный от Эрнста Майра, привел к недооценке разнообразия, присутствовавшего в палеонтологической летопись человечества, и, соответственно, к неправильному представлению о том, как мы стали людьми. По этой причине я начал размышлять об окаменелостях и о том, как именно палеоантропологи должны распознавать в них те или иные виды.

В то время мало кого интересовал этот вопрос. В конце концов, почти все ученые до сих пор верили, что виды — это всего лишь случайным образом выделенные сегменты эволюционных линий. Тем не менее точки зрения на сам эволюционный процесс различались, и в итоге мои коллеги оказались разделенными на два лагеря. К первому относились Милфорд Уолпофф, его соратники и ученики. Они быстро оправились от разочарования, пережитого в Восточной Туркане, и сформулировали обновленную версию гипотезы одного вида, которую вскоре начали называть мультирегиональной моделью. Основанная еще на довоенных идеях Франца Вайденрайха, эта модель объясняла современное географическое разнообразие Homo sapiens следующим образом: 1) основные географические группы человечества зародились в далеком прошлом, во времена яванского и пекинского человека, а различия между ними возникли в результате квазиизоляции; 2) при этом единство вида поддерживалось за счет обмена генами между географическими вариантами на границах регионов их обитания. В какой-то момент приверженцы этой теории поняли, что подобное объяснение означало бы включение в один вид нескольких эволюционных линий, но данная проблема была быстро решена — они попросту расширили свою концепцию и распространили ее на Homo erectus. Таким образом, редукционизм синтетической теории не только продолжал существовать, но и цвел буйным цветом.

Основным конкурентом мультирегиональной модели была гипотеза африканского происхождения человека, которую к тому моменту начали формулировать ученые из Англии и Германии. Они заявляли, что в палеоантологической летописи, какой бы скудной она ни была, первые указания на современную человеческую анатомию относятся к Африке. Вскоре у их гипотезы появилась неожиданная поддержка. В то время технологии молекулярной систематики постоянно улучшались и дорабатывались, и быстрее всего эти процессы проходили в лаборатории Алана Уилсона в Беркли, где работал Винсент Сарич. Ученым уже давно было известно, что физически гены состоят из последовательностей базовых элементов, расположенных в длинной цепочке ДНК. Таких базовых элементов насчитывается четыре — А, Т, Ц и Г. Расположенные в определенном порядке, эти «буквы» кодируют врожденные генетические инструкции, на основании которых строится новый организм. В 1970-х годах начали появляться технологии, позволяющие прочесть эти инструкции, и внимание ученых постепенно смещалось от белков (таких как альбумины, которые исследовали Сарич и Уилсон), кодируемых генами, к самой структуре ДНК.

Сравнив ДНК человека и шимпанзе, Уилсон и его студентка Мэри-Клер Кинг в 1975 году пришли к выводу, что структурные различия в их ДНК, в частности в генах, кодирующих белки, были слишком незначительными для объяснения существенных анатомических различий. Соответственно, они должны были объясняться разницей в активности генов в процессе развития. Это было весьма дальновидное и крайне важное заключение, подтвержденное более поздними исследованиями: ключевыми факторами эволюции являлись изменения в регуляции активности генов и их экспрессии. Данные факторы имеют огромное значение для процесса развития. В свою очередь, встречающиеся в избытке «факторы транскрипции», которые и активируют деятельность генов, кодирующих белки, почти наверняка могут помочь заполнить многочисленные анатомические пробелы в палеонтологической летописи. Вполне вероятно, что такие пробелы включают в себя внезапные появления современных анатомических черт (таких как у мальчика из Нариокотоме) и в результате возникновение анатомически уникальных Homo sapiens.

Вскоре Уилсон и его сотрудники сконцентрировались на ДНК определенного типа. Большая часть ДНК хранится в ядрах наших клеток, но небольшая доля находится в митохондриях — одном из типов органелл, расположенных в цитоплазме клетки между ядром и мембраной и отвечающих за клеточное функционирование. В митохондриях содержится гораздо меньше ДНК, чем в ядре, но клетка имеет несколько митохондрий, а значит, одна и так же молекула ДНК дублируется в ней несколько раз. Так называемая мтДНК имеет огромный потенциал для молекулярной систематики. Большая часть ядерной ДНК перемешивается после слияния яйцеклетки и сперматозоида, поэтому проследить ее между поколениями невозможно. Митохондриальная же ДНК дает четкое представление о наследственности, потому что она передается без всяких изменений по материнской линии (сперматозоиды отца, по сути, представляют собой всего лишь ядра клеток). Соответственно, любые различия в мтДНК между двумя особями, когда-то имевшими общего предка, объясняются исключительно мутациями (то есть спонтанными изменениями, постоянно возникающими в четырех возможных типах нуклеотидов).

В 1987 году Уилсон и его студенты Ребекка Кэнн и Марк Стоункинг исследовали мтДНК 147 человек из разных регионов мира. Предположив, что скорость изменчивости должна быть постоянной, и приняв во внимание количество различий между образцами, они рассчитали, что наш вид возник около 200,000 лет назад. Более того, полученное ими «дерево мтДНК» указывало на происхождение Homo sapiens с африканского континента. Это подтверждалось и тем фактом, что потомки жителей Африки имеют наибольшее разнообразие мтДНК, то есть люди живут и развиваются здесь дольше, чем где бы то ни было еще. Относительно точной даты возникновения Homo sapiens в молекулярной систематике ведутся жаркие споры, но два факта несомненны. Во-первых, наш вид появился относительно недавно, а во-вторых, через какое-то время после возникновения он прошел через «бутылочное горлышко», то есть существенное сокращение популяции, после чего покинул африканский континент.

Меня, естественно, очень привлекали эти открытия, и не только потому, что они подтверждали мои собственные размышления о палеонтологической летописи. Молекулярный подход Уилсона и его коллег указывал на то, что, даже если наш вид еще не достиг конца своего развития, оно по крайней мере имело четкое начало. Невозможно было заниматься молекулярной систематикой, не признавая, что виды действительно существуют, а такое признание давало возможность для более тонкого анализа палеонтологической летописи человечества. Но, чтобы научное сообщество могло это осознать, требовалось время. Должен признаться, в тот момент меня больше всего радовало, что неандертальцев с их уникальными характеристиками наконец-то признают отдельным видом, а не просто вымершей разновидностью Homo sapiens.

Я полагал, что неандертальцы существенно отличались от нас не только с анатомической, но и с поведенческой точки зрения, что подтверждалось археологическими находками. Мне казалось, что, отрицая уникальность этих далеких родственников человека, палеоантропологи отказывались от возможности понять их в их собственном контексте, как отдельный вид, которым они почти наверняка и являлись. В конце концов, мне надоело ждать, пока эксперты по неандертальцам разберутся с этой проблемой, и в 1986 году я написал работу, посвященную трудностям классификации окаменелостей по их морфологии. В ней подчеркивалось, что видообразование как процесс, результатом которого является возникновение новых биологических единиц, способных к размножению, очевидно, не пассивное последствие морфологических изменений. Одни виды накапливают множество таких изменений, но не разделяются на несколько разных частей, а другие, наоборот, едва различаются на вид, но при этом совершенно несовместимы в репродуктивном плане. Эти явные различия между морфологией и статусом вида не играют большой роли, когда у вас есть возможность наблюдать за взаимодействием (или его отсутствием) живых существ. Но вот если особи, которых вы анализируете, живут вдали друг от друга, или же если у вас имеются только их окаменелые кости, такие различия становятся крайне важным фактором.

Практический опыт (в том числе и моя работа с лемурами) показывал, что зачастую родственные виды приматов не имеют значительных различий в морфологии костей и зубов. Таким образом, если вы обнаруживаете в одном раскопе две явно различающиеся окаменелости твердых тканей, высока вероятность, что перед вами останки двух разных видов, разумеется, если вы сможете исключить половой диморфизм. Более того, так как различия между костями родственных видов обычно незначительны, палеоантропологи легко могут недооценить количество видов, представленных тем или иным собранием окаменелостей. Разумеется, мои рассуждения вводили некоторый элемент неуверенности, но даже он был предпочтительнее, чем излишнее упрощение эволюционных паттернов вместо их классификации. С другой стороны, если я был прав, то все попытки выделить на основании окаменелостей подвиды, то есть четко выраженные региональные варианты, возникающие внутри видов и быстро исчезающие в них же, были обречены на провал. Подвиды — это движущая сила эволюционных инноваций, основа для формирования новых видов. Но до сих пор, пока процесс видообразования не наделит их исторической индивидуальностью, они остаются эфемерными.

Практические трудности, связанные с распознаванием близко-родственных видов в палеонтологической летописи, никуда не делись с 1986 года, когда моя работа была опубликована. Я приложил все усилия, но так и не сумел найти способ, как их устранить. Тем не менее положительным результатом моей публикации стало то, что в последние десятилетия палеоантропологи все реже и реже употребляют термин «стадия». Стадия — это особая палеоантропологическая концепция, которую я однажды назвал самой ужасной «уткой», выдуманной моими коллегами. Стадией называют неопределенную группу окаменелостей, имеющих примерное сходство (например, по объему мозга). Такая группировка, разумеется, является продуктом человеческого сознания, а не природы. Стадии не существуют сами по себе, это всего лишь эвристические инструменты, которые тем не менее иногда путают с реальностью. Сам по себе этот термин не так уж плох, но если палеоантрополог мыслит «стадиями», он забывает о естественной классификации, созданной самой природой. Если кто-то говорит, что эволюция гоминидов прошла через «стадию Homo erectus», то подразумевается, что в ней отсутствуют такие понятия, как предки и наследование. Вместо этого всю работу выполнил естественный отбор, и дальнейшие исследования не имеют смысла. Придерживаясь идеи «стадии», мы проигнорируем тот факт, что за последние пару миллионов лет рост объема мозга в роду Homo происходил независимо в рамках трех разных линий развития: у Homo erectus в Восточной Азии, у предков неандертальцев в Европе и у предков Homo sapiens в Африке. Это очень важно, так как если рост мозга является свойством всего рода Homo в целом, а не конкретно нашего вида, то и корни этого явления нужно искать совершенно в другом месте.

В 1986 году моей главной задачей было показать, что Homo sapiens представляет собой во многом уникальный вид и что лишь некоторые окаменелости (имеющие сравнительно молодой возраст) вписываются в его морфологическую структуру. В палеонтологической летописи плейстоцена отсутствует и большая круглая черепная коробка, и достаточно маленькое лицо в ее нижней части, характерные для современного человека. Таким же уникальным является и Homo neanderthalensis с его длинным списком характеристик, не похожих ни на чьи другие (близкие родственники неандертальцев из Сима-де-лос-Уэсос к тому моменту еще не были обнаружены).

Различия в строении черепа между современным Homo sapiens (Эль-Хеса, Египет, слева) и Homo neanderthalensis (Гротта-Гуаттари, Монте-Сирсео, Италия). В масштабе. Рисунки Дона Макгрэнэгана (слева) и Дианы Саллес (справа)

Я не сомневался, что Homo sapiens и Homo neanderthalensis являлись двумя отдельными видовыми единицами, которые к моменту своего первого контакта уже давно двигались по собственным эволюционным траекториям. Мне казалось, что, включая неандертальцев в вид Homo sapiens в качестве странного и по определению низшего подвида, мы лишаем их индивидуальности. Тем не менее многие палеоантропологи твердо придерживались и придерживаются этого мнения. До сих пор существует научная школа, считающая, что во времена плейстоцена Земля была населена гибридами неандертальцев и современных людей. И не просто считающая, а проповедующая свои идеи с религиозным пылом. Я очень четко помню, как некоторое время назад один мой коллега поносил меня на весь Интернет за комментарий, который я считал крайне дипломатичным. Я просто призвал ученых, интерпретировавших недавно найденный скелет подростка в возрасте 24,5 тысяч лет как гибрид неандертальцев и Homo sapiens, к осторожности в высказываниях, а в итоге чувствовал себя еретиком, за которым пришла инквизиция. Стоит ли говорить, что этот подросток жил как минимум через 200 поколений после того, как вымерли последние неандертальцы!

Но включение неандертальцев в вид Homo sapiens не только ущемляло их идентичность. Оно скрывало и нашу собственную анатомическую уникальность, равно как и принятая среди моих англоязычных коллег классификация черепов из Кабве, Петралоны, Араго и Бодо в качестве «архаичных Homo sapiens». Что касается ученых из других стран мира, то они, признавая отличие этих окаменелостей от нашего собственного строения, относили их к Homo erectus. Такая интерпретация никем не оспаривалась, так как большинство все все равно полагало, что Homo erectus были предками Homo sapiens.

Лично я предпочитал относить останки из Кабве, Петралоны, Араго и Бодо к Homo heidelbergensis — виду, который Отто Шетензак выделил на основании челюсти из Мауэра (как оказалось впоследствии, ее строение и зубные характеристики были похожи на те, что обнаружились у челюстей из Араго). Но даже в этом случае некоторые находки времен позднего плейстоцена, например окаменелости из Лаэтоли и Ндуту, оставались в неопределенном таксономическом положении. Сложности в их классификации еще раз доказывали большое таксономическое разнообразие известных нам гоминидов. С какой стороны ни посмотри, на него указывали все базовые признаки окаменелостей. В своей работе я указал на то, что именно этого и следовало ожидать, учитывая нестабильные природные условия плейстоцена. Частые климатические изменения регулярно разбивали популяции гоминидов на более мелкие группы, создавая оптимальные условия для возникновения и закрепления эволюционных изменений. После смягчения климата разрозненные группы могли снова соединяться вместе. Таким образом, изменения оставались в популяции и приводили к возникновению конкуренции.

Во всем виновата среда

Чтобы точно задокументировать перемены в окружающей среде, почти наверняка оказавшие влияние на стремительную эволюцию гоминидов в эпоху плейстоцена, использовались методы измерения и калибровки, разработанные во второй половине XX века. Такие методы включали, в частности, измерение соотношения тяжелых и легких изотопов кислорода в кернах, полученных путем бурения океанского дна и ледяных шапок в Антарктиде и Гренландии. Все эти образцы содержат точные и поддающиеся интерпретации данные о состоянии окружающей среды в разные периоды, в частности об объеме полярных ледяных шапок, а значит, и о мировых температурах. Информация такого рода дает нам гораздо лучшее представление о климате прошлых эпох, чем традиционная гляциология.

Исследование кернов показало, что эпизодическое ухудшение мирового климата начало происходить уже достаточно давно, а чуть менее 2,5 миллиона лет назад на Земле началось существенное похолодание. Сегодня эта дата считается официальным началом эпохи плейстоцена (хотя многие до сих пор с ностальгией вспоминают другую временную границу — 1,8 миллиона лет назад). Начиная с этого времени мировые температуры то падали, то повышались в пределах вполне регулярных циклов длительностью 41 тысяча лет, что объяснялось циклическими изменениями в наклоне земной оси.

Упрощенное изображение кривой изменения мировых температур за последние 3 миллиона лет, построенной на основании анализа соотношения изотопов кислорода в керне из океанского дна. Рисунок Дженнифер Стеффи

Немногим более одного миллиона лет назад постоянное охлаждение океанов под воздействием антарктических ледяных шапок запустило последовательность всем известных ледниковых периодов, повторявшихся каждые 100,000 лет. В это время северные полярные льды продвигались в более низкие широты, на территорию Евразии и Северной Америки. Для Африки это означало уменьшение количества осадков и большую переменчивость климата. Но самым важным фактором для древних гоминидов было то, что эти глобальные климатические перемены не проходили гладко. Между самыми холодными годами ледниковых периодов и самыми теплыми днями межледниковья происходило бесчисленное количество температурных колебаний. Именно из-за них поздние этапы эволюции рода Homo имели место в совершенно нестабильной климатической и экологической обстановке.

Изучение кернов, равно как и результаты многочисленных исследований на суше, показывают, что кратковременные колебания климата были привычными для гоминидов, даже несмотря на то, что технологические традиции обычно существовали достаточно долго. Рассуждая о влиянии климата на развитие гоминидов (хотя, конечно, вряд ли климатические явления учитывали их удобство или потребности в физической адаптации), нужно помнить, что оно имело последствия не только для окружающей среды, но и для географии нашей планеты в целом. Колебания температур и уровня влажности заставляли зоны роста растений перемещаться на север или на юг, на возвышенности или в долины. Очертания берегов менялись с подъемом или спадом уровня моря, когда испаряющаяся морская вода, превращающаяся в снег и дождь, сначала оказывалась замороженной в ледяных шапках во время обледенений, а затем вновь оттаивала в период межледниковья. То, что когда-то было островом, могло всего через несколько тысяч лет превратиться в полуостров.

Эпоха плейстоцена создала идеальные условия для изменения биоты. В Африке климат постоянно колебался от более влажного до более сухого. Постепенное уменьшение влажности 2,8,  1,7 и 1 миллион лет назад привело к возникновению открытых пространств и существенным изменениям в фауне континента, хотя после того, как оставшиеся виды прошли «закалку» климатическими переменами, возникновение новых из них и исчезновение старых проходило уже не так явно — по крайней мере до конца плейстоцена. Эти даты также совпадают с важными событиями в истории гоминидов: 2,5 миллиона лет назад произошел важный когнитивный скачок и появились первые каменные орудия, а 1,8 миллиона лет назад возникла современная форма тела, а размеры мозга начали увеличиваться.

Соответственно, динамика развития гоминидов была необычной. Примерно 2 миллиона лет назад они начали демонстрировать гораздо более высокую частоту эволюционных инноваций, чем все остальные группы млекопитающих, в результате чего современные люди существенно более отличаются от своих предков того времени, чем все прочие организмы на Земле — от своих. Почему же, пока все остальные виды продолжали жить обычной жизнью, с гоминидами происходили такие активные изменения? Очевидно, что основанием для этого служила неустойчивая среда обитания, которая постоянно сокращала их популяцию. Но должен был существовать и дополнительный фактор, влиявший только на гоминидов Таким фактором, скорее всего, являлась материальная культура. Способностью изменять окружающую реальность с помощью культуры обладали только гоминиды, и это могло повлиять на темпы их эволюционного развития одним из двух возможных способов.

Во-первых, с течением времени метательные орудия развивались и гоминиды становились все более и более опасными хищниками. Обладание оружием, способным убивать на расстоянии, способствовало возникновению между разными группами гоминидов невиданной доселе конкуренции. Возможно, под ее влиянием у них развивались поведенческие склонности, схожие с теми, которые демонстрируют шимпанзе в сложных природных условиях — они вступают в организованные конфликты с соседними группами себе подобных. Подобное антагонистическое взаимодействие должно было запустить очень сильный механизм внутригрупповой селекции, победить в которой могли только особи, демонстрировавшие наиболее успешное поведение, а также обладавшие соответствующими физическими или умственными свойствами. Однако сложно поверить, что в ближайшее время археологическая летопись пополнится настолько, чтобы это предположение можно было проверить.

Во-вторых, наличие материальной культуры, то есть огня и, скорее всего, умения шить одежду и строить жилища, позволяло популяциям гоминидов расселяться на более широкие территории в благоприятные времена. Минусом такой экспансии было то, что популяции становились более уязвимыми для географических и демографических факторов, если (вернее, когда) условия окружающей среды ухудшались. Это приумножало изолирующий эффект фрагментации, и в этом смысле материальная культура могла становиться дополнительным фактором влияния на обновление популяции и эволюционные изменения гоминидов.

Назад к истокам

В чем бы ни была причина, очевидно одно: мозг наших вымерших предков начал увеличиваться через много столетий после того, как они переселились на открытые равнины. До этого момента эволюция гоминидов ничем не отличалась от развития любой другой успешной группы млекопитающих. Лишь гораздо позже, когда наши предки уже имели современную форму тела, возникла тенденция к росту головного мозга. А что же насчет ранних двуногих гоминидов, которые изобрели первые каменные орудия? Как мы знаем, Реймонд Дарт и его последователи связывали переход к бипедальности с их хищническим (если не сказать кровавым) образом жизни. Более поздние и здравые рассуждения привели к возникновению другой концепции. Как уже отмечалось ранее, кучи разбитых человеческих и животных костей в пещерах Южной Африки могли быть образованы не могучими охотниками, а скромными падальщиками. Этот вид деятельности прекрасно подходил австралопитекам, недавно переселившимся в новую опасную среду обитания. Не существует почти никаких свидетельств, указывающих на то, что наши предки были суровыми охотниками, какими они виделись Дарту. Но на огромных просторах Африки, в ее кустах, перелесках и зарослях травы, рядом с гоминидами жили настоящие хищники, которые явно не могли пройти мимо медленных двуногих приматов.

С кем же можно сравнить наших самых ранних предков? Высшие обезьяны, на сходство с которыми обычно указывают, как правило, живут в лесах и, учитывая сегодняшнюю поредевшую фауну, почти не имеют естественных врагов (за исключением Homo sapiens). Кроме того, как показывает пример шимпанзе, они редко меняют свое поведение, даже оказавшись на открытой местности. Но переход к охоте сыграл большую роль для освоения нашими предками открытых пространств, а диетические эксперименты, которые они начали сразу же после этого, не идут ни в какое сравнение с пищевым консерватизмом шимпанзе. В связи с этим мои коллеги Донна Харт и Боб Суссман предположили, что ранних гоминидов гораздо точнее можно сравнить с приматами, проживающими на равнинах, такими как бабуины. Если вы помните, эта же идея лежала в основе приматологической модели, разработанной Клиффордом Джолли в 1960-х годах.

Обычно обезьяны живут небольшими группами, их можно сравнить с человеческими семействами, но бабуины из африканских саванн и макаки, занимающие ту же экологическую нишу в Азии, собираются в огромные стаи по нескольку сотен особей. По окрестностям они передвигаются особым строем, так, чтобы самые ценные для воспроизведения рода особи постоянно оставались внутри группы. В каждой четко структурированной стае идет непрекращающаяся борьба за статус, а среди самцов — еще и за доступ к репродуктивным самкам. Ни бабуины, ни макаки не демонстрируют кооперации или просоциальности, характерной для современного человека и отчасти для высших обезьян. Популяции этих приматов часто страдают от нападений хищников, несмотря на то что на ночь они забираются на деревья или неприступные скалы. Иными словами, они демонстрируют поведение не хищников, а жертв. Харт и Суссман полагают, что точно так же вели себя и небольшие, уязвимые и гораздо более медленные австралопитеки. Основываясь на окаменелых останках ранних гоминидов, мы можем сделать вывод, что они действовали по принципу бабуинов и проводили часть времени на открытых равнинах, а часть — в безопасном лесу. Можно предположить, что они также жили большими группами, защищавшими самых ценных особей за счет тех, которыми можно было пожертвовать. Если все было именно так, то они значительно отличались от своих далеких потомков и по социальной организации, и по поведенческим наклонностям.

Тем не менее тот факт, что и производство каменных орудий, и навыки охоты с ними появились во времена «двуногих обезьян», указывает, что существенные когнитивные изменения начались задолго до того, как на эволюционную сцену вышел род Homo. К сожалению, сегодня у нас нет никакой возможности узнать, каким образом гоминиды осуществили этот невероятный переход от состояния жертвы в статус охотника и сколько времени он занял. Ископаемая летопись не содержит достаточных доказательств, но в любом случае можно уверенно утверждать, что это превращение произошло на поведенческом, а не на анатомическом уровне. Однако данное утверждение уже относится к области догадок, а угадывать всегда тяжело. Например, некоторые ученые предполагают, что переход к рациону, основанному на животных белках, был осуществлен за счет «силового сбора падали», то есть гоминиды собирались в группы и отгоняли от туш животных других хищников, бросая в них камни. Если эта теория верна, то ранние гоминиды должны были существенно отличаться от современных шимпанзе, не умеющих бросать предметы далеко. Тот факт, что некоторые первые австралопитеки имели анатомию плеч, крайне схожую с обезьяньей, также указывает на то, что броски получались у них не очень хорошо. В таком случае можно было бы предположить, что «силовой сбор падали» возник на более поздних этапах их развития. Но, так как у нас по-прежнему отсутствует живая модель для сравнения, мы снова вступаем в область догадок.

Наше представление об австралопитеках существенно расширилось в 2010 году благодаря описанию нового грацильного вида Australopithecus sediba, найденного в обвалившейся пещере Малапа недалеко от Йоханнесбурга. Возраст находки составил 2 миллиона лет. Australopithecus sediba был описан как промежуточное звено между австралопитеками и Homo, хотя некоторые предпочитают рассматривать его как доказательство того, как много человеческих черт могли иметь австралопитеки. Основное сходство состоит в строении его таза (узкого и не сильно расширяющегося кверху, в отличие от окаменелостей из Хадара и Стеркфонтейна), сходного с тазовыми костями поздних гоминидов. Ситуация еще больше осложнилась после того, как мой коллега Йоэль Рак заявил, что между двумя скелетами, отнесенными к виду Australopithecus sediba, имеются явные различия, указывающие на присутствие более одного таксона. Единственный известный полный череп этого вида имеет объем, сходный с обезьяньим (420 миллилитров), и, кроме сравнительно мелких зубов, ничто в нем не указывает на какую бы то ни было эволюционную «продвинутость» по сравнению с остальными австралопитеками.

До тех пор пока палеонтологи не поймут до конца значение окаменелостей из Малапы (которые в нарушение меркантильной палеоантропологической традиции свободно доступны для изучения всем желающим), Australopithecus sediba будет служить нам напоминанием о том, какими разнообразными были гоминиды в конце плиоцена и начале плейстоцена. Одновременно с Australopithecus sediba в Старом Свете проживало еще как минимум шесть различных видов, разделенных на три эволюционных линии. Подобное разнообразие не было чем-то уникальным — оно отражало паттерн, существовавший с самых первых дней этого семейства и до вступления в силу рода Homo. Стандарт признания новых видов в палеоантропологии постепенно развивался. Давать новые имена старым окаменелостям по-прежнему было запрещено, но с новыми находками уже можно было экспериментировать.

Странный карлик с острова Флорес

Говоря о разнообразии гоминидов, нельзя не упомянуть странные окаменелости, обнаруженные в 2003 и 2004 годах в пещере Лианг-Буа на острове Флорес в Индонезии. Ни один гоминид, включая даже печально знаменитого пилтдаунского человека, до сих пор не оказывался настолько непохожим на своих собратьев. Я помню, как первый же взгляд на эту находку поверг меня в совершенное недоумение.

В слое отложений толщиной около 30 метров, скопившемся на полу Лианг-Буа, были найдены несколько окаменелых останков человека, разбросанных по слоям в возрасте от 12 до 80 тысяч лет. Самым удивительным был частично сохранившийся скелет гоминида (названный LB 1), жившего около 18 тысяч лет назад, то есть достаточно недавно, когда люди современного типа уже населяли острова Юго-Восточной Азии. Но этот скелет не был похож ни на один другой, известный науке. Несмотря на то что LB1 был взрослым мужчиной (или женщиной), его рост составлял всего три с половиной фута, а пропорции тела были крайне странными. К примеру, довольно плоская ступня была слишком длинной по отношению к ноге, строение таза напоминало кости австралопитеков, а запястья и плечи могли принадлежать либо обезьяне, либо очень древнему гоминиду. Череп тоже оказался довольно любопытным. Как и тело, он был крайне небольшим — всего 380 миллилитров, то есть меньше, чем у всех известных австралопитеков. Лицо при этом было крошечным, с небольшими легкими чертами и не выступало вперед. Моляры тоже оказались миниатюрными.

Как можно было интерпретировать это странное и такое молодое явление? Останки из Лианг-Буа напоминали австралопитеков только телосложением. С другой стороны, лишь очень мелкие (и изношенные) зубы роднили их с Homo sapiens, да и в целом со всем родом Homo. Австралийские и индонезийские ученые, описывавшие LB1, рассмотрели несколько объяснений такой странной морфологии и пришли к выводу, что перед ними «отставший в росте» потомок Homo erectus с расположенного восточнее острова Ява. В принципе, подобное объяснение могло иметь смысл. Виды, изолированные на островах, часто мельчают. В том же слое отложений, в котором были найдены останки гоминидов, ученые обнаружили кости карликовых слонов. Но ни одна черта из анатомии LB1 не указывала на родство с Homo erectus. Кроме того, даже после уменьшения люди с Флореса все равно имели бы куда более крупный мозг. Наконец, непонятно, как небольшой размер тела мог дать гоминидам преимущество на острове, который в эпоху плейстоцена кишел комодскими драконами — огромными ящерицами, которые вырастают до 10 футов в длину.

Альтернативным объяснением является патология. В духе теории о «рахитичном казаке» некоторые авторы предположили, что LB1 когда-то был Homo sapiens (или Homo erectus), страдавшим от болезни или аномалии развития, которая и изменила его анатомию подобным образом. Однако ни одно из известных человечеству заболеваний не подходит под это описание. Сами по себе кости также не имеют никаких анатомических или структурных признаков патологического развития или дегенерации. Найденная в той же пещере челюсть второго индивида и несколько разрозненных костей оказались очень похожими на LB1. Это указывает на то, что здесь несколько десятков тысяч лет обитала популяция одного вида гоминидов.

Итак, после того, как мы рассмотрели все возможные варианты, нам остается только одна очевидная версия. Популяция из Лианг-Буа происходила от эволюционной линии гоминидов, которая никогда не отличалась высоким ростом, и унаследовала анатомическое строение своих архаичных предков — настолько древних, что они могли покинуть Африку еще до появления предшественников гоминидов из Дманиси. Когда и каким образом эти первые путешественники добрались до острова Флорес, изолированного от материка даже при низком уровне моря, остается загадкой, равно как и наличие на острове простейших каменных орудий возрастом около миллиона лет. Они однозначно указывают на присутствие на острове Флорес гоминидов, но каких именно, до сих пор неизвестно.

Вероятно, самой главной загадкой во всей этой истории остается вопрос, почему ученые, описавшие LB1, решили назвать его Homo floresiensis. Раз дело было не в патологии, то он, очевидно, принадлежал к новому виду, но почти ничего в его строении не указывало на род Homo. Судя по всему, в этом случае снова сработало странное мышление палеоантропологов: если это гоминид (тут сомнений не возникает) и он не принадлежит к роду Australopithecus (что тоже очевидно), значит, остается только один вариант, каким бы натянутым он ни казался, — Homo.

Глава 10. Неандертальцы, ДНК и креативность

Молодой швед Сванте Паабо был одним из нескольких талантливых молодых молекулярных генетиков, склонных к творческой работе над геномом, которая была визитной карточкой лаборатории Алана Уилсона в Беркли. Вдохновленный полученным там опытом, в 1997 году Паабо впервые выделил ДНК из окаменелостей гоминида: небольшой фрагмент митохондриального генома, извлеченный из кости руки неандертальца из пещеры Фельдхофер. Это было удивительным техническим достижением, так как ДНК — длинная и хрупкая молекула, при жизни она нуждается в постоянном «ремонте», а после смерти быстро распадается на все более и более короткие фрагменты. Неизбежный процесс дробления замедляется в прохладных и сухих условиях, и это наряду с тем, что огромное количество копий мтДНК есть в каждой клетке, объясняет, почему в останках неандертальца еще оставалась ДНК, которую можно было извлечь. В своей недавней книге Neanderthal Man Паабо описывает продолжительную и напряженную борьбу с техническими проблемами в этой работе.

Его успех означал, что наконец стало возможным прямое сравнение генов Homo sapiens и его вымершего родственника. Фрагмент круговой молекулы мтДНК, который удалось секвенировать Паабо и его коллегам, оказался за пределами диапазона, наблюдаемого среди всех современных людей. В этой части митохондриального генома между нуклеотидами людей в среднем имеется восемь различий, а между людьми и шимпанзе — 55. Неандертальцы находятся примерно посередине — 26 различий. Более того, неандертальцы оказались генетически практически равноудалены от всех современных народов, с которыми их сравнивали, что позволяет предположить, что линии неандертальцев и современных людей в течение достаточно долгого времени развивались независимо.

После открытия способа многие группы исследователей извлекли более подробные геномы мтДНК из останков более чем 10 неандертальцев, найденных в разных уголках Европы. Результаты в целом были идентичны, однако дополнительно обнаружилось, что различия в последовательности мтДНК для людей и неандертальцев меньше, чем для любого из этих видов и шимпанзе. Это означает, что обе линии гоминидов относительно недавно преодолели генетическую «пробку». Очевидно, шимпанзе беспрепятственно накапливали мутации в мтДНК гораздо дольше, чем Homo neanderthalensis или Homo sapiens, — отчасти потому, что видообразование шимпанзе шло дольше, но, возможно, и из-за того, что они жили в менее заселенных районах.

Затем интрига усилилась. Используя новый высокопроизводительный метод секвенирования ДНК, который имитирует течение времени путем разделения ДНК на мелкие фрагменты перед повторной сборкой на компьютере, группа Паабо в 2010 году смогла извлечь большую часть генома неандертальцев из фрагментов кости, обнаруженной в хорватской пещере Виндия. В 2013 году они упрочили свою победу, добыв еще более всеобъемлющий ядерный геном из окаменелостей, найденных на Алтае, на юге Сибири. Это было ошеломляющее техническое достижение: длина ядерного генома человека составляет 3 миллиарда пар оснований, в то время как митохондриального генома — 16,500 нуклеотидов. Что еще хуже, смешение ядерной ДНК между поколениями анализировать намного сложнее, чем смешение митохондриальной ДНК. Конечный результат — огромные наборы данных, доступные человеческому сознанию только после переработки сверхмощными алгоритмами суперкомпьютеров. Эти алгоритмы, в целом очень похожие на те, что были разработаны для использования в кладистике, должны непременно основываться на различных предположениях об эволюционном процессе, которые могут казаться разумными, но не всегда непосредственно доказуемы. Тем не менее изменения в ДНК кодируют большую часть истории популяции, а также инструкции по сборке каждого индивида. Это позволило исследователям показать не только то, что некоторые неандертальцы являлись носителями аллелей, определяющих рыжий цвет волос и светлый тон кожи, но и то, что в их геноме содержался человеческий вариант гена FOXP2, ответственного (наряду с другими) за развитие речевых навыков.

Наиболее ожидаемый вывод из этой работы — то, что геномы неандертальцев и современного человека невероятно похожи. Подобное сходство очень сложно оценить точно, но один из методов сравнения показывает, что кодирующий белки геном неандертальцев на 99,7% совпадает с нашим. Это выдерживает сравнение с показателем 98,8% для людей и шимпанзе, которые тоже — в глобальном смысле — являются очень близкими родственниками. Изначально «молекулярные часы» показали, что линии неандертальцев и современного человека разошлись в промежутке около 300 и 700 тысяч лет назад, и это предположение подтверждается найденными окаменелостями.

Наиболее удивительное заключение состоит в том, что некоторые специфические общие элементы генома существовали между неандертальцами и племенами людей за пределами Африки — континента, на котором зародился Homo sapiens. Команда Паабо верит, что это стало возможным из-за скрещивания неандертальцев и потомков некоторых из первых Homo Sapiens, однако такой обмен должен был произойти достаточно давно, ведь у современных европейцев сходства с неандертальцами меньше, чем у жителей Восточной Азии. Последующая передача генов современным людям оценивалась в 2-4 %, однако затем этот показатель был понижен до 1,5-2,1 %. Тем не менее некоторые ученые утверждают, что эти сходства можно объяснить тем, что предки современных людей выходили из Африки в разных направлениях и в разное время, поэтому одна ветвь сохранила общий с неандертальцами признак (доставшийся от более древнего общего предка), а все остальные — нет. Этот вопрос активно обсуждается до сих пор, но никакие предположения о том, что же происходило, когда Homo sapiens наводнили Европу, совершенно не мешают коммерческим лабораториям обещать каждому, кто пришлет им образец своей слюны (и заплатит 100 долларов), оценить его процент «неандертальских генов».

Однако, с точки зрения палеоантропологов, самое важное во всем этом — помнить, что близкородственные виды (например, Homo neanderthalensis и Homo sapiens) часто похожи на решето и незначительный уровень перемешивания практически не будет означать, что исторически неандертальцы и современные люди не отличались от других того же вида. Все еще существуют сомнения в том, что эти два вида гоминидов давно идут отдельными эволюционными путями. И действительно, недавние открытия группы Паабо дают основание предполагать, что изолирующие механизмы, которые Эрнст Майр считал критически необходимыми для видообразования, активно развивались, так как у современных людей обнаружены свидетельства «выбора и удаления генетического материала, унаследованного от неандертальцев». Усложняя формирующуюся картину, математическое моделирование позволяет предположить, что даже упомянутые 2-4 % признаков неандертальцев у современных людей могли быть получены не только в силу демографической динамики, но и благодаря крайне редким случаям раннего спаривания.

Конечно, для морфолога наиболее интересным является то, что характеристики окаменелостей дают нам не так много оснований предполагать биологически значимое слияние между двумя различными видами гоминидов. Homo neanderthalensis поддерживал свою морфологическую идентичность, пока не исчез, a Homo sapiens, как кратко выразился Линней, познал самого себя. Вряд ли кого-то удивит, что в плейстоцене, когда ранние Homo sapiens наводнили Европу, случился подобный «адюльтер»; возможно, мы даже приобрели от неандертальцев странный полезный ген. Но суть в том, что с точки зрения значимости для систематики окончательный «развод» произошел задолго до этого момента.

В последнее время в прессе часто пишут об эпигенетике — термине, который обычно используется для описания наследуемых изменений, не являющихся следствием изменений в существующей последовательности оснований ДНК (то есть в генах). Самый простой способ изменения функции ДНК без изменения последовательности — это процесс под названием метилирование, в ходе которого к определенному типу оснований ДНК, в данном случае к цитозину, прикрепляется крошечное углеводородное соединение. Благодаря расшифровке генома неандертальца недавно была сделана крайне интересная находка: поразительные морфологические различия между современным человеком и неандертальцем могут иметь эпигенетическую природу. Это могло предусматривать изменение некодирующих факторов транскрипции, принадлежащих к «кластеру HOXD», посредством метилирования цитозина. Регуляторные гены кластера HOXD управляют развитием конечностей, контролируя активность кодирующих белок генов, участвующих в построении тела эмбриона. Люди примечательны тем, что являются значительно более худощавыми, чем неандертальцы, и это различие появилось не только недавно, но и резко. Наконец приподнимается завеса над тем, что именно происходит на уровне генома, когда две расходящиеся линии могут развиваться разными путями. Тем не менее нам нужно узнать намного больше, чем мы знаем сейчас, прежде чем мы сможем понять все последствия предположения группы Паабо о том, что в силу расхождения гены, участвующие в морфологии скелета, претерпели намного больше изменений в линии неандертальцев, а не в линии современных людей. Морфологу это заключение покажется странным, ведь крепко сложенные тела неандертальцев кажутся обычными для ранних представителей Homo, в то время как грацильные Homo sapiens не имеют себе подобных.

Группа Паабо преподнесла еще один большой сюрприз в 2010 и 2013 годах, когда были извлечены митохондриальный и ядерный геномы из не идентифицируемой другим способом кости пальца гоминида, найденного в пещере Денисова в Южной Сибири. Обладатель кости, видимо, проживал в период 30-50 тысяч лет назад, в то же время, когда в этом регионе обитали неандертальцы. Более того, в это же время через данный регион на восток могли продвигаться и племена ранних Homo sapiens. Анализ генома показал, что таинственная кость принадлежала самке, которая, несмотря на связь с неандертальцами, обладала отличительными особенностями как в митохондриальной, так и в ядерной ДНК. Исследователи назвали племя денисовскими людьми и обнаружили, что его представители разделяют более недавнего предка с неандертальцами, а не с современными людьми. О том же говорит и ДНК, извлеченная из странного отдельного зуба, найденного в той же пещере Денисова; и хотя исследователи отказались заявить, что денисовский человек принадлежит к отличному от неандертальцев виду, дискуссия наводит на мысль, что они верят, что это может быть правдой. Но и это было не все. Они также выяснили, что представители этого племени (вероятно, распространившегося по всей Азии в определенный момент времени в плейстоцене) обменялись генами — на низком уровне — с современными людьми, когда последние покинули Африку и расселились по Азии. Даже казалось, что они перемешались — опять-таки с небольшой частотой — с другим, неизвестным видом гоминидов (не неандертальцами и не современными людьми). Интересно, что гены денисовского человека оказались непропорционально часто представлены у современных меланезийцев, что позволяет предположить немного более высокую частоту скрещивания «денисовцев» и древних меланезийцев на пути последних к конечной островной точке их путешествия.

История того, что произошло, когда ранние Homo sapiens вышли из Африки и встретили гоминидов, живущих в других местах, остается удивительно запутанной, несмотря на то что у нас уже есть немало древних геномов. Но сейчас данные геномов говорят нам, что случаи низкочастотного смешения между племенами гоминидов были обычным делом, когда наши предки быстро расселялись по всему обитаемому Старому Свету. Так как все участники процесса были тесно связаны, это мало кого удивляет. Но результаты этого смешения — каким бы образом оно ни произошло — были тривиальными с биологической точки зрения (хотя недавно обсуждалось, что найденные у тибетцев аллели, которые помогают им справляться с жизнью на больших высотах, могут происходить от денисовского человека). Это вызывает интерес, однако, кроме приобретения пары лишних генов, такое смешение не повлияло на будущее ни одного из участников. Все известные актеры в этой драме, видимо, к моменту смешения были уже достаточно отличными друг от друга и шли по своим независимым эволюционным траекториям. В поддержку вывода стоит отметить, что архаичные генетические элементы рассеяны по всей структуре ДНК современных людей, а не сконцентрированы в тех частях генома, которые могли бы внести существенные изменения в процесс развития.

Помимо неандертальцев и денисовского человека, единственным примером вымершего гоминида, чей ДНК был успешно секвенирован, являются останки, найденные в пещере Сима-де-лос-Уэсос (Атапуэрка, Испания). Вы можете вспомнить, что морфология гоминидов из Симы ясно показывает, что они были предшественниками неандертальцев или по крайней мере принадлежали к примитивному родственному виду. Практически полное секвенирование мтДНК поддерживает это предположение, указывая, что жители Симы связаны как с неандертальцами, так и с денисовским человеком, хотя и ближе к последнему. Эта тесная взаимосвязь заставляет задаться вопросом, сколько окаменелостей, которые мы морфологически определяли принадлежащими неандертальцам, могут на самом деле быть ближе к «денисовцам». Прояснить этот вопрос поможет только время и неизбежное развитие технологий.

Полученные из генома данные красноречиво подчеркивают, как тесно связаны все разновидности Homo и что это является результатом удивительной скорости развития эволюции нашего рода в эпоху плейстоцена. Кроме того, ни одна другая группа во всем мире не была изучена исследователями столь подробно, как наша, гарантируя, что и проблему наименее существенных различий пытаются решить. Эти два фактора показывают, как трудно на практике определить четкие границы Природы. Если я и могу в чем-то согласиться со своим коллегой Милфордом Уолпоффом, так это в том, что мы имеем дело с очень сплоченной группой, линии в которой сложно изобразить так, чтобы это не вызвало споров. Но геномные доказательства показали нам не только то, что границы этих линий размыты, но и то, что разные линии гоминидов существовали параллельно в течение долгого времени и смогли сохранить свою историческую идентичность.

Homo neanderthalensis: портрет вида

В течение последнего десятилетия прошлого века и первого десятилетия века текущего из Европы шел непрерывный поток новостей об открытиях новых окаменелостей как неандертальцев, так и других древних гоминидов. Важнейшие находки были сделаны в пещерах региона Атапуэрка в Северной Испании. Самая древняя из них была обнаружена в месте под названием Сима-дель-Элефанте и представляла собой небольшой фрагмент передней части беззубой челюсти. На основе этой находки нельзя было сказать ничего, кроме того что гоминиды жили в районе Атапуэрки примерно 1,3 миллиона лет тому назад. Однако этот факт был важен сам по себе, так как он позволил отодвинуть на 200 тысяч лет назад границу достоверного появления гоминидов в Европе. Кроме того, это дало приблизительную датировку грубо обработанных каменных орудий из Сима-дель-Элефанте. Но гораздо более интересным был набор окаменевших фрагментов гоминид возрастом 800 тысяч лет из расположенного рядом места находки каменных орудий под названием Гран-Долина. Палеоантропологи не могут прийти к общему мнению относительно того, являются ли гоминиды из Гран-Долины, в 1997 году получившие название Homo antecessor, более близкими родственниками гейдельбергского человека или неандертальца или же степень их родства одинакова. Проблема частично возникает из-за того, что большинство костей являются неразвитыми, но тем не менее новый вид уже стал удобным фактором для объединения различных ранних европейских гоминидов, включая разновидность из Сима-дель-Элефанте, и ту, которая, как предполагается, оставила свои следы 900 тысяч лет назад на пляже в Хейзборо в Восточной Англии.

Многим может показаться наиболее интересным тот факт, что окаменелости Homo antecessor из Гран-Долины несут на себе явные следы каннибализма. Кости гоминидов, найденные в пещере, в которой ранние гоминиды делали орудия труда и готовили пищу, сломаны точно таким же образом, что и кости млекопитающих, найденные рядом с ними. На них можно найти следы порезов, раскалывания и выскабливания, обычно ассоциирующиеся с разделкой туши. Мнение обнаруживших останки ученых о том, что эти несчастные стали кормом для своих собратьев (или по крайней мере других гоминидов), представляется весьма обоснованным. Более того, нет никаких свидетельств ритуального характера этой практики, так что, по-видимому, каннибализм значил для Homo antecessor не то же самое, что для современных людоедов. На самом деле из-за того, что эти гоминиды жили в не очень изобильной окружающей среде на протяжении довольно долгого времени, исследователи Гран-Долины предполагают, что такая практика, кажущаяся нам чудовищной, была обычной частью стратегии выживания для Homo antecessor. Любопытно, что, хотя следы каннибализма не были обнаружены на костях из Сима-де-лос-Уэсос, что-то подобное может быть верно в отношении более поздних неандертальских родственников этих гоминидов. Как мы видели, неандертальцы процветали (по крайней мере при небольшой плотности: последние молекулярные исследования показали, что их положение всегда было нестойким) в Европе и Западной Азии (вплоть до Алтая на востоке) в период от 40 до 200 тысяч лет назад. Многие кости неандертальцев несут на себе следы срезания плоти; кроме того, еще в одном месте на севере Испании были обнаружены свидетельства этой неприглядной стороны жизни неандертальцев. В пещере Эль-Сидрон целая общественная группа из 12 неандертальцев была уничтожена в результате резни, случившейся около 50 тысяч лет назад. После того как кости этих несчастных пролежали неопределенное время, они были засыпаны обвалом, в котором их и обнаружили.

Кости шестерых взрослых, трех подростков, двух детей и одного младенца были сломаны и выпотрошены. Они лежали поблизости от каменных орудий, которыми пользовались или которые изготавливали члены этой группы, когда убийцы застали их врасплох. Зубы всех неандертальцев из Эль-Сидрона демонстрировали последствия голодания, и исследователи предположили, что, в отличие от Homo antecessor из Гран-Долины, они стали жертвой «каннибализма выживания» со стороны другой группы неандертальцев. Останки сохранили достаточно мтДНК, чтобы определить низкую степень генетического разнообразия внутри группы из Эль-Сидрона, что, видимо, было типично для неандертальцев. В то же время все трое взрослых мужчин принадлежали к одной материнской линии мтДНК, тогда как взрослые женщины принадлежали к разным линиям. На основе этого можно предположить, что мужчины составляли ядро социальной группы, а женщины были «выданы замуж». Небольшое общее число индивидуумов — 12 — хорошо согласуется с другими оценками размеров групп неандертальцев, основанными на размерах их области проживания.

Помимо бесценной информации о социальной жизни неандертальцев, мы больше узнали и об их физических отличиях. Особенности, ставшие известными при изучении гораздо большего числа окаменелостей по сравнению с остальными гоминидами, в том числе и частично сохранившихся скелетов, включая хорошо изученную крепость их костей, снискали этому виду славу здоровяков. Но до сих пор никто не знал, как выглядел взрослый неандерталец при жизни. Единственным способом точно определить это был сбор полного скелета неандертальца, что возможно сделать только с помощью костей, найденных в разных местах. Эта трудная задача была решена моими коллегами Гэри Сойером и Блейном Мейли, работающими в моей лаборатории в Американском музее естественной истории. Используя костные элементы из полудюжины различных мест раскопок в разных странах — и, что чрезвычайно важно, осколки и куски скелета из Ла-Феррасье во Франции, — Сойер и Мейли собрали полный скелет неандертальца. Когда они впервые показали мне результат в 2001 году, я был ошеломлен. Мне казалось, что я хорошо знаю составные части скелета неандертальца, и в каком-то смысле так оно и было. Но, когда я увидел скелет целиком, это был совершенно новый опыт. Впервые я почувствовал, что на самом деле встретил неандертальца. Я сразу же заметил, как сильно он отличается от меня.

Главным отличием был его торс. Таз, как я уже знал, должен был быть гораздо шире и выпуклее моего, кости конечностей толстые, с большими суставами. Однако грудная клетка неандертальца отличалась неожиданным образом. Гэри Сойер напряженно работал, пытаясь придать ей привычный вид бочки, который все — включая меня — приводили в своих учебниках, но в конце концов сдался и просто следовал форме, которую задавали окаменелые останки. В результате неандерталец приобрел коническую грудную клетку, сужающуюся от широкого таза к узкому верху, что придавало ему чрезвычайно необычный вид. Мысленно сравнивая его черты с другими окаменелостями, я понял две вещи. Во-первых, структура тела неандертальца была совсем не похожа на человека среднего плейстоцена. И во-вторых, наш вид Homo sapiens удивителен. Наши удлиненные тела и бочкообразные грудные клетки (не говоря уж о странных круглых черепах с тонкими лицами, прикрывающими мозг) совсем не похожи на все, что было на Земле прежде. У нас буквально нет непосредственного предшественника в палеонтологической летописи. Именно поэтому было так радостно увидеть результаты недавнего молекулярного анализа, который показал большие изменения, связанные с метилированием в кластере HOXD, являющиеся потенциальной причиной анатомических различий между архаическим и современным человеком. Этот разрыв в палеонтологической летописи может многое нам рассказать о ходе и механизме эволюции.

В то же время нет никаких сомнений в том, что при всех отличиях от нас неандертальцы были широко представлены на планете. По мере того как мы узнаем о них больше, исчезают всякие сомнения в том, что они заслуживают собственной идентичности — хотя, когда я опрометчиво говорю на публике, что они не были «людьми разумными», я до сих пор иногда устраиваю себе разнос, как кровному врагу неандертальцев. Так как у неандертальцев был большой мозг (в среднем на 10% больше, чем у нас, хотя и сопоставимый с мозгом тех Homo sapiens, которые жили вместе с ними, потому что современный мозг, похоже, немного уменьшился), многим кажется, что изгонять их из нашего вида — дискриминационно. Но я уверен, что у неандертальцев не было никаких проблем из-за того, что они считали себя внутренне отличающимися от странно и непредсказуемо ведущих себя гоминидов, которые вторглись на их территорию 40 тысяч лет назад. Ибо неандертальцы отличаются от нас не только анатомически, но и поведенчески и познавательно. Нам очень важно понять эти различия, так как Homo neanderthalensis, вне всяких сомнений, лучшее зеркало из всех существующих, в котором мы можем увидеть отражение собственной уникальности.

Сравнение композитного скелета неандертальца (слева) и композитного скелета современного человека такого же роста. Обратите внимание на многочисленные различия по всему телу, особенно в анатомии области таза и грудной клетки. По сравнению с костями Homo sapiens длинные кости неандертальца заметно более толстостенные и с увеличенными суставными поверхностями. Скелет неандертальца реконструирован Гэри Сойером и Блейном Мейли, рисунок Дженнифер Стеффи на основе фотографии Кена Моубрея

Неандертальцы отлично работали с камнем. Они хорошо освоили искусство изготовления составных инструментов с каменными наконечниками на рукоятке. Почти нет сомнений, что неандертальцы использовали метательное оружие с каменными наконечниками. Они были очень эффективными охотниками, и методы анализа изотопов (которые изучают соотношение в тканях различных изотопов азота) подтверждают, что по крайней мере несколько раз и в нескольких местах неандертальцы затевали большую охотничью игру с шерстистым носорогом или мамонтом. Тем не менее, несмотря на эту способность приспосабливаться к новым условиям, неандертальцы остались гибкими с поведенческой точки зрения, и, если менялись условия, они меняли свой рацион. По словам моего коллеги, Офера Бар-Йозефа, они ели то, «что было вокруг». В северных широтах, где обычно жили неандертальцы, в рацион времен ледникового периода входили животный белок и жиры, добываемые охотой на крупных травоядных, которыми изобилует тундра. Но микроостатки, извлеченные из зубного камня на челюстях 40,000-летнего неандертальца, найденного в местечке Спи в Бельгии, указывают на то, что их владелец также потреблял большое количество разнообразных растительных продуктов и по крайней мере некоторые из них были приготовлены. В Италии мы видим тот же самый прагматизм, отраженный в охотничьих стратегиях, судя по костям, отличающихся в теплые и холодные времена. Благодаря таким исследованиям неандертальцы представляются как адаптирующиеся и находчивые, хотя, что характерно, их методы обработки камня не сильно отличаются во времени и пространстве. Очевидно, они следовали древнему шаблону гоминидов по адаптации старых инструментов к новым целям в связи с изменениями в окружающей среде, в то время как человеку современному свойственно изобретать новые технологии.

Неандертальцы не имели дела с информацией в том виде, в котором мы имеем сегодня. Современный человек, по-видимому, уникален в своей способности анализировать внутренние и внешние переживания с помощью словаря мыслительных символов. Мы можем затем мысленно соединять и повторно комбинировать эти символы, чтобы описать не только мир как он есть, но и сформулировать, каким он мог бы быть. Способность манипулировать абстрактными понятиями предусматривает практически бесконечное количество возможностей, в частности наше хваленое творчество; и, несмотря на некоторые намеки, любое разумное чтение записанного материала делает очевидным, что наш особый вид изобретательности уникален для нас. Да, неандертальцы тоже в какой-то мере обладали эмпатией. Мы можем увидеть, как это выражено, например, в погребении умерших — занятии, которым они занимались время от времени, хотя и очень простом. Действительно, обеспечивающие долгосрочное хранение захоронения почти всегда объясняют, почему у нас так много ископаемых останков неандертальцев, доступных для изучения. Но неандертальцы очень редко — многими это считается спорным — размещали в могилах все, что могло быть символическими артефактами.

В целом кажется, что жизнь неандертальцев была лишена символических объектов. Практически все ранние символические фигуры, пускай и не совсем обоснованно, связываются с Homo sapiens. Можно с уверенностью сказать, что символические объекты не были обыденностью в жизни неандертальцев. Аналогичные выводы можно сделать и об их повседневном поведении. Отношение неандертальцев к каннибализму кажется нам ужасающе прагматичным, без какого-то намека на ритуал, в который превращается эта ужасная практика для современных людей. В общем, данные о неандертальцах достаточно красноречиво доказывают, что можно быть действительно очень умным без демонстрации как конкретного вида мышления, которым обладают современные человеческие существа, так и случайного поведения, которое из него следует.

В первом десятилетии текущего столетия была найдена золотая жила информации для тех, кто, как я, все больше и больше интересуется происхождением нашего вида и его необычными наклонностями. В 1998 году я опубликовал книгу Becoming Human, в которой набросал контуры казавшегося мне наиболее возможным сценария, объясняющего быстрое и невероятное видоизменение необычной обезьяны в беспрецедентное в истории мира существо. То, что мы узнали в последующие полтора десятилетия после публикации книги, чрезвычайно расширило круг информации, которая может быть пущена в ход в этом вопросе, и подкрепило мои ранние выводы.

Чрезвычайно важным фактором была повторная датировка в 2005 году найденного Ричардом Лики черепа из Омо-Кибиш в Южной Эфиопии. Его новый установленный возраст оказался фантастическим — 195 тысяч лет. Это сделало находку из Омо самым древним известным Homo sapiens, вместе с 160,000-летним соотечественником из Херто. Значит, анатомически современные люди проживали в Эфиопии уже 200 тысяч лет назад. С чисто исторической точки зрения данное событие было знаменательным и судьбоносным для всего мира. Но, помня о том, что анатомические и поведенческие изменения не совпадали с эволюцией гоминидов, в краткосрочной перспективе нельзя ожидать, что это сопровождалось какими-то поведенческими изменениями. Их и не было. Каменные орудия, добытые из тех же отложений, что и череп Омо, были помечены как «предмет неопределенного вида», а те, что были обнаружены в Херто, оказались крайне архаичными — среди них были, к примеру, самые древние рубила во всей Африке. Насколько можно сказать, возникновение на Земле Homo sapiens не сопровождалось какими-то резкими поведенческими переменами (исключая тот факт, что детский череп из Херто был странным образом отполирован). Первые анатомически современные люди, очевидно, вели себя так же, как их предки.

Однако затем сформировалась эта любопытная анатомия, возможно частично возникшая при цитозин-метилировании кластера HOXD. Каким бы определенным ни было геномное изменение, оно должно было возникнуть спонтанно у предшествующего населения и быть достаточно малым для новой конфигурации, чтобы быстро зафиксироваться — именно тот процесс, которым генетики, как правило, пренебрегают из-за их увлеченности долгосрочной движущей силой отбора и т.п. В скелете явно наблюдался каскадный эффект — от головы в форме воздушного шара к новой форме тела и небольшим ступням. Более того, нет убедительных причин сделать вывод, что эти эффекты должны были быть ограничены формой скелета. Поскольку геном постоянно занят делом, те же самые регулирующие изменения могли произойти и в мягких тканях, которые оказали влияние на строение мозга.

О том, какой фактор являлся ключевым в нейронной модификации и позволил людям в конце концов приобрести символическое мышление, остается только догадываться. Хотя существует высокий шанс, что в отпечатках мозга внутри черепа нет ничего особенного: специалисты по палеонейрологии, которые исследуют такие вещи, не согласны с типичным палеоантропологическим взглядом на то, что они видят. Нейроанатомы в настоящее время уделяют много внимания микроархитектуре (сотовой структуре) коры головного мозга, тонкого, но сложного наружного слоя, как ключевому фактору. Однако большинство предположений о том, где именно в головном мозге формируется символическое мышление, включают некоторые формы совершенствования способности отдельных специализированных частей коры головного мозга «общаться» друг с другом и создавать более сложные связи.

Одной из самых интригующих последних молекулярных находок является то, что у человека, по сравнению с обезьянами, быстрее развивалась метаболическая активность в префронтальной коре головного мозга, и именно этот участок неокортекса чаще всего упоминают, говоря о том, что же делает мозг современного человека особенным. Тем не менее, не принимая во внимание то, из чего состоял этот загадочный нервный компонент, разумно было бы предположить, что он был приобретен в ходе более масштабной реорганизации, которая привела к формированию нового, непохожего на предыдущие, тела. Любая новая функция должна сначала появиться в вашем организме, а уж только потом вы сможете ею воспользоваться. Кажется очевидным, что все наследуемые новшества должны были возникнуть как экзаптации (существующие функции, которые приспосабливаются к использованию в будущем), а не как адаптации к текущим условиям. Птицы научились летать, используя перья, которые у них уже были, а предки наземных позвоночных уже обладали рудиментарными конечностями, хотя обитали еще в водной среде.

В любом случае окаменелости из Омо и Херто говорят нам, что анатомические современные люди существовали в течение достаточно долгого времени, прежде чем одно племя — скорее всего, небольшое, изолированное и попавшее в неприятные условия — начало вести себя по-новому. Или, возможно, поскольку с анатомической точки зрения необходимым потенциалом обладали все Homo sapiens, первые неуверенные шаги были сделаны сразу в нескольких регионах Африки; мы не узнаем об этом, пока не получим более полные данные, чем у нас есть сейчас. Существуют некоторые намеки, указывающие на срок 100 тысяч лет, но, увы, они так и остаются намеками. Разумеется, археологические данные в отношении древних людей всегда будет сложно интерпретировать, потому что мыслительные процессы не оставляют материальных следов. Лучшее, что мы можем сделать, — попытаться найти археологические индикаторы, соответствующие типам поведения, которые мы ассоциируем с современными людьми.

Когда мы это делаем, важно помнить, что поиск доказательств символического мышления отличается от поиска доказательств сложных форм поведения, поскольку непосредственные предшественники Homo sapiens также участвовали в чрезвычайно сложной деятельности, например создавали тщательно продуманные каменные инструменты. Как я уже подчеркивал в связи с неандертальцами, можно быть очень умным интуитивно, при этом не обрабатывая информацию уникальным, свойственным человеку символическим образом. Учитывая, что эволюция всегда должна опираться на то, что было раньше, разумно предположить, что современные люди достигли когнитивной уникальности, «привив» способность к символическому мышлению на уже имеющийся высокий интеллект интуитивного формата — вероятно, представленный неандертальцами, — а не заменив старый принцип мышления целиком. Если это так, кажется также разумным предположить, что единственными достоверными свидетельствами символического мышления могут быть только символические объекты, а также менее прямые свидетельства символического поведения.

Но что такое символический объект? По этому вопросу нет единого мнения. Самыми сложными и наиболее подходящими случаями являются растирание охры и просверливание дырок в маленьких морских раковинах, видимо, для нанизывания. Само наличие измельченной охры на месте стоянки часто не считается доказательством символического поведения, потому что охра имела и важное практическое значение, а не только применялась для украшения тела. Измельченная охра часто использовалась в позднем палеолите, также нередко появлялись сообщения об обнаружении ее на стоянках неандертальцев, хотя и неясно, с какой целью ее могли применять. Однако можно с уверенностью сказать, что в эпоху мезолита эта практика получила более широкое распространение в Африке. Использование охры в Африке имеет долгую историю, корни которой уходят в начало мезолита более 250 тысяч лет назад. Принято считать, что поначалу применение охры было исключительно утилитарным, но все изменилось к тому моменту, как 100 тысяч лет назад ее начали использовать для окраски предположительно декоративных бус из раковин, найденных на стоянках в Северной Африке и странах Леванта. В каждом современном обществе, где это было задокументировано, украшение тела (будь то раскраска кожи или украшения) имело явно символические коннотации: оно отражало здоровье, вкус, социальный статус, членство в определенных группах, возраст и т.д. Поэтому разумно предположить, что на поздних стадиях мезолита краска из охры уже приобрела символическое значение.

Это смелое предположение о существовании кардинально нового элемента в жизни гоминидов в Африке около 100 тысяч лет назад подкрепляется другими находками на том же континенте. В 2002 году Кристофер Хеншильвуд и его коллеги сообщили о замечательной находке в пещере Бломбос, на Южном побережье ЮАР: паре сглаженных охряных пластинок, на которых вырезан повторяющийся геометрический узор. Им около 77 тысяч лет, и это самые древние символические предметы, известные на данный момент. Какое сообщение передавал такой рисунок, мы, вероятно, никогда не узнаем, но пластинки были сделаны не одновременно, это означает, что мотив повторялся в разное время и в разных местах: другой кусок охры примерно того же времени со сходным рисунком был найден в 400 километрах от пещеры Бомбос. То, что новые веяния распространились на юге Африке между 70 и 80 тысячами лет назад, было в очередной раз подтверждено в 2009 году, когда исследователи, проводившие раскопки в местечке Пиннакл-Пойнт недалеко от пещеры Бомбос, сообщили, что люди, жившие на этой стоянке около 75 тысяч лет назад, использовали чрезвычайно сложную технологию для укрепления ничем не примечательного материала силкрита, чтобы сделать его более пригодным для изготовления инструмента. Это был не имевший аналогов метод, при котором силкрит несколько раз нагревали и охлаждали в четкой последовательности, и его вряд ли бы могли изобрести люди, у которых отсутствовал современный уровень мышления или планирования.

Одна из отшлифованных и украшенных пластинок охры из пещеры Бомбос, Южная Африка: наиболее древний из известных явно символических объектов. Рисунок выполнен и любезно предоставлен Патрисией Вайнн

Существует множество других доказательств того, что уникальный для людей способ смотреть на мир и управлять информацией активно развивался на Африканском континенте около 100 тысяч лет назад. До этого момента неоспоримые свидетельства символического поведения встречались нечасто (или же им не хватало каких-либо данных); после указанного момента подобные доказательства начали накапливаться достаточно быстро. Так что же могло случиться, чтобы члены уже практически появившегося вида Homo sapiens начали использовать свой мозг радикально новым способом? В конце концов, переход от несимволического к символическому состоянию мышления был, на первый взгляд, крайне маловероятным; его невозможно было предсказать с помощью имеющихся данных о том, что происходило раньше. На самом деле единственная причина, по которой мы верим, что такой переход в принципе мог произойти, — это то, что он, вне всякого сомнения, случился. Чтобы понять геометрию этих невероятных событий, мы должны в первую очередь помнить о том, что человек уже обладал потенциально новым когнитивным стилем (причем, вероятно, с самого зарождения Homo sapiens как отдельного анатомического объекта). Биология «разблокировки» была обязательным элементом всего, что произошло. Это, в свою очередь, означает, что стимул для когнитивного сдвига был не структурным, а скорее поведенческим, или — говоря менее двусмысленно — культурным. И так как переход был практически мгновенным в масштабах эволюции, нам придется отвергнуть наиболее популярные его объяснения, которые предполагают, что давление в сторону более высокого уровня умственного развития было обусловлено усложняющейся социальной средой.

Это оставляет нам всего одного очевидного кандидата на роль такого культурного стимула: изобретение языка. Как и символическое мышление, язык требует создания символов в мозгу и их перестановки в соответствии с имеющимися правилами. Эти два явления настолько тесно связаны, что сегодня мы уже не можем представить одно без другого. Кроме того, достаточно легко вообразить себе (хотя бы в принципе), как спонтанное изобретение языка в той или иной форме могло заставить эти символы, кружащиеся в мозгу раннего современного человека, принять структурированный вид. Наконец, несложно понять, как язык и его когнитивные корреляты быстро распространились среди членов сообщества (и в целых популяциях) вида, который биологически уже был готов к этому. Более того, если язык был изобретен представителями Homo sapiens (а не был собственностью всей филогенетической группы гоминидов, как думают многие), то периферийные вокальные структуры, необходимые, чтобы выразить язык в форме речи, разумеется, уже были в наличии с момента появления вида. Эта структура событий не требует дополнительных объяснений того, как необходимые центральные и периферические компоненты языковой системы ухитрились скоординировать свое возникновение.

Можно считать, что с точки зрения биоты Земли обретение современных когнитивных функций было исторически менее важно, чем куда более позднее изобретение сельского хозяйства и оседлой жизни (ставшее сделкой с дьяволом). Ведь первые современно мыслящие люди продолжали придерживаться образа жизни своих предшественников (охоты и собирательства) в течение десятков тысяч лет после этого эпохального события, в то время как сельское хозяйство привело позднее к радикальным экономическим изменениям, противопоставило людей природе и стало причиной неумолимого и резкого роста человеческой популяции. Тем не менее мы уже говорили, что изначальный когнитивный сдвиг сделал возможным все, что последовало за ним, и возвестил начало эпохи, в которой культурные и технологические изменения стали нормой, а не случайными исключениями. Сейчас мы видим лишь размытые отблески этой выдающейся африканской революции, но, узнавая больше о том, как она происходила, мы сможем получить ответы на фундаментальные вопросы как о нашей истинной природе, так и о нашей роли в мире.

Как бы то ни было, хотя возникновение Homo sapiens как узнаваемой анатомической единицы по-прежнему лишь обрывочно зафиксировано окаменелостями, это, безусловно, было неожиданным происшествием, а не затянувшимся процессом. Хоть нам и предстоит очень долгий путь, прежде чем мы обретем что-то похожее на полное понимание сложных поведенческих событий в период мезолита, уже очевидно, что поведенческие изменения в этот короткий период человеческой предыстории происходили удивительно быстро. Полное превращение в человека было, таким образом, явно двухступенчатым феноменом, но оно было завершено буквально в мгновение ока (с точки зрения эволюции). Данная точка зрения выглядит неплохо обоснованной. И если мы должным образом воспринимаем резкость этого судьбоносного перехода, не остается ни одного варианта, при котором наши необычные когнитивные способности могли бы быть доведенными до совершенства продуктами долгосрочного селективного давления. Возможно, мы и мыслящие существа, но природа точно не создавала нас для какой-то конкретной цели. Кто мы — решать нам.

Эпилог. Какая разница, от кого мы произошли

Только что вы прочли очень личный рассказ о том, как палеонтология приобрела имеющиеся у нее сегодня знания. Я знаю, что существует множество умных людей, несогласных с некоторыми из моих утверждений. Тем не менее вряд ли найдется так уж много тех, кто будет отрицать всю картину в целом. Более того, почти все согласятся, что странная и непоследовательная история палеонтологии сильно повлияла на современное восприятие человечеством истории своего происхождения. Это влияние было таким сильным, что, если бы вся палеонтологическая летопись была заново обнаружена завтра и попала в руки ученых, не подчиняющихся предрассудкам и предубеждениям, мы наверняка получили бы совершенно другую картину человеческой эволюции, чем та, которую мы унаследовали от наших предшественников.

Тем не менее постоянно пополняющаяся палеонтологическая летопись уже доказала нам, что история гоминидов не была похожа на героическую сагу об одиноком персонаже, идущем сквозь века от примитивного состояния к эволюционному идеалу и вооруженном лишь естественным отбором и собственным умом. Это была сложная драматическая постановка со множеством актеров и постоянно меняющимся фоном, множеством запутанных взаимоотношений и большой долей удачи. Если это предположение верно, тогда напрашивается следующее заключение: значительная часть пережитых нами эволюционных изменений определялась не репродуктивной борьбой между отдельными особями, а жесткой конкуренцией между популяциями и видами. Традиционная и современная модели эволюции гоминидов приводят к абсолютно разным выводам, и это не простая формальность, ведь каждый из них по-своему показывает, кем мы являемся сегодня.

Давайте кратко повторим то, что мы уже знаем. Понять, каким образом мы пришли к текущим представлениям о своем прошлом, а также какие процессы их регулируют, невозможно без оглядки на мнение наших предшественников. В самом начале Чарльз Дарвин не обращал внимания на палеонтологическую летопись и делал свои блестящие заключения о нашем эволюционном прошлом на основании скромных свидетельств, предоставляемых нашими живыми родственниками — приматами. Уже одно это ставило палеоантропологию ниже всех прочих палеонтологических дисциплин. Кроме того, из-за подобного подхода Дарвин обращал меньше внимания на наши уникальные черты и подчеркивал лишь те характеристики, которые роднят нас с другими животными. Современник и защитник Дарвина Томас Генри Гексли, наоборот, не соглашался с тем, что эволюция представляла собой постепенный и последовательный процесс, каким ее видел Дарвин. С другой стороны, он также отказывался признавать и правильно интерпретировать настоящие окаменелые останки гоминидов. Он умудрился найти аргументы для того, чтобы отнести совершенно уникальные кости неандертальцев к нашему виду Homo sapiens. Именно так во времена зарождения палеоантропологии возникло предубеждение об исключительности гоминидов.

В последние десятилетия XIX века палеоантропологическая летопись начала увеличиваться, и палеоантропология стала полем деятельности для анатомов. Главной отличительной чертой этих людей была одержимость морфологическими вариациями в рамках единственного вида — предмета их изучения. Когда анатомы брались за исследование окаменелостей, эта черта проявлялась двумя способами. Во-первых, они демонстрировали поразительное невнимание к зоологическим наименованиям, которые считались всего лишь порождением жалкой науки систематики. Во-вторых, они не замечали важности и систематической значимости огромного морфологического разнообразия, проявлявшегося в постоянно разрастающейся летописи окаменелостей.

В середине XX века под влиянием идей Эрнста Майра палеоантропология переключилась с полного игнорирования эволюционного процесса на поклонение синтетической теории эволюции в ее наиболее жесткой форме. Виды считались лишь эфемерными сегментами эволюционных линий, в рамках которых эволюционные изменения проходили в форме медленного накопления изменений в частотности генов под контролем естественного отбора. Палеоантропологи с готовностью приняли эту фундаменталистскую точку зрения, так как она заполняла теоретический вакуум в самом сердце их науки, а также оправдывала интуитивно привлекательную идею реконструкции биологической истории человечества путем проецирования единственного существующего на сегодняшний момент вида гоминидов назад в далекое прошлое. Влияние Майра на систематику гоминидов также было огромным и выражалось в крайне минималистической таксономии. Для науки, полной избыточных и ненужных наименований, это было даже хорошо, однако подход Майра надевал на палеоантропологию своего рода смирительную рубашку, не позволявшую ученым сделать ни шага в сторону. Отмечу, что, когда Майр попытался применить ту же идею к своей собственной дисциплине, орнитологии, его коллеги отреагировали совершенно по-другому и вскоре начали разрабатывать концепции видов, которые гораздо лучше, чем прежде, отражали наблюдаемое ими природное разнообразие. Палеоантропологам же понадобилось несколько десятков лет и большое количество новых находок, чтобы признать хотя бы возможность существования в прошлом множества видов гоминидов.

Тем не менее, однажды она была признана, и после этого начала стремительно развиваться новая картина эволюции гоминидов. Этот процесс происходил абсолютно непоследовательно и был вызван скорее давлением новых палеонтологических находок, чем желанием ученых привести свою дисциплину в соответствие с другими отраслями палеонтологии. В результате в 1993 году при публикации своих первых пробных генеалогических деревьев гоминидов (см. рисунки далее) я включил в них всего 12 видов, живших в течение последних 4 миллионов лет. Последняя версия этого же дерева, опубликованная через 20 лет, содержала в два раза больше видов и описывала период 7 миллионов лет. Тем не менее оба дерева иллюстрировали два ключевых факта: в один момент времени на Земле обычно сосуществовали несколько видов гоминидов, и Homo sapiens является в этом смысле скорее исключением, чем правилом. Очевидно, что наш вид обладает какими-то беспрецедентными характеристиками, которые одновременно делают его нетерпимым к конкуренции и способным устранить ее.

Ученые, пытающиеся выявить эти характеристики, называются эволюционными психологами. Вооруженные синтетической теорией и канонической цитатой Дарвина о том, что «в будущем <...> психология будет прочно основана на <...> необходимости приобретения каждого умственного качества и способности постепенным путем», эволюционные психологи предполагают, что поведение человека обусловлено долгосрочным влиянием естественного отбора, процесса настолько медленного и постепенного, что он не успевает за масштабными, стремительными и зачастую создаваемыми самим человеком изменениями окружающей среды, возникающими после сравнительно недавнего начала нами оседлой жизни. Согласно их представлениям, мы часто ведем себя странно просто потому, что медлительный естественный отбор еще не успел адаптировать нас к новым условиям.

Генеалогическое древо гоминидов, построенное на основании палеонтологических материалов, доступных в 1993 году. Рисунок Дианы Саллес

Генеалогическое древо гоминидов, построенное на основании палеонтологических материалов, доступных в 2012 году. Рисунок Дженнифер Стеффи

Нет никаких сомнений в том, что, тщательно документируя наши зачастую необъяснимые черты, эволюционные психологи делают огромный вклад в наше понимание самих себя. Но мы обычно забываем, что поведение не существует само по себе. Каждый тип поведения занимает свое место во времени и пространстве. Примером этому может служить альтруизм, то есть оказание помощи другим в ущерб себе самому. Разумеется, люди порой жертвуют собой, но давайте не забывать, что на каждый акт бескорыстия можно найти пример чудовищного эгоизма. О какой бы ситуации или модели поведения мы ни говорили, большинство из нас окажется в середине шкалы. Мы почувствуем желание помочь другому только в том случае, если последствия для нас не будут слишком велики — в конце концов, мы принадлежим к кооперативному виду. Тот же самый паттерн можно применить и к любым другим действиям. В результате поведение всего вида Homo sapiens или популяции внутри него лучше всего описывается статистически с помощью кривой нормального распределения, а не на отдельных примерах. Может ли отдельно взятый человек являться эгоистом? Да. А альтруистом? Тоже да. Но при этом подобные характеристики нельзя применять ко всем людям или даже к одному и тому же человеку в разные периоды его жизни. Вот почему состояние человека, которое пытаются описать философы или эволюционные психологи, так сложно понять. Безразмерных характеристик, которые подошли бы всем людям, не бывает и никогда не будет.

Эта прозаичная реальность требовала бы особых объяснений, если бы мифы о нашем происхождении были верны и мы стали теми, кем являемся, за долгие тысячелетия под влиянием естественного отбора. В конце концов, если наше поведение веками отбиралось и корректировалось, то мы как отдельные особи и как вид в целом генетически предрасположены к совершению определенных действий. Однако в реальности все по-другому. С самого начала эволюция гоминидов была не непрерывным процессом доработок и улучшений, но непрекращающимся экспериментом, в рамках которого на арене эволюции постоянно стравливались новые виды. Наш оказался лишь одним из многих победителей в этой схватке и использовал свои уникальные и недавно приобретенные когнитивные способности для устранения всех конкурентов в своей нише.

Эти способности основывались на комплексе изменений в нейронном строении мозга, которые накапливались в течение длительного времени и улучшали умение гоминидов обрабатывать информацию. В какой-то момент, произошедший совсем недавно, в одной из линий развития гоминидов радикально новая когнитивная модель начала превалировать над старой, но, что очень важно, не заменила ее полностью. Данная новая модель была приобретена экзаптивным, а не адаптивным путем и оказалась совершенно новой и непредсказуемой. Иными словами, инновационный способ обработки информации не развился для каких-то целей. Он просто появился из ниоткуда и некоторое время оставался неиспользованным, пока его владельцы не открыли способы его применения.

Этот запутанный процесс описывает наше кажущееся противоречивым когнитивное состояние. Он объясняет, почему мы, обладая столь великолепными способностями к рациональному мышлению, так часто ведем себя нерационально, почему используем безграничный потенциал языка для лжи и обмана, почему иногда не можем объяснить свои действия даже самим себе, почему мы так плохо оцениваем риски, почему мы понимаем, что нам предстоит экологическая катастрофа, но не делаем ничего, чтобы ее предотвратить, и почему мы так хорошо умеем рассуждать, но при этом порой принимаем такие отвратительные решения. Все это происходит потому, что рациональное и иррациональное постоянно борются в наших головах, сочетаются, комбинируются и превращают нас в одновременно креативных и рефлексивных существ. Постепенная эволюция под влиянием естественного отбора никогда не могла бы привести к подобному результату. Такое нестабильное и творческое состояние могло возникнуть лишь в результате совершенно невообразимой цепочки событий, каждое из которых строилось на достижениях предыдущих экспериментов и ограничивалось ими. Несмотря на то что наш мозг, вне всяких сомнений, является продуктом долгой истории развития, длившейся сотни миллионов лет, и что сегодня мы бы выглядели совершенно по-другому, не случись все события этой истории в строго определенной последовательности, нельзя сказать, будто природа подстраивала нас под те или иные условия поведения. Мы не продукт оптимизации.

Разумеется, нам есть за что винить исторические и функциональные особенности эволюционного процесса — взять, к примеру, наши кривые спины, плоские стопы или отрыжку. Но так как наши когнитивные особенности были приобретены недавно и достаточно случайно, мы не можем считать эволюцию ответственной за свое поведение. Оно зависит исключительно от нас самих, хотя, конечно, наши характеры формируются семьей и обществом. Важно то, что свобода воли, которой мы оказались наделены в ходе эволюционного процесса, также означает и личную ответственность.

Ранние теории предполагали, что корни всех рас находятся одинаково глубоко в прошлом, но невероятная молодость нашего вида с точки зрения эволюции также напоминает нам об эпифеноменальном характере вариаций внутри него. Человеческий глаз крайне чувствителен к физическим различиям между людьми, происходящими из разных регионов мира (в то время как аналогичные вариации в рамках других видов мы можем и не замечать), но следует помнить, что все они возникли совсем недавно — уже после появления Homo sapiens каких-то 200 тысяч лет назад. Более того, многие из них начали развиваться всего 60 тысяч лет назад, когда наши ранние предки покинули Африку. Большая часть этих особенностей кажется случайной и не связанной со средой проживания, и лишь некоторые имеют адаптивную важность. В первую очередь, это касается цвета кожи. Здесь взаимосвязь со средой очевидна: темный пигмент меланин защищает чувствительную кожу от повреждения лучами тропического солнца, но при этом препятствует синтезу витамина D в северных широтах, где солнце светит слабее. Однако даже в этом классическом случае последние генетические исследования указывают на то, что темнота кожи была независимо приобретена несколькими тропическими популяциями, которые двигались по разным путям развития.

Определенные геномные маркеры встречаются у людей, происходящих из разных частей света, с разной частотой, поэтому в последнее время в некоторых кругах стало популярно рассматривать забытое понятие человеческой расы как определение биологической единицы. Используя достаточное количество таких маркеров, коммерческая лаборатория может рассказать вам, из какой части света происходили ваши предки (а за дополнительную плату — какой процент «неандертальских генов» у вас имеется). А раз ваши гены указывают на место вашего происхождения, значит, вы принадлежите к четко определенной географической группе (расе). Однако ошибочность такого подхода очевидна: у вас было множество предков и вероятность того, что все они происходили из одной местности, крайне низка (в особенности в Африке).

Нельзя отрицать, что африканца и европейца довольно легко различить на вид, равно как и азиата и австралийского аборигена. Жители каждого из этих регионов обладают характеристиками, которые их предки приобрели по мере расселения нашего вида по Старому Свету. В первые столетия существования нашего вида популяции были небольшими и раздробленными и быстро перенимали как генетические, так и культурные новинки. Но с возникновением в конце последнего ледникового периода (то есть примерно 10 тысяч лет назад) оседлого образа жизни человеческие популяции стали более густонаселенными, а отдельные особи — более мобильными. Самым судьбоносным моментом в биологической истории Homo sapiens стала не дифференциация, а повторная интеграция, связанная с массовым расширением и миграцией популяций. В результате границы между ними оказались размытыми, и провести их заново внутри нашего вида уже не удастся.

Единственные барьеры, препятствующие процессу биологической интеграции, порождаются культурой. Они возникают потому, что, несмотря на нашу врожденную способность выучить язык или принять точку зрения любой другой культуры, базовые культурные установки очень быстро встраиваются в наше подсознание. Это серьезная проблема, потому что в будущем различия в восприятии мира могут стать даже большим препятствием для взаимопонимания, чем разные языки. Тем не менее уникальная сложная культура человечества всего лишь замедляет повторную интеграцию, а не останавливает ее — в текущей демографической ситуации это попросту невозможно. Несмотря на распространение по всему миру, Homo sapiens остается единой, разнообразной и способной к скрещиванию популяцией, которая, пускай и неохотно это признавая, уходит своими корнями в мир природы.

Это возвращает нас к лемурам, с которых началась эта история. Разумеется, в некоторых аспектах вид Homo sapiens совершенно уникален, но чем больше мы узнаем об истории нашего семейства, тем больше оно напоминает мне лемуров, по крайней мере своим разнообразием. Эти очаровательные приматы с Мадагаскара показывают нам блестящий наглядный пример того, как посредством активных эволюционных экспериментов одна группа, оказавшаяся в новой среде обитания, может использовать все открывающиеся перед ней возможности. Очевидно, что точно так же вели себя и наши предки. Если мы продолжим считать себя исключением из правил эволюционной игры, которым подчиняются лемуры, то мы не сможем верно оценить ни собственную историю, ни существ, ею порожденных.

Что бы нам ни говорили, никакой мы не венец творения. Мы всего лишь еще одна веточка на еще недавно пышном эволюционном древе. Произошедшая недавно обрезка других его ветвей, вызванная нашей уникальностью, дала нам искаженное представление о нашем месте в природе. Чтобы поумерить свою самооценку, нам следует помнить, что успешный продукт эволюции — это не наилучшая оптимизация в инженерном смысле, а просто тот вариант, который лучше всего работает в текущих условиях. Какими бы особенными мы себя ни считали, любой независимый наблюдатель сразу же заметит, что даже после многих миллионов лет эволюции мы не лишены недостатков — да и вряд ли когда-нибудь лишимся. Вот почему нам следует постоянно помнить, что мы не исключения из правил природы. Да, мы можем быть уникальными, но мы в первую очередь — уникальные приматы.

Content

Иэн Таттерсаль
Скелеты в шкафу. Драматичная эволюция человека

Ian Tattersall The Strange Case of the Rickety Cossack: and Other Cautionary Tales from Human Evolution

Благодарности

Введение

Пролог. Лемуры и прелести полевых исследований

Глава 1. Место человека в природе

Уоллес и Дарвин

Глава 2. Появление палеонтологической летописи

Древние люди

Ява

Теоретические успехи и практические провалы

Глава 3. Неандертальцы и человекообразные обезьяны

Африканская находка

Пекинский человек

Новый синтез

Возвращение к раскопкам

За пределами Африки

Популяционное мышление

Глава 4. Синтез и человек умелый

Радиоуглеродная датировка

Человек умелый

Глава 5. Эволюционные усовершенствования

Молекулы

Обезьяны и модели

Новое видение

Незавершенный синтез

Глава 6. Позолоченный век

Младшая лига

Люси и первое семейство

Средний Аваш и Лаэтоли

Афарский австралопитек

Двуногий, лазающий или и то и другое?

Глава 7. Тем временем в музее

Словесные дуэли

За пределами Африки

Глава 8. Туркана, Афар и Дманиси

Мозг и огонь

Кем был мальчик из Нариокотоме

Взгляд из Афара

Кения и Чад

Полуостров Боури

Дикика

Озерный гоминид и плосколицый человек

Исход

Глава 9. Молекулы и карлики

Во всем виновата среда

Назад к истокам

Странный карлик с острова Флорес

Глава 10. Неандертальцы, ДНК и креативность

Homo neanderthalensis: портрет вида

Эпилог. Какая разница, от кого мы произошли