Джефф Вандермеер

Ассимиляция

© Рейн Н.В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Посвящается Энн

000Х: Директриса, двенадцатая экспедиция

Недоступные, недосягаемые: рокот прибоя, приливы и отливы, острый запах моря, крестообразные силуэты чаек, их внезапные резкие крики. Обычный день в Зоне Икс, нет, совершенно необычный – день твоей смерти, – и ты сидишь, привалившись спиной к куче песка, наполовину в тени крошащейся стены. Теплое солнце греет лицо, и ошеломляющий вид над маяком, смутные очертания которого теряются в собственной тени. Интенсивность цвета неба просто поразительная – кажется, что за пределами этой пронзительной голубизны просто не может ничего существовать. Мелкие песчинки липнут к ране на лбу, а во рту какой-то предмет с резким неприятным привкусом, и еще из него что-то капает.

Ты вся ослабла, тело онемело, ты чувствуешь себя разбитой и при этом испытываешь некое странное облегчение, смешанное с горечью: пройти столь долгий путь, чтобы остаться здесь, не зная, как все обернется дальше, и все же понимая – здесь ты наконец упокоишься. Теперь ты отдохнешь. Наконец-то. Все осталось позади – все твои планы в Южном пределе, изнурительный, выматывающий душу страх провала или даже того хуже, цена, которую… впрочем, не важно, теперь все это вытекает на песок, просачивается в него мелкими красными жемчужными капельками.

Пейзаж надвигается на тебя, наваливается откуда-то сзади и пялится прямо в лицо, весь какой-то рваный, потом начинает кружить, потом уменьшается до размера булавочной головки, а затем вдруг попадает в фокус. И со слухом тоже творится что-то неладное – не такой, как прежде, ослаб вместе с тобой. Но, однако, при этом же происходит нечто невероятное: словно по мановению волшебной палочки откуда-то из глубины подвижного пейзажа доносится голос, и он обращен прямо к тебе. И шепот кажется таким знакомым: «Твой дом цел, в порядке?» Но ты думаешь: тот, кто это спрашивает, чужак, незнакомец, и игнорируешь этот голос, словно нежданный стук в дверь.

Пульсирующая боль в плече после столкновения в башне куда как хуже. Эта рана выдает тебя, делает такой заметной в ослепительно голубом пространстве – несмотря на то что ты этого вовсе не хочешь. Есть какая-то связь, какая-то причинность между раной и пламенем, язычки которого танцуют над камышами и отмечают твое присутствие. Твой дом редко бывал в таком беспорядке, и тем не менее ты понимаешь: что бы ни произошло в ближайшие несколько минут, что-то еще да останется. Исчезнуть, раствориться в небе, земле, воде – это еще не гарантия смерти здесь.

С тенью, отбрасываемой маяком, сливается еще чья-то тень.

Вскоре слышится хруст подошв по песку, и, совершенно дезориентированная, ты кричишь: «Аннигиляция! Аннигиляция!» – и судорожно бьешься и дергаешься до тех пор, пока эта невнятная тень не опускается перед тобой на колени и не превращается в человека, невосприимчивого к любого рода предложениям.

– Это я, биолог.

Всего лишь биолог. Всего лишь твое неуправляемое оружие, штурмующее стены Зоны Икс.

Она помогает тебе сесть поудобнее, подносит воду к губам, смывает кровь с лица, а ты заходишься в кашле.

– Где топограф? – спрашиваешь ты.

– Осталась в лагере, – отвечает она.

– Не захотела идти с тобой? – Я боюсь биолога, боюсь все разрастающегося огня, как, впрочем, и она. – Блуждающий огонек, медленно летящий над болотами и дюнами, вперед и вперед, уже не человек, а что-то другое, свободное и парящее… – Это гипнотическое внушение должно было успокоить ее, но произвело не больше эффекта, чем обычная колыбельная.

Беседа развивается бурно, ты начинаешь сбиваться и теряешь нить. Говоришь о том, что не имеешь в виду, пытаешься остаться в образе – в том, в котором биолог знает тебя, в той конструкции, которую ты для нее создала. Возможно, теперь не самое подходящее время волноваться по поводу ролей, но роль есть, и ты должна ее доиграть.

Она винит тебя, но винить ее ты никак не можешь, не получается.

– Если это и катастрофа, то без тебя не обошлось. Ты испугалась и опустила руки.

Неправда – ты никогда не сдаешься, – но почему-то киваешь в ответ, думаешь о множестве совершенных ошибок.

– И это тоже. Да. Да. Надо было сразу заметить, что ты меняешься. – И это правда. – Следовало вернуть тебя к границе. – А вот это неправда. – Не стоило спускаться в туннель с антропологом… – Тоже неправда, не совсем так. У тебя тогда просто не было выбора, ну, после того как она ускользнула из базового лагеря, вознамерившись доказать свою правоту.

Ты продолжаешь кашлять кровью, но вряд ли теперь это имеет значение.

– Что собой представляет граница? – Детский вопрос. Вопрос, на который невозможно ответить. Тут кругом одна только граница. И в то же время никакой границы нет. Здесь можно идти милю за милей и не заблудиться. Нет, заблудиться просто невозможно, как бы ты ни старалась.

– Что собой представляет граница?

Расскажу, если дойду.

– Как на самом деле происходит переход?

Не так, как ты думаешь.

– Чего ты не рассказала нам о Зоне Икс?

Тебе бы все равно не помогло. Ни капельки.

Солнце превратилось в бледный расплывчатый нимб без центра, голос биолога время от времени пробивается к тебе, песок, зажатый в ладони правой руки, кажется одновременно холодным и горячим. Боль возвращается приступами, атакует через каждые две микросекунды, такая всеобъемлющая, что ты даже перестаешь ее ощущать.

И вот постепенно ты осознаешь, что утратила дар речи. Но ты все еще здесь, безмолвная и отрешенная, точно ребенок, который лежит на полотенце, на этом самом пляже, прикрыв глаза шляпой. Равномерный и неустанный шум прибоя и морской бриз навевают дремоту, солнечные лучи обволакивают теплом, оно растекается по всему телу, расходится по рукам и ногам. Ветер так слабо треплет волосы, что кажется, будто это и не волосы вовсе, это колышутся водоросли в воде, прямо под скалой в форме человеческой головы.

– Прости, но мне придется это сделать, – говорит тебе биолог, будто знает, что ты все-таки еще ее слышишь. – У меня нет другого выхода.

Ты чувствуешь, как тебе оттягивают и прокалывают кожу – неприятное, но мгновенное ощущение – это биолог берет пробу из инфицированной раны на плече. А затем, словно с непреодолимого расстояния, до тебя дотягиваются ее руки, начинают обшаривать карманы куртки. Она находит твой дневник. Она находит твой надежно спрятанный пистолет. Она находит твое жалкое письмо. Что она сделает со всеми этими предметами? Возможно, ничего. А может, выбросит письмо в море, пистолет отправится за ним. Возможно, она проведет остаток жизни за изучением твоего дневника.

Она продолжает говорить:

– Я не знаю, что тебе сказать. Я рассержена. Мне страшно. Ты привела нас сюда, и у тебя была возможность рассказать мне все, что ты знала, но ты этого не сделала. Не захотела. И я, конечно, могу сказать «покойся с миром», но не думаю, что ты заслужила этот покой.

А потом она ушла. И ты даже начала скучать по ней – не хватало под боком тепла человеческого тела, даже тех горьких и злых слов, которые она произнесла на прощание. Впрочем, скучала ты недолго, потому что нехотя продолжала таять и растворяться в пейзаже, точно призрак; и еще откуда-то издалека слабо доносилась нежная музыка, и некто нашептывавший тебе на ухо начал снова шептать, и затем ты растворилась в ветре. Точно некий двойник находился рядом, прирос к тебе, и его запросто можно было бы принять за атомы воздуха, не будь он столь сосредоточен, целеустремлен. Даже весел?..

Вознесясь над неподвижными озерами, пролетев над болотом с его мерцающими огоньками, которые отражались в морской воде, над берегом, освещенным лучами заходящего солнца… Ты вдруг разворачиваешься и направляешься в глубь материка, к кипарисам и черной воде. Затем снова резко взмываешь в небо, нацелившись на солнце, завертевшись, закружившись, перейдя в свободное падение, извернувшись, чтобы бросить взгляд на вздыбившуюся навстречу землю, простирающуюся между вспышками света и медленно катящимися волнами камышовых зарослей. Ты почти надеешься увидеть там Лаури, раненого, но выжившего в той давней первой экспедиции, несчастного Лаури, ползущего к спасительной границе. Но вместо этого видишь биолога, трусящую по темнеющей тропинке… а позади у нее за спиной притаился и ждет, скуля от боли, преобразившийся психолог из какой-то экспедиции, кажется, до двенадцатой. И в том твоя вина, как и любого другого, и поправить уже ничего нельзя. И нет тебе прощения.

А потом снова резкий разворот, быстро приближающийся маяк. По обе стороны от него дрожит воздух, а потом обретает разные очертания, то взвивается вопросительным знаком, то стелется ровно и низко, поднимается высоко лишь затем, чтоб опуститься к самой земле. И вот он окончательно изгибается вопросительным знаком – словно для того, чтоб ты стала свидетелем собственного жертвоприношения; и эти очертания зависают там, источая свечение. Что за грустный знак препинания – зеленое пламя, сигнал бедствия, знак упущенной возможности. Ты все еще паришь в воздухе? Умираешь или уже умерла? Сложно сказать.

Но шепот никуда не делся. Не отстал от тебя.

Так что ты еще не внизу.

Ты здесь, наверху.

И допрос продолжается.

И будет продолжаться до тех пор, пока ты не дашь ответы на все вопросы.

Часть I. Путеводный огонь

0001: Смотритель маяка

Проверил механизмы линз, прочистил и протер сами линзы. Починил шланг для поливки в саду. Подправил ворота. Сложил все инструменты, лопаты и прочее в сарай. Визит БП&П. Заказать краску для дневной разметки – черная краска со стороны моря облупилась. Также заказать гвозди и еще раз проверить сирену с восточной стороны. Замечены: пеликаны, шотландские куропатки, какая-то разновидность камышевки, множество черных дроздов, песчанки, королевская крачка, скопа, американские дятлы, бакланы, ласточки, карликовая гремучая змея (у изгороди – не забыть!), пара кроликов, олень с белым хвостом, и на рассвете, прямо на дороге, – множество броненосцев.

Тем зимним утром холодный ветер так и норовил пробраться под воротник куртки Саула Эванса, пока он шагал по тропинке к маяку. Накануне ночью разразился шторм, и ниже и слева от него серел океан, катил валы под тускло-голубым небом, а заросли тростника раскачивались и шелестели. На берег выбросило обломки дерева, бутылки, потускневшие белые буи и тушу мертвой рыбы-молот, опутанные водорослями, но никаких серьезных разрушений ни здесь, ни в деревне шторм не причинил.

У ног его стелились ветки ежевики, по обе стороны от тропы тянулись густые сероватые заросли чертополоха, который зацветет пурпурными цветами весной и летом. А справа под жалобные крики поганок и малых гоголей чернели пруды. Черные дрозды, примостившиеся на тонких низких ветках деревьев, в страхе взлетели при его приближении, а потом всей дружной крикливой компанией снова заняли насиженные места. В воздухе свежо и остро пахло солью, примешивался и легкий запах гари – им тянуло то ли от ближайшего дома, то ли от плохо затушенного костра.

До встречи с Чарли Саул жил на маяке вот уже лет пять, и продолжал жить там же, но вчера вечером остался ночевать в деревне, примерно в миле отсюда, в коттедже Чарли. Это было нечто новенькое и никак не обговаривалось, но когда Саул собрался одеваться и уходить, Чарли подтолкнул его к постели. Такое проявление радушия вызвало робкую полуулыбку на губах у Саула.

Чарли даже не шелохнулся, когда Саул поднялся с постели, оделся, сделал яичницу на завтрак. Оставил щедрую порцию для Чарли на сковородке под крышкой вместе с долькой апельсина и куском хлеба в тостере, рядом приложил коротенькую записку. Уже у двери он обернулся и посмотрел на человека, который лежал на спине, полуприкрытый сползшим одеялом. Чарли было под сорок, но он был строен, с мускулистым торсом и широкими плечами, крепкими ногами мужчины, который провел добрую половину сознательной жизни в лодках, забрасывая и вытягивая сети. И живот у него был плоский – сразу ясно, что этот человек не проводит все вечера за выпивкой.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Отойдя от дома на несколько шагов, Саул начал насвистывать, как дурачок, благодаря бога, который в конечном счете сделал его счастливым, пусть даже таким непредсказуемым образом. Некоторые вещи доходят до тебя с запозданием, но, как известно, лучше поздно, чем никогда.

Вскоре перед ним уже высился маяк. Он служил дневным ориентиром для лодок и кораблей, чтобы те могли выбирать правильное направление на мелководье, но и ночью добрую половину недели светил – в полном соответствии с расписанием движения торговых судов, проплывавших поодаль, в открытом море. Саул знал в нем каждую ступеньку, каждый закуток внутри, за этими стенами из камня и кирпича, каждую трещинку и пятнышко. Грандиозные четырехсторонние прожекторы в башне наверху, или, собственно, сам маяк, тоже были по-своему уникальны, и он знал сотни способов верно направить их лучи. Состояли они из тысяч зеркальных поверхностей, собранных в форме овала, и напоминали дверь из голубоватого стекла или неестественно удлиненный зрачок всевидящего ока. Стояли они на маяке со дня основания, и было им уже больше ста лет.

Будучи священником, он считал, что познал мир и покой, нашел свое призвание, но после этой добровольной ссылки изменил свое мнение и понял, что поистине обрел то, что искал всю жизнь. Понадобилось больше года, чтобы понять почему. Священники как бы выставляются перед миром, навязывают ему себя, и этот мир тоже сильно на них влияет. Но стать смотрителем маяка – это верный способ заглянуть в себя, приструнить гордыню. Оказавшись здесь, он занимался лишь чисто практической деятельностью, которой научился у своего предшественника. Теперь он знал, как содержать линзы в порядке, как работает вентилятор и панель доступа к прожекторам, как поддерживать порядок и чистоту этого сооружения, как починить все, что вдруг вышло из строя, – словом, мог переделать за день тысячу дел. И ему нравилась вся эта подчас рутинная работа, он радовался тому, что она не дает времени размышлять о прошлом, и был готов проработать хоть весь день напролет – особенно теперь, в свете приятных воспоминаний об объятиях Чарли.

Но воспоминания эти тут же померкли, стоило Саулу увидеть, что ждало его на стоянке, посыпанной гравием, за ярко-белой изгородью, окружавшей маяк и площадку вокруг него. Там стоял знакомый сильно помятый фургон, а рядом с ним, как обычно, два новобранца из «Бригады Познания & Прозрения». Снова явились мучить его, портить хорошее настроение, даже успели уже выложить рядом с машиной свое оборудование – видно, не терпится начать. Еще издали он нехотя приветствовал их взмахом руки. Избавиться от них будет непросто.

Теперь они постоянно путались под ногами, делали замеры, фотографировали, записывали выводы и наблюдения на большие неуклюжие диктофоны, снимали свои любительские фильмы. Старались найти… что? Он знал историю местного побережья, знал, как расстояние и тишина могут преувеличить, исказить представление о самых обыденных вещах. Как при виде этих просторов, и тумана, и пустой береговой линии размышления приобретают самый зловещий оборот и начинают создавать историю буквально из ничего.

Саул не спешил, поскольку находил этих людей утомительными и до тошноты предсказуемыми. Путешествовали они парами – один отвечал за познание, другой за прозрение, – и порой он с удивлением прислушивался к их разговорам. Его поражало, насколько противоречивы могут быть их высказывания, подобные мыслям и аргументам, вертевшимся у него в голове, когда срок его служения в церкви подходил к концу. Последнее время к нему зачастила одна и та же пара: мужчина и женщина лет двадцати с небольшим, хотя порой они больше походили на подростков. Вели себя, как мальчик и девочка, убежавшие из дома, прихватив с собой набор «Юный химик» и доску уиджа[1].

Генри и Сьюзен. Поначалу Саул решил, что за суеверия отвечает женщина, но она оказалась ученой – интересно, в какой области? А сверхъестественными явлениями занимался мужчина. Генри говорил с еле заметным акцентом, и Саулу никак не удавалось определить, что это за акцент такой, добавляющий властности и самоуверенности каждой фразе. Он был полноват, чисто выбрит в отличие от бородатого Саула, под бледно-голубыми глазами залегли тени, черные волосы подстрижены горшком, бледный и неестественно высокий лоб закрывает челка. Похоже, этого Генри ничуть не волновали вещи земные, к примеру, погода, поскольку он всегда носил одну и ту же одежду с небольшими вариациями – рубашку-батник из тонкого синего шелка и слаксы. А начищенные до блеска черные туфли на молнии годились разве что для прогулки по городским улицам, а не для экспедиций.

Сьюзен больше походила на тех, кого в народе называют хиппи, но во времена детства Саула вряд ли ее кто-то назвал бы коммунисткой или представительницей богемы. Волосы белокурые, носила она белую блузку с вышивкой в крестьянском стиле и коричневую твидовую юбку ниже колен, наряд довершали рыжевато-коричневые сапожки до середины икры. Лишь немногие подобные ей становились его прихожанами. Но порой все же забредали – потерянные, старающиеся жить собственным умом, ищущие какой-то новый импульс для дальнейшего существования. Если б не хрупкая фигурка, она бы походила на сестру-двойняшку Генри, не иначе.

Эти двое никогда не называли своих фамилий, хотя как-то один из них произнес нечто похожее на «Серумлист» – какое-то совершенно бессмысленное слово. Впрочем, Саул и не стремился узнать их поближе, и если уж быть честным до конца, за глаза называл их «Бригадой легковесов», как в боксе или спортивной борьбе.

Когда Саул наконец вышел, приветствовал их кивком и еле слышно выдавил «здорово», парочка повела себя как обычно, точно он был продавцом в деревенском продуктовом магазине, будто маяк – публичное заведение, двери которого открыты для всех желающих. Если бы у двойняшек не было разрешения от службы национальных парков, он бы захлопнул двери прямо у них перед носом.

– А ты, похоже, не в настроении, Саул, хотя день выдался просто чудесный, – заметил Генри.

– Да, Саул, день просто прекрасный, – поддакнула Сьюзен.

Он снова кивнул и выдавил кислую улыбку, и парочка так и покатилась со смеху. Саул решил не обращать внимания.

Он отпирал ворота, а они продолжали трещать как сороки. Эти двое вечно болтали, хотя Саул предпочел бы, чтоб они занялись своим делом. На сей раз разговор шел о чем-то, что они называли «некромантическим дублированием», и, насколько он понял, хотели построить комнату из зеркал, где царила бы темнота. Странный термин, и Саул старался не прислушиваться к их объяснениям, полагая, что это не имеет ни малейшего отношения к маяку и его жизни.

Здешние люди вовсе не являлись невеждами, но были суеверны, и с учетом того, что море часто забирало человеческие жизни, винить их в этом было сложно. Ну что плохого в том, что человек носит на шее амулет, оберегающий от несчастий, или прочтет короткую молитву, прося Господа сохранить жизни своих любимых? А эти приезжие, вмешивающиеся в чужие дела, пытались якобы постичь суть вещей, старались, по словам Сьюзен, «анализировать и исследовать», и вызывали неприязнь у местных своим равнодушным отношением к человеческим трагедиям, свершившимся и будущим. Но постепенно Саул как-то привык к «Бригаде легковесов», как к этим крысам неба, хищным и крикливым чайкам. Выдавались дни, когда он вдруг ловил себя на том, что почти научился переносить их компанию. «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»[2]

– Генри считает, что маяк самое подходящее место для такой комнаты, – произнесла Сьюзен с таким видом, словно сделала страшно важное открытие. Ее энтузиазм показался вполне серьезным и искренним и одновременно – слишком фривольным и до смешного непродуманным и любительским. Возможно, она верила в эту идею столь же пылко, как новообращенные верят в Христа, – ощущение новизны и особой близости обычно уничтожает все сомнения. Но возможно, эти двое все же больше походили не на новообращенных, а на странствующих проповедников, которые расставляют свои палатки на окраинах небольших городков, вооруженные пылом веры, и больше ничем. Может быть, это были просто шарлатаны. При первой встрече с этими людьми Саулу показалось, что, по словам Генри, они изучают преломление света в тюремных камерах.

– Знакомы с этими теориями? – спросила Сьюзен, когда они начали подниматься вверх по холму.

Шла она налегке, с камерой на ремне через плечо и чемоданчиком в руке. Генри старался не показывать, что запыхался, а потому молчал. Он нес тяжелое оборудование, часть которого разместилась в коробке: микрофоны, наушники, приборы для считывания ультрафиолетовых лучей, коробочки с 8-миллиметровой пленкой, какие-то машины с циферблатами и переключателями и прочие счетчики и приборы.

– Нет, – ответил Саул, скорее из чувства противоречия, поскольку Сьюзен зачастую обращалась с ним как с человеком бескультурным, ошибочно считая его грубоватые манеры признаком невежества, а рабочую одежду – нарядом простолюдина. Кроме того, чем меньше он будет говорить, тем раскованнее они будут себя чувствовать. То же самое, что говорить с потенциальными спонсорами в бытность священником. А на самом деле он просто не понимал, о чем это она толкует, как не понимал, что имеет в виду Генри, говоря, что они изучают какой-то не то «тейв», не то «террор» региона, даже несмотря на то что этот тип специально для него произнес это слово по буквам: «т-е-р-р-у-а-р».

– Молекулы пребиотиков, – почти весело удалось выдавить Генри. – Энергия духов.

И тут Сьюзен разразилась пространной лекцией о зеркалах и вещах, которые выглядывают из этих зеркал, о том, как ты можешь лишь искоса мельком взглянуть на какой-то предмет и узнать больше о его истинной природе, нежели при прямом и самом тщательном разглядывании. И Саул вдруг призадумался: уж не являются ли Сьюзен и Генри любовниками. Если так, то ее энтузиазм и стремление работать именно в этой бригаде имеют вполне прозаическое объяснение. Мало того, это объясняет взрывы их истерического смеха, доносящиеся снизу. Не слишком благородное предположение, но ему хотелось купаться в блаженных отсветах ночи, проведенной с Чарли, а не общаться с этими выскочками. Нет, с него хватит.

– Встретимся наверху, – бросил он и начал быстро подниматься по лестнице, прыгая сразу через две ступеньки.

Генри и Сьюзен пыхтели внизу, далеко позади, и вскоре исчезли из вида. Он хотел провести без них наверху как можно больше времени. В пятьдесят по закону он должен уволиться отсюда, выйти на пенсию. Но и тогда ему хотелось оставаться в хорошей форме. Несмотря на боль и ломоту в суставах.

И вот Саул взобрался на самый верх, даже не запыхавшись, и с удовлетворением отметил, что в фонарной комнате все в том же виде, как он и оставил, и линзы прожекторов прикрыты мешковиной, чтобы не поцарапались и не выгорали под лучами солнца. Ему всего-то и надо было, что снять эти покрывала и впустить свет. Его уступка Генри, пусть и на несколько часов в день.

С этой точки он однажды заметил, как под водой, за песчаными дюнами, мелькнуло нечто огромное, подобное тени, такой темно-серой и глубокой, что она резко и отчетливо выделялась на фоне голубого неба гладкой и плотной своей поверхностью. Даже в бинокль не получалось разглядеть, что это за создание или во что именно оно может превратиться, если наблюдать за ним достаточно долго. А возможно, это «нечто» рано или поздно распадется на тысячи отдельных фигур и окажется огромным косяком рыб или же просто игрой света в воде, цвет которой постоянно меняется, и это непонятное явление просто исчезнет, окажется иллюзией. За пять лет работы здесь он уже успел приспособиться и перестал испытывать состояние неловкости, разрываясь между тем, что знал и не знал об этом земном мире. И вовсе не стремился сейчас познать великие его тайны, не больше, чем в те моменты, когда во время церковных проповедей мир вдруг начинал казаться ему таким загадочным и прекрасным. Просто еще одна хорошая история, которую можно рассказать в деревенском баре, того рода история, которую ожидают от смотрителя маяка. Если эти люди вообще хоть что-то от него ожидают.

– Вот почему эти линзы здесь представляют для нас особый интерес: то, как они приводятся в действие, вращаются и как это соотносится с историей обоих маяков, – раздался у него за спиной голос Сьюзен. Очевидно, она вела разговор с Саулом в его отсутствие, даже не заметив, что он успел подняться, может, даже считала, что он ей отвечал. У нее за спиной маячил Генри – казалось, он вот-вот рухнет под тяжестью ноши, хотя мог бы давно привыкнуть к подъему по этой лестнице.

Поставив коробку на пол и немного отдышавшись, Генри заметил:

– Отсюда у вас открывается просто потрясающий вид. – Он говорил это каждый раз, так что Саул перестал обращать внимание и отвечать, даже из вежливости.

– А вы на этот раз надолго? – спросил Саул. Обычно эти двое приезжали на две недели, и он давно перестал спрашивать, опасаясь ответа.

Глаза Генри, обведенные тенями, сузились.

– На сей раз у нас имеется разрешение до конца года.

Голова у него всегда была склонена вправо – то ли результат несчастного случая, то ли родовая травма, – и особенно заметно это было, когда он говорил: правое ухо почти касалось слегка вздернутого плеча. Саулу казалось, что он походит на заводную куклу.

– Просто напоминаю. Прикасаться к прожекторам можно, но вмешиваться в их функции нельзя ни в коем случае. – Он повторял и будет повторять это предупреждение каждый день. Потому как в прошлом у них появлялись весьма странные идеи на тему того, что можно, а что нельзя.

– Расслабься, Саул, – сказала Сьюзен, и он заскрежетал зубами. Ему не понравилось, что она назвала его по имени. А ведь поначалу они называли его мистер Эванс – это ему нравилось куда больше.

Он всегда испытывал почти детский восторг, указывая им отойти и встать на коврик, под которым находился люк, ведущий в помещение для наблюдения. Некогда, до автоматизации, там хранились все средства и устройства для поддержания света. Контрабандисты использовали его по тайному соглашению с одним из бесчестных его предшественников. Парочка не подозревала о наличии этой комнаты, и он радовался, словно ему удалось уберечь хотя бы один отдел своего мозга от их экспериментов. Кроме того, если эти двое так наблюдательны, как думают, они бы уже давно догадались, для чего предназначена небольшая скоба у верхней ступеньки.

И вот, довольный тем, что они разместили свое оборудование и вроде бы не собираются ничего нарушать и трогать, Саул кивнул и ушел. Он спускался по лестнице и где-то на полпути вдруг услышал наверху звук – словно что-то сломалось или разбилось. Звук не повторился. Саул поколебался, затем пожатием плеч отмел подозрения и продолжил спускаться по винтовой лестнице.

Оказавшись внизу, он занялся уборкой двора и наведением порядка в сарайчике для инструментов, где царил сущий бардак. Не один из досужих наблюдателей удивился бы, увидев, как смотритель маяка обходит свои владения вокруг башен, перебирается с места на место, точно краб-отшельник без раковины. Но на самом деле работы тут было невпроворот, и каждый день приходилось что-то чинить и подправлять, поскольку место открытое, а штормы и соленый воздух делают свое черное дело, грозя разрушить и уничтожить все. Особенно тяжко приходилось летом, на жаре, когда налетали и больно жалили мухи.

Он работал на заднем дворе и осматривал лодку, которую держал под навесом, как вдруг появилась Глория. Навес упирался в гряду из песка и ракушечника, что проходила параллельно пляжу, дальше цепочкой тянулись скалы, уходили в море. Во время приливов волны оставляли на берегу заводи, полные морских анемонов, голубых крабов, морских звезд, улиток и морских огурцов.

Глория была высокой и крупной для своих девяти лет – «Девять с половиной!» – девочкой, и, хотя бродила по этим скалам, иногда шатаясь из стороны в сторону, внутренних шатаний в ее юной головке Саул не наблюдал, и это ему нравилось. Колесики и винтики в его собственной, уже далеко не молодой голове не всегда работали гладко.

И вот она снова здесь, стоит, покачиваясь, на камнях в зимней одежде – джинсы, куртка с капюшоном, под ней свитер, теплые сапоги на широко расставленных толстых ногах. А он уже закончил осматривать лодку и теперь собирал компост и укладывал его в тачку. Она говорила с ним. Она всегда говорила с ним, с тех самых пор, как впервые начала приходить сюда год тому назад.

– Знаешь, а мои предки жили здесь, – сказала она. – И мама говорит, что жили они на том самом месте, где теперь маяк. – Голос у нее был слишком низкий для девочки, порой он даже вздрагивал, заслышав его.

– И мои тоже, дитя, – сказал ей Саул. Толкнул тачку и начал переворачивать ее над компостной кучей. Хотя на самом деле одна ветвь его семьи являла собой странную комбинацию из бутлегеров и религиозных фанатиков, о чем он тоже любил рассказывать в местном баре. – Пришли на эту землю в поисках свободы вероисповедания.

Глория призадумалась над этим высказыванием Саула, а потом выпалила:

– Уж не раньше моих.

– Разве это так важно? – только тут он заметил, что забыл проконопатить небольшую трещинку в лодке.

Девочка нахмурилась. Он почувствовал спиной, настолько сильным было ее недовольство.

– Ну, не знаю. – Он обернулся, увидел, что она перестала прыгать по камням, видно, решила, что эта скачка принимает слишком опасный оборот. У него прямо сердце замирало при виде этих ее упражнений, но он знал, что она ни разу не поскользнулась, не упала, хотя часто была близка к тому, и всякий раз, когда он пытался предупредить ее об опасности, не обращала на его слова ни малейшего внимания.

– Думаю, да, – сказала она после паузы. – Думаю, это имеет очень даже большое значение.

– Я на одну восьмую индеец, – сказал он. – Так что я тоже тут давно. По крайней мере, часть меня.

Впрочем, дело не в этом. Какой-то дальний родственник рассказал ему о работе смотрителя маяка, но взяли его не из-за индейской крови. Просто больше никто не хотел сюда идти.

– И что с того? – сказала она. И перепрыгнула на скалу с острыми отвесными краями, размахивая руками, балансировала на ней секунду-другую, и Саул, затаив от страха дыхание, подошел поближе.

По большей части она раздражала его, просто пока что духу не хватало прогнать эту девчонку. Отец ее жил где-то в континентальной части страны, мать горбатилась на двух работах, ездила в поселок из бунгало на берегу. Хотя бы раз в неделю ей приходилось ездить в отдаленную часть Бликерсвилля – возможно, она решила, что ребенка вполне можно время от времени оставлять одного. Особенно с учетом того, что Саул за ней присматривает, на то он и смотритель маяка. А Глорию как завороженную так и тянуло к маяку, и этому притяжению не могли помешать ни его скучные работы по наведению порядка в сарае, ни сваливание компоста из тачки в кучу.

И зимой тоже она часто оставалась одна – разгуливала по грязному берегу к западу от маяка, тыкала в норки крабов палкой, или гонялась за наполовину одомашненным оленем, или же высматривала койота, или разглядывала медвежий помет с таким видом, точно в нем крылась какая-то тайна. Да мало ли что еще можно отыскать на берегу.

– А кто такие эти странные люди, которые сюда приехали? – спросила она.

Он с трудом удержался от смеха. Да на этом забытом богом берегу полным-полно странных личностей, в том числе и он сам. Одни скрывались от властей, другие прятались от кредиторов, третьи – от самих себя. А некоторые верили, что создают здесь собственное суверенное государство. И уж наверняка хотя бы двое находились в стране нелегально. Люди часто задают здесь подобные вопросы, но честного ответа не ожидают. Удовлетворяются какой-нибудь выдумкой.

– Это ты о ком?

– Ну, о тех, с трубками.

Саул замолк на секунду, представил, как Генри и Сьюзен разгуливают по берегу с трубками в зубах, курят, дымят нещадно.

– Трубки. О, это не трубки. Это совсем другое. – Скорее, они походили на огромные свернутые кольцами москитные сетки. Несколько месяцев назад, еще летом, он позволил членам «Бригады легковесов» оставить их в задней комнате на первом этаже. Как это она их разглядела?

– Но кто они такие? – не унималась Глория. Теперь она балансировала на двух камнях, и Саул с облегчением выдохнул.

– Они с острова, что к северу от побережья. – Что было чистой правдой, их база все еще располагалась на острове Невезения, ставшем настоящим заповедником для десятков таких типов. – Ставят всякие опыты.

Подобные слухи распространялись в местном баре, и он считал, что в целом они недалеки от истины. Частные исследования, с одобрения правительства занимаются различными замерами. Но появлялись также слухи о том, что деятельность БП&П имеет более зловещую подоплеку. Возможно, источником подобных слухов стала организованность и тщательность одних и полное отсутствие организации среди прочих им подобных? Или же просто парочка скучающих пьяных пенсионеров выползла из своих домов-фургонов и принялась рассказывать всякие небылицы?

Но, по правде сказать, он понятия не имел, что они делают на том острове или для чего им сваленное на полу первого этажа оборудование. Он даже не знал, чем в данный момент занимаются Генри и Сьюзен наверху, в башне маяка.

– Я им не нравлюсь, – сказала девочка. – И они мне тоже.

Саул хмыкнул. Насмешило его не само высказывание, но то, как дерзко она выпалила его, скрестив руки на груди, точно уже давно решила, что эти люди – ее враги навеки. И еще он проникся к ней чувством сродства.

– Ты надо мной смеешься, что ли?

– Нет, – ответил он. – Ничего я не смеюсь. Ты такая любопытная. Задаешь вопросы. Поэтому, наверное, им не нравишься. Вот и все. Людям, задающим вопросы, далеко не всегда приятно, когда вопросы задают им.

– А что плохого в том, что человек задает вопросы?

– Ничего. – И одновременно все. Стоит начаться вопросам, и прежде ясное и понятное становится непонятным. Вопросы открывают путь к сомнениям. Так говорил ему отец. Не позволяй им задавать вопросы. Ты уже дал им все ответы, пусть даже они этого и не осознают.

– Но ведь и ты тоже любопытный, – сказала она.

– С чего ты взяла?

– Ты охраняешь свет. А свет… он все видит.

Свет, может, и все видит, но он заболтался и не сделал еще несколько дел, и теперь они задержали его во дворе дольше положенного, и это ему не нравилось. Надо поскорее вернуться на маяк. Он откатил тачку на стоянку, оставил ее на гравии рядом с фургоном. Он ощущал некоторую тревогу – надо бы проверить, чем занимаются там Генри и Сьюзен. Что, если они нашли потайную дверцу и наделали каких-нибудь глупостей, к примеру, рухнули в люк и сломали свои дурацкие шеи? Им разрешалось просвечивать прожекторы, но лишь тогда, когда они прикрыты, а они остались открытыми. Он устремился наверх по лестнице, а потом заметил Генри – тот смотрел на него сверху вниз, навалившись грудью на перила, и под этим взглядом смотритель почувствовал себя страшно глупо, словно страдал паранойей. Потом Генри помахал ему рукой. Или то был какой-то другой жест? Голова у Саула закружилась, и он резко отвернулся, словно ослепленный яркими солнечными лучами.

Он заметил на лужайке что-то блестящее. Оно было наполовину скрыто от взгляда растением, поднявшимся над дерном, в том месте, где пару дней назад он нашел мертвую белку. Что это? Стекло? Ключ? Темно-зеленые листья окаймляли стебель по кругу, не позволяя видеть, что лежит у его основания. Он присел на корточки, заслонил глаза ладонью, но сверкающий предмет был по-прежнему скрыт под листьями растения. Может, это часть листа? Что бы это там ни было, ясно одно: предмет страшно тонкий и хрупкий, но одновременно почему-то напоминал ему четырехтонный прожектор, находящийся высоко над головой.

Лучи расходились короной у него за спиной, точно нашептывали что-то. Жара усилилась, но бриз шелестел в ветвях карликовых пальм. Девочка находилась где-то у него за спиной, напевала какую-то дурацкую песенку – стало быть, вернулась на берег со скал раньше, чем он ожидал.

Но для Саула в этот миг не существовало ничего, кроме высокого растения и блестящего предмета, скрытого под листьями. Он все не мог понять, что же это такое.

На его руках все еще были перчатки, которые он забыл снять, когда поставил тачку на место. Подойдя, смотритель опустился на колени рядом с растением, просунул руку сквозь листья и потянулся к блестящей вещице. Свет, поднимающийся крохотной спиралью вверх? Напоминает то, что видишь в калейдоскопе, но не цветное, а ярко-белое. Но что бы это ни было, оно вертелось, сверкало, ловко ускользало от его пальцев. И тут ему стало плохо.

Встревожившись, он собрался было отдернуть руку.

Слишком поздно. Он почувствовал, как в большой палец вонзилось что-то острое. Боли он не чувствовал, лишь нажатие, а затем легкое онемение, но все равно подпрыгнул от неожиданности, вскрикнул и затряс рукой. Потом резко сорвал перчатку и осмотрел палец. И еще он знал, что Глория наблюдает за ним и не понимает, что происходит.

Постепенно Саулу все же удалось расслабиться. Палец не болел. Следа от укола видно не было. Он поднял перчатку, осмотрел ее, ничего не нашел.

– Что случилось? – спросила Глория. – Укололся? Или кто ужалил?

– Не знаю, – сквозь зубы пробормотал он.

Потом почувствовал на себе еще чей-то взгляд и обернулся. Это был Генри. Как это он успел так быстро спуститься с лестницы? Неужели прошло больше времени, чем ему казалось?

– Да. С вами что-то случилось, Саул? – спросил Генри. Но тот не услышал в этих словах, да и в самом тоне, ни малейшей тревоги или озабоченности. Их там не было. Лишь какое-то странное любопытство.

– Да ничего страшного, – пробормотал он в ответ и почему-то занервничал. – Просто уколол палец.

– Через перчатку? Да, должно быть, очень острый шип. – И Генри принялся осматривать землю вокруг с каким-то особым пристальным интересом, словно человек, потерявший любимые часы или кошелек, полный денег.

– Все в порядке, Генри. Не стоит беспокойства. – Он сам на себя рассердился – такой сыр-бор из-за пустяка, – но в то же время хотел, чтоб Генри ему поверил. – Может, просто дернуло током.

– Вполне может быть. – В глазах Генри появился какой-то странный холодный блеск, и смотрел он на Саула как-то отстраненно, точно прислушиваясь к посылаемым ему откуда-то сигналам и словам.

– Ничего страшного, – повторил Саул.

Ничего страшного.

Ведь так?..

0002: Кукушка

На третий день в Зоне Икс Кукушка, сопровождаемая мрачным Контролем, нашла в камышах скелет. Сейчас в Зоне Икс стояла зима, а потому был отчетливо виден след, тянущийся от моря, через которое они сюда попали. Холодный ветер бил в лица, проникал под куртки, небо обрело странный голубовато-серый оттенок, точно скрывало некую важную тайну. Аллигаторы, выдры и ондатры старались спрятаться, зарыться поглубже в грязь, и очертания их казались призрачными на сером фоне, где глухо разбивались о берег волны.

Высоко над головой, там, где прорезался темно-голубой просвет в небе, она заметила намек на некую светоотражающую поверхность. И поняла, что это летящая клином стая аистов – под лучами солнца серебрились их бело-серые перья, они летели высоко в небе и двигались так целеустремленно, направляясь… куда? А может, оценивали и измеряли границы своей тюрьмы, старались различить впереди невидимую границу до того, как ее пересечь? Или же они, подобно любому другому существу, оказавшемуся здесь в ловушке, просто подчинялись полузабытому инстинкту?

Она остановилась, Контроль – тоже, рядом с ней. Мужчина с высокими скулами, большими глазами, расплющенным, как у боксера, носом и светло-коричневой кожей. На нем были джинсы и красная фланелевая рубашка, сверху накинута черная куртка, на ногах сапоги, которые лично она никогда бы не надела, чтоб расхаживать в этой глуши. Директор Южного предела. Человек, который был ее дознавателем. Атлетически сложенный, но за время нахождения в Зоне Икс заметно сдал, начал сутулиться, невнятно бормотать что-то себе под нос, рассматривая постоянно забрызганные каплями воды и измятые странички доклада, никому не нужные и неизвестно зачем им хранимые. Одним словом – осколок старого мира.

Он так и не понял, почему она остановилась.

– В чем дело?

– Птицы, – ответила она.

– Птицы? – Он произнес это слово так, словно оно было иностранное или же вовсе бессмысленное. Или же, напротив, слишком значимое. Но кто знал, что имеет здесь значение?

– Да, птицы. – Дальше объяснять нет смысла, все равно не поймет.

Она поднесла к глазам бинокль и проследила за тем, как аисты изменили направление, потом еще раз и еще, не меняя при этом строя: так и продолжали плавно скользить в подхватившем их потоке воздуха. Этот треугольник напомнил ей кружащую стайку летучих рыб – то, как, словно испугавшись, дружно выныривали они на поверхность, двигаясь все в одном направлении, двигаясь параллельно друг другу, появлялись порой в Зоне Икс со дна океана там, где их не ждали.

Интересно, глядя на нее сверху вниз, понимают ли аисты, что они видят? И не докладывают ли потом кому-то или чему-то? На протяжении двух ночей она чувствовала, как животные собираются неподалеку от их костра, словно тупые, бездумные органы чувств Зоны Икс. Контроль торопился, словно цель их путешествия что-то значила, ей же хотелось собрать как можно больше данных.

С того момента, когда они вышли на пляж, между ними возникло недопонимание – безмолвный спор шел о том, кто здесь главный, – и в итоге он вернулся к старому имени, попросив вновь называть его Контролем, а не Джоном. Она отнеслась к его просьбе с уважением. Раковины некоторых животных имеют первостепенное значение для их выживания. Без них этим животным долго не протянуть.

Его дезориентация усугублялась лихорадкой и тем, что она про себя называла «ясность» – чувством, что Зона ассимилирует тебя, что вскоре ты перестанешь быть собой. Так что, наверное, она понимала, почему он по уши зарывался в свои «терруарные»[3] записи, почему лгал, что хочет найти ответы, в то время как ей было совершенно ясно – он просто цепляется за нечто знакомое, чтобы хоть как-то продержаться.

В самый первый день она спросила его: «Кем я буду для тебя, когда мы вернемся в обычный мир? Где ты займешься своей прежней работой, а я своей?» Он не ответил, но она догадалась и без слов: там она останется для него подозреваемой, врагом истины. Но кем они доводятся друг другу здесь?

Ей хотелось улучить подходящий момент, обратиться к нему и завести разговор по душам, возможно даже спровоцировать конфликт. Может, прямо сейчас? Но тут она посмотрела влево и увидела за зарослями камыша оранжевую вспышку.

Должно быть, она просто окаменела или же как-то иначе выдала себя, потому что Контроль тотчас спросил:

– Что не так? Что-то случилось?

– Да нет, вроде бы ничего особенного, – ответила она.

И через секунду снова увидела что-то оранжевое – какую-то полоску, ленточку, привязанную к стеблю камыша, который раскачивался от ветра футах в трехстах посреди камышового океана, колышущегося над коварной трясиной. Видимо, там находилось какое-то углубление, но густые камышовые заросли не давали возможности разглядеть его отсюда.

Она протянула ему бинокль.

– Вон, видишь?

– Да. Это… отметка топографа, – невозмутимо произнес он.

– Ну да, конечно, – заметила она и тут же пожалела о своих словах.

– Ладно. Пусть будет «похоже» на отметку топографа. – Он отдал ей бинокль. – Чтобы добраться до острова, надо держаться этой тропы.

Наконец-то он произнес это слово, «остров», с искренней неприязнью к невысказанной идее, что им стоит исследовать этот жалкий клочок земли.

– Ты можешь остаться здесь, – заметила она, понимая, что он ни за что не останется. Понимая, как ей самой хотелось бы отстать и побыть с Зоной Икс наедине.

А впрочем, действительно ли они здесь одни?

* * *

Еще долго после того, как Кукушка проснулась на пустой стоянке, после того, как ее отправили в Южный предел для допросов, ей казалось, что она мертва, что находится в чистилище, хотя в загробную жизнь она никогда не верила. Это ощущение не покидало ее даже после того, как она поняла, что неведомо каким путем вернулась через границу в нормальный мир… и что она не настоящий биолог из двенадцатой экспедиции, а всего лишь ее копия.

Во время допросов она признавалась Контролю: «там было тихо и так пусто… так что я ждала там, боясь уйти, боясь, что должна находиться там по какой-то причине».

Что, впрочем, не охватывало всего спектра ее мыслей и ощущений. Вопрос состоял не в том, жива ли она на самом деле, а в том, кто она такая. Ей было трудно думать об этом, сидя под замком в Южном пределе. Позже возникло ощущение, что ее воспоминания принадлежат не ей, что она получила их от кого-то другого, но не могла понять, был ли это результат каких-то экспериментов в Южном пределе или последствия визита в Зону Икс. Даже во время трудного побега из Центра ее не покидало ощущение, что это всего лишь проекция, что это происходит с кем-то другим, что она лишь промежуточное состояние чего-то иного. Наверное, именно это ощущение отстраненности и помогло ей избегать поимки, добавив рассудительности и абсолютного спокойствия всем ее действиям. Добравшись до бухты Рок, которую так хорошо знала биолог, существовавшая до нее, она немного успокоилась, позволив окружающему миру дать ей новое определение, разделить на мельчайшие частицы и собрать заново.

И только когда они прорвались в Зону Икс, ей удалось победить свое волнение и ощущение полной никчемности. Нет, на секунду-другую она запаниковала, когда волны накатили на нее, завертели, когда показалось, что сейчас она пойдет ко дну. Но затем что-то включилось или вернулось, и, взбунтовавшись против собственной смерти, она отдалась торжеству стихии, в яростном исступлении пробиваясь сквозь толщу воды – истерически-радостный комок биомассы, – словно доказывая, что она никакой не биолог, а новое существо, которое хочет и может выжить, отбросив страх, твердивший, что сейчас она утонет, точно он принадлежал не ей, а кому-то другому.

А позже, делая искусственное дыхание Контролю прямо на песке, вдруг поняла: вот неоспоримое доказательство ее независимости. Равно как и стремление направиться к острову, а не к маяку. «Туда, куда отправилась бы биолог, пойду и я». Ощущение собственной правоты, истинности давало надежду, несмотря на ощущение, что все ее воспоминания подсмотрены сквозь окно в жизнь другого человека. Не пережиты. По крайней мере пока. «Ты хочешь прожить собственную жизнь, потому что сейчас у тебя ее нет», – сказал ей Контроль, но это было слишком грубо.

С тех пор нового опыта удалось приобрести немного. На протяжении целых трех дней пешего пути из-за горизонта не показывалось ничего ужасного или необычного. Нельзя сказать, чтоб и окрестности выглядели как-то неестественно, если не считать поразительной гиперреалистичности пейзажа, невидимых глазу процессов, скрытых под его поверхностью. Иногда в сумерках ей являлся образ морской звезды из воспоминаний биолога – она подплывала, испуская слабое свечение, и влекла за собой, точно компас в голове, – в такие моменты она вновь и вновь убеждалась, что Контроль не чувствует в Зоне Икс того, что чувствует она. Ясность покинула Кукушку, но на смену ей пришло нечто иное.

– Контрастная расцветка, – сказала она Контролю, когда тот вслух удивился тому, насколько обычной выглядит Зона Икс, и пояснила: – Ты смотришь на предмет или существо и не видишь его. Взять, к примеру, оперение поганки. Глядя сверху, непременно ее заметишь. А если смотреть снизу, особенно когда она плывет по воде, поганка практически невидима.

– Поганка?

– Птица такая. – Снова птица.

– Значит, все это маскировка? – Он произнес эти слова недоверчиво, словно вокруг творилось недостаточно странностей. Кукушке даже стало его жалко, ведь он не был виноват в своей непонятливости.

– Ты ведь никогда не видел экосистему, которая не была бы больна или дисфункциональна, верно? Может быть, тебе казалось, что это так, но ты ошибался. Так что тебе неоткуда знать, что естественно, а что нет.

Впрочем, этот ареал и сам был совершенно неестественным.

Она цеплялась за свое превосходство – ей не хотелось снова спорить о том, куда надо идти. Настояв, что надо направиться к острову, она тем самым защищала не только свою жизнь, но и его тоже, по крайней мере так ей казалось. Кукушке не хотелось доходить до крайности, очертя голову штурмовать позиции противника, а что-то в поведении Контроля подсказывало, что он мог подумывать именно об этом. Она же была поглощена одной задачей – познать себя и Зону Икс.

* * *

От света в этом месте деваться было просто некуда, он был так ярок и в то же время отдален, что казался нереальным. И грязь, и вода, и бесчисленные каналы, и отраженные в них камышовые заросли вырисовывались с особой отчетливостью. От этого света Кукушке казалось, что она не идет, а скользит, потому что она не могла разглядеть свои следы. Этот свет восстанавливал в ней запасы спокойствия. Он проникал всюду, высвечивая такие стороны предметов, о которых Контроль едва ли догадывался, а потом отступал, позволяя вещам существовать отдельно от него.

Этот же свет мешал им идти. Они медленно продвигались по болоту, палками ощупывая коварную грязь перед собой, продираясь сквозь камышовые заросли, которые поднимались им навстречу, казалось, непроницаемой стеной. Однажды арама[4], пятнисто-коричневая и почти невидимая на фоне камышей, так тихо и резко взметнулась вдруг из зарослей прямо рядом с ними, что Кукушка испугалась едва ли не больше, чем Контроль.

Но вот наконец они добрались до ленточки, привязанной к стеблю, и увидели под ним желтоватый холмик черепа, наполовину утонувший в грязи.

– Что это, черт побери? – спросил Контроль.

– Мертвец, – ответила она. – Его можно не бояться.

Она давно заметила, что этот мужчина как-то слишком нервно реагирует на самые обычные, на ее взгляд, вещи. Слишком пуглив или же имел в прошлом травмировавший его опыт.

И еще она прекрасно знала, что это такое. Из грязи выступали останки уродливого черепа, а также отбеленная временем и ветрами лицевая маска, смотревшая на них пустыми незрячими глазницами, в которых кишели личинки и черви.

– Стонущее создание, – сказала она. – Мы постоянно слышали его стоны в сумерках.

То самое существо, что гналось за биологом в зарослях.

Плоть давно отслоилась, сползла с костей, смешалась с почвой. Остался лишь скелет, похожий на жуткий гибрид гигантской свиньи или слизня с человеком, – из-под крупных ребер торчали более мелкие, отчего останки грудной клетки напоминали люстру из кошмарного сна. Большие берцовые кости заканчивались странной формы шишковатыми хрящами, над которыми потрудились птицы, койоты и крысы.

– Давненько здесь лежит, – заметил Контроль.

– Да уж.

Слишком давно. По коже пробежали мурашки, она стала настороженно всматриваться в даль, озираться по сторонам: возможно, скелет – это ловушка. Всего восемнадцать месяцев назад это существо было живо, и вот теперь разложилось до почти полной неузнаваемости, сохранились лишь часть черепа и лицо, по которым можно было бы провести опознание. Даже если это создание, в которое трансформировался психолог из, по словам Контроля, «последней из одиннадцатых экспедиций», погибло сразу после того, как было обнаружено биологом… все равно скорость разложения была неестественно быстрой.

Контроль не поддержал разговор, и она не стала делиться с ним этими своими соображениями. Он просто расхаживал вокруг скелета, не сводя с него глаз.

– А ведь был когда-то живым человеком, – заметил он. Кукушка не ответила, и он повторил.

– Возможно. А может быть, неудачный двойник.

Саму себя, в отличие от этого создания, она была не склонна считать неудавшимся двойником. У нее были цель, решимость и воля.

К тому же копия вполне может превзойти оригинал, избежать старых ошибок, создать новую реальность.

* * *

– Все твое прошлое у меня в голове, – сказал он, как только они ушли с пляжа, предлагая обменяться информацией. – Я могу вернуть его тебе.

Это стало уже неизменным рефреном, не стоящим того, чтобы его обсуждать.

– Оно мне больше не нужно, – ответила она с некоторым отвращением от того, что это пришлось говорить вслух. – Что мне нужно, так это знать, что Южный предел утаивал от биолога до начала экспедиции.

«Что мне нужно, так это знать, считать ли тебя своим врагом».

Итак, Контроль двинулся по тропе первым, и хотя Кукушка подозревала, что он все же чего-то недоговаривает, настойчивость, даже страстность, прозвучавшие в голосе, позволяли надеяться, что говорил он искренне. Правда, порой в словах его слышался некий жалостливый подтекст – она прекрасно понимала, откуда он взялся, но предпочла его игнорировать. Она помнила эти интонации еще с тех дней, когда он навещал ее в тесной клетушке в Южном пределе.

Когда он сказал ей, что психолог из двенадцатой экспедиции была предыдущим директором Южного предела и возлагала особые надежды на биолога как на некий свой специальный проект, Кукушка расхохоталась. И где-то в глубине души вдруг ощутила сочувствие, даже симпатию к психологу, вспоминая перепалки, то и дело вспыхивавшие между ними во время первых ознакомительных собеседований. Эта коварная и изворотливая психолог/директриса пыталась завоевать столь обширное и неведомое пространство, как Зона Икс, с помощью столь тупого и примитивного инструмента, как биолог. Как сама она. Похоже, что крапивник, вдруг резко выпорхнувший из зарослей, разделял ее мнение.

– Возможно, директриса и заблуждалась насчет биолога, но, быть может, ответ – только ты. – В его голосе была доля сарказма, но лишь доля.

– Я не ответ, – тут же парировала она. – Я вопрос.

А еще, возможно, некое олицетворенное послание, сигнал во плоти, пусть даже пока что она еще не представляет, какую историю должна поведать.

– Мне жаль, что в Южном пределе тебе лгали, – сказал он, не в силах выдавить из себя «прости, что я тебе лгал». Она не могла его в этом винить. Ей больше не было дела до этой лжи, и даже до судьбы первой экспедиции. Ее заботило лишь одно: как эти новые фрагменты головоломки могут вписаться в ее представление о Зоне Икс, помочь ей понять, что же это такое.

Когда наступил ее черед, она призналась, что теперь вспомнила все, вплоть до того момента, когда Слизень, живший в туннеле/башне, начал ее сканировать, расщеплять на атомы или репродуцировать. Она рассказала о моменте своего сотворения – который, возможно, был одновременно моментом смерти биолога. Но когда она принялась описывать Слизня и то, как сквозь многослойные мифы этой конструкции начало просвечивать лицо смотрителя маяка, то увидела недоверие Контроля легко, словно он был прозрачным, как глубоководная рыба. Хотя после всех невозможных вещей, свидетелем которых он уже стал, чего стоила еще парочка?

Он задавал примерно те же вопросы, которые в той или иной форме задавали биолог, топограф, антрополог и психолог во время двенадцатой экспедиции.

Это вызывало тревожное чувство раздвоения, заставлявшее ее снова и снова спорить саму с собой. Временами она не соглашалась с собственными решениями – решениями биолога. Например: почему ее другое «я» так беспечно обошлось со словами на стене? Почему она не потребовала у психолога объяснений, как только узнала о гипнозе? Зачем она полезла на поиски Слизня? Некоторые из этих вещей Кукушка могла простить биологу или задним числом оценить ее правоту, но другие не давали покоя, терзали, словно упущенные возможности, и от этого она приходила в ярость – еще и потому, что была не уверена в собственной правоте. Ей хотелось бы занять немного скепсиса у топографа – женщины, к которой она питала куда больше уважения, чем к биологу.

Мужа биолога она отвергла сразу, без сомнения: он ассоциировался у нее только с одиночеством, которое испытывают жители больших городов. Биолог была замужем, но не Кукушка. Она была свободна от обязательств и искренне не понимала, зачем ее двойнику понадобилось связывать себя брачными узами. Это было одним из недопониманий между ней и Контролем: ей пришлось ясно дать ему понять, что ее стремление получить собственный, лично пережитый опыт не распространялось на их отношения, что бы он о ней ни думал. Она не могла просто взять и заняться с ним чем-то физическим, механическим, чтобы заменить ложные воспоминания реальными. У нее из головы не выходил образ мужа, вернувшегося домой без памяти. Любой компромисс в этой области лишь причинил бы им обоим боль. Это даже не подлежало обсуждению.

Стоя перед скелетом стонущего существа, Контроль сказал:

– Выходит, и я могу закончить так же? Или какая-то моя версия?

– Всех нас ждет один и тот же конец, Контроль. Рано или поздно.

Впрочем, не совсем, потому что в глазницах, утопленных в гниющей кости, все еще читался слабый намек на ясность, некое подобие жизни – безмолвный вопрос, обращенный к ней, который она отвергла, а Контроль просто не ощутил. Зона Икс взирала на нее сквозь эти пустые глазницы, словно анализировала, рассматривала со всех сторон. И от этого она почувствовала себя слабым контуром, существующим лишь благодаря направленному на нее вниманию, движущимся лишь потому, что ее заставляла двигаться та сила, что удерживала вместе атомы ее тела. И вместе с тем направленный на нее невидимый взгляд отчего-то казался знакомым.

И еще она размышляла о том, что видела во время путешествия в Зону Икс, о том, как ей вдруг показалось, что по обе стороны от них нет ничего, кроме ужасных почерневших руин огромных городов и больших кораблей, выброшенных на берег, освещенных ревущим красно-оранжевым пламенем, отбрасывающим тени, скрывающие жалобно скулящих существ вдали, ползающих и скачущих среди пепла. О том, как она пыталась не слушать сбивчивые исповеди Контроля, шокирующие фразы, которые он выпаливал почти неосознанно, наверное, с целью убедить, что у него нет тайн, которых она бы не знала. Бери пушку… Расскажи мне шутку… Это я убил ее, моя вина… Он нашептывал эти гипнотические заклинания прямо ей в ухо, стараясь заглушить не только свой голос, но и скрыть весь этот ужас вокруг.

Лежавший перед ними скелет был обглодан дочиста. Бесцветные кости гнили, кончики ребер уже стали мягкими от влаги, большинство были сломаны, и фрагменты их утонули в грязи.

А в небе над головой продолжали плыть и кружить в сложном синхронном танце аисты – и зрелище это было прекрасней всего, что могла создать человеческая мысль.

0003: Директриса

По выходным твоим прибежищем становится заведение Чиппера, бар «Звездные дорожки», где ты уже не директор Южного предела, а просто один из посетителей. Заведение находится у магистрали в отдалении от Бликерсвилля, всего в шаге от того места, где кончается шоссе и начинается грунтовик. Люди Джима Лаури из Центра могут знать это место, могут следить и подслушивать, но никого из Южного предела ты здесь не встречала ни разу. Даже Грейс Стивенсон, твоя заместительница, не знает о нем. Для маскировки ты надеваешь футболку с логотипом местной строительной компании или рекламой какой-нибудь благотворительной акции, к примеру, конкурса по приготовлению чили, старые потрепанные джинсы, сохранившиеся еще с тех времен, когда ты была толстой, и бейсболку с рекламой твоего любимого гриль-бара.

Ты захаживаешь туда поиграть в боулинг, как когда-то в детстве, с отцом, но сначала в одиночестве гоняешь клюшкой мячик на раздолбанном, но все еще пригодном поле для мини-гольфа «Приключения на сафари». Львы у девятой лунки дремлют, сбившись в кучу, пластик, из которого они сделаны, облез и обуглился дочерна по краям после какого-то давнего бедствия. У огромного гиппопотама, отмечающего конец поля, неестественно изящные лодыжки, краска на боках местами облезла, и сквозь нее просвечивает кроваво-красный фон, словно создатели этого чуда природы старались придать ему самый устрашающий вид.

Ну а после ты входишь в помещение и играешь несколько партий в боулинг, присоединяясь к какой-нибудь случайно собравшейся команде, где не хватает четвертого игрока, под нарисованной на потолке потускневшей Вселенной – вот Земля, а вот Юпитер, а дальше темно-пурпурная туманность с алым центром, и все это освещено нелепым лазер-шоу. Тебя хватает на четыре или пять партий, выигрыш редко составляет больше двух сотен. После этого ты присаживаешься в темном уютном баре, расположенном в самом дальнем уголке, подальше от запаха грязных носков, куда лишь приглушенно доносится рокот шаров, катящихся по дорожкам. Местечко это расположено слишком близко к Зоне Икс, но этого пока что никто не знает, и эти сведения отпугивают посетителей не быстрее, чем в последние три десятка лет.

Заведение Чиппера привлекает по большей части самых верных и стойких посетителей, потому что это настоящая дыра, с потолком, обитым темным фетром и украшенным чем-то, что должно было изображать звезды. На самом деле прибитые к нему металлические штуковины, больше походившие на шерифские звезды из старых вестернов, давным-давно проржавели, и теперь темная поверхность испещрена крошечными красновато-коричневыми морскими звездами. В углу светится знак, приглашающий заглянуть в комнату для отдыха. В этом помещении стоит с полдюжины круглых деревянных столов и стульев с обивкой из черной искусственной кожи, выглядящих так, точно их давным-давно украли из семейного ресторана.

Большинство из твоих товарищей в баре внимательно следят за спортом, сочащимся с экрана молчаливого телевизора, в нижней части которого бегут титры; старый зеленый ковер, прилегающий к стенам, впитывает и без того приглушенную болтовню. Посетители здесь по большей части люди безвредные, шумят редко, в том числе и Риелтор, девушка, возомнившая себя всезнайкой, но зато всегда готовая рассказать какую-нибудь хорошую историю. Хаживает сюда и невысокий старик лет семидесяти с седой бородой – всегда маячит в самом конце стойки и попивает светлое пиво. Он ветеран какой-то там войны, по большей части молчит, но порой проявляет дружелюбие.

Твоя личина психолога смотрелась бы здесь не к месту, и ты стараешься не использовать ее. Каждому, кто интересуется, ты говоришь, что работаешь дальнобойщиком и сейчас у тебя перерыв между поездками, а потом присасываешься к пивной бутылке, чтоб положить конец дальнейшим расспросам. Местные легко этому верят: возможно, этот род занятий кажется им вполне приемлемым для женщины такого роста и крепкого телосложения. Но довольно часто этими вечерами ты сама начинаешь верить в то, что работаешь дальнобойщиком и что собравшиеся здесь люди почти что твои приятели.

Риелтор утверждает, что старик с бородкой никакой не ветеран, просто «алкоголик, ищущий сочувствия», но видно, что сочувствия к нему она не лишена. «Как раз собирался выйти из игры» – любимая фраза ветерана. И еще одна: «Как бы не так, черт побери». Остальные завсегдатаи – медсестры из службы «Скорой», пара механиков, парикмахерша, несколько служащих гостиницы и офисных менеджеров. Отец называл их «людьми, которым не позволено заглядывать за занавес». Изучать их, равно как и постоянно меняющихся барменов, нет смысла, потому что от них ничего не зависит. У Чиппера никогда не говорят ничего крамольного, а сама ты никогда не пускаешься в откровения.

Но иногда вечерами, когда ты засиживаешься допоздна, а толпа у стойки изрядно редеет, ты записываешь на салфетке или подставке для бокала пару моментов, которые нельзя оставлять без внимания – бесконечные, ставящие в тупик вопросы, которыми засыпает тебя Уитби Аллен, эксперт по холистическому изучению биосфер, работающий под началом Майка Чейни, чрезмерно жизнерадостного главы научного подразделения. Ты никогда не напрашивалась на эти вопросы, но это не останавливает Уитби, у которого в голове словно пылает пожар, и погасить его можно, лишь засыпав вопросами, которые сам он время от времени подкидывает эксперту. «Что вне пределов границы, когда ты находишься внутри ее?», «Что вообще такое, эта граница, когда ты внутри?», «Что представляет собой граница, когда кто-то находится вне ее пределов?», «Почему человек, находящийся внутри, не видит человека, находящегося снаружи?».

«Мои утверждения не лучше моих вопросов, – как-то раз признавался Уитби, – но если хочешь пройти более простым путем, ступай и проверь, какие блюда подают в хижине дяди Чейни».

Идеи Уитби подкрепляет весьма впечатляющий документ, помещенный в блестящую папку из непрозрачного пластика. Она скреплена тремя новенькими черными кольцами, дырочки пробиты с невиданной аккуратностью, ни единой опечатки на всех двенадцати страницах, с безупречным титульным листом, словом, настоящий шедевр, озаглавленный: «Комбинированные теории: комплексный подход».

Сам этот отчет такой же блестящий, умный и стремительный, как и сам Уитби. Вопросы, которые он поднимает, рекомендации, которые дает, все это не слишком тонко намекает, что, по мнению Уитби, эффективность Южного предела оставляет желать лучшего и что сам Уитби справился бы куда лучше, если бы ему только дали шанс. Тут есть над чем подумать, особенно если учесть, что научный отдел отсиживается в засаде и время от времени отстреливается невразумительными записками в его адрес. «Предположения в поисках доказательств, тут следовало бы вернуться к истокам или внимательнее посмотреть по сторонам». А может, поискать в собственной заднице, вдруг они там?

Но сама ты воспринимаешь эти теории со всей серьезностью, в особенности список «условий, необходимых для существования Зоны Икс». Он гласил:

• изолированное место

• инертный, но неустойчивый спусковой крючок

• катализатор для приведения спускового крючка в действие

• элемент удачи или случайности в зависимости от того, где размещен спусковой крючок

• контекст, которого мы не понимаем

• отношение к энергии, которая нам не ясна

• подход к языку, которого мы не понимаем

– Ну и что там у нас дальше? – спрашивает Чейни на одном из закрытых заседаний. – Тщательное изучение чудес, которые демонстрировали святые, необъяснимые явления глобального масштаба, двухголовые телята, предсказывающие апокалипсис? Что-то в этом роде?

Уитби к тому времени превратился в яростного спорщика, обожающего доводить разговор до точки кипения, бросающего реплики, которые, как он знал, не просто достанут этого козла Чейни, но позволят загнать его в угол, зарезать, а потом поджарить на шампуре. Он сказал:

– Функционирует она подобно живому организму. Как кожа, с миллионом жадных маленьких ртов вместо клеток или пор. И вопрос не в том, что она собой представляет, но в мотиве. Вдумайтесь. Зона Икс – это убийца, которого мы пытаемся поймать.

– О, грандиозно! Просто замечательно! Теперь у нас в штате есть еще и детектив, – бормочет Чейни, пока ты обмениваешься с ним крепким рукопожатием, а Грейс мучительно пытается выдавить улыбку. Потому что на самом деле именно ты посоветовала Уитби действовать подобно детективу в попытке «мыслить вне рамок, принятых в Южном пределе».

Какое-то время с помощью Уитби твои стрелы попадают прямо в цель. Что, впрочем, не означает, что ты не достигла определенных успехов в самом начале. Ведь именно под твоим присмотром осуществлялись настоящие прорывы в оборудовании экспедиции. Приобретались специальные микроскопы для полевых работ, а также виды оружия, не приводящие в действие защитные механизмы Зоны Икс. Все чаще посланные в экспедицию группы возвращались целыми и невредимыми. Этому способствовали трюки, которым ты научилась, постоянно живя в маске, – хитроумные методы превращения людей в функции.

Ты отмечаешь на карте прогресс рекультивации окружающей среды в Зоне Икс, начинаешь представлять себе ее параметры, даже готовить циклы экспедиций, состоящих из людей со сходными параметрами. Возможно, ты не всегда контролируешь эти критерии, но через некоторое время все сходятся на том, что ситуация стабилизировалась и новости эти вселяют оптимизм. Блестящее серебряное яйцо, которое ты представляешь, думая о Центре – эти цельные высокоинтеллектуальные твои размышления, столь превратно понимаемые твоим начальством, – гудит, и урчит, и пульсирует, купая тебя в лучах одобрения… Даже несмотря на подспудное презрение к Южному пределу, сотрудники которого своими жалкими мозгами из плоти и крови оскверняют блестящий, элегантный алгоритм, сокрытый в глубинах Центра.

Но годы идут, влияние Лаури становится все более разрушительным, а решения все не видать. Данные, добытые в Зоне Икс, лишь дублируют друг друга, скудеют или, по выражению Уитби, «не дают себя интерпретировать», теории множатся, но не подтверждаются доказательствами. «Нам не хватает аналогов», – жалуются лингвисты.

Грейс начинает дразнить их «блингвистами», поскольку они ошибаются, срывают сроки и, как говорилось в мрачной шутке, «валяются в канаве у дороги, которая, словно язык в пословице, завязалась узлом и прихватила их с собой». Зона Икс мутила воду. Им было не под силу понять ни эту муть, ни этот узел, ни эту канаву. Сама жалоба на то, что «им не хватает аналогов», была диагнозом выгорания, словно лингвисты возвращались из Зоны Икс, как из космоса, и сгорали в плотных слоях земной атмосферы. Это напоминает тебе обо всех мертвых и умирающих спутниках, брошенных в координаты над Зоной Икс, потому что так от них было проще всего избавиться, потому что в бесследном исчезновении космического мусора был, по крайней мере, какой-то извращенный смысл, даже несмотря на то что превращение Зоны Икс в своего рода свалку небесного хлама было знаком неуважения, который мог рассердить капризное божество. Впрочем, Зона Икс никогда и ни на что не отвечала, даже на такое оскорбление.

Основная проблема состоит не в лингвистах и даже не в Центре. Главная проблема – это Лаури, потому что он хранит твою тайну, а взамен ты должна давать ему все, что он пожелает, в разумных пределах, конечно. Лаури инвестировал кровь и пот других людей в идею экспедиций, основываясь на предположении, что граница – это непреодолимый барьер, а значит, сам он находится в безопасности, по ту сторону, где всё в порядке. В то время как Уитби старается разрушить стену традиционных представлений: «Говоря о границе, важно понимать, что это всего лишь условное ограничение Зоны Икс». Да какая разница?

Лично тебе кажется важным другое: правда, содержащаяся в слухах о жестокости Лаури, который, едва попав в Центр, принялся выстраивать нечто вроде звуконепроницаемой мастерской. Слухи доносятся до тебя год за годом, далекие, но вполне различимые, словно перезвон колокольцев, разносящийся по темному, густому лесу. Манящий звук, обещающий все блага цивилизации, но когда заблудший доходит до конца тропы, то видит лишь бойню, заваленную трупами. И доказательством служит факт, что Лаури так легко взял верх над Питманом, твоим номинальным боссом в Центре, и теперь давит на тебя, требуя результатов.

Неким непостижимым образом ты вдруг понимаешь, что подход Лаури заключается в том, чтобы держать Южный предел как можно дальше от ответов. Он похож на астронавта, улетающего в пустоту необъятного космоса и, размахивая руками, лишь приближающего момент, когда спасти его станет уже невозможно. Хуже того, вспоминая безо всякой ностальгии те полные стресса дни, когда ты работала психологом, возвращаясь к приобретенному в то время образу мысли, ты понимаешь, что Лаури обрек себя на поиск новых и новых способов вновь пережить свой кошмарный опыт в Зоне Икс, так чтобы никогда не обрести свободу, с каждой попыткой избавиться от прошлого, лишь крепче прижимаясь к нему.

Ко времени, когда начался одиннадцатый цикл экспедиций, ты чувствовала себя полностью вымотанной. Планы Центра начали меняться – прежний поток нового персонала, денег и оборудования превратился в жалкий ручеек. Словно в Южном пределе занимались мелкими болячками, в то время как основная доля финансирования шла на борьбу с местным терроризмом и сокрытие свидетельств надвигающейся экологической катастрофы.

И вот после долгих дней отсутствия ты возвращаешься в дом в Бликерсвилле, ненадежное убежище. Тебя преследуют призраки, сидят на диване, заглядывают в окна. В самые неподходящие моменты – во время общего собрания, когда ты сидишь за ленчем с Грейс в кафетерии или осматриваешь свой кабинет в поисках свежих жучков, поставленных службой безопасности Центра, – в голову лезут самые противные мысли. Что все твои труды и старания напрасны, что ни к чему они не приведут. Каждая экспедиция словно давит на тебя своим весом.

– Я мог бы стать директором, – похвастался однажды Лаури, – но я вовремя услышал звоночек и понял намек.

Ты знаешь, что это за звоночек – страх, навечно поселившийся в его голове, но сам Лаури никогда в этом не признается. В тоне, которым он тебя подбадривает, звучит темная ирония, словно Лаури знает, что снова и снова требует невозможного.

Ты все время беспокоишься, вечно пребываешь в каком-то лихорадочном состоянии, боишься, что кто-то в Южном пределе или Центре узнает твою тайну, – ведь Лаури не может вечно утаивать информацию, зато может проболтаться, если решит, что пора от тебя избавиться. Соображения безопасности. Лгунья. Слишком эмоционально вовлечена в работу. И однако, наибольшее недоверие вызывает твоя способность к состраданию, которую ты стараешься скрыть в общении со всеми, кроме, пожалуй, Грейс. Ты всегда холодна, отстранена, даже груба, думаешь, что тогда тебя будут считать ясно мыслящим и объективным ученым. Пусть даже играя эту роль, ты действительно становишься холодна, отстранена и груба.

В Южном пределе ты известна под именем Синтия, но тридцать лет назад тебя звали Глория и жила ты на Забытом берегу, изучала скалы возле маяка, беседовала с мужчиной по имени Саул Эванс.

* * *

Прибежищем тебе служит крыша здания Южного предела, защищенная от любопытных взглядов ненадежными на вид перилами и переходными мостиками, полукружьями крыш. Ты владеешь этим местом безраздельно, сокращенно Б/Р, зимой это превращается в «Б-р-р», или «Р-р-р», так рычат медведи, а потому и зимой, и летом можно называть его «Бер-р-лога». Ну или еще «Бар», когда после работы ты ускользаешь сюда, прихватив выпивку.

Ты делишь это священное местечко лишь с одним человеком. С Грейс. Ты обсуждаешь с ней мысли, которые приходят тебе в «Звездных дорожках», и просто всякую хрень, пользуясь тем, что ключи есть только у тебя, Грейс и сторожа. Много раз тебя пытались выследить, но ты испарялась, а затем незаметно для них возникла снова, на крыше, в своем Б/Р.

Именно здесь, глядя сверху вниз на доисторические болота, мили темного соснового бара, вы с Грейс придумали все эти названия и прозвища. Границу вы называли «рвом», проход через нее – «парадной дверью», хотя обе надеялись отыскать «черный ход», или «потайную дверцу». Туннель, или топографическая аномалия в Зоне Икс, называлась у вас «Эль Тупо» – в честь психоделического фильма[5], который Грейс как-то раз смотрела со своей девушкой.

Все это довольно глупо, но в те моменты кажется смешным, особенно когда ты захватываешь с собой бутылку бренди, или Грейс приносит сигареты с ароматом вишни и вы сидите в шезлонгах, устраивая мозговые штурмы или обсуждая планы на ближайшие выходные. Грейс знает о твоих визитах к Чипперу, а ты знаешь о ее походах на каноэ с друзьями – «помешана на гребле». Тебе не приходится предупреждать ее, чтобы та не появлялась у Чиппера, и ты не напрашиваешься в ее походы. Дружба ваша ограничена длиной и шириной крыши Южного предела.

Именно там, на крыше, ты впервые делишься с Грейс идеей проникнуть через границу в Зону Икс. Со временем это стало чем-то большим, нежели просто идеей, – мысль укреплялась в сознании, ширилась, пускала метастазы, даже получила кодовое название: «прогулка с Уитби». Тем более что десятый и одиннадцатый циклы экспедиций стабилизировались: больше никаких несчастных случаев, как, впрочем, и ответов на вопросы.

Взять с собой Грейс ты не можешь, хотя и нуждаешься в ее советах. Если что-то пойдет не так, покатятся обе ваши головы, а ты никогда не считала, что у Грейс хватит на это силы духа – уж слишком много у нее связей с обычным миром. Дети. Сестры. Бывший муж. Девушка. Именно Грейс ты шутливо называешь «Своим внешним нравственным компасом»: она лучше тебя знает, где проходят границы. «Слишком нормальная», – как-то раз записала ты на салфетке.

– Почему ты позволяешь Лаури помыкать тобой? – однажды днем спрашивает тебя на крыше Грейс, когда ты заводишь о нем речь. Ты уклоняешься от ответа. Лаури не является твоим непосредственным начальником, он будто слог в неточной рифме: не на своем месте, но все равно сохраняет контроль. Грейс любопытно знать, как Лаури зацепился в Центре, какими крючками он цепляет тебя, но это тебе удается от нее скрыть.

Ты напоминаешь Грейс, что есть часть королевства, которое контролируешь ты, область, на которую влияние Лаури не распространяется: результаты экспедиций в Зону Икс. Все они обрабатываются в Южном пределе, так что когда последняя экспедиция одиннадцатого цикла вернулась с пустыми руками, если не считать каких-то расплывчатых фотографий, оставленных у базового лагеря людьми из предшествующей экспедиции, или, возможно, даже раньше, ты забрала их и рассматривала часами. Какое-то скопление теней на черном фоне. Что это, стена? Почему эти снимки напомнили тебе о другой фотографии из другой экспедиции? И ты достала все фотографии, сделанные в «Эль Тупо». Все тринадцать, и да, эти новые тоже могли быть сделаны внутри тоннеля. Эта тень, это расплывчатое очертание лица… почему оно кажется таким знакомым? Будет ли ошибкой счесть, что они что-то означают?

Рассказывая Грейс о своем простом плане, показывая ей часть свидетельств, ты ставишь на то, что Грейс тебя не выдаст, ничего не сообщит в Центр, но ты понимаешь, что она может это сделать просто из уважения к правилам. Потому что за всеми твоими резонами, всеми твоими данными стоит, возможно, одна-единственная вещь: усталость от мерзкого чувства где-то в глубине желудка, возникающего всякий раз, когда экспедиция не возвращается, или назад приходит только половина, или приходят все, но с пустыми руками. Эту парадигму нужно как-то менять.

– Я только пробегусь до «Эль Тупо» и сразу обратно. Никто никогда не узнает. – Впрочем, Лаури может. Что он сделает, если узнает, что ты посмела пересечь границу без его разрешения? Будешь ли ты единственной мишенью его гнева?

После паузы Грейс спрашивает:

– Чем я могу помочь? – Она понимает, насколько это важно и что ты все равно сделаешь это, с ее помощью или без.

Ее следующий вопрос:

– Думаешь, ты сможешь убедить Уитби?

– Думаю, да, – отвечаешь ты, и во взгляде Грейс отражается скепсис.

Но Уитби не проблема. Уитби сгорает от нетерпения, как терьер, рвущийся на прогулку. Уитби страшно хочется хоть на время покинуть стены научного отдела. Уитби поддерживает твое намерение, цитируя данные о выживаемости среди участников последних экспедиций. Уитби просто пылает энтузиазмом и в таком восторге от перспективы, что ты почти забываешь о том, насколько опасна эта затея.

И это облегчение, поскольку в прошлые выходные, болтая с Риелтором, ты вдруг поняла, как боишься идти одна. Поняла, следя за футбольным матчем, который показывали по телевизору в баре, на экране под темным небом с ржавыми звездами, что, если бы Уитби не согласился, ты отменила бы эту авантюру.

* * *

Проходя через дверь на пути к Зоне Икс, ты ощущаешь страшное давление, словно некая сила сгибает тебя пополам; видишь черный горизонт с целой россыпью падающих звезд, и их сверкающие хвосты так ярко расцвечивают ненастоящее небо, что ты щуришься, боишься ослепнуть, взирая на этот искрящийся небесный факел. Тебя шатает, возникает отвратительное чувство головокружения, но всякий раз, когда тебя бросает то в одну сторону, то в другую, некая неведомая сила заставляет вернуться к центру, словно края этой дороги ближе, чем кажутся, и находятся под более острым углом. И мысль то работает с бешеной скоростью, то замедляется, точно что-то вклинивается, прошивает мозг насквозь, а вот что именно – определить никак не удается. Инстинкт подсказывает остановиться, просто встать здесь, в коридоре между реальным миром и Зоной Икс, и не сдвигаться с места целую вечность.

Загипнотизированный Уитби плетется рядом, глаза закрыты, лицо искажено, мышцы дергаются, как в тике, – такое впечатление, будто ему снится страшный сон. Что бы ни творилось сейчас у него в голове, ты приняла меры, чтобы он не отстал, не потерялся где-то по пути. Он привязан к тебе за запястья нейлоновым шнуром и, спотыкаясь, бредет за тобой по пятам.

Потом приходит то, о чем тебя предупреждали – тягучее, словно патока, ощущение, будто ты идешь по колено в воде, сопротивление, означающее, что ты близка к цели, впереди маячит призрак спирали, двери в свет, и очень вовремя: сколь бы стоически ты ни терпела все это, лунатическая походка Уитби уже начала тебя доставать, вызывая чувство, что неодушевленные предметы вокруг следят за тобой. Ты теряешь ощущение связи со всем, даже с собственным телом… Действительно ли ты идешь, или стоишь неподвижно, и это лишь твой мозг думает, что ноги у тебя поднимаются, потом опускаются и поднимаются снова?

Но затем сопротивление уходит и ты испытываешь облегчение, словно долго задерживала дыхание, а потом выдохнула. И оба вы проходите через дверь и оказываетесь в Зоне Икс. Уитби стоит на четвереньках, ощупывает землю под собой, его сотрясает дрожь, и тогда ты тянешь на себя его нейлоновый поводок, чтобы он случайно не убрел не в ту сторону и не исчез навеки. Он жадно, как и ты, втягивает ртом свежий воздух, пытаясь к нему привыкнуть.

Какое же синее и безоблачное здесь небо! Тропинка вроде бы знакома, но ты видела ее в последний раз тридцать лет назад, когда бродила по Забытому берегу. Нужно какое-то время, чтобы понять: ты снова дома. Ты узнаешь тропинку, скорее по фотографиям и отчетам членов экспедиции, хотя знаешь, что она была здесь еще до первого вторжения, что ходили по ней твои давние предки. Теперь она сохранилась, выжила и стала частью Зоны Икс.

– Идти можешь? – спрашиваешь ты Уитби, приведя его наконец в чувство.

– Конечно, могу, – с показушной бодростью отвечает он, но голос все равно звучит с надрывом, что-то внутри у него уже сломалось.

Ты не спрашиваешь, что ему грезилось, что именно он видел. Ты не хочешь этого знать, пока вы здесь.

Ты просматривала эти жуткие видеоматериалы из Зоны Икс, снятые еще первой, обреченной экспедицией, но не для того, чтобы найти ответы, а с неким чувством вины, желая уловить связь с просторами, знакомыми тебе еще с детства. Оживить свои воспоминания, вспомнить то, что успела забыть, стараясь не обращать внимания на крики, дезориентацию, смятение, рыдания Лаури и темноту.

Ты видишь цепочку скал у маяка, берег уже немного изменился, словно терруар Уитби можно разглядеть в линиях, оставленных приливом. Словно где-то внизу, среди крабьих норок и крохотных моллюсков, закапывающихся в песок всякий раз, когда их обнажает волна, прятался некий образчик, способный дать все ответы.

Да и тропинки тоже: темная неподвижность соснового леса, густой подлесок испещрен пятнышками приглушенного света. Воспоминания о том, как ты в шесть лет сбилась с пути, заблудилась в этом лесу в грозу, а потом все же вышла из него, не понимая, где находишься, – они нахлынули, стоило услышать, как начальник экспедиции заметил низко нависающие тучи, словно те знаменовали нечто, от чего не укроешься, как от дождя.

После грозы, выбежав на открытое пространство, к солнечному свету, ты вдруг столкнулась с огромным аллигатором, лежавшим, словно бревно, поперек узкий тропинки и не дававшим пройти: по обе стороны была вода. И тогда ты разбежалась и перепрыгнула через него. И ни слова не сказала маме об этом приключении, о том, как в прыжке осмелилась глянуть вниз и увидела желтый глаз с черным вертикальным зрачком, который смотрел на тебя одобрительно и жадно, будто всю вбирал в себя – так поступила Зона Икс с первой экспедицией. Оставив его позади, ты помчалась дальше со всех ног, подстегиваемая радостью и чистым адреналином, словно победила весь мир.

Люди на экране не бежали к чему-то, а убегали, и крики их знаменовали не триумф, а отчаяние – усталые крики людей, обессиленных сражением с чем-то не желающим показать себя. В моменты цинизма ты называла их про себя криками безразличия: организм знает, что бороться нет смысла, тело капитулирует заранее, мозг этому не противится. Они ведь не заблудились, как ты тогда; у них не было коттеджа у моря, куда можно было вернуться, не было матери, нервно расхаживающей по крыльцу и сходившей с ума от беспокойства, обрадовавшейся, когда ты появилась, грязная и промокшая насквозь.

Очевидно, нечто в твоем выражении лица подсказало ей, что ты одержала победу, потому что она не стала наказывать тебя, а просто переодела в сухую одежду и накормила, не задавая никаких вопросов.

Пройдя мимо дорожки к базовому лагерю, ты направляешься к топографической аномалии – тебя гонит туда с неумолимостью секундной стрелки, бегающей по кругу. Ты не делишься с Уитби знанием о том, что чем дольше вы здесь задержитесь, чем больше будете медлить, тем выше вероятность несчастья. Глаз аллигатора смотрит на тебя пронзительно и неотступно, точно это животное знало все наперед. На второй день первой экспедиции человек, не попавший в камеру, сказал: «Хочу домой». И тогда Лаури, болтавшийся поблизости и такой самоуверенный, спросил: «Это ты о чем? Наш дом теперь здесь. У нас тут есть всё. Абсолютно всё, что необходимо. Разве нет?»

Стремление поскорее добраться до места особенно обостряется, когда вы проходите через заболоченный лес, лежащий в миле или двух от границы, где стволы деревьев тонут в канавах с черной водой. То самое место, где ты часто видела следы обитания медведей, слышала какие-то подозрительные шорохи в темноте лесного покрова.

Уитби по большей части молчит, но когда открывает рот, его вопросы и тревожные замечания лишь усугубляют давление темноты, ощущение какого-то особого вечного и неизбывного злого умысла, которое властвует на этой полоске земли, позже названной Зоной Икс. Стоячие недвижимые воды, давящая темнота неба над верхушками деревьев, где лишь изредка просвечивают синие прогалины и тут же затемняются снова, и кажется, что идти тебе и идти еще тысячи миль. Не на этой ли поляне погибли трое людей из пятой экспедиции? Не в том ли озерце покоятся тела мужчин и женщин, не вернувшихся из первой восьмого цикла? Погруженную в эти мысли, тебя до жути пугает еле слышный шепот Уитби, почти не отличимый от отзвуков эха тех давних дней.

Но в конце концов вам все же удается выйти на более открытое и приветливое пространство, к которому вполне можно адаптироваться, обозреть и как-то примирить прошлое с настоящим. Здесь широкая дорога отделяет заболоченный лес от поля, позволяя видеть горизонт и несколько высоких сосен, поднимающихся из буйной травы, рядом с низенькими круглыми пальмами. Наклон этого леса приводит к тому, что тень падает под углом, затеняя лишь половину тропинки.

Внутри Зоны Икс существуют другие границы, другие препятствия, и вам пришлось преодолеть одно из них, чтобы добраться до топографической аномалии.

Оказавшись там, ты сразу понимаешь, что башня сделана вовсе не из камня. И Уитби тоже это понимает. Выражение его лица прочесть невозможно – сожалеет ли он, что ты не подготовила его как следует, что он не прошел через весь цикл тренировок, который могли предоставить в Центре, а вместо этого купился на твои полумеры, на твой низкопробный гипнотизм?

Башня дышит. Нет, это не преувеличение. Плоть круглой вершины этого аномального сооружения ритмично поднимается и опускается, как грудная клетка у спящего человека. Никто не упоминал об этом аспекте в отчетах, и ты не готова к этому, но воспринимаешь его легко, даже охотно, уже представляешь, как будешь спускаться с нее, пусть даже часть тебя словно взмывает в воздух, свысока глядя на твое решение и осознавая всю его глупость.

А может, она проснется, как только ты окажешься внутри?

Отверстие, ведущее в темноту, напоминает скорее не проход, а глотку. Окаймляющий его кустарник смят, уложен грубым кольцом, словно здесь когда-то лежала, охраняя вход, исполинская змея. Ступени походят на оскал пасти с кривыми зубами, из тьмы пахнет прокисшим медом.

– Я туда не пойду, – заявляет Уитби так решительно, точно считает, что, спустившись, он перестанет быть самим собой. И морщинки, и впадины на его лице, заметные даже в этом неверном свете позднего лета, говорят о том, что его уже преследуют страшные воспоминания, которых у него пока нет и быть не может.

– Тогда пойду я, – говоришь ты с замиранием сердца. Другие ведь ходили, пусть и редко, и возвращались, так что же, ты хуже других? Только надень для безопасности респиратор.

В каждом твоем движении сквозит с трудом скрываемый страх, пронизывает плоть до кости, он станет явным, вырвется наружу позже. И много месяцев спустя ты будешь просыпаться с ощущением боли и ломоты во всем теле, словно оно не сможет забыть того, что произошло, и это единственный для него способ выразить эту травму.

Внутри все совсем не так, как описывалось в разрозненных отчетах, доставленных другими экспедициями. Со стены витками свисает живая плоть, почти неподвижная, еле заметно шевелятся усики, образуя слова так медленно, что на секунду тебе даже кажется, что это отмершая ткань. И слова эти были не ярко-зеленые, как описывалось в отчетах, но синеватые, цвета пламени горелки на газовой плите. На ум тотчас приходит слово «дремлющее», а вместе с ним и надежда: все, что находится под тобой, инертно, вполне нормально, хотя само слово, если вдуматься хорошенько, означает, что объект вполне жив.

Ты стараешься держаться посередине, не прикасаться к стенам, пытаешься не обращать внимания на неровное дыхание башни. Ты не читаешь эти слова, потому что давно знакома с такого рода ловушками, это способ тебя отвлечь… И все же не проходит ощущение, что под тобой находится нечто дезориентирующее и дестабилизирующее, решает, показаться или остаться невидимым – где-то там, за углом, или за горизонтом, но с каждым шагом обнаруживается лишь новая пустота, каждый изгиб ступеней освещен синеватым пламенем мертвых слов, и ведут они в неизведанное, и ты робеешь, напрягаешься еще больше, хотя смотреть здесь не на что. Черт бы побрал эту пустоту, это отсутствие чего бы то ни было. Ты начинаешь перебирать в памяти каждую секунду жизни в Южном пределе и корить себя, что спустилась сюда напрасно, без толку, чтобы не найти ровным счетом ничего. Ни ответов, ни решений, никакого конца в поле зрения, слова на стене начинают меркнуть, кажется, что подмигивают тебе по мере того, как ты спускаешься все ниже… И вот наконец ты замечаешь внизу, вдали, отблеск света. Страшно далеко, так далеко, что он походит на светящийся цветок где-то в черной дыре, на самом дне моря, испускает дрожащее еле заметное мерцание, а затем, словно по мановению волшебной палочки, возникает прямо перед твоим лицом, создавая иллюзию, что ты можешь дотронуться до него, если только у тебя хватит храбрости протянуть руку.

Но не от этого у тебя вдруг подгибаются ноги и кровь приливает к лицу.

Слева у стены сидит сгорбленная фигура, смотрит вниз, на ступеньки.

Фигура с опущенной головой, отвернувшаяся от тебя.

Голову под респиратором начинает покалывать, точно в кожу осторожно, без боли входит миллион холодных и тонких игл, легких, невидимых, и ты притворяешься, что тебе просто стало жарко, и тепло это распространяется по коже, стягивает ее по краям носа, вокруг глаз, а иголки продолжают мягко и безболезненно входить в кожу, как в подушечку для булавок, словно там им самое место.

Ты твердишь себе, что это не более и не менее реально, чем игра в боулинг у Чиппера, чем гиппопотам с красной проплешиной под кожей, чем жизнь в Бликерсвилле, чем работа в Южном пределе. Что этот момент ничем не отличается от других моментов, что на атомы все это никак не влияет, как и на воздух, как и на создание, стены которого дышат вокруг тебя. Решив войти в Зону Икс, ты не оставила за собой права назвать хоть что-либо невероятным.

Ты подходишь поближе, тебя так и влечет к этому невероятному существу, присаживаешься на ступеньку рядом с ним.

Глаза его закрыты. Лицо освещено тускло-голубым сиянием, исходящим откуда-то изнутри тела, словно кожу с него содрали, и потому он весь такой пористый, как вулканическая порода. Он вплавлен в стену или просто выступает из нее, как некое естественное продолжение, выпуклость, которая в любой момент может втянуться внутрь и исчезнуть.

– Ты настоящий? – спрашиваешь ты, но он не отвечает.

Тогда ты протягиваешь к нему дрожащую руку, заранее ужасаясь тому, что почувствуешь, и тем не менее тебе страшно хочется узнать, какова его кожа на ощупь. А что, если дотронешься и он рассыплется в пыль? Ты проводишь пальцами по его лбу, он шероховатый и влажный, как наждачная бумага под слоем воды.

– Ты меня помнишь?

– Тебе здесь нельзя, – еле слышно произносит Саул Эванс. Глаза по-прежнему закрыты; видеть он тебя не может, и, однако, ты знаешь – он видит. – Ты должна сойти со скал. Скоро прилив.

Ты не знаешь, что сказать. Да и откуда знать? Ведь ты отвечала ему так давно, много лет назад.

Теперь становится слышен всепоглощающий шум какого-то механизма внизу, мелькают и вращаются странные орбиты, и еще этот свет, этот невозможный светящийся цветок, он начинает колебаться, меняться, превращаться во что-то другое.

Его глаза распахиваются, они кажутся белыми в темноте. Он совсем не изменился за эти тридцать лет, ничуть не состарился, и тебе снова девять, и свет снизу поднимается прямо к тебе, быстро летит по ступенькам, и откуда-то сверху, из башни, доносится отдаленное и раскатистое эхо крика Уитби, словно он кричит за вас обоих.

0004: Смотритель маяка

Броненосцы разрушают сад, но применять яд как-то не хочется. Надо бы подрезать кусты морского винограда. К завтрашнему дню составлю список неотложных дел. Пожар на острове Невезения, но не сильный, и о нем уже доложено. Мною замечены: альбатрос, крачка (точно не определил, что за разновидность), рыжая рысь (выглядывала из пальмовых зарослей к востоку отсюда, до смерти напугала велосипедиста), один из видов мухоловки, группа дельфинов, что направлялась к востоку просто с бешеной скоростью, словно преследовали косяк кефали в морской траве на мелководье.

Тела тоже могут служить маяками, Саул это знал. Башня на берегу была неподвижным маяком, предназначенным для неподвижной задачи, люди же перемещаются. И все же в движении своем люди испускают свет, сияют за многие мили, служа предупреждением, приглашением или просто статичным сигналом. Люди раскрываются, становятся яркими или же темнеют. А порой обращают свой свет вовнутрь, и ты перестаешь его видеть, потому что у них не остается другого выхода.

– Все это чушь собачья, – заметил Чарли ночью, когда после секса Саул высказал кое-какие свои соображения по этому поводу. – И не вздумай становиться поэтом!

В кои-то веки Саул уговорил Чарли прийти к нему на маяк – событие редкостное, поскольку Чарли был и пуглив, и задирист одновременно. В детстве его лупил отец, потом вышвырнул из дома, с тех пор прошло двадцать лет, но он из свой раковины так до конца и не вышел. Так что это можно было считать робким шагом вперед, и Саул радовался, чувствуя, что в его обществе друг чувствует себя в относительной безопасности.

– Идею подсказала одна из проповедей отца. Лучшая в его жизни. – Саул осторожно согнул руку, пытаясь понять, чувствует ли дискомфорт после той истории с растением. Все вроде бы нормально.

– Скучаешь по своему старому делу? Ну когда был проповедником? – спросил Чарли.

– Нет, все еще соображаю, на что нацелилась эта «Бригада легковесов». – Они по-прежнему вызывали у него смутное, но настойчивое чувство тревоги. Что они такое тут затеяли, чего он не видит?..

– А-а, эти, да? – протянул Чарли с зевком и перевернулся на спину. – Никак не можешь оставить этих бригадных в покое, верно? Они просто банда долбаных психов. Да и ты, кстати, тоже. – Но произнес он это с любовью.

Позже, уже засыпая, Чарли пробормотал:

– Не так уж и глупо. Ну, та штука о маяке. Неплохая мыслишка. Вполне возможно.

Возможно. Саул все еще с трудом понимал, когда Чарли говорил искренне, а когда нет. Иногда их постельная жизнь казалась ему таинственной, существующей вне всякой связи с жизнью снаружи, в большом мире.

Да, порой другие люди делились с тобой своим светом, и порой он был еле заметен, слабый, мерцающий, видно, от того, что другим не было до них дела. От того, что они отдали тебе слишком много и для самих ничего не осталось.

К концу своей службы в церкви он чувствовал себя маяком, у которого истощился весь свет, осталось лишь слабое мерцание в глубине сердца. И слова выходили у него изо рта, и было совсем не важно, доносят ли они свет до его прихожан – все равно они просто смотрели на него, но не слушали. Возможно, был свой плюс в том, что его службы являли собой довольно пеструю смесь, привлекая и хиппи, и пуритан, потому что он зачитывал отрывки из Старого Завета, был не чужд идей деизма[6], а в доме отца имелись и книги по эзотерике. Этого отец не планировал: его книжные полки направили Саула на пути, куда сам он предпочел бы сына не пускать. Впрочем, отцовская библиотека всегда была куда либеральнее, чем сам старик.

Потрясение, которое испытал Саул, перестав быть центром внимания, исчезнув долой с глаз людских, временами сказывалось до сих пор, причем наступали эти моменты неожиданно. Но никакой драмы в том, что его приход на севере перестал существовать, он не видел, как и не считал это шокирующим откровением, наказанием за то, что проповедовал и молился об одном, а думал совсем о другом. Довольно долгое время он ошибочно принимал это противоречие за воплощение чувства вины за свои грехи, как реальные, так и воображаемые. И вот в один ужасный день он вдруг осознал, что подвели и предали его страсти, что он сам стал посланием.

Когда Саул проснулся, Чарли уже ушел, не оставив даже записки. Но записка могла показаться проявлением сентиментальности, а Чарли бы того рода маяком, который никогда бы не позволил себе светиться подобным образом.

Днем он увидел Глорию, идущую по пляжу, махнул ей рукой, но не был уверен, что она его заметила – ровно до тех пор, пока девочка не свернула и не направилась к нему нарочито неспешным шагом. Он знал, что она бы не позволила себе показать, что ей хочется пообщаться с ним. Вероятно, это было против каких-то девчачьих правил поведения.

Он закапывал ямки, которые прорыли в саду броненосцы, подкапывавшиеся под корни растений. Ямки, сохранившие форму их мордочек, его развеселили – он даже сам не понял почему. Но от простой физической работы ему всегда становилось весело без видимых на то причин. Грела и еще одна мысль – близнецы, Генри и Сьюзен, что-то сегодня припозднились.

Утро выдалось серенькое, а вот день обещал стать чудесным. Море сверкало и переливалось аквамариновыми оттенками, вода была прозрачна, на глубине виднелись тени водорослей. На самом краю бесшовного ярко-голубого неба белел след, оставленный аэропланом, как бы демонстрируя полное пренебрежение к обитателям этого пустынного побережья. Ближе к дому находились скалы, испещренные скользким белым пометом бакланов, – на них он постарался не смотреть.

– Почему ты ничего не сделаешь с этими броненосцами? – спросила, подойдя поближе, Глория. Судя по всему, она отклонилась от намеченного маршрута, ее влекли сокровища, которые можно было найти в выброшенных на берег водорослях.

– Мне нравятся броненосцы, – ответил он.

– Старина Джим говорит: они вредители.

Старина Джим. Иногда казалось, она упоминает о нем всякий раз, когда хочет настоять на своем. Старина Джим жил в самом конце одной из дюжин грязных проселочных дорог их хитро переплетенного лабиринта, в своей знаменитой хижине, рядом со свалкой, где в бочках незаконно хранились отходы химического производства. Никто не знал, чем он занимался до того, как его выбросило на Забытый берег, но теперь он держал маленький, то открывающийся, то закрывающийся деревенский бар.

– Так, значит, Джим так говорит, да? – Он старался как можно плотнее утрамбовать землю, несмотря на то что вдруг непонятно почему навалилась страшная усталость. Еще один сильный шторм – и этот дерн просто смоет.

– Они все равно что крысы, только в броне.

– Как морские чайки? Тоже крысы, только с крыльями.

– Чего?.. Ты же знаешь, можно поставить ловушки.

– Нет, для ловушек они слишком умны.

Она взглянула на него, осторожно, искоса.

– Не думаю, что это правда, Саул.

Когда она называла его Саул, он знал: есть повод для беспокойства. Можно попасть в неприятности. Что ж, пусть будет так. Кроме того, ему нужен перерыв: он уже весь вспотел.

– В один прекрасный день, – заметил он, опираясь на лопату, – они проберутся в дом через окно на кухне. Встанут друг другу на спины и откроют задвижку.

– Пирамида из броненосцев! – Она рассмеялась, потом спохватилась и напустила серьезный вид. – Думаю, и это тоже неправда.

Правда состояла в том, что ему действительно нравились броненосцы. Такие забавные – неуклюжие, но трудяги и смельчаки. В какой-то из книжек он вычитал, что броненосцы умеют «переплывать» реки – просто идут по дну, надолго задерживая дыхание. Эта деталь его особенно поразила.

– Да, конечно, достают, портят сад, – признал он. – Так что ты, наверное, права. – Он знал, что если не сделать хотя бы небольшой уступки, она замолчит, замкнется в себе.

– Старина Джим говорит, что ты сумасшедший. Всем рассказываешь, что видел здесь кенгуру.

– Может, тебе не стоит проводить столько времени у Старины Джима?

– Я и не провожу. Живет на свалке. Он сам приходит, к моей маме.

Ага, к врачу ходит. Он испытал облегчение, а может быть, это просто выступил от напряжения холодный пот. Нет, Саул ничего не имел против Джима. Но мысль о том, что эта девчонка носится где попало, тревожила его. Даже Чарли заметил это и сказал Саулу, что Глория знает окрестности лучше всех.

– Так ты видел кенгуру или нет?

Бог ты мой, вот что значит иметь любопытных детей!

– Ну не то чтобы. Просто видел нечто похожее на кенгуру.

Местные до сих пор за это над ним подшучивали, но он клялся и божился, что видел животное, пусть и мельком, в первый год своего пребывания здесь. Возможно, просто перевозбудился от новизны ощущений, от прогулок по множеству неисследованных тропинок.

– Ой, совсем забыла. Я же не просто так сюда пришла, – сказала она.

– А что?

– Старина Джим слышал по радио, что на острове пожар. Ну и я хотела посмотреть, с башни маяка лучше видно. Там ведь телескоп, да?

– Что? – Он уронил лопату. – О чем ты? Какой еще пожар на острове? – Насколько ему было известно, там никто никогда не бывал, кроме членов «Бригады», но часть работы смотрителя маяка заключалась в том, чтобы сообщать обо всех происшествиях, в том числе и пожарах.

– Да он не весь сгорел, – сказала она, – только часть. Дай мне глянуть. Ну, на дым и все такое.

И они стали подниматься. Саул настоял на том, чтоб взять ее за руку, ладошка у нее была крепкая и немного влажная, он то и дело предупреждал, чтобы девочка шла по ступенькам осторожнее, а сам ломал голову над тем, кто мог позвонить и сообщить о пожаре до него.

Забравшись в башню, Саул прикрыл прожекторы мешковиной и приник к телескопу, предназначенному для наблюдения за звездами. Оказалось, что Глория права: на острове пылал пожар. Точнее сказать, горела верхушка старого маяка – милях в двадцати отсюда, но в телескоп было видно прекрасно. Мелькали красные всполохи, но в основном валил черный дым. Похоже на погребальный костер.

– Как думаешь, там кто-то погиб?

– Да там нет никого. – Кроме тех «странных людей», как выражалась Глория.

– Тогда кто же устроил этот пожар?

– Да никто не устраивал. Само загорелось. – Сам он в это не очень-то верил. Он видел крохотные фигурки на берегу, и, похоже, костры тоже, от них валил черный дым.

– А можно я еще посмотрю?

– Конечно.

Даже после того как Саул уступил место Глории у телескопа, ему продолжало казаться, что он видит тонкие, как волоски, завитки дыма на горизонте, но это наверняка было просто иллюзий.

На острове Невезения частенько случались странные вещи. Достаточно было послушать Старину Джима или кого-то еще из местных, чьи байки о Забытом береге изобиловали мифами об этом острове, особенно с тех пор, когда провалилась последняя попытка образовать там поселение. Он весь состоял из скал и утесов, поросших лесом, был изолирован от внешнего мира; с начала возведения маяка – а было это очень давно – стало ясно, что морские пути уже начали меняться, это и определило дальнейшую печальную участь маяка.

Прожекторы на маяке Саула когда-то украшали башню на острове, ныне превратившуюся в развалины. В глазах некоторых то было дурным знаком, будто вместе с линзами на материк с острова перебралось какое-то несчастье. Вероятно, это было связано с эпической историей перевозки прожекторов весом каждый в четыре тонны – налетел шторм, молнии так и полосовали небо, корабль, перевозивший прожекторы, призванные избавить суда как раз от подобных несчастий, тогда едва не затонул. Это было одной из причин, по которым местные редко посещали маяк, хотя и пляж, и виды были здесь просто изумительными.

Глория так и прилипла к телескопу, и тут вдруг Саул заметил на полу, у основы, на которой крепился прожектор, со стороны, противоположной морю, что-то странное. На темных деревянных плашках блестели крохотные осколки стекла. Какого дьявола? Неужели эти идиоты из «Бригады легковесов» разбили лампочку или что-то вроде этого? Затем пришла другая мысль, и Саул, наклонившись, сдернул с прожектора мешковину как раз над тем самым местом, где валялись осколки. Ну и естественно, увидел у самого края скол. Точно дырка от пули, подумал он, только совсем крохотная. Он осмотрел «выходное отверстие». В стекле просматривались тонкие, как волоски, трещинки, расползались и переплетались, точно корни растения. Других повреждений в этой гладкой фрактальной поверхности он не нашел.

Он не знал, сердиться ли ему или просто внести этот пункт в список предметов, подлежащих починке, поскольку на функциональность прожекторов это не влияло. Неужели это сделали Генри и Сьюзен, нарочно или по ошибке, по неловкости? И еще ему никак не удавалось избавиться от иррационального и тревожного ощущения, что что-то отсюда исчезло.

Внизу на лестнице послышались шаги, затем донеслись голоса – две пары ног, два голоса. «Бригада легковесов», Генри и Сьюзен. По какому-то наитию он прикрыл прожектор мешковиной, а потом растоптал подошвой ботинка осколки стекла на полу в мелкую пыль. И отчего-то вдруг почувствовал себя соучастником преступления.

Когда они наконец появились на площадке, Саул не мог винить Глорию за то, как она на них смотрела – точно дикая кошка, готовая наброситься и разорвать в клочки. Он и сам испытывал такое же желание.

И снова Генри был одет как для выхода в город. А Сьюзен смотрела напряженно, наверное, потому, что на сей раз ей пришлось нести оборудование.

– Что-то вы поздно, – произнес он, не в силах скрыть неодобрение в голосе. Генри держал в левой руке небольшой металлический чемоданчик, в каких носят набор инструментов, и слегка покачивал им из стороны в сторону. – А это что такое? – Прежде Саул этого чемоданчика не видел.

– Да ничего особенного, Саул, – с широкой, как всегда, улыбкой произнес Генри. – Просто инструменты. Отвертки там всякие и прочее. Набор мастера на все руки. – Или человека, имеющего наглость брать образчики стекла первых прожекторов, которым удавалось избегать вандализма больше века.

Очевидно, заметив враждебность Глории, Сьюзен поставила чемодан и коробку на пол, наклонилась к телескопу и сказала:

– Ты такая славная девочка! Хочешь конфетку? – И она наклонилась еще ниже и с торжествующим видом фокусника-самоучки достала из-за уха Глории леденец и наткнулась на удивленный враждебный взгляд девочки.

– Нет. Не до того. Мы наблюдаем, как горит остров. – И она снова решительно прильнула к телескопу.

– Да, там горит, – невозмутимо заметил Генри, когда Сьюзен снова подошла к нему. Поставил ящичек с инструментами рядом с другим оборудованием, внутри что-то брякнуло.

– Вам хоть что-то об этом известно? – спросил Саул, хотя на языке у него вертелось множество других вопросов.

– А что мне может быть известно? Несчастный случай. И потом, мы же не бойскауты, чтоб разбираться в таких вещах, правильно? Там, к счастью, никто не пострадал, день сегодня выдался просто замечательный, и вообще мы очень скоро оттуда уезжаем.

– Уезжаете? – с надеждой спросил Саул. – Закрываете свою лавочку?

– Нет. То есть, да. На острове. Но не здесь. Мы остаемся здесь.

– Почему? – выпалил Саул, не в силах скрыть озабоченность в голосе.

Генри посмотрел на него уже не так дружелюбно, как всего секунду назад.

– То, что мы ищем, находится не на острове.

Самодовольный, точно радуется, что владеет каким-то секретом, и не собирается делиться им с Саулом. Тот обиделся, а потом рассердился уже по-настоящему.

– Да что такое вы ищете? Может, предмет, которым повредили прожектор? – Сьюзен даже вздрогнула от этой его прямоты. И старалась не смотреть Саулу в глаза.

– Прожекторы мы не трогали, – сказал Генри. – Ты ведь не трогала, правда, Сьюзен?

– Нет, мы не трогали, – испуганно пробормотала Сьюзен. Слишком уж отчаянно она все отрицала, что само по себе подозрительно.

– Ну, значит, кто-то другой, – уже без прежнего напора произнес смотритель.

– Не мы, – сказал Генри. – Ни в коем случае не мы. – Прозвучало это искренне и без всякого сарказма, но Сьюзен почему-то избегала смотреть на него.

Саул колебался. Стоит ли показывать им место повреждения на прожекторе? Ему не хотелось. Если это сделали они, то все равно не признаются, солгут. Если не они, то не стоит привлекать к этому их внимание. Тем более ему не хотелось ругаться с ними при Глории. Он сдался и с трудом оторвал Глорию от телескопа, понимая, что все это время она слушала их разговор.

Внизу, на кухне, он позвонил в пожарное отделение Бликерсвилля, где ему сообщили, что уже знают о пожаре на острове и что никакой угрозы для людей он не представляет. Саул почувствовал, что попал в глупое положение: уж он, как никто другой, знал, как они относятся к людям с Забытого берега. И, судя по всему, им уже все это надоело.

Глория сидела за столом, рассеянно грызла шоколадный батончик, который он ей дал. Наверное, ей больше хотелось леденец.

– Иди домой. Как только доешь. – Сам не зная почему, он вдруг захотел, чтобы она держалась как можно дальше от маяка. Чарли назвал бы такое его поведение иррациональным, слишком эмоциональным. Сказал бы, что он не способен мыслить здраво. Но с учетом пожара, повреждений, нанесенных прожектору, с учетом странного поведения Сьюзен… он не хотел, чтобы Глория здесь оставалась.

Но Глория демонстрировала страшное упрямство – дар, которым ее наделили вместе с шоколадным батончиком.

– Ты ведь мой друг, Саул, – сказала она. – Друг, но не начальник. – Произнесла она это самым небрежным тоном, точно он уже давно должен был это понять и лишние напоминания ни к чему.

Интересно, может быть, эту фразочку Глория подцепила от матери? Нехотя он был вынужден признать, что так оно и есть. Он не был и начальником Генри, и вообще ничьим. Возделывай свой сад.

Он кивнул, признавая свое поражение. Эта девчонка всегда будет делать что хочет. Все будут, а ему лишь остается как-то мириться с этим. Слава богу, скоро выходные. Он поедет в Бликерсвилль с Чарли, посмотрит на открывшееся там новое местечко под названием «Звездные дорожки» Чиппера – один друг Чарли очень его расхваливал. Там было поле для мини-гольфа, который любил Чарли, да и в боулинг было бы неплохо сыграть, хотя самого Саула больше привлекал тот факт, что у заведения есть лицензия на торговлю выпивкой и бар в глубине помещения.

Лишь через час Генри и Сьюзен спустились снова – сперва он услышал шаги, затем увидел в кухонное окно, как они торопливо вышагивают рядом по территории, прилегающей к маяку.

Он бы предпочел остаться внутри и не связываться с ними, но через несколько минут к воротам подъехал на своем грузовике Брэд Делфино, волонтер, иногда помогавший ему в работе. Еще не остановившись, Брэд высунулся из кабины и помахал рукой Генри, а Саулу почему-то не хотелось, чтобы он вступал в разговоры с «Бригадой легковесов» в его отсутствие. Брэд был музыкантом, играл в местном джаз-банде, любил выпить и поболтать – с любым, кто соглашался его слушать. Иногда попадал в неприятные истории, и в качестве наказания его приговаривали к общественным работам на этом заброшенном побережье.

– Слыхал о пожаре? – спросил Брэд, когда Саул открыл ворота и дал ему проехать на стоянку.

– Да, – коротко бросил Саул, – слышал. – Разумеется, Брэд знал, иначе бы просто не приехал.

Теперь он видел, что Сьюзен с Генри фотографируют каждый квадратный дюйм территории, даже изгородь. Мало того, Глория заметила, что он вышел из дома, и направлялась теперь прямо к нему, издавая неприятные, какие-то лающие звуки – была у нее такая привычка. Девочка знала, что он терпеть не может, когда она так делает.

– А что вообще происходит? – спросил Брэд.

– Знаю не больше твоего. Звонил пожарным, там говорят, что все вроде бы в порядке. – Что-то в его голосе менялось, когда он говорил с Брэдом: появлялся какой-то гнусавый южный акцент, и Саула это раздражало.

– А можно подняться и взглянуть в телескоп? – Ну прямо как Глория, так и сгорает от нетерпения полюбоваться на сегодняшнее происшествие.

Но не успел Саул ответить, как к ним подскочили Генри и Сьюзен.

– Фотосессия! – провозгласила Сьюзен с веселой улыбкой. К камере у нее был прикреплен довольно массивный телескопический объектив, а широкий ремень, свисающий с шеи, придавал ей какой-то девчачий вид.

– А зачем вам эти снимки? – спросила Глория.

Тот же вопрос хотел задать и Саул.

– Просто для отчета. Мы создаем фотокарту этого региона, так что нужны и снимки людей, которые здесь проживают. К тому же, как видите, и день выдался чудесный, солнечный, – с широкой и какой-то хищной улыбкой ответила Сьюзен. Правда, небо немного посерело, накатывали облака, и вдали от побережья уже наверняка пошел дождь.

– Да. Так как насчет группового снимка вас, вашего помощника, ну и девочки, конечно? – спросил Генри, не удостоив Глорию даже взглядом. Он так пристально изучал физиономию Саула, что тому стало неловко.

– Ну, не знаю… – протянул Саул, которого раздражала их настырность. К тому же он так же хотел отмежеваться от Брэда, который официально вовсе не был его помощником.

– А я согласна, – пробормотала Глория, сверкнув глазами. Сьюзен потянулась погладить ее по головке. Сперва Глория смотрела так, точно вот-вот укусит ее за руку, но потом что-то буркнула и просто отступила.

Генри подошел к Саулу.

– Что за фотография маяка без его смотрителя? Куда это годится? – спросил он, но вопрос был чисто риторический. – На севере, – продолжил меж тем Генри, – вы были священником. Но если беспокоитесь о прихожанах, которых там оставили, то не стоит, это не для публикации. Ну правда, что за снимок маяка без смотрителя?

Это вывело Саула из равновесия.

– А это вы откуда знаете? – спросил он.

Но Брэда эта новость развеселила, и он вмешался прежде, чем Генри смог ответить:

– Ох уж этот Саул! Настоящий головорез! Разыскивается в десяти штатах. Если появится снимок, ему конец!

Неужели следует придавать значение какому-то там снимку? Пусть даже он не закончил свои дела на севере. Нет, не то чтобы он бежал, да и фото это не появится в газетах…

Ветер набирал силу. И вот, вместо того чтобы спорить, Саул достал из кармана кепку, решив, что если наденет ее, то хоть как-то замаскируется, хотя зачем ему маскироваться? Иррациональная мысль. Возможно, не первая иррациональная мысль с тех пор, как он решил стать смотрителем маяка на Забытом берегу.

– Сказали все «с-ы-ы-р»! Сказали «нет секретов». На счет три!

Нет секретов?..

Брэд решил принять позу стоика – еще одна попытка подшутить над ним. Глория, желая выглядеть драматично, заставила всех ждать, пока она натянет капюшон куртки на голову, потом побежала к скалам – словно в знак протеста, чтобы Сьюзен не смогла поймать ее в фокус. Оказавшись там, она стала карабкаться наверх, потом развернулась и начала спускаться, повизгивая от восторга и выкрикивая беспричинно:

– Я монстр! Я монстр!

И вот на счет три Сьюзен замерла, слегка согнула колени, точно находилась на палубе корабля в шторм. А потом дала сигнал.

– Нет секретов! – раньше времени выпалил Брэд с энтузиазмом, о котором мог бы пожалеть, с учетом того, что не раз привлекался за наркотики.

А потом из камеры полыхнула вспышка, и в уголках его глаз стали плавать черные точки, замутняя периферическое зрение, собираясь в стаи, и оставались там дольше, чем можно было счесть нормальным.

0005: Контроль

Они вырвались из этого ужасного коридора между миром и Зоной Икс, и сразу стало нечем дышать, и Контроль на миг растерялся, но затем почувствовал сильный толчок в спину – это была Кукушка. Рюкзак тянул его вниз, заставляя бороться с затягивающей тяжестью соленой воды, обжигающей глаза, стискивающей горло. Он крепко сжал губы, чтобы не захлебнуться, стараясь не обращать внимания на целый рой пузырьков, поднимавшихся вокруг головы и над ней. Сумел как-то подавить панику и свой собственный крик, приспособиться к ощущению, что о него трутся и давят сразу тысячи шершавых и одновременно гладких поверхностей, как дверь, превратившаяся в стену, режущая его пальцы, хлещущая по рукам и ногам, будто он материализовался в центре подводного торнадо, состоящего из сверкающих ножей, где Уитби, и Лаури, и Грейс, и его мать-шпионка, и все это чертово племя Южного предела хором кричат ему: Прыгай! – отражаясь в тысячах серебристых осколков. Даже когда легкие его наполнились водой. Даже когда он отчаянно пытался освободиться от рюкзака, предательски тянущего его ко дну, но при этом не потерять документ Уитби, запустив руку внутрь, хватая, выдирая страницы, те вырывались и всплывали, остальные же камнем пошли вниз, во тьму и муть, вместе с рюкзаком – подводным надгробием.

Он мельком заметил, что Кукушка уже поднялась, проскользнула мимо него и направилась к какому-то блестящему желтому яйцу с расплывчатым нимбом вокруг – возможно, это было солнце. Сам он все еще впитывал воду, а вокруг кружили и вертелись серебристые ножи, неодобрительно уставившись на него плоскими глазами. И еще эти страницы – они плавали и над головой, и под ногами, прилипали к одежде, потом отлеплялись и попадали в миниатюрные водовороты, которые сопровождали косяки рыбы. Какую-то долю секунды он, задыхаясь, всматривался в строку из текста, затем его толкнуло в грудь что-то тупое и мощное.

Изголодавшийся по кислороду мозг все же сообразил: появился истинный левиафан подводного царства. Они попали в косяк крупной рыбы, возможно, барракуд, и вот теперь на них напал еще более крупный хищник. Его охватило ужасное ощущение пустоты, так бывает в свободном падении… расстояние сокращалось, акула невероятных размеров ворвалась в этот водоворот из рыбы и окрасила воду алым облаком. Какой-то мегалодон[7]… пузырьки воздуха сочились изо рта, словно крошечные лживые фразы о мире, ополчившемся против него.

«Лаури», оставляя за собой след из потрохов, проплыл так близко от Контроля, что тот отшатнулся, а потом приблизился, да так, что едва не оцарапал ему жабрами щеку. Окаймленные острым твердым кружевом, они трепетали с просто невообразимой силой и скоростью, вода с ревом ударила ему в ухо, словно кулак, и огромный, но странно нежный глаз, что находился теперь слева, уставился прямо на него. Затем чудовище толкнуло его брюхом, и без того избитое тело заныло от боли, а в довершение всего мегалодон так наподдал Контролю хвостом, что в голове загудело, его отшвырнуло, и он против воли открыл рот, а потом увидел, что желтенький шарик над головой становится все меньше и меньше. «Бери пушку, Контроль, – сказал дед. Достань из-под сиденья. А потом прыгай!»

Неужели Лаури или кто-то другой знал фразу, которая могла его спасти?

Консолидация власти.

Неоправданный риск.

Вперед и вперед.

Без движения нет размышления.

Как бы не так. И, однако, среди этого хаоса и бурления вокруг чья-то знакомая рука вдруг ухватила его за запястье и рывком потащила за собой наверх. Словно он не был лишь сгустком обрывистых и постыдных воспоминаний, израненной тушкой, обрывком тайнописи, но кем-то заслуживающим его спасения, кем-то, кого еще можно спасти.

Он брыкался, бил ногами пустоту, словно висельник, а рыбный косяк снова сплотился, и в тело его тыкались сотни этих гладких и одновременно шершавых носов, а он поднимался все выше, и вокруг потемнело от потока быстрых мелькающих тел, этой нескончаемой плоти, образующей ненасытный вихрь, из которого он мог вырваться, а мог и сгинуть в нем навсегда.

А потом они оказались на берегу, и Кукушка зачем-то принялась целовать его. Целовала крепко, жадно, до синяков на губах, давила на грудь, а когда он открыл глаза и посмотрел ей в лицо, зачем-то перевернула на бок. Изо рта хлынула вода, затем потекла уже тоненькой струйкой, он приподнялся на руках, глядя на мокрый песок, крохотные пузырьки прибоя терлись о его руки и тут же лопались.

Солнце грело спину, но воздух был прохладен. Их выбросило на длинную и широкую полосу пляжа, окаймленного низкорослыми соснами и деревьями с голыми черными ветвями, искривленными от ветра. Ему не нравилось, что он так устал, так голоден и промок насквозь. И что его умению контролировать ситуацию брошен вызов.

Перед ним растянулась длинная тень Кукушки.

– Значит, точка выхода была посреди океана? – еле выдохнул он.

– Выход ко входу – один к одному. Точка входа находилась в море, так что определенный смысл в этом есть.

– Смысл. – Он выдавил слабую усмешку, потом засунул руку в карман брюк, где лежали три разрозненные страницы, выпавшие из рукописи Уитби, те, что он успел подхватить. Хоть и маленькая, но победа?

Смысл опять начал ускользать от него, когда она, несмотря на то что к востоку среди деревьев вырисовывались очертания маяка, заявила, что идти надо не туда, а в глубь острова.

– Ты не понимаешь, – возразил он, удивленный тем, что между ними вновь так быстро возникли споры. – В маяке оружие и… журналы.

Она расхохоталась:

– Журналы? Стопка никому не нужных дурацких отчетов. Думаешь, призраки членов всех этих погибших экспедиций не жалеют о том, что сунулись туда? Нет, на маяк мы не пойдем. По крайней мере не с самого начала.

Он явно упускал что-то существенное, осязаемое.

– Но базовый лагерь…

– Базовый лагерь слишком близко к башне, а значит, и к эпицентру.

Внутри, согревая его, начал разгораться гнев.

– Но ты не можешь просто…

– Мы не пойдем в базовый лагерь, – сказала она. – Двинемся в глубину острова. Туда, куда пошла бы биолог.

Да, вот так. Он полностью потерял контроль.

* * *

И вот теперь, на четвертый день пребывания в Зоне Икс, Контроль брел следом за Кукушкой, пробирался сквозь высокую траву – смущенный, пристыженный и усталый. Выспаться не удавалось, ночами одолевали насекомые – зудели, стрекотали, пищали над ухом. А в уме меж тем уже начало формироваться большое и невидимое темное пятно, расплывающееся за пределами Зоны Икс, как вода, вытекающая на скатерть из бокала с трещиной.

Хуже того, он испытывал притяжение, исходящее от Кукушки, хотя с виду она была к нему равнодушна, хотя порой они спали обнявшись, просто чтобы согреться. Неожиданный восторг и прилив нежности от этого случайного соприкосновения. И, однако, в тот момент, когда он пересек границу, она отодвинулась от него, подав недвусмысленный и не подлежащий обсуждению сигнал. Поэтому он снова начал называть себя Контролем – из необходимости, стараясь дистанцироваться от ситуации, внести в нее какое-то подобие объективности. Мысленно вернуть ее в комнату для допросов в Южном пределе и наблюдать за ней через одностороннее зеркало.

– Ты с чего это вдруг так развеселилась? – спрашивал он после того, как она отмечала, что запасы еды и воды у них истощаются, и тут же энергично тыкала пальцем в какого-нибудь воробья и принималась рассказывать, как редка эта разновидность в обычном мире – в голосе ее при этом звучал чуть ли не священный восторг.

– Потому, что я жива, – отвечала она. – Потому что хожу по этим просторам прекрасным солнечным днем. – А потом украдкой косилась на него, словно проверяя, не затаил ли он против нее обиды. Одного этого было достаточно, чтобы понять: их цели могут расходиться, они могут быть лишь временными союзниками и он должен быть готов к возможному противостоянию. Эхо прежних, проваленных операций. Как говорила его мать: «Боевые потери могут надолго застревать в памяти и преследовать тебя, словно привидения». А потом он задумался: возможно, в самых банальных высказываниях его матери скрывался более глубокий потаенный смысл.

Свобода могла лишь отвлечь от цели поисков, но никак не приблизить к ней. Он понял это здесь, на месте, действуя вне рамок стандартных разведданных, в незнакомой глуши. Ему стало ясно, что к Зоне Икс он оказался готов не больше, чем к Кукушке, – а может быть, это было одно и то же. Потому что здесь они существовали только вдвоем, ходили тропинками, вьющимися меж задыхающимися от тростника озерами, вода в которых бывала то угольно-черной, то зеленой, если в ней отражались деревья… Здесь он был наконец волен спрашивать ее о чем угодно, но не спрашивал. Потому что все это уже не имело значения.

Вместо этого он время от времени совал руку в карман куртки и сжимал в ладони поделку отца, взятую с каминной доски в их маленьком домике на холме в Хедли. Плавность линий, ощущение хрупкости этой окрашенной деревянной фигурки почему-то успокаивали. Отец вырезал из дерева маленькую кошечку – в память о давно умершей Чорри, которая, вне всякого сомнения, очень успешно охотилась за крысами и мышами в придорожных зарослях.

И еще вместо этого он углубился в исследование трех страничек из дневника Уитби, которые ему удалось спасти, листки с изложением «теории терруаров», хотя для него они значили нечто большее. Это был якорь, мостик в его памяти, ведущий к остальным страницам, потерянным в море. Если он и говорил о них с Кукушкой, то лишь для того, чтобы как-то отвлечься от их близости, от всех этих бесконечных тростниковых зарослей, свежего воздуха, синего неба – всего, что словно сговорилось заставить его забыть реальный мир, превратить его в нечто далекое, неважное, в смутную грезу. Хотя на самом деле для него не было ничего важнее этого мира.

Ведь где-то там его мать сражалась за свою карьеру в Центре, и эти действия были равносильны борьбе с агрессивным наступлением Зоны Икс. Где-то там открывались все новые фронты, Зона Икс распространялась и расширялась способами, совсем не характерными для нее прежде. Как знать? Возможно, там с небес падают самолеты, а эта его неоперация, этот поход вслед за Кукушкой уже провалился.

Он цитировал отчет Уитби на память, немного перефразировав его:

– «Неужели они фактически вынесли приговор без суда? Решили, что вести переговоры или заключить соглашение невозможно?»

– Это может быть близко к истине, или чему-то вроде истины, – ответила Кукушка.

Миновал полдень, небо обретало все более глубокий синий оттенок, по нему плыли длинные и узкие перистые облака. Болото продолжало жить своей жизнью, полное шуршания и звонких птичьих песен.

– Приговорены инопланетным трибуналом, – сказал Контроль.

– Непохоже. Зона безразлична.

– Он и об этом пишет. Вот. «Разве это не последнее свидетельство униженного состояния человечества? Что все эти деревья и птицы, лисы и кролики, волки и олени… достигли момента, когда они нас просто не замечают, словно мы трансформировались?» Еще одна полузабытая фраза, реальное становится реальным лишь наполовину. Но его отец никогда не придавал особого значения аутентичности, простота и ясность выражений значили для него куда как больше.

– Видишь вон там, за каналом, олениху? Она определенно нас видит.

– Просто видит или правда видит?

И тот и другой вариант привел бы в ужас его мать-шпионку – она никогда не ладила с дикой природой. Как и все остальные члены семьи. Он не припоминал, чтоб они когда-нибудь гуляли по лесу, лишь изредка удили на озере, а зимой сидели дома у каминов. Он не припоминал, чтобы хоть раз где-то заблудился.

– Если это второе, то мы все равно ничего не сможем поделать, так что будем считать, что первое.

– Или вот это, – сказал Контроль. – Вот здесь: «Или же мы вернулись вспять, в прошлое, и какие-то древние существа и силы пополняют наши ряды, чтобы мы не исчезли».

– Глупости, – сказала Кукушка, но на наживку все же клюнула. – Места природного обитания не отличаются от городов, населенных людьми. Старое существует рядом с новым. Захватнические виды интегрируются с природными или просто вытесняют их. Пейзаж, который ты видишь вокруг, ничем не отличается от старого собора, стоящего рядом с небоскребом. Ты ведь не веришь во всю эту чушь?

Он постарался ответить уклончиво, чтоб даже намеком не выдать, как начал уставать от этого Уитби, пусть даже и продолжал проповедовать его евангелие. Он старался пропускать те высказывания, которые, как ему казалось, могли привести к чему-то большему, решив, что ему прежде стоит поразмыслить над ними хорошенько, сопоставить с собственными представлениями.

– Просто пытаюсь отделить бессмысленное от полезного. Пытаюсь достичь хоть какого-то прогресса, пока мы тащимся к этому острову. – Он был не в силах замаскировать злобу, произнося слово «остров». Дедушка Джек отнесся бы к ситуации так же, он оставался бы непокорным и настойчивым, пусть даже Кукушке было бы все равно.

– Хоть одна экспедиция добралась до острова? – спросила она, и Контроль воспринял это как попытку уклониться от темы.

– Если и да, то в Южном пределе об этом ничего не известно, – ответил он. – Это не было первостепенной задачей. – Возможно потому, что им и без того хватало неразрешимых проблем.

– Но почему все сфокусировалось на маяке, топографической аномалии, а не на острове?

– Об этом тебе лучше было бы спросить прежнего директора. Или того же Лаури.

– Но я никогда не встречалась с Лаури, – сказала она, словно опровергая этими словами само его существование.

По правде сказать, имя Лаури, произнесенное здесь вслух, казалось Контролю каким-то нереальным. Однако Лаури категорически отказывался покидать его, не считал себя отвергнутым, то и дело всплывал где-то на самых границах периферического зрения подобно некой демонической черной точке. Проявлялся всякий раз, когда Контроль начинал сомневаться в осуществимости своей миссии, так глубоко угнездился в сознании, что извлечь его оттуда он был не в силах. И в голове звучали непонятные команды, сообщения, все эти импульсы, произнесенные императивным тоном, которым ему не принадлежали, словно их диктовал кто-то другой.

– Мы мыслим в терминах механизмов, а не животных. Враг не признает механизмов, не понимает их.

Ему очень нравилось слово «враг» – оно бодрило, фокусировало его внимание лучше, чем «Зона Икс». Ведь Зона Икс – это просто феномен, исследуемый человечеством, как погода, к примеру, а враг – это нечто конкретное, требующее решительных действий.

Услышав «механизмы, а не животные», она засмеялась.

– Нет уж, он определенно понимает и признает механизмы. И понимает их лучше, чем мы. – Она встала прямо перед ним, смотря в глаза, гневно и отчетливо произнося каждое слово. – Неужели ты еще не понял, что тот, кого ты называешь врагом, умеет манипулировать генами, создавать чудеса мимикрии и биологии? Знает, как управляться с молекулами и мембранами, заглядывает в самую глубину предмета, видит все насквозь, выходит на разведку, а затем отступает? Для него наш смартфон все равно что кремниевый наконечник от стрелы, что он действует на основе столь тонких и сложных сенсорных механизмов, что в сравнении с ними все инструменты, которыми мы располагаем, все способы изучения Вселенной свидетельствуют лишь о нашей примитивной природе. Возможно, он даже не считает, что у нас есть сознание или свободная воля – по крайней мере не в том смысле, в котором он это понимает.

– Если так, то зачем ему вообще обращать на нас внимание?

– Возможно, он старается обращать на нас как можно меньше внимания.

Нет ли у тебя в уголке глаза соринки, которую никак не вытащить?

– Так что же, мы сдаемся? Будем жить на острове, сделаем себе шляпы из листьев, питаться будем дарами моря…

Построим дом из ребер одного из левиафанов, которых он видит во сне. Будем плясать под собственную примитивную музыку, пить самогон, сваренный из ядовитых трав. Отвернемся от реального мира потому, что его больше не существует.

Она не обратила внимания на эти его слова.

– Кит может ранить другого кита с помощью своего сонара. Один кит может переговариваться с другим в океане на расстоянии шестидесяти миль. Кит так же умен, как и мы, просто наделен другой формой интеллекта, о которой мы пока представления не имеем. Потому что мы не отличаемся от своих грубых, примитивных инструментов. – Опять она за свое. – По крайней мере, ты – точно.

Последние эти слова она пробормотала себе под нос, так что, может быть, ему просто послышалось.

– Так ты симпатизируешь этому своему Нечто? – сказал он. – Оно тебе нравится, да? – Дешевая уловка, но он просто не сдержался.

– Нет, я ему не симпатизирую. Просто хорошо знаю экосистемы. А ты – нет.

Слишком часто за последние четыре дня у него возникало ощущение, будто он проходит мимо одной из диорам в музее естественной истории, который он так любил – интригующе, впечатляюще, но не вполне реально, во всяком случае для него. Даже если все эти эффекты проявились не до конца, он чувствовал себя зараженным, подвергнувшимся чужеродному вторжению, переделанным. Неужели ему суждено превратиться сначала в некое стонущее создание в тростниковых зарослях, а потом в пищу для червей?

– В этих заметках Уитби много написано о подделках, – через некоторое время осторожно заметил он, чтоб проверить ее реакцию. Тем более что мыслями своими она была где-то далеко, как всегда, не сводила глаз с неба. Возможно, для того чтобы проверить, есть ли границы у ее безразличия к собственному положению. Пусть маленькая, но хоть какая-то месть с его стороны, удержаться он был не в силах. Потому что идти на остров не было никакого смысла.

Она не ответила, и тогда он процитировал, ощутив вину, едва эти слова слетели у него с губ:

– «В каком-то смысле совершенная подделка становится предметом, под который мимикрирует, и благодаря этому странному, но статичному процессу приоткрывается правда об истинном устройстве мира. Даже несмотря на то что подделка по определению не может быть оригиналом».

Она по-прежнему хранила молчание.

– Нет? Ну а что скажешь вот на это: «Когда встречаешь самого себя, видишь своего двойника, что ты будешь испытывать к нему, искреннюю симпатию или стремление немедленно уничтожить эту копию? Может, сочтешь ее нереальной и порвешь на мелкие клочки, как картонную куклу?»

Еще одна подделка, потому что Уитби не рассматривал двойников. Ни разу в этом чертовом документе.

Она остановилась, развернулась к нему лицом. И ему, как всегда, стоило немалых усилий не отвернуться.

– Так вот чего ты боишься, Контроль? – произнесла она это беззлобно и бесстрастно. – Что я могу тебя загипнотизировать, верно?

– Ты и сама можешь быть восприимчива к гипнозу, – ответил он, желая ее предупредить, понимая, что может настать момент, когда ему понадобятся ее гипнотические способности, которые она продемонстрировала в туннеле на пути к Зоне Икс. Возьми меня за руку. Закрой глаза. Ощущение такое, точно он непрерывно выползал из пасти длиннющей чернильно-черной змеи, что он «видел» скрежещущий звук, выходящий из глубины ее горла, и что со всех сторон в синей глубине его обступали левиафаны, не спускали с него глаз.

– Я невосприимчива.

– Но ведь ты же двойник, копия, – с нажимом произнес он. – Возможно, копия не обладает той же сопротивляемостью. И ты сама до сих пор не понимаешь почему. – Она сама ему это сказала.

– А ты проверь меня! – Эти слова вырвались из ее горла, точно рык. Стоя прямо перед ним, глядя ему в глаза, она сбросила рюкзак. – Валяй, проверяй. Скажи это. Скажи слова, которые, как ты думаешь, могут меня разрушить.

– Я не хочу разрушать тебя, – тихо произнес он и отвернулся.

– Уверен? – Теперь она стояла почти вплотную. Он чувствовал запах ее пота, видел приподнятые плечи, полусогнутую в локте левую руку. – Так ты уверен? – повторила она. – Почему не сделаешь мне прививку, если не уверен? Ты уже на крючке: и хочешь меня, и одновременно не уверен, что я человеческое существо, верно? Сделана врагом. Должна быть врагом сама. Но ты не можешь с собой справиться.

– Я помог тебе, тогда, в Южном пределе, – сказал он.

– Не надо благодарить людей за поступки, которые они обязаны были совершить. Ты сам мне это сказал.

Он неуверенно отступил на шаг.

– Но я здесь, Кукушка. И иду туда, куда мне вовсе не хочется идти. Следуя за человеком, которого не уверен, что знаю. – Она манила его, и он, как бы ни сопротивлялся, не мог устоять.

– Не морочь мне голову. Ты прекрасно знаешь, кто я такая, должен знать. Ты боишься. И я тоже боюсь, – сказала она, и он понял: так и есть. Здесь ему было нечем обороняться, особенно от нее.

– Не думаю, что ты на стороне врага, – сказал он, и слово «враг» прозвучало на этот раз грубо, необоснованно. – И я не считаю тебя копией. Вовсе нет.

Она вновь ответила с нажимом, хотя, как ему показалось, на этот раз слегка ослабив тон.

– Я копия, Джон. Но далеко не совершенная. Я не она. А она не я. Знаешь, что я сказала бы, встретившись с ней лицом к лицу?

– Что?

– Я бы вот что сказала. «Ты понаделала чертову уйму ошибок. Целую кучу ошибок, но я все равно люблю тебя. Ты дрянь, но ты и озарение, а я не могу быть ни тем ни другим. Все, что я могу, это разобраться во всем сама». И тогда – а уж я-то ее хорошо знаю – она посмотрит на меня, усмехнется и возьмет образчик моих тканей.

Тут он так и покатился со смеху. Хохотал и бил себя кулаком по коленке.

– Черт, а ведь ты права! Наверное, права. Именно так она бы и поступила! – Он снял рюкзак и уселся на землю, а она осталась стоять, где стояла, застыв, как часовой. – Здесь я вне пределов своей компетенции. Я в полной жопе. Даже если бы мы пошли к маяку.

– В полной жопе, – с улыбкой повторила она.

– Странно, не правда ли? И место чертовски странное. – Все-таки ей удалось вывести его из равновесия, пусть он этого и не хотел. И тут он почувствовал спокойствие, впервые с тех пор, как попал сюда: все его провалы и неудачи остались по ту сторону границы и были теперь неразличимы.

Она посмотрела на него с одобрением.

– Нам надо идти дальше, – сказала она. – Но ты можешь читать дальше.

И протянула ему руку, чтобы помочь встать. Рука у нее была такая сильная, что вселяла больше уверенности, чем любые слова.

Он взвалил на спину рюкзак.

– Вообще-то это позор, черт побери. Ведь я читаю тебе завещание, последнюю волю придурка.

– Ну а какие еще тут у нас развлечения?

– И то правда.

Контроль не стал рассказывать ей о странной комнате Уитби или о своих подозрениях, что Уитби был проводником Зоны Икс. Не сказал и о тех ужасных моментах, которые довелось пережить в Южном пределе во время смещения границы. А затем вдруг осознал, что, не поделившись с Кукушкой этими сведениями, он стал лучше понимать причины, по которым лгала мать. Она хотела скрыть основания своих решений, пряча или искажая факты… Впрочем, не важно. Потому что, чего бы она ни хотела, какой бы лабиринт ни возвела, каждое умолчание оставляло какой-то след своего присутствия.

– «Как Оно обновляется, если не через наши действия? Наши жизни?» – Контроль процитировал эти слова Уитби, будучи почти уверен, что этот человек мертв или еще того хуже.

Но она не слушала: ее внимание снова привлекло что-то в небе, и это были не аисты. На этот раз при нем был бинокль, и он стал доставать его, чтобы выяснить наконец, на что она засмотрелась. А когда он нашел это, то несколько раз поменял фокус, потому что поначалу просто не поверил своим глазам.

– Что это, черт возьми?

Высоко-высоко, в густой синеве, плыло нечто напоминающее длинную узкую потрепанную ленту. Оно плыло так высоко, так далеко, что казалось тонким, как бумага. Длинное, широкое и чужеродное. Будто искромсанный кусок пластикового пакета, подумал Контроль, плывет себе по небу… но только он и есть часть неба. Сама текстура, то, как это нечто существовало и одновременно не существовало – все это заставило его содрогнуться, сжать руки в кулаки, онеметь, похолодеть, вспомнить стену, которая стеной не являлась. Стену, которая дышала под его прикосновением.

– Ложись! – крикнула Кукушка, дернула его за рукав и заставила опуститься на колени рядом с собой, в зарослях тростника. Теперь и он почувствовал эту ясность – он весь был натянут, как струна, напряжен, невесом, и его так и тянуло к небу, которое уже больше не было только небом. Влекло и тянуло так сильно, что он бы поднялся на ноги, если б Кукушка его не удержала. Он лежал в зарослях и был благодарен ей за то, что она навалилась на него всем своим весом, что он здесь не один.

А это полупрозрачное нечто все прошивало, прошивало небо каким-то ужасным образом – рвалось на части, ныряло вниз, взлетало вверх, а потом вдруг раздался жуткий крик, пронзивший не только уши, но и все его существо, словно тело разом пробили насквозь мельчайшие частички. Он чертыхнулся и остался на месте, наблюдая, страшась. «Волнистые линии, которые как бы есть и одновременно нет». Строчка из доклада Уитби, которой он не придал значения, потому что не понял, о чем речь.

– Лежи тихо, – шепнула ему на ухо Кукушка. – Лежи и не двигайся. – Она по-прежнему прикрывала его собой, стараясь сделать так, будто его здесь нет.

Он даже дышать боялся, лежа неподвижно, как неживой. А эта штука продолжала кружить и извиваться в небе, и он вдруг услышал шепот. Звук походил на еле слышное потрескивание паруса в штиль – и он тоже кружил, нырял и поднимался на волнах. Наконец Контроль все же рискнул посмотреть наверх и увидел, как от некого столкновения в воздухе эта штука застыла на секунду, потом вдруг натянулась, как кожа, стала хрупкой, страшно уязвимой, но сдаваться не собиралась.

Нырнула вниз, взмыла вверх, совершила пируэт, подошла слишком близко, отчего стала почти не видна, а может, ускользнула куда-то прочь, и небо вновь стало таким, как всегда.

У него просто не было слов, ни позаимствованных у Уитби, ни своих. Это не какая-то там мертвая диорама. Это не звероподобный скелет человека, совершенно ему незнакомого. Теперь возможно почти все. И случиться может все, что угодно Он крепко сжимал в ладони фигурку Чорри. Так крепко, что дерево чуть не прокололо кожу.

Они оставались в зарослях, пока буря не сорвалась с неба, которое стало теперь в глазах Контроля предательским, в неверном сером свете ударили молнии, прогремел гром, потом хлынул дождь, и среди струй, промочивших их до костей, они разглядели черные, похожие на головастиков существа, падавшие вниз и тут же зарывающиеся в землю, пока изо всех сил старались найти хоть какое-то укрытие под мертвыми остовами деревьев с почерневшими стволами и листьями, острыми, словно кинжалы. Головастики падали ручьем, каждый размером с его мизинец. Он не мог удержаться от мысли, что принесло их сюда это странное нечто с неба, что оно неким образом распалось на миллион крохотных кусочков и что это тоже было частью экосистемы Зоны Икс.

– Как ты думаешь, во что они превратятся? – спросил он.

– В то же, во что здесь превращается всё, – сказала она, хотя это был не ответ.

Но вот гроза миновала, и болото ожило, вновь огласилось птичьим пением, журчанием ручейков в канавках, словно все здесь было совершенно обычным. Лишь ожили сорняки, деревья стали казаться зеленей, но, возможно, такой эффект придавал свет солнца, казавшегося сейчас страшно далеким, как и весь остальной мир.

Через некоторое время они поднялись. А потом в полном молчании продолжили путь, стараясь держаться поближе друг к другу.

0006: Директриса

Было место, которое еще ребенком ты называла самой дальней точкой – забраться куда-то дальше просто не было сил. Место, где ты стояла, представляя себя единственным на земле человеком. Это немного настораживало, но одновременно вселяло в душу мир и покой, и еще – ощущение безопасности. Из этой точки, в какую сторону ни иди, вернешься обратно, и ты возвращалась. И до сих пор возвращаешься. Но в данный момент, даже с Уитби под боком, ты забралась так далеко, что никакими милями не измерить – и ты это чувствовала. Чувствовала всерьез. Легкую панику сменила легкая усталость, но вот наконец перед тобой открылся абсолютно неподвижный пейзаж, где кустарниковая пустошь переходила в водно-болотистые угодья, где канал с пресной водой служил преградой солоноватым заболоченным почвам, да и самому морю. Туда, где ты некогда видела выдр, слышала крики кроншнепов. Ты с облегчением выдыхаешь и расслабленно растворяешься в этом пейзаже, бредешь вдоль берега под низким небом, завороженная этой абсолютной неподвижностью. И ноги уже не ноют от усталости, и ты больше ничего не боишься, даже Зоны Икс, и не осталось ни памяти, ни мысли о чем бы то ни было, кроме этого момента. И ты идешь все дальше и дальше.

Однако вскоре это блаженное ощущение начинает меркнуть, и ты вместе с Уитби – выжившие в топографической аномалии – останавливаешься перед развалинами материнского дома. От него остался лишь пол да две несущие стены с такими полинялыми обоями, что разобрать рисунок просто невозможно. Осталась и залитая теперь солнцем, выложенная из широких прогнивших планок дорожка, ведущая в дюны, а уже оттуда – к отливающему голубоватым металлом морю, где на волнах подпрыгивают белые буи. Возможно, тебе не следовало приходить сюда, но ты так хотела вновь ощутить себя и окружающий мир нормальным, вспомнить дни перед тем, как все полетело кувырком – дни, казавшиеся в то время такими обычными и даже скучными.

– Не забывай меня, – сказал тогда Саул, словно говорил не только о себе, но и о твоей матери, и обо всем Забытом береге. Теперь его и впрямь все забыли. Уитби стоял на одном конце, ты – на другом, тебе нужно было пространство. Он не уверен в тебе, да и ты тоже не слишком ему доверяешь. Уитби хотел прервать экспедицию сразу после башни, но ты в тот момент даже слышать об этом не желала. Ведь здесь был твой дом, и Уитби просто не под силу остановить тебя, сколько бы он ни протестовал, ворчал, жаловался и пытался вырваться на свободу, сколько бы ни умолял тебя немедленно перебраться с ним через границу.

«Ну и куда подевался твой оптимизм?» – тебя так и подмывает задать ему этот вопрос, но ты молчишь. Потому что, как ни крути, он все еще существует не в твоем мире.

Давным-давно, раз или два, на полу в доме, в том месте, где некогда была гостиная, разводили огонь – вот здесь, под сенью полуобвалившейся стены. Черные пятна свидетельствовали о том, что, даже после наступления Зоны Икс, здесь какое-то время жили люди. Может, этот огонь разводила мама? Совершенно дико и почти неуместно выглядели старые потрескавшиеся тарелки, лежавшие в раковине, которая отвалилась и превратилась в нечто неузнаваемое, заросшее плесенью и лишайником. Деревянные кухонные полки и буфеты давно сгнили. И пахло здесь теперь только опавшей листвой и землей.

Пол покрыт мертвыми жуками, раздавленными в блестящие изумрудные лепешки, зеленовато-голубым мхом и толстыми плетями плюща, смешавшимися в хаотичное зеленое море. Крапивники и пеночки пробираются через кустарник снаружи, усаживаются на распахнутую оконную раму – окно выходит на пустошь, – потом вспархивают и исчезают. Окно, в которое ты смотрела, поджидая прихода отца, дорога к дому сплошь заросла кустарником и сорняками.

По углам, покрытые толстым слоем пыли и грязи, виднеются консервные банки, проржавевшие, с давно сгнившим содержимым, погрузившиеся в слой земли, проступивший из-под половиц, сожранных насекомыми-древоточцами. Ты испытываешь сожаление и тоску, словно по некому ориентиру, очертания которого теперь замутнены, почти не видны. Экспедиции никогда не рассказывали о том, что здесь жили люди, здесь работали, здесь выпивали, здесь слушали музыку. Люди, жившие в передвижных домиках, в бунгало и на маяках. Нет, лучше не думать о людях, которые здесь жили, о том, что все тут опустело… Но тебе все же хочется, чтобы о них помнили, чтобы поняли, что потеряли, пусть эти потери и невелики.

Пока ты осматриваешься, Уитби стоит неподвижно, словно чужой – или ему хватает такта предоставить это дело тебе, или же он занят какими-то своими размышлениями. Он знает: ты что-то скрываешь от него, недоговариваешь об этом доме. Губы мрачно поджаты, в глазах читается осуждение – естественно ли это, или Зона Икс уже начала его деформировать, настраивать против тебя?

Когда ты вырвалась из башни, убегая от того, что поднималось с такой бешеной скоростью, то увидела, как он заходится в крике, бормочет что-то о том, что на него напали. Но он не мог описать, кто именно, не поделился с тобой, и ты тоже не стала рассказывать о том, что видела, перепрыгивая через последние ступеньки, мчась навстречу свету. Возможно, вы оба решили, что другой не поверит. Возможно, оба вы тогда просто пытались сообразить, что же это было, и больше всего хотели вернуться в нормальный мир.

Ничьих тел в коттедже не оказалось. А ты что думала? Что найдешь их здесь, свернувшихся клубочком, пытавшихся хоть как-то защититься от катастрофы и стремительно меняющегося вокруг мира? О нет, это совсем не в характере мамы. Если было с кем бороться, она бы боролась. Если кто-то нуждался в помощи, она бы помогла. Если был шанс бежать в безопасное место, она бы это сделала. В твоих снах наяву мама всегда держалась, как держишься ты, надеясь на спасение.

Сидя в «Звездных дорожках», царапая заметки на салфетках, ты всегда чувствуешь, что коттедж обладает неким магнетическим притяжением, точно приливы и отливы. Подводное течение утягивает в глубину, желание знать правду подавляет страх. Рокот полуночных волн при высоком приливе, ты помнишь, что из окна твоей комнаты в доме матери в лунном свете ты видела гребни валов, они катили один за другим, выстроившись в линию, отливали синевато металлическим блеском, а между ними – темная вода. Иногда эти ровные линии ломала женская фигура – мать выходила на берег поздно ночью, ей не давали спать мысли, которыми она никогда не делилась, и лица ее не было видно. Словно она уже тогда искала тот же ответ, который теперь ищешь ты.

– Что это за развалины? – снова спрашивает Уитби. – Зачем мы здесь? – Голос предательски дрожит.

Ты не обращаешь внимания. Тебе хочется сказать: «Здесь я выросла», но он и так перенес слишком много стрессов, а тебе придется и дальше иметь дело с Лаури, да и с Южным пределом, когда вернешься. Если вернешься.

«Вот эта заросшая диким виноградом дыра… здесь когда-то была моя комната, – сказала бы ты ему, если бы могла. – Родители мои развелись, когда мне было два года. Отец ушел – был мелким мошенником, – и мама растила меня одна, но каждый год я проводила с отцом зимние каникулы. Пока не осталась с ним уже насовсем, потому что домой возвращаться было нельзя. Он лгал мне о причинах этого до тех пор, пока я не стала постарше, и, наверное, правильно делал. Всю свою жизнь я хотела знать, как бы это было, если бы я вернулась сюда, к этому дому. Что бы почувствовала, что бы стала делать. Иногда даже представляла, что найду какое-то сообщение от мамы, записку, которую она предусмотрительно положила бы в металлическую коробочку или под камень. Нечто, что могло бы послужить мне проводником в этой жизни, какой-то знак. Потому что даже сейчас мне нужно сообщение, нужен знак».

Но здесь, в этом домике, для тебя ничего нет, ничего такого, что ты бы уже не знала, и маяк у тебя за спиной смеется, твердит: «Я же тебе говорил».

– Не волнуйся, скоро отправимся домой, – говоришь ему ты. – Остался только маяк, а потом домой.

Приберегла самое лучшее напоследок. Или самое худшее?.. Как много из детства надо уничтожить или изуродовать, чтобы новые картины начали вытеснять сохраненные в памяти?

И ты быстро проходишь мимо Уитби, не хочешь, чтоб он видел, как тебе больно. Больно и горько от того, что Зона Икс снова обступает тебя со всех сторон.

Несколько уцелевших в доме половиц тихо поскрипывают и вздыхают, играя свою примитивную музыку. Птицы громко чирикают в кустарнике, гоняются друг за другом, спиралью взмывают в небо. Скоро пойдет дождь, горизонт напоминает нахмуренный лоб, низкие тучи надвигаются на берег с моря, словно стенобитное орудие. Предвидели ли они то, что надвигается, даже Генри? Можно ли было заметить? Пронеслось ли оно прямо над ними? Ребенком ты могла думать только о том, что твоя мама умерла. Понадобились долгие годы, чтобы ты научилась думать о ее смерти в каких-то других измерениях.

Все, что ты видишь, это выражение на лице Саула, когда ты видела его в последний раз еще ребенком. И твой последний прощальный взгляд на Забытый берег из запыленного заднего окна машины, когда она свернула с грязной дороги на вымощенную асфальтом магистраль и серебристая морская рябь исчезла из вида.

0007: Смотритель маяка

Ночь без происшествий. Видел в море два торговых судна и катер береговой охраны. Что-то большое на горизонте – нефтеналивной танкер? «Это – море великое и пространное, там плавают корабли»[8]. Западная сирена неисправна – отошел проводок? Чувствовал себя неважно, сходил к врачу. Еще один визитер от БП&П. К концу дня пошел прогуляться. Мною замечен: виргинский филин, сидел на спине у черепахи, пытался ее съесть. Поначалу я даже немного испугался, не понял, что это за странное создание, тело в перьях, ноги как обрубки, с острыми когтями. Филин уставился на меня и смотрел, не шевелясь и не улетая, пока я не прогнал его.

Проявления любви и доброты. Бесполезность вины.

Настал день в бытность его священником, когда у него не осталось слов, когда он вдруг понял, что испытывает большее наслаждение от модуляций собственного голоса при произнесении фраз и выражений, чем от их значения. И тогда он вдруг страшно растерялся, поплыл по бескрайнему морю сомнений, уверенный, что потерпел полное поражение. И это была правда. Адское пламя и апокалиптические видения, грядущее разрушение мира демонами – так человеку долго не продержаться, он непременно чего-то лишится. Под конец он уж не понимал, что имеет в виду, во что верит, и тогда одним решительным жестом он отмел всю свою прошлую жизнь и уехал на юг, постарался убежать как можно дальше. В том числе и от своего отца, питающегося растущим культом личности, завистника и манипулятора, которого он больше не мог терпеть. Этот отстраненный человек, испускавший очень мало света, делился с сыном только теми эмоциями, которых тот не желал.

Все изменилось, стоило ему только переехать. На юге он чувствовал себя совсем по-другому, не так, как на севере. Он и сам стал другим, вдруг ощутил, что счастлив – до такой степени, что осознавать, что болен, совсем не хотелось. Ни болезнь, ни что-либо иное, хотя бы отдаленно намекающее на то, что не все идеально.

И тем не менее примерно через неделю после той истории с растением он, лежа в постели с Чарли, вдруг ощутил легкое онемение в мышцах. Показалось, будто собственное тело от него отделилось. Впрочем, ненадолго, минут на десять. Смущали его и некоторые моменты во время прогулок по берегу неподалеку от маяка, якобы патрулируя территорию, чтобы оградить ее от вторжения посторонних, но на самом деле он занимался своим любимым делом – наблюдал за птицами.

Он смотрел на море, и в уголках глаз плавали какое-то черные точки – может быть, пятнышки от взгляда на солнце. Может быть, это была просто паранойя, тягостное сомнение, словно какая-то часть его мозга пыталась разрушить всё, хотела, чтоб он был несчастлив, заставить его уничтожить новую жизнь, которую он здесь построил.

Помимо этих явлений он стал все меньше и меньше замечать присутствие «Бригады легковесов», словно в тот день, когда они фотографировались, между ними было достигнуто некое перемирие, негласный уговор не обижать друг друга.

Но столкновения временами все же случались.

Сегодня он зашел к себе на кухню и увидел, что Сьюзен безо всякого стыда и стеснения делает себе сандвич. Достала из холодильника его сыр и его ветчину, нарезала на ломтики, выложила на столик рядом с кусками белого хлеба, его луком и помидорами из сада. Примостилась на краешке стула под острым углом в какой-то нелепой позе – одна нога вытянута, упирается в пол, другая согнута в колене. Его почему-то особенно взбесила эта поза. Она выглядела какой-то зажатой, неестественной, словно специально для него приготовленной.

А потом вошел Генри и предвосхитил слова Саула, целую лекцию о том, как некрасиво брать чужое без спросу. О том, что нехорошо делать сандвич, предварительно не спросив у него разрешения, что это просто неприлично, некрасиво и нечестно.

Генри произнес небрежным тоном:

– Надеюсь, ничего страшного тут не происходит, Саул? Ни здесь, ни там, подальше?

В ответ ему удалось выдавить лишь слабую улыбку. Все знали страшные байки о Забытом береге.

– И наверное, это просто совпадение, но после вашей истерики во дворе с нашими датчиками что-то случилось, мы получаем искаженные показания. Порой бывает, что нам поставляют скверное оборудование и оно толком не работает, но ведь мы его проверяли. И все было нормально.

Его «истерики», значит. Генри определенно идет на обострение отношений.

– Но прожектор, он ведь работает нормально? – И вот оно опять, это ощущение, словно Генри пытается добиться чего-то от Саула. Он уже был знаком с этой тактикой, к ней прибегали не только нервные, но и самые застенчивые члены этой шайки.

– О да, работает, там все в порядке. – Саул пытался подпустить в голос веселости. Маленькую выщерблину он устранил, протер стекло и старался не вспоминать об этом неприятном инциденте.

Любой знающий этого фигляра Генри не стал бы обращать внимания на его дурацкие выпады, счел бы их проявлением неумения вести себя в обществе. Но он часто нервировал Саула одним своим присутствием.

В итоге он выгнал их обоих с кухни, потом позвонил Чарли, спросить, не хочет ли тот позавтракать вместе, запер свои комнаты и поехал в деревенский бар, хоть немного отвлечься.

Деревенский бар не был постоянно работающим заведением, он открывался от случая к случаю, в зависимости от того, кто был поблизости. Сегодня они вынесли на задний двор жаровню для барбекю и холодильник, забитый домашним пивом. Бумажные тарелки, позаимствованные с какой-то семейной вечеринки, торт со свечами на розовой глазури. Саул и Чарли уселись на улице, на старом деревянном настиле, лицом к морю, за столиком под вылинявшим голубым зонтом.

Говорили о том, как Чарли провел день в море на лодке, о новом соседе, который купил дом, полуразрушенный ураганом, о том, что Старине Джиму не мешало бы отремонтировать и обновить деревенский бар, потому что «это не круто, иметь бар на берегу, в месте, где рядом нет других приличных баров, а потому не с чем сравнить». О том, что было бы неплохо как-нибудь сходить на концерт той рок-группы, о которой рассказывал Чарли. О том, чтоб вместо того, чтоб торчать тут, они могли бы проваляться в постели весь день.

И о том, как «Бригада легковесов» действует Саулу на нервы.

– Этот Генри просто выродок, – сказал он Чарли. – И взгляд у него жуткий, как у гробовщика. А Сьюзен так и ходит за ним по пятам.

– Но ведь не навеки ж они сюда приперлись, – сказал Чарли. – Придет день, и уедут. Вот уж точно, жалкие выродки. Бригада уродов. – Он просто играл словами, наверное, потому, что оба они уже успели выпить по паре пива.

– Ну может, и так, но пока что при виде них у меня прямо мороз по коже.

– А что, если они агенты под прикрытием и работают на Агентство по защите окружающей среды?

– Точно, я же тут каждую ночь напролет закапываю химические отходы.

Чарли, конечно, шутил, но Забытый берег серьезно пострадал от десятилетий снисходительного отношения законов к сбросу биологических отходов на том, что считалось «немуниципальной территорией»[9]. В песке тонули прогнившие ржавые бочки, их было куда больше, чем думали местные, – на старых заброшенных фермах, укрытые жирным суглинком.

Они возобновили разговор позже, в маленьком двухкомнатном домике Чарли, что находился неподалеку. На стене – пара семейных снимков, несколько книг на полках, в холодильнике почти пусто. Словом, ничего такого, что Чарли не смог бы быстро побросать в рюкзак, если бы решил вдруг убраться отсюда или к кому-то переехать.

– А ты уверен, что они не психи, бежавшие из сумасшедшего дома?

Саул усмехнулся, вспомнив, что прошлым летом из психушки на окраине Хедли сбежали два пациента, пробрались сюда, на Забытый берег, и как-то умудрились прожить на свободе почти три недели, пока за ними не приехала полиция.

– Убрать отсюда всех сумасшедших – так ни одного человека не останется.

– Кроме меня, – заметил Чарли. – Кроме меня, ну и еще, может, тебя.

– Кроме птиц, оленей и выдр.

– Кроме холмов и озер.

– Кроме змей и лестниц[10].

– Что?

Но к этому времени они уже оказались в постели и так славно согревали друг друга, что могли бы сказать любую глупость. И говорили.

На следующий день Саул все еще колебался, идти ли к врачу, но наконец решился благодаря девочке. Генри и Сьюзен уединились на маяке, сам он возился во дворе, а она появилась днем и с тех пор ходила за ним, словно тень. Он так привык к ней, что если бы она не пришла, подумал бы, что с ней что-то случилось.

– А ты сегодня какой-то другой, – заметила Глория, и эта фраза застряла у него в голове.

Она прислонилась к сараю, наблюдая за тем, как он засеивает лужайку новой травой. Волонтер Брэд обещал приехать и помочь, но так и не появился. Солнце над головой висело огромной желтой каплей. Волны накатывали на берег, но шум прибоя звучал как-то приглушенно. Проснувшись, он обнаружил, что одно ухо у него заложило, наверное, просто потому, что он всю ночь проспал на этом боку. А может, он просто уже слишком стар для этой работы. Может, именно по этой причине смотрители маяка выходят на пенсию в пятьдесят лет.

– Стал на день старше и мудрее, – ответил он. – А ты почему не в школе? Если бы пошла, тоже немного поумнела бы.

– Сегодня День учителя.

– А здесь у нас день смотрителя маяка, – проворчал он, выворачивая ком земли лопатой. Кожа какая-то слишком эластичная, бесформенная, а под левым глазом снова задергалась мышца.

– Тогда покажи, что надо делать, и я помогу.

Тут он остановился, оперся о лопату и долго смотрел на нее. Если эта девчонка и дальше будет так быстро расти, из нее может получиться вполне приличный полузащитник.

– Хочешь стать смотрителем маяка?

– Нет, просто хочу поработать лопатой.

– Да лопата больше тебя.

– Тогда принеси другую из сарая.

Да. Этот сарай, где есть все, что надо… кроме тех случаев, когда как раз нужного-то там и нет. Он покосился на башню маяка, где «Бригада легковесов» наверняка проделывала с его маяком какие-то невообразимые гадости.

– Ладно, – сказал он и принес ей лопату поменьше, почти совочек.

Она лишь отмахнулась, когда он начал было ее инструктировать, встала рядом и принялась осторожно подцеплять и отбрасывать в сторону комочки земли. Саул предусмотрительно отскочил в сторону. Как-то раз один из слишком ретивых помощников угодил ему по голове рукояткой лопаты.

– Почему ты какой-то другой? – с присущей ей прямолинейностью спросила она.

– Я же сказал, ничего я не другой. – Ну разве что немного раздражительнее, чем обычно.

– Нет, другой, – сказала она, не обращая внимания на его тон.

– Ну разве что из-за занозы, – ответил он, решив не вдаваться в подробности.

– Заноза – это больно. Но ничего страшного. Можно вытащить.

– Да не от этой, – сказал он и снова принялся за работу. – Эта какая-то странная. Сам толком не понял, но с тех пор в уголке глаза мелькают какие-то точки.

– Тебе надо к врачу.

– Схожу.

– Моя мама врач.

– Да, знаю. – Насколько ему известно, ее мать была педиатром. А это не совсем то, что надо. Пусть даже и она давала советы здешним обитателям.

– Если бы я стала другой, то обратилась бы к ней. – Другой… Но в каком смысле другой?

– Оно и понятно. Ты с ней живешь.

– И что с того?

– Ты вообще зачем сюда пришла? Допрашивать меня?

– Думаешь, я не знаю, что такое допрашивать? Но вообще-то да, – сказала она и ушла.

Когда наступил вечер и Сьюзен с Генри уехали, Саул поднялся на самый верх башни и долго любовался контрастной полосой между берегом и морем, темными бронзовыми отблесками солнца на воде. Свет исходил из этой башни, просачивался через штормы и катастрофы, устраиваемые людьми, в спокойные времена и в кризисы. Свет, который изливался каскадом, временами неверный, прерывистый. Свет, который пульсировал и дрожал, но все же разгонял тьму.

Он стоял в фонарной комнате и в тот день, много месяцев назад, когда впервые увидел Генри. Генри тащился по песку к маяку и представлял собой в тот момент довольно жалкое зрелище – шел сгорбившись, его шатало из стороны в сторону, ноги увязали в песке. Щурясь, он всматривался в даль, сильный ветер почти сорвал с его плеч рубашку – она была явно великовата и теперь трепетала и пузырилась у него за спиной точно парус, словно пытаясь оторваться от этого тела, освободиться. Этот «парус» затенял тащившуюся следом Сьюзен, Саул поначалу даже ее не заметил. Песчаных куликов, похоже, мало волновало появление на берегу Генри: вместо того чтоб тотчас взлететь нервной стайкой, они продолжали ковыряться в песке, выискивать в нем пищу и поднимались в воздух лишь в самую последнюю секунду при приближении этого неуклюжего монстра. Генри походил в этот момент на робкого просителя, пилигрима, пришедшего поклониться святыням.

Они оставили здесь все свое оборудование – металлические ящики со странными круговыми шкалами и датчиками. Выглядело это почти как угроза. Как заявление прав на территорию. Как обещание непременно вернуться. Он не имел даже отдаленного представления о том, что видел. Да и не хотел. Не хотел знать, что здесь относится к спиритическим сеансам, а что – к науке. Частицы пребиотиков. Энергия духов. Зеркальные комнаты. Линзы этих прожекторов сами по себе были чудом, и он не видел смысла искать в них какой-то другой смысл или предназначение.

У Саула разболелось колено. Прихрамывая, он обходил комнату, набитую оборудованием «Бригады легковесов». Бродя в поисках чего-то, что он все равно не узнал бы, даже если бы нашел, смотритель размышлял о том, как человек может расклеиться от множества болячек и ему не повредило бы позаботиться о поддержании здоровья. Особенно с учетом того, что Чарли на семь лет его моложе. Но этими мыслями он лишь отгонял преследовавшие его приступы страха: с ним что-то явно не так, он все более неуверенно чувствует себя в своей шкуре, и это уже наверняка читается у него в глазах. На расстоянии вытянутой руки он уже словно прочитал приговор, стал называть эти нерегулярные проявления «заражением». Заражен паразитами — вот мысль, которая преследовала его порой в промежутках между сном и бодрствованием, сном и бодрствованием, легко и непринужденно лавировала между этими двумя состояниями.

Внутри словно все напрягалось, и к этому примешивалось ощущение, что нечто все более уверенно занимает свое место в его организме. И это вызывало смятение и страх.

К счастью, мать Глории, Труди Дженкинс, согласилась принять его примерно за час до наступления темноты. Жила она к западу от маяка, в уединенном бунгало, и Саул воспользовался своим пикапом. Подъехал, припарковался на грунтовике перед домом, где росли магнолии, дуб и несколько карликовых пальм. За углом был виден деревянный настил, широченный, почти как дом, тянущийся к морю. Вот уж действительно один из самых симпатичных уголков на этом побережье. Было бы желание, и Труди могла сдавать на лето комнату туристам.

Ходили слухи, будто Труди приехала и поселилась здесь после сделки со следствием, ее обвиняли в распространении наркотиков, и было это лет десять назад, если не больше. Но каково бы ни было ее прошлое, рука у этой женщины была твердая, и голова на плечах тоже имелась, и обратиться к ней было куда разумнее, нежели ехать за пятьдесят миль в городскую больницу или же обращаться к интерну, которого прислали в деревню из той же клиники попрактиковаться в своем ремесле на чудаках, решивших поселиться здесь, вдали от цивилизации.

– Вот, укололся о какой-то шип или осколок…

Еще одно незаменимое качество Труди: с ней можно было говорить об осколке. Он как-то попытался с Чарли, но по причинам, до конца для него неясным, чем больше он говорил, тем сильнее становилось ощущение, что он навязывает ему нечто такое, что тот, пожалуй, еще не готов взвалить на себя.

Мысль эта огорчила Саула, он умолк и не стал рассказывать Чарли о странных точках, которые порой плавали в уголках глаз.

– Так вы считаете, вас кто-то укусил?

– Да нет, на укус не похоже, скорее, словно что-то ударило. На мне были перчатки, но не стоило соваться в заросли и брать это в руки. Правда, это может и не иметь никакого отношения к моему самочувствию. – Но как знать? То странное ощущение, то неощущение, тот момент вновь и вновь всплывал в его памяти.

Она кивнула:

– Понимаю. И то, что вы обеспокоены, это нормально, тем более что появился тик. Давайте я осмотрю не только ладонь, но и всю руку, потом проверим все жизненно важные показатели, и, возможно, все ваши страхи отступят.

Может, Труди и педиатр, но говорила она с ним совсем не как с ребенком. Эта женщина умела просто объяснять сложные вещи, добираться до сути, и он был ей за это благодарен.

Снимая рубашку, чтоб она его осмотрела, Саул ради поддержания разговора заметил:

– А ваша девочка часто приходит к маяку.

– Да, знаю, – кивнула она. – Надеюсь, она не создает вам проблем.

– Нет. Вот только все время залезает на камни.

– Да, прирожденный альпинист. Везде сует свой нос.

– Но это может быть опасно.

Она подняла на него глаза.

– Уж лучше пусть ходит на маяк и будет рядом с людьми, которых я знаю, чем шляется по дорогам и шастает неведомо где.

– Это точно, – сказал Саул и пожалел, что заговорил об этом. – И еще у нее настоящий талант: сразу распознает, что за зверь или птица оставила экскременты.

Труди улыбнулась:

– У меня научилась. Я показывала ей разные виды экскрементов.

– Значит, если в наши леса забредет медведь, она сразу узнает.

Женщина рассмеялась:

– Думаю, вполне может стать ученым, когда подрастет.

– А где она сейчас? – Он думал, что после посещения маяка Глория сразу пойдет домой.

– В магазин побежала. Наш пострел везде поспел. Так что вполне могла зайти в магазин, купить нам молока и чего-нибудь еще на обед. – Небольшой магазин неподалеку от деревенского бара тоже работал от случая к случаю.

– Она называет меня защитником света. – Он не знал, как возникло это выражение, но оно ему нравилось. И нравилось, когда Глория так его называла.

– М-м-м… – пробормотала Труди и снова принялась его осматривать.

А закончив, сказала:

– Я не нашла никаких видимых отклонений от нормы ни на ладони, ни на руке. Даже отметины не осталось. Но с тех пор прошла неделя, так что вполне могла и исчезнуть.

– Так значит, ничего страшного?

Саул почувствовал облегчение. Он был рад, что не поехал в Бликерсвилль: только бы напрасно потратил на дорогу туда и обратно время, которое предпочел бы провести с Чарли. Посидеть с ним в каком-нибудь придорожном кафе, поедая креветки. Попивая пиво, играя в дартс. А потом зайти в мотель и попросить номер с двуспальной кроватью.

– Кровяное давление у вас повышенное, еще есть небольшой жар, но это, собственно, и все. Старайтесь есть поменьше соленого. И побольше овощей. Приходите через несколько дней, я вас еще раз посмотрю.

Уходя, он чувствовал себя гораздо лучше. Оплатил он услуги частично деньгами, частично бартером – пообещал приколотить оторвавшиеся доски настила, ну и, может, чем еще помочь по хозяйству.

По дороге обратно к маяку он думал о проверочном списке прожекторов, и чувство облегчения куда-то испарилось, а на смену ему пришли сомнения. Все перечеркивала подспудная мысль о том, что его поход к врачу – это всего лишь полумера, отнюдь не решение главной проблемы. Что после этого визита он лишний раз убедился в том, что простых диагнозов не бывает, и дело тут совсем не в каком-то там укусе клеща или простуде.

Что-то подсказало ему обернуться и взглянуть из окна машины на остров Невезения, который тенью простирался к западу и с этого расстояния походил на острый изгиб у береговой линии. С наступлением сумерек там можно было различить слабое пульсирование красного огонька, он словно подмигивал, появлялся и исчезал снова. Слишком уж высоко расположен даже для большого торгового судна. И слишком уж нерегулярно подмигивает – видимо, сигналят вручную и чем попало. А точное местоположение… да, точно, остров Невезения и свет этот исходит от разрушенного маяка. Мигает, посылает закодированный сигнал, которого он не понимает.

Может, «Бригада легковесов» до сих пор еще там?

Вернувшись, он позвонил Чарли, но к телефону никто не подошел, и только тут Саул вспомнил, что Чарли подрядился в ночную смену, ловить осьминогов, кальмаров и камбалу – такие приключения Чарли просто обожал. А потому Саул наскоро поужинал, вымыл посуду, а затем подготовил маяк. Этой ночью прохода судов в море не предполагалось, да и прогноз погоды был благоприятный – никаких бурь и штормов.

С заходом солнца появилось предостережение: облака на небе растаяли, высыпали яркие звезды. Прежде чем включить прожекторы, он сидел несколько минут, глядя на них, сверкающие на фоне густо-синего неба. В такие моменты казалось, что он действительно живет на самом краю света. Словно он один-одинешенек в этом мире, о чем и мечтал, когда делал выбор между таким вот существованием и жизнью, которую навязывал ему этот бурный и беспорядочный внешний мир. Но при этом он то и дело косился в сторону острова Невезения, ловил взглядом крохотную пульсирующую точку, теперь еле заметную, словно ее затмило множество далеких звезд.

А затем возник луч и огонек исчез, а Саул отошел от окна и уселся на верхнюю ступеньку рядом с монитором, с помощью которого несколько минут следил за работой прожекторов перед тем, как спуститься и заняться другими делами.

Спать по ночам, когда прожекторы включены, не полагалось, но в какой-то момент он вдруг понял, что задремал, сидя на верхней ступеньке, и что ему снился какой-то сон, и что в нем он никак не мог проснуться, и лучше было даже не пытаться. Так что он продолжал смотреть этот сон.

Звезды уже не сияли, а летели и кружили по небу, и на этот бешеный танец было тяжело смотреть. У него возникло ощущение, что откуда-то издалека на небо надвинулось нечто необъяснимое, что звезды движутся так, потому что хотят быть поближе к земле, чтобы хоть кто-то смог их получше рассмотреть.

Он шел по дорожке к маяку, но серебристый диск луны вдруг налился кроваво-красным цветом, и он понял, что с планетой Земля происходит что-то ужасное, потому что луна умирает, того гляди рухнет с небес. Океаны наполнились горами мусора и обломков, вобрав отравляющие и загрязняющие вещества со всего мира. Войны за скудные ресурсы превратили целые страны в пустыни, где властвовали смерть и страдание. Повсюду распространились страшные болезни, разные формы жизни начали мутировать, среди горящих и зловонных городских руин ползали, стенали и мяукали какие-то жуткие создания, и все это освещалось ревущими языками пламени, в котором дымились и плавились кости чудовищных искаженных трупов.

Эти тела были густо разбросаны в округе маяка. Из ран вываливались внутренности, ярко-красные от крови, отовсюду доносились громкие стоны, впрочем, бесполезные, потому как никто не спешил на помощь и насилие продолжало торжествовать. Но у Саула, бредущего среди них, возникало ощущение, что они существовали где-то в другом месте и что их прибило сюда каким-то тайным притяжением, словно прилив, что они должны были появиться именно здесь, в этом месте, там, где потемневшая башня маяка еле виднелась в спиральном облаке огня и дыма.

И вот из этого пейзажа вдруг поднялся Генри, возник словно из ниоткуда у входа в маяк, с блажной улыбкой на лице, которая становилась все шире, и уголки рта уже вылезали за пределы челюсти. От него исходили слова, хоть он и не произносил их вслух. И сказал Бог, Да будет свет. Бог сказал это, Саул, и Он пришел издалека, и Он потерял свой дом, Но цели Его остались неизменны. Станешь ли ты отрицать Его, и Его новое царство? И от этих слов Саулу вдруг стало так грустно, что он отпрянул от них, и от Генри тоже. Они были обращены ко всему тому, что он оставил в прежней своей жизни.

Оказавшись внутри маяка, Саул не увидел ступеней, ведущих наверх, вместо них в землю уходил огромный туннель – гигантской спиралью, идущей вниз без конца, без дна.

За спиной у него луна до отказа налилась кровью и мчалась к Земле, опускаясь на нее в облаке пламени, таком жарком, что ему стало жечь спину. Мертвые и умирающие подняли крик, предчувствуя небытие.

Он захлопнул за собой дверь, сделал шаг вперед, погрузился в темноту, стал опускаться все ниже и ниже. Пальцы цеплялись за холодные, как лед, стены, и он видел ступеньки, но страшно далеко, в самом низу. Словно он смотрел на них с высоты своего роста, даже не заметив, что превратился в гиганта, человека величиной с маяк, и каждый его шаг теперь был равен по высоте нескольким этажам.

Но Генри по-прежнему оставался рядом, незваным гостем, и вот ступни начала заливать вода, хлынула ревущим яростным потоком, и вскоре Генри целиком в нее погрузился, и его замечательная рубашка вздыбилась от налетевшей волны, а сам Саул спускался все ниже и ниже, а потом с головой ушел под воду. Он не дышал, лишь усмехался, а когда открыл глаза, то увидел, как на стене стали возникать золотисто-зеленые слова, словно выводимые рукой писца-невидимки.

Он понимал, что эти слова исходят от него, всегда исходили, беззвучно срывались с губ. И что он произносил их уже очень давно, и с каждым словом мозг его все слабел и слабел, и с каждым словом он ощущал облегчение – все меньше давило изнутри на черепную коробку. Словно то, что лежало внизу, ждало, когда сознание его очистится, освободится полностью. Ослепительно яркий свет, растение с листьями, образующими плотный круг, осколок, который вовсе не был осколком.

Проснувшись, он понял, что сидит на стуле во дворе у маяка и понятия не имеет, как здесь оказался. Слова все еще жили в нем, настал момент произнести проповедь, хотел он того или нет. Разрушит это его окончательно или нет.

Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей, произведу я семена мертвецов и разделю его с червями…

0008: Кукушка

Вскоре после шторма тропа, по которой они шли, снова завернула к морю и вилась теперь меж пологих холмов, что тянулись параллельно воде. Земля намокла, ее прорезали узенькие траншеи, промытые ручейками, и шагать по этой вновь засеянной почве было почти что радостно. Впереди вырисовывались зеленые очертания острова, освещенные темно-золотыми лучами заходящего солнца. Небо очистилось, никаких непонятных явлений на нем не наблюдалось, но теперь они шли через мир разбитых вещей, полуразрушенных силуэтов, отчетливо видимых на фоне мерцающего горизонта.

– Что здесь произошло? – спросила Кукушка так, словно он должен был это знать. Может быть, и должен.

Контроль не ответил, он какое-то время молчал, словно не доверял больше словам. Или же начал ценить тишину, будто в ней и крылся ответ.

Но здесь действительно произошло что-то очень плохое.

Выискивая тропу, где не надо было продираться сквозь густые заросли тростника и колючие кактусы, они то и дело натыкались на следы кровавой бойни. Следы шин в грязи, раздавленный ими одинокий ботинок. Во влажной траве тускло поблескивал ствол автомата. Свидетельства перестрелки, которая началась и быстро закончилась, сорванные и разодранные в клочья палатки. Ясно, что контроль их обитателей над этим лагерем потерян.

– Шторм не мог нанести такой урон, – заметила она. – Странно. Кто же они были, эти люди?

И снова нет ответа.

Они поднялись на вершину невысокого холма. Внизу валялись обломки грузовика; два джипа – один выгорел почти полностью; проржавевший насквозь гранатомет. Все это постепенно зарастало мхом, сорняками и вьющимися растениями, погружалось в их зеленую массу. Там и тут виднелись пожелтевшие кости в обрывках полинялой зеленой униформы. Единственным запахом, царившим здесь, был сладковатый аромат пурпурно-белых полевых цветов, кивавших своими головками под порывами ветра.

Это умиротворяло. Она немного успокоилась.

И вот наконец Контроль заговорил:

– Это никак не могут быть военные, оказавшиеся запертыми в Зоне Икс, когда она расширилась. Если только Зона не ускоряет процесс разложения.

Она улыбнулась, обрадованная звуком его голоса.

– Да, похоже, давно это было. – Но ее куда как больше интересовала другая особенность раскинувшегося перед ними пейзажа.

Пляж и земли, примыкающие к нему, пострадали от некого катастрофического бедствия: земля взрыта и вздыблена, на берегу образовалась огромная воронка, наполненная водой, а окаймленная травой почва за ней хранила глубокие следы волочения. Или то были свидетельства ускорившейся эрозии? Казалось, что где-то там, дальше, затаилось гигантское чудовище, готовое ринуться в атаку на берег.

Он указал на огромные выбоины:

– Кто это сделал?

– Торнадо?

– Нечто вышедшее из моря. Или… то, что мы видели в небе?

Обрывки маленького оранжевого флажка, воткнутого в землю рядом с разрушенными палатками, трепетали на ветру.

– Я бы сказала, очень сердитое нечто, – заметила она.

Занятно. Чуть дальше на берегу они нашли лодку, спрятанную под грудой тростника, – гребную лодку с веслами, стоявшую выше отметины самого высокого уровня прилива. Судя по всему, она простояла здесь довольно долго. Словно дожидалась именно их. Кукушка сразу загрустила, занервничала. Возможно, это суденышко оставили для биолога, а нашли его они. Или же до острова так никто и не добрался, и лодка служит тому доказательством. Впрочем, не важно, что все это означает, важно другое: теперь у них есть способ переправиться.

– Времени у нас достаточно, – сказала она.

– Хочешь переправиться прямо сейчас? – недоверчиво спросил Контроль.

Может быть, это было глупо, но ей не хотелось ждать. У них оставалось еще около часа дневного света и еще немного сумерек до наступления настоящей тьмы.

– А ты бы предпочел заночевать здесь, среди мертвецов?

Она знала, что последнее время он почти не спал, что у него начались галлюцинации. Падающие звезды превращались в белых кроликов, в небе их было полным-полно, между прыгающими их телами мелькали темные прогалины. Он боялся, что сознание играет с ним злую шутку, скрывая нечто куда более тревожное.

– А что, если это пришло сюда с острова?

Она тут же парировала:

– А что, если это прячется прямо у нас за спиной, в болотах и зарослях? В такой лодке можно выйти в море. И время у нас есть.

– А тебе не кажется подозрительным, что эта лодка будто специально нас здесь поджидает?

– Может, нам просто повезло, первый раз за все время.

– А вдруг кто-то выпрыгнет из воды?

– Тогда сразу повернем назад. Очень быстро.

– Смелый шаг, Кукушка. Смелый шаг.

На самом деле она очень боялась. Только совсем другого.

* * *

Ко времени, когда они отчалили, за длинной береговой линией и песчаными дюнами уже начало садиться солнце. Вода отливала темным золотом. Небо сияло темно-розовым, окаймленное по краям серо-голубыми полосками сумерек. Над головами пролетали пеликаны, крачки выписывали в воздухе остроугольные математические равенства, а чайки вели себя более прагматично, выискивая рыбу в воде, паря в потоках встречного ветра.

Весла, шлепающие по воде, оставляли в ней маленькие золотистые водовороты, кружащие и тут же исчезающие под напором течения. Кукушке казалось, что нос лодки, рассекающий световые пятна на воде, тоже отличался каким-то туповатым прагматизмом, словно в том, чем они занимались, и заключалась теперь вся суть. Но синхронность движений при гребле постепенно успокоила ее. Они должны грести к острову – оказаться именно там. И на время ее оставили тревожные мысли о том, что на острове они вполне могут найти биолога и ее мужа, увидеть их лицом к лицу. Она поднимала и опускала весло – хорошо, что хоть на время они затерялись здесь, в море.

Впереди простиралась длинная и широкая полоса растительности – это и был остров. С такого расстояния он казался неровным, каким-то выщербленным. Наверное, из-за нескольких высоченных дубов и сосен, а также искривленного шпиля маяка, которые высились на горизонте. Запертый между тихим неподвижным небом и волнующимся морем, остров мерцал и переливался в отдалении, очертания его искажали столбы дрожащего воздуха, точно он испускал тепло. Между ними – почти никаких препятствий, если не считать крохотных скалистых островков с чудом укоренившимися в камнях соснами, чьи ветви искривились от ветра. Силуэты этих форпостов имели продолжение в виде растопыренных и шишкастых пальцев устричных отмелей – в серо-черную их линию временами врезались ярко-белые вкрапления мертвых раковин, расклеванных птицами.

Они не разговаривали даже тогда, когда нужно было немного подправить курс, свернуть к западу, чтоб избежать отмелей или прибоя, бьющегося о скалы – волны так и перелетали через корму, – и грести приходилось изо всех сил. Лишь изредка до нее доносилось его ворчание, его тяжелое, но равномерное дыхание, слабое постукивание весла об обшивку, когда Контроль немного сбивался с ритма. Сквозь соленый морской бриз она чувствовала запах его пота, острый и не такой уж и неприятный, даже напротив – то был запах человека, работающего тяжко и на совесть. Она чувствовала, как напрягались мышцы ее рук, особенно предплечий, когда она заводила их за спину. Потом будут ныть, но это приятное ощущение, свидетельствующее о том, что все, что она сделала, было реальным.

Меж тем смеркалось, и море разливало свое золотое сияние, и угольно-черная тень лодки временами сливалась с синеватым исподом волн, а розово-красное небо на западе испещряли теперь полоски и пятнышки темно-пурпурного оттенка. С наступлением сумерек от груди словно отлегло, и грести она стала еще сильнее и непринужденнее, так, что Контроль обернулся взглянуть на нее, и на лбу у него прорезалась морщинка удивления. Она чувствовала на себе его взгляд, читала в нем одобрение, но старалась не обращать внимания.

Разрушенный маяк вставал им навстречу на фоне темнеющего неба. Пусть разрушенный, исковерканный, побитый эрозией, штормами и ветрами, он все еще служил им ориентиром, в нем, казалось, до сих пор теплилась жизнь. Было нечто благородное в этом сооружении, как и в холодных тенях, отбрасываемых деревьями. Мысль о том, что это место до сих пор существует, наполнило ее и радостью и грустью одновременно – странное чувство. Интересно, испытала бы то же самое биолог, окажись она здесь? Нет, вряд ли, подумала Кукушка. Биолог в первую очередь увидела бы то, что окружало маяк.

Чуть менее темная полоска воды между островом и морем плавно перешла в причал, вернее, его перекошенные развалины, чья правая половина целиком погрузилась в воду. Берег по обе стороны был завален обломками бетонных свай и камнями. Ни намека на пляж, лишь дальше, за поворотом к западу, проступала изогнутая, точно улыбка, грязно-белая полоска песка.

Света в маяке видно не было, лишь сиплые голоса птиц, рассевшихся на деревьях на ночлег, соревновались с шумом прибоя, их грубые крики доносил ветер. А траекторию перемещения летучих мышей, похоже, составил какой-то пьяный навигатор: их темные тела, на долю секунды перечеркивающие звезды, метались в самой непредсказуемой и беспорядочной манере.

– Тебе не кажется, что за нами кто-то наблюдает? – шепотом спросила она.

– Нет, не кажется. – Голос его звучал хрипло, словно он проболтал с ней все это время на лодке и осип от ветра и соленого воздуха.

– А вот я чувствую, что наблюдают.

– Птицы. Летучие мыши. Деревья. – Слишком уж напористо он отрицал это, словно сам не верил, что это всего лишь птицы, летучие мыши и деревья.

Стоя на хлюпающих мокрых досках, они привязали лодку к причалу и под шорох волн, лижущих сваи и крупные камни внизу, сошли на берег по скрипящему настилу. Неизвестные птицы на деревьях вдруг разом умолкли, но были различимы другие звуки – из зарослей вокруг маяка доносилось кваканье и неумолчный пронзительный стрекот сверчков. Где-то поодаль слышалась поступь какого-то млекопитающего средних размеров, прокладывающего себе путь чрез заросли кустарника. А над головами высился бледный, чуть ли не светящийся шпиль маяка, обрамленный темным небом и разбросанными по нему звездами, словно он был центром вселенной.

– Переночуем на маяке, а поедим уже утром. Там теплее, чем в лодке на воде, но все равно, наверное, холодно.

Она понимала, что это не укрылось от его внимания – узенькая утоптанная тропинка, что вилась сквозь заросли, была хорошо видна в свете звезд. Она давно заросла бы сорняками, если бы кто-то не ходил по ней, не расчищал ее.

Контроль молча кивнул с выражением лица, невидимым в темноте, потом наклонился, поднял палку и пару раз ей махнул. Оружия у них не было – они давно выбросили все свое современное оборудование, памятуя об аномалиях Зоны Икс, и оставили лишь карманные фонарики. Включать их сейчас было бы просто глупо, даже опасно. У Кукушки с собой был охотничий нож, и она сжала его в руке.

Ворота ограды были выбиты, лежали во дворе, и тропинка вела прямо к ним. Двери тоже не было, но вместо нее путь преграждала массивная баррикада из дерева, и Кукушка не сразу поняла, что это дверь от конюшен или чего-то в том же роде. Не без труда они отодвинули ее в сторону и остановились на пороге. Запах тлена и сырости. Но все же не такой затхлый, как она ожидала.

Она чиркнула спичкой и увидела: у стен залегли глубокие тени, а посреди возвышается центральная винтовая лестница без перил, похожая на гигантский штопор, уходит вверх, туда, где вместо потолка зияет огромная дыра. Выглядела лестница ненадежно, словно могла обрушиться в любой момент.

Как будто прочитав ее мысли, Контроль заметил:

– Думаю, наш вес она выдержит. Башни строятся таким образом, что всю основную нагрузку берут на себя стены. Хотя прогнило тут все основательно.

Она кивнула и лишь теперь заметила стальные стержни, пронизывающие конструкцию. Этот скелет внушал больше доверия, чем показалось сначала.

Спичка догорела. Она зажгла другую.

Пол устилала опавшая листва и обломки веток, катакомбы из помещений поменьше скрывались где-то вдали, во тьме. Голый бетонный пол, на котором остались шрамы, – видно, кто-то сдирал деревянные половицы.

Спичка погасла. Ей показалось, что она слышит какой-то звук.

– Что это?

– Ветер? – Но голос его звучал неуверенно.

Она снова чиркнула спичкой.

Ничего. Никого. И тишина.

– Я же сказал, всего лишь ветер. – Теперь в голосе его слышалось облегчение. – Ну что, переночуем прямо здесь или посмотрим те дальние комнаты?

– Посмотрим. Сюрпризы нам ни к чему.

Огонек погас, его задул порыв ветра со стороны лестницы.

– Нет чтобы сделать спички подлинней, – проворчал Контроль.

Она зажгла еще одну спичку и вскрикнула. Контроль вздрогнул.

На середине лестничного пролета примостилась тень, прицелившаяся в них из ружья. Постепенно тень обрела очертания чернокожей женщины в армейской униформе – плотного телосложения, мелкие завитки волос тесно прилегают к голове.

– Привет, Контроль, – сказала женщина, не обращая на Кукушку никакого внимания.

Но Кукушка узнала ее, запомнив еще с первой встречи на допросе в Южном пределе.

Грейс Стивенсон, помощник директора.

0009: Директриса

Тайная лаборатория Лаури в самой неприветливой части восточного побережья с каменистыми пляжами и пучками засохшей желтой травы была построена на основе старой военной базы. Здесь Лаури занимался усовершенствованием своей методики по модификации нервной системы человека и психологической обработке – другие бы сказали, развлекался промыванием мозгов. С вершины поросшего мхом холма, где располагался его командный пункт, он управлял странным миром из списанных плавучих мин, выкрашенных серебряной краской, что были разбросаны на лужайке внизу, изрядно проржавевшего огнестрельного оружия из войн семидесятилетней давности, стволы которых все еще были нацелены на море. В распоряжении у Лаури была копия маяка из Зоны Икс, а также копия экспедиционного базового лагеря. Имелась даже дыра в земле, символизирующая то немногое, что было известно о «топографической аномалии». Ты знала об этом еще до того, как тебя призвали, и в твоем воображении этот фальшивый маяк и фальшивый базовый лагерь всегда казались дурным предзнаменованием – едва ли не чем-то сверхъестественным. Но теперь, стоя рядом с Лаури и обозревая его владения через пластину затемненного стекла, ты вдруг почувствовала, что словно смотришь на декорации к какому-то фильму: набор предметов, которые сами по себе были бессильными и жалкими. Оживить их мог лишь параноидальный страх Лаури, специально написанный для них сценарий. Нет, даже не декорации, думаешь ты: скорее это похоже на зимний карнавал на морском побережье, в межсезонье, когда даже пляж – это настоящая поэма об одиночестве. Как же, должно быть, одинок здесь Лаури в окружении всех этих предметов?

– Садись. Сейчас принесу тебе выпить.

Вполне в духе Лаури, но ты не садишься и вежливо отказываешься от выпивки, глядя на берег, на море. Денек выдался серый, холодный, синоптики обещали даже снег. Вода отливает маслянистым блеском, видно, попали какие-то нефтяные загрязнения, в тусклом свете вырисовываются радужные пятна на неподвижной поверхности. И тем не менее этот маяк и базовый лагерь, хотя это и жалкие фальшивки, почему-то вызывают беспокойство.

– Нет? Ладно, все равно чего-нибудь сейчас принесу. – Тоже очень похоже на Лаури, и ты напрягаешься еще больше.

Комната узкая, ты стоишь у продолговатого дивана с ядовито-зеленой обивкой на стальной раме, с подушками дикой психоделической оранжевой расцветки. Со скошенного потолка в четыре ряда по двадцать штук свисают лампы, похожие на уродливые груди. Их свет падает на диваны, столы и деревянный пол, отбрасывает бледные, тающие, пересекающиеся круги. Одна из стен сплошь состоит из черного зеркального стекла, отражающего тебя и оберегающего от горькой правды, состоящей в том, что это никакая не комната для отдыха и что тебя сюда не пригласили, а привели по приказу. Что это своего рода комната для допросов.

Этот утонченный Лаури совсем не похож на того, неотесанного Лаури. Вот он тянется вперед из кресла, что стоит под углом к дивану, и нарочито медленно, кажется, целую вечность, перекладывает кубики льда из чаши в высокий бокал перед тобой – по одному, бряк да бряк. Потом аккуратно раскупоривает бутылку виски, наклоняет ее горлышко над бокалом, наливает на два пальца.

Лаури целиком погружен в это свое занятие, он явно тянет время. Грива некогда золотых, а теперь серебристых волос здорово отросла. Крупная голова на тонкой шее, выразительные морщинки на лице, которое так хорошо ему послужило: люди, увидевшие его впервые, сказали бы, что это лицо астронавта или кинозвезды из старых фильмов. Люди, которые никогда не видели фотографий Лаури после первой экспедиции в Зону Икс, – это обезвоженное небритое лицо человека, на котором отпечатался ужас от встречи с чем-то кошмарным и неизведанным, ведь Лаури побывал там, куда до него еще никто не заходил. В ту пору он был «достойным парнем», харизматичным, прямым и честным. Даже потолстев немного с тех пор – жир отложился в основном вокруг талии, – обаяния он не утратил. Даже несмотря на то что левый глаз теперь жил своей жизнью, точно крохотная планета, сбившаяся с орбиты, то и дело обращаясь на что-то выходящее за рамки периферического зрения. Яркие, пронзительные голубые глаза. Будь они хоть чуточку более блестящими, и все обаяние пропало бы – и четко очерченный нос, и решительно выдвинутая вперед челюсть, все это показалось бы почти пародией, вызывало бы неуверенность, как при виде береговой линии неизведанной страны, – все испортил бы этот леденящий взгляд. Но пока что в нем сохранилось еще достаточно теплоты, чтобы поддерживать иллюзию.

– Ну вот, пожалуйста, – говорит он, и ты начинаешь нервничать при виде того, с каким спокойствием и тщанием относится он к приготовлению напитков.

В бункерах, прорытых в холмах поблизости, Лаури разместил свои секретные лаборатории. Ходили слухи, будто бы там полным-полно животных высшего порядка, которых специально доставили сюда, чтобы Лаури смог удовлетворить все капризы своего воображения, словно желал тем самым наказать природу, которая обошлась с ним столь жестоко. Эксперименты на мозге, нейронных связях, контроль над синапсами. Такие вот скучные и невообразимые вещи. И ты сомневаешься, чтобы он когда-нибудь привозил сюда свою четвертую жену или детей, пусть даже поблизости выстроил уютный семейный летний дом. Нет, никаких экскурсий к месту папиной работы не предполагалось.

Интересно, думаешь ты, а как Лаури развлекается? Возможно, именно этим он сейчас и занят.

Он разворачивается, в каждой руке по бокалу, одет в дорогой темно-синий костюм, на ногах нарядные туфли с золотыми носами. Улыбается, протягивает обе руки с бокалами, и это движение двоится, даже троится в зеркале у него за спиной. Безупречная белоснежная улыбка. Широкая улыбка политика. Опасная улыбка.

Он едва шевельнул запястьем – такая экономичность движений, такой еле заметный взмах рукой, что ты не сразу понимаешь, что бокал с напитком летит в тебя.

Бокал, который он держал в левой руке, попадает в оконное стекло прямо рядом с твоей головой и разбивается вдребезги. Ты успеваешь отпрянуть, шагнуть в сторону, не сводя с Лаури глаз, жидкость обрызгивает твои ботинки, осколки стекла липнут к юбке и покалывают лодыжки. Оконное стекло – пуленепробиваемое, даже не дрогнуло. Как и жидкость в бокале в правой руке Лаури. Как, впрочем, и оба вы.

Лаури все еще улыбается.

Он говорит:

– Теперь, когда ты выпила, может, приступим, мать твою, к делу.

Ты откидываешься на подушки, тебе страшно неудобно, смотришь на море, на маяк, на разбитый бокал из-под виски на полу. И думаешь: может, он специально заказал бокалы, которые так легко бьются? Лаури по-прежнему сидит в кресле, всем телом подавшись вперед, словно хищник перед броском. Ты же совершенно неподвижна. Только сердце колотится как бешеное, отбивает какие-то тайные сигналы, которые ты не в силах расшифровать. Широкое лицо Лаури так близко, красное от спиртного, толстые плечи опущены, живот свисает на колени, когда он наклонятся вперед, бокал по-прежнему в руке. Ни единого признака того, что здесь есть кто-то из его штата, но ты знаешь, что за дверью дежурит охранник.

– Думала посмотреть поближе, да, Синтия? Думала, можно использовать мои коды безопасности, плюнуть на своих боссов и заглянуть в щелочку, узнать, что там творится? Не смогла противиться любопытству, так и подмывало посмотреть, что там, за шторкой, верно?

План был хорош, он должен был сработать. Ты собиралась невидимкой проскользнуть через границу. Но у Лаури повсюду свои шпионы, в том числе и среди командования, его предупредили, и максимум, что смогла сделать Грейс, – это конфисковать материалы, которые они привезли с собой, и спрятать их в хранилище Южного предела под биркой от другой экспедиции. Лаури какое-то время держал тебя на секретной военной базе до того, как переправить сюда. Уитби допросили, а затем поместили бы под домашний арест.

– Я и без того уже знала, что там.

Он громко фыркнул, демонстрируя крайнее презрение и недоверие.

– Типичная логика конторских крыс. Думают, если они читали доклады, если занимают командную должность, то это значит, что им хоть что-то известно.

В его голосе не было ни капли иронии.

Его дыхание было сладковатым. Слишком сладкое, словно внутри что-то начало гнить. Глаза беспокойные, смотрят враждебно, но в целом прочесть что-либо по выражению лица невозможно. Выглядит как человек, который выпьет еще немного – и может натворить что угодно.

– Значит, решила прогуляться через границу, устроить себе маленькие каникулы. Расслабиться на пляже, да? Взбрела в голову дурацкая мыслишка – побывать здесь вместе со своим мальчиком-игрушкой Уитби? Захотелось на маяк, прогуляться по его ступенькам?

Молчание – вот лучший из возможных ответов. В Центре видят умного, утонченного Лаури. Ты же видишь лишь жалкие останки.

– Значит, тебе нечего мне сказать?

– Я все сказала в своем отчете.

Он привстает в кресле, ты же не шелохнулась. Даже в возрасте девяти лет, одна на Забытом берегу, ты знала, что не стоит бежать от медведя или одичавшей собаки. Надо стоять на месте и смотреть им прямо в глаза. Можно даже зарычать. Сработает ли это теперь, когда правила изменились, когда родной край превратился в Зону Икс? Этого ты не знаешь. От света этих нелепых ламп у тебя выступает пот.

– Я пытаюсь влезть тебе в голову, не влезая при этом в голову, если ты понимаешь, о чем я, – говорит Лаури. – Пытаюсь понять, как мы здесь оказались. Пытаюсь понять, есть ли хоть одна веская гребаная причина, по которой я не должен позволить Центру расстрелять тебя.

Рот Центра, серебристого яйца, готов распахнуться трещиной, чтобы выдать приказ о немедленном твоем уничтожении, вернее, приказать, чтобы ты просто растаяла, как туман. Но то, что этого еще не произошло, значит, что ты еще жива именно благодаря Лаури, а это вселяет какую-никакую, но надежду.

– Я не могла продолжать отдавать приказы и посылать туда экспедиции, не побывав там сама. – Ты не могла позволить, чтобы твои подчиненные оставались единственными, кто прошел через это.

– Твои приказы? Это мои приказы, а вовсе не твои. Ты должна это усвоить. – Он со стуком ставит стакан на столик перед тобой. Из него выскакивают несколько кубиков льда, разлетаются по поверхности в разные стороны, один падает на пол. Ты с трудом подавляешь желание поднять его и положить обратно, в его бокал.

– А Уитби? Зачем ты его туда потащила?

Ты, конечно, можешь честно сказать, что Уитби сам хотел пойти, но неизвестно, как отнесется к этому Лаури. Уитби всегда существовал как бы помимо Лаури, между ними давно сложилось фундаментальное недопонимание, как между двумя резко различными формами жизни.

– Я не хотела идти одна. Мне была нужна поддержка.

– Я твоя поддержка. А вовлекать во все это помощника директора – это тоже показалось тебе здравой идеей?

Пусть Грейс ненавидит Лаури, но самому Лаури она почему-то нравится. Но если она узнает об этом, ей станет только противно.

– Во всем этом не было ни одной здравой идеи. Я поступила опрометчиво… Но тяжело посылать людей в бой, если сама в этом бою не участвуешь. – Эту линию защиты подсказала ей Грейс. Чем проще, тем лучше. Придерживайся этого старого правила.

– Хватит вешать мне лапшу на уши! Это тебе Грейс посоветовала так говорить? Готов побиться об заклад, что она.

Неужели ты пропустила жучок? Или это просто догадка?

Ты повторяешь:

– У вас есть наши отчеты.

Лаури единственный человек, у которого они есть. Командование пограничных войск в курсе, но Грейс скрывала эти материалы от Южного предела по просьбе самого Лаури – «по соображениям морали и безопасности» – и тянула с окончательным решением. Официально ты все еще находишься в длительном отпуске, а Уитби взял выходные с согласия администрации.

– Да плевал я на твои отчеты! Ты прячешь от меня Уитби – не совсем правда, а открытия твои сомнительны и фрагментарны. Ты здесь уже почти три недели, а отчет накорябала всего на четыре страницы.

– Но ничего необычного не происходило. Так что с учетом…

– С учетом всей этой лапши. Что видел Уитби? Что-то реальное или это была очередная гребаная галлюцинация? Разве ты не понимала, что могло случиться, когда лезла туда? Ты хоть представляешь, что вы могли спровоцировать? – Слова пулями вылетают у него изо рта, искажаются, так что последнее слово звучит как «сбряцать».

– Понимаю. – И тут вдруг оживает игрушечный маяк.

Уитби стоял, покачиваясь, на самом верху башни. Ко времени, когда ты до него добралась, он уже не кричал. Лицо искажено, зрачки расширены. «Я не кричал. Ни разу не вскрикнул». Решительный Уитби. И когда позже, по пути к маяку, ты стала его расспрашивать, сочувственно положила руку на плечо, он отшатнулся и сказал: «Что-то прошло между мной и тобой» – смысл этой фразы до сих пор тебе непонятен.

Лаури снова подается вперед, так и рыщет взглядом, он шепчет, и тебя обдает этой сладковато-гнилостной вонью из его рта.

– А хочешь знать, что тут самое смешное? Просто обхохочешься!

– Нет. – Ну вот оно, началось. Корчит из себя доброго дедушку на летних каникулах. Одно и то же, каждый раз.

– В тот самый день. День, когда ты все не так поняла. Если бы во время собеседования ты во всем призналась, самое смешное то, что они бы тебя все равно взяли. Ты получила бы работу. Наверняка получила бы, зная нашего старого директора. Конечно, я думаю, тебя бы взяли не без чувства нездорового интереса, словно какое-то особенно умное лабораторное животное, какого-нибудь удивительного белого кролика. Директором бы тебя, само собой, не назначили, но, черт, это все равно дерьмовая должность, верно? Теперь-то ты это понимаешь. И скоро поймешь еще лучше. Но теперь проблема в том, что обман слишком затянулся. И что же нам теперь с тобой делать?

С твоей точки зрения проблема заключалась, скорее, не в прошлом, а в настоящем. Время, когда ты могла сдерживать Лаури или влиять на него, давно прошло. Как только он вознесся, войдя в Центр, его канонизировали. Теперь он неприкосновенен.

* * *

Та личность, которой ты была до того, как попала на собеседование, отличалась осторожностью – достаточной осторожностью, чтобы дожить до момента, когда можно будет совершить нечто безрассудное, к примеру, перейти через границу в Зону Икс.

Твой отец параноидально боялся властей, лишь изредка позволяя себе какое-нибудь темное дельце, чтобы получить хоть какой-то довесок к небольшому окладу бармена с неполной занятостью, – словом, был жуликом невысокого полета. Он не хотел ни во что ввязываться. Не хотел неприятностей. Так что властям он сообщать не стал, как и тебе не стал говорить, что твоей матери, скорее всего, уже нет в живых и что ты уже никогда не вернешься на Забытый берег, если только у него не возникнет крайняя в этом необходимость. Он учил тебя давать неопределенные ответы людям, которые приходили и расспрашивали тебя о маме – так для нее же будет лучше. Все это ради того, чтобы сохранить в тени свои «деловые начинания».

– Тебе этого не понять, потому что еще слишком молода – так обычно начиналась каждая его лекция. – Но самые большие жулики – это политиканы. Во все времена главные ворюги были во власти. Вот почему они так стараются ловить всяких там воришек – им не нужна конкуренция. Тебе ни к чему всю жизнь таскать на спине такой груз просто потому, что ты оказалась не в том месте и не в то время.

Когда он все-таки сказал тебе, что мамы больше нет, ты прорыдала целый месяц, начинала плакать уже при одном только взгляде на хмурое лицо отца. Оно словно предупреждало: все эти постоянные переезды из дома в дом, совершаемые втайне, должны научить тебя самому главному – умению хранить молчание.

Со временем память о маме немного потускнела, и ты понемногу перестала различать, какие из воспоминаний о ней ты действительно пережила, а что просто увидела на одной из фотографий, которые отец держал в чулане, в обувной коробке, – не для того, чтобы сохранить, а, наоборот, чтобы спрятать подальше. Ты нашла ее и подолгу смотрела на фотографии мамы – на палубе с друзьями, с бокалом в руке, или на пляже рядом с отцом – и представляла, будто это она сказала тебе: «Не забывай меня», а потом стыдилась, когда вместо матери в памяти вдруг всплывало лицо смотрителя маяка.

И вот поначалу робко, а затем со все нарастающим энтузиазмом ты начала свое собственное расследование. Узнала о существовании некой организации под названием «Южный предел», призванной бороться с «загрязнением окружающей среды» на территории, которая раньше была Забытым берегом, а теперь превратилась в Зону Икс. Начала вести нечто вроде дневника, который постепенно разбух так, что едва открывался от вклеенных в него вырезок из книг, газет, журналов, а позже и распечаток с веб-сайтов. Доминировали теории заговоров и спекуляции вокруг предложенной властями официальной версии. Правда всегда оставалась далекой, туманной и не имела ничего общего с тем, что ты видела, с ощущением, что смотритель маяка становится другим.

Уже на первом курсе колледжа ты поняла, что хочешь работать на Южный предел, чем бы они ни были, а унаследованное от отца чутье мошенника подсказало, что правда о твоем происхождении может этому помешать. И вот ты изменила фамилию, наняла частного детектива, который помог тебе скрыть все остальное, и стала добиваться ученой степени. Когнитивная психология, специализация на психологии восприятия, дополнительные занятия в области организационной психологии. Ты вышла замуж за человека, которого никогда по-настоящему не любила – по целому ряду разных причин, – через девять месяцев развелась с ним и примерно пять лет проработала консультантом, регулярно подавая заявки на прием в Центр, причем подгоняла ответы в формуляре таким образом, чтобы у тебя был шанс попасть в Южный предел.

Тогдашний директор, пришедший на эту должность из флота, человек, которого все любили, но которому не хватало жесткости, тебя не собеседовал. Это сделал Лаури – в то время он еще работал в Южном пределе, но, как всегда, преследовал собственные цели, старался окольными путями сгрести под себя побольше власти. Официальная встреча состоялась у него в офисе, затем вы вышли во двор, отошли в укромный уголок, и уже там начался совсем другой разговор.

– Нас здесь никто не подслушает, – начал он, и для тебя тут же прозвучал сигнал тревоги. Возникла безумная мысль: этот тип собирается сделать тебе предложение, как некогда один из отцовских приятелей. Безупречно вежливые манеры, прекрасно пошитый костюм, властность в каждом жесте – вот что тебя настораживало.

Но на уме у Лаури были более серьезные и долгосрочные планы.

– Мои люди как следует тебя проверили. Ты хорошо постаралась – столько работы, чтобы скрыть свое истинное лицо. Твердая четверка за старания, это уж несомненно. Очень неплохо, с учетом всего. И все же я выяснил, а это означает, что и в Центре тоже узнали бы, если бы я не замел за тобой кое-какие следы. Вернее, то, что от них осталось. – Широкая и самая искренняя улыбка. Словно человек, стоявший перед тобой, говорил о спорте или духоте на болотах, варился в своем собственном густом бульоне.

Ты решила спросить напрямую:

– Вы меня сдадите? – Горло пересохло, тебя так и бросило в жар. Воспоминания об отце, которого посадили в тюрьму за мошенничество, о наигранной улыбке и воздушном поцелуе, словно все было ради того, чтобы быть пойманным, получить аудиторию, добиться, чтоб его заметили.

Тут Лаури хмыкнул, и ты испугалась. Поначалу тебе показалось, что человек он крайне умный и изощренный, хотя и не лишенный некоторых слабостей. От него так и веяло неукротимой энергией. На нем превосходно сидел костюм, лицо свидетельствовало о недюжинном опыте, словно он видел то, что ты хотела увидеть, успел побывать там, куда ты стремилась попасть. Лишь тени, залегшие вокруг глаз, выдавали внутреннее напряжение.

– Сдать вас, Глория… то есть Синтия. Сдать вас? Кому? Ребятам, которые отслеживают фальшивые имена, фамилии и биографии? Или конспирологам, ищущим правду о Забытом береге? Нет, не думаю. Не думаю, что отдам вас кому бы то ни было. – Недосказанная мысль повисла в воздухе между вами. – Я придержу вас для себя.

– Чего вы от меня хотите? – спросила ты. И раз в кои-то веки почувствовала, что благодарна отцу – это он научил тебя не поддаваться на дешевые разводки.

– Хочу? – Он изобразил искреннее недоумение. – Да ничего. Пока что ничего. Вообще-то все зависит от вас… Синтия. Сейчас я вернусь туда с вами и порекомендую принять вас на работу. Если успешно пройдете подготовку в Центре, тогда и посмотрим. А что касается остального… пусть это будет нашей с вами тайной. Не сказать чтобы маленькой, но тайной.

– Но почему вы так решили? – Ты не поверила своим ушам.

Он подмигнул:

– О, дело в том, что я доверяю только тем людям, которые побывали в Зоне Икс. Даже если это было до того, как она стала Зоной Икс.

Поначалу цена была не столь уж и высока. Лаури хотел, чтобы ты, сохраняя конфиденциальность, рассказала ему, и только ему, о своих последних днях, проведенных на Забытом берегу. О смотрителе маяка, о «Бригаде Познания & Прозрения».

– Опишите мужчину и женщину, – говорил он, имея в виду Генри и Сьюзен. Все его вопросы об этой бригаде звучали так, словно ты всего лишь заполняла лакуны в истории, которую он частично уже слышал прежде.

Через несколько месяцев посыпались просьбы об одолжениях, а когда ты нехотя их выполнила, появились новые, все больше и больше: поддержать ту или иную инициативу или рекомендацию, а когда у тебя стало больше влияния – препятствовать определенным вещам, проявлять меньше инициативы, заглохнуть. В основном, как ты поняла, это относилось к работе комитетов, связанных с научным подразделением, а целью было подорвать или ослабить власть Центра в Южном пределе. Все делалось умно и постепенно, так что ты не замечала этой эскалации, пока не погрязла во всех этих интригах настолько, что они стали неотъемлемой частью работы.

И вот наконец Лаури поддержал твое стремление стать директором. Попасть в Южный предел было подобно тому, чтобы подобраться вплотную к таинственному зверю, услышать его сердцебиение. Но, став директором, ты подобралась еще ближе – до ужаса близко, запертая в стенах управления, нуждающаяся во времени, чтобы приспособиться. И разумеется, Лаури пользовался этим временем в своих интересах.

* * *

– Зло идет рука об руку с добром. Но эти понятия ровным счетом ничего не значат в Зоне Икс. Или для самой Зоны Икс. Почему они пытаются ввязать нас в погоню за врагом, который нас даже не замечает? Безразличный контекст заслуживает равного безразличия… если мы хотим выжить.

Ответа от тебя не предполагается: Лаури прервался, чтобы пофилософствовать и приготовить новую порцию напитков. К тому же ты и не знаешь, что на это ответить: ты бы никогда не назвала Лаури безразличным или демонстрирующим безразличие в своих действиях. Как всегда, это всего лишь очередной обманный ход: стремление навязать свой авторитет другим, вселив в них уверенность в своей правоте.

Лаури уже угрожал загипнотизировать тебя, и ты была решительно против. Имея некоторое представление об экспериментах Лаури, ты твердо знаешь одно: никогда и ни за что нельзя позволять ему тебя гипнотизировать. Это абсолютно исключено. Остается лишь надеяться, что Лаури не навяжет тебе это решение силой.

Итак, переговоры ваши, похоже, заходят в тупик, поскольку Лаури, очевидно, не хочет смещать тебя с поста.

А потом он вдруг удивляет тебя.

– Хочу, чтобы ты встретилась еще с одним человеком, кровно заинтересованным в нашем деле. Ты ее знаешь. Джеки Северенс.

Вот этого имени ты никак не ожидаешь услышать. И вот она, пожалуйста, входит через зеркальную дверь в сопровождении Мэри Филипс, одной из помощниц Лаури, не обращая внимания на то, что под каблуками у нее хрустит битое стекло. Одета, как всегда, безупречно, по-прежнему испытывает пристрастие к шарфикам.

Неужели она все это время подслушивала? Наследница легендарного Джека Северенса, лет пятнадцать как официально не имеющая никаких связей с Южным пределом, – яркая звезда, сияющая на небосводе Центра, и картину эту не портит даже маленькое темное пятнышко в лице ее сына, которого ей не раз доводилось спасать. Лаури – изгой, Северенс – типичный инсайдер, их трудно представить в качестве союзников. Она держит в руке серебряное яичко и нежно поглаживает его. Он так и норовит разбить его невидимым молотком.

В чем тут игра? Затеяла ли она что-то против Лаури или же у Лаури что-то есть на нее?

– Джеки станет моим советником в данной ситуации. С этого момента она включится целиком и полностью. И прежде чем мы примем окончательное решение, как с тобой поступить, я хочу, чтоб ты повторила ей все, что написано в этом отчете. Рассказала обо всем, что произошло с тобой по ту сторону границы. Еще один, последний раз.

Северенс улыбается крокодильей улыбкой и садится на диван рядом с тобой, пока Лаури торопливо готовит ей напиток.

– Давай без формальностей, Синтия. Безо всякой специальной подготовки. И необязательно в хронологическом порядке. Просто расскажешь так, как считаешь нужным.

– Как это мило с твоей стороны, Джеки. – Ничего тут милого нет, просто очередная неуклюжая попытка получить иную версию рассказа. Тоже своего рода ритуал, и результат предопределен.

Ты снова заводишь свою песню для Северенс, та время от времени перебивает тебя вопросами – куда более резкими, чем ты ожидала от человека, которого привыкла считать прирожденным политиком.

К примеру:

– Ты что-нибудь оттуда вынесла?

– Ничего необычного. Как всегда, некоторое оборудование от предыдущей экспедиции. Так мы поступаем во всех экспедициях, – отвечаешь ты, выдавая ей версию, заранее согласованную с Уитби, потому что ты хочешь придержать эти предметы, протестировать их в Южном пределе, а не отдавать Центру. Это вы эксперты по Зоне Икс, а не Центр.

– Какое впечатление произвели на тебя журналы, найденные на маяке? Может, натолкнули на какие-то идеи и мысли, когда ты их увидела? Извини за расплывчатый вопрос.

Никаких таких идей, мыслей и впечатлений, отвечаешь ты ей. Просто журналы, и все. Потому что ты не хочешь возвращаться туда, не хочешь вспоминать конец своего путешествия и то, что случилось на маяке. Уитби сломался на самом верху, в фонарной комнате, травма, которую он получил, вытеснила воспоминания о том, что произошло в зоне топографической аномалии. «Там такая тишина, ни звука. Вообще ничего. Никаких предупреждений. А у меня за спиной вдруг возникла стена из плоти и прошла через меня насквозь. Длилось это несколько секунд, а потом исчезло».

Твой рассказ закончен, Северенс улыбается и говорит:

– Скорее всего, мы поместим все это в файл под названием «ничего не произошло» и двинемся дальше. И если так, ты должна быть благодарна Лаури.

Она кладет тебе руку на плечо, словно добавляя: «И не забудь, я тоже помогла». Она говорит, что ты можешь оставить у себя Уитби, если он неофициально пройдет тест на психологическую адекватность, которую ты лично помогала проводить в Центре. Но – «Помни, ты за него отвечаешь. Несешь личную ответственность». Она говорит с тобой, словно с ребенком, разрешая ему оставить щенка или котенка. Лаури сам подберет нового командующего пограничным отрядом, и тот будет докладывать и подчиняться только Лаури и Северенс, а стало быть, как выразился Лаури: «Ты, или Уитби, или любой другой сукин сын, которому взбредет в голову прорваться на ту сторону, будет вынужден перед этим хорошенько подумать».

Обмен несколькими ничего не значащими любезностями, и она выходит столь же стремительно, как и вошла. Ваша встреча была столь коротка, что ты не можешь не задаться вопросом: зачем она вообще приходила, какие еще дела у нее здесь с Лаури? Может, она попала в ловушку или, наоборот, на крючке оказался Лаури? Какие вообще у этой парочки могут быть общие цели? Ты пытаешься припомнить точную дату, когда Северенс появилась в Южном пределе. Перебираешь в уме список ее задач и обязанностей, вспоминаешь, где она тогда была. И приходишь к выводу, что какая-то часть этой головоломки тебе сейчас недоступна, но ты во что бы то ни стало должна восполнить пробелы.

Лаури все еще здесь, в центре своей секретной штаб-квартиры, стоит и смотрит на море, и тут начинает валить снег – такими крупными хлопьями, что трава, плавучие мины, узенькие тропинки быстро покрываются белой пеленой. Гуси и чайки, которым плевать на твои с Лаури планы, ищут укрытия, толпятся подле фальшивого маяка, обманутые копией так же, как члены экспедиции – оригиналом. Но Северенс где-то там, идет по камням, косится на воду. Говорит по телефону, но Лаури не видит ее – он видит лишь свое отражение в зеркале, а она словно застыла в его силуэте, как во льду.

Но вот Лаури оживает, начинает расхаживать перед стеклом, бьет себя кулаком в грудь.

– Вот чего я хочу. Следующая экспедиция, эти люди не отправятся в Центр. Они приедут сюда. И тренироваться будут здесь. Ты хочешь, чтобы Зона Икс как-то отреагировала? Хочешь перемен? Что ж, я все изменю. Вкручу им кое-что в мозги – такие штуки, у которых жало на хвосте. Мы прольем кровь. Дадим врагу, мать его, понять: мы готовы оказать достойное сопротивление. Что мы идем на него войной.

Некоторые следы быстро остывают, другие приходится долго искать, и идти по ним тяжело. Главное – это терпение и еще очень сильное желание. При виде того, как Северенс идет по гребню черных камней рядом с маяком, пусть даже фальшивым маяком, у тебя волосы встают дыбом. Так и хочется крикнуть ей: «Это мое, не твое!»

Лаури все еще стоит, нависнув над тобой и разглагольствуя о том, что произойдет и как именно. Разумеется, ему хочется больше власти. Разумеется, он ее получит.

Но теперь ты знаешь то, о чем прежде только догадывалась: Лаури буйствует, но это лишь притворство, он понимает, что отныне ваши судьбы тесно переплетены. И что теперь он зависит от тебя, как никогда раньше.

* * *

Через полгода ты сможешь вернуться в Южный предел. Никто в Южном пределе не будет знать, почему ты так долго отсутствовала, и Грейс им ничего не скажет: она обещает, что в промежутке задаст им такого жара, что «у них и времени не останется об этом думать». И пока ты ждешь окончания домашнего ареста, в голове то и дело возникает следующая картина: Грейс, высокая и стройная чернокожая женщина в белом лабораторном халате и с генеральской треуголкой на голове, вытянув вперед руку с зажатой в ней саблей, стоит почему-то на носу гребной лодки и переплывает реку, имеющую важное стратегическое значение. Но когда придет время сбросить треуголку, избавиться от лодки, вновь передать бразды правления тебе в руки, интересно, как она к этому отнесется?

Ночами, после посещения врача или похода в магазин за продуктами на обед, преследует одна и та же мысль: в каком мире ты живешь на самом деле? В том, где слышала крики Уитби на маяке, которые смешивались с криками людей из первой экспедиции, или в том, где ты аккуратно ставишь банки с супом на полку в буфет? А можно ли существовать сразу в обоих? Хочешь ли ты этого? Когда звонит Грейс, спросить, как поживаешь, должна ли ты отвечать «Да как обычно» или: «Просто ужасно, словно проводила одно вскрытие за другим безо всякой надобности»?

Сидеть на табурете за стойкой бара «У Чиппера» – теперь, когда ты вернулась, все по-старому, разве нет? А может, даже и лучше, ведь теперь можно проводить здесь больше времени. Риелтор тоже сюда зачастила – возможно, потеряла работу, думаешь ты. И болтает без умолку – о том, как ездила на север навестить семью, о фильме, который недавно смотрела, о местных политиках. Иногда ветеран с неизменной кружкой пива в руке пускается в воспоминания, говорит о детях, которых давно не видел, пытаясь влиться в общую беседу.

Но все эти разговоры Риелтора и старого пьяницы как бы проходят мимо тебя, ты киваешь, делаешь вид, что тебе интересно, а сама видишь только два образа смотрителя маяка, словно наложенные друг на друга – говорят одно и то же, но не одновременно, обращаются к двум разным версиям тебя. Одна в темноте, другая – на свету. Разрушенный коттедж. Необъяснимая дыра в земле. Зловещее свечение, исходящее из темноты.

– Не иначе как думаешь о своих детках, да? – спрашивает Риелтор. – Сразу видно.

Но мысли твои где-то далеко. Должно быть, маска свалилась.

– Да, ты права, – отвечаешь ты, киваешь и улыбаешься, зная, что этого от тебя и ждут.

Заказываешь еще пива, начинаешь рассказывать Риелтору о своих детях – о том, в какую школу ходят, о том, что ты хотела бы видеть их чаще. О том, что один собирается стать врачом. Что ты надеешься увидеть их на каникулах. О том, что теперь, когда они выросли, то словно превратились в жителей какого-то иного мира. Ветеран, примостившийся в дальнем конце стойки, смотрит на тебя с каким-то странным выражением на лице. Точно узнает, понимает, чем ты занимаешься.

Черт, может, стоило бы бросить монетку в музыкальный автомат и послушать, какие он сыграет тебе песни? Может, позже стоит переключиться на караоке, выпить еще пива, выдумать еще несколько деталей своей жизни. Только в какой-то момент Риелтор уходит и ты остаешься с ветераном, а потом приходят еще какие-то люди, ты их не знаешь и не хочешь знать. Пол липкий, с темными застарелыми пятнами. Горлышки бутылок за стойкой прикрыты сверху пластиковыми чашечками, чтобы не залезли фруктовые мушки. Освещение над барной стойкой какое-то неестественное. А за спиной у тебя погас свет над дорожками для боулинга, и зажигаются звезды на выцветшем небе, невообразимые чудеса творятся под потолком, даже не сразу и сообразишь, что это за созвездия.

Потому, что тот, другой, мир всегда сливается с этим. Потому что, сколько ни старайся сохранять то, что произошло на маяке, вашим с Уитби секретом, ты знаешь: рано или поздно это все равно просочится, в той или иной форме, и будет иметь последствия.

Там, на маяке, Уитби все бродил где-то в соседнем помещении, а ты все еще спускаешься по ступенькам, как вдруг понимаешь, что больше не слышишь там его шагов. Вообще никакого движения. Кругом лишь тишина и пыль, свет, пробивающийся сквозь сломанную дверь, немного разбавлял тьму. Ты ожидаешь увидеть его стоящим где-то в углу, в тени.

Но вскоре ты понимаешь, что он ушел по лестнице, ведущей на самый верх. И что оттуда доносятся звуки борьбы, треск разлетающегося в щепки дерева. И еще слышишь два голоса, они спорят о чем-то, и оба кажутся странно знакомыми, но еще более странно то, что там вообще появился второй голос. И ты спешишь наверх, летишь, преодолевая ступеньки, и память подсказывает: здесь какой-то диссонанс – ступени вроде бы должны быть шире, пролеты длиннее, пространство внутри маяка приобретает некую невесомость, стены когда-то были выкрашены белой краской, окна открыты, в них врывалось небо и запах скошенной Саулом травы. Но в темноте, тревожась об Уитби, ты или сама превратилась в гиганта, или маяк стал меньше, не просто обветшал от времени, но съеживается, сокращается, словно спиралеобразная окаменелая раковина, направляя тебя куда-то в совсем незнакомое место. Каждый твой шаг словно стирает воспоминания, которые ты привыкла считать истиной.

Наверху ты находишь Уитби – он дышит часто и хрипло, как животное, одежда разорвана, на руках кровь, а по краям журналов идет странная рябь, они окутывают собой Уитби, будто стараются утопить. Больше никого здесь нет, только Уитби с невероятной историей о столкновении на лестнице со своим двойником, с Уитби-Фальшивкой, который преследовал его до фонарной комнаты, а потом оба они потеряли равновесие и провалились через потайную дверцу в полу, упали на груду журналов. И этот запах… и это невероятное их количество. Их страницы, в которых барахтались Настоящий Уитби и Уитби-Фальшивка, сражаясь не на жизнь, а на смерть, перекатываясь из темноты на свет, падающий сквозь люк и обратно.

Как проверить и подтвердить историю о том, что был не один, а целых два Уитби? Неужели Уитби избивал, и пинал, и кусал сам себя, катаясь в ворохе старых бумаг? Или он проделал это со своим двойником? Раны его выглядели не слишком убедительно.

И вся эта картина завораживает тебя, то и дело на протяжении полугода встает перед глазами, чем бы ты ни занималась, крошила ли луковицы для чили или стригла газон.

Порой ты пытаешься представить, как бы все сложилась, если бы ты подоспела чуть раньше, прежде чем все кончилось, и застыла бы на вершине лестницы, глядя вниз, не в силах шевельнуться, наблюдая за схваткой двух Уитби. Ты почти готова поверить, что один Уитби породил другого Уитби, что во время исследования Зоны Икс противоречивая натура самого Уитби создала этот парадокс – одна и та же внешность, схожие импульсы, мысли и мнения, но один пытается раз и навсегда уничтожить другого. Что там шла борьба, и две бледные руки потянулись в стремлении сдавить бледное горло, и два лица смотрели в глаза друг другу на расстоянии каких-то нескольких дюймов, и лицо, что находилось выше, исказилось от ярости, а другое оставалось спокойным, безмятежным в окружении этой горы смятых и пропыленных журналов. Белая бумага, красные линии полей, строки, выведенные синими чернилами. Множество страниц, исписанных от руки порой неразборчивым почерком. Все эти журналы, где не упоминалось никаких имен, лишь функции, да и то не всегда, словно Зона Икс тайком прокралась во все эти отчеты. Может, они составлялись сами собой? И это мерцание окружало их или Уитби? Или обоих Уитби?..

А потом что-то хрустнуло. Шея? Или позвоночник? И Уитби, припертый к горе бумаги, слабеет, оседает, голова клонится набок. А другой Уитби, насевший на него, замирает, испускает вопль отчаяния, признает свое поражение и сползает с Мертвого Уитби, извивается, пытается как-то освободиться от этой гробницы потерянных знаний… а потом сидит в углу и смотрит на свой собственный труп.

Тогда, и только тогда, ты начинаешь задаваться вопросом: победил ли в этой схватке твой Уитби? И кто он такой, тот, другой Уитби, который даже в смерти своей выглядит таким спокойным, лицо гладкое, умиротворенное, морщины разгладились, глаза широко раскрыты и смотрят, только изогнутая под неестественным углом шея говорит о том, что к нему применялось насилие.

После ты заставляешь Уитби выйти из этого помещения, встать у перил, подышать свежим воздухом, полюбоваться этими роскошными и неизведанными окрестностями, поделиться с ним кошмарами прошлого, замаскировав их под энциклопедические познания в географии Забытого берега. Уитби что-то говорит тебе, напористо, взволнованно, но ты его не слушаешь. Тебе важнее заполнить образовавшееся между вами пространство своим сценарием, своей интерпретацией, успокоить Уитби, как-то опровергнуть случившееся. Забыть о куче журналов. Вещь, о которой тебе не хочется думать слишком долго, которую ты вовсе стараешься выбросить из головы потому, что так просто не бывает. Игнорировать нереальное, чтобы оно не обрело реальность.

Спускаясь вниз, ты повсюду высматриваешь Мертвого Уитби, но его нигде не видно.

Ты можешь никогда не узнать правды.

Но в рюкзаке, который, как клянется Уитби, принадлежал Мертвому Уитби, ты находишь два весьма любопытных предмета: какое-то странное растение и сломанный мобильник.

0010: Контроль

Контроль проснулся и увидел ботинок и ногу, буквально в шести дюймах от того места, где он лежал на боку под какими-то одеялами. Черная рифленая подошва армейского ботинка изрядно поизносилась, выступы на ней напоминали топографическую карту каких-то каменистых горных склонов. Между выступами, обеспечивающими лучшее сцепление с дорогой, засела засохшая грязь в смеси с песком. Сюда же прилипло оторванное стрекозиное крыло, раздробленное на мелкие округленные осколки, отливающие изумрудным блеском. К ботинку пристали засохшие травинки и обрывки водорослей.

Этот «пейзаж» являлся свидетельством того, что человек не уделял своему обмундированию должного внимания, держа его в беспорядке и не утруждая себя чисткой ботинок от грязи и листвы. Рядом с сапогом светло-коричневатая ступня чьей-то мускулистой ноги, ногти коротко подрезаны, большой палец плотно перебинтован, и через белую марлю проступает пятнышко засохшей крови.

И сапог, и ступня принадлежали Грейс Стивенсон.

Вторая нога была согнута в колене, а над ней Грейс держала три измятых и изорванных листка бумаги из отчета Уитби, которые ему удалось спасти. В военной униформе, в рубашке с короткими рукавами Грейс выглядела стройнее и тоньше, у висков появились седые пряди. Похоже, за короткое время ей пришлось немало пережить. Рядом с рюкзаком лежала кобура с пистолетом.

Он перевернулся на спину, потом сел, прислонился к покосившейся стене у окна. Крикливые птицы, разбудившие его на рассвете, теперь стихли – наверное, кормились или занимались другими птичьими делами. Неужели уже полдень? Кукушка, свернувшись калачиком, лежала в камуфляжном спальном мешке. Всю ночь она подергивалась во сне, временами издавая звуки, напомнившие Контролю о его кошке.

– Какого черта ты шарила у меня по карманам? – сердито выпалил он, но затем испытал облегчение, нащупав в кармашке куртки фигурку кошки, вырезанную из дерева отцом. И гнев испарился.

Грейс промолчала. Она сосредоточенно дочитывала последнюю страничку из дневника Уитби, то улыбаясь, то хмурясь.

– Ничего не изменилось с тех пор, как я видела все это в последний раз. Сейчас это даже большая бредятина, чем раньше… а может, и нет. В конце концов, тогда автор был психом. В единственном числе. А теперь мы все сраные психи.

– Сраные?

Она бросила на него насмешливый взгляд.

– А что такого? Зоне Икс насрать, как я выражаюсь.

Она продолжила читать и перечитывать страницы, время от времени качая головой, а у Контроля вдруг проснулось чувство собственника. Он сам не ожидал, что прикипел к этим страничкам всей душой, и испугался, что она вдруг скатает их в комок и вышвырнет в окно.

– Могу я их забрать?

Усталая и насмешливая улыбка тронула уголки ее губ, подсказав, что Грейс видит его насквозь.

– Пока нет. Еще не время. Ты лучше сварганил бы нам завтрак. А потом напиши официальный запрос. – И она снова принялась читать.

Он растерянно огляделся по сторонам. Чисто до маниакальности, подумал он, окинув помещение взглядом. Вдоль дальней стены ровным рядом выстроились автоматы и ружья, рядом ее спальное место – матрас, покрытый простыней, и скатанное в рулон одеяло. На приступке у стены – маленькое фото ее девушки, смятые уголки тщательно разглажены. Вдоль боковой стены – строй консервных банок с едой, протеиновые батончики. Кружки и бутылки с питьевой водой, которую она, наверное, натаскала из колодца или ручья. Ножи. Портативная плитка. Котелки, сковородки. Притащила все это из самого Южного предела или подобрала на берегу, среди останков попавшего в засаду конвоя? Даже думать не хотелось о том, что еще она нашла на этом острове.

Он уже собирался встать и взять консервную банку, когда она вдруг бросила странички на пол, между ними, прямо в натекшую после дождя лужу.

– Черт. – Он бросился вперед на четвереньках, пытаясь спасти странички.

Тут раздался щелчок предохранителя, и ствол пистолета Грейс уперся ему в висок возле уха.

Он замер, глядя в ту сторону, где спала Кукушка.

– Ты настоящий? – спросила Грейс хриплым голосом, словно поседевшим, как пряди у виска. Выходит, он не сумел сделать должных выводов, разглядывая ее сапог и перевязанный палец ступни?

– Грейс, я…

Она размахнулась и ударила его по голове, потом еще сильнее вдавила ствол в кожу и зашептала на ухо:

– Не смей произносить мое гребаное имя! Не смей! Никаких имен! Возможно, оно еще помнит имена.

– Кто помнит имена? – Он решил не произносить «Грейс».

– Ты еще не понял? – Презрение в голосе.

– Опусти пушку.

– Нет.

– Ну хоть сесть-то я могу?

– Нет. Так ты настоящий?

– Не понимаю, о чем ты, – как можно спокойнее произнес он. А сам прикидывал, успеет ли убраться с линии огня, оттолкнуть ствол от виска прежде, чем она спустит курок.

– А я думаю, прекрасно понимаешь. На тебя оказывали воздействие. Испорченная еда. Галлюцинации. Явления.

– Да я такой же настоящий, как и ты, – сказал он. Но в нем уже поселился тайный страх, и голос мог его выдать. Вместе с мыслью о том, что он понятия не имеет, что довелось пережить Грейс за то время, что они не виделись. Что теперь он уже не уверен, так ли хорошо ее знает. Как, впрочем, и самого себя.

– Ты чей сценарий тут передо мной разыгрываешь? Центра или слова на букву «Л»?

– Слова на букву «Л»? – В голове завертелись самые абсурдные мысли. Что это такое? Ложь? Логово? Лесбиянка? И тут он понял, она имела в виду Лаури. – Да ничей. Я избавился от гипнотического внушения. Освободился. – Он сам не был в этом уверен.

– Может, проверим?

– Даже не пытайся. Я серьезно, не надо!

– Ладно, не буду, – сказала Грейс с таким видом, точно он обвинял ее в каких-то немыслимо жестоких преступлениях. – Ох уж этот извращенец на букву «Л». Но все признаки налицо. Весь этот твой загнанный вид, вся эта бледность. Пальцы, которые скрючиваются, так и норовят превратиться в когти. Его почерк, на тебе написано.

– Остаточные явления. Ничего больше.

– Ага. Значит, все-таки признаешь.

– Признаю, что не понимаю, какого черта ты приставила мне к голове ствол! – выкрикнул он. Неужели Кукушка ничего не слышит или просто притворяется спящей? Словно и она тоже считает его лжецом. При одной мысли о том, что Кукушка называла ясностью, в груди у него все сжалось, а левую ногу свело от того, что он слишком долго стоял на четвереньках, допрашиваемый помощником директора.

Пауза, затем ствол пистолета еще больнее вдавился в висок; он поморщился. А потом вдруг давить перестало и тень его мучительницы тоже исчезла. Он обернулся. Грейс стояла, привалившись к стене спиной и не выпуская пистолета из руки.

Он сел, положил руки на бедра, сделал глубокий вдох, потом выдохнул и стал прикидывать, какие у него есть варианты. Возникла ситуация, которую его мать назвала бы «выбор без выбора». Он мог поискать способ сгладить ситуацию или же рвануться к стене за винтовкой. Второй вариант не было смысла даже рассматривать. Особенно пока Кукушка вне игры.

Не спеша, он подобрал странички с пола, заставив себя двигаться, несмотря на опасность.

– Ты всех гостей так встречаешь, а, Грейс?

Лицо ее напоминало застывшую маску, словно приглашавшую его бросить вызов.

– Нет, иногда я стреляю сразу. Контроль, не надо полоскать мне мозги. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. Что из этого было реальностью… А что, может быть, и нет.

Он привалился к стене, прижимая к груди бумаги Уитби. Что там такое плавает в уголке глаза?..

– Этот мир существует для нас только благодаря нашим чувствам, – ответил он. – Я могу лишь делать выводы, исходя из полученной через них информации. – Верь в талисман, лежащий в кармане, верь в дедушку Джека.

– Хватит ныть, – отрезала она. – Ты легко отделался. Были времена, когда я выстрелила бы первой еще до того, как вы вылезли из лодки.

– Выходит, я еще должен сказать тебе спасибо? – В эти слова он постарался вложить как можно больше иронии.

Грейс коротко кивнула, словно восприняла его слова серьезно, и сунула пистолет в кобуру на правом бедре.

– Все время приходится быть начеку. – С того места, где сидел Контроль, он не видел пистолета, но заметил, как напряглась ее правая рука, услышал щелчок – это она застегнула кнопку на кобуре. Потом расстегнула. Потом опять застегнула. И повторила так несколько раз.

– Да, конечно, – сказал он. – Я видел, кто-то цапнул тебя за большой палец. От одного этого недолго превратиться в параноика.

Она оставила это без комментариев, потом спросила:

– Когда ты сюда попал?

– Пять дней назад.

– Сколько прошло с тех пор, как сместилась граница?

Похоже, Грейс, находясь здесь в одиночестве, потеряла счет времени.

– Около двух недель. Может быть, немного больше.

– Как вы сюда переправились?

Он рассказал ей, опустив все, что касалось двери в море под водой, особенно тот факт, что ее создала Кукушка.

Грейс выслушала это все, не перебивая, с горькой улыбкой, не выдававшей чувств. Контроль насторожился: левой рукой она достала охотничий нож и принялась чертить круги в пыли у своих ног. Это был не просто параноидальный допрос. Ставки куда как выше, и он принялся анализировать ситуацию. Возможно, Грейс испытала здесь, на острове, какое-то потрясение или же шок, это отразилось на ее мыслительном процессе, и теперь она воспринимает все в искаженном виде?

Он спросил осторожно и мягко:

– Не возражаешь, если я разбужу Кукушку?

– Я вчера подмешала ей снотворного в воду.

– Что? – Тут же в памяти всплыли дюжины допросов людей, обвиняемых в терроризме, – все признаки налицо.

– А ты что, теперь ее лучший друг? Ты ей доверяешь? Ты хоть понимаешь, о чем речь?

Он доверял – в том смысле, что не считал ее врагом. Верил, что она человек. Ему хотелось сказать: «Доверяю ей, как самому себе», но Грейс бы это не понравилось. Во всяком случае, этой версии Грейс.

– Что здесь произошло? – Он чувствовал себя преданным и жалел, что зашел так далеко. – Я думал, мы заключили перемирие.

Но все эти старые ритуалы – совместное курение трубки во дворе Южного предела – давным-давно превратились в пепел.

Грейс вздрогнула, словно на поверхность всплыл какой-то потайной фактор стресса, поднялся из глубины, рывком пробудив ее от кошмарного сна.

– К этому не сразу привыкаешь, – пробормотала она, глядя на свои рисунки в пыли. – Нужно время, чтобы привыкнуть к осознанию того, что все, что мы делали до сих пор, ровным счетом ничего не значит. Что Центр нас предал. Что наш новый директор тоже предал нас.

– Но я пытался… – «Я пытался остаться; ты велела мне уйти». Очевидно, что она видит это все по-другому. И вот теперь они на самом краю света, и всю вину она взваливает на него.

– Поначалу я винила во всем тебя, пока не разобралась, что к чему. Я винила тебя. Но что ты мог поделать? Ничего. Наверное, Центр тебя запрограммировал так, чтобы ты делал все, что им нужно.

Он снова принялся перебирать в памяти эти ужасные моменты – их словно впечатало, заклинило в мозгу под разными углами. Выражение на лице Грейс в тот критический момент, когда граница надвигалась на Южный предел. Возможно, что тогда он ей вообще ничего не сказал. Не был с ней рядом, не положил руку на плечо, чтобы успокоить. Это могло быть ложным воспоминанием.

– Это твое лицо, Контроль. Видел бы ты сейчас свою физиономию, – произнесла она небрежным тоном, словно они обсуждали реакцию на сюрприз, преподнесенный на вечеринке. Стена здания превращалась в плоть. Директриса вернулась в волнах зеленого света. Вес, тяжесть всех этих событий. Пальцы левой руки сомкнулись на фигурке Чорри, которую он держал в кармане куртки. Он ослабил хватку, вынул руку, разжал ладонь. Осмотрел белые изогнутые впадины и выпуклости, окаймленные розовым.

– А что произошло с людьми из научного подразделения? И с другими?

– Они решили забаррикадироваться в подвале. Но все кругом менялось страшно быстро. Так что я решила не задерживаться. – И снова произнесла это небрежно, так небрежно, словно речь шла не об исчезновении знакомого им мира. Решила не задерживаться. Простая фраза, скрывающая множество невыразимых кошмаров. Контроль сомневался, что у сотрудников Южного предела остался хоть какой-то выбор, когда их вдруг отрезало стеной.

А что с Уитби? Впрочем, помня о последней записи со своей шпионской камеры, Контроль не слишком-то хотел знать, что произошло с человеком на букву «У». Во всяком случае, пока.

– Ну а… директриса?

Этот подозрительный взгляд, даже теперь, в новом контексте, даже с учетом того, что она на пределе – усталая, издерганная и голодная. Несокрушимая способность брать на себя ответственность за все и всех, продолжать двигаться только вперед.

– Я всадила пулю в лоб этой твари. Согласно прежним приказам. Как только поняла, что это существо непрошеный гость, захватчик, копия…

Она не могла продолжать, или сбилась с мысли, или просто из последних сил старалась удержать себя в руках. Что стоило ей убить пусть даже копию человека, которому она была так предана, можно сказать, даже любила, – Контроль просто не мог себе представить.

И вот наконец он задал неизбежный вопрос:

– И что же потом?

Она потупила глаза, пожала плечами:

– Я сделала все для того, чтоб выжить. Собрала, что смогла унести, взяла с собой всех, кто хотел, и опять же, повинуясь приказам, направилась к маяку. Пошла туда, куда она велела. Я в точности исполнила все ее распоряжения, но мы не добились ничего. Не смогли ничего изменить. Выходит, она ошибалась, просто ошибалась, и никакого плана у нее не было. Вообще ничего, ноль.

Ей было больно, она страдала, но говорила все это таким спокойным голосом. Он уставился на подошву ее ботинка. Раздавленное тельце осы, развернутое к югу, на пять часов.

– Так ты поэтому не перешла обратно через границу? – спросил он. – Помешало чувство вины?

– Дороги обратно через границу нет! – выкрикнула она. – Никакой двери больше нет.

Снова заглатывать соленую морскую воду, отбиваться от огромной рыбы. Он тонет – и это видение повторяется вновь и вновь.

Двери нет. Больше нет.

Только все то, что лежит на морском дне. Возможно.

Он все думал об этом, пока Грейс продолжала рассказывать о самых ужасных и невероятных вещах.

Из окон нижнего этажа разрушенного маяка мир выглядел совсем другим, и не только потому, что в него вторглась Грейс. С моря наползала тонкая пелена тумана, скрыв горизонт, температура упала. Если и дальше так пойдет, вечером придется развести огонь. Сквозь туман и деревья смутно виднелись призрачные развалины домов, стены, похожие на деформированные куски разлагающейся плоти, налегали одна на другую, еще более прогнившую. Параллельно морю тянулась дорога и скрывалась из вида чуть поодаль, среди холмов, поросших густым лесом из дуба и сосны.

И никакой двери, через которую можно было пересечь границу и вернуться домой.

Грейс уничтожила двойника директрисы.

Грейс чувствовала, как граница движется сквозь нее и дальше.

– Это словно за тобой наблюдают. И видят насквозь. Точно ты голая. И вся сжимаешься. Превращаешься в ничто.

Она преданно смотрела на крохотный снимок женщины, которую любила в том мире. Этот хрупкий, потрескавшийся снимок, весь измятый, который она разглаживала с таким тщанием, что Контролю было больно на него смотреть.

Итак, Грейс ушла по приказу вместе с несколькими сотрудниками из штата Южного предела и службы безопасности, и направились они к маяку, согласно указаниям прежнего директора. Об этом приказе, как и о сроке его действия, ему ничего известно не было. На подходе к маяку несколько солдат начали меняться, и поделать с этим было ничего нельзя. Несколько человек бросились в туннель, и с тех пор их никто не видел. Другие говорили о каких-то огромных тенях, что якобы приближались со стороны моря. Раскол между фракциями, а также споры с начальником пограничного отряда еще более осложнили их положение.

– Никто из них не выжил, нет, не думаю. Никто не знал, как выжить.

Но о своих действиях на маяке и отступлении на остров она говорила как-то туманно.

– Я делала, что должна была делать. Теперь все это осталось в прошлом. Я смирилась. И очень мало спала. – Невнятные объяснения, просто каша какая-то. В прошлом? Но ведь все это произошло совсем недавно.

Только тут до него по-настоящему дошло, что с Южным пределом покончено раз и навсегда. До сих пор еще теплилась надежда или иллюзия о каких-то последних редутах, долгой осаде, о сплочении людей вокруг общей цели – победить врага. Может, даже о создании отряда ученых, восставших против Зоны Икс. Но все это было плодом больного воображения, малодушным отрицанием очевидного. С Южным пределом покончено, даже если группа ученых заперлась в бункере и просидит там еще столетие. Даже если они наплодят там себе подобных, детей подземелья с бледными, как картофельные ростки, лицами, которые будут жить в постоянном страхе. И уже детям их детей будут рассказывать страшные сказки о злом и безжалостном мире, что воцарился на поверхности.

– А вы проходили подготовку для экспедиции? – Это была лишь догадка, но опиралась она на обилие собранных здесь боеприпасов и продуктов.

– Базовый защитный пакет, так мы это называли, – ответила Грейс. – Директриса распорядилась создать его для людей из управления и менеджмента. – Наверное, очень трепетно относилась к своей безопасности, надеялась пережить апокалипсис вместе с преданными ей людьми. Он был готов побиться об заклад, что «базовый защитный пакет» предназначался только Синтии и Грейс. С ним она никогда бы не поделилась.

– Раз вы к этому готовились, значит, у вас был какой-то план действий?

– Разве похоже, что у нас был план? – Злобная ироничная ухмылка. И тон изменился, наверное, заметила, что Кукушка зашевелилась, вот-вот проснется и может подслушать. – План был один – выжить, Джон. Выживать, тупо, день за днем. А о подробностях я умолчу. Следую определенным приказам и протоколам. Я осторожна, веду себя тихо. – Итак, Грейс вознамерилась прожить здесь до конца своих дней. Она уже смирилась с этой перспективой.

Кукушка привстала, опершись на локоть. Она была не похожа на человека, которого опоили снотворным. Взгляд пронзительный и острый, как лезвие кинжала. Кукушка не из тех людей, кому бы понравилось узнать, что ее одурманили или усыпили. Как и Контроль. И теперь, когда она уже не лежала на полу неподвижно, как мешок, Грейс смотрела на нее с уважением и даже страхом.

– Кто напал на конвой? – спросила Кукушка.

Никакого тебе там «доброго утра», ни малейшего интереса к тому, что они только что обсуждали. Интересно, много ли ей удалось подслушать, лежа здесь? Отложились ли в ее дремлющем сознании все эти слова о копиях и двойнике директора?

Грейс мрачно усмехнулась, пожала плечами и не проронила ни слова.

Кукушка пожала плечами в ответ, схватила протеиновый батончик, вскрыла упаковку ножом и жадно принялась за содержимое.

– Ну и гадость на вкус, черствый. Сталкивалась с чем-то необычным на острове? – спросила она с набитым ртом.

– Да здесь все необычно, – устало ответила Грейс, словно ей задавали этот вопрос слишком часто.

– Биолога видела? – Вот это называется прямой вопрос, не в бровь, а в глаз, и Контроль напрягся в ожидании ответа.

– Видела ли я биолога? – Она долго думала, словно разминала этот вопрос, рассматривала его под разными углами. – Видела ли я биолога? – Грейс щелкнула застежкой кобуры, достала нож, начала водить кончиком по земле, усложнять рисунок. Что это там у нее, спираль? Или две переплетенные спирали? Морская звезда или просто звезда?

– Отвечай мне, Грейс, – сказала Кукушка и встала перед ними, уперев руки в бедра – поза расслабленная и одновременно прекрасно сбалансированная, ее принимает человек, ожидающий неприятных неожиданностей. Словно у них тут военная тренировка.

Свет в окошке у лестницы немного померк, точно небо затянули облака. Птичка на улице продолжала что-то чирикать или нашептывать в такт поскрипыванию лезвия ножа, продолжавшего выписывать круги в пыли. Издалека донесся какой-то протяжный жалобный и невнятный звук, похожий на эхо, отлетающее от камней маяка. По стене стремительно вскарабкался геккон. Контроля охватило тревожное предчувствие, хоть он и не понимал, откуда ждать опасности – вблизи или откуда-то издалека. Кукушка хотела получить четкий ответ на один очень важный вопрос, и Контроль не знал, как она себя поведет, если Грейс не ответит.

Грейс покосилась на него и сказала:

– Если бы я, сидя здесь, стала бы докладывать этой копии, – она пальцем указала на Кукушку, – обо всем, что тут обнаружила, мы просидели бы здесь до скончания света.

– Ты на вопрос отвечай, – пробормотала Кукушка.

– Мы с Кукушкой тут что, случайные прохожие? – спросил Контроль. – Тогда, может быть, нам пора? – Его это задело. Не вопрос Кукушки, но отношение Грейс. Эта ее постоянная подозрительность уже стала утомлять.

– А ты знаешь, сколько я уже пробыла на этом острове, Контроль? Ты хоть раз спросил меня об этом?

– Ты видела биолога или нет? – спросила Кукушка голосом, больше похожим на грозный рык.

– Спроси меня, Контроль. – Она швырнула нож, он завибрировал, вонзившись в деревянный пол. Рука застыла на кобуре с пистолетом.

Контроль бегло взглянул на Кукушку. Может, он неправильно истолковал нечто важное?

– Сколько ты пробыла на этом острове? – спросил он.

– Три года. Я проторчала здесь целых три года.

Вокруг и за пределами помещения все словно застыло. Геккон будто прилип к стене. Контроль целиком ушел в свои мысли. Измученное лицо Грейс отражало нескрываемое удовлетворение. Она сообщила им нечто совершенно неожиданное, чего они не знали и знать не могли.

– Три года, – точно ослышавшись, пробормотал Контроль.

– Не верю, – отрезала Кукушка.

Грейс разразилась неожиданным смехом.

– Не могу вас в этом винить. Вообще ни в чем не виню. Вы правы. Должно быть, я действительно обезумела, окончательно сошла здесь с ума. Должно быть, просто не справилась с ситуацией. Вот и сошла с катушек, как старая ведьма. Да, конечно. Скорее всего, так. Если бы не это…

И Грейс выдернула из рюкзака пачку бумаг. Хрупких, пожелтевших, исписанных кем-то от руки. Она бросила их к ногам Кукушки.

– Вот, читай. Лучше прочесть, а не тратить время на все мои россказни. Просто прочти, и все.

Кукушка подобрала бумаги, взглянула на первую страницу с недоумением.

– Что там? – спросил Контроль. И тут же понял: какая-то его часть просто не хочет этого знать. Не хочет новых загадок и нестыковок.

– Последняя воля, завещание биолога, – ответила Грейс.

Часть II. Постоянное освещение

Писать для меня – это все равно что пытаться завести мотор, не работавший долгие годы, молчаливый, ржавеющий в машине на пустой стоянке, давно захлебнувшийся водой и грязью, кишащий муравьями, пауками и тараканами, оплетенный сорняками и вьющимися растениями – так и высовываются из всех дырок. Но вот раздается натуженный хриплый кашель, вылетает пыль и опавшая листва, и звучит голос, немного похожий на мой, но не такой, как прежде; свой собственный голос я использую достаточно редко.

Немало времени прошло с тех пор, как я переносила слова на бумагу, и до сих пор я не испытывала желания возобновить это занятие. Здесь, на этом острове, я с особой остротой почувствовала: не хочу, чтоб меня вырывали из времени. Вырываться из времени опасно – именно в этот момент на освободившееся место может пробраться кто-то или что-то другое, и тогда возвращаться тебе будет попросту некуда. Лишь совсем недавно я начала испытывать нечто похожее на чувство утраты, а затем пришла мысль, что я в этом месте просто существую, доживаю остаток отпущенного мне свыше времени. Однако я не испытывала никакого стремления подробно излагать события, записывать их, общаться таким вот обыденным приземленным образом. А потому, наверное, неудивительно, что я несколько раз все же принималась писать, но потом бросала, сделав три-четыре наброска этого… этого документа? Или письма?.. Этого… впрочем, не важно. Называйте как хотите.

Возможно, меня одолевают сомнения еще и потому, что всякий раз, стоит приняться за письмо, я вижу мир, который оставила в прошлом. Мир, совсем не похожий на этот, и все мои мысли устремлены к нему, к этой туманной, плохо различимой сфере, испускающей слабое свечение, населенной голосами, звучащими невпопад, образами, которые проносятся перед глазами, мыслями, острыми как лезвие бритвы. Тут и глазом моргнуть не успеваешь, раз – и пропали. И все это похоже на миф, некую мифическую трагедию, ложь. Мне всего лишь кажется, что я когда-то жила там, что кто-то там до сих пор живет. Когда-нибудь рыба и сокол, лиса и сова тоже будут рассказывать разные истории, только по-своему, в этом бестелесном шаре света, и тогда из него выплеснется и растечется все его содержимое, весь накопленный яд и печаль. Если человеческий язык хоть что-то означает, я могу во всех подробностях поведать это волнам или небу, вот только какой смысл?

И все же теперь, когда я после стольких лет противостояния наконец позволила ясности овладеть собой, я решусь на еще одну попытку. Кто будет читать все это? Не знаю, да и мне как-то все равно. Возможно, я пишу все это для себя, чтобы существовал хоть какой-то отчет об этом путешествии, пусть даже смогу изложить лишь первую часть этой очень долгой истории. Но если кто-то все же прочтет его, то пусть знает, что я жила здесь и не ждала спасения, не надеялась на тринадцатую экспедицию. Если во внешнем мире отказались от идеи экспедиций, то, возможно, это свидетельствует об их неожиданном исцелении от безумия. Впрочем, внешний мир, как и опасности того мира, в котором я теперь живу, едва ли будут беспокоить меня в ближайшие дни.

01: Ясность

Поначалу целью моего путешествия был остров, маячил где-то впереди, на берегу. Я чувствовала присутствие своего мужа в разрозненных метках, которые я находила по дороге и которые, как я надеялась, были оставлены им. Под камнями, приколотые к веткам, свернувшиеся на земле. Они были для меня важнее всего на свете, и не важно, что было реальностью, а что лишь совпадением. Тогда мне было нужно попасть на этот остров. Я все еще цеплялась за идею причинно-следственной связи, идею осмысленности, как это называли в Южном пределе. Но что, если ты обнаружишь, что цена этой осмысленности – сделать невидимыми множество других вещей?

Если верить записям в журнале, в первый раз мой муж добрался до острова за шесть дней. У меня на это ушло больше времени. Потому что правила изменились. Потому что земля, которая была твердой сегодня, могла оказаться зыбкой завтра, а временами просто уходила из-под ног. Позади меня вокруг маяка разливалось и нарастало какое-то свечение, и вскоре огненная пелена озарила все небо, а в бинокль я день за днем наблюдала намек на что-то исполинское, поднимающееся из моря, словно невозможная, нарастающая в замедленном движении волна. Нечто, что я еще не готова была видеть.

В небе над головой носились птицы, оставляя за собой расплывчатые цветные пятна, напоминающие другие версии их самих, – возможно, галлюцинации. Воздух стал каким-то тягучим и податливым, его словно можно было убедить или принудить принять любую форму. Мне казалось, что я застряла на полпути, стала вечным странником, которому никуда никогда не добраться, и вскоре мне захотелось найти себе место, чтобы на какое-то время притвориться, что это «базовый лагерь» – место, которое помогло бы избавиться от постоянного и неприятного ощущения, что пейзажу доверять нельзя, что моим единственным якорем и спасением является только эта узенькая тропинка, которая хоть и совсем заросла, хоть и извилиста, но никогда еще не подводила, никогда не вела в никуда.

А что, если бы она привела меня к обрыву? Остановилась бы я на краю или шагнула с него? Или же ее отсутствия оказалось бы достаточно, чтобы я повернула назад и попыталась найти дверь в границе? Трудно угадать, как бы я поступила. На этом пути я сбилась со всех мыслей, они метались из стороны в сторону, подобно ласточкам в ясном голубом небе, то вверх, то вниз, то вдруг начинали описывать круги, то через долю секунды возвращались к прежнему курсу – и все это ради охоты на крохотное насекомое, богатое белком.

Не знаю я и того, что из этих явлений, этих мыслей можно объяснить поселившейся во мне ясностью. Наверное, что-то можно, но не все, особенно то, что случилось позже и продолжается до сих пор. Каждый раз, когда мне казалось, что я поняла ясность, она превращалась в нечто иное. На пятое утро я проснулась, поднялась с травы, земли и песка, на которых спала, и ясность вдруг превратилась в грубую вторую мою кожу, она треснула на моих веках, когда я открыла глаза, словно корочка легчайшего, тончайшего, невыразимо хрупкого льда. Казалось, я слышу, как она крошится и тает, но звук этот доносился словно издалека, через многие мили и годы.

В тот день ясность медленно разгоралась в моей груди, словно горячий красный камень, пульсирующий прямо рядом с сердцем, – неприятное соседство. Ученый во мне хотел бы сделать анестезию и прооперировать себя, удалить эту помеху, пусть даже я и не хирург, а ясность – это не раковая опухоль. Помню, я еще подумала, что наутро вполне смогу говорить с животными, понимать их язык. Может быть, я буду кататься в грязи и истерически хохотать под безжалостным голубым небом. Или же ясность вдруг проявит любопытство и начнет вылезать у меня из макушки, подобно перископу – независимо существующее и живое – и не оставит от головы ничего, кроме пустой оболочки.

К вечеру того же дня, не обращая внимания на кусачих мух и огромных рептилий, которые взирали на меня из воды, плотоядно улыбаясь – на то они и гады, – я вдруг поняла, что ясность разместилась у меня в голове, залегла где-то за всеми моими мыслями, словно остывающий уголек, покрытый ледяным пеплом. И я уже больше не была уверена, что ясность – это ощущение, импульс, инфекция. Почему я направлялась к острову, где могла найти ответы или не найти ничего? Потому ли, что я действительно хотела туда добраться или же меня направлял некто невидимый и незнакомый? Попутчик, компаньон. Может, ясность – это куда более самостоятельное явление, чем мне казалось? И почему слова психолога снова и снова всплывали у меня в памяти, почему я не могла изгнать их из сознания?

То были далеко не умозрительные вопросы, пища для досужих размышлений, а вполне конкретные опасения. Временами казалось, будто эти слова, мой последний разговор с психологом, встают, точно щит или стена, между мной и отдельными проявлениями ясности, будто хорошо рассчитанная особенность этих слов что-то активировала во мне. Но сколько бы я ни повторяла про себя весь разговор, ни к каким выводам меня это не приблизило. Порой, если смотреть на предметы со слишком близкого расстояния, не видишь их истинной природы.

На ночь я разбила лагерь, развела костер – плевать, если даже кто меня и увидит. Если ясность существует сама по себе, если каждая часть Зоны Икс меня уже видела, какая разница? Веселое безрассудство вновь возвращалось ко мне, и я была ему рада. Маяка давно не было видно, но я поймала себя на том, что все еще высматриваю его, этот великий якорь, великую ловушку. Здесь тоже рос пурпурный чертополох, повсюду и во множестве, и я не удержалась от мысли, что и эти его цветочки тоже шпионят на Зону Икс. Все здесь шпионило, и за всем этим шпионили.

Помню, как с берега вдруг подул сильный ветер, очень холодный. Тогда я цеплялась за все эти детали, чтобы как-то отогнать от себя ясность, – суеверная, словно религиозный фанатик. А вскоре откуда-то из темноты донесся стон, сопровождаемый знакомым шорохом, словно что-то громоздкое отчаянно продиралось сквозь заросли. Я вздрогнула, но затем рассмеялась и сказала громко: «Всего лишь старый друг!» Не такой уж и старый и никакой не друг. Мерзкое соседство. Тупое животное. Но в тот момент я вдруг испытала нечто вроде глубокой симпатии, даже сродство с ним, и совершенно бесстрашно двинулась ему навстречу, хотя ясность на всем пути нашептывала угрюмо и раздражительно: монстр! Да, но после того монстра, которым был Слизень, я была готова броситься на шею этой, куда более простой тайне.

02: Стонущее создание

Избавлю вас от описания поисков создания, от которого я когда-то бежала; это была череда абсурдных попыток отличить гнущиеся под ветром заросли тростника от тех, которые сотрясала некая другая, более конкретная сила, или продраться через грязь и трясину, не сломав при этом лодыжку и не застряв в болоте.

И вот наконец я вышла на поляну, островок плотной грязи, поросший анемичной травой и окруженный со всех сторон тростниками. В дальнем его конце что-то белесое, напоминающее огромную личинку, стонало и извивалось, конечности его скребли и колотились о землю, устланную тростником, – было видно, что скорость, когда-то удивившая меня, была ему теперь не под силу. Вскоре я поняла, что это создание спит.

Голова совсем маленькая для такого крупного тела и повернута в сторону от меня, так что мне удалось разглядеть лишь толстую морщинистую шею, врастающую в череп. У меня еще был шанс уйти. У меня были все причины бежать оттуда. Я дрожала всем телом, и решимость, заставившая меня свернуть сюда с главной тропинки, куда-то испарилась. Но все же что-то заставило меня остаться.

Я медленно приблизилась к зверю, целясь в него из пистолета. Вблизи стоны казались просто оглушительными – гулкие горловые всхлипы, словно удары колокола в живом кафедральном соборе. Подкрасться бесшумно было невозможно – земля и реденькая трава были сплошь устланы высохшим тростником, хрустящим под ногами, – но создание продолжало спать. Я посветила карманным фонариком. По форме и плотности тело напоминало смесь гигантского борова со слизняком, бледная кожа сплошь в клочьях спутанного светло-зеленого мха. Руки и ноги – в точности как конечности свиньи, только заканчиваются тремя толстыми пальцами. Примерно посередине туловища, там, где должен быть живот, – два каких-то придатка, похожих на мясистые ложноножки. Видимо, животное использовало их как дополнительную опору при движении, но они часто переплетались и жалким образом бились о землю, словно были ему не вполне подконтрольны.

Луч фонарика упал на голову создания – маленький розовый овал на слишком толстой для него шее. Как я уже знала благодаря найденной ранее сброшенной существом при линьке шкуре, у него было лицо психолога из экспедиции моего мужа. На спящем лице-маске застыло какое-то недоуменное и страдальческое выражение; рот приоткрыт в форме буквы «О» и испускает печальные стоны, конечности скребут землю, словно и во сне этот странный зверь продолжает свое больное движение по кругу. Белесая пелена, затянувшая глаза, дала мне понять, что создание слепо.

Я должна была хоть что-то почувствовать. Вид чудовища должен был вызвать во мне печаль или отвращение. Но после того как я спустилась в башню, после того как меня аннигилировал Слизень, я не чувствовала ровным счетом ничего. Никаких эмоций, даже простой человеческой жалости, несмотря на то что создание явно страдало, испытывало невыносимые муки.

Это создание могло быть дельфином с дурным глазом или диким кабаном, не привыкшим к новому телу. Возможно, оно было частью плана, смысл и модель которого оставались для меня не ясны. Но выглядело оно как ошибка, некая осечка Зоны Икс, прекрасно и незаметно ассимилирующей все, что попадалось на пути. Что, если, подумала я, и моя ясность предвещает подобную метаморфозу? Исчезнуть, слиться с береговой линией, с безымянными пляжами и ветром или с болотами – нет, я этого не боюсь, да и никогда не боялась. Но это бесконечное странствие вслепую меня испугало. Может быть, я просто обманывала себя, думая, что если позволю ясности целиком овладеть собой, то процесс этот будет безболезненным, даже красивым? В этом жалобно стонущем создании не было ничего красивого, ничего, что не выглядело бы как надругательство.

С учетом всего этого вмешиваться мне не стоило, пусть даже я и видела все эти муки и корчи несчастного. Я не могла прекратить его страдания – отчасти потому, что не обладала полнотой данных. Я пока что не понимала, что представляет собой это создание, через что ему довелось пройти. Под тем, что походило на боль, вполне мог крыться экстаз – остатки человеческих сновидений, приносящие утешение. Потом мне в голову пришло, что, возможно, причиной метаморфозы стало то, что этот член экспедиции принес в Зону Икс. А что принесла с собой в Зону Икс я? И как это может повлиять на мою трансформацию?

Вот все, что я могу вспомнить сейчас, когда память моя уже начинает путаться и переплетаться с разными другими соображениями. В конце концов я взяла образчик, один волосок, оказавшийся, впрочем, таким же бесполезным, как и прочие пробы – постоянство, которое не вызвало во мне ни малейшего восхищения, а зря, – и вернулась к своему крошечному костру посреди этого огромного, всепроникающего нигде.

Впрочем, встреча эта все же повлияла на меня. Я обрела решимость не сдаваться ясности, не расставаться с собственной личностью, по крайней мере до поры. Я не могла смириться с возможностью, что однажды я могу потерять бдительность и превратиться в стонущее создание в тростниках.

Может быть, это была слабость. Может быть, просто страх.

03: Остров

Довольно скоро остров превратился в смазанную тень на морском горизонте, и я поняла, что теперь это просто вопрос нескольких дней, хотя точно отсчитывать время не было возможности. Остров казался чуждым мне, как муж, вернувшийся после экспедиции. Я понятия не имела, что увижу там, и понимание это отрезвляло, заставляло пристальнее следить за ясностью, упорнее бороться с ней. Почему-то я вбила себе в голову абсурдную мысль, будто, если удастся переплыть туда, я должна быть в лучшей форме, в трезвом уме и крайне внимательна. Ради чего? Чтобы найти труп, если повезет? В честь ложной памяти о той прежней жизни в мире, который теперь представлялся куда более уютным и спокойным, чем был на самом деле? У меня не было ответов на эти вопросы, лишь организм подсказывал, что надо поддерживать дальнейшее существование – дышать, есть, испражняться, спать и совокупляться, и просто жить, день за днем.

Я закрепила рюкзак на спине и прыгнула в воду.

Любой, кто обожает читать истории о героях, приютившихся вокруг догорающего костра, когда чуть поодаль терпеливо поджидают голодные волки, будет разочарован – нет, когда я плыла к острову, на меня не нападали левиафаны, поднявшиеся с глубин морских. Усталая и замерзшая, вышла я на берег и тут же начала обустраивать себе жилище в развалинах маяка. Еды удавалось раздобыть достаточно, я ловила рыбу, собирала ягоды, выкапывала клубни – безвкусные, но вполне съедобные. Ловила силками мелких зверушек, развела собственный сад, посадила там семена из найденных плодов и удобряла их компостом домашнего производства.

Поначалу маяк удивлял меня больше, чем что-либо другое на острове. Он был зеркальной копией маяка на побережье – особенно когда освещался солнцем, – и временами это казалось мне чьей-то неуместной и безжалостной шуткой. Еще одна деталь из множества других, которая ничуть не приблизила меня к разгадке Зоны Икс. Или то было случайное совпадение, некий незавершенный синоним той башни, только с верхушкой, провалившейся вниз, и лестничной площадкой, которую я превратила в свой опорный пункт, устлав ее сырыми опавшими листьями… одно уже это говорило о многом.

Позже я не спеша, с систематическим тщанием ученого осмотрела маяк, близлежащие здания, заброшенный городок, но потом решила, что этой первой рекогносцировке не хватает широты: надо обследовать остров на предмет угроз, поискать еду, источники питьевой воды, постараться найти хоть какие-то признаки пребывания здесь человека. Я не хотела питать ложных надежд: никаких свидетельств, что на маяке кто-то недавно жил, не имелось, хотя он являл собой наиболее подходящее убежище, поскольку все остальные строения даже на первый взгляд были разрушены почти до основания и догнивали с поразительной скоростью с тех пор, как здесь утвердилась Зона Икс. Имелись также признаки загрязнения, следы старых шрамов, но все они так быстро затянулись, что трудно было сказать, когда именно и чем были вызваны. Наверняка этому тоже поспособствовала Зона Икс.

Размеры этого острова примерно четырнадцать миль в длину, девять в ширину, сорок восемь по окружности, и, по моим подсчетам, площадь его составляет около ста сорока квадратных миль, или девяносто тысяч акров. Большую часть этой площади занимают сосновые и дубовые леса, тянущиеся вдоль обращенной к берегу стороны, но там, где подступает море, они не могут устоять перед частыми штормами – здесь произрастают в основном мхи да низкорослые кустарники. Родники с чистой водой встречаются чаще, чем я предполагала, питаются они из ручьев, стекающих с гор к берегу. Возможно, именно поэтому здесь и построили этот ныне заброшенный город, к тому же деревья представляют хорошую защиту от ветров, дующих с моря. Мало того, рядом с маяком я нашла водопроводный кран, и хотя поначалу из него долго текла только коричнево-ржавая вода, потом все же пошла чистая, вполне пригодная для питья, из какого-то подземного резервуара.

В центре острова я нашла богатую экосистему, где бесконтрольный рост популяции болотных кроликов сдерживают хищные птицы и островные лисы – довольно мелкие, что свидетельствует о том, что размножение их как-то адаптировалось к столь замкнутому пространству и скудным возможностям, которые могла предоставить окружающая среда. Птичий мир разнообразен – от древесных ласточек до пурпурных, от виреонов до крапивников, дятлов и козодоев, а также множество видов береговых птиц – слишком много, чтобы перечислять. И с наступлением сумерек весь этот птичий мир сливался в пронзительный торжествующий хор голосов – такой резкий контраст с тишиной, царившей на болотах, где птиц было меньше и вели они себя осторожнее.

Я обходила остров на протяжении многих дней, как по периметру, так и по внутренней части, стараясь узнать о нем как можно больше. Записывала свои наблюдения и на чем свет стоит кляла Южный предел – за то, что не снабдили меня картой, хотя я и знала, что, будь у меня карта, я бы все равно потратила не меньше времени и сил на ее проверку. И не только потому, что не доверяла Южному пределу, но и потому, что не испытывала доверия к Зоне Икс. Однако, закончив с предварительной инспекцией, я не могла сказать, что обнаружила на этом острове что-то необычное или сверхъестественное.

За исключением, пожалуй, филина.

04: Филин

Нашла ли я мужа? В каком-то смысле, да, только не в том обличье, в котором его знала. Уже к вечеру, на дальнем конце острова, продравшись через заросли тростника, кустарника, колючей высокой травы, под сенью засохших, обломанных от ветра трупов черных сосен, я выбралась к небольшой тихой бухте, окаймленной пляжем с белым песком, с отмелями, которые уходили далеко в море и сливались с глубокими темными водами. По берегу были разбросаны крупные камни и обломки бетонных свай – все, что осталось от построенного здесь в иную эпоху причала, – и теперь они стали насестом для целой стаи из дюжины бакланов.

Среди скал и бакланов дерзко торчала одинокая сосенка высотой в человеческий рост, почерневшая и почти лишенная игл. На одной из простершихся ветвей вырисовывался силуэт обычного виргинского филина с заостренными ушами с кисточками на концах: рыже-коричневая морда, оперение у подбородка и на шее белое, а на теле – в серо-коричневую крапинку. Мое шумное приближение должно было бы насторожить его, но филин не сдвинулся с места, продолжал сидеть на ветке в окружении греющихся на солнышке бакланов. Довольно необычная сцена, и при виде ее я тут же остановилась.

Сперва я подумала, что филин, должно быть, ранен, и лишь укрепилась в этом мнении, когда подошла поближе и увидела, что он по-прежнему не шелохнулся, в отличие от стаи бакланов, которые, громкими криками выразив свое возмущение, дружно снялись со своего насеста и улетели, выстроившись в длинную линию над водой и лениво загребая крыльями. Любой другой филин непременно бы тоже снялся с насиженного места и улетел бы в лес. Но этот так и остался, точно приклеенный к грубой чешуйчатой коре дерева, глядя на заходящее солнце круглыми своими глазищами.

Когда я встала возле самого дерева, неловко балансируя на камнях, филин не взлетел, даже не посмотрел на меня. Ранен или умирает, снова подумала я. Но двигалась осторожно и приготовилась бежать, потому что филин довольно опасное животное. Тем более что этот был просто огромным, весил не меньше четырех фунтов, и это при том, что кости у него полые, а оперение невесомое. Но до сих пор мои действия его ни на что не спровоцировали, и я продолжила стоять рядом с деревом, освещенным лучами заходящего солнца.

В начале своей карьеры биолога я изучала филинов и знала, что они не подвержены неврозам, в отличие от других, более интеллектуально развитых птиц. Большинство филинов также очень красивы и обладают еще одним качеством – ему трудно подобрать точное определение, но сторонний наблюдатель мог бы назвать его «спокойствием». Шумные бакланы покинули пляж, но эта птица, похоже, не видела во мне опасности.

И вот наконец уже в сумерках он повернул голову, уставился на меня пронзительными желтыми глазами и, неожиданно взмахнув крыльями – кончик пера задел меня по лицу, – поднялся в воздух, бесшумно описал дугу и полетел к лесу у меня за спиной. Исчез навеки – так я подумала в тот момент, не находя объяснения столь странному поведению этой птицы. Порой здесь трудно отличить чудачества дикой природы от осмысленного поведения, к которому принуждает животных Зона Икс.

Мне нужно было найти убежище для ночлега, и я отыскала его на дальнем западном конце пляжа – там из камней был выложен круг, а посередине чернели угли старого костровища. Находилось это место выше уровня прилива, почти у самой опушки леса. В последних отблесках заката мне удалось разглядеть старую, выцветшую от солнца палатку, изрядно потрепанную штормовыми ветрами. Кто-то жил здесь некоторое время – даже думать не хотелось, кто это мог быть, – и я устроила здесь лагерь, развела огонь, поджарила на нем кролика, которого удалось раздобыть днем. А потом, вконец измотанная, заснула под шум прибоя, под мягким пологом неба с россыпью звезд.

За ночь я проснулась лишь раз и увидела филина, пристроившегося на моем рюкзаке по ту сторону костра. Он принес мне еще одного кролика. Я снова задремала, а когда проснулась уже окончательно, филин исчез.

Я пробыла там три дня и, признаюсь, сделала это из-за филина, а еще потому, что убежище оказалось почти идеальным: на берегу этой бухты можно было бы провести хоть всю жизнь. И еще мне хотелось узнать хоть что-то о человеке, который разводил тут костер и жил в этой палатке. В утреннем свете я разглядела ее как следует: старая палатка армейского образца, эмблемы Южного предела нигде не видно.

Углубившись в лес неподалеку от своего пристанища, среди мхов, сорняков и диких цветов я нашла истлевшую кобуру, а в ней – стандартный экспедиционный пистолет, похожий на мой. Потом нашла майку от экспедиционной униформы, затем – куртку и носки. Все эти вещи были разбросаны как попало и на значительном друг от друга расстоянии, словно человек раздевался охотно, даже весело… или же их разбросал тут какой-то зверь. А может, и другой человек. Я не стала собирать эти вещи, у меня не было ни малейшего желания реставрировать этот человеческий экзоскелет. Я знала, что все равно не узнаю его имени, не найду никакого письма. И никогда не выясню, был ли это мой муж или лагерь здесь разбил другой, совсем не известный мне человек.

А филин все это время маячил где-то рядом, наблюдая за мной. И с каждым разом подлетал чуточку ближе, чем прежде, и смотрел как-то приветливей, но до конца укрощенным не выглядел. Бросал к моим ногам мелкие веточки, словно по рассеянности, а не преднамеренно. Кланялся мне – типичное для филинов поведение, – а потом на несколько часов отдалялся и сидел, нахохлившись, в стороне. Один или два раза он подлетал так близко, что почти касался моей головы, но когда я сама решила приблизиться, зашипел, точно кошка, забил крыльями и топорщил перья до тех пор, пока я не отошла. А иногда усаживался высоко на дереве и начинал раскачиваться – подпрыгнет раз-другой и снова раскачивается, двигает телом из стороны в сторону, мертвой хваткой вцепившись в ветку. И смотрит на меня сверху вниз с дурацким видом.

Я двинулась дальше по берегу, время от времени сталкиваясь с бакланами. Я не ждала, что филин присоединится ко мне, но, признаюсь не стыдясь, обрадовалась, когда он подлетел. К концу второй недели он уже ел из моих рук, правда, только с наступлением сумерек, перед тем как улететь в лес и заняться там своими ночными делами. В ночи я прислушивалась к его странному глухому уханью, звуку, который многие нашли бы таинственным, даже угрожающим, но мне он казался игривым, почти хулиганским. Филин ненадолго появлялся перед рассветом – растопыривал перья, зарывался головой в песок и чистил оперение, принимая сухую ванну, а затем принимался выковыривать из-под перьев паразитов.

Эта мысль прокралась ко мне в голову непрошенной, и я тут же прогнала ее. Что, если это мой муж, только в измененном обличье? Неужели он узнал меня – или просто этот филин так реагирует на присутствие человеческого существа? В отличие от других животных с их зловещими взглядами его присутствие не казалось угрожающим – по крайней мере у меня возникло именно такое ощущение. Но если подумать, то, может быть, я просто успела ассимилироваться здесь? Возможно, я достигла определенного равновесия с ясностью, и теперь прежде пугавшее кажется мне нормальным.

Описав полный круг, я наконец вернулась к разрушенному маяку, и филин оставался при мне. Он уже меньше старался привлечь мое внимание, но в сумерках появлялся в ветвях дерева у маяка, и мы стояли там вместе. Иногда ближе к вечеру он уже был там и, если я проходила в тени деревьев, летел следом за мной, громко ухая, словно предупреждал кого-то о моем приближении. Но никогда не появлялся раньше, словно знал, как мне не нравится неестественное поведение животных, словно понимал меня. Кроме того, у него были и свои дела – охота. Еще через неделю он угнездился в верхней разрушенной части маяка. Вернулись туда и бакланы – может быть, не те же, что раньше, но прежде я никогда не видела здесь так много птиц.

Днем филин грелся на солнышке перед тем, как уснуть, и сон этот иногда сопровождался низким и гнусавым похрапыванием. По ночам я засыпала на площадке и слышала над головой тихие, как шепот, звуки – это он расправлял крылья и улетал в лес на охоту. В переходные моменты между ночью и днем, когда все казалось возможным или же я просто внушала себе, что все возможно, я начала разговаривать с филином. И это несмотря на то что не любила наделять человеческими качествами животных, мне не хотелось прекращать это общение, поскольку свидетельства его необычного поведения были очевидны. Уж не знаю, понимал он меня или нет, но даже если и нет, звук всегда был более важен для филинов, чем для людей. И я говорила с ним – просто на случай, если он и впрямь был совсем не тем, кем казался. Просто из вежливости. И потом, это помогало мне бороться с овладевавшей мной ясностью.

Все это может показаться глупым, но как могла я действительно узнать в нем того, кого искала, ради кого переплыла к острову? Как бы то ни было, наши взаимоотношения перерастали в весьма полезный симбиоз. Я продолжала охотиться для него, он тоже охотился для меня, хоть и проявлял при этом неряшливость, как бы невзначай – кролики и белки сваливались с его насеста ко мне. В каком-то смысле бессловесность с его стороны и соблюдение самых главных принципов дружбы и выживания работали лучше, чем что-либо в том прежнем мире. Я до сих пор так и не встретила ни одного человека на этом острове, хотя и находила все новые следы его пребывания здесь.

Хотя совсем не то, чего ожидала.

05: Бандиты, Поисковики & Преследователи

Вернувшись из похода в компании с филином, я не спеша исследовала свои владения – маяк, постройки вокруг него и городок поодаль. Последний был заброшен еще задолго до появления Зоны Икс и состоял из одной главной улицы и нескольких боковых, которые постепенно превратились в непролазно грязные дороги, где следы шин заросли сорняками. Кругом было пусто; я могла бы стать единовластной правительницей этого местечка, если бы захотела.

От «главной улицы» осталось одно название, стены домов давно сдались под напором вьющихся растений, цветущих деревьев, кустарника, сорной травы и диких цветов. Руины заселили белки и барсуки, скунсы и еноты; в развалинах крыш гнездились аисты и ибисы. На верхнем этаже одного из строений, то ли жилого дома, то ли какого-то заведения, скворцы и голуби выпархивали из зияющих оконных проемов – стекла выбиты и провалились внутрь. Над сладким запахом летних цветов и свежей травы превалировал другой, едкий и душный – животных, метивших свою территорию. Я не ожидала, что для меня это станет таким шоком – видеть эти удручающие памятники людям, некогда жившим здесь, в месте, которое я недавно считала необитаемым.

Здесь и там я находила все новые следы экспедиций, добравшихся до острова и либо уплывших назад, либо же погибших тут и трансформировавшихся. Потерянный кем-то рюкзак, внутри стандартная карта. Карманный фонарик. Оптический прицел. Фляжка. И эти находки постоянно мучили меня – слишком уж много я пыталась прочесть в них, и это было признаком внутренней слабости. Вполне было бы достаточно просто знать, что я здесь не первая, что другие тоже искали на острове ответы, но неизвестно, нашли или нет.

Но куда как больше меня интересовали «осадочные» слои информации, более старые материальные свидетельства, датируемые временем до прихода Зоны Икс и сразу после него. Люди, проживавшие здесь в этом узком временном спектре, и люди, обозначенные сокращением БП&П, хотя до сих пор не удалось найти ни единого намека на то, что же означало это сокращение. Я также не припоминала, чтобы при жизни в том мире или во время подготовок к экспедиции кто-то упоминал организацию с таким названием. Впрочем, и о самом острове во время этих тренировок никто не думал и не упоминал. К этому моменту предательства со стороны Южного предела уже перестали меня удивлять.

И вот в отсутствие каких-либо улик я стала называть их «Бандитами, поисковиками и преследователями». Вполне подходящее название, если судить по тем скудным следам, что они оставили. Какое-то время я целыми днями пыталась понять, кто же они такие на самом деле и к чему сводились их цели и задачи на этом острове.

Следы БП&П, их детрит, в основном сводился к обломкам какого-то оборудования, в котором я узнала устройства для записи радиоволн, для мониторинга инфракрасных лучей и разных частот, а также какие-то совершенно невероятные эзотерические механизмы, предназначение которых осталось мне неясным. Среди всего этого хлама я обнаружила ветхие бумаги с записями (часто совершенно нечитаемыми) и фотографии; мне даже удалось прослушать несколько магнитофонных записей, подключив аппарат к издыхающему генератору. Но мощности его хватало лишь секунд на тридцать, не больше, и все, что мне удалось расслышать, – это какие-то крякающие звуки и слишком медленно произносимые невнятные слова.

Все это я нашла внутри одного из заброшенных зданий на «главной улице», и сохранились эти вещицы лишь потому, что оказались в нише под обвалившейся внутрь несущей стеной, да в укромных уголках подвалов, избежавших затопления. На стенах некоторых домов я обнаружила следы копоти – все указывало на то, что их поджигали изнутри. Но я так и не поняла, были ли эти поджоги делом рук БП&П или же пожары случились позже, когда территорию начала ассимилировать Зона Икс. Глядя на обгоревшие руины и пепел, я поняла, что все мои попытки реконструировать последовательность событий обречены на провал – кто-то явно заметал за собой следы, причем очень тщательно.

Все свои находки я отнесла к маяку, где принялась сортировать их под пристальным наблюдением филина, который ничем не мог помочь. Несмотря на туманность найденных свидетельств и улик, постепенно головоломка начала складываться в осмысленную картину, очень похожую на некий заговор. Все, что я пишу ниже, представляет собой лишь мои домыслы, однако в их пользу говорят доступные мне вещественные доказательства.

Группа под названием «БП&П» начала свои дела на этом острове не с составления карты периметра, а с тщательного исследования руин маяка. Это говорит о том, что они прибыли сюда с некой определенной целью. Полагаю, что обследование проводилось с целью установления некой связи между маяком на острове и маяком на континенте. В бумагах упоминалось, что «с некоторой вероятностью» нечто могло быть перемещено – насколько я поняла, речь шла о прожекторах на маяке, которые, как мне известно, первоначально находились именно здесь. Но в общем контексте это «с некоторой вероятностью» относилось к чему-то, что существовало или могло существовать самостоятельно, отдельно от прожекторов. Не слишком помогли вырванные страницы из книги по истории самых знаменитых маяков, а также производству и способах перевозки прожекторов.

Между ними шли споры по поводу того, что они ищут – «объект или подлежащий регистрации феномен», и это вновь наводило на мысль о некой связи между двумя маяками: если речь шла о «феномене», то эта связь носила первостепенное значение. Если же это был «объект», тогда связь была не столь существенна и сам остров или же маяк на континенте не представляли для них интереса. Более того, сама природа этих фрагментов противоречила их организации и всем этим ухищрениям. Некоторым членам БП&П явно не хватало даже рудиментарных научных знаний, и я лишь напрасно тратила время, разбирая их записи о каких-то призраках и привидениях и читая ксерокопии из книг о демонической одержимости. Список стадий, или этапов, заинтересовал меня лишь потому, что я могла связать его с биологическим миром паразитов и явлениями симбиоза. Другие члены этой группы, судя по всему, валялись ночью на пляже, под звездным небом, и записывали свои сны, словно те были посланиями с других планет. Эта фантастика несколько оживляла интерес к чтению, но в остальном была совершенно бесполезна.

К разряду всех этих эфемерных суеверий я отнесла и ряд сомнительных научных наблюдений, сделанных явно не самыми блестящими умами. И дело тут было не столько в точности этих наблюдений, сколько в банальности выводов. В эту категорию входили экстраполяции о каких-то материалах «пребиотиках» и «наведении порчи с расстояния» наряду с экспериментами, развенчанными десятки лет назад.

То, что несколько отличалось от материалов, которые я бросала в компостную кучу, было плодом размышлений совсем иного сорта. Этот разум или разумы задавали вопросы и, похоже, не были заинтересованы в получении поспешных ответов, их не волновало, что один ответ порождал еще шесть новых и что в самом конце ни один из этих шести вопросов не приводил ни к чему конкретному. Подобное странное долготерпение было, судя по всему, навязано извне и как-то не сочеталось с изощренным и быстрым как ртуть мышлением. Если я правильно поняла обрывки этих записей в болезненной попытке сыграть роль оракула, то этот второй тип не только следил за жителями континентальной части, но и за некоторыми членами своей же группы «БП&П». И ставил эксперименты не только над коллективным разумом своей организации.

Оставляет ли чье-то присутствие ясно различимый след? Можно ли по нему идентифицировать личность? Я не была уверена, однако чувствовала, что появление одной личности мне все же зафиксировать удалось – той, что внедрилась в БП&П позже. Об этом говорил неожиданный резкий поворот в стиле управления в сторону чего-то куда более изощренного, словно со страниц на меня смотрел какой-то ранний прототип Южного предела.

Среди всех этих обрывков и невнятных догадок мелькнуло слово «Нашел!». Написано от руки, выглядит торжествующе. Нашел что? При столь скудных данных даже это «Нашел!», даже ощущение появления более высокоразвитого существа не привели меня ни к чему. Кто-то где-то раздобыл некую дополнительную информацию, но стихии – или сама Зона Икс? – настолько ускорили процесс разрушения документов, что ничего больше из этого выжать не удавалось. Впрочем, и этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы предположить: еще до появления Зоны Икс на побережье велись какие-то тайные манипуляции. Опыт подсказывал мне, что в Южном пределе намеренно молчали об острове, не упоминали его в инструктаже и не указывали на экспедиционных картах. И эти два обстоятельства, эти данные, хоть речь, скорее, шла об их отсутствии, заставили меня с удвоенной энергией искать среди всего этого мусора записи, связанные с деятельностью БП&П. Но ничего больше найти не удалось.

06: Бег времени и боль

У меня никогда не было страны, никогда не было выбора; я родилась там, где родилась. Но со временем этот остров стал моей страной, и другой я не желала. Я никогда по-настоящему не искала выхода отсюда – обратно, в большой мир. Шли годы, и ни один человек на свете не пришел к стенам моего убежища на острове. Я уже начала сомневаться, существует ли по-прежнему Южный предел – да существовал ли он вообще? Я начала думать, что, возможно, и не было никакого другого мира, не было экспедиций, что я обманывалась или просто потеряла память в результате какой-то травмы. Возможно, в один прекрасный день я проснусь и вспомню все: некую природную или техногенную катастрофу, забросившую меня сюда, где я живу совсем одна, и кроме филина поговорить не с кем.

Я выжила, несмотря на внезапные бури, и засуху, и мелкие травмы вроде подворачивающихся под ноги гвоздей. Я выжила, несмотря на то что меня нещадно кусал кто попало – многочисленные насекомые, ядовитые змеи и пауки. Я научилась так чутко относиться к окружающей среде, так слилась с ней, что со временем ни одно животное – естественное или нет – не бросалось прочь при виде меня. И по этой причине я перестала охотиться, если только в том не было крайней необходимости, и занялась рыбалкой, а потом и вовсе перешла на овощи и фрукты. Хотя порой казалось, что и их я начинаю слышать и понимать.

В этой непрекращающейся тишине и уединенности Зона Икс порой проявляла себя самым неожиданным образом. Я научилась замечать бесконечно малые изменения в небе, словно оно состояло из неплотно прилегающих друг к другу кусков… научилась улавливать в окружающей среде движение чего-то невидимого, неких фантомов, почти убедивших меня пересмотреть свое отношение к БП&П с их пристрастием к сверхъестественному.

Однажды вечером, стоя на вырубке так тихо и неподвижно, как только могла, я ощутила, что откуда-то сзади донеслось нечто похожее на дыхание или колыхание молекул воздуха. Определить причину этого явления я не смогла и силой воли заставила сердце биться так медленно, что показалось: сердца древесных лягушек, распевающих хором, успевают ударить двадцать тысяч раз на каждый удар моего. Я надеялась настолько затихнуть, чтобы не поворачиваясь услышать или как-то иначе ощутить, кто же за мной наблюдает. Но к моему облегчению, миг спустя это существо или убежало, или растворилось, или зарылось в землю.

Однажды разверзлись небеса, хлынул неестественно мощный ливень, и сквозь пелену дождя я периферическим зрением успела различить какой-то странный свет. В голову сразу же пришла мысль, что это свет дальнего маяка, что сюда отправили новую экспедицию. Но чем дольше я всматривалась в серую мглу, тем больше сквозь нее пробивалось света, в котором мелькали смутные тени, которые могли быть необычными тучами или растворяющимися в воздухе гигантскими организмами. Мне не раз приходилось наблюдать это явление в последующие тридцать лет, оно сопровождалось изменениями в ночном небе. В такие ночи ясность внутри меня словно обострялась, а на небе никогда не было луны. Никогда не было луны, а звезды над головой казались незнакомыми – то были чужие, неизвестные звезды, принадлежавшие космологии, определить которую не удавалось. В такие ночи я жалела, что не стала астрономом.

По меньшей мере в двух случаях я сочла бы это изменение более значимым, неким небесным катаклизмом, который может сопровождаться землетрясениями или даже разрывами в самой ткани пространства, распахивающимися на миг и закрывающимися, сверкнув всепоглощающей иномирной тьмой. Должно быть, где-то в том, другом мире или во Вселенной происходило что-то вызывающее подобные аномалии в нашем. По крайней мере, такова моя гипотеза. Мир вокруг меня словно усиливался или сгущался, вес и привкус реальности становились все более решительными и целенаправленными. Словно на меня смотрел дельфиний глаз, так похожий на человеческий – однажды довелось такой увидеть, – и с каждой новой фазой он все глубже погружается в плоть, которая его окружает.

Помимо этих наблюдений я все время задавалась одним и тем же вопросом: какова природа моего безумия? Галлюцинирую ли я, когда вижу над головой привычное ночное небо? Или когда вижу то, другое, измененное? Каким звездам можно доверять, на какие ориентироваться? Иногда ночами я стояла в разрушенном маяке, смотрела на море и вдруг понимала, что никогда не узнаю этого в нынешнем своем облике, в этом теле.

Мое выживание, грубо говоря, зависело от умения совершать над собой насилие. Помню, как стояла на берегу, смотрела на остров, готовилась плыть к нему и причиняла себе боль, изо всех сил борясь с ясностью. Существовали мириады способов. Можно найти способы почти что утонуть, почти что задохнуться, и все это не так уж и затруднительно, как может показаться. Есть множество путей при помощи боли обмануть то, что засело в тебе. Ржавый гвоздь. Змея. В итоге боль перестала меня беспокоить – она стала еще одним свидетельством того, что я продолжаю существовать, она спасает меня в моменты, когда хочется слишком долго смотреть на ветер, дождь и море, чтобы превратиться в ничто, просто раствориться в Зоне Икс.

На отдельном листке бумаги я составила список лучших, наименее разрушительных для организма методов – кому-то это могло бы показаться нездоровым, но есть и более абсурдные способы вести летопись своих дней. Я также отмечала ротацию наиболее эффективных циклов. Хотя, будь у меня выбор, никому бы не рекомендовала такой подход, слишком уж к нему привыкаешь, как к проведению рутинных операций или поиску пропитания.

Спустя долгое время боль становится таким хорошо знакомым и часто приходящим другом, что как-то перестаешь замечать ее и считаешь, что не заметишь, даже если изменить образ жизни. Не труднее ли привыкнуть к отсутствию боли? Подозреваю, что этот вопрос не станет меня занимать, позабудется, слишком много других преобразований надо провести. Ибо, раз уж я нашла столько способов отложить трансформацию, подозреваю, что теперь она будет носить более радикальный характер и я действительно могу превратиться в нечто подобное тому стонущему созданию. Интересно, смогу ли я тогда видеть настоящие звезды?

Порой боль приходит совсем неожиданно: не приходится ничего делать, чтобы вызвать ее, не нужно подключать волю и сознание, чтобы направить на себя. Она просто есть, и все. Неделю назад вдруг умер филин, который был моим компаньоном на протяжении тридцати лет, и я ничем не могла ему помочь, даже узнала об этом слишком поздно. Он был очень стар, этот филин, и хотя глаза у него были все еще огромными и яркими, оперение поблекло, этот камуфляж больше не спасал; последнее время он все дольше спал и реже вылетал на охоту. Я подкармливала его мышами с руки, в гнезде, которое он себе устроил в верхней части разрушенного маяка.

А потом он пропал на целую неделю, я отправилась на поиски и нашла его в лесу. Судя по всему, он сильно поранился, наверное, из-за слепоты или старческой немощности, сломал крыло, не мог больше взлететь и свалился с дерева на лесную подстилку. Похоже, до него добралась лиса или пара лис. Он лежал в ворохе перьев, испятнанных темной засохшей кровью, глаза закрыты, голова как-то повернута – сразу стало понятно, что жизнь из него ушла.

Мой микроскоп давно пылился где-то в углу, в одном из заброшенных строений возле маяка, заросший плесенью и пылью за много лет. Мне не хватило духа взять пробы лишь для того, чтобы выяснить то, что было и без того известно: что никакой микроскоп на свете не рассказал бы мне о филине ничего нового. Ничего такого я не знала бы после многих лет тесного с ним общения и наблюдений.

Что тут скажешь? Что я не буду по нему скучать?

Часть III. Затмевающийся огонь

0011: Кукушка

Во что превратилась твоя жизнь, если ты смогла прочесть письмо от своего одержимого призраками двойника? Если жила в чужих воспоминаниях, считая их своими, словно вторая кожа, только насквозь фальшивая? Вот кем она была. Вот как она думала и как жила. Должна ли теперь и Кукушка вести такую же жизнь, думать теми же мыслями? Внутри ее гнев боролся с благоговением – и направить эти эмоции было не на кого, кроме самой себя. Оставалось лишь позволить им воевать и дальше, биться, словно второй пульс, надеясь, что ее реакция – больше чем зеркальное отражение того, что видят глаза. Что даже если она и ошибка природы, то ошибка жизнеспособная – мутация, а не какая-то там аномалия, подобная стонущему созданию, от которого давно остались лишь кости, гниющие в болоте.

Были вопросы, которые ей не хотелось задавать, потому что стоит это сделать, как они тут же обрастут деталями, обретут вес, плоть, кровь и кожу, прикрывающие реберную арку. Все эти чудеса и страхи она могла бы разложить по полочкам, вот только Контроль к этому не готов, и никогда, похоже, не будет готов, а у нее не было сил объяснять ему все это, да и сама задача казалась бессмысленной. Это противоречило самой реальности Зоны Икс – по крайней мере тому, что Кукушка узнала о ней из собственного бытия. И все же она пыталась, зная, что это не совсем честно, что они зашли слишком далеко, слишком быстро, даже несмотря на то что у Грейс была фора в целых три года.

– Мы астронавты, – сказала Кукушка в предвечерней тишине. – Члены всех экспедиций были астронавтами.

Лицо Контроля было неподвижной маской, ясно говорившей: он не хочет иметь с этим никакого дела и предпочел бы с головой зарыться во что-нибудь более утешительное. В левой руке он сжимал пожелтевшие странички из письма биолога, а ее журнал, который Грейс удалось спасти и вытащить из маяка, лежал у него на коленях. Кукушка с интересом прочла его, чтобы заполнить последние пустоты, но пустоты все равно остались. Белый свет на дне башни. Воплощение смотрителя маяка внутри Слизня. В подобные вещи она не спешила верить, не увидев их сперва собственными глазами. Но для Контроля – она точно знала – это было новым свидетельством, новой надеждой, информацией, которая может дать новое решение, способ мгновенно все исправить. Словно недостаточно было тщательных исследований и выводов Грейс на эту тему.

Столь же упорное молчание Грейс было продиктовано другим. Тактика отсрочки решительных действий, способ ничего не видеть, или не оглядываться. Чистой воды прагматизм, означающий, что выводы, которые она сделала, неутешительны.

Кукушка сделала еще одну попытку:

– Мы не на планете Земля. Это просто невозможно. Учитывая это искажение во времени. Учитывая все, что видела биолог. – Учитывая, что им отчаянно хотелось убедить себя, что у этого места есть хоть какие-то законы, пусть даже неочевидные, скрытые, ускользающие от взгляда.

Они приняли ее слова неохотно, снова долго молчали, а потом Грейс сказала:

– Это и мой вывод. Соответствует одной из теорий, выдвинутых научным подразделением.

– Что-то вроде червоточины в пространстве-времени, – сказал Контроль.

Грейс удивленно уставилась на него.

– А космических кораблей Зона Икс случайно не строит? Думаешь, Зона Икс пересекает межзвездное пространство? Червоточина? Нет, попробуй придумать что-нибудь поумнее. Что-нибудь не укладывающееся в рамки привычных представлений о реальности.

Простые, резкие слова, лишенные какого-то бы ни было пиетета. Может, потому что у нее была фора в три года? Или она просто думала о любимых, оставшихся там, дома?

Контроль словно загипнотизированный не сводил рассеянного взгляда с дальней стенки.

– Мы думали, что все в Зоне Икс разлагается как-то слишком быстро… А оно просто стареет.

Да уж, действительно, всякого старья здесь предостаточно. Кукушка вспомнила развалины деревни, слои прогнивших журналов под потайной дверцей на маяке. Похоже, что в Зоне Икс прошло немало времени между появлением границы и прибытием первой экспедиции. Люди могли жить в Зоне Икс куда дольше, чем кто-либо думал.

– Но почему об этом не знали раньше? – заметил Контроль. – Почему не знали до того? – Словно магическая сила повторения могла привести к справедливому и немедленному наказанию тех, кто перекрывал ему доступ к правде. Нет, подумала Кукушка, на самом деле эти повторы лишь напомнили им о глубине собственного невежества.

– Искаженные данные, – сказала Грейс. – Криво взятые пробы. Неполная информация.

– Не понимаю, как это…

– Она хочет сказать, – вмешалась Кукушка, – что растяжение времени весьма значительно, когда Зона Икс смещается или изменяется, но в остальных случаях практически необнаружимо. А поскольку многие экспедиции возвращались в Южный предел дезориентированными, понеся потери, или вовсе не возвращались, организация не получала надежных данных.

– У нас никогда не было протяженных во времени данных, – сказала Грейс. – И нам ни разу не попадался человек, который бы прожил в Зоне Икс достаточно долго, мог бы внятно оценить ее и записывал бы свои наблюдения. – Противоречивые данные, конфликтующие интересы. Противник, не дающий с собой бороться.

– Но стоит ли нам верить биологу? – спросил Контроль. В голосе его звучала растерянность.

– А мне ты веришь? – спросила Грейс. – Я тоже видела странные звезды в ночном небе. Видела в нем трещины и смещения. Я ведь три года здесь прожила.

– Тогда скажи мне, Грейс, почему солнце светит, почему мы видим звезды и луну? Как такое может быть, если мы не на Земле?

– Это не главный вопрос, – заметила Кукушка. – Во всяком случае, для организмов, которые так мастерски камуфлируются.

– Тогда что? – воскликнул вконец уже растерявшийся Контроль, будучи не в силах вместить всю масштабность этой мысли, и Кукушке вдруг стало его жалко.

– Главный вопрос, – начала Грейс, – состоит в том, какова цель этого организма или организмов. И как мы будем здесь выживать.

– Мы знаем, какая у них цель, – мрачно заметил Контроль. – Убить нас всех, трансформировать нас, избавиться от нас, вот что! Именно об этом мы стараемся не думать, верно? Что утаивают от нас директриса, ты, – он ткнул пальцем в сторону Грейс, – и Чейни, и все остальные? Простую мысль: оно хочет убить всех нас.

– Думаешь, мы не обсуждали это тысячу раз? – воскликнула Грейс. – Думаешь, не перемалывали все это, пытаясь вырваться из замкнутого круга?

– Люди постоянно, сами того не осознавая, демонстрируют определенные паттерны поведения, – заметила Кукушка. – У организма может быть цель, но одновременно он может демонстрировать паттерны, имеющие к ней мало отношения.

– Тогда что же это, мать вашу? – прорычал Контроль, как загнанное животное. – Что, черт побери?

Кукушка взглянула на Грейс, та быстро отвернулась. Контроль был еще не готов для восприятия этой информации. Она пожирала его изнутри. Надо отвлечь его чем-то конкретным.

– Здесь вырабатывается и расходуется огромное количество энергии, – сказала она. – Если граница представляет собой некое подобие мембраны, в какой-то ее точке может случиться выброс этой энергии. Только подумай о том, как предметы исчезают, вступив в контакт с границей.

– Но ведь на самом-то деле они не исчезают, правда, Кукушка? – заметила Грейс.

– Думаю, нет. Скорее, их куда-то перебрасывает.

– Куда? – спросил Контроль.

Кукушка пожала плечами, вспоминая о путешествии в Зону Икс, о разрушениях, которые там видела. Города превратились в руины. Реальность это или нет? Может быть, это и есть ключ? Или это просто иллюзия?

Мембраны и измерения. Ничем не ограниченное пространство. Безграничные запасы энергии. Манипуляции с молекулами, не требующие никаких усилий. Непрестанные попытки трансформировать человека в нечеловека. Способность переместить целую биосферу в другое место. Сейчас, если тот внешний мир еще существовал, там до сих пор посылали радиосигналы в космическое пространство и следили, не поступит ли ответ, свидетельствующий о существовании разума в одном из уголков Вселенной. Но Кукушка сомневалась, что эти послания кто-то получал. Земляне ограничены собственным пониманием разума. Что, если существует другой способ общения? Что, если инфекция была посланием, симфонией ясности? Но для чего? Может, так они от нас обороняются? Или это своеобразная форма коммуникации? Если да, то мы не получили их послание, не смогли и никогда не сможем его расшифровать, потеряв его при трансформации. Человечеству придется довольствоваться банальными ответами благодаря отсутствию воображения, благодаря тому что человеческому существу не под силу представить, что происходит в голове баклана, или филина, или кита, или шмеля.

Хотела ли она смириться с этим недостатком и был ли у нее выбор?

Сгустились сумерки, близилась ночь, последние отблески света расчертили пейзаж длинными тенями. Из окна было видно, что от более низких строений остались одни фасады: разбитые и разрушенные останки блочных домов без крыш, сплошь увитые плющом, сквозь который изредка просвечивали пятна побелки, постепенно тускнеющие, сдающиеся под напором моря спутанной зелени. Посреди этого неухоженного пространства – ряд маленьких крестиков, воткнутых в землю. Могилы свежие, наверняка этих умерших похоронила Грейс. Возможно, она солгала и за ней на остров последовала группа людей, лишь для того, чтобы встретить печальную судьбу, которой удалось избежать Грейс. Кукушке удалось подслушать почти весь разговор между Контролем и Грейс, и она уж была готова вмешаться, если бы Грейс не отвела ствол от его головы. Теперь никто бы не смог усыпить ее или накачать наркотиками против собственной воли. Не так она устроена. Уже нет.

Ей совсем не нравился этот вид из окна, она испытывала некий инстинктивный дискомфорт, глядя на разбитую дорогу, эти «царапины» на склонах лесистых холмов, которые вечером в свете солнца больше походили не на вырубки, а на следы какого-то насилия. Другое окно смотрело на море, спокойные его воды и материк вдали, и все выглядело нормально и, возможно, даже обыденно, но вот только с этого расстояния вряд ли можно разглядеть разгромленный конвой. Маленькие крестики. Конвой… Здесь, за всеми тайнами, крылась еще одна, она преследовала Кукушку, не давала покоя, маячила где-то на границе восприятия.

За спиной у нее продолжали разговаривать Грейс и Контроль, но Кукушка уже не слушала. Все их разговоры ходили по кругу, образуя петлю-ловушку, которую Контроль сам создавал, чтобы в нее угодить, чтобы окопаться, вырыть рвы и держать оборону. Как такое возможно, как это произошло и почему – этими вопросами он приводил и себя, и Грейс просто в бешенство, прекрасно понимая, что никогда не получит внятного ответа, никогда ничего не узнает.

Она подумала, что, наверное, стоило бы отнестись к его страданиям с бо́льшим уважением, но ей было очевидно, к чему они ведут – к тому же, что и все остальное в жизни человеческих существ: к необходимости принять решение, что же делать. Что мы будем делать дальше? Куда двинемся от этой отправной точки? Как нам двигаться вперед? Какова теперь наша задача? Словно цель решает все, помогает выявить очертания того, что пока остается неизвестным или потерянным, и чистым усилием воли вызвать его, заставить появиться, вернуть к жизни.

Даже биолог занималась этим, наугад создавая модель из всего, что только под руку попадется – связывая странное поведение филина с пропавшим мужем. В действительности это могло быть свидетельством или последствием некоего совершенно иного ритуала. Каприз экологии или Зоны Икс, имеющий к ней лишь косвенное отношение или даже вообще никак с ней не связанный – а это значило бы, что ее записки о филине так же далеки от сути, как и изыскания БП&П. Ты можешь знать о предмете все – и никогда не понять, почему он устроен именно так.

Притягательность острова была связана именно с его отрицанием всякого «почему» – и для биолога, и, как догадывалась Кукушка, для Грейс, прожившей здесь три года наедине с тайной, разъедавшей ее изнутри. Разъедавшей ее до сих пор, и даже присутствие компаньонов не снимало этого напряжения. Кукушка наблюдала за ней из окна и гадала: не скрывает ли Грейс от них некую важную информацию? Она была все время настороже, вся какая-то дерганая, а ее очевидные проблемы со сном прозрачно намекали на некое отдельное, хранимое в тайне «почему».

В этот момент Кукушка почувствовала, что ее отделяет от них огромная дистанция, словно знание о том, как далеко они от Земли, как идет здесь время, безжалостное, но способное прощать – словно это знание оттолкнуло их от нее, и теперь она смотрела на них через границу, подглядывала сквозь мерцающую дверь, пока эти двое, едва заметные вдали, сидели лицом к лицу, поглощенные своим демонстративно оживленным спором. Когда же эта болтовня приведет их к каким-то выводам и что делать, если сама она не поверит в эти их выводы?

– Какую роль в этом играла БП&П? – спрашивал Контроль у Грейс.

Держится безопасной почвы, подумала Кукушка. Вопросов, от которых у него в мозгу не будут взрываться галактики при мысли, что Южный предел стал бастионом Зоны Икс, а люди превращаются в странных существ с целью, ведомой разве что швам в небесах.

– Директору определенно ничего не было известно, – ответила Грейс. – Их вмешательство, все эти их расспросы могли непреднамеренно послужить спусковым крючком.

– Остров не был приоритетом, потому что в Центре уже знали, что здесь творится, – заметил Контроль. – Они уже знали, что нашла бы здесь экспедиция.

– Да какая теперь разница? – Грейс снова переглянулась с Кукушкой. Контроль снова наливался праведным гневом, оживлял в памяти старые битвы, которые, как она подозревала, и тогда были бессмысленны.

– Центр с самого начала держал это в тайне. Центр похоронил это все, похоронил остров, но продолжал посылать экспедиции сюда, в это… в эту гребаную дыру, где все не так, как должно быть, в эту срань, которая убивает людей, даже не давая им гребаного шанса побороться, потому что оно всегда, в любом случае, побеждает, и… – Контроль просто не мог остановиться. Да и не собирался. Он мог лишь сделать паузу, отдышаться и продолжать в том же духе.

А потому его остановила Кукушка. Опустилась перед ним на колени, осторожно взяла у него письмо биолога и ее журнал. Потом нежно обняла Контроля за плечи и держала, а Грейс даже отвернулась от смущения или зависти – может, и ей хотелось, чтобы хоть кто-то ее утешил. Он задергался в объятиях Кукушки, а она держала, чувствуя исходящее от него тепло, и постепенно Контроль обмяк, успокоился, перестал сопротивляться, легонько обнял ее, потом прижал к себе, а она не произносила ни слова – ровным счетом ничего, потому что, сказав что-либо, унизила бы его, а он был ей для этого слишком дорог. К тому же молчание ничего ей не стоило.

И вот когда он затих, она убрала руки, встала и посмотрела на Грейс. Один вопрос до сих пор оставался незаданным. Гнездящиеся птицы умолкли, кругом никаких звуков, кроме шума волн и ветра, кроме собственного дыхания. А Грейс катала носком ботинка банку с фасолью.

– Скажи, Грейс, а где сейчас биолог?

– Это не важно, – заметил Контроль. – Не имеет значения. Может, превратилась в муху или птицу. Или во что-то другое. А может, умерла?

Грейс рассмеялась, как-то нехорошо, и Кукушке это не понравилось.

– Грейс?.. – Нет, на этот раз ей не отвертеться от ответа.

– Она определенно еще жива.

– Но где она?

– Где-то там.

Издалека донесся гул. Он нарастал, свидетельствуя о приближении чего-то мощного, тяжеловесного и целенаправленного, и Кукушка почувствовала, как в голове что-то становится на место – понимание, от которого уже не отгородиться, которое нельзя отменить.

– Не где-то, Грейс.

Теперь Грейс испуганно кивала. Этого она никак не могла сказать им, это было самой невероятной из всех вещей, которую она до сих пор утаивала.

– Биолог приближается. – Возвращается туда, где некогда гнездился филин. Возвращается туда, где теперь стоит ее двойник. Этот звук. Он становился все громче. Треск ветвей, треск древесных стволов.

Биолог спускалась со склона холма.

Во всем своем чудовищном великолепии.

Кукушка смотрела на это из окна. Биолог вытекла из ночи, ее тело переливалось, вплетало себя в реальность, проявляясь в волне мерцания, накрывшей лесистый склон. Нечто огромное с треском скользило вниз, унося с собой вырванные с корнем деревья, ветви и щепки, накатывало огромным и мощным светящимся в ночи валом, прожигающим в темноте полосу изумрудного сияния. И еще о приближении биолога возвещал густой запах: соленой морской воды и нефти с примесью острого аромата какого-то размолотого растения. А звук, который она производила: словно столкнулись ветер и море, и все содрогнулось, и на этом фоне вибрировал громкий стон. Словно ищущий. Вопрошающий. Средство коммуникации или сопричастности. Кукушка узнала это чувство, она понимала его.

Склон холма словно ожил и сползал вниз к берегу, медленно и равномерно, точно поток лавы. Это вторжение. Эти клочья тьмы, постепенно складывающиеся в мощные очертания на фоне темноты ночного неба, подсвеченные отражениями облаков, среди океана лесных теней.

Оно накатывало прямо на маяк, эта немыслимая масса, этот левиафан, каким-то непостижимым образом бывший здесь и одновременно не здесь, и Кукушка, стоя у окна, ждала его приближения, а Грейс и Контроль кричали ей, чтобы она немедленно отошла, чтобы бежала отсюда, но она не слушалась, не позволяла им оттащить себя от окна, стояла, приникнув к нему, как капитан корабля, наблюдающий за тем, как надвигается чудовищной силы буря и волны поднимаются все выше и все ближе к иллюминатору. Грейс и Контроль бросились наутек, вниз по лестнице, и тут огромная туша заслонила собой окно, а затем начала ломиться в дверь, кирпич и камни трескались, рассыпались в пыль. Оно навалилось на маяк, и он устоял, но надолго ли?

Пение звучало так громко, что слушать его стало невыносимо. Оно походило то на низкий звук виолончели, то на гортанное пощелкивание, то на зловещий похоронный стон.

Оно широко раскинулось перед Кукушкой, слегка подрагивая размытыми водянистыми краями, уходящими куда-то в иное пространство. Гора, в которую превратилась биолог, придвинулась почти к самому подоконнику, так близко, что Кукушка могла бы спрыгнуть на то, что заменяло ей спину. Некое подобие плоской и широкой головы, без шеи, врастающей прямо в торс. К востоку от маяка – нечто вроде огромной кривой пасти, бока отмечены темными выступами, как у синего кита, с них свисают засохшие водоросли, судя по всему, ламинарии, от них исходит ошеломляющий запах океана. К спине присосались сотни зеленовато-белых моллюсков, похожих на миниатюрные кратеры, – следы времени, проведенного неподвижно, глубоко под водой, времени, проведенного за блужданием в глубинах собственного исполинского мозга. На шкуре биолога виднеются бледные шрамы – следы схваток с другими чудовищами.

У существа было множество широко распахнутых светящихся глаз, похожих на цветы или морские анемоны, целый цветник из множества глаз – одни похожи на человеческие, другие как у рептилий, третьи примитивные, словно глаза насекомых, – разбросанных по всему телу, живые созвездия, вырванные из ночного неба. Ее глаза. Глаза Кукушки. Уставились на нее обширными немигающими скоплениями.

Пока оно вламывалось на нижние этажи, точно что-то искало.

Пока оно пело, и стонало, и выло.

Кукушка высунулась из окна, протянула руку и протолкнула ее сквозь мерцающий слой, этот свет, указывавший на то, что биолог могла находиться в нескольких местах одновременно. Все равно что касаться поверхности пруда, по которому расходятся круги, в стремлении узнать, что там, внутри… И вот ее пальцы нащупали скользкую толстую кожу среди этих глаз, ее глаз, взирающих на нее. Она опустила уже обе руки, ощутила прикосновение толстых грубых ресниц, медленно обвела пальцами изогнутые гладкие и шероховатые поверхности. Так много глаз. В этом множестве Кукушка узнавала собственные глаза, видела то, что видели они. Она видела себя, стоящую у окна и смотрящую вниз. Между ними двумя пробежало нечто глубинное, не нуждающееся в словах. В этот момент она понимала биолога как никогда прежде, несмотря на общие воспоминания. Пусть ее забросило на неведомую планету вдалеке от дома. Пусть перед ней была ее же инкарнация, значение которой она не осознавала полностью, и все же… была связь, было узнавание.

В ней не было ничего чудовищного – лишь красота, лишь великолепие дизайна, свидетельство сложного построения – от легких, которые позволяли этому созданию жить в море и на суше, до огромных жаберных отверстий по бокам, которые сейчас были плотно закрыты, но непременно откроются, начнут дышать и втягивать морскую воду, стоит биологу оказаться в океане. Все эти глаза, все эти маленькие озерца, все эти оспины и выпуклости, эта толстая упругая кожа. Животное, организм, никогда не существовавший прежде, возможно, принадлежащий инопланетной экологии. Оно могло перемещаться не только с суши в воду, но и из одной отдаленной местности в другую, и никакой двери в границе ему не было нужно.

Смотрело на нее ее же собственными глазами.

Видело ее.

0012: Смотритель маяка

Подкрасил черным маркеры на той стороне, что смотрит на море; лестницей тоже не мешало бы заняться, расшаталась. Большую часть дня ухаживал за садом, бегал по делам. К вечеру пошел прогуляться. Мною замечены: ондатра, опоссум, еноты, красные лисицы у дерева, уже в сумерках, едва заметные среди корней. Пушистоперый дятел. Красноголовый дятел.

Тысячи маяков сгорели, превратились в столбы пепла, выстроившиеся вдоль береговой линии бесконечного острова. Тысячи почерневших свечей исходят столбами белого дыма, стоя на широкой разбитой голове монстра, поднимающегося из моря. Тысячи темных бакланов с крыльями, отороченными языками алого пламени, взлетают с волн, гнев в глазах их, им грозит уничтожение. «Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими – огонь пылающий»[11].

Саул зашелся в кашле и проснулся в полной темноте, весь в поту от жара, раскинувшего крылья от переносицы надо лбом и глазами, склонившегося сквозь череп к мозгу, чтобы поцеловать знакомое нарастающее давление внутри, которое он пару дней назад описывал врачу из Бликерсвилля как «притупленное, но интенсивное, чувство такое, словно внутри нарастает вторая кожа». Это звучало странно и не вполне точно описывало его ощущения, но он никак не мог подобрать правильные слова. Женщина кинула на него быстрый взгляд с таким видом, точно Саул произнес нечто оскорбительное, а потом выдала диагноз «атипичная простуда с воспалением пазух» и отправила его домой, снабдив совершенно бесполезным лекарством для «прочистки полостей пазух» «Но было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих»[12].

Снова послышался шепот, он инстинктивно протянул руку через кровать, чтобы коснуться плеча или груди своего любовника, но пальцы нащупали только простыни. Чарли не было, он еще не вернулся с работы и появится не раньше чем через неделю. Саул не мог сказать ему правду о том, что все еще чувствует себя неважно, что это не какая-то обычная болезнь, которую мог бы диагностировать врач, нет, это что-то затаившееся у него внутри, ждущее своего часа. Параноидальная мысль, и Саул это понимал. Конечно, это была простуда, или, как сказала доктор, воспаление пазух. Обычная зимняя простуда, он болел так и раньше, только теперь добавились потливость и стихи – из него сыпались странные проповеди, всплывавшие в сознании, стоило ему расслабиться. Все постигнет откровение и возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника, ибо нет греха ни во тьме, ни в свете, которого семена мертвецов не смогли бы простить.

Он резко сел в постели, подавляя новый приступ кашля.

В маяке кто-то был. Не один человек. И они перешептывались. Или даже кричали: звуки, просочившиеся через кирпич и камень, дерево и сталь, доносились издали и не сразу, а вот сколько времени прошло, он не знал. Мелькнула иррациональная мысль о том, что он слышит голоса призраков десятков бывших смотрителей, нечто вроде погребальной песни, доносившейся до него через столетие. Может, просто показалось? Или эти голоса реальны?

А перешептывание и бормотание продолжались, в них не было эмоций, они звучали как-то обыденно, и это убедило его пойти и посмотреть, в чем же дело. Он поднялся с постели, натянул джинсы и свитер, снял со стены топор – жуткое на вид неуклюжее орудие – и зашагал босиком вверх по винтовой лестнице.

Ступени были холодными, кругом темно, но он не рискнул включать свет, ведь незваный гость мог поджидать наверху. На площадку искоса падал лунный свет, отчего стоящие здесь стол и стулья походили на каких-то угловатых существ, словно замороженных в этом сиянии. Внизу шумели волны, он слышал шорох прибоя, прорезавшийся время от времени писком летучих мышей, – звук приблизился, а затем резко стих, когда ориентирующиеся по эху зверушки отдалились от стен маяка.

Он выждал секунду-другую, стараясь успокоить дыхание, затем высунул голову из полуоткрытого окна на площадке, понимая, что приподнятая его створка походит на зависшую над его шеей тупую гильотину. Глянул вверх, возможно, ориентируясь на что-то вроде собственной эхолокации, ощущение того, что в полумраке вокруг него есть нечто странное. Неуклюже высунувшись еще дальше на холод, судорожно цепляясь за раму, чтобы удержать равновесие, Саул посмотрел вверх, на тускло-серую изогнутую стену маяка, и сразу понял, в чем дело. Как и подсказывал инстинкт. Он не увидел столба света, пронзающего тьму, чтоб указать путь кораблям. Не увидел желто-оранжевого отражения сигнального света на стекле купола. Вообще никакого света, за исключением луны.

Он попятился, отошел от окна и помчался наверх, подстегиваемый праведным гневом, который заставил позабыть о болезни, сгорая от жажды отмщения. «Но Господь сказал мне: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи»[13].

Он ворвался в фонарную комнату и увидел необычное зрелище – черно-синее небо, битком набитое звездами, и три фигуры. Две стояли, одна склонилась перед выключенным прожектором. У всех троих были крохотные фонарики, и скудное освещение, казалось, лишь подчеркивало чувство их вины, их соучастие в некоем сговоре, но только в каком?

Все трое дружно уставились на него.

Он угрожающим жестом приподнял топор и нажал на выключатель. Помещение затопил поток света.

Сьюзен и какая-то незнакомая ему женщина стояли у двери к ограждению, одетые во все черное, Генри – на коленях, словно ему нанесли удар. Сьюзен смотрела с видом оскорбленной невинности, словно он набросился на них в их собственном доме, когда они сидели за завтраком. Незнакомка почти не обратила внимания на его появление, стоя со скрещенными на груди руками. Волосы длинные, красиво уложенные. На ней было пальто, темные слаксы, вокруг шеи длинный красный шарф. Она как-то плохо сочеталась с этой компанией, Генри и Сьюзен, и так посмотрела на Саула, что тот направил свой гнев на Генри.

– Какого черта вы здесь делаете? А вы вообще кто такая, а? – Он указал на женщину с бледным лицом, она была выше Сьюзен и старше ее, впрочем ненамного.

И Сьюзен, и незнакомка на удивление спокойно отнеслись к появлению рассерженного мужчины с топором. Саул даже растерялся, немного сбавил обороты, уж очень удивила его эта пауза между вопросом и полным молчанием обвиняемых, которые хладнокровно взирали на него, не обращая внимания на оружие в его руке. Даже Генри распрямился и весь как-то подобрался, на лице его вместо страха возникла неуверенная улыбка.

– Почему бы тебе не отправиться на боковую, а, Саул? – спокойно спросил его Генри. – Почему бы не лечь обратно в постельку и оставить нас в покое? Нам тут совсем немного осталось, скоро закончим.

Закончим с чем? С этим ритуальным унижением Генри? Его всегда безупречно причесанные волосы встрепаны, левый глаз подергивается. Здесь явно происходило что-то неладное, прямо перед тем, как Саул ворвался в помещение. Кто такая эта женщина, как она связана с Генри и Сьюзен? Вид у нее какой-то нездешний, точно явилась из другой вселенной. И он был почти уверен, что этот бугорок у нее под пальто не что иное, как пистолет.

Но этот снисходительный тон оскорбил Саула, и на смену растерянности и смущению снова пришел гнев.

– Черта с два я куда уйду! Вы вломились сюда, это незаконно. Вы погасили маяк! И кто это такая, а?

Но получить ответ ему было не суждено.

– У нас есть ключ, Саул, – приторным голоском, словно пытаясь успокоить Саула, заметил Генри. – И разрешение тоже имеется.

Он слегка склонил голову набок. Смотрит оценивающе. Даже насмешливо. Словно упрекает Саула, что тот неразумно прервал какое-то важное дело.

– Вы сюда вломились, – повторил Саул, раздраженный неспособностью Генри признать этот очевидный факт и одновременно ощущая тревогу при виде того, в какой расслабленной позе продолжает стоять эта странная женщина. Стоит и смотрит на него с хладнокровием вооруженного бандита. – Господи, да вы же маяк погасили! А ваше разрешение не значит, что вы имеете право шастать тут по ночам, пока смотритель спит! Да еще и приводить сюда… посторонних…

Генри невозмутимо выслушал все это, затем встал, покосившись на незнакомку и Сьюзен, и перешагнул через жидкую лужицу тени, отбрасываемую лампами с потолка, что находились под углом к прожекторам. Он подошел ближе, чем хотелось Саулу, но отступать смотрителю было некуда: два шага назад, и он свалился бы с лестницы.

– Ступай спать. Мы скоро закончим, – Генри почти прошептал эти слова, тихо и настойчиво, словно умолял Саула, словно не хотел, чтобы Сьюзен и женщина слышали его.

– А знаешь, Саул, – вставила Сьюзен, – ты как-то паршиво выглядишь. Ты болен, тебе надо передохнуть. Ты болен, и тебе лучше опустить этот тяжелый топор. Этот топор, он такой тяжелый на вид, и его так трудно держать, и ты хочешь опустить его, этот топор. Опустить, а потом сделать глубокий вдох и расслабиться, и выйти отсюда, и отправиться спать. Ты можешь положить этот топор на пол, и пойти спать, и позволить нам закончить свое дело. Мы здесь ненадолго.

Тут на Саула накатила страшная усталость, захотелось спать, и он запаниковал.

Смотритель маяка отступил на шаг, взмахнул топором – Генри прикрыл голову, чтобы защититься – и что есть силы вогнал лезвие в деревянный пол прямо у самых ног мужчины. Удар был такой силы, что руки завибрировали и одно запястье заныло.

– А ну вон отсюда! Все! Живо!

Убирайтесь из маяка. Пошли вон из моей головы. В черной воде, под полуночным солнцем те плоды созреют и в темном молчании, что зовут золотом, лопнут, и все узрят гибельную непрочность земли.

И снова последовало долгое молчание, даже незнакомка выпрямилась и стала казаться выше, и смотрела серьезней, точно теперь обратила на него все свое внимание. От ее холодности и спокойствия у Саула мороз пошел по коже.

– Мы изучаем одно уникальное явление, Саул, – сказал Генри после паузы. – Так что, может, ты простишь нам это наше нетерпение. Мы были вынуждены зайти немного дальше…

– Пошли отсюда ко всем чертям, – выкрикнул Саул и ценой неимоверных усилий выдернул топор из половицы. Занес высоко над головой – так как в замкнутом пространстве делать с ним больше было просто нечего. В этот момент он больше всего боялся, что они не уйдут, что он не сможет заставить их убраться ко всем чертям. А из головы все не выходили тысячи пылающих маяков.

Но никто ему больше не угрожал. Генри пожал плечами и бросил:

– Ну, как знаешь.

Саул был непреклонен, хоть и почувствовал вдруг страшную слабость, а молчание их казалось ему ловушкой.

– Все свои дела вы тут уже сделали. Еще раз увижу вас на маяке, вызову полицию. – Он произнес эти слова вполне серьезно, намереваясь выполнить угрозу, но тут же усомнился в том, сделает ли это.

– Но ведь утро обещает быть таким прекрасным, – заметила Сьюзен голосом, в котором сквозил острый, как бритвенное лезвие, сарказм.

Генри весь так и сжался, чтобы протиснуться мимо него на пути к выходу, словно боялся задеть его, словно смотритель был сделан из страшно хрупкого стекла. Прежде чем начать спускаться по ступенькам, незнакомка одарила его загадочной улыбкой, зубастой, как у акулы.

И вот они спустились вниз и исчезли из виду.

Через минуту Саул наклонился – включить прожекторы. Требовалось какое-то время, чтобы они нагрелись, а затем нужно было еще проверить, не изменил ли Генри вместе со своими сообщниками направление главных отражающих поверхностей внутри прожекторов. Ожидая этого, все еще держа в руке топор, он решил, что надо бы спуститься вниз и посмотреть, действительно ли эта странная троица удалилась.

Оказавшись внизу, он никого не увидел. Распахнул входную дверь, ожидая увидеть, как они идут по территории, примыкающей к маяку, или садятся в машину. Но даже включив свет над лужайкой, не увидел ни их, ни машины. Но ведь времени прошло совсем немного. Куда же они подевались? Может, мчались что есть духу и успели скрыться на пляже, затянутом туманной дымкой? Или бросились в лес, попрятались среди болот и деревьев, стали одним целым с тенями?

А потом с моря до него донесся тихий рокот мотора. Должно быть, там, не включая сигнального огня, проехала моторка. Единственным источником света, кроме луны и звезд, была еле различимая красная пульсирующая точка на острове – крошечная, с булавочную головку.

Но когда он вернулся к маяку, у двери его поджидала тень. Генри.

– Не волнуйтесь, здесь только я, – сказал Генри. – Остальные ушли.

Саул вздохнул, оперся о рукоятку топора.

– Ну почему вы все никак не уедете, Генри? Долго еще будете мне обузой? – Он испытывал облегчение, что женщин видно не было.

– Обузой? Да я для вас просто подарок, Саул. Потому что я понимаю. Знаю, что происходит.

– Я ведь уже говорил. Не знаю и знать не хочу, о чем вы талдычите.

– Саул, это я продырявил прожектор, пока Сьюзен не было. Я один.

Саул едва сдержал смех.

– И что, из-за этого я должен вас слушать? Потому что вы обошлись с маяком, как вандал?

– Я сделал это только потому, что знал: там, внутри, что-то есть. Должно быть. Только в этой точке мои приборы не зарегистрировали… ровным счетом ничего.

– И что с того? – Разве это не означает лишь то, что попытка обнаружить странные явления с помощью ненадежных приборов заранее обречена на провал?

– Но, Саул, почему у вас такой загнанный вид, словно это место посещают призраки? А ведь так оно и есть. Вы это знаете, и я знаю. Пусть даже больше никто не верит.

– Вот что, Генри… – Тут он осекся. Стоит ли пускаться в объяснения, почему вера в Бога вовсе не предполагает автоматически и веру в привидений?

– Не надо ничего говорить. Но вы знаете правду – оно внутри вас. И я его выслежу. Непременно найду. – Генри будто силился доказать ему что-то.

Вся эта пылкость и настойчивость Генри, то, как свободно он болтал, напугали Саула. Словно Генри сбросил маску, стал самим собой, обнажил свою душу, и под этой благопристойной личиной Саул вдруг обнаружил самого опасного и упрямого представителя своей паствы, еще с тех времен, как он служил в церкви на севере. Из тех, что считают себя избранными, кого не сбить с праведного пути. Та часть «Бригады легковесов», что отвечает за прозрение. Нет, последователи ему не нужны.

– Я все равно не понимаю, о чем вы толкуете. – Смотритель маяка заупрямился. Он не хотел, чтобы его во все это втягивали, он и так чувствовал себя совсем больным и слабым. И пара-тройка странных сновидений еще не означали того, что пытался раздуть из них Генри.

А сам Генри не обратил на его слова внимания и продолжил:

– Сьюзен считает, что катализатор они принесли с собой. Но это не так, пусть даже я и не могу сказать вам, сколько этапов, процессов и экспериментов понадобилось, чтобы подвести нас к этому. И тем не менее это произошло. После того как мы потратили столько лет на поиски в самых разных местах и получили столь ничтожные результаты.

Вопреки всякому здравому смыслу, лишь потому, что Генри все больше казался ему жертвой, Саул спросил:

– Может, тебе помощь нужна? Скажи толком, что происходит, и я постараюсь помочь. Скажи, кто была та женщина?

– Забудьте, что вы ее видели, Саул. Больше никогда не увидите. Поверьте, ей равно безразличны и мир сверхъестественного, и стремление узнать правду.

Тут Генри улыбнулся и зашагал прочь. Куда он отправился, Саул не имел ни малейшего понятия.

0013: Контроль

Половина стены взорвалась, тысячи глаз уставились на Контроля, отброшенного назад, распростершегося в пыли и обломках. Голова раскалывалась, боль пульсировала в боку и левой ноге, но он заставил себя лежать неподвижно. «Притворись, что ты мертвец, а не то тебе конец». Строчка из книги о монстрах, которую в детстве читал ему отец. Поднялась не к месту из глубин памяти, словно сигнальная ракета. Эти слова врезались ему в память, повторялись снова и снова. «Притворись, что ты мертвец, а не то тебе конец». Постепенно кирпичная пыль стала оседать, но на него по-прежнему давил взгляд всех этих глаз. Даже когда возле уха хрустнуло стекло – этот мертвящий звук, этот жадный кошмар, – даже когда огромная масса проползла у самых ног. Он с трудом подавил желание открыть глаза и посмотреть – ведь он притворялся, что мертвец, а не то придет конец. Где-то справа от него валялся армейский нож, и еще резная фигурка, подарок отца, выпавшая из кармана. И он, распростертый на земле, инстинктивно протянул дрожащую руку, пытаясь нашарить их. Его трясло, он мелко дрожал, движение гигантского существа отзывалось болью в костях и мышцах, словно рвалась на свободу ясность, что-то внутри его, одинокое, тянущееся наружу. Притворись, что мертвец. А не то тебе конец.

Но хруст стекла не прекращался, стекло хрустело, и источник этого звука находился где-то по ту сторону стены, продвигаясь все дальше, приковывая к себе его внимание. Сапоги? Ботинки? Голые ноги? Нет. Когти? Копыта? Реснички? Плавники? Он подавил дрожь. Удастся дотянуться до ножа? Нет. Если бы он смог дотянуться до ножа вовремя, если бы нож тут смог чем-то помочь, всего этого бы не случилось, хотя нет, случилось бы, потому что могло быть только так. Прорыв границы, только никакой границы нет. Все начиналось так медленно, словно долгое путешествие, имеющее какой-то смысл, а теперь всё понеслось кувырком. Слишком быстро. Как дыхание, что становилось светом, превращалось из тумана в лучи, доходящие до самого горизонта, но не забирающие его с собой. Что там, по ту сторону разрушенной стены? Какое-то новое существо? Или старое? Но не ошибка. Осталось ли в этом создании что-то от человека, с которым он был знаком лишь косвенно, через ее копию? Он узнавал эти глаза.

И вот некая часть этого нечто подмяла его под себя, обездвижила, придавила к полу с такой силой, что он вскрикнул. Что-то вроде затмения в голове, плотного, осязаемого, подавляющего волю. Оно обшаривало его сознание в поисках чего-то неведомого, заставляло его вглядываться в глубины собственного разума и находить то, что оставил там Лаури, ужасающие, непоправимые вещи, и свидетельства того, что мать помогала ему. «Ну-ка, проверь сиденья на мелочь» – так вроде бы говорил дедушка Джек? Или не говорил? Грубые очертания пистолета в его руках, алчный взгляд дедушки Джека, но даже это детское воспоминание казалось туманным, как дымок от сигареты человека, стоящего в тени, в дальнем конце длинной темной комнаты.

Эти тысячи глаз рассматривали его, читали с огромного космического расстояния, словно биолог одновременно существовала здесь и где-то на другом конце Вселенной. Ощущение, что тебя видят, а потом облегчение и в то же время острое разочарование от того, что оно отпустило, словно выплюнуло тебя. Отвергло.

А потом раздался звук – словно что-то прошило небо и нырнуло в волны, и это ужасное давящее ощущение начало ослабевать, и страшная боль в костях стихла, и он превратился в грязное и жалкое отвергнутое человеческое существо, рыдающее на полу разрушенного маяка. И вернулись слова, такие как сопутствующий ущерб, и сдерживание, и контратака, и он повторял их, как заклинания, как некие магические формулы, которые работали в том далеком мире, но только не здесь. Он снова контролировал себя, но это было бессмысленно. И скульптуры отца, что стояли на старом заднем дворе, падали одна за другой, точно кегли. Шахматные ходы, которыми они обменивались с отцом в последние его дни, незадолго до смерти. Давление фигуры, которую он сжимал в пальцах, и пустота, когда разжимал.

Потом тишина. Полное отсутствие каких-либо звуков. И в этой тишине вернулась ясность, закружила, глядя на него в упор, как левиафаны из сновидений, возможно, даже не понимая, что она защищает, внутри кого живет.

Но он-то знал, что теперь никогда этого не забудет.

И только позже, гораздо позже, послышались знакомые шаги и знакомый голос. Грейс, подбирающая книгу с пола, протянула ему руку.

– Идти сможешь?

Сможет ли он идти? Он чувствовал себя как старик, которого свалил с ног удар невидимого кулака.

– Да, идти смогу.

Грейс протянула ему книгу, он взял ее, поначалу нехотя.

– Надо добраться до площадки на лестнице.

В стене первого этажа зияла огромная дыра. В нее заглядывала ночь. Но маяк все же устоял.

– Да, до площадки.

Там он будет в безопасности.

Он никогда больше не будет в безопасности.

Он провалился в глубокую темную узкую расщелину сна, в котором бесконечно карабкался по крутому горному склону. Он испытывал острое физическое ощущение отдаленности от Земли, до которой было множество световых лет, понимание, что даже всезнайки-астрономы, ни сейчас, ни много позже не различат в небе эту крохотную пылинку – звезду, вокруг которой они сейчас вращаются. Дышать было трудно, и он все время старался вспомнить еще один отрывок из дневника Уитби, где этот человек восклицал поэтично: «Зона Икс была создана организмом, оставленным цивилизаций столь древней и продвинутой, столь чужеродной нам, и нашим намерениям, и нашим мыслительным процессам, что она давно опередила нас, опередила всё на свете».

И на этом фоне он почему-то не переставал задаваться вопросом, есть ли хоть какие-то свидетельства того, что он когда-то сидел на заднем сиденье мощной машины деда. Лежат ли где-то в Центре черно-белые снимки, снятые кем-то дальше по улице через лобовое стекло автомобиля или фургона? Инвестиция. Изъятие инвестиций. Начало всего. Ему снились скалы, и левиафаны, и падение в море. Но что, если левиафаны были в Центре? И эти неопределенные формы – всего лишь очертания воспоминаний, которые никак не удается припомнить, скрытые тем, что он помнит, но помнить не должен, потому что этого никогда не было? Прыгай, произнес чей-то голос, и он прыгнул. Два забытых дня в Центре, прежде чем ехать в Южный предел, слова матери о том, что он превращается в параноика… И все это давит таким тяжким грузом, и так трудно анализировать, словно его одновременно допрашивают и Южный предел, и Зона Икс.

Привет, Джон, – произнесла у него в голове какая-то версия Лаури. – Сюрприз.

Да пошел ты!

Ты это серьезно, Джон? А я-то думал, ты знаешь, в какую игру мы играем. Игру, в которую всегда играли.

Легкие налились тяжестью, дышать стало трудно. Грейс осмотрела его, перевязала локоть и сказала:

– Ушибы грудной клетки, огромный синяк на бедре, но все заживет.

Он лежал на одеяле, смотрел в потолок с облупленной краской, испещренный бликами от свечи, а потом спросил:

– Биолог… она правда ушла?

Этот левиафан, овладевший терруаром этого острова, сделавший его частью себя. С каждой минутой он находил все меньше смысла в этом «евангелии» от Уитби. Так неровно и часто бьется сердце. Так просто сконцентрироваться на этих трех страницах, поврежденных настолько, что приходится угадывать слова или разглаживать покоробившуюся бумагу, куда проще, чем на том факте, что над головой не должно светить солнце, что с неба в любой миг может сойти кожура, обнажив небосвод, не являвшийся ни одному человеку даже в сновидениях, эту невообразимую тяжесть, в глубине которой притаился зверь, защищая его от того, о чем больно даже думать.

– Да, уже давно ушла, – сказала Грейс. – И тебя тоже тут долго не было.

Она вместе с Кукушкой стояла у окна, что выходило на море. Кукушка, повернувшись спиной к Контролю, смотрела в ночь. Составляла ли она карту путешествий своего оригинала? Находилось ли сейчас то огромное существо в открытом море, на глубине, далеко отсюда? Или отправилось в другое, еще более отдаленное и невообразимое место? Он не знал, да и не хотел знать.

Когда Кукушка наконец обернулась к нему, тени легли на ее лицо с широко раскрытыми любопытными глазами и гаснущей улыбкой на губах.

– Чем оно успело поделиться с тобой, Кукушка? – спросил Контроль. – Что забрало? – Слова прозвучали язвительно, он этого не хотел, но все еще пребывал в шоке. И хотел, чтобы она поделилась с ним опытом и переживаниями.

– Ничего, Контроль. Ровным счетом ничего.

На чьей ты стороне? – спросил Лаури.

– На чьей ты стороне? – спросил он. Вот так, прямо, без обиняков, словно поддерживая позицию Грейс.

– Ну хватит! – воскликнула Грейс. – Довольно. Заткнись, мать твою! Это делу не поможет.

Но он никак не мог заткнуться.

– Неудивительно, что ты на взводе, Грейс. – Неудивительно, что ты нам не сказала.

– Биолог уничтожила конвой, – сказала Кукушка.

– Да, это она, – кивнула Грейс. – Но я была осторожна, сидела тихо, как мышка, чтоб ее не спровоцировать. Я знала, когда надо держаться подальше от маяка или от берега. Я знала, как спрятаться в лесу или найти какое-нибудь другое укромное местечко на острове. Иногда в небе появлялось что-то вроде предзнаменования. Вообще-то большую часть времени она проводит в море… или где-то еще. Иногда вылезает на сушу, в том месте, где встретила филина, потом продвигается дальше, сюда. Словно помнит. Чаще всего мне удается избежать встречи с ней.

– Помнит что? Это место?

– Не знаю, что она там помнит, а что – нет, – ответила Грейс. – Знаю одно: ее привлекло сюда ваше присутствие. Ей любопытно.

– Мы можем поступить так же, как биолог, – сказал Контроль. – Оставаться здесь. Быть начеку. Пережидать ее появление. А в конце концов просто сдаться. – Он провоцировал их, подстрекал.

Но Кукушка тут же отрезала:

– Она заработала право выбирать свою судьбу. Заработала это право.

– Мы не она, – сказала Грейс. – Не хочу становиться ею или чем-то вроде нее.

– Но, Грейс, разве не именно этим ты сейчас занимаешься? Выжидаешь? – Ему хотелось знать, насколько хорошо Грейс приспособилась к жизни на острове рядом с чудовищем.

– Не совсем так, Контроль. И вообще, чего ты от меня хочешь? Скажи, что я должна сделать, и я это сделаю! – Она перешла на крик. – Думаешь, я хочу сидеть здесь и ждать смерти? Думаешь, мне это нравится? – Тут пришла мысль, что Грейс воспользовалась списком средств, вызывающих боль, что это измученное выражение лица, эта худоба вызваны не только соседством монстра.

– Тебе нужен выход, – сказала Кукушка.

– Какой выход? Дырку на дне моря, которой, может быть, уже и нет?

– Нет. Другой выход.

Контроль со стоном приподнялся. Бок так и прожгло, словно огнем.

– А ты уверена, что ребра не сломаны?

– Откуда мне знать, Контроль. Рентгена тут нет.

Еще одна, такая простая и доступная в обычном мире вещь невозможна. Еще один шаг к поражению. Стена, меняющаяся при прикосновении руки, прикосновение биолога к его голове. Нет, довольно. С него хватит.

Он взял странички Уитби, стал перечитывать их при свете свечи и обрывать загнутые уголки. Медленно.

Мы должны доверять своим мыслям, когда спим. Мы должны доверять своим предчувствиям. Мы должны начать изучать все те вещи, которые считаем иррациональными просто потому, что не понимаем их. Иными словами, мы должны перестать доверять всему рациональному, логическому, нормальному, если хотим достичь чего-то более высокого, более стоящего. Блестяще написанная ахинея. Дилемма в ловушке однобокого взгляда, ищущего лишь решений.

– Что? – спросил он, чувствуя на себе взгляды женщин.

– Тебе надо передохнуть, – сказала Кукушка.

– То, что я скажу, вам не понравится, – сказал он. И разорвал одну страницу на мелкие клочки. Разжал пальцы – обрывки посыпались на пол. Ему было приятно разорвать в клочья хоть что-то.

– Ну, говори. – Это прозвучало как вызов.

– То, что ты называешь Слизнем. Надо вернуться в башню и найти способ нейтрализовать его.

Кукушка поинтересовалась:

– А ты вообще слушаешь, что тебе говорят?

– Или остаться здесь.

– Остаться здесь – хреновое решение, – признала Грейс. – Или биолог нас достанет, или Зона Икс.

– Между нами здесь и башней – открытое и очень уязвимое пространство, – заметила Кукушка.

– Да тут чего только нет между здесь и там.

– Послушай, Контроль, – сказала Кукушка, но он не хотел смотреть на нее, видеть эти глаза, напоминающие ему о монстре, в которого превратилась биолог. – Послушай, всё никогда не станет как прежде. Никогда, ясно? То, что ты предлагаешь, это самоубийство. – Она не сказала того, что подразумевалось: самоубийством это будет для них. А вот для нее… как знать?

– Но директриса считала, что ты сможешь изменить его направление, – сказал Контроль. – Можешь изменить, если как следует постараешься.

Слабая надежда. Детский бунт против диктата реальности. Звезда упала – загадай желание. Он думал о свете на дне башни, о том, чего не знал до прихода в Зону Икс. Он думал о том, что болеет, что скоро ему станет еще хуже и что это все значит. По крайней мере, хоть теперь все стало очевидно. Ясность, Лаури, все. Все, в том числе и стержень, который он до сих пор называл по имени, – Джон Родригес. Тот самый Родригес, который никогда и никому не принадлежал по-настоящему. Тот, кто крепко сжимал в ладони талисман, резную фигурку кошки, подаренную отцом. Кто помнил кое-что еще помимо этих обломков и развалин.

– Правда, у нас есть то, чего ни у кого не было, – заметила Грейс.

– Что? – скептически усмехнувшись, спросила Кукушка.

– Ты, – ответила Грейс. – Единственная фотокопия последнего плана директора.

0014: Директриса

Когда наконец ты возвращаешься в Южный предел, тебя там ждет подарок – черно-белый снимок в рамочке. На нем смотритель маяка, его помощник и маленькая девочка, играющая среди камней, – голова опущена, капюшон куртки затеняет лицо. Кровь так и приливает к голове, ты едва не теряешь сознание при виде снимка, который считала давно пропавшим.

К снимку была приложена записка. «Это для твоего кабинета – гласила она. – Можешь повесить его на дальней стене. Вернее, я настаиваю, чтобы ты его там повесила. Как напоминание о том, как далеко ты зашла. Это тебе подарок за долгие годы службы и лояльность. Люблю, целую. Джимми Бой».

В этот момент ты понимаешь, что с Лаури что-то не так – куда хуже, чем ты предполагала. Что он сам довел себя до крайней степени грандиозного функционального расстройства, проверяя, как далеко сможет забраться, как долго система позволит ему испытывать себя на прочность. Похоже, что год от года он все больше упивался своими секретными операциями, но вовсе не потому, что они являлись секретными, а ради тех дразнящих моментов, когда вдруг или волею судьбы, или благодаря его действиям уголок завесы над этими тайнами почти приподнимался.

Но откуда взялась эта фотография?

– Подними все, что у нас есть по Джеки Северенс, – говоришь ты Грейс. – Все файлы, где хотя бы раз упоминается Джек Северенс. И сын – Джон Родригес. Копайте хоть целый год. Будем искать нечто, что может связывать Северенса – любого Северенса – с Лаури.

Ты нюхом чуешь, что здесь идет речь о некоем дьявольски опасном союзе, нечестивом сговоре, вероломном предательстве. О чем-то давно зарытом в землю, засыпанном камнями и залитом бетоном.

Между тем у тебя есть растение и разбитый мобильный телефон, одна из самых первых моделей. Это все, что ты принесла из путешествия – кроме разве что еще чувства одиночества, отдаления, отрезанности от коллег.

Теперь, сталкиваясь с Уитби где-нибудь в коридоре, ты порой встречаешься с ним взглядом и киваешь, чувствуя, что вы с ним разделяете некую тайну. Иногда ты вместо этого отворачиваешься и смотришь на потертый зеленый ковер, который змеится через все помещения. Что-то вежливо говоришь в кафетерии, на совещаниях пытаешься сосредоточиться на подготовке очередной, одиннадцатой экспедиции. Притворяешься, что все нормально. Сломался ли Уитби? Временами на губах его, как прежде, мелькает улыбка. Осанка по-прежнему уверенная, остроумие тоже проявляется, но ненадолго, а потом вдруг свет гаснет в глазах и сменяется тьмой. Может, что-то преследовало Уитби от прохода в Зону Икс? Или наблюдало за ним на всем пути? Нечто, с чем он сталкивался не однажды, но дважды, в туннеле, на маяке.

И тебе нечего сказать Уитби, кроме как «Прости», но ты не можешь сказать даже этого. Не можешь изменить то, что изменило его, разве что в собственной памяти, и даже там эти попытки затмевает быстро поднимающееся снизу нечто, напугавшее тебя до такой степени, что ты бросила Саула прямо там, на ступеньках в туннеле. Позже ты говорила себе, что Саул был ненастоящий, что он никак не мог быть реальным, что никого ты там не бросала. «Не забывай меня», – сказал он давным-давно, и ты никогда не забудешь, но теперь ты обязана оставить его в прошлом. Потому что ты не можешь быть уверена, учитывая наблюдения за топографической аномалией Зоны Икс, что он не был лишь плодом твоего воображения. Этот фантом. Галлюцинация, которую ты, сидя в баре у Чиппера или споря с Грейс о политике на крыше Южного предела, пытаешься осмыслить рационально и убедить себя, что это вовсе не галлюцинация.

Наверное, отчасти это произошло потому, что ты вернулась с растением. Временами, если всматриваться сверху в каждый темно-зеленый лист, казалось, что он образует нечто вроде развернутого веера, но если смотреть сбоку, этот эффект полностью пропадал. Если сфокусироваться на этом растении, может, удастся забыть о Лаури, хотя бы на время. Может, и воспоминания о Сауле перестанут тебя мучить. Может, еще можно что-то спасти из… ничего.

Это растение не погибнет.

Ни один паразит никогда не повредит это растение.

Растение не погибнет.

Экстремальные температуры на него не влияют. Заморозь его, и оно оттает. Сожги, и оно восстанет из пепла.

Растение не умрет.

Сколько ни пытайся, сколько экспериментов ни проводи на нем в стерильной, ослепительно белой среде лабораторий… растение отказывается умирать. Нет, ты не приказывала его уничтожить, просто в ходе отбора проб исследователи сообщают тебе, что… это растение просто отказывается умирать. Хоть режь его… можно изрубить хоть на полсотни крохотных кусочков, а потом поместить их в мерную чашку, да еще сдобрить ими бифштекс вместо приправы… ни один из этих жалких кусочков не погибнет. Теоретически оно будет расти внутри тебя и рано или поздно прорвется наружу в поисках солнечного света.

Наконец ты сдаешься и отправляешь эти образцы в Центр. Отмахиваешься от этой проблемы, как от назойливой мухи в надежде, что тамошние эксперты смогут раскрыть тайну этого простого растения, ничем не отличающегося от любых других многолетников, произрастающих в умеренном климате. Еще несколько образцов отправляются в секретную штаб-квартиру Лаури и, вполне возможно, так и останутся навеки рядом с клетками в бункере для экспериментов, и ни об одном из сделанных там открытий ты никогда не узнаешь. И все это в самый разгар лихорадочной резки и шинкования других образчиков в лаборатории – просто чтобы убедиться, что никакой эффект домино здесь не прослеживается, что не упустили нечто важное. Нет, ничего не упустили.

– Не думаю, что мы видим перед собой растение, – замечает Уитби на одном из наших совещаний, словно запускает пробный шар, рискуя испортить свои новые отношения с научным подразделением, в котором укрылся, будто в убежище.

– Тогда почему мы видим именно растение, Уитби? – с трудом подавляя охватившее его и всех остальных раздражение, спрашивает Чейни. – Почему мы видим растение, которое выглядит как растение, которое притворяется растением? Ведет себя, как и подобает растению, ведет процесс фотосинтеза, корнями вытягивает влагу из земли? Почему? Это ведь не сложный вопрос, верно? Или все-таки сложный? Может и так, да, вопрос сложный. Не знаю, все это выше моего понимания. Но в таком случае у нас возникает проблема, вам не кажется? Придется заново идентифицировать все, что нас окружает, все вещи, о которых мы думали, что они и есть то, на что они похожи, а на самом-то деле они являются чем-то совершенно иным. Только подумайте обо всех этих долбаных вещах, которые нам придется переопределять, если ты прав, Уитби. И начать придется с тебя! – Чейни даже покраснел. Весь так и кипел от ярости, и изливал свой гнев на Уитби, словно тот являлся сосредоточием всего плохого, всех несчастий, что преследовали его, Чейни, с момента появления на свет. – Потому что, – тут Чейни понизил голос и продолжил, – если это сложный вопрос, разве нам не придется заново определить все по-настоящему сложные вопросы?

Позже Уитби начнет пичкать вас информацией о том, как квантовая механика влияет на фотосинтез, о том, что «антенна принимает свет, но антенну можно и взломать», о том, как «один организм может выглядывать из другого организма, но вовсе не жить в нем», о том, как растения «говорят» друг с другом, о том, как происходит коммуникация на химическом уровне и путем процессов, настолько неочевидных для человеческого существа, что, если они вдруг станут видны, «это нанесет непоправимый удар по всей системе».

По Южному пределу? По всему человечеству?

Но тут Уитби вдруг резко замолкает. И переходит на другую тему. Как-то слишком резко.

Куда как меньше тебя занимает мобильник, который ты оставила специалистам в техническом отделе, тем, у кого есть допуск к секретным разработкам. Но эти ребята с работой не справились – телефон их удивил, даже напугал. Ничто не указывало на какие-то неисправности аппарата. Он должен работать. Но не работает. По нему должно быть возможно узнать, кому же он принадлежал. Не получается.

– Словно сделан не из тех деталей, из которых их обычно делают. А выглядит в точности так же – как самый обычный мобильный телефон. Правда, совсем старенький.

Самый настоящий ветеран среди мобильников, поцарапанный, в шрамах, изношенный. Иногда и ты чувствуешь себя такой же.

И ты предлагаешь его Лаури в очередном телефонном разговоре, точно жертвуешь пешкой. Передашь Лаури этот эксклюзив, путь понервничает, повозится с ним, как пес с новой косточкой, так что старая кость может и передохнуть. Но он не хочет принимать этот дар, настаивает, чтоб ты оставила его себе, и голос звучит как-то натянуто.

Пронес ли эту вещь кто-то из участников экспедиции тайком или прихватил случайно? Возможно, кто-то из недавней экспедиции решил, что предмет этот достаточно стар и ничем не нарушит покой Зоны Икс? В периоды, предшествующие вторжению Лаури, когда твое руководство и техника носили примитивный характер и никем не проверялись.

Вспомнились самые ранние фотографии и видеозаписи – Лаури и остальные в костюмах, больше похожих на глубоководные скафандры, пересекают границу, еще не понимая, что это необязательно. Потом – возвращение Лаури. Он дезориентирован, лопочет что-то на видеопленке, слова, от которых позже отречется, что никто и ничто не вернется из-за границы, никто и ничто, потому что они ждут призраков, мертвецов, что никого давным-давно нет в живых и Зона Икс – их кладбище, их некрополь.

– Но что заставило Зону Икс выплюнуть все это обратно? – спрашиваешь ты Грейс, сидя в тишине и покое на крыше Южного предела.

– Почему именно Уитби нашел все это?

– Хороший вопрос. – Подарок Мертвого Уитби.

– Почему эти штуковины допустили, чтоб их обнаружили?

Вот это вопрос не в бровь, а в глаз. Иногда тебе хочется рассказать Грейс… всё. В другие дни ты хочешь защитить ее от информации, которая все равно не имеет никакого отношения к ее работе, ее жизни. Рассказать о появлении Мертвого Уитби и Саула – это все равно что сказать ей, что твое имя на самом деле не твое. Что все мелкие детали твоей биографии – ложь.

И вдруг – как гром среди ясного неба – звонок от Лаури, которого ты так боялась. Как раз в тот момент, когда ты рассматриваешь этот инкриминирующий снимок на стене: ты, маленькая девочка на камнях, рот открыт, кричишь до того или после, когда снимок уже был сделан. «Я монстр! Я монстр!»

– Очередная, одиннадцатая экспедиция готова выступить.

– Уже.

– Еще три месяца. Мы почти у цели.

Ты молчишь, но тебе страшно хочется сказать: «Сейчас пора бы перестать вмешиваться, а не усугублять положение». Прекратить эту хаотичную деятельность. Но Лаури хочет контролировать все, особенно то, что не поддается контролю.

– Слишком поспешно, – говоришь ты. Слишком скоро. Ничего не изменилось. За тем исключением, что ты вмешалась, перешла границу и принесла оттуда два объекта, не поддающиеся никакому разумному объяснению.

– Может, уже хватит ссаться? – отвечает Лаури. – Я сказал, через три месяца. Так что готовься, Синтия. – И он с грохотом бросает трубку, и тебе кажется, что он бросает ее не на рычаг, а на отполированный человеческий череп.

Они имплантируют в мозг психолога экспедиции, которой суждено стать последней в одиннадцатой серии, то, что Лаури называет «жемчужиной надзора и отзыва». Крохотная частичка серебряного яйца, Центра, пропущенная через уродующие всё пальцы Лаури. Они делают человека как бы не самим собой, и ты миришься с этим, чтобы сохранить работу, не потерять то, что для тебя действительно важно.

И вот через двенадцать месяцев последняя, одиннадцатая экспедиция возвращается и люди ведут себя как зомби, память замутнена еще больше, чем у пьяного ветерана в заведении Чиппера. Еще через восемнадцать месяцев все они умирают от рака, и Лаури снова берется за телефон, и говорит о «следующей одиннадцатой» и о «необходимости усовершенствования нашего процесса», и ты понимаешь: надо что-то менять. Снова. И поскольку не можешь поднести ствол к голове Лаури и спустить курок, тебе остается лишь искать способы повлиять на состав экспедиций, на их дислоцирование и прочие менее значимые факторы. Возможно, это не даст ничего, но ты должна постараться. Потому что ты не хочешь снова увидеть эти растерянные пустые лица, никогда больше не хочешь видеть людей, у которых отняли нечто настолько жизненно важное, что никакими словами это не выразить.

Возвращение последней, одиннадцатой экспедиции деморализует сотрудников Южного предела, они падают духом, а потом переходят в новое состояние, которому трудно подыскать название. Оцепенение? Ощущение, что довелось пройти через столько кризисов, что эмоции нужно экономить, а иначе они просто кончатся.

Из расшифровок: «День выдался чудесный». «Экспедиция прошла без особых происшествий». «У нас не возникало проблем при выполнении этого задания».

Но в чем, с их точки зрения, заключалось это задание? Они так и не смогли ответить на этот вопрос. Грейс говорила о них чуть ли не с благоговением, словно эти люди были святыми. Чейни из научного подразделения становился все более сдержанным и немногословным, будто прежде он говорил с экрана цветного телевизора, а теперь изображение превратилась в черно-белое, и работал всего один канал, причем изображение на нем было размытое. Эфемерный меланхоличный Питман звонил из Центра, невнятно выражал сочувствие, но расчетливое безразличие в его голосе подсказывало: он таким руководством недоволен.

Но ты была единственной из всех, кто видел, как подтачивает, разрушает всю работу засевший, словно червяк в яблоке, Лаури. И понимала, что сделка, которую вы с ним заключили, позволявшая ему вмешиваться и контролировать всё, не стоила того.

Хуже того, визиты Джеки Северенс стали в последнее время регулярными, словно Центр был чем-то сильно озабочен. Она расхаживает по твоему кабинету, болтает, бурно жестикулирует, и это вместо того, чтоб сидеть тихо. И ты все-таки предпочитаешь иметь дело с этим эмиссаром Центра во плоти, а не с Лаури.

– Она мой полицейский надзиратель по условно досрочному, – говоришь ты Грейс.

– А кто тогда Лаури?

– Лаури напарник полицейского надзирателя? Или босс? А может, подчиненный? – Ты сама не знаешь.

– Загадка, обернутая в тайну, – говорит Грейс. – А знаешь, чем занимается ее отец Джек Северенс?

– Нет, чем?

– Всем. – Настолько всем, что Грейс до сих пор толком не разобралась.

Когда приходит Северенс, ощущение возникает такое, словно она проверяет состояние своих инвестиций, оценивает риски.

– Тебя это еще не достало? – спрашивает Северенс, причем не один раз, и таким небрежным тоном, словно просто хочет поддержать беседу.

– Нет, – лжешь ты ей. И парируешь своим клише: – У каждого из нас своя работа.

Раньше, когда она работала в Южном пределе, то нравилась тебе – остроумная, обаятельная, успешно занималась логистикой, умела с головой погрузиться в работу и отлично ее выполнить. Но Лаури связал тебя по рукам и ногам, и ты не можешь рисковать, понимая, что ее уши – это его уши. Ты говоришь Грейс, попивая бренди:

– Живой жучок – хотела бы я, чтобы и ее можно было просто выковырять из-под плинтуса и выбросить. – И чары Джеки начинают тускнеть, все чаще и чаще она напоминает тебе усталую невзрачную продавщицу за прилавком в универмаге.

Северенс сидит с тобой, с чашкой кофе в руке долго наблюдает через камеры за приходом и уходом сотрудников, через каждые несколько минут проверяет свой мобильник, часто заводит разговор о каких-то других проектах, потом сосредотачивается и начинает задавать вопросы.

– А ты уверена, что они ничем не заразились?

– Когда отправляете следующую экспедицию?

– Что думаешь о показателях Лаури?

– Если бы бюджет был побольше, на что бы его потратила?

– А ты знаешь, что именно ищешь?

Нет, ты не знаешь. И она знает, что ты не знаешь. Ты даже не понимаешь, что именно перед тобой, кем были эти люди, которые становились все изможденнее, пока не превратились в живые скелеты, а потом исчезли. Психолог, казалось, выглядел еще более опустошенным, чем остальные, служа для тебя предупреждением, словно его состояние было вызвано неким побочным эффектом профессии после столкновения с Зоной Икс. Но при более тщательном изучении его истории выяснилось, что Лаури, по всей вероятности, возлагал на него большие надежды, считая, возможно, что профессия делает его устойчивее и сильнее остальных. Отработка связей, восстановительные процедуры, всякие психологические трюки – безусловно, психолог, вооруженный этими знаниями, сможет преодолеть все. Но только этот человек не смог, и, насколько им было известно, на все эти его «мозговые ухищрения» Зоне Икс было наплевать.

– Наверное, были моменты, когда ты поступила бы по-другому, – замечает Северенс.

Ты бормочешь нечто нечленораздельное и притворяешься, что строчишь что-то в своем блокноте. Может, составляешь список покупок. Или рисуешь. К примеру, круг, который представляет собой границу или Центр. Растение, прорезающееся из мобильника. Или, может, тебе стоит просто написать «Да пошла ты на» и покончить со всем этим. Прогрызть себе дорогу из ловушки Лаури.

В какой-то момент, уже когда умер последний из участников последней, одиннадцатой экспедиции, ты заказываешь со склада черную краску, а также черные толстые маркеры и открываешь бесполезную дверь, за которой находится пустая белая стена – жертва бестолковой перепланировки. Ты выводишь на ней слова, почерпнутые у топографической аномалии, слова, которые могли бы быть написаны смотрителем маяка (этот проблеск интуиции на официальной встрече, подсказавший тебе глубже изучить происхождение и историю Саула).

И еще ты рисуешь на ней карту всех ориентиров в Зоне Икс. Вот базовый лагерь, теперь ты называешь его «Мираж». Вот маяк, вроде бы символ безопасности, но на самом деле далеко не безопасный. Место, ставшее кладбищем журналов. Вот топографическая аномалия, дыра в земле, в которую проваливаются все начинания и цели, становятся туманными, растворяются. А вот здесь – остров и, наконец, тут сам Южный предел, похожий или на последний оплот обороны против врага, или на самый дальний его аванпост.

Лаури, напившийся вдрызг на прощальной вечеринке перед отправкой в Центр, всего через три года после того, как тебя взяли на работу, сказал: «Как же скучно, черт побери. Чертовски скучно, если они победят. Если нам придется жить в том мире». Словно люди вообще способны жить в «том мире», против чего свидетельствовали все полученные данные, словно нет на свете ничего хуже скуки, и единственная задача ныне живущих в этом мире людей – это поиск путей борьбы со скукой. Чтобы «каждый момент жизни», как выражался Уитби, рассуждая о параллельных вселенных, западал в память, чтобы головы людей не заполнялись пустотой, чтобы вселенные не ветвились лишь для того, чтобы вместить больше скуки.

И Грейс бесстрашно возвысила свой голос позже, на какой-то другой вечеринке, споря с равно циничным и депрессивным мнением одного из присутствующих, но при этом как бы возражая Лаури: «Я все еще здесь только из-за своей семьи. Из-за семьи и нашей директрисы, и все потому, что ни за что не откажусь ни от них, ни от нее». Пусть даже Грейс и не могла поделиться с членами своей семьи подробностями и перипетиями борьбы, которую вела в Южном пределе, будучи, как саркастически говорил Лаури, твоей «правой рукой», тем грубым и громким голосом правды, когда твой голос молчал или звучал невнятно, словно издалека.

Ты успеваешь нарисовать лишь половину карты, как вдруг чувствуешь на себе чей-то взгляд. Это Грейс, стоит, скрестив руки на груди, и укоризненно на тебя смотрит. Прикрывает за собой дверь кабинета и продолжает смотреть.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спрашиваешь ты, держа в одной руке банку с краской, а в другой кисть.

– Можешь еще раз уверить меня, что все в порядке. – Один из первых моментов, когда ты вдруг улавливаешь сомнение в ее голосе. Не несогласие, а именно сомнение, и с учетом того, сколь многое зависит от веры и преданности в Южном пределе позднего периода, это тебя беспокоит.

– У меня все отлично, – говоришь ты. – Я в полном порядке. Мне просто нужна памятка.

– О чем, зачем? Штату сотрудников? Тебе не кажется, что это несколько эксцентрично?

Прилив гнева при этих словах, и еще – слабый отголосок боли. Лаури при всех его недостатках не счел бы это странным. Он бы понял. Впрочем, если бы это Лаури рисовал карту на стене своего офиса, никто не стал бы его расспрашивать. Они спросили бы, могут ли подержать кисть, подправить вот в этом месте, принести ему еще краски.

Для кумулятивного эффекта, чтобы подчеркнуть значимость происходящего, ты говоришь Грейс:

– Как только я здесь закончу, подпишу приказ об эксгумации тел членов последней, одиннадцатой экспедиции.

– Зачем? – с ужасом спрашивает она, точно ей претит даже мысль об осквернении могил.

– Потому что считаю это необходимым. Вполне веская причина. – То, что Грейс называет «припадком лауризма», и ты делаешь это не по злобе, а из чистого упрямства.

– Вот что, Синтия, – говорит Грейс, – совершенно не важно, что думаю или не думаю я. Но все остальные сотрудники должны следовать за тобой добровольно.

Еще более упрямая мысль: на самом деле тебе достаточно сговориться с Северенс, чтобы подчинить себе Лаури, и ты сможешь сидеть тут до скончания света. Омерзительная мысль: ты представляешь себе еще тридцать семь экспедиций, уходящих одна за другой, чаще всего, чтобы не вернуться. Ты представляешь себя, и Грейс, и Уитби, становящихся все более циничными и измученными, древними стариками, занятыми работой, которая не помогает никому, даже вам самим.

– Знаешь, мне надо все это закончить, – примирительным тоном говоришь ты ей. – Раз уж начала.

– Потому что будет выглядеть чертовски глупо, если не закончишь прямо сейчас, – говорит она и тоже смягчается.

– Вот именно. Будет выглядеть еще глупее, черт побери, если не закончу.

– Тогда давай помогу, – говорит она так убедительно, что слова ее сразу проникают в самое сердце. Как всегда проникали.

Давай помогу.

– Ладно, – ворчливо соглашаешься ты и протягиваешь ей кисточку.

Но ты не отказалась от мысли выкопать мертвецов и ты все еще ломаешь голову над тем, как изменить эту парадигму, в то время как Лаури пытается изменить свою. Ты не перестаешь раздумывать об этом и в заведении Чиппера, играя в боулинг, и отрывая купоны на покупки в продуктовом магазине, и принимая ванну, и посещая уроки танцев, лишь по той причине, что это занятие совершенно не в твоем духе. И ты занимаешься этим, прекрасно понимая, что Северенс не спускает с тебя глаз и наверняка считает такое поведение странным, но не опасным. Ты расставляешь все эти ловушки для самой себя, и если чувствуешь, что уже давно угодила в ловушку, то это только по своей же вине.

На следующей день после раскрашивания стены Грейс ходит за тобой хвостиком, как всегда, и вот вы оказываетесь на крыше, хотя ты уже почти уверена, что Чейни подозревает о существовании этого вашего убежища, как подозревает о вмешательстве некой «темной энергии», помогающей сохранить невидимую границу… И Грейс говорит:

– У тебя есть план, верно? Все это часть плана. Точно знаю, у тебя есть план.

И ты киваешь, улыбаешься и говоришь:

– Да, Грейс, план у меня есть. – Потому что не хочешь обманывать ее доверие, потому что надо что-то сказать. – Но все, что у меня есть, – это ощущение, интуиция и короткий разговор с человеком, который должен быть уже много лет как мертв. А еще растение и старый мобильник.

В снах ты стоишь на разделительной линии, держишь растение в одной руке, мобильник – в другой и наблюдаешь за схваткой между Центром и Зоной Икс. И некое подспудное ощущение подсказывает, что они находятся в состоянии войны гораздо дольше чем тридцать лет – их тайная война длится на протяжении многих столетий. Центр – абсолютная противоположность Зоне Икс: безликой, стерильной, состоящей из бесконечных лабиринтов, непознаваемой. И на фоне этого фасада ты не можешь не признаться в ужасном предательстве: порой тебя восхищает фатальная веселость и живость Лаури рядом с этим. Силуэт, дергающийся и извивающийся на фоне скучного белого экрана.

0015: Смотритель маяка

Наконец-то починил западную сирену; докрасил белые полосы на разметке, смотрящей в сторону моря; лестницу тоже починил, но все равно она какая-то шаткая, ненадежная. Кто-то сбил примерно фут изгороди и вломился в сад, понятия не имею, кто бы это мог быть. Следов оленей нет, кого же винить? Может, «Бригаду легковесов»? Тени бездны, словно лепестки чудовищного цветка. Гулять не хотелось, но с территории маяка мною замечены: мухоловка (так и не понял, что за вид); птица фрегат, последние крачки, бакланы, мексиканский ходулочник (!), синешейка, пара американских земляных славок. Выходил на берег и увидел, что к нему прибило большую рыбу-иглу и что в песке гниют несколько медуз.

Ударил ослепительный свет. Перечеркивая небо, пронеслась звезда, солнце устремилось к земле. Падало с небес подобно огромному пылающему факелу, расплескивая вокруг широкие языки пламени. И этот свет, эта звезда сотрясли все небо и берег, по которому он шел всего секунду назад под ясным голубым небом. Испепеляющий жар этого внезапно появившегося объекта, несущегося прямо на него, заглушил все остальные ощущения, заставил рухнуть на колени, он пытался встать и бежать, но упал и зарылся лицом в песок. Он кричал, а кругом сыпались искры, и столб этого света ударил во что-то впереди него; зубы во рту крошились, кости превращались в пыль. Отголоски удара сотрясли все тело, он все же пытался подняться на ноги, но от удара с моря на берег двинулась, словно живое существо, гигантская волна. Она обрушилась на него всем весом, всей силой, снова уничтожая его, смывая все, что он помнил, все, что знал. Он хватал ртом воздух, брыкался, отбивался, вкапывался израненными пальцами в странно холодный песок. И текстура у этого песка была какая-то другая, и крохотные создания, обитающие в нем, тоже незнакомые. Он старался не поднимать головы – боялся, что и пейзаж вокруг тоже изменился. Изменился настолько, что теперь ему просто не за что зацепиться.

Волны отхлынули. Ослепительный свет начал меркнуть.

Саулу все же удалось подняться на ноги, сделать один или два неверных шага, и тут он понял, что все вокруг него восстановилось. Все тот же мир, который он знал, мир, который любил: спокойный, неизменный, и невредимый маяк высится чуть поодаль над волнами. В небе носились чайки, где-то в отдалении маячила фигура – человек собирал ракушки. Саул отряхнул песок с рубашки и шортов, довольно долго стоял, уперев руки в бедра. Удар, видимо, повлиял на слух, он все еще весь дрожал при воспоминании о его мощи. Но никаких свидетельств это происшествие не оставило, за исключением разве что вдруг навалившейся меланхолии, словно он скорбел по потерянному миру.

Дрожь все никак не удавалось унять, и Саул подумал – уж не сходит ли он с ума? Он был не настолько полон гордыни, чтобы считать, будто получает послания свыше. Потому что в центре этого обрушившегося на него светового потока на миг возник некий образ. И смотритель сразу узнал его: восемь листков странного растения, расположены по спирали, словно ступени лестницы, спускающейся к забвению.

* * *

Середина утра. Камни были скользкими и острыми, инкрустированные моллюсками и вкраплениями кварца. По этим скалам в поисках хоть какого-то пропитания ползают рачки, тут же скопились водоросли, тонкими и толстыми, иногда желатинообразными прядями, от них исходит специфический вязкий запах гниения, приятным его никак не назовешь. Какое облегчение – просто сидеть здесь, пытаясь прийти в себя. Сидеть и всматриваться в лужицы у ног, оставшиеся после прилива, чувствуя за спиной надежную защиту камня. Пытаясь унять дрожь. Бывали и другие видения, но ни одно не могло сравниться с этим по мощи. Вдруг отчаянно захотелось, вопреки всему, чтобы здесь появился Генри, чтобы можно было исповедоваться о своих симптомах этому неутомимому, страстному, погруженному в самообман охотнику за привидениями. Сейчас Саул вспоминал о нем почти с нежностью. Но со времени того последнего ночного инцидента он не видел ни Генри, ни Сьюзен, ни ту странную женщину. Иногда казалось, что за ним наблюдают, но, наверное, то была лишь реакция на слова Генри, сказавшего, что «найдет это», подразумевая, что вернется сюда.

Лужа перед ним образовывала большой неровный овал, окаймленный, точно картина, рамой из бело-розовых морских анемонов. Поверхность ее темнела, когда в небе над головой проплывало облако, меняла окраску в зависимости от освещения, покрывалась рябью при порывах ветра. Но когда сквозь облака снова пробивалось солнце, он видел в ней не только отражение своего лица и колен. Лужица превращалась во что-то вроде живой витрины кунсткамеры. Он предпочитал гулять по суше, наблюдать за птицами, но понимал и людей, которых завораживал подводный мир.

Вот толстая оранжевая морская звезда застыла на краю наполовину в воде, то ли хочет выбраться, то ли погрузиться назад. Обитающая на дне рыба словно затеяла игру в прятки: плотное создание с выпяченными губками сливалось по цвету с песком, ее присутствие выдавали лишь сапфирово-золотистые глазки. Крохотный красный краб торопливо, бочком пересекал пространство, двигаясь в сторону того, что для него было разверстой пропастью, черной дырой, ведущей вниз, возможно, в нескончаемый лабиринт из крохотных пещер в камне, образовавшихся за долгие годы постоянных приливов и отливов. И если достаточно долго и самозабвенно созерцать этот удивительный микрокосм, все остальное забывалось, куда-то отступало, даже тень его собственного отражения.

Здесь Глория и нашла его, и Саул этого ожидал, зная, что камни стали для нее тем же, чем маяк для него.

Она плюхнулась рядом с ним на крепкий зад, обтянутый вельветовыми джинсами, почти не скользящими на твердой поверхности. Примостилась на камне ловко, как птичка на насесте. Под ее нажимом он был вынужден подвинуться. Она никак не могла отдышаться, видно, набегалась по скалам, и лишь выдавила одобрительное «ого!» при виде того, чем он занимался, а Саул в ответ улыбнулся ей и кивнул. Дальше по берегу все было тихо и спокойно, если не считать раскачивавшихся вдали на волнах метельчатых водорослей, даже чайки затихли, то слетая вниз, к воде, то взмывая вверх.

Они долго сидели рядом и наблюдали. Саул не стал рассказывать ей о том, что недавно видел, решив, что незачем нагружать ее подобным. Он мог рассказать об этом только Чарли. Да и то вряд ли.

Краб рылся в песке, выискивал что-то. Закамуфлированная рыба рискнула, решила медленно прогуляться на плавниках, похожих на полураскрытые веера, ища убежище в тени под крохотным выступом скалы. Одна из морских звезд, точно в замедленной съемке, соскользнула в воду, на поверхности остались лишь два блестящих кончика ее лучей.

И вот наконец Глория спросила:

– Почему ты здесь, а не работаешь в саду или на маяке?

– Как-то не в настроении работать сегодня. – Перед глазами проносились старые иллюстрированные манускрипты с изображением комет, перечеркивающих небо, картинки из старинных книг в библиотеке отца. Казалось, что он до сих пор чувствует вибрацию земли под ногами. Видит странных существ в песке. Как следовало это все понимать?

– Да, мне тоже не всегда охота идти в школу, – сказала она. – Но тебе за работу хоть деньги платят.

– Верно, деньги платят, – кивнул он. – А вот тебе за то, что ходишь в школу, никогда не дадут.

– А должны бы. Мне там знаешь как трудно приходится!

Интересно, насколько трудно, подумал он. Вполне возможно, что она не преувеличивает.

– Школа очень важна для человека, – заметил он, просто потому, что подумал, что должен так сказать. Словно за спиной у него стояла мать Глории и нервно притопывала ножкой.

Глория призадумалась на секунду-другую, потом ткнула его кулачком в бок, точно они были подвыпившими приятелями и сидели в деревенском баре.

– Я говорила маме, что это тоже школа, но она и слушать не захотела.

– Что «это»?

– Ну, эти лужицы. Лес. Следы. Все это. Большую часть времени я, конечно, сачкую, но и разные вещи тоже узнаю.

Саул представил, как на это заявление отреагировала ее мать.

– Ну, отметок здесь тебе никто не ставит. – Потом заулыбался: – Хотя, думаю, медведи могли бы поставить тебе пятерку за внимательность.

Она слегка откинулась назад, окинула его оценивающим и недоуменным взглядом.

– Глупости. Ты здоров вообще?

– Да, ты права, дурацкий какой-то разговор.

– Так ты все еще чувствуешь себя… странно?

– Что? Нет. Нет, я в полном порядке, Глория.

Они продолжили наблюдать за обитателями миниатюрного бассейна. Но наверное, двигались слишком активно или говорили слишком громко, потому что рыбка зарылась в песок, теперь оттуда виднелись лишь ее глаза.

– Маяк меня тоже кое-чему учит, – заметила Глория, выведя Саула из задумчивости.

– Стоять прямо, тянуться ввысь, посылать луч света из головы к морю?

Она захихикала, отдавая ему должное за этот ответ, хотя он произнес его с некоторой горечью.

– Нет. Маяк учит меня кое-чему другому. Ты не перебивай, слушай, сейчас объясню. Маяк учит, что надо много трудиться, держать свою комнату в чистоте, быть честной и доброй к людям. – Она опустила глаза и добавила: – А в комнате у меня бардак, и иногда я вру и не всегда добра к людям. Но смысл именно в этом.

Саул произнес немного растерянно:

– Эта рыбка тебя, кажется, боится.

– Чего? Она меня просто не знает! Если б знала, то пожала бы мне руку.

– Не думаю, что у тебя найдутся нужные слова, чтобы убедить ее в этом. К тому же есть множество способов причинить ей вред, даже того не желая. – Глядя в эти немигающие синие глазки с золотистыми полосками и вертикальными темными зрачками, он вдруг ощутил: вот она, основополагающая истина.

Но Глория не придала этим словам значения.

– Тебе ведь нравится быть смотрителем маяка, да, Саул? – Саул. А вот это уже что-то новенькое. Когда это они успели стать друг для друга просто Саулом и Глорией, а не мистером Эвансом и Глорией?

– Почему спрашиваешь? Хочешь занять мое место, когда подрастешь?

– Нет. Никогда не хотела стать смотрителем маяка. Рыться в земле, выращивать помидоры, все время лазать по лестницам. – Неужели именно так он проводит все свое время? Наверное.

– Ну по крайней мере, ты в этом честна.

– Ага. Мама говорит, что не надо быть такой прямолинейной.

– Да, пожалуй что. – Его отец мог бы быть менее прямолинейным, потому что честность зачастую служит просто поводом для жестокости.

– И вообще, я отсюда скоро уеду. – В голосе ее звучало сожаление.

– А вот это жаль. Потому как ты девочка честная.

– Ну, я же себя знаю, верно? Ладно, мне пора бежать. Мама скоро заедет, на машине. Едем в город, встречаться с отцом.

– О, так он забирает тебя на каникулы?

Тень от облака снова пробежала над маленьким прудом, и они увидали отражение двух своих лиц. Он мог бы сойти за ее отца, разве нет? Или слишком стар? Нет, гнать прочь такие мысли, это признак слабости.

– На этот раз подольше, – сказала она, и радости в ее голосе не было. – Мама хочет, чтоб я побыла у него пару месяцев, это как минимум. Потому что она потеряла вторую работу и хочет найти новую. Ну, короче, недель на восемь. Или дней на шестьдесят.

Он покосился на Глорию. Лицо такое серьезное. Целых два месяца. Страшно долго.

– Ничего. Тебе у него будет весело. А когда вернешься, тебе это место понравится еще больше.

– Оно мне и сейчас нравится. И весело мне там не будет. Подружка папы – просто сучка.

– Не надо так говорить.

– Извини. Но это правда.

– Это мама твоя ее так называет?

– Нет. Сама придумала. Это несложно.

– И все равно постарайся с ней поладить, – сказал Саул. Это был максимум того, что может посоветовать смотритель маяка. – Ведь не насовсем же тебя туда отправляют.

– Само собой. А потом я вернусь. А ну-ка помоги встать. Вроде бы мама подъехала. – Он не слышал шума машины, но это ничего еще не значило.

Он протянул ей руку, распрямился, чтобы она могла опереться на него, и помог ей подняться на ноги. Она стояла, покачиваясь, потом положила ему руку на плечо. И сказала: – До свиданья, Саул. Смотри, сбереги эту лужицу для меня.

– Вобью возле нее колышек с табличкой. – Он пытался выдавить улыбку.

Она кивнула, а потом бросилась прочь, бесстрашно перепрыгивая с одного камня на другой – вот ведь маленькая егоза.

Неожиданно для самого себя он развернулся и, пока она не успела исчезнуть из виду, крикнул:

– Эй, Глория!

Она тоже обернулась, раскинула руки, чтоб сохранить равновесие, стояла и ждала.

– Не забывай меня! Береги себя! – Он хотел, чтобы это прозвучало небрежно, как бы между прочим. Не получилось.

Она кивнула, махнула ему рукой и что-то прокричала в ответ, но он не расслышал, а потом помчалась по лужайке, свернула за угол, за маяк, и исчезла из виду.

Внизу, в воде, рыба заглатывала маленького красного краба, который отбивался как-то медленно и лениво, словно и не хотел вырваться на свободу.

0016: Кукушка

Маяк проглядывал сквозь туман, словно зыбкое отражение самого себя; серый холодный пляж, песок шелестел и терся об обшивку лодки, оставленной ими на мелководье. Гребни мелких волн загибались полукругом – эдакий бульон из искаженных вопросительных знаков. Маяк не соответствовал воспоминаниям Кукушки – все стены обгорели, краска облупилась до самого верха, до фонарной комнаты, где лежали изуродованные и потухшие прожекторы. Огонь закоптил и окна на лестничных площадках, и в сочетании с кусками разбитого стекла и разбросанными кругом предметами, талисманами, накопленными людьми за долгие годы, все это превращало маяк в нечто шаманское. Теперь здание могло служить лишь ориентиром для их лодки – простейшая из функций, – а больше было никому не нужно. Маяк превратился в высокий, узкий, населенный призраками редут.

– Сожжен по приказу командира пограничного отряда, – сказала им Грейс. – Сожжен потому, что они не понимали его, а вместе с маяком сгорели и журналы.

Но Кукушка уловила колебание в голосе Грейс, словно та умалчивала о том, что произошло в действительности, умалчивала о резне и обмане, не желала говорить, что именно пришло сюда со стороны моря.

Возможно, она до сих пор пытается как-то систематизировать все это, отделить реальное от воображаемого.

Может быть, журналы все же уцелели, несмотря на произошедшее, может, хотя бы часть их удастся восстановить? Может, если они войдут, поднимутся в фонарную комнату, откроют люк, глянут вниз, то увидят то же, что видела биолог да и она сама много лет тому назад? Что, если отраженный свет этих старых записей озарит их неким новым знанием, внедрится в их сновидения, навеки возьмет их в плен? Или же они найдут там всего лишь груду пепла? Кукушке не слишком хотелось это выяснять.

Близился вечер. Они отплыли с острова рано утром в большой лодке, которую, как оказалось, Грейс прятала вдали от пирса. Биолог больше не появлялась, хотя Контроль окидывал взглядом морские просторы с почти патологической тревогой. Но Кукушка почувствовала бы ее присутствие задолго до того, как они могли оказаться в опасности. Ей не хотелось говорить ему, ради своего же блага, что океаны, через которые проплывает сейчас биолог, куда шире и глубже, нежели то пространство, что им предстояло пересечь на пути к маяку.

Они двинулись к маяку по берегу, выбрав тропинку, где было меньше риска попасть под обстрел снайпера, возможно, засевшего где-то наверху. Грейс считала, что все здесь или погибли, или давным-давно покинули это место, но она могла и ошибаться. Со стороны моря не появлялся никто, будь то призраки или создания из плоти и крови. «Они выходят из моря, все эти твари, такие, как биолог, только менее добрые».

Перевалив через дюны, они безо всяких происшествий добрались до ровной земли у маяка, постояли на краю заросшей сорняками лужайки. Здесь буйно разрослись крапива и кустики черники: еле проходимая преграда для них, зато прекрасное естественное укрытие для птиц, крапивников и воробьев, которые стрелами носились в зарослях, оглашая воздух веселым чириканьем, не соответствующим мрачной обстановке полного запустения. Вездесущие чертополохи взирали на Кукушку своими цветками, похожими на микрофоны – липкие купола, словно созданные для того, чтоб улавливать и передавать звуки, а не распылять свои семена. И еще здесь попахивало гарью.

Выбитая дверь манила зияющей чернотой, а серое небо над головами как-то странно отсвечивало, подрагивало, заставляя Контроля все больше нервничать. Он не мог стоять на месте и не хотел, чтобы Грейс и Кукушка стояли неподвижно. Кукушка видела, как ясность исходит от него, точно нимб из остро заточенных ножей, и гадала: сумеет ли он остаться самим собой ко времени, когда они войдут в башню? Возможно, сумеет, если что-нибудь сверхъестественное не сорвется с этого серого неба.

– Незачем ходить наверх, – сказала Грейс.

– Неужели тебе ни капельки не любопытно?

Грейс восприняла этот вопрос благодушно. Кукушка понимала, что женщина все еще оценивает ее, и никак не могла понять, о чем она думает. Может, Грейс согласилась на эту авантюру, думая, что Кукушка – это действительно секретное оружие? Одно она знала точно: пока Грейс была с ними, ее шансы переговорить с Контролем с глазу на глаз свелись к нулю, что в любом разговоре будут участвовать все трое. Это тревожило ее, потому что Грейс она знала даже хуже, чем Контроля.

– Не хочу туда подниматься, – сказал Контроль. – Не хочу. Я считаю, нам нужно как можно скорее уйти с открытой местности. И как можно скорее добраться до нашей цели.

– По крайней мере, здесь, кажется, никого, – заметила Грейс. – Похоже, что Зона Икс резко сократила вражеские ряды.

Да, это было к лучшему, пусть даже и звучало жестоко. Но взгляд, который бросил на Грейс Контроль, говорил о том, что он еще не избавился от совершенно неуместной здесь сентиментальности, свойства, принадлежавшего другому, внешнему миру.

– Что ж, позвольте мне пополнить эту коллекцию, – сказала Грейс и швырнула островной отчет биолога и журнал в темный провал двери.

Контроль смотрел в эту темноту с таким видом, точно она совершила ужасный поступок, который требовалось исправить. Но Кукушка так не считала. Просто Грейс пыталась освободить их.

«Никогда еще сцена не могла быть столь живой без движущихся по ней душ». Это предложение, прочтенное в колледже, сопровождало биолога после переезда в город и вернулось к Кукушке, когда она стояла на пустой парковке и наблюдала, как белка-летяга бесшумно перемахивает с одного телеграфного столба на другой. В тексте шла речь о городских пейзажах, но биолог прикладывала его к миру природы или, по крайней мере, к тому, что можно было считать дикой местностью, хотя люди изменили мир настолько, что даже Зона Икс не смогла полностью уничтожить все их знаки и символы. Кустарники и деревья, представляющие инвазивные виды, были лишь одной стороной этого явления; другая заключалась в том, что даже еле заметная тропинка, протоптанная человеком в зарослях, меняла топографию местности. «Единственный способ сохранить окружающую среду в ее первозданном виде – это полное отсутствие нашего вмешательства, а для этого нужно, чтобы все мы исчезли». Вывод, который биолог исключила из своей диссертации, но не смогла выгнать из головы, а теперь он пылал в сознании Кукушки и, даже подвергнутый холодному анализу и отчужденный вместе с другими принадлежавшими не ей воспоминаниями, все равно сохранял определенное влияние. Особенно в свете воспоминания о глядящих на нее тысячах глаз.

Они продвигались в глубь континента, и крупные предметы исчезали, открывая глазу мелкие и незабываемые: вот полевой лунь темной полоской пролетает низко над водой; а вот характерный след уже на воде, там, где проплывает мокасиновая змея, или щитомордник. А вон там, подальше, на удивление высокая трава, каскадом, точно волосы, спадающая на землю.

Ее вполне устраивало молчание, но Грейс с Контролем были настроены по-другому.

– Я скучаю по горячему душу, – сказал Контроль. – И по коже, которая не чешется с ног до головы.

– Так вскипяти воды, – сказала Грейс, точно предлагала решение сразу двух проблем. Словно это недовольство Контроля было дурацкой прихотью и он должен был мыслить более высокими категориями.

– Это не одно и то же.

– А я скучаю по крыше Южного предела, – сказала Грейс. – На ней можно было стоять и смотреть на лес.

– Ты ходила на крышу? Как это тебе удавалось?

– Сторож нас пускал. Директора и меня. Мы стояли на крыше и строили разные планы. – В голосе ее проскальзывала ирония.

Кукушка уже успела отметить эту ее тоску, эту невидимую связь с кем-то отсутствующим. Кого ей действительно не хватает? У них слишком мало времени, чтобы тосковать о чем-то или ком-то. Этот разговор был настолько ей неинтересен, что она вновь задумалась о том, что будет делать, если вдруг встретит Слизня. Что, если сама она является «спящим агентом» силы куда более древней, чем Южный предел или Зона Икс? Кому она на самом деле подчиняется: бывшей директрисе? Или ей же, но когда она была девочкой, играющей на черных камнях у маяка? А какому хозяину служил смотритель маяка? Было бы проще, если бы она могла думать о каждом человеке в этом уравнении по отдельности, как о самостоятельной величине, но всё было не так просто.

Возможно, по-настоящему значимым был лишь последний ответ биолога, а все остальное – данью ожиданиям и реакциям, на которые человек запрограммирован изначально? Неким подобием последней отсрочки перед тем, как она сама превратилась в единственно правильный ответ. Все эти новые складки, эти жабры, эти мириады глаз, словом, все, что они видели, имело больше значения, обладало большей жизнеспособностью в данной среде. Возможно, в тайнике маяка скопилось так много журналов именно потому, что люди, один за другим, со временем понимали всю бессмысленность языка, речи. Не только в Зоне Икс, но и вообще, в сравнении с живым мгновением, прикосновением, связью, для которой слова были жалким разочарованием, ибо они не способны выразить ни конечное, ни бесконечное. Зона Икс доказывала это снова и снова, усердно стирая все остальное. В тот самый миг, когда Слизень продолжал писать свое ужасное послание.

Там, на острове, остался без ответа еще один, последний вопрос, и вес его давил на каждого из них, но по-разному. Если сейчас они видели перед собой пейзаж, трансплантированный откуда-то издалека, тогда что же существовало в координатах реальной Зоны Икс, там, на Земле?

Грейс первая выдвинула эту идею – было очевидно, что она не один год размышляла над этой проблемой, которая преследовала ее, угнетала, не давала покоя.

– Мы, – словно издалека донесся до нее ответ Контроля. – Там мы. Мы и есть на Земле. – Хотя он ведь не глуп и должен понимать, что Грейс права.

– Если пройдешь через дверь, попадешь в Зону Икс, – сказала Грейс. – Если перейдешь через границу, попадешь в другое место. А вот какое, неизвестно.

По голосу никак нельзя было определить, терзают ли Грейс сомнения, волнует ли ее то, верят они ей или нет. Чувствовалось, что она страшно устала от вопросов, словно Зона Икс окончательно вымотала ее, и даже неправильный ответ вполне бы ее устроил. Контроль промолчал.

Но Кукушка помнила, что видела в коридоре, ведущем в Зону Икс, весь этот мусор и обломки, мертвые тела, и теперь размышляла над тем, было ли это реальностью или порождением ее разума. Размышляла, что могло пройти через двадцатифутовую дверь, которую описывал Контроль и которая теперь для них потеряна. Что вообще могло пройти через такую дверь? Ее вывод был: ничего, потому что если бы что-то могло, оно уже прошло бы давным-давно.

Озера на болотах отливали такой глубокой чистой синевой в неверном свете дня, что отражения деревьев и кустарников, окаймляющих их берега, казались столь же реальными, как и их укрепившиеся корнями в почве двойники. Под заляпанными грязью подошвами чавкала сырая земля, они оскальзывались на корнях растений, и пахло здесь сладко, словно хрустящим сеном. Контроль несколько раз терял равновесие и хватался за Кукушку, едва не утягивая ее за собой.

Откуда-то спереди вдруг потянуло гарью, а потом что-то пронеслось по небу, сплошь затянутому облаками – что именно, они не разглядели, – и Кукушка ничуть не удивилась.

0017: Директриса

Однажды весенним днем в Южном пределе ты сделала перерыв в работе, вышла прогуляться по двору, выстланному плиткой, целиком погруженная в свои мысли, и вдруг увидела нечто странное на берегу заболоченного озера. У самой кромки черной воды виднеется человек. Он сидит на корточках, сгорбившись, невидимые для тебя руки заняты каким-то загадочным делом. Твоя первая мысль – вызвать охрану, но потом ты узнаешь хрупкую фигуру, хохолок черных волос. Это Уитби, в коричневом блейзере, темно-синих слаксах и легких туфлях.

Уитби играет в грязи. Промывает что-то? Душит кого-то? Он настолько сконцентрирован на своем занятии, что даже издали заметно – челок занят делом, требующим ювелирной точности и внимания.

Инстинкт подсказывает тебе: тише, подходи как можно медленнее, не наступи на ветку или опавшие листья. Уитби достаточно настрадался в прошлом, был напуган самим этим прошлым, и ты можешь его спугнуть, если подойдешь быстро и сразу. Ты уже на полпути, когда он оборачивается, давая понять, что заметил тебя, и вновь возвращается к своему занятию, а ты быстро подходишь к нему.

Деревья, как всегда, выглядят печально, согнулись над водой, точно сгорбленные священники с длинными бородами из мха. Или, как менее уважительно говорит Грейс, «выстроились в ряд, точно старые потрепанные наркоманы». Вода гладкая, как зеркало, слегка подернута рябью только в том месте, где возится Уитби, и когда ты подходишь и наклоняешься у него над плечом, видишь свое отражение, искаженное этими кругами и водянисто-серыми отблесками света.

Уитби промывает в воде маленькую коричневую мышь.

Он держит животное осторожно, но крепко, сжимает между большим и указательным пальцами левой руки, вверху торчат головка и передние лапки мыши, чуть ниже, вдоль его ладони, видны бледное брюшко, задние лапки и хвост. Мышь то ли загипнотизирована, то ли по какой-то другой причине ведет себя на удивление спокойно, пока Уитби зачерпывает воду правой рукой и осторожно выливает на мышь, потом протирает влажным мизинцем шерсть на брюшке, бока, щечки с усиками и верхнюю часть головы.

Через левое плечо у Уитби перекинуто маленькое белое полотенце; на нем монограмма в виде большой прописной буквы «У», вышитая золотыми нитками. Принес из дома? Вот он снимает его и, используя один уголок, бережно протирает голову мыши, ее крохотные черные глазки смотрят куда-то вдаль. Уитби проявляет просто удивительную осторожность, даже нежность, продолжает протирать лапку с розовыми коготками, сначала одну, затем – другую, после этого переходит к задним лапкам и тонкому хвосту. Руки у Уитби такие маленькие и бледные, что в голову приходит совершенно абсурдная, но трогательная мысль: уж не родственники ли они?

Прошло три месяца с тех пор, как скончался от рака последний член последней, одиннадцатой экспедиции, шесть недель с тех пор, как его тело эксгумировали. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как ты перешла границу вместе с Уитби. За последние семь-восемь месяцев тебе начало казаться, что Уитби постепенно поправляется, приходит в себя – реже просит о переводе, активнее участвует в совещаниях, у него снова пробудился интерес к работе о «комбинированных теориях», которую он теперь называет «Тезисы о терруаре» и которая подразумевает подход к «постижению экосистем», основанный на последних достижениях виноделия. Он усердно исполняет свои обязанности на работе, его поведение не выходит за рамки обычной эксцентричности. Даже Чейни, пусть и ворчливо, но признает это, и тебя не слишком волнует тот факт, что он все чаще пытается использовать Уитби против тебя же. Ты также не слишком задумываешься о причинах, заставивших Уитби вновь приблизиться к центру событий.

– Что это у тебя тут, а, Уитби? – внезапно и резко нарушаешь ты молчание. Что бы ты сейчас ни сказала, это будет похоже на взрослого, отчитывающего ребенка, но Уитби сам поставил тебя в такое положение.

Уитби перестает мыть и вытирать мышь, перебрасывает полотенце через левое плечо, смотрит на зверька, рассматривает внимательно, проверяя, не осталось ли где пятнышка грязи.

– Мышь, – отвечает он таким тоном, словно ты и сама должна все понимать.

– И где же ты ее нашел?

– Не ее, а его. Нашел его на чердаке. – С упреком в голосе и одновременно с вызовом отвечает он.

– О… В доме? – Значит, он принес физическое воплощение безопасности дома на работу, во враждебную среду. Ты пытаешься подавить в себе психолога, не слишком углубляться в анализ, но сделать это трудно.

– На чердаке.

– А зачем принес сюда?

– Чтобы отмыть.

Тебе не хочется, чтобы этот разговор превратился в допрос, но, похоже, это уже произошло. Хорошо это или плохо для выздоровления Уитби? Нет никаких прямых указаний на тему того, можно ли держать в доме мышь или мыть ее, и о том, делает ли это человека непригодным для выполнения рабочих обязанностей.

– А в доме нельзя было помыть?

Уитби отводит взгляд, избегает смотреть тебе прямо в глаза. Ты все еще склоняешься над ним. Он по-прежнему сидит на корточках.

– Там вода зараженная.

– Зараженная? – Вот уж интересное определение. – Но ведь ты ей пользуешься, разве нет?

– Да, пользуюсь… – Он немного смягчился, успокоился, видно, понял: теперь ты не боишься, что он случайно задушит мышь. – Просто подумал, что ему будет приятно выйти на свежий воздух. Денек выдался славный.

Перевод: Уитби нуждается в перерыве. Вот ты же вышла на перерыв, прогуляться во дворе по плиткам.

– А как его зовут?

– У него нет имени.

– Нет имени?

– Нет.

Это беспокоит тебя куда больше, чем омовение мышонка, но тебе становится неловко, и ты не в силах подобрать нужные слова.

– А что, очень даже симпатичная мышка. – Звучит глупо, ты это понимаешь, но больше на ум ничего не идет.

– Не говори со мной, как со слабоумным, – бурчит он. – Я отдаю себе отчет, что это выглядит странно. Но вспомни, что ты сама проделывала, чтобы избавиться от стресса.

Ты переходила границу с этим человеком. Ты пожертвовала его психическим здоровьем, принесла его на алтарь своему ненасытному воображению, любопытству, своим амбициям. Он не заслуживает еще и столь высокомерно снисходительного отношения.

– Извини. – Ты осторожно присаживаешься рядом с ним на кучу листвы и высохшей грязи. Сказать по правде, тебе совсем не хочется возвращаться в помещение, да и Уитби, похоже, тоже. – Единственное, чем могу оправдаться, так это долгим и трудным днем. Хотя он только начался.

– Да ладно, все нормально, – произносит Уитби после паузы и снова принимается мыть и чистить мышь. А потом добавляет: – Он у меня вот уже недель пять. До этого в детстве были кошка и собака, но с тех пор никаких домашних питомцев.

Ты пытаешься представить, как выглядит дом Уитби, но подводит воображение. Единственное, что представляешь, – это бесконечное белое пространство, белую модерновую мебель и в дальнем углу единственное темное пятно, экран компьютера. А это, по всей видимости, означает, что на самом деле дом у Уитби роскошный, насыщенный яркими красками, по-декадентски совмещающий все эпохи и стили.

– Растение зацвело, – вдруг говорит Уитби, прерывая ход твоих мыслей.

Сначала эти слова кажутся бессмыслицей. Но потом до тебя доходит их значение и ты выпрямляешься.

Уитби косится на тебя.

– Спешить больше некуда. Всё уже кончено.

Ты с трудом подавляешь желание вскочить, схватить Уитби за руку и потащить его в здание – пусть покажет, что значит «спешить больше некуда».

– Объясни, – говоришь ты с нажимом и в то же время осторожно, словно держишь в ладони яйцо, готовое лопнуть. – Все по порядку.

– Это случилось среди ночи. Прошлой ночью, – говорит он. – Все остальные уже ушли. А сам я иногда засиживаюсь за работой допоздна, ну и мне нравится проводить время в хранилище. – Он отворачивается, словно ты приготовилась задать ему вопрос, затем продолжает: – Мне просто нравится там, и все. Действует успокаивающе.

– И?

– И вот прошлой ночью я вошел, просто решил проверить, как там растение, – небрежным тоном продолжает он, словно проверял растение постоянно, – смотрю, а там цветок. Растение расцвело. Но теперь все исчезло. Все произошло как-то очень быстро.

Самое главное теперь – это сохранять спокойствие. И еще – заставить Уитби говорить. Сделать так, чтобы он был спокоен и отвечал на все твои вопросы.

– Насколько быстро?

– Где-то за час. Если бы знал, что цветок начнет разлагаться, позвал бы кого-нибудь.

– А как он выглядел, этот цветок?

– Обычный цветок, семь или восемь лепестков. Таких полупрозрачных, почти белых.

– Ты хоть сфотографировал? Или снял на видео?

– Нет, – отвечает он. – Я думал, он простоит еще какое-то время. И никому не сказал, потому что его все равно больше нет. – Или потому, что, раз нет никаких свидетельств, это послужит свидетельством против него, станет лишним доказательством, что он не в своем уме, не пригоден для работы – и это как раз в тот момент, когда репутация его начала восстанавливаться.

– Что ты делал дальше?

Он пожал плечами. Мышь нервно задергала хвостиком, когда он переложил ее в правую руку.

– Я назначил очистку и обеззараживание помещения. Просто на всякий случай. Ну а потом ушел.

– Ты все это время был в костюме химзащиты?

– Да. Конечно. Само собой.

– И приборы не зафиксировали ничего необычного?

– Нет, ничего необычного. Я проверял.

– Ничего больше ты мне сказать не хочешь? – К примеру, о возможной связи между теми фактами, что цветок расцвел и на следующий же день Уитби вышел купать свою мышь.

– Ничего, кроме того, что ты уже знаешь.

И снова намек на некую дерзость – то, как он поднял глаза, и взгляд его сказал тебе, что он снова думает о путешествии в Зону Икс, о том, чем ни с кем не может поделиться, и это делает его неблагонадежным в глазах остальных сотрудников. Как оценивать галлюцинации, если они могут оказаться реальностью? Что делать, если для паранойи есть хорошие основания? И ты вспоминаешь, как сразу после того, как вы вернулись, Уитби задумчиво бормотал себе под нос с потерянным видом: «Сперва они нас не замечали. А потом постепенно начали к нам присматриваться… все потому, что мы просто не могли остановиться».

Ты поднимаешься на ноги, смотришь на Уитби сверху вниз и говоришь:

– Составь мне подробнейший отчет о растении, только для меня. И еще, Уитби, не советую таскать эту мышь в здание. Служба безопасности рано или поздно заметит. Держи ее дома.

Теперь и Уитби, и мышь смотрят на тебя снизу вверх, и понять, о чем думает человек, куда сложнее, чем прочесть намерения животного, которому хочется просто высвободиться из пальцев Уитби и убежать по своим делам.

– Я держу его на чердаке, – снова говорит Уитби.

– Вот это правильно.

Вернувшись в здание, ты идешь в хранилище, надев защитный костюм, чтобы не заразить окружающую среду и не заразиться от нее. Находишь растение, на котором красуется поддельная бирка, относящая его к трофеям первой восьмой экспедиции. Ты осматриваешь растение и все вокруг него, даже пол, ищешь хоть какие-то следы, оставшиеся от засохшего цветка. И не находишь ничего, кроме крохотного темного комочка, который впоследствии, после проведенных анализов, оказывается сосновой смолой от какого-то другого образца, прежде стоявшего на этом месте.

Ты изучаешь результаты этих анализов у себя в кабинете и начинаешь сомневаться. Может, растение расцвело лишь в воображении Уитби, а если так, то что это означает? Ты долго ломаешь над этим голову, потом делаешь зарубку в памяти – мешают совещания и встречи, бесконечные телефонные звонки и миллион каких-то других мелких, но срочных дел. Еще ты подумываешь, стоит ли спрашивать Уитби, не приносил ли он в хранилище мышь. И главное: ты помещаешь бессмертное растение под круглосуточное наблюдение, что вызывает недоумение у Чейни и Грейс.

Уитби просто нужна компания. Кто-то, кто не станет судить или допрашивать его, некое существо, которое от него зависит. И пока Уитби держит это существо у себя дома, на чердаке, ты никому не станешь говорить об этом нарушении, признавая, Уитби привязан к тебе так же, как ты сама к Лаури.

Неделю спустя ты играешь с Риелтором и ветераном в пул во время очередного похода в бар «Звездные дорожки» и слушаешь рассказ Риелтора о парочке сквоттеров, самовольно вселившихся в образцовый дом и отказывающихся сообщать свои имена. Это заставляет тебя снова задуматься, почему Уитби не дал имени своей мышке. Словно соблюдал протокол, разработанный Южным пределом для экспедиций.

– Они решили, что если я не буду знать их имен, то не смогу вызвать полицию. Выглядывали на улицу через занавески, точно какие-то привидения. Они были невероятно жалкими, мне даже не хотелось их выпроваживать, но я должна продавать дома, у меня же не благотворительность. Нет, я делаю взносы в благотворительные организации, это само собой, но это совсем другая история. И вообще, для кого существуют приюты? А если бы я позволила им остаться там, другие бездомные могли последовать их примеру. Потом приехала полиция, и выяснилось, что на них уже заведено одно дело, так что решение я приняла правильное.

Вернувшись в свой кабинет в Южном пределе, ты обнаруживаешь на своем письменном столе файлы кандидатов на двенадцатую экспедицию. И на самом верху – папка с материалами на самого многообещающего, на твой взгляд, из них: биолога-социопата, чей муж побывал в последней, одиннадцатой экспедиции.

0018: Смотритель маяка

Укрепил маяк. Работал над (далее неразборчиво). Кое-что починил. И ввергнут их в печь огненную, там будет плач и скрежет зубов. Проснулся на рассвете от крика кроншнепа, еще услышал уханье филина, лай лисиц. Отошел от маяка совсем недалеко, стоял тихо и неподвижно, и тут из кустов высунулся медвежонок, стал озираться по сторонам, любопытный, точно малое дитя. И возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника, ибо нет греха ни во тьме, ни в свете, которого семена мертвецов не смогли бы простить.

Ко времени когда Саул добрался до деревенского бара, народу там было полно, и все предвкушали выступление местной группы под названием «Локоть обезьяны». На причале с великолепным видом на темнеющий океан было пусто – слишком холодно и ветрено, – и он поспешил войти в бар. Со времени той истории с галлюцинациями на пляже он с каждым днем чувствовал себя все лучше, к тому же никто из членов «Бригады легковесов» больше не появлялся и не мучил его. Температура не повышалась, головные боли тоже пропали вместе с желанием грузить Чарли своими проблемами. Уже три ночи ему ничего не снилось. Даже слух почему-то стал гораздо лучше, он чувствовал себя так, словно весь организм получил хорошую встряску – энергия так и переполняла. Так что все вроде бы было в норме, беспокоиться не о чем. Единственное, чего ему не хватало, – так это знакомого вида Глории, бегущей по пляжу к маяку, или карабкающейся по камням, или слоняющейся у сарая.

Чарли обещал ему встретиться в баре, заскочить ненадолго перед тем, как отправиться на ночную рыбалку; днем он отсыпался у себя дома и на маяк не заглядывал. Сказал, что совсем замотался, все утро провел в Бликерсвилле, делая закупки для выхода в море, потом помогал ребятам готовить приманку, чистить и чинить сети. Несмотря на плотный график, он, похоже, радовался возможности заработать толику денег, но последние несколько дней они с Саулом почти не виделись.

Старина Джим с красной физиономией, похожей на бекон, и пушистыми седыми бакенбардами дал команду – и старое шаткое пианино с поднятой крышкой отодвинули в дальний угол главного зала. И теперь вокруг него разогревалась группа «Локоть обезьяны», настраивали инструменты – нестройное звучание скрипки, аккордеона, электрогитары и тамбурина. Пианино, которое вытащили из моря, успели привести в божеский вид, и оно предстало во всей прежней своей красе – даже жемчужная инкрустация на крышке сохранилась. Но вот со звучанием были проблемы, клавиши издавали хриплые металлические звуки, некоторые из них западали, «давали осадку», по выражению Старины Джима.

В зале висел уютный густой запах сигаретного дыма и жирной жареной рыбы, и откуда-то исподтишка прокрадывался еще один запах – слишком сладкого меда. Устрицы свежие, только что пойманные, пиво, которое доставали из холодильника, дешевое. Зайдя сюда, Саул быстро забывал обо всех недостатках заведения. Здесь его всегда встречали приветливыми, пусть и грубоватыми возгласами. Считали, что благодаря его молитвам ни один инспектор никогда специально не приедет и не заглянет на маленькую кухню, не выйдет и не посмотрит, что там готовится на гриле у заднего входа, к которому в неиссякаемой надежде слетались крикливые чайки.

Чарли уже был там, сидел за маленьким круглым столиком на двоих у стены напротив пианино. Саул начал проталкиваться к нему через толпу – в баре собралось человек шестьдесят, не меньше, настоящий аншлаг по местным меркам. Подошел, сжал плечо Чарли и уселся.

– Привет, морячок, – произнес Саул таким развязным тоном, что и без того заезженная фраза прозвучала совсем глупо.

– Смотрю, настроение у парнишки улучшилось, – ответил Чарли и тут же осекся. – То есть я хотел сказать…

– Сам ты парнишка, – дружелюбно огрызнулся Саул. – Нет, я понял, о чем ты. Так оно и есть. Чувствую себя гораздо лучше. – Первое свидетельство того, что Чарли все же беспокоило его недомогание, и от этого он стал ему еще ближе и дороже. Ведь тот ни разу не пожаловался, выслушивая все эти стоны Саула о летаргии и симптомах, лишь пытался помочь. Возможно, им удастся возобновить прежние отношения, после того как закончится ночная рыбалка Чарли.

– Что ж, отлично, отлично, – сказал Чарли, заулыбавшись и оглядевшись по сторонам с некоторой робостью, которая нападала на него в людных местах.

– Ну а как вчерашний улов? – Чарли уже говорил что-то на тему того, что улов был неплох, но особо распространяться не стал.

– Лучший за весь сезон, – сказал Чарли, просияв. – И скатов полным-полно, и камбалы. И кефаль попалась, и черный морской окунь.

Чарли платили фиксированную сумму за каждый час работы, и еще премию, если весь улов превышал норму.

– Попалось что-нибудь странное? – Саул каждый раз задавал этот вопрос. Ему нравилось выслушивать истории о разных необычных морских созданиях. А позже, размышляя о том, что рассказал ему Генри, он стал еще больше интересоваться этим вопросом.

– Да, парочка диковин попалась. Но мы тут же выбросили их за борт, уж больно уродливые. Какая-то чудна́я рыба и морской гад, похожий на пиявку, насосавшуюся крови.

– Ну и правильно, что выбросили.

– А знаешь, ты и правда выглядишь куда как лучше. На маяке все спокойно? – Тем самым Чарли хотел сказать: «Что ты имел в виду, когда сказал по телефону, что у тебя в последнее время не слишком весело».

Саул уж собрался было поведать ему историю о последнем столкновении с Генри и другими членами «Бригады легковесов», но тут звуки пианино смолкли, поднялся Старина Джим и представил группу «Локоть обезьяны», хотя все присутствующие и так прекрасно знали этих ребят. Оркестрантов звали Сади Даукинс, Бетси Пипайн, в их число затесался и волонтер, помощник Саула Брэд. Каждый из них время от времени подрабатывал в деревенском баре. Труди, мать Глории, была почетным гостем и играла на тамбурине. Когда-нибудь придет черед и его, Саула.

И вот ансамбль заиграл какую-то грустную и тягучую мелодию и запел о щедротах моря, двоих невезучих возлюбленных и каком-то трагическом холме над тайным входом в пещеру. Словом, все как обычно, но не слишком похоже на хоровую матросскую песню, скорее, как выразился Чарли, на «вывалявшихся в песке хиппи с моря», которые популяризировали некую странную смесь рока и фолка. Но Саулу понравилось, пусть даже Брэд все время немного переигрывал. А вот Чарли – нет, он смотрел в свой бокал, поджав губы, а затем выразительно закатил глаза и искоса взглянул на Саула, пока тот одобрительно покачивал головой в такт музыке. Нет, конечно, это были не великие исполнители, но ребята старались, и для любого выступления требуется мужество. Он вспомнил, как самого его иногда тошнило перед проповедью, – должно быть, подумал он теперь, то был знак свыше. В худшие времена, перед тем как выйти к пастве, Саул делал несколько отжиманий и прыжков с взмахами рук, чтобы вместе с по́том выдавить страх перед выступлением.

Чарли наклонился к нему, Саул тоже подался вперед. И Чарли зашептал ему на ухо:

– Знаешь о пожаре на острове?

– А что?

– Один мой приятель был там в тот день, рыбачил поблизости и видел костры. Люди часами жгли какие-то бумаги, ну, как ты и говорил. Но когда он вернулся, увидел, как они загружают в моторки кучу каких-то коробок. И знаешь, куда эти лодки затем направились?

– В открытое море?

– Нет, на запад. Стали огибать берег.

– Интересно… – К западу от острова Невезения, помимо кишащих москитами заводей, находились лишь два небольших городка да военная база.

Саул откинулся на спинку стула и уставился на Чарли, а тот молча кивнул ему с видом – дескать, «я же тебе говорил», хотя Саул не понял, что тот имел в виду. Говорил, что это необычные люди? Говорил, что у них дурные намерения?

Вторая мелодия прозвучала в более традиционном фолк-стиле, тоже очень медленная и тягучая песня, еле плетущаяся от тяжести почти двух веков исполнения и интерпретаций. Третьим номером оказалась разухабистая и довольно глупая песенка. На этот раз – о крабе, который потерял свой панцирь и теперь путешествует по всему миру в ее поисках. Несколько пар пустились в пляс. Его приход был не из тех, где запрещалось танцевать или предаваться другим «мирским радостям», но сам он их прежде не знал. Танцы были тайной мечтой Саула, казалось, что, если он научится, ему страшно понравится это занятие, но он отказывал себе в этом занятии, убеждая себя, что «теперь уже все равно поздно». Чарли в любом случае ни за что не станет танцевать, даже в приватной обстановке.

Во время короткого перерыва к ним подошла Сади. Летом она обычно подрабатывала в Хедли, в баре, и всегда рассказывала разные забавные истории о тамошних завсегдатаях, которые частенько приходили с реки пьяные, «как скунсы-вонючки». И Труди тоже подошла к их столику, и они поболтали немного, хотя она не слишком распространялась о Глории, а Саул так и не решился спросить. В основном она говорила об отце девочки, и Саул уловил, что папаша с дочкой благополучно добрались до дома. У них все хорошо.

А потом они слушали музыку и в короткие перерывы между песнями болтали или заказывали еще по пиву. Оглядывая помещение, Саул высматривал знакомые лица, людей, которых он знал, людей, которые могли кивнуть ему в знак приветствия, и внезапно ощутил, что это не он наблюдает, что наблюдают за ним. Он приписал это ощущение остаточным симптомам своего недомогания или же шутливым заигрываниям Чарли. Но затем сквозь смутное мелькание тел, нарастающий шум болтовни, неистово громкие звуки музыки он разглядел в дальнем конце, у двери, до отвращения знакомую фигуру.

Генри.

Тот стоял совершенно неподвижно, даже без бокала в руке, и наблюдал. На Генри была его нелепая шелковая рубашка и вычурные слаксы, все тщательно выглажено, и тем не менее он, как ни странно, почти сливался в этом наряде со стеной, совершенно не выделяясь из толпы. Кажется, никто, кроме Саула, его не замечал. Непонятно почему, но больше всего Саула удивлял тот факт, что рядом с Генри не было видно Сьюзен. Он с трудом подавил искушение обернуться к Чарли и указать ему на Генри. «Вот он, тот самый человек, который вломился на маяк несколько дней назад».

Чем дольше Саул смотрел на Генри, тем темнее становилось в углах помещения, тем сильнее становился тошнотворный запах пота, а люди вокруг Генри превращались во все более неясные фигуры – расплывчатые, почти неразличимые, незнакомые силуэты – Генри словно притягивал к себе весь свет.

На Саула волной нахлынуло странное головокружение, словно прямо под ним разверзлась огромная пропасть, а сам он завис над ней – того и гляди рухнет вниз. А потом разом вернулись все прежние симптомы, которые, как он надеялся, ушли насовсем. Оказалось, что они лишь затаились, чтобы теперь напасть на него. В голове неслась комета, разбрасывая языки пламени, обдавая огнем спину.

Музыканты тем временем продолжали играть где-то в темноте, и постепенно все звуки слились в страшно медленную мелодию, а потом, когда всё начало исчезать, улетучиваться в виде темной поблескивающей спирали, прежде чем испарилось всё, кроме Генри, Саул ухватился за край стола обеими руками и отвернулся.

И тут же вернулся шум оживленных разговоров, и свет тоже вернулся, и музыка зазвучала уже нормально, и Чарли говорил с ним так, словно не случилось ровным счетом ничего. А Саул испытал такое огромное чувство облегчения, что сердце забилось как бешеное и, казалось, он вот-вот потеряет сознание.

Затем, немного придя в себя, он осторожно покосился в ту сторону, где стоял Генри, и увидел, что тот исчез, а на его месте стоит какой-то другой человек. Человек, незнакомый Саулу, робко приподнял кружку с пивом в неуклюжем салюте, заметив, что смотритель маяка долго и пристально на него смотрит.

– Слышал, что я сказал? – громко, стараясь перекричать музыкантов, спросил Чарли. – Ты в порядке? – Он протянул руку, дотронулся до запястья Саула – этот жест означал, что он обеспокоен, что его друг ведет себя странно. Саул улыбнулся и кивнул.

Песня закончилась и Чарли спросил:

– Ну не из-за этой же ерунды о лодках и острове, верно? Я не хотел расстраивать тебя.

– Нет, конечно, нет. Ничего подобного. Я в полном порядке. – Он был растроган, Чарли не часто проявлял такое внимание и заботу. Они словно поменялись ролями.

– Но ты скажи мне, если вдруг опять почувствуешь себя плохо.

– Конечно, скажу. – Он отвечал полуправдами, все еще пытаясь как-то осмыслить, проанализировать то, что только что испытал. А потом добавил уже серьезно, словно озаренный неким предчувствием: – Знаешь, Чарли, мне неприятно это говорить, но тебе лучше уйти. Прямо сейчас, иначе будет слишком поздно.

Чарли отреагировал спокойно, даже уже привстал со стула – в любом случае музыка ему не нравилась.

– Ладно, тогда увидимся завтра, – сказал он, подмигнул Саулу и бросил на него последний прощальный взгляд, который никак нельзя было назвать совсем уж невинным.

Почему-то в этот момент Чарли, надевающий куртку, показался Саулу каким-то особенно прекрасным. И он крепко прижал Чарли к себе прежде, чем тот отошел. Ощутил вес этого мужчины в его объятиях. Грубость небритой щеки Чарли, которая ему так нравилась. Терпкий и утешительный привкус его губ на щеке. Он прижимал его к себе на секунду-другую дольше, словно пытался запомнить, сохранить все это, точно он, Чарли, был его последним оплотом, защитой от того, что только что произошло. А потом – слишком скоро – Чарли ушел. Вышел из двери в ночь и направился к своей лодке.

0019: Контроль

Вместо звезд и луны небо было полно носящихся туда-сюда белых кроликов – и Контроль понимал, что это неправильно, какой-то частью своего воспаленного разума – той, что из последних сил противостояла пытливой ясности. Может, это правда были белые кролики? Или пограничники? Или просто темные смазанные пятна там, где что-то двигалось, как на фотонегативах, потому что его зрение отказывалось воспринимать то, что движется? Потому что биологу удалось открыть в нем нечто такое, от чего он теперь порой мысленно возвращался к фантасмагорическому искусству, которое видел в Южном пределе, в странной комнате Уитби, а затем – к его теории о том, что пересечь границу значило войти в некое чистилище, где можно найти все давно потерянные и забытые вещи: всех кроликов, которых толпой загнали в невидимый барьер, каждый корабль и грузовик, исчезнувший в ту ночь, когда возникла Зона Икс. Всех, кто не вернулся из экспедиций. Мысль о всепожирающей бездне. Но в журнале биолога было детально описано свечение, исходящее из какого-то места под Слизнем. Куда он вел, этот свет?

Он старался отобрать из этих разрозненных обрывков нечто разумное, возможно, даже достойное, почетное. Сделать выбор, с которым бы согласился даже его отец; о матери он больше не желал даже вспоминать, а тем более ориентироваться на то, что она подумала бы.

Может, я просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Жить в Хедли, в маленьком домике на холме, с котом Чоризо и писклявыми летучими мышами по ночам, недалеко от того места, где вырос, пусть даже теперь оно страшно далеко.

– Грейс, это бы ничего не изменило.

Они заночевали у сосны, во мху и влажной траве, меньше чем в миле от топографической аномалии, и финальный подход предстоял утром.

– А что изменило бы?

Она ответила мягко, даже, пожалуй, нежно. И от этого он особенно остро ощутил охватившее его отчаяние. Он все еще видел множество глаз биолога, которые превратились в звезды, а потом – в скачущие белые огоньки. А те, в свою очередь, превратились в шахматную доску, на которой застыл последний ход его отца. На которой Контролю теперь предстояло сделать свой последний ход.

– Если бы ты все мне рассказала. Еще тогда, в Южном пределе.

– Нет. Вот это бы точно не изменило ничего.

Кукушка спала рядом с ним, и это помогало ему окончательно не впасть в отчаяние. Она лежала на боку, крепко прижавшись к его спине и обхватив обеими руками, словно охраняла. Он чувствовал себя в безопасности, и в этот момент любил ее еще больше, за то, что она позволила себе это сейчас, когда в этом становилось все меньше и меньше смысла. Может быть даже, смысла в этом не было уже никакого.

Ночь выдалась холодной, темной, вокруг столпились какие-то создания, глазели на них, темные силуэты их были тихи и неподвижны. Но он решил не обращать на них внимания.

Теперь он с особой отчетливостью вспоминал слова своего отца, понимая, что тот был прав. Отец говорил: «Если не знаешь своих страстей, это смущает мысль, но не сердце». Тогда, напортачив на задании, он мог говорить об этом с отцом только загадками и так и не рассказал ему всей правды. «Иногда нужно понять, что пора оставить то, что делаешь, и идти дальше – хотя бы ради других».

Идти дальше. От слов этих веяло холодом. Что же он должен делать дальше? И какова его истинная страсть? Он не знал ответа ни на один из этих вопросов, знал только, что его успокаивают сосновые иглы, слегка царапающие лицо, и еще сонный влажный запах земли с привкусом дымка.

Настало утро, а он все лежал в объятиях Кукушки до тех пор, пока она не заворочалась, а потом резко отодвинулась от него, и было в этом движении нечто финальное, бесповоротное. Горизонт над тростниковыми зарослями, бесконечными болотами и грязью начал озаряться алым, словно там разгорался пожар, а в голове у него звучал треск, который мог быть выстрелами или просто далеким воспоминанием.

Синяя цапля в устье реки выхватывала из воды то жабу, то мелкую рыбешку, высоко в небе плыл в восходящих потоках теплого воздуха черный стервятник. Из островков деревьев доносился гомон птиц. А позади, на горизонте, виднелся маяк, должно быть, его всегда было видно, несмотря на сгустившийся к рассвету туман – местами легкий и почти прозрачный, местами лежащий толстыми плотными слоями, точно некая естественная защита против этого пейзажа – испытание и одновременно благословение свыше. Кукушка была наделена даром любоваться всем этим, и он заразился тем же даром – видимо, от ее прикосновений.

Но тут вмешался мир неестественный, как всегда, пока существовали воля и цель, и ему вдруг стало противно. Кукушка и Грейс спорили о том, что делать, если они вдруг наткнутся на останки бойцов пограничных войск. Спорили, что делать, когда доберутся до башни.

– Мы с тобой можем спуститься, – говорила Грейс, – а Контроль останется охранять вход.

Его последний пост, последнее и невыполнимое задание.

– Нет, я спущусь одна, – сказала Кукушка, – а вы оба останетесь наверху сторожить вход.

– Но это противоречит протоколам экспедиции, – возразила Грейс.

– Решила вспомнить о них теперь? Здесь?

– А что еще остается? – сказала Грейс.

– Я иду одна, – твердо сказала Кукушка, и Грейс на сей раз промолчала.

Тактика не стратегия. Ему вспомнилась одна из любимых фраз. Она была теперь бесполезна, как и все другие, словно абсурдно громоздкая рама старомодного велосипеда.

Он то и дело поглядывал на тусклое небо, точно ждал, что облака рассеются, выплывет вся правда, раскроет их истинное положение. Но вся эта убедительная мимикрия оставалась на месте. Что, если биолог ошибалась? Что, если она делала эти свои записи уже в состоянии тихого помешательства? И лишь потом превратилась в монстра? Что тогда?

Они свернули лагерь, потом под жиденьким покровом деревьев исследовали болото, его заводи, осмотрели берега реки. Теперь дым поднимался под углом в шестьдесят градусов, добавлял серебристого пепла к туману, отчего он только сгущался, становясь почти непроницаемым. В небе исчезли последние голубые прогалины, что только акцентировало неровную огненную линию на горизонте: волны оранжевого пламени поднимались над центрами цвета расплавленного золота. Под этой огненной линией Контроль различил темно-зеленую полосу растительности, а еще ниже, почти у самой воды, – густые заросли бежево-желто-зеленых тростников.

Оловянная гладь воды отражала языки пламени, столбы дыма, а также тростниковые заросли. И еще – сам остров, в верхней точке которого величественно высились дубы и пальмы, и светлые их стволы застилали клочья тумана.

А потом вдруг послышались крики, возгласы и звуки стрельбы – показалось, что огонь ведется слишком близко, с острова среди деревьев, а может быть, это снова было что-то, что Лаури внедрил ему в голову. Контроль не сводил глаз с отражения, там в перевернутом виде мелькали фигурки мужчин и женщин в военных формах, атаковали друг друга, а над головой небо словно прошило нечто невероятное, изогнутая рябь на воде. С такого расстояния, искаженное, все это выглядело не так резко, не так живо. Там, в отражении, это можно было вытерпеть.

– Их больше здесь нет, – проговорил Контроль.

Да, действительно, они целиком переместились в отражение на воде, где сейчас плыл аллигатор. Молниеносно пронеслись сквозь кроны деревьев и исчезли в мгновение ока.

Отряд продолжал двигаться вперед, Контроль чувствовал, что болен, но теперь и знать не хотел, чем именно, Грейс шла прихрамывая, а Кукушка была погружена в свои мысли.

Поделать они уже ничего не могли, да в этом и не было нужды. Их тропа шла прямо мимо огня.

В воображении Контроля вход в топографическую аномалию должен был быть огромным – возможно, на его воображение повлияли циклопические размеры чудовища, в которое превратилась биолог. Он представлял себе что-то вроде исполинского перевернутого вверх дном зиккурата[14]. Но нет, он оказался вполне обычным – круглым, чуть больше шестидесяти футов в диаметре, и расположен был на небольшой вырубке. Вход был открыт для них, как и для многих других. И никаких солдат вокруг, и ничего сверхъестественного, кроме самой этой штуки.

На пороге он сообщил им, что будет дальше. В голосе его сохранилась лишь тень, лишь слабый намек на властность, характерную для директора Южного предела, но прозвучал он достаточно убедительно.

– Грейс, ты останешься наверху, будешь охранять подступы с оружием. Здесь существует целый ряд опасностей, и мы не хотим угодить в ловушку. Кукушка, ты пойдешь со мной, будешь вести. Я пойду за тобой на некотором расстоянии. Грейс, если мы не появимся через три часа – максимальное время, зафиксированное предыдущими экспедициями, – ты освобождаешься от всякой за нас ответственности.

Потому что если существует мир, в который можно вернуться, выжить должен тот, кому есть для чего возвращаться.

Они удивленно смотрели на него. Смотрели, и он подумал, что сейчас начнутся споры и возражения, они отвергнут его план, и тогда все пропало. Он останется здесь, наверху, и никогда не увидит свет.

Но момент этот так и не настал, и он испытал невероятное облегчение, увидев, что Грейс коротко кивнула, а потом посоветовала ему быть осторожнее – совершенно никчемный совет, он и сам все понимал.

Кукушка подошла к самому краю, и на лице ее застыло какое-то странное выражение. Там, внизу, ее ждал опыт, в точности повторяющий то, что пережила перед раздвоением биолог, и он понимал, что не сможет защитить ее от этого.

– Что бы там ни творилось у тебя в голове, цепляйся за эти мысли, – сказала Грейс. – Потому что когда ты спустишься вниз, от них может ничего не остаться.

Что же творилось у него в голове и как это может повлиять на исход дела? Ведь Контроль не ставил перед собой цели добраться до Слизня. Его прежде всего интересовало то, что может таиться внутри наполняющей его ясности.

Они спустились в башню.

0020: Директриса

Бесполезный отчет Уитби о цветении растения оказался у тебя на столе как раз перед тем, как тебе надо было идти на очередное собеседование биолога перед экспедицией. Число кандидатов в двенадцатую экспедицию уже сократилось до десяти человек, и ты вместе с Грейс, и ты вместе с Лаури стараетесь протолкнуть своих фаворитов, в то время как члены научного отдела интриговали исподтишка, и каждый по очереди нашептывает тебе имя своего кандидата. А вот Северенс, кажется, этот вопрос совершенно не волнует.

Не слишком подходящее время проводить какие-то собеседования, но выбора у тебя нет. Растение продолжает цвести в твоих мыслях, пока ты проводишь собеседование в крохотном тесном кабинете, арендованном в родном городе биолога, – место, которое ты заняла и притворялась, что оно принадлежало тебе всегда, комнатушка, забитая книжными полками, где стояли труды по психологии и психиатрии. Все дипломы, а также семейные фотографии истинной хозяйки этого помещения убрали с глаз долой. Ты сделала уступку Лаури и позволила его людям сменить стулья, настольные и прочие светильники и другие элементы обстановки, в этих перестановках и изменении цветовой гаммы – она превратилась из светло-голубой и зеленоватой в красную, оранжевую, серую и серебристую – крылся ответ на важный вопрос.

По мнению Лаури, все эти изменения и рекомбинации должны были оказывать на кандидатов «подсознательное, или инстинктивное», воздействие.

– Чтобы они чувствовали себя в безопасности и стали более раскованными? – спрашиваешь ты в один из редких моментов, когда в зверя можно было безнаказанно ткнуть палкой, но тот молчит, и ты воображаешь его ответ: «Чтобы они делали то, что мы хотим».

В комнате стоит слабый запах канализации – где-то в подвале лопнула труба. В углу мокрое пятно, скрытое маленьким столиком, словно след какого-то преступления. Только одно выдает, что ты не хозяйка этого кабинета: неудобное кресло, в котором ты едва сидела.

Растение продолжает цвести в твоих мыслях, и всякий раз, когда это происходит, ты понимаешь: у тебя осталось мало времени, ты успеешь очень мало. Что означает это цветение – вызов? Приглашение? Пустая обманка? А может, послание? Если так, то что оно означает, если предположить, что Уитби это не померещилось? Свет на дне топографической аномалии, свет из-за двери в Зону Икс, свет на картах таро, что использовала «Бригада Познания & Прозрения». Цветущий свет магнитно-резонансного изображения при томографии, которую тебе пришлось вытерпеть на прошлой неделе.

Среди всего этого цветения в твоих мыслях, которое вызвало бы ироничную ухмылку у Грейс, если бы ты только могла рассказать ей об этом, биолог появляется словно талисман, как раз в тот момент, когда петля сжимается все туже, а времени у тебя остается все меньше.

– Назовите свое имя для регистрации.

– Разве я не назвала его в прошлый раз?

– И тем не менее.

Биолог смотрит на тебя как на противника, а не человека, который может отправить ее в путешествие, туда, куда она, очевидно, так стремится попасть. И ты снова отмечаешь не только выдающуюся мускулатуру этой женщины, но тот факт, что она явно склонна все осложнять, даже такую простую вещь, как назвать свое имя и фамилию. Ей присуще самообладание, происходящее не просто из понимания того, кто она есть на самом деле, но и из осознания, что ей никто не нужен, она со всем может справиться одна. Некоторые профессионалы диагностировали бы это как расстройство, но это именно то, что тебе нужно.

– Расскажите о своих родителях.

– Поделитесь самыми ранними воспоминаниями.

– У вас было счастливое детство?

Все эти обычные скучные вопросы, за которыми следуют столь же скучные ответы. Но потом пошли более любопытные.

– Бывают ли у вас мысли о насилии или предрасположенность к нему? – спрашиваешь ты.

– Что именно вы считаете насилием? – отвечает она. Попытка увильнуть или искренний интерес? Ты склоняешься к мысли, что скорее первое.

– Нанесение физического ущерба другим людям или животным. Значительное повреждение чужого имущества. Например, поджог. – Риелтор в баре рассказывала десятки самых разных историй о преднамеренном повреждении домов, и голос у нее при этом дрожал от возмущения. По всей видимости, биолог классифицировала бы Риелтора как инопланетный вид.

– Люди и есть животные.

– Тогда насилие в отношении животных?

– Только в отношении людей-животных.

Она пытается или запутать тебя, или спровоцировать, но обычное наведение справок, анализ имеющихся данных выявили кое-что любопытное. То, что ты пока не можешь подтвердить или опровергнуть. Учась на старших курсах университета на Западном побережье, она проходила практику в национальном парке, в лесном хозяйстве. Провела там два года, что совпало по времени с целой серией происшествий, которые можно было бы назвать «зеленым терроризмом». Самым вопиющим случаем являлось жестокое избиение троих мужчин «неким нападавшим в маске». О мотиве в полицейском отчете говорилось так: «жертвы мучили филина, тыкали в него палками и пытались поджечь крыло птицы». Никаких подозреваемых выявлено не было, никаких арестов не произведено.

– Как бы вы поступили, если бы ваш товарищ по экспедиции вдруг стал проявлять склонность к насилию?

– Все, что было бы необходимо.

– Включая убийство?

– Если бы дошло до этого, да.

– Даже если бы это была я?

– Особенно если бы это были вы. Ваши вопросы такие скучные.

– Скучнее, чем ваша нынешняя работа?

Это ее отрезвляет.

– Я не собираюсь никого убивать. Никогда никого не убивала. Я хочу собирать образцы. Хочу узнать как можно больше и обойти в этом любого, кто не соблюдет установленных в экспедиции правил. – Снова эти стальные нотки в голосе, она разворачивается к тебе плечом, словно ставит блок. Если бы это был боксерский поединок, за выставленным плечом последовал бы резкий разворот и апперкот, или удар по корпусу.

– А что если угрозой окажетесь вы?

В ответ биолог громко хохочет, а потом смотрит в глаза так резко, что тебе хочется отвернуться.

– Если угрозой стану я, то не смогу остановиться, не так ли? Если я стала угрозой, это значит, что Зона Икс уже победила.

– А как же ваш муж?

– Что муж? Он умер.

– Не надеетесь отыскать его в Зоне Икс?

– Я надеюсь отыскать в Зоне Икс Зону Икс. Хочу принести хоть какую-то пользу.

– Как-то бессердечно звучит, вам не кажется?

Она наклоняется вперед, снова просверливает тебя насквозь взглядом, и ты с трудом сохраняешь хладнокровие. Но все в порядке – антагонизм это нормально. Собственно говоря, тебе помогает всё, что помогает ей избавиться даже от намека на какой-то подкуп, на все эти коррумпированные приемчики, которых ты незаметно для себя тут поднабралась.

Она говорит:

– А не ошибочный ли это шаг для вас, человека совершенно постороннего, проецировать на меня эмоции, которые лично вам кажутся уместными? Думать, что с помощью такого вот собеседования вы сможете залезть мне в голову?

Ты не вправе сказать ей, что прочесть других кандидатов было куда как проще. Топограф станет хребтом экспедиции, в ней нет и следа этой пассивной агрессии. Антрополог даст группе сочувствие и внимание к деталям, хотя ты не уверена, считать ли плюсом или минусом ее стремление показать себя. Оно заставит ее пробиваться все вперед и вперед, стараться изо всех сил, но что подумает об этом Зона Икс? Лингвист слишком разговорчива, ей не хватает способности к самоанализу, но она из штатных сотрудников Южного предела и не один раз продемонстрировала полную лояльность. К тому же она любимчик Лаури со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Перед этим собеседованием Уитби, ведущий себя все более непоследовательно, устроил у тебя в кабинете совещание, превратившееся в безобразный гвалт. По большей части предметом обсуждения была именно биолог, то, насколько необходимо держать ее в изоляции, в параноидальном, антисоциальном состоянии, рассуждения о сдвиге в биохимии мозга, который, возможно, тайные эксперименты Лаури позволяют вызывать искусственно – а поскольку ее муж уже ходил в Зону Икс, «был ею прочтен», этот факт представляет собой уникальную возможность «в плане получения данных», благодаря «именно этой связи», поскольку «до сих пор подобного не случалось». В каком-то смысле биолог уже установила связь с Зоной Икс, еще до того, как побывала там.

Экспедиция в Зону Икс с этим биологом будет совсем не похожа на ту, с участием Уитби. Ты не будешь ее вести, разве что только в том смысле, как бывает в детстве, когда ребенок бежит впереди отца в универмаге – вроде бы сам, отдельно от него, но то и дело оборачивается посмотреть, куда он идет.

Собеседование продолжается, и ты все больше убеждаешься, что интуиция тебя не обманывает. Зона Икс не дает забыть о себе. Биолог напоминает о том, что ты испытала в Зоне Икс.

Оставшаяся часть досье биолога просто поражает своей выразительностью, краткостью, но при этом невероятной насыщенностью событиями. Вот ты мчишь по пустыне вместе с ней в маленьком автомобиле, проверить норки, вырытые кроличьими сычами. Вот ты теряешься на плато над пустынным побережьем, за тобой крадется кугуар, в месте, где трава цвета золота доходит тебе до колен, а обугленные стволы деревьев покрыты пеплом и отливают серо-серебристым. Вот ты поднимаешься на гору, поросшую кустарником, среди огромных камней, и каждая мышца ног ноет от усталости, и вроде бы нет больше сил, но ты одержима злой веселостью, которая заставляет тебя двигаться дальше. Ты возвращаешься вместе с ней в колледж, где она учится на первом курсе и делает сногсшибательное признание соседке по комнате: говорит, что ей необходимо полное одиночество, и на следующий же день переезжает обратно в собственную квартиру, чтобы каждый день проходить пять миль пешком от кампуса до дома в полном молчании, воспринимая окружающий мир через дырку в ботинке.

Ты понимаешь, что надо подбросить Лаури какую-то кость, чтоб он отстал от биолога, весь вопрос только в цене. В баре Чиппера ты ради разнообразия вдруг заказываешь виски всем присутствующим. Всем четверым. Просто потому, что поздно, потому, что сегодня рабочий день, потому, что Чиппер сильно постарел и его клиентура тоже стареет с каждым годом. Как и ты. Врач сообщил, что у тебя рак яичников и вскоре метастазы неминуемо перекинутся на печень – быстрее, чем ты даже успеешь свыкнуться с этой мыслью. Еще одна вещь, которую никто не должен знать.

– До того как даже подумать о том, чтобы продать этот дом, – говорит тебе Риелтор, – нам пришлось содрать там со стен десять слоев обоев. Потому что за десять лет проживания владелица каждый год переклеивала обои во всем доме. Чертова уйма этих обоев, да еще таких ярких, прямо вырви глаз. Словно сигнал о бедствии. Будто она заворачивала свой дом, словно подарок, только изнутри. В жизни не видела ничего подобного.

Ты киваешь, улыбаешься, тебе нечего на это сказать, но слушаешь ты ее с удовольствием. Просто потому, что забавно.

Это обычный старомодный рак, ничего похожего на ускоренное течение болезни, атаковавшей членов последней, одиннадцатой экспедиции. Это простая старомодная жизнь, расставившая тебе ловушку, пытающая убить тебя, и ты должна или принимать сильнодействующую химию, чтобы оставить Южный предел, а потом все равно умереть, или же продержаться еще немного, присоединиться к двенадцатой экспедиции и вместе с биологом пересечь границу в последний раз. Тебе и прежде доводилось хранить тайны. Неужели эта последняя?

Кроме того, открываются и другие, еще более интересные тайны: Грейс наконец-то удалось раскопать кое-что на Джеки Северенс. Просто море грязи, в том числе скандал, связанный с ее сыном – проваленная операция, приведшая к смерти какой-то женщины, – но пока не было ничего, что могло бы как-то повлиять на нынешнюю ситуацию. И вот находка – в списке «совершенно секретно», причем не среди открытых файлов на Джеки, а среди закрытых на Джека. Вполне логично: с Джеком все чуть проще, он уже на пенсии, ему за семьдесят, и кое-что из того, над чем он работал, существует только на бумаге, в письменной форме.

– Вот, смотри, пятая строчка, – говорит Грейс на крыше, предварительно проверив, нет ли жучков. Ни разу еще здесь не находили, но осторожность никогда не помешает.

Строка гласит:

Запрос на финансирование – «БП», проект «Блаженный покой».

– Есть еще что-нибудь? – Не совсем то, чего ты ожидала, но ты уверена, что знаешь, что это означает.

– Нет, больше ничего. Должно быть еще, но все остальные файлы по этому периоду отсутствуют. И как этот листок сюда затесался, вообще ума не приложу.

– Как думаешь, что означает «Блаженный покой»?

– Согласно существующим в то время протоколам это ничего не должно означать. Возможно, название выбрано наугад.

– Шаткие предположения, – говоришь ты. – Это даже не БП&П.

– Сплошные, мать его, догадки, – бормочет Грейс. – Возможно, это вообще ничего не означает, но…

Но если БП&П каким-то образом финансировалась Центром, пусть и недолго, как побочный проект, и если Джек руководил операцией, а Джеки знала об этом, и если БП&П могла иметь какое-то отношение к созданию Зоны Икс…

Слишком много «если». Слишком много прыжков.

Но этого вполне достаточно для того, чтобы ты начала понимать, почему новым союзником Лаури стала именно Джеки Северенс.

– Теперь нам нужно добыть все поисковые запросы из ее компьютера и прочие запросы на информацию с того самого времени, как она начала здесь работать, – говоришь ты.

– Знаю. – Грейс безропотно подписывается на новый трудоемкий проект.

– Каждый запрос до единого. И пока будешь работать над этим, я займусь вот этим.

Тем самым ты даешь понять, что не собираешься выпускать из рук это неожиданное сокровище. И хочешь немного поразмыслить, как его лучше использовать.

0021: Смотритель маяка

Вернулся в сад (далее неразборчиво) и прихватил с собой топор, на всякий случай. Вряд ли появятся черные медведи, но кто их знает. Хохлатая сойка, американский пересмешник, домовой воробей, самые простые и смиренные божьи создания. Сидел там и кормил их хлебными крошками, уж больно отощали и хотели есть. Сказали, чтобы я принес им еще.

Саул в мрачном одиночестве сидел в укромном уголке деревенского бара, сам не зная, потому ли, что хотел проверить на прочность терпение Брэда, или потому, что боялся болтаться по улице и столкнуться с Генри. А может быть, просто потому, что печалился из-за нового отъезда Чарли.

Он уже опрокинул пару пива, почувствовал, как комната поплыла перед глазами, а затем заказал устриц и рыбу с картошкой. Ему страшно хотелось есть, такие приступы голода нападали редко. Он вообще был довольно равнодушен к еде, но сегодня аппетит был просто волчий. Устрицы подавали в собственном соку и соленой воде, их только что очистили и обдали кипятком, и он не стал макать их в соус, просто проглотил разом, одну за другой. Затем растерзал рыбу, она разошлась в его пальцах на толстые волокна, горячие, от них валил пар и запах, от которого просто текли слюнки. Потом принялся за картошку, залил ее кетчупом, и вскоре они отправились вслед за рыбой. Он ел жадно, шумно, чуть ли не давясь, и пальцы двигались с почти лихорадочной непристойной быстротой, но он не мог остановиться.

Он заказал еще одну порцию рыбы с картошкой. И еще одну тарелку устриц. И еще кружку пива.

Музыканты доиграли последнюю песню и остались в баре, но почти все остальные разошлись, в том числе и Труди. В окно заглядывали черное море и небо, в стекле отражались смазанные лица и бутылки спиртного за стойкой бара. Смотрели на него из отражения. Теперь за пианино сидел только Старина Джим, остальные музыканты разошлись кто куда, и в зале было так мало народу, что он снова слышал пульс моря, угадывал его где-то на заднем плане, точно некое послание. Или это что-то пульсировало у него в голове? Обоняние его страшно обострилось, сладковатый запах гниения, доносившийся с кухни, казался духами, которые облаками разбрызгали по всему помещению. А ритм, выбиваемый клавишами пианино, в точности совпадал с его пульсом.

Самые мелкие и обыденные детали казались ему чрезвычайно важными. Из пепельницы на соседнем столе выползал и сворачивался колечком червячок серо-белого пепла, отдельные его частички вспорхнули и зависли в воздухе, а огонек, оставшийся у фильтра, пульсировал красным, точно посылал сигнал притормозить. Рядом с пепельницей виднелся старый жирный отпечаток большого пальца, очевидно, бессмертие ему обеспечила грязь, собравшаяся в пепельнице от сотен затушенных сигарет. Рядом с этим отпечатком он заметил попытку выгравировать что-то на ребре пепельницы, но от всех усилий остались лишь две буквы – J и S.

Пианино наигрывало какую-то нестройную мелодию – а может, он просто стал слышать лучше… или хуже? Сидя на табурете и привалившись спиной к стене, он с пивом в руке долго размышлял над этим. Размышлял и над тем, почему голоса людей путаются, точно кто-то их нарочно смешивает, и под кожей у него нарастало бренчание, в ушах стояли гул и звон. Казалось, что что-то движется к нему издалека, приближается, входит прямо в него, готовое пройти насквозь. В горле пересохло, точно он наглотался мела. И у пива был какой-то странный вкус. Он отставил бокал и огляделся.

Старина Джим не перестал играть на пианино, хоть и делал это скверно, пальцы слишком сильно колотили по клавишам, они были замазаны его кровью, а потом вдруг завыл песню, которую Саул никогда не слышал прежде, вроде бы лирическую, но совершенно непонятную. Остальные музыканты – почти все – сидели теперь вокруг Старины Джима, инструменты выпали из их слабеющих рук, сидели и испуганно и недоуменно переглядывались. Чего они испугались? Сади рыдала, Брэд твердил: «Зачем ты это делаешь? Какого черта ты это делаешь?» – Но голос Брэда исходил из тела Сади, а из левого уха Брэда капала кровь, и все люди вдруг попадали у бара… Может, лежали там уже давно, а не упали сейчас? Пьяные или умерли?

Старина Джим резко вскочил и продолжал играть стоя. Он достиг хаотичного крещендо, кричал, визжал, подвывал свою песню, и пальцы у него отваливались сустав за суставом, и кровь заливала пианино, стекала ему на колени, а потом – на пол.

Что-то витало над Саулом. Что-то исходило из него, посылало через его тело сигналы на слишком высоких частотах, а потому их было невозможно уловить.

– Что ты делаешь со мной?

– Зачем на меня смотришь?

– Прекрати.

– Я ничего не делаю.

Кто-то двигался по полу, вернее, тащился, полз, потому что ноги не работали. Кто-то бился головой о темное стекло возле входной двери. Труди и Сади крутились, извивались, вертелись на полу, врезаясь в ножки столов и стульев, потом начали распадаться на куски.

А на улице царила глухая ночь. Ни единого проблеска света. Никакого света. Саул поднялся. Саул пошел к двери. Теперь Старина Джим уже не ревел свою бешеную песню с неразборчивыми словами, она напоминала еле слышный писк.

Он не знал, что поджидает его за этой дверью, не доверял царившей за ней полной тьме, как и тому, что происходило у него за спиной, но просто не мог больше оставаться здесь, в баре. Не понимал, реально ли то, что он видит там, или это галлюцинация. Нет, надо уходить.

Он повернул ручку, вышел в прохладную ночь, двинулся к стоянке.

Все было на своем месте, все настолько нормально, как только возможно, и вокруг ни единой живой души. Но то, что осталось позади, в баре, было слишком ужасно, неправдоподобно и абсолютно непоправимо. Шум, царивший там, стал еще громче, теперь там кричали уже и все остальные, издавая какие-то совершенно нечеловеческие звуки. Он все же сумел найти свой пикап. Как-то умудрился вставить ключ в замок зажигания, завел мотор, сдал назад, потом выехал со стоянки. До маяка, до его убежища, было всего полмили.

Он не смотрел в зеркало заднего вида, не хотел видеть, что может выплеснуться в ночь. А звезды на темном небе казались такими далекими и одновременно – близкими.

0022: Кукушка

Всю дорогу вниз Кукушку не покидало ощущение, что она уже бывала здесь, что все ей знакомо, пусть даже это испытал кто-то другой, не она. К ней пришло воспоминание о том, как она тонула, опускалась все ниже, и спуску этому не было конца, потом перед глазами промелькнули слова на стене, потом слова из журнала биолога, которым она тогда не поверила, рассказ о том, с чем биологу довелось столкнуться в конце, что она перенесла, как страдала и что ей удалось сохранить. Ничего из этого Кукушка не хотела, да и Контроль, следующий за ней, был ей не нужен. Он совершенно не подходил для всего этого, это место было предназначено не для него. Человек не может по собственному желанию стать мучеником Зоны Икс; он может лишь исчезнуть, испариться во время безнадежной попытки.

Если бы биолог в свое время не наклонилась к этим словам на стене, если бы она не заразилась, то двойник ее не стал бы таким: полным воспоминаний, крадущимся вниз, все глубже и глубже. Она вернулась бы иной, с начисто стертой памятью, отличающейся не памятью о роли биолога, но лишь функцией, способностью быть в нужное время не в том месте или, наоборот, в нужном месте не в то время.

Слова на стене были те же самые, написанные тем же способом, но теперь она могла интерпретировать их как некий ностальгический намек на чужеродную экосистему, на то, что ни Слизень, ни башня в действительности не спешили распространять по планете Земля. Потому что это была мертворожденная теория. Их цель была совершенно иной. Они явились вовсе не для того, чтобы возрождать нечто им знакомое, и принесли землянам не более чем намеки на то, откуда они явились, из какой цивилизации или экосистемы происходили, что было у них за душой, о чем они думали.

Она отвергла респиратор вместе с идеей, будто Зона Икс сконцентрирована здесь, в этом тесном замкнутом пространстве, на этих ступеньках, в мерцающих на стене словах, которые стали ей так хорошо знакомы. Зона Икс – это все, что существует вокруг; Зона Икс не ограничивается каким-то одним местом или предметом. Это и странные явления в небе, это и растение, о котором говорил Контроль. Это и небеса, и земля. Она может допрашивать тебя из любого положения или и вовсе ниоткуда, а ты можешь даже не понять, что действия, которые она производит, есть форма допроса.

Кукушка не ощущала себя сильной, пока они спускались вниз сквозь свечение, держась за стену правой рукой, но и страха при этом не испытывала.

Вскоре послышался звук, тот же, что жил в ее памяти – громкий ритмичный шум и стук, словно исходящий от мощного мотора, или усиленное тысячекратно сердцебиение. Она понимала, что даже Контроль слышит его, догадывается о его происхождении. Они быстро подошли к точке, откуда не было возврата: завернув за угол, они увидят чудовище и поймут, реально оно или нет.

– Останься здесь, – сказала она Контролю. Джону.

– Нет, – именно такого ответа она и ожидала. – Нет.

– Джон Родригес, если ты пойдешь со мной, уберечь тебя я не смогу. Тогда ты увидишь все. Твоим глазам придется открыться.

Она не могла отобрать у него имя, не могла лишить его права умереть, если дело дойдет до этого.

Крадучись по следу памяти, прокладывая путь Контролю, Кукушка завернула за угол.

Слизень был огромен, казалось, он поднимался все выше и выше, расширялся во все стороны, пока не заполнил все пространство перед глазами Кукушки. Не было никакого искажения, запомнившегося биологу, он не отражал ни ее страхов, ни желаний. Просто раскинулся перед ней, такой громадный, такой убедительный и ужасающе настоящий, что у нее захватило дух.

Поверхность гигантского тела в форме колокола была прозрачной, но имела при этом странную текстуру наподобие льда, словно струящаяся вода замерзла, образовав похожие на пальцы полипы и какие-то другие непонятные фигуры. Под этой прозрачной поверхностью находилась вторая, она медленно вращалась, и на этой центрифуге внутри создания были видны подвижные рисунки, точно создание имело еще одну внутреннюю кожу, а та, первая, состояла из материала, похожего на мягкую броню. У нее создалось впечатление, что внешний слой, возможно, толще, а вот внутренний не поддавался анализу.

У Слизня не было сколько-нибудь различимых черт, лицо тоже неразличимо. Существо двигалось так медленно, совершенствуя буквы на стене, что трудно было сказать, сползает ли оно вниз по ступеням, или, подобно человеку, сходит по ним шаг за шагом; все тонкости перемещения скрывались за бахромой из плоти, которая свисала до самой земли.

А левая рука – единственная, – расположенная где-то посередине тела, двигалась с поразительной точностью, быстротой и постоянством, создавая послание на стене, не выписывая его, а, скорее, вырубая — искры так и разлетались в разные стороны. Его руку можно было назвать агентом послания, Кукушка видела, что она не заканчивается подобием ладони, кисти или какого-то иного инструмента, вовсе нет. Конец ее был открыт, и из него выткали ингредиенты для создания букв и слов. Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей, произведу я семена мертвецов. Если когда-то это существо было человеком, то сейчас от его человечности осталась лишь эта царапающая стену рука.

Вокруг Слизня против часовой стрелки вращались три кольца. Первое с почти непостижимой скоростью кружилось чуть ниже руки и состояло из неровного ряда прозрачных фигур в виде полумесяцев, от которых ответвлялись торчащие белые щупальца; они немного походили на бахрому в нижней части тела медузы, и щупальца эти двигались непрерывно, словно выискивая и нащупывая что-то. От них так и исходили волны и потоки энергии, точно электрические разряды, пронзающие тело Слизня.

Второе кольцо, вращающееся еще быстрее над пишущей рукой, напоминало широкий пояс, составленный из крохотных черных камушков, тесно прилегающих друг к другу. Но эти камушки, врезаясь друг в друга, сжимались, словно пористые губки, что заставило ее вспомнить мягких податливых жаб и то, как эти создания дождем падали с неба на остров. Какую функцию они выполняли для Слизня, являлись ли частью его тела или видами, состоящими с ним в симбиозе, она понять не могла. Единственное, что было ясно, – так это то, что оба кольца были обнадеживающе материальными.

А вот о третьем кольце, расположившемся в виде светящегося нимба над Слизнем, сказать этого было нельзя. То были быстро двигающиеся золотые шары, числом от десяти до двенадцати, и казались они легче воздуха и одновременно тяжелее. Они вращались с бешеной скоростью, так что поначалу она никак не могла разглядеть, из чего же они состоят, эти кольца. Все, что она понимала, – так это то, что они опасны.

От смотрителя маяка не осталось и следа; возможно, после стольких лет Зона Икс поглотила его полностью, а быть может, он с самого начала был выдумкой, ложью, сочиненной Зоной Икс и переданной биологу. Она не доверяла этому аватару, этому костюму монстра, этой резиновой маске.

– Всего лишь шоу ужастиков, – сказала Кукушка. Фильм ужасов, снятый лично для биолога. А может быть, и правда. Так или иначе, монстр не менялся перед ней, не перетекал в другие формы. И похоже, не желал ей зла.

Она шагнула в гравитационное поле его орбиты. Вблизи прозрачный слой походил на срез каких-то удлиненных, неправильной формы клеток под микроскопом, они находились в замкнутом пространстве и то и дело сталкивались друг с другом. Узоры под ними, на втором слое, были почти различимы, но оставались замутненными и искаженными, словно под поверхностью пруда, покрытой сильной рябью.

Она протянула руку, ощутив под пальцами легкое трепетание, точно дотронулась до какого-то пористого слоя, вуали, и та ответила на прикосновение.

Что это? Первый контакт или последний?

Нимб наверху выпустил один из своих составных элементов, позволив золотистой жемчужине размером с ее голову спуститься вниз и зависнуть прямо перед ней. Кукушка не боялась. Ей было нечего бояться. Зона Икс создала ее. Зона Икс ожидала ее.

Кукушка протянула руку, взяла золотую жемчужину из воздуха, нежно взяла ее в ладони. И увидела все, что прежде было скрыто от ее глаз. Увидела катастрофу, дождь из падающих комет, уничтоживший целую биосферу, увидела, как единый организм распадается на мириады отдельных клеток, затем они рассеиваются, и каждая начинает долгое и опасное путешествие через промежуточные пространства, черные и бесформенные, отмеченные лишь редкими вспышками света, когда один из фрагментов вдруг останавливался, впадал в спячку. Этот организм, эта машина, был похоронен, а затем найден, когда его частица проложила новый путь и встроилась в стекло прожектора на маяке. Она чувствовала и то, как эту частицу непреднамеренно выводили из спячки, как она по мере возможностей восстанавливалась, начинала выполнять свои функции, которых Кукушка до сих пор не понимала. Ясно было одно: эта функция была нарушена, искажена местом и временем, новым контекстом и той ужасной истиной, что вида, создавшего ее, больше не существовало.

Она также видела связь между маяком и башней – вторая была искаженной копией первого, и на вершине обоих горел свет. Туннель в Зоне Икс имитировал маяк, но что означал свет в его конце? Эти журналы, бесконечные сложенные стопками журналы на маяке, тоже своего рода скопление энергии… а что здесь? Что лежит там, внизу? Она не знала. Она не хотела этого знать.

Сверкающее золотисто-зеленое сияние исходило от шара, проникая, казалось, в самое ее сердце, и тут ею овладело ледяное спокойствие, сквозь которое просачивался некий величественный свет.

Она видела мембраны Зоны Икс, этой машины, этого создания, видела белых кроликов, прыгающих через границу и тут же исчезающих, а потом появляющихся в совсем другом месте, видела левиафанов, призраков, наблюдающих откуда-то издалека. Видела, что будет, когда трансформация планеты будет завершена и придет время для последующих изменений – тогда и Слизень, и этот туннель, и все остальное исчезнет, растворится в земле, воде и небе, потому что в нем больше не будет нужды. Она видела все это не глазами – ощущала на вкус и запах, подключала какие-то прежде неведомые ей органы чувств.

А Слизень продолжал выводить слова, словно ее здесь и не было, слова, озаренные изнутри самым ярким и значимым светом, который ей только доводилось видеть, и сквозь слова эти сияли иные миры. Как много миров! Как много света! Такого она прежде не видела. Каждое слово было отдельным миром, миром, кровоточащим в разных местах, каждое слово было проводником и входом, если только знать, как ими пользоваться, если знать координаты, которые теперь использовала биолог в своем дальнем путешествии. Каждое предложение – это безжалостное исцеление, жестокая перестройка, от которой нельзя было отказаться.

Может, стоит сказать прямо сейчас: «Стоп!» Может, она должна сейчас обратиться с мольбами к людям, которых никогда не встречала, но которые жили у нее в голове, к людям, которых знала биолог? Может, ей стоит наконец решить для себя, что же произойдет дальше, разрушит ли это планету или, наоборот, спасет? Некое подспудное чувство подсказывало Кукушке, что хоть что-то, да останется, выживет. И что сама она выживет.

Что теперь делать? Да ничего. Она и не хотела ничего делать. Не делать никакого выбора – это тоже выбор. Она выпустила шар из рук, и он снова завис в воздухе.

Она чувствовала Грейс, стоящую на ступеньках где-то позади, ощущала, что от Грейс исходит опасность, но ей было все равно. Ведь сама Грейс ни в чем не виновата. Грейс никак не могла понимать того, что видит. Ее глазам сейчас являлось нечто совершенно иное – то, что происходило когда-то на маяке, или на острове, или в ее прежней жизни.

Грейс выстрелила Кукушке в спину. Пуля вышла из груди и вонзилась в стену. Светящийся нимб над Слизнем завертелся еще быстрее. Кукушка развернулась, закричала изо всех сил, дарованных ясностью. Она не ранена, она ничего не почувствовала, она не хочет, чтоб Грейс пострадала.

Грейс так и застыла в полумраке, приподняв ствол, и теперь в ее глазах светилось то же знание, что и у Кукушки: она поняла, что эта ее попытка была бесплодной, что все такие попытки всегда бесплодны, что возврата назад нет, возврата не может быть.

– Ступай обратно, Грейс, – сказала Кукушка, и та отступила вверх по ступенькам, исчезла, будто ее тут никогда и не было.

И тут Кукушка с запозданием поняла, что Контроля тоже нигде не видно. Он или вернулся наверх, или как-то незаметно прошмыгнул мимо нее, вниз по лестнице, навстречу ослепительно белому свету.

0023: Директриса

Ты возвращаешься к тому, что знала, или думала, что знала – к маяку и «Бригаде Познания & Прозрения», и новые силы тебе придает та строчка, позволившая проследить связь между БП&П и Джеком Северенсом. Ты прочесываешь каждый файл по три или четыре раза, заставляешь себя оживить в памяти историю маяка и его разрушенного двойника на острове.

Бывают странные моменты, когда перед тобой вдруг всплывает лицо Генри – бледный круг, ты видишь его с большого расстояния, потом оно приближается и приближается, так что можно разглядеть каждую отталкивающую черточку. Порой оно вращается перед глазами, испускает свечение, то сжимается, то расширяется, то отражается тысячи раз. Ты не понимаешь, что все это означает, просто знаешь, что Генри не из тех, от кого легко избавиться. Он преследует и изводит тебя, словно нераспечатанное письмо, о котором все свысока твердят, что внутри нет ничего интересного, но ты никак не можешь проверить это сама.

Антипатия к этим людям в детстве заставила тебя совершенно выбросить их из головы. Ты не искала способов как-то сохранить их в памяти, улавливать детали, нет, вместо этого ты отвернулась от них, забыла, заставила убраться прочь. Их присутствие в точности так же раздражало и Саула, он чувствовал себя неуютно, даже нервничал. Но что в них было такого, что заставляло Саула испытывать эти ощущения?

Ни Генри, ни Сьюзен, никто даже отдаленно похожий на них не значится в списках членов БП&П, да и на групповых снимках людей из «Бригады» нет никого, кто хотя бы немного походил на них. Предварительные исследования и запросы позволили установить имена, фамилии и адреса каждого из членов, работавших на Забытом береге, и каждого из них допрашивали долго и тщательно. Отвечали все одно и то же: БП&П проводила самые обычные исследования – привычный винегрет из науки и оккультизма. И в том, что сфокусировано их внимание было на прожекторах маяка, тоже не было ничего необычного – самые лучшие линзы обладают огромной мощностью, являются сосредоточием, как говорилось в одном из их проспектов, «активности за гранью возможного». Все остальные, кто мог знать что-то еще, попали в ловушку и исчезли задолго до того, как в Зону Икс направили первую экспедицию.

Хуже того, во всех этих материалах нет ни малейшего намека на Северенсов, Джека или Джеки; кстати, последняя появляется теперь редко, точно занята каким-то новым делом, и с каждым телефонным звонком она словно все сильнее сливалась с обстановкой, растворялась в Центре. И ты удваиваешь усилия по поиску хоть каких-то свидетельств ее влияния или участия, но если Лаури преследует тебя, будто мстительный призрак, то Северенс походит на дух совсем иного рода – неуловимое привидение, слишком хитрое, чтобы материализоваться.

Твердишь себе, что не похожа на Уитби с его мышью, который зациклился на чем-то одном, чтобы отсечь, не замечать всего остального. Вроде раковой опухоли. Или вмешательства Лаури. Ты в очередной раз пересматриваешь видео первой экспедиции, снова всматриваешься в размытый задний план, в очертания маяка. Сквозь мерцание быстрой перемотки и монтажа ты наблюдаешь за чем-то вроде эволюции, а может быть, деградации маяка с самых ранних фотографий до последних, сделанных экспедицией. Ты снова ломаешь голову над тайной происхождения такого множества журналов и о том, почему столь немногие из них попадали в Южный предел.

Наконец Грейс отводит тебя в сторону и говорит:

– Ну хватит. Ты должна вернуться к управлению организацией. Эти файлы могут просматривать и другие люди.

– Какие еще люди? О каких таких других людях ты говоришь? – рявкаешь ты на нее и тут же жалеешь об этом.

Просто нет никаких «других людей», а время поджимает, и ты не можешь передать свои материалы аналитикам, которые будут препарировать их, пока не останется ничего. Тебе следует помнить, что Южный предел в каком-то смысле давно превратился в слишком долгую мистификацию, и если ты забудешь, что ты не часть решения, то тоже станешь частью проблемы.

– Может, тебе стоит взять выходные, хоть немного передохнуть, – советует Грейс. – Может, тебе нужно увидеть хоть какую-то иную перспективу.

– Нет, ты не можешь занять мой пост.

– Мне на хер не нужен твой сраный пост. – Она жутко зла, вся так и кипит, и тебе почему-то хочется наблюдать за этим, хочется видеть, на что способна Грейс, если выйдет из себя. Но ты понимаешь: если будешь подталкивать ее к этому, то потеряешь ее навсегда.

Позже ты поднимаешься на крышу с бутылкой бурбона и видишь, что Грейс уже там, сидит в шезлонге. Само здание Южного предела походит на огромный громоздкий корабль, и ты понятия не имеешь, где тут капитанский мостик, так что даже не можешь привязать себя к штурвалу.

– Когда я болтаю тут всякое, то по большей части вовсе не это имею в виду, – говоришь ты ей. – Не принимай близко к сердцу.

Она фыркает, но расслабляет руки, до того сложенные на груди, и хмурое выражение на лице немного смягчается.

– Вся эта организация – одна большая гребаная психушка. – Грейс редко ругается и позволяет себе крепкие выражения только здесь, на крыше.

– Да, тут недолго и крышей двинуться.

Ты вспоминаешь последний загадочный монолог Чейни о нехватке надежных данных. «Даже упавший желудь может много рассказать о том, откуда упал. Кто не верит, может спросить у Ньютона. Можно, черт побери, проследить его траекторию, а затем вернуться, так сказать, к истокам, и хотя бы в теории найти на дереве то место, откуда сорвался желудь, если не точно, то где-то поблизости». Ты не можешь похвастаться, что понимаешь хотя бы треть из его демагогии.

– Белые Сиськи, по-моему, уже двинулись, – язвит Грейс, имея в виду промерзшие белые палатки на контрольно-пропускном пункте у границ Южного предела.

– Но-но, двинулись они или нет, но это наши Белые Сиськи, – строго поправляешь ее ты, погрозив пальцем. – И потом, у «рыболовов» крыша уехала гораздо дальше.

После новой истерики Чейни ты прочла очередной бессмысленный, бесплодный отчет «рыболовов», агентства, изучавшего радиоволны, пытаясь поймать сигналы внеземной цивилизации. Центр не раз предлагал вам «скооперироваться» с ними, объединить свои усилия. Они слушают послания со звезд в крошечном диапазоне в двух микроволновых регионах, где их не искажают радиоволны от природных источников. Эти свои частоты они называют «полыньей», потому что они соответствуют длине волн водорода и гидроксильных групп. Какими надо быть идиотами, чтобы надеяться, что другие разумные виды обязательно будут передавать свои послания, держась этой самой «полыньи»?

– Пока они смотрели в небо, то, что они искали, вошло через заднюю дверь…

– Или даже проломило стену…

– Вот так, пока ты смотришь в небо, кто-то проходит мимо и вытаскивает у тебя бумажник, – хихикает Грейс.

– А как же «полынья»? Нет, «рыболовы» смиренно ждут, пока им откроют калитку для слуг, – подводишь ты итог и передаешь ей бутылку.

– Если хочешь произвести впечатление, надо принарядиться, – говоришь ты, вспоминая рассказы Риелтора о том, на какие уловки приходится идти ради бизнеса. – Красивое платье, побольше бриллиантов. Умение вести беседу. Умение танцевать. Уроки этикета. Войдя, ты как бы говоришь: «Вот она я, культурная, образованная, порядочная. Так что подходи, поболтаем». Побрызгаться духами и приподнять бюст корсетом – этого мало.

Ты уже сама не понимаешь, что плетешь, но Грейс хохочет взахлеб, и ты понимаешь, что с ней все в порядке, что вы помирились и теперь можно вернуться к Генри и Сьюзен, этим говорящим манекенам, этим смертельно скучным или смертельно опасным близнецам.

Но в какой-то момент на той же неделе Грейс вдруг застает тебя врасплох, когда ты, потеряв всякое терпение, швыряешь об стенку папки от файлов и тебе не хватает слов для объяснений, остается лишь недоуменно пожать плечами. Просто выдался плохой день – была у врача. Плохой день – очередные проволочки с подготовкой к экспедиции. Плохой день – исследования не движутся. Просто еще один плохой день в длинной череде плохих дней.

Так что тебе приходится что-то со всем этим сделать.

Примерно за месяц до двенадцатой экспедиции ты вылетаешь в штаб-квартиру Лаури. Тебе страшно не хочется предпринимать это путешествие, ты надеялась заманить Лаури в Южный предел хотя бы еще один раз. Последний раз. Ибо все, что окружает тебя – твой офис, разговоры в коридорах, вид с крыши здания, – обретает какую-то особую отчетливость и ясность. И происходит она от понимания, что ты скоро умрешь.

Лаури подошел к финальным стадиям подготовки к экспедиции, уже перевез и продемонстрировал Центру свою наименее инвазивную технику. Он, если верить Северенс, всегда обожал выступать в роли инструктора перед членами экспедиции. Биолог, уверяет тебя Джеки, пережила «минимум вмешательства». Единственное, что ты хотела изменить в биологе, – так это усилить ее чувство отчуждения от других людей. Все, что ты от нее хотела, – это чтобы она максимально приспособилась к Зоне Икс. Судя по отчетам, ты даже не уверена, нужно ли ей для этого дополнительное вмешательство. Ни один человек за всю историю программы еще столь охотно не отказывался от своего имени.

Легкое гипнотическое внушение, предназначенное скорее для повышения шансов на выживание в Зоне Икс, чем для изыскания любимых Лаури «дополнительных ресурсов». Он утверждает, что ему удалось каким-то образом обойти обычное для гипнотических техник ограничение – необходимость убедить человека, что он сам хочет совершить требуемое действие. Лаури называет свою сомнительную практику «особого рода фокусы и подмены». В документах, которые ты видела, четыре стадии этого процесса обозначены как «идентификация, индоктринация, усиление и дислокация», но Грейс утверждает, что видела и другие документы, в которых использовалась терминология скорее оккультного толка: «манифестация, заражение, подавление и одержимость».

Особое внимание Лаури уделял лингвисту, волонтеру с радикальными идеями о ценности и смысле свободной воли. Интересно, думаешь ты, предпочитает ли он, когда жертва сопротивляется больше или меньше. Ты впитываешь его брифинги, его доклады о подвижках в подготовке, его полушутки-полуоскорбления относительно того, готова ли ты учесть его предложение подвергнуть гипнозу и тебя, за которыми крылся прозрачный намек, что ты не смогла бы остановить его, если бы даже попыталась.

Честно говоря, тебе было наплевать на все эти его брифинги.

В какой-то момент тебе удается уговорить Лаури пойти прогуляться – по берегу, неподалеку от фальшивого маяка. Начало лета, погода довольно теплая, и нет никаких причин торчать все время в командном пункте. Ты убеждаешь Лаури, играя на его гордыне, попросив устроить тебе большую экскурсию, и захватила с собой одну лишь тоненькую папку, привезенную из Южного предела.

Он устраивает тебе экскурсию, не слишком-то и большую, по своему миниатюрному миру тоскливых чудес. Особый шарм всему действу придает доносящаяся из скрытых колонок китчевая музыка – какие-то веселенькие мелодии, не поп, не джаз, не классика, в неуместной жизнерадостности которых читалась смутная угроза.

Поднявшись на самый верх этого небольшого причудливого маяка – что бы подумал о нем Саул? – Лаури отмечает, что дневная разметка скопирована точно, как и «эти долбаные осколки стекла, которые кто-то рассыпал позже». Потом он открывает люк, и ты видишь внизу небольшое помещение, заваленное целыми горами пустых незаполненных журналов и отдельными чистыми листами бумаги, словно он обзавелся побочным бизнесом, стал торговать канцелярскими товарами. Прожекторы тоже не работают. Словно в компенсацию этого ты получаешь урок истории: «Когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, они ловили большую жирную птицу, насаживали ее на долбаную пику, поджигали и ставили вместо маяка».

«Распроклятая дыра в земле», как называет ее Лаури, это наименее точно воспроизведенная часть. Ее роль исполняет старый артиллерийский редут, откуда убрали орудия, оставив выложенный из темного гранита круг. Там имеется лестница, спускающаяся в тоннель, который, в свою очередь, ведет назад к холму, где Лаури хранит большинство своих инсталляций. Ты спускаешься туда ненадолго, но времени хватает, чтобы осмотреть художественную галерею Лаури: выставленные в рамках на сырых стенах мутные, расфокусированные фотографии из разных экспедиций. Своего рода мета-версия туннеля, расположенная в фальшивом туннеле, самонадеянно демонстрирующая то, о чем никто не имеет ни малейшего представления. Ты думаешь о Сауле, представляешь, как он стоит на ступеньках настоящего туннеля, потом оборачивается к тебе и смотрит с таким укоризненным видом, что ты испытываешь крайнюю степень презрения к Лаури; и ты долго стоишь, опустив глаза, опасаясь, что это отразится на твоем лице.

Издав несколько восхищенных восклицаний, дав понять, что ты просто в восторге от всего этого, ты предлагаешь Лаури прогуляться по берегу – «свежий воздух, природа и все такое», и он соглашается, поддавшись твоей тактике – ты задаешь ему вопрос обо всем, что попадается на пути, и он, не в силах заткнуться, без умолку вещает о том, какой он умный. Ты выбираешь тропинку, ведущую вдоль брега к северу. Гуси, гнездящиеся на камнях поблизости, окидывают вас обоих недовольными взглядами. Чуть поодаль, в море, мелькает тень плавающей выдры.

И вот ты переводишь разговор на БП&П. Достаешь листок бумаги с фразой, позволяющей предположить связь этой организации с «Джеком Северенсом». Показываешь ее Лаури, подчеркнутую красным. И делаешь вид, что это тебя страшно забавляет, что это просто смешно и что Лаури просто не мог об этом не знать. Особенно с учетом того, что ему прекрасно известно о некоторых подробностях из твоего детства, что выяснилось при моем поступлении на работу в Южный предел.

– Именно по этой причине вы с Джеки работаете вместе? – спрашиваешь ты. – И БП&П была связана с Центром через… Джека?

Лаури немного раздумывает над вопросом, на морщинистом лице мелькает ухмылка. Ухмыляется, опускает глаза, потом снова поднимает их на тебя.

– Так мы вышли с тобой сюда ради этого? Ради вот этого? Господи, да проще было бы позвонить, я бы ответил и по телефону, мать его!

– Не самый важный вопрос, я понимаю, – говоришь ты, застенчиво улыбаясь в ответ этому волку, страдающему нарциссизмом. – И все же очень хотелось бы знать.

До того как ты пересечешь границу.

Он колеблется, потом смотрит искоса, словно выискивая тайную твою мотивацию или следующий ход, который пока ему не ясен.

Ты осторожно спрашиваешь:

– Побочный проект? БП&П – это некий побочный проект Центра или…

– Конечно, почему нет. – Лаури сразу же расслабляется. – Обычный дополнительный актив, который можно в любой момент списать, ничем не навредив основному курсу.

Но порой главное оказывается во власти побочного. Порой хозяин и поселившийся в нем паразит путаются, меняются ролями, как бы сказала биолог.

– Вам ведь именно так удалось раздобыть ту мою детскую фотографию на маяке. – Это не вопрос.

– Прекрасно! – восклицает он, искренне восхищенный. – Прямо в яблочко, мать его! Я был на задании, искал доказательства того, что ты не врешь, и нашел ее… а потом удивился, как это и почему она оказалась в файлах Центра, а не архивах Южного предела. Долго думал, откуда она могла там взяться… ну а потом наткнулся на ту же самую запись. – Звучит правдоподобно, если не считать того факта, что Лаури обладал наивысшим уровнем допуска к секретным материалам и имел доступ к информации, о которой вы с Грейс и мечтать не могли.

– Что ж, очень умно с твоей стороны. Очень умно.

И снова Лаури весь напыжился, выпятил грудь. Он понимает, что ему льстят, но не может удержаться от этой пародии на самого себя, которая на самом деле никакая не пародия. Почему бы и не покрасоваться? Ты все равно скоро уйдешь. Наверняка он уже подумывает о замене. А ты не озаботилась выдвинуть кандидатуру Грейс, вместо этого работала над прояснением истории с Джеки Северенс.

– Сама идея выглядела ясной и четкой, во всяком случае, в изложении Джека. Ребята из «Бригады», конечно, маленько чокнутые, но если в этом мире действительно существует нечто сверхъестественное или чужеродное, мы должны мониторить эти явления, знать о них как можно больше. Вероятность встречи с такими явлениями Центр, как выяснилось, оценивал в ноль целых и одну десятитысячную процента. Мы легко подталкивали группу в нужном направлении, давали им нужные ресурсы и рекомендации. А если к группе примкнут смутьяны или иные нежелательные личности, тем лучше: так проще выявлять потенциальные опасности… И потом, это хорошее прикрытие для шпионажа – они, что называется, могут спрятаться у всех на виду. В то время Центр любил пользоваться этим методом. А на Забытом береге всегда собиралось множество антиправительственно настроенных типов.

– Мы их вербовали или…

– У нас там были свои оперативники плюс агенты из местных, которым нравилось играть в шпионов. Всегда есть люди, готовые работать даже не за деньги или за идею, а ради острых ощущений. Нам так даже лучше.

– И Джеки тоже была вовлечена?

– Джек защищал не только себя, – отвечает Лаури. – Когда Джеки еще только начинала, то немного помогала ему, а потом, попав в Южный предел, была вынуждена помогать ему снова, на этот раз чтобы убедиться, что ее прошлые подвиги не всплывут на поверхность. Вот только я, как обычно, все выяснил. Сама знаешь.

– Ты когда-нибудь натыкался в файлах на имена Генри и Сьюзен?

– В тех, что просматривал, не упоминалось никаких имен. Только кодовые клички типа… ну, я не знаю – «Большой Хаулер», «Жуткое Дело», «Чертов Эскалоп». Словом, всякая чушь в этом роде.

Но это были второстепенные вопросы. Теперь пришло время задать главный.

– Можно ли сказать, что БП&П способствовала, сознательно или непреднамеренно, созданию Зоны Икс?

Этот вопрос как будто до крайности веселит Лаури.

– Нет, конечно же, нет. Нет, нет и нет! Именно поэтому Джек смог держать все это втайне, замести следы. Они просто оказались не в том месте не в то время. Ну а потом вдруг появляется эта хреновина, и выясняется, что Джек занимался этим в основном по своей инициативе. И я так полагаю, мы с тобой только можем это приветствовать, верно?

Над тобой нависают старые бараки, прилегающие к ним укрепления, бетонные бункеры с амбразурами.

Веришь ли ты Лаури? Конечно, нет.

* * *

Узкая полоска каменистого пляжа, на которой вы оба стоите, находится на небольшом расстоянии от фальшивого маяка. Она окаймлена жиденькой травой, а скалы у кромки воды покрыты белым лишайником. Яркое солнце на секунду скрывается за темными облаками, и бледно-голубая поверхность моря тут же сереет. Выдра, что плыла параллельно берегу, приближается к тебе. Она ведет свой монолог, непрестанно пощелкивает и присвистывает, и Лаури находит в этом нечто для себя оскорбительное, возможно, были прежде у него случаи столкновения с этим животным. Он начинает кричать на выдру, а та продолжает «болтать», и резко и неожиданно меняя направление движения, чтобы Лаури не мог как следует прицелиться и запустить в нее булыжником. Ты садишься на большой плоский камень и наблюдаешь за этим представлением.

– Вот чертова скотина! Глупое грязное животное, мать его!

Выдра демонстрирует ловко пойманную рыбешку, потом плывет на спине, и тебе кажется, будто глаза у нее смеются.

Она подпрыгивает, то плывет зигзагом, то скрывается под водой, то снова выныривает на поверхность. Камушки Лаури прыгают по воде, пролетают мимо, а выдра, похоже, считает это какой-то веселой игрой и хочет непременно ее выиграть.

Но в конце концов игра эта надоедает выдре, и она надолго уходит в глубину. Лаури стоит, одна рука на бедре, другой продолжает шарить вокруг в поисках подходящего камушка, не сводит с поверхности глаз в надежде заметить рябь или круги, видно, что он прикидывает, как долго еще выдра сможет задерживать дыхание, когда животное всплывет, чтобы глотнуть воздуха. Но выдра так и не всплывает, и Лаури остается стоять на берегу, сжимая в руке камень.

Монстр ли Лаури? Да, в твоих глазах он самое настоящее чудовище, потому что к этому времени ты уже знаешь, каково его влияние на Центр, какие части Центра пляшут под его дудку. И к тому времени, когда его власть лжи и террора, его тирания падет, как это свойственно всем тиранам, следы его рук, его воли навсегда останутся во множестве мест. Его призрак будет витать над Центром еще много лет, отпечатанный в сознании множества людей так крепко, что даже если изо всех систем стереть все упоминания о человеке по имени Лаури, эти системы неизбежно воспроизведут его образ благодаря одним только силе и глубине его воздействия.

Ты достаешь снимок мобильного телефона, подталкиваешь Лаури локтем, заставляешь взять его. Тот бледнеет, пытается вернуть тебе фотографию, но ты все же настаиваешь на своем. И вот он стоит и сжимает в руке снимок и камень, предназначенный для выдры. Потом бросает камень и отворачивается от снимка, не хочет на него смотреть.

– Я думаю, Лаури, ты соврал насчет этого телефона. Думаю, это твой телефон. Из первой экспедиции. – Произнося эти слова, ты понимаешь, что зашла слишком далеко, но собираешься зайти еще дальше.

– С чего ты взяла, что это мой телефон?

– О, у него очень долгая и любопытная история.

Лаури произносит:

– Нет. – Со всей твердостью. Определенностью. Решительно и бесповоротно. Он и не думает спорить. Не впадает в ярость. Не разыгрывает типичную драму в своем излюбленном стиле. – Нет. – Это слово такое плотное, что можно и не надеяться, что сквозь его буквы блеснет свет правды, так что тебе приходится перейти в наступление. Ваши игры в загадки и превращения закончены, ты снова стала просто Глорией.

– Ты работаешь на них, да? В этом проблема? – Ты нарочно употребляешь это неопределенное «на них».

– На «них»? – Его смех словно обжигает. – Да что вообще не так с этим телефоном? – По-прежнему не желает признаваться.

– Зона Икс тебя так и не отпустила, я права? Есть что-то, о чем ты умолчал, рассказывая нам о первой экспедиции?

– Ничего такого, чтобы тебе помогло, – произносит он уже с горечью. Направленную на тебя, устроившую ему такую засаду, или на кого-то еще?

– Вот что, Лаури, если ты не скажешь мне, твой это телефон или нет, я отправлюсь прямо в Центр и расскажу им все о БП&П, о том, откуда я родом, а заодно и о том, как ты все это скрывал. Сделаю все, чтобы убрать тебя раз и навсегда.

– Тогда и тебе конец.

– Мне так и так конец… и ты это знаешь.

Лаури окидывает тебя взглядом, в котором читаются и агрессия, и одновременно тщательно скрываемая боль.

– Теперь понимаю, Глория, – произносит он. – Ты собираешься на самоубийственное задание и хочешь, чтобы все наконец открылось, пусть даже теперь это и не важно. Однако тебе следует знать: если поделишься хоть с кем-то, я…

– Ты намеренно искажал данные, – говоришь ему ты. – Если мы применим твои техники к тебе же, что мы найдем у тебя в мозгах? Что там у тебя копошится?

– Да как ты смеешь, мать твою! – Он весь так и дрожит от злости, но не двигается с места, не отступает ни на дюйм. Это, как ни странно, не отрицание. Чувство вины? Неужели Лаури может испытывать чувство вины?

Теперь ты стоишь на зыбкой почве, прощупываешь дорогу, не уверенная в правоте своих слов.

– Скажи, во время первой экспедиции ты с ними контактировал? С Зоной Икс?

– Я бы не называл это контактом. Все есть в документах, которые ты уже видела.

– Но что ты видел? Каким оно для тебя было? – Иными словами, были ли мы обречены с самого начала или только после твоего возвращения?

– Здесь никогда не получится выстроить обобщенную и грандиозную теорию, Глория. Мы никогда не найдем ответа. Во всяком случае, не при нашей жизни, ну а потом в любом случае будет уже слишком поздно. – Лаури пытается спутать все карты, отвести от себя подозрения. – Знаешь, прямо сейчас они смотрят на воду на лунах Юпитера, там, в далеком космосе, эти наши не такие уж и секретные братские организации. Там может обнаружиться некое тайное море. Возможно, там существует жизнь, прямо у нас под носом. Но ведь под носом у нас всегда была какая-то жизнь, просто мы были слепы и не замечали ее. Все эти долбаные вопросы – они не имеют никакого значения.

– Джим, это свидетельство контакта. Вот этот мобильник, найденный в Зоне Икс. – Нужно, чтобы он признал наконец этот факт.

– Нет, это случайность. Чистой воды случайность.

– Она хочет поговорить с тобой, Джим. Зона Икс хочет с тобой поговорить. Хочет задать тебе один вопрос, правильно? – Ты не знаешь, так ли это, но уверена: подобное предположение должно до смерти напугать Лаури.

Ты ощущаешь, что тебя отделяет от Лаури некий временной провал, и разрыв этот, эта пропасть между вами становится все шире и шире. И в глазах его, смотрящих на тебя, проблескивает какой-то странный, древний огонек.

– Я туда не вернусь, – говорит он.

– Это не ответ.

– Да, это мой телефон. Мой чертов мобильник.

Неужели сейчас ты видишь Лаури в том же состоянии, в каком он вернулся из первой экспедиции? Как долго человек способен придерживаться определенной модели поведения, мыслить и действовать, несмотря на то что получил такие ужасные повреждения? И ты вспоминаешь, что говорил тебе Уитби: «Думаю, это сумасшедший дом. Как и весь остальной мир».

– Ты еще не устал? – спрашиваешь ты. – Двигаться вперед и вперед, не приближаясь к цели. Знать правду и быть не в силах с кем-то его поделиться.

– Знаешь, Глория, – отвечает он, – ты никогда по-настоящему не поймешь, на что это было похоже в первый раз. Пройти через дверь в границе, вернуться назад. Не понимала и не поймешь, хоть перейди через эту границу тысячу раз. Нас принесли в жертву, и мы пропали. Мы прошли через дверь призраков в царство духов. И от нас требовалось смириться с этим. До конца своих дней.

– А что, если Зона Икс сама придет искать тебя?

В глазах Лаури по-прежнему читается некая отстраненность, точно он не здесь, не стоит прямо перед тобой, но уходит все дальше неведомо куда, даже не обернувшись. Он исчезает.

Ты никогда не увидишь его больше и при мысли об этом испытываешь невероятное облегчение, даже начинаешь приплясывать на месте, и солнце выходит из-за туч, и снова появляется выдра. И ты еще несколько минут сидишь на берегу и наблюдаешь за ее прыжками и веселыми играми, и тебе хочется, чтобы это никогда не кончалось.

0024: Смотритель маяка

…разбросал семена мертвецов, поделился с червями, что копошатся во тьме… Ночью слышал: крики филина, малого козодоя, лай лис.

Свет на маяке погас. Маяк потемнел, и нечто пыталось вырваться из него, а может быть, пройти сквозь него на пути неведомо куда. Тени бездны подобны лепесткам чудовищного цветка, который расцветет в черепе и распространит рассудок за всякие пределы того, что под силу снести человеку, и все, что разлагается под землей, на зеленых лугах, в море или даже в воздухе, – все постигнет откровение и возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника.

Саул все еще пребывал в шоке после бара – хотелось верить, что, если он туда вернется, выяснится, что это было просто видение или чья-то дурацкая шутка. Вот Старина Джим в кровь разбивает пальцы о клавиши пианино. Сади смотрит так, точно ее предали, погубили собственные слова. Брэд стоит на месте не двигаясь, взгляд его прикован к стене, словно некая неведомая сила разом заморозила его. Слава богу, что хоть Глория уехала. Что он скажет Глории, когда увидит ее снова? Что скажет Чарли?..

Саул припарковал фургон, шатаясь, дошел до маяка, отпер дверь, захлопнул ее за спиной и какое-то время стоял у входа, пытаясь отдышаться. Надо позвонить в полицию, попросить их приехать в бар, проверить, что там случилось с беднягой Стариной Джимом и остальными. Он позвонит в полицию, а потом попробует связаться с Чарли, который вышел в море, а затем попробует позвонить всем остальным, каждому, кто только придет в голову. Потому что здесь происходит нечто ужасное, чудовищное, гораздо страшнее его болезни.

Но никто не отвечал. Никто нигде ему не ответил. Телефон не работал.

Можно бежать, вот только куда? Свет иссяк. Свет иссяк.

Вооружившись ракетницей, Саул заковылял вверх по лестнице, упираясь одной рукой в стену, чтобы сохранить равновесие. Та ранка была просто укусом насекомого. Или прелюдией. Или вторжением. Или вовсе ничем, пустяком, не имеющим ко всему этому отношения, подумал он, поскользнулся на чем-то влажном на ступеньке, чуть не упал, ухватился за стену – та тоже оказалась покрыта какой-то липкой дрянью, так что пришлось вытирать руку о джинсы. «Бригада легковесов». Это они подсунули ему какой-нибудь экспериментальный наркотик или облучили радиацией из своего оборудования. Все постигнет откровение и возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника, ибо нет греха ни во тьме, ни в свете, которого семена мертвецов не смогли бы простить.

В верхней части маяка посвистывал ветер, и Саул обрадовался прохладе, она словно подсказала ему, что где-то, помимо его мрачных мыслей, существует и иной мир, помогла отвлечься от симптомов загадочной болезни, которые возвращались, прокрадывались в тело исподтишка, словно воры. Он ощутил сильный прилив волны и вибрацию, которая пришла с этим приливом, и почувствовал, что весь горит.

Или это горел не он, а маяк? Потому что на верхней площадке лестницы смотритель увидел оранжевое сияние, несравненно более яркое, нежели зеленоватое фосфоресцентное свечение, исходившее теперь от стен и ступенек. Нет, то был яркий и неумолимый свет огня, знающего свое дело, он уже это понял. Это не было похоже на свет прожекторов, и, подойдя к фонарной комнате, он на минуту замешкался. Даже присел на ступеньку, не уверенный, что хочет видеть, что за новый огонь пришел на место старому прожектору. Руки у него тряслись. Он весь дрожал. Из головы никак не выходили окровавленные пальцы Старины Джима, а также слова проповеди, непрошеные гости, которые вопреки его воле так и рвались наружу. И он не мог сопротивляться, не мог удержать их в себе.

Но потом вспомнил: здесь его место и он никак не может его бросить.

Поднялся. Развернулся. И вошел в фонарную комнату.

Коврик сдвинут с места. Люк открыт.

Оттуда исходил свет. Свет, который кружил и извивался как-то странно, точно ему дали задание ни в коем случае не касаться пола и не отражаться от потолка – нет, вместо этого он притворялся то дверью, то стенкой, исходя из наблюдательного пункта.

Стараясь ступать как можно тише и не выпуская ракетницы из руки, Саул подкрался к краю люка, источнику света, интуитивно ощущая, что лестница у него за спиной изменилась еще сильнее и ему не следует оборачиваться. Он опустился на колени – икры напряглись – и заглянул вниз, в помещение, жар так и ударил в лицо, шею, опалил бороду.

Поначалу он видел только огромную гору бумаг и блокнотов или журналов, они до отказа наполнили помещение, эдакий Бегемот, библейское чудище, сваленная с полок библиотека теней и отражений, которые то попадали в фокус, то исчезали – призраки и иллюзии, они кружили, загибались знаками вопроса, и в то же время их словно там и не было, и он не понимал значения этого послания.

А потом глаза его привыкли к мельканию, и он увидел источник света: цветок. Ослепительно белый цветок с восемью лепестками, который распустился на верхушке уже знакомого ему растения, корни которого тонули внизу, в ворохе бумаг. Именно это растение заманило его тогда на лужайке у маяка, привлекло, заставило наклониться, приманив блеском листьев.

Яркое, почти божественное свечение поднималось откуда-то изнутри, наполняло Саула вместе с усиливающимся головокружением. Теперь свет сочился уже и из него, стекал в помещение под потайной дверцей, словно желал общаться с тем, что находилось внизу, и возникло ощущение, будто кто-то притягивает его к себе, держит крепко… узнает его.

Он пытался сопротивляться. Выпрямился во весь рост, раскинул для равновесия руки, застыл на самом краю, глядя вниз, на кружение листьев, до тех пор пока силы для борьбы не иссякли. Он стал падать прямо в эту белейшую корону, в этот круг пламени, пылающего столь яростно и чисто, что превращение в пепел было почти что облегчением. Его поглотил этот свет, что освящал не только его, но и все вокруг, намертво связывая послание с адресатом.

И приидет огонь, что знает имя твое, и вместе со зловонным плодом его темное пламя поглотит тебя без остатка.

Когда он пришел в себя, то понял, что лежит на спине, на полу в тесной комнатушке под люком, и смотрит вверх. Ни горы журналов, ни бумаг. И этого невероятного цветка тоже видно не было.

Лишь тела Генри и Сьюзен, они лежали рядом, без заметных повреждений, и выражение лиц какое-то пустое и от этого еще более страшное. Он начал отодвигаться от них, отползать в сторону, не сводя с трупов глаз. В тени виднелось нечто непонятное, напоминающее вялые иссеченные листья растения, но он не собирался рассматривать их. Саулом владело лишь одно желание – убраться отсюда как можно скорей.

Он вскарабкался по лестнице.

На площадке прямо перед открытым люком маячила чья-то фигура. Силуэт человека с пистолетом в руке.

Невероятно, но это был Генри.

– А я уж думал, тебя тут долго не будет, Саул, – произнес Генри каким-то отрешенным голосом. – Думал, сегодня ты вообще не вернешься. Что, может, останешься у Чарли, но только Чарли вышел в море порыбачить. А Глория уехала к отцу. Она в любом случае вряд ли стала бы выходить из дома так поздно или смогла бы хоть чем-то тебе помочь. Так что сам понимаешь, в каком ты оказался положении.

– Ты убил Сьюзен, – до сих пор не до конца в это веря, пробормотал Саул.

– Она хотела меня убить. Не верила в мою находку. Вообще никто не верил. Даже ты.

– Ты убил себя! – Своего двойника. Саул понимал, что, даже если ракетница могла бы дать ему шанс, он все равно не успеет дотянуться до нее или хотя бы отступить на два шага по ступеням, прежде чем Генри застрелит и его.

– Странное дело, – заметил Генри. Только что ему было больно, он нуждался в помощи, но теперь взял себя в руки. – Странное это дело, убить самого себя. Я думал, может, это было какое-то привидение. Но, может, и не так, может, Сьюзен была права.

– Кто ты такой?

– С учетом сегодняшних событий важнее другой вопрос: а ты кто такой, а, Саул? Или лучше спросить по-другому: во что ты превратился, Саул? Ты ведь себя-то еще не убил, нет?

На этот вопрос у него не было ни одного ответа, который позволил бы направить разговор в нужное русло.

Смотритель сделал два шага по направлению к Генри, словно наблюдая себя со стороны. Он был альбатросом, плывущим в восходящих потоках воздуха, скользящим под облаками с темной окантовкой внизу, координатой тени и света, продолжавшей двигаться, кочующими широтой и долготой, и где-то там, далеко, страшно далеко внизу, стояли в фонарной комнате Саул и Генри.

Саул сделал третий шаг, и растение в него в голове служило направляющим лучом света.

Четвертый шаг – и Генри выстрелил ему в плечо. Пуля прошла навылет, а Саул ничего не почувствовал. Он все еще парил высоко в небе, следил за навигацией, за восходящими потоками – животное, едва ли когда-то спускающееся на землю, бесконечно плывущее в воздухе.

Саул бросился на Генри, врезался окровавленным плечом ему в грудь, они сцепились, шатнувшись от двери к перилам. Пистолет выпал из руки Генри, отлетел дальше по полу. Саул стоял близко, глядя Генри прямо в глаза, но ему казалось, что противник его находится где-то далеко в пространстве и времени, будто есть некий зазор между сигналом, его обработкой и ответом, словно Генри был посланием, идущем откуда-то издалека. Словно он пребывал где-то еще и занят был чем-то другим, находился в совершенно иной ситуации… и в то же время на каком-то уровне оценивает его, судит. Скроешь лице Твое – мятутся, отнимешь дух их – умирают и в персть свою возвращаются[15].

Все потому, что теперь Генри тащил их обоих к самым перилам. Все потому, что Генри вцепился в него мертвой хваткой и подтаскивал их обоих к перилам. И в то же время Генри говорил ему, Саулу: «Что ты делаешь?» – Но Саул этого не делал, Генри тащил их, сам, видимо, того не понимая.

– Это ты, – удалось выдавить альбатросу. – Это ты делаешь, а не я.

– Нет, ничего я не делаю. – Генри запаниковал, весь извивался, пытался вырваться, но продолжал подтаскивать его к перилам, все быстрей и быстрей, сам же при этом умоляя его остановиться, и не останавливался. Но в глазах его Саул читал нечто противоположное тому, что он говорил.

Вот Генри ударился об ограждение – очень резко и сильно, – и через секунду их отбросило по инерции в сторону, а затем оба перелетели через перила, и только тогда, когда было уже слишком поздно, Генри отпустил его. Дикие душераздирающие крики вырвались из его горла, а Саул падал рядом с ним в холодный пустой воздух – падал слишком быстро, слишком далеко, и одновременно какая-то его часть словно наблюдала за происходящим с высоты.

Волны, точно языки белого пламени, вздымались и обрушивались на песок.

Огонь пришел Я низвесть на землю, и как желал бы, чтоб он уже возгорелся![16]

И он ударился о землю с отвратительным треском.

0025: Контроль

Это случилось с Контролем в самый экстремальный момент – он был почти неспособен двигаться, не мог говорить, но в то же время испытывал ощущение тесной связи с окружающим миром, уверенность в том, что во вселенной нет двух несвязанных вещей, точно так же, как даже в самой бессмысленной закорючке из записей директрисы можно было разглядеть часть грандиозной картины. И хотя давление на него возрастало и он испытывал резкую боль, зная, она отступит не скоро, может быть никогда, внутри его самого нарастала мощная музыка, которую он не совсем понимал, скользя вниз по винтовой лестнице, временами цепляясь за перила. Левая рука безжизненно повисла вдоль тела, в кулаке, потерявшем чувствительность, он продолжал сжимать резную фигурку, подарок отца, ясность пробивалась в рот, в глаза, наполняла собой все его тело, словно Слизень ускорил процесс. Оскальзывался и спотыкался он отчасти от того, что менялся, превращался, он понимал это, чувствуя, что в нем остается все меньше человеческого.

И Уитби, старый друг, все еще был с ним, и даже Лаури похихикивал и маячил где-то на заднем плане, и Контроль из последних сил сжимал в кулаке подарок отца, единственный талисман, что у него остался. Эта машина, или существо, или комбинация и того и другого, способное манипулировать молекулами, способное при желании накапливать огромную энергию, скрывает от нас и цели свои, и средства. Все это живет внутри его, вместе с ангелами, вместе с частицами его собственного терруара, следами его родной земли, куда оно никогда не вернется, потому что ее больше не существует.

И все же Слизень воспользовался дешевым, грязным трюком: Контроль увидел впереди свою мать, с мрачным удовлетворением осознал, что это лишь иллюзия, не имеющая над ним власти, – что здесь мог делать человек, которого он наконец простил, потому что как же он мог не простить? Он был свободен, и сейчас, и перед тем как Слизень нанес ему столь болезненный удар. Сквозь боль Контроль понимал, что эта рана была случайностью, что Слизень не этого хотел, просто ни язык, ни любая иная форма коммуникации не способны преодолеть пропасть между человеческими существами и Зоной Икс. Что любое кажущееся сходство – это лишь разновидность Зоны Икс, функционирующей на самом примитивном уровне. Даже травинка. Или синяя цапля. Или слепень.

Он потерял счет времени, не осознавал скорости, с которой летел все ниже и не ниже, не осознавал своих трансформаций. Он больше не понимал, остались ли в нем хотя бы следы человеческого ко времени, когда, испытывая боль, тошноту, то ли ползком, то ли скачками, достиг самых древних ступеней лестницы, оказался перед источником ослепительно белого света на дне, очертания которого напоминали бессмертное растение, походили на ревущую, но неподвижную комету, и теперь он должен был принять решение – прорываться ли ему дальше, до самого конца, проталкиваться ли вперед через агонию боли и страха, сквозь внешнее излучение, приказывающее ему повернуть назад, прорываться ли, чтобы войти… куда? Он не знал. Понимал лишь одно: даже биологу не удавалось забраться так далеко, а он это сделал. Он забрался дальше всех.

Теперь слово «Контроль» опять казалось чужим. Теперь он был сыном мужчины, резчика и скульптора по дереву, и женщины, которая жила в некой сложной реальности, полной тайн и интриг.

Резная фигурка выпала у него из руки, со стуком скатилась по ступеням, остановилась рядом со знаками и символами, оставленными его предшественниками. Царапина на стене. Одинокий пустой башмак.

Он сморщил нос, втянул воздух, принюхался, почувствовал, как жжет у него под лапами – страшно, невыносимо горячо.

Вот и все, что ему осталось, и теперь он не умрет на этих ступеньках, не испытает этого последнего поражения.

Джон Родригес преодолел последние несколько ступенек и прыгнул навстречу свету.

0026: Директриса

До двенадцатой экспедиции осталось две недели, и старый мобильник возвращается домой вместе с тобой. Ты не помнишь, чтобы брала его с собой. Ты не понимаешь, почему служба безопасности не обратила на него внимания. Просто он здесь, лежит у тебя в сумочке, а потом – на кухонном столе. На ум приходит обычный список подозреваемых. Может, Уитби куда более странный человек, чем тебе казалось, или же это Лаури решил так над тобой подшутить. Как знать?.. Ты просто приносишь его с собой утром. И какое вообще это имеет значение?

К этому времени разделения между работой и домом уже давно не существует – ты приносишь папки домой, здесь же работаешь над ними, пишешь что-то на обрывках бумаги, а иногда и на листьях, как делала еще в детстве. И испытываешь почти что восторг, представляя, как Лаури получает их снимки в докладах; использовать подобные материалы для письма тебе кажется безопаснее, хотя ты не можешь объяснить, почему именно. Просто при виде этих файлов у тебя возникает ощущение «сопричастности» или чьего-то присутствия, которое никак не удается определить или измерить. Эта иррациональная мысль приходит к тебе однажды ночью, когда ты засиживаешься за работой допоздна. Теперь ты часто бегаешь в ванную, потому что тебя тошнит – побочный эффект лекарств, которые тебе прописали против рака. Извиняешься перед уборщиком, говоришь первую глупость, которая только приходит в голову, объясняя, почему тебя так часто тошнит: «Я беременна». Беременна раком. Беременна вероятностью. Иногда тебе становится просто смешно от всего этого. Дорогой ветеран-алкоголик, сидящий в самом конце барной стойки, может, это ты отец ребенка? Как тебе такая идея?

Не самый подходящий вечер для похода в заведение Чиппера, для встречи с болтушкой Риелтором, для выпивки и приветственных кивков. Ты страшно устала от дополнительных тренировок, ради участия в которых приходится ездить на север, в Центр, где тренируются остальные участники, и заниматься по специальной программе, разработанной для руководителя экспедиции. Надо научиться использовать гипнотические команды, понимать всю важность – специфические детали – черных ящиков с красными лампочками, которые помогают активировать покорность.

И вместо того чтобы выйти из дома, ты включаешь музыку, потом решаешь посмотреть телевизор, потому что голова у тебя уже не варит. Ты слышишь какой-то звук в холле, за кухней, какое-то шуршание на чердаке и начинаешь нервничать. Идешь проверить, что там, ничего не находишь, но на всякий случай достаешь топор из-под кровати, где держишь его для самообороны. Потом возвращаешься на диван и смотришь детектив тридцатилетней давности, снятый где-то на юге. В пустынных и диких местах, которые теперь не существуют, которых уже никто никогда не увидит в реальности. Тебя преследует пейзаж из прошлого – сколько же всего потеряно уже навеки и никогда не вернется. Во время эпизода гонки на машинах ты рассматриваешь фон, словно это семейные фотографии из прошлого, которых ты прежде не видела.

Ты клюешь носом. Потом просыпаешься. Снова клюешь носом. И будит тебя звук: кажется, кто-то тихо ползет по плиточному полу кухни, и с дивана не видно кто. Ты содрогаешься от страха, тебя точно жаром обдает. Звук негромкий, и ты никак не можешь определить, что же это, что или кто незаметно пробрался к тебе в дом. Ты довольно долго не встаешь с дивана, прислушиваешься, хочешь услышать больше, не желаешь ничего больше слышать. Думаешь, что тебе вообще не следует вставать, не стоит идти на кухню и смотреть, что за животное поджидает тебя там. Но оно все еще двигается. Все еще производит шум, и ты понимаешь, что нельзя торчать в гостиной вечно. Нельзя просто сидеть и ждать неизвестно чего.

И вот ты поднимаешься, берешь топор, подходишь к двери на кухню, привстаешь на цыпочки, смотришь через разделочный столик на пол. Но то, что там только что было – если вообще было, – уже успело шмыгнуть влево, за угол, и отсюда его не видно. И тебе придется войти и как следует осмотреть помещение. Столкнуться с пришельцем лицом к лицу.

По полу с шорохом ползет старый мобильник, слепой и жалкий, нелепый и неуклюжий, – пытается удрать от тебя. Или забраться в один из кухонных ящиков и спрятаться там. Но только теперь он замер, не двигается. Не сдвинулся ни на миллиметр, пока ты на него смотришь. А ты смотришь в полном шоке и довольно долго. Может, от удивления, или включился некий защитный механизм, но в эти минуты ты думаешь только о работе, которую принесла на дом. Все, о чем ты можешь сейчас думать, – это о чудовищном провале. Или в памяти, или в реальности.

Дрожащей рукой ты поднимаешь старый мобильник с пола, не выпуская при этом из другой руки топора. На ощупь телефон теплый, и еще какой-то мягкий и податливый, в точности повторяет текстуру кожи ладони. Ты берешь металлическую коробочку, где держишь счета и квитанции об уплате налогов, сбрасываешь бумажки в пластиковый пакет, кладешь в коробочку телефон, закрываешь крышку и ставишь ее на разделочный столик. Тебе с трудом удается побороть искушение выбросить телефон на заднем дворе, забросить в реку или запустить куда-то в темноту ночи.

Вместо этого ты идешь в спальню и достаешь из шкафа похороненную под слоем одежды шкатулку для сигар. Вынимаешь одну сигару, она пересохла и осыпается, но тебе все равно. Ты прикуриваешь ее, идешь в кабинет и суешь все бумаги, которые принесла с работы, в пластиковый пакет. Все неподтвержденные теории. Все эти безумные журнальные выкладки из отчетов по прежним экспедициям. Всю эту неразборчивую писанину. Запихиваешь их в пакет с яростью и силой, одновременно почему-то крича на Лаури, который приперся в твои мысли со своей особой миссией. Ты орешь и шипишь на него. Отвали, мать твою! Не смей сюда лезть. Но он уже влез, он единственный человек, чей ум достаточно силен, хитер и извращен, чтобы воспользоваться своими знаниями о тебе, чтобы сделать это с тобой.

Тебе попадаются заметки, которых ты не помнишь. Ты не уверена, что их писала, не уверена, что они находились здесь раньше. Не слишком ли много заметок? И если так, то кто писал остальные? Неужели это Уитби проник к тебе в кабинет и начеркал все это, стараясь помочь? Подделав твой почерк? Ты преодолеваешь искушение вытряхнуть все эти бумажки из пакета, рассортировать их, ощутить, что ты придавлена этим ужасным весом. Потом берешь этот пакет, набитый бредом, прихватываешь бокал красного вина, выходишь в патио, стоишь там на каменном полу и куришь, потом подходишь к грилю, не обращая внимания, что вот-вот разразится гроза, что уже падают первые крупные капли дождя, выжидаешь минуту или две, а потом вываливаешь содержимое пакета в огонь.

Ты, взрослая, облеченная властью женщина, стоишь у себя на заднем дворе и сжигаешь целую гору секретных бумаг, счетов, рецептов и других вещей, отражающих тотальную банальность твоей жизни, – вещей, превратившихся в «вещдоки», от которых хочешь избавиться. Ты даже брызгаешь на этот костер жидкостью для розжига, и пламя занимается еще веселей, а ты все подбрасываешь сверху этот бесконечный, бессмысленный, сумасшедший, глупый, смешной, жалкий мусор, подносишь спичку, видишь, как он тотчас занимается пламенем, а глаза у тебя слезятся от едкого дыма. Бумажки скукоживаются и чернеют прямо на глазах. Но это не важно, потому что в голове у тебя мерцает искорка света, которую не загасить, трепещущий огонек свечи где-то вдалеке, в темноте туннеля, который на самом деле был башней, был топографической аномалией, куда ты протягивала руку, чтобы дотронуться до лица Саула Эванса. Нет, это уже слишком. Ты сползаешь вниз по стене, наблюдая за тем, как вздымаются и опадают языки пламени, и вот они гаснут, и все сгорело. Но этого недостаточно. В доме еще всего полно – в тумбочке у дивана, на разделочном столике в кухне, на каминной доске в спальне – и море этих самых бумаг у тебя в офисе в Южном пределе; ты просто захлебываешься, тонешь в них.

Ты проходишь по заднему двору. Заглядываешь во двор соседей – окна освещены, работает телевизор. На диване мужчина, женщина, мальчик и девочка, сидят себе спокойно и смотрят спортивную передачу. Не разговаривают. Вообще ничего не делают, просто смотрят. Определенно не глядят в твою сторону, а дождь все усиливается, льет как из ведра, и горящие бумаги шипят.

Что, если ты войдешь сейчас в дом, откроешь коробку, и мобильник окажется вовсе не мобильником? Что, если это чья-то злая шутка? Ты едва сдерживаешься. Что, если ты достанешь телефон, отправишь его на проверку, и снова не обнаружится ничего необычного? Что, если вернешься, откроешь коробку, и мобильник окажется совсем необычным, и ты доложишь Лаури, а он будет смеяться и обзывать тебя сумасшедшей? Или расскажешь об этом Северенс, а потом окажется, что мобильник просто лежит себе неподвижно в коробке, и тогда получится, что ты скомпрометировала себя как директор агентства, не смогла раскрыть главную тайну, вокруг которой вращается все ваше существование. Что если рак скрутит и одолеет тебя до того, как ты получишь шанс перейти границу? До того, как ты отведешь туда биолога?

С сигарой во рту, с бокалом вина в руке ты подходишь к фонографу и включаешь громкую музыку – ты даже не помнишь, где и когда купила этот фонограф, думая, что музыка удержит наступление тьмы, развеет мысли, лезущие тебе в голову, отгонит чувство, будто сам Господь Бог пронзил тебя насквозь наэлектризованным, приносящим блаженство взглядом, приколол им, как бабочку булавкой в бездарной коллекции какого-то энтомолога-любителя.

Гроза уже бушует в полную силу, и ты отбрасываешь сигару, стоишь и думаешь о невидимой границе, обо всех этих бесконечных гипотезах, возведенных чуть ли не в ранг психопатической религии… Стоишь и пьешь красное вино, черт, да надо было захватить целую бутылку, но ты не идешь за ней, все еще не решаешься войти в дом и увидеть… нечто.

– Скажи мне то, чего я не знаю! Скажи, чего я, черт побери, не знаю! – кричишь ты в темноту, швыряешь бокал в ночь и не успеваешь заметить, как оказалась на коленях, под проливным дождем и вспышками молний, стоишь в грязи и не понимаешь, что это такое – акт протеста, отрицания, акт отчаяния или что-то вроде последней ноты самовлюбленного реквиема по себе самой. Ты действительно ничего не знаешь, кроме того, что мобильник, находящийся сейчас у тебя в доме, двигался, ожил.

Сгоревшие бумаги намокли, слиплись, превратились в темные комки пепла, свисающие по краям гриля. Вот несколько последних искорок проплыли в воздухе, замигали и погасли одна за другой.

И вот ты наконец встаешь. Поднимаешься из грязи, возвращаешься под дождем к дому, входишь – и сразу почему-то успокаиваешься. На твоем заднем дворе ответа не найти, потому что никто не придет к тебе на помощь, даже если ты очень попросишь. Нет – особенно если ты будешь просить и умолять. Теперь ты одна и можешь положиться только на себя. Сказать по правде, ты всегда была одна. И ты должна идти дальше, идти, пока не кончатся силы.

Ты должна держаться. Ты почти уже у цели. Ты сможешь довести дело до конца.

Ты прекращаешь изучать БП&П. Ты прекращаешь изучать маяк. Ты оставляешь все уцелевшие записи у себя в кабинете, имя им легион, их осталось гораздо больше, чем ты спалила на заднем дворе в бесплодной попытке достичь катарсиса.

– Скажи, кто-нибудь хоть раз пробовал поджечь свой дом? – спрашиваешь ты у Риелтора чуть позже тем же вечером, решив на скорую руку заскочить в бар и пропустить пару стаканчиков рома с колой, чтобы те помогли тебе заснуть, а потом вдруг разбудили среди ночи, чтобы ты потом долго ворочалась в постели.

Свет в зале приглушенный, мерцает экран телевизора с выключенным звуком, откуда-то издалека доносится тихий гул, звезды на потолке то загораются, то гаснут в тон огонькам на дорожках для боулинга. Из музыкального автомата, глуховато и словно издалека, доносятся звуки песенки из вестерна: «Моя вина, я никогда не говорил тебе, твои глаза сверкают словно бриллианты».

– Ну, само собой, – говорит Риелтор и сразу оживает, заслышав этот вопрос, как выразился бы ветеран. – Самое обычное дело – поджечь свой дом, чтобы получить страховку. Иногда бывший муж пытается поджечь дом жены, когда к ней переезжает новый приятель. Но гораздо чаще, как ни странно, люди делают это вообще без видимых причин. У меня был один клиент, так ему вдруг пришло на ум устроить в доме пожар, и когда начал валить дым, он просто стоял и смотрел. А потом так плакал и понять не мог, почему он это сделал. Хоть убей, не понимал. Хотя лично мне кажется, должна была быть какая-то причина. Может, просто боялся сам себе в том признаться или до конца не осознавал.

– Никакая ты не Риелтор, – говоришь ты этой женщине. – Не Риелтор, ничего подобного. – Она штрих к одной из тех записей, она старый мобильник, которому не сидится на месте.

Тебе надо срочно глотнуть свежего воздуха, и ты выходишь на улицу, стоишь на парковке, усыпанной гравием, под тусклым светом уличного фонаря. Ты все еще слышишь музыку, доносящуюся из бара. Фонарь освещает тебя и огромную тушу гиппопотама на краю поля для мини-гольфа, она отбрасывает большую продолговатую тень. Глаза у гиппопотама стеклянные, неподвижные, широко разинутая пасть страшит чернотой и глубиной, ни за какие коврижки не сунула бы туда руку.

На улицу выходит ветеран.

– Ты права, никакая она не Риелтор, – говорит тебе он. – Ее давно уволили. Уже больше года сидит без работы.

– Ничего, – отвечаешь ему ты. – Я ведь тоже на самом деле никакая не дальнобойщица.

И тогда, трагически насупив брови, он спрашивает тебя, не хочешь ли ты вернуться в бар и потанцевать. Нет, тебе совсем не хочется танцевать. Но ты не будешь против, если он прислонится к гиппопотаму и немного с тобой поболтает. Так, в общем-то, ни о чем. Об обычных, повседневных, ускользающих от тебя вещах.

Растение остается в лаборатории. Мышь Уитби по-прежнему проживает у него на чердаке. За несколько дней до начала двенадцатой экспедиции мобильник переезжает в ящик письменного стола, пусть хранится там как тайное напоминание. И ты сама не понимаешь, что нервирует тебя больше: когда он с тобой или не попадается больше на глаза.

0027: Смотритель маяка

Саул пришел в себя, лежа на спине, прямо под маяком, весь покрытый песком, Генри скорчился рядом. Все еще стояла ночь, небо приобрело глубокий бархатисто-синий оттенок, переходящий в черное, и по всему этому бесконечному пространству были рассыпаны звезды. Он понимал, что, наверное, умирает, получил множество переломов в самых разных местах, но сломанным себя он не чувствовал. Нет, вместо этого он ощущал гудящее, разливающееся по всему телу беспокойство, которое лишь нарастало с каждой секундой. Ни агонии после падения, ни невыносимой боли в сломанных костях. Ничего подобного. Может, это шок?

На душе было светло, и ночь смотрела на него сверху вниз тысячами блистающих глаз, и он слышал мерный и утешительный шум прибоя. Он перевернулся на бок, чтобы видеть море, темные, еле различимые тени ночных цапель с характерными, высоко поднятыми хохолками. Птицы важно и неспешно вышагивали по серебрящейся поверхности, выискивая мелкую рыбешку, оставшуюся в мокром песке после отлива.

Со стоном, предвкушая резкую боль или обморок – ни того ни другого не случилось, – Саул поднялся и встал на ноги, прочно, не пошатнувшись, испытывая пугающе мощный прилив сил. Даже прошитое пулей плечо не болело. Он или не ранен, или ранен настолько тяжело, что бредит и ему вот-вот наступит конец. Все, что приходило ему в голову, тут же переводилось в слова, боль обратилась в особый язык, и он схватился за него, понимая каким-то шестым чувством: отпустить его – значит сдаться, а у него и так осталось мало времени.

Он поднял голову, взглянул на фонарную комнату маяка, представил, как летит вниз с этой высоты. Что-то внутри спасло его, защитило. Ко времени, когда он ударился о землю, он уже не был самим собой, падение превратилось в спуск, такой плавный и легкий, точно он находился в нежно обволакивающем его коконе, соскальзывающем вниз и целующем песок. Словно деталь, встающая на заранее предназначенное ей место.

Потом Саул покосился на Генри и, даже несмотря на темноту, понял, что тот еще жив, лежит, устремив на него пристальный и какой-то отстраненный взгляд – в точности так же смотрели на Саула звезды с неба. Этот взгляд словно доходил до Саула сквозь века, долетал через необъятные, не подлежащие измерению пространства. Обещающий блаженство и одновременно убийственный взгляд. Взгляд грязного наемного убийцы. Взгляд падшего ангела, изуродованного временем.

Саул не хотел, чтобы на него так смотрели, и отошел от Генри на небольшое расстояние, двинулся по пляжу поближе к воде. Чарли был где-то там, в открытом море, занимался ночной рыбалкой. Саулу хотелось, чтобы Чарли оказался рядом и в то же время чтобы он держался как можно дальше от всего, что здесь происходит.

Саул направился к гряде скал, где так любила бегать и играть Глория, к лужицам, оставшимся после прилива, и долго молча сидел там, стараясь прийти в себя.

Ему казалось, что далеко в море видны изогнутые спины левиафанов, видно, как они выпрыгивают из воды, а потом возвращаются на глубину. Повеяло резкой вонью нефти, и бензина, и каких-то еще химических веществ, накатывал прилив, теперь море подступало почти к его ногам. Он увидел, что весь пляж завален мусором, пластиковыми пакетами и бутылками, металлическими и деревянными обломками, бочками и трубами, успевшими обрасти водорослями и ракушками. Всплывали из воды и обломки кораблей. Прежде на этом берегу никогда не было мусора, но теперь все изменилось.

А над головой, в безлунном небе, с невероятной скоростью кружились звезды, пролетая со все нарастающим грохотом, визгом и криками, исчерчивали небо все быстрей и быстрей, пока тьма не начала распадаться и вместо нее не появились узкие полоски ослепительного света.

Робкой тенью рядом с ним возник Генри. Но Саул больше его не боялся.

– Я умер? – спросил он.

Генри промолчал.

А потом, через секунду-другую, Саул спросил:

– Ты ведь уже не Генри, верно?

И снова нет ответа.

– Кто ты?

Генри взглянул на Саула и снова отвернулся.

Чарли в лодке, в открытом море, на ночной рыбалке, далеко от берега, ото всего, что здесь творится. Саул физически чувствовал его, это ощущение рвалось наружу, словно живое существо. Билось все сильнее, и сильнее, и сильнее.

– Я когда-нибудь увижу Чарли?

Генри повернулся к Саулу спиной, двинулся по берегу, спотыкаясь, весь какой-то переломанный. Сделал несколько шагов, пошатнулся – внутри надломилось что-то еще – и рухнул на песок, прополз еще несколько футов и замер. Все постигнет откровение и возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника, ибо нет греха ни во тьме, ни в свете, которого семена мертвецов не смогли бы простить.

Что-то вздымалось в нем, точно волна. Что-то собиралось выйти из него. Он чувствовал себя слабым и неуязвимым одновременно. Значит, вот как оно происходит? Неужели Господь избрал именно такой путь, чтоб прийти к нему?

Он не хотел покидать этот мир и, однако, понимал сейчас, что покидает. Или, напротив, это мир покидает его.

Саул как-то умудрился залезть в свой пикап, чувствуя накатывающую дурноту, осознавая, что то, что произойдет, он контролировать не сможет, что контролировать такое вообще никому не под силу. Он не хотел, чтобы это случилось здесь, на берегу, рядом с маяком. Не хотел, чтоб это вообще случилось, но понимал, что выбор сейчас не за ним. В голове взрывались кометы, маячило видение ужасной двери и того, что из нее вышло. И он помчался вперед, по изрезанной колеями дорожке, его так и швыряло из стороны в сторону, а он стремился удрать от самого себя, зная, что это невозможно. Хотелось избавиться от самого себя или хотя бы той частички, которая им оставалась. По спящей деревне. По грязным проселкам. Чарли в море. Слава богу, не здесь. Сердце колотилось. Тени порождали новые тени, слова так и рвались изо рта, стремились вырваться целым потоком, кодом, расшифровать который ему было не под силу. Он чувствовал себя маяком, к которому приковано чье-то внимание. Никак не удавалось избавиться от ощущения некоего постороннего вмешательства, коммуникации, от чувства, что где-то на самом краю сознания происходит общение на доселе неизвестном ему уровне.

И вот наконец он остановился, не мог больше вести машину, и увидел, что добрался до самой отдаленной части Забытого берега – до соснового леса, где никто никогда не жил и не хотел жить. Остановился, вышел из пикапа, увидел темные очертания деревьев, услышал крик совы, какие-то ночные шорохи. Выскочила лисица, замерла, уставилась на него, ничуть его не боясь. А звезды над головой продолжали кружиться, чертя линии в небе.

Спотыкаясь, он брел в темноте, хватаясь за стволы низкорослых пальм и кустарник, продирался через заросли, временами нога проваливалась в черную воду, но он тут же выдергивал ее. В воздухе стоял едкий запах лисьей мочи, не оставляло ощущение, что какой-то зверь или звери не спускают с него глаз. Он старался сохранять равновесие. Старался сохранять хотя бы остатки разума. Но в голове у него открывалась новая вселенная, населенная образами, которых он не знал и не понимал. Да и не хотел понимать.

Цветущее растение, которое не может умереть.

Дождь из белых кроликов, замерших в прыжке.

Женщина наклоняется, хочет прикоснуться к морской звезде, плавающей в лужице.

Зеленая пыль от трупа, ее срывает и разносит ветер.

Генри стоит наверху, на маяке, весь дергается и извивается. Получает сигналы откуда-то издалека.

Мужчина в военной форме еле бредет по заброшенному берегу, все его товарищи мертвы.

А потом в голове словно что-то взрывается. И сверху струится свет, находит его, и сигналы передаются от одного маяка к другому. Этот безжалостный луч словно приковывает его к земле. Некая жизненно важная передача завершена.

Ощущение мокрых опавших листьев. Запах горящего костра. Откуда-то издалека доносится лай собаки. Вкус грязи. А над головой – тесное переплетение сосновых ветвей. Из головы поднимаются странные разрушенные города, и вместе с ними – крохотный осколок, обещающий спасение. И Бог сказал – это хорошо. И Бог сказал: «Не противься этому». Хотя больше всего на свете ему хотелось бороться. Держаться за Чарли, за Глорию, даже за своего отца. Вот и отец, он молится, и от него исходит внутреннее сияние, точно он находится в плену у неких высших сил, чей язык он не способен выразить в полной мере.

И вот наконец Саул понимает, что просто не может двигаться дальше, что ему конец, и он это знает, и падает на землю, и начинает рыдать. И чувствует, как его точно якорем приковывает к этой земле, какое-то странное, необычное и в то же время знакомое ощущение, словно прежде такое случалось с ним не одну сотню раз. Просто один крохотный предмет. Острый осколок. И в то же время он огромен, как целые миры, и понять его невозможно, даже когда он захватывает тебя изнутри. Его последние мысли прежде, чем они сменились мыслями, которые не принадлежали ему, не могли принадлежать: возможно, ничего постыдного в том нет, возможно, ему удастся выдержать, перенести это, побороть. Притвориться, что сдался, но не сдаваться. Он потянулся назад, к морю, не в силах произнести имя – у него осталось лишь три простых слова, таких неуместных сейчас, но больше уже ничего не было.

А позже он проснулся. Тем зимним утром холодный ветер так и норовил пробраться под воротник Саула Эванса, пока он шагал по тропинке к маяку. Накануне ночью разразился шторм, и ниже и слева от него серел океан, катил валы под тускло-голубым небом, а заросли тростника раскачивались и шелестели. На берег выбросило обломки дерева, бутылки, потускневшие белые буи и тушу мертвой рыбы-молот, опутанные водорослями, но никаких серьезных разрушений ни здесь, ни в деревне шторм не причинил.

У ног его стелились ветки ежевики, по обе стороны от тропы тянулись густые сероватые заросли чертополоха, который зацветет пурпурными цветами весной и летом. А справа под жалобные крики поганок и малых гоголей чернели пруды. Черные дрозды, примостившиеся на тонких низких ветках деревьев, в страхе взлетели при его приближении, а потом всей дружной крикливой компанией снова заняли насиженные места.

В воздухе свежо и остро пахло солью, примешивался и легкий запах гари – им тянуло то ли от ближайшего дома, то ли от плохо затушенного костра.

0028: Кукушка

Слизень остался где-то позади них. И слова – тоже позади. Просто туннель в теплый день. Просто лес. Просто место, откуда они уходили.

По дороге Грейс и Кукушка почти не разговаривали. Говорить было не о чем: их теперь разделял целый мир. Она знала, что Грейс не считает ее полностью человеческим существом, однако что-то все же убедило эту женщину пойти с ней, поверить ей, когда она сказала, что изменилась не только погода, а что-то еще и теперь им нужно вернуться к границе и посмотреть, что именно. В воздухе висел запах сосновой пыльцы, зрелый, насыщенный, золотистый. В ветвях деревьев и кустарников гонялись друг за другом крапивники и желтые славки.

По дороге они не встретили никого, а животные, хоть и дикие, вели себя спокойно. Не боялись их. Кукушка подумала о Контроле, оставшемся там, в туннеле. Что он обнаружил там, внизу? Удалось ли ему найти настоящую Зону Икс или его смерть стала катализатором тех изменений, которые она чувствовала, которые проявлялись вокруг? Даже сейчас она не совсем четко представляла себе Контроля, понимала лишь, что его отсутствие – большая потеря и печаль для нее. Ведь он пробыл с ней почти всю ее жизнь – настоящую жизнь, которую она проживала сейчас, а не ту, что унаследовала. А это все же что-то, да значит.

Она видела, как Контроль прошел через дверь там, внизу, и в тот же момент почувствовала, как незримые щупальца Слизня отпускают ее, как вся махина вслед за ним растворяется во тьме. Потом произошло некое подобие небольшого землетрясения – стены туннеля содрогнулись раз, другой, и все успокоилось. И хотя ничего уже нельзя повернуть вспять, она поняла, что директриса была права: Его можно изменить, Оно подлежит изменениям и Контроль что-то прибавил к этому уравнению или вычел из него. Уравнению настолько сложному, что никому не дано увидеть его целиком. Неужели директриса оказалась права и насчет биолога, только не в том смысле, в котором сама думала? Слова на стене вспыхивали в ее сознании, окутывали ее, точно щитом.

Кукушка вышла на свет и увидела Грейс – та смотрела на нее подозрительно и со страхом. И тогда она улыбнулась Грейс и сказала, что бояться не надо. Не бойся. Зачем бояться того, чего все равно не можешь предотвратить? Да и не хочешь. Разве они не доказали, что здесь можно выжить? Разве они не живые тому свидетельства? Они обе. Никого ни о чем не нужно предостерегать. Жизнь продолжается, мир все равно существует, пусть даже распадаясь на куски, необратимо меняясь, становясь необычным, другим.

Они долго шли. Потом разбили лагерь. Едва рассвело, как снова тронулись в путь, и вскоре мир весь сверкал под первыми лучами солнца и природа вокруг пробуждалась. Ни солдат, никаких лент, прошивающих небо. Зима кончилась, стало жарко, в Зоне Икс наступило лето.

На последних милях время тянулось как-то особенно медленно, когда они прошли мимо прудов со стоячей водой. Она жила в настоящем, от мозолей на ступнях вздулись пузыри, лодыжки сплошь в ссадинах, жалящие мухи, привлеченные потом, садились на лоб, лезли в уши, в горле пересохло, несмотря на то что она то и дело хлебала воду из фляги. Солнце словно решило поселиться в глубине ее глаз, и светило оттуда, и вся голова горела. Каждая прекрасная деталь пейзажа впереди была ей знакома: она уже видела все это, оставляя за спиной. Бесконечность читалась в шагах Грейс, иногда неверных, спотыкающихся, в ярком свете, который заливал землю, и уже оттуда возвращал весь свой жар ей.

– Как думаешь, люди на контрольно-пропускных еще остались? – спросила Грейс.

Кукушка не ответила. Вопрос не имел смысла, но в ней все же осталось достаточно человеческого, чтобы воздержаться от споров.

Уже на подходе к старому посту на границе, на самых последних милях, солнце палило так нещадно, что она, кажется, начала бредить, хоть и понимала, что это мираж – у нее еще оставалась вода, она ясно испытывала боль от мозолей и ссадин. Как может солнце быть столь безжалостным и давящим, а пейзаж при этом столь невероятно прекрасным?

– Если удастся добраться, что мы им скажем?

Кукушка сомневалась, что будет кому рассказывать. Она стремилась к Скалистой бухте, хотела увидеть ее глазами Зоны Икс, узнать, как она изменилась, а что в ней осталось прежним? Это была ее единственная цель: вернуться на то место, которое было для нее тем же, чем был остров для биолога.

Они дошли до того места, где некогда проходила старая граница, остановились на краю гигантской карстовой воронки. Белые палатки Южного предела превратились в зеленые, сплошь заросли мхом и плесенью. Кирпичное здание сторожевой заставы лежало в руинах, словно сметенное неким огромным существом. Здесь больше не было ни солдат, ни контрольно-пропускных пунктов.

Она наклонилась завязать покрепче шнурки на ботинках и увидела рядом с ногой осу-немку. Откуда-то, как показалось, издалека, со дна или склонов воронки, покрытых бурной растительностью, донеслось шуршание. Раздвинулись тростниковые заросли, на секунду высунулась мордочка какого-то странного, слишком широкоплечего сурка. Зверек заметил ее и торопливо, с всплеском, плюхнулся в воду протекавшего позади ручья, пока она, изумленная и обрадованная, распрямлялась.

– Что это? – спросила стоявшая позади Грейс.

– Ничего. Ничего такого.

И Кукушка снова двинулась в путь, улыбаясь, даже посмеиваясь немного и не испытывая никаких страданий, разве что жажда не оставляла, и еще очень хотелось переодеться в чистую рубашку. Она была невыразимо, неописуемо счастлива и продолжала улыбаться во весь рот.

Через день они добрались до здания Южного предела. Болото расползлось, достигало теперь внутреннего двора, вода просачивалась сквозь щели в плитке, плескалась у бетонных ступеней, ведущих внутрь. Аисты и ибисы построили свои гнезда на полуобвалившейся крыше. Кругом виднелись следы пожара, огонь выжег изнутри здание в том месте, где находился научный отдел, на стенах красовались черные отметины. Никаких признаков живых людей. Чуть ниже виднелся пруд, рядом – тонкая сосна, увешанная гирляндой из лампочек. Теперь она была фута на два выше, чем когда Кукушка видела ее в последний раз.

Не сговариваясь, они подошли к углу здания. В стене зияла огромная дыра, виднелись три этажа пустых, заваленных мусором комнат. А дальше, за ними, все тонуло во тьме. Они простояли тут какое-то время, прячась за стволами деревьев и созерцая эти руины.

Грейс не почувствовала, как здание медленно сделало один вдох, потом – второй, как оно дышало. Она не чувствовала эхо в самом сердце Южного предела, говорившее Кукушке, что место это создало свою собственную экологию и биосферу. И что нарушать ее или войти было бы ошибкой. Время экспедиций прошло.

Они не стали задерживаться, искать выживших и заниматься другими обычными и, пожалуй, глупыми в таких обстоятельствах делами.

Теперь им предстояло пройти через самое суровое испытание.

– Что, если там нет никакого мира? Того, что мы знаем? Или мир есть, но выхода в него нет? – спрашивала Грейс, не замечая, в каком прекрасном и богатом мире находится.

– Скоро узнаем, – ответила Кукушка. Взяла Грейс за руку, крепко сжала ее в ладони.

Что-то в словах Кукушки успокоило Грейс. Она улыбнулась и кивнула:

– Да, узнаем. Непременно узнаем. – Обе они могли узнать куда больше, чем любой человек, все еще живущий на планете Земля.

Просто обычный день. Еще один обычный летний день.

И они двинулись вперед, бросая камушки, чтобы найти невидимые очертания границы, которой, возможно, больше вовсе не существовало.

Они шли вперед долго-долго и все бросали камушки в воздух.

Эпилог. Призрачный свет

000Х: Директриса

Ты сидишь в темноте за своим столом в Южном пределе, до отправки двенадцатой экспедиции остается несколько минут. Рядом на полу стоит рюкзак, пистолеты лежат в наружных сетчатых карманах, на предохранителях, не заряжены. Ты оставляешь за собой страшный беспорядок. Книжные полки переполнены, в записях уже никому не разобраться, свалены как попало, без всякой системы. Слишком уж много вещей не имеют смысла, или имеют смысл только для тебя. К примеру, растение и старый мобильник. Или фотография на стене, на которой ты видишь Саула Эванса.

Письмо к нему лежит у тебя в кармане. Тебе как-то неловко. Ты словно пытаешься сказать ему то, что не требует слов, сказать человеку, который, возможно, вовсе не сможет это прочесть. Но есть вероятность, что это будет походить на надписи на стенах башни: сами по себе слова не важны, важно то, что ты пытаешься ими передать. Может, самое важное – это выплеснуть их на страницу, чтобы укрепить их у себя в сознании.

И ты в тысячный раз мучительно задумываешься о том, что, возможно, не до конца продумала свои действия. У тебя есть выбор. Можешь оставить все, как есть, как было прежде. Или… ты все же сделаешь это, и ненадолго вырвешься из тьмы, из молчания, и окажешься на дороге, по которой нельзя вернуться назад. Даже если ты выживешь.

Ты уже говорила обо всем этом Грейс, сказала ей все, что должна была сказать, чтобы та не сомневалась: все будет в порядке. И говорила все это любя, желая успокоить ее, вселить уверенность. Поддержать морально. И ты почти поверила, что она тебе поверила, ради твоего спокойствия и блага. Когда я вернусь. Когда мы решим эту проблему. Когда мы…

В кабинет заглядывает бледная любопытная физиономия, голова слегка склонена набок. Это Уитби, из кармана рубашки высовывается мышь – розоватые, почти прозрачные ушки, круглые черные глазки, крохотные лапки, похожие на человеческие ладошки.

Ты вдруг чувствуешь себя старой и безнадежно усталой, и все начинает казаться таким далеким – кресло, дверь за ним, дальше коридор, и Уитби, и каньон, зияющий где-то за многие мили отсюда. И ты тихо всхлипываешь, потом втягиваешь ртом воздух, пытаешься успокоиться. Даже покачиваешься от охватившего тебя на секунду отчаяния среди этой никому не нужной груды бумаг. И все равно знаешь: внутри у тебя есть стержень и он не должен сломаться.

– Помоги мне встать, Уитби, – говоришь ты, и он помогает. Этот маленький человечек сильнее, чем кажется на вид, он удерживает тебя, хоть ты и навалилась на него всем весом.

Ты стоишь, слегка покачиваясь, смотришь ему прямо в глаза. Уитби должен оставаться здесь до конца, пусть даже все пойдет прахом. Пусть даже распадется сам Уитби, потому что ни один человек не вынес бы того, что он видел, чему стал свидетелем, просто не смог бы жить с этим дальше на протяжении многих месяцев и лет. Но тебе придется попросить его об этом. У тебя нет другого выбора. Грейс станет руководителем агентства. Уитби должен стать его летописцем, его свидетелем.

– Ты должен записывать все свои наблюдения, все, что видишь. Это очень важно.

Ты слышишь шум прибоя в ушах. Ты видишь маяк. Слова на стене башни.

Уитби молчит, просто смотрит на тебя большими глазами. Но слов не надо. Достаточно того, что он просто стоит, пускай молча, но рядом с тобой.

Ты делаешь первые шаги к двери и чувствуешь, как на спину тебе давит груз твоего решения, твоей ответственности. Но ты стараешься не обращать внимания. Смотришь на тени, выходишь в коридор. Уже очень поздно. Флуоресцентные лампы светят тускло, но то ли от них, то ли от вентиляторов исходит тепло с неприятным запахом, проносится у тебя над головой, точно шепот. Неисправимая реальность.

Ночь охладит тебе голову, на улице наверняка пахнет жимолостью, и к этому аромату примешивается полузабытый запах, вернее, намек на запах морской соли; и кажется, что до цели рукой подать, предстоит такой знакомый путь под ясным серебряным полумесяцем, потом – через темноту, в которой вырисовываются очертания разрушенных зданий. Путешествие вместе с остальными членами двенадцатой экспедиции.

На границе вы входите в белые палатки контрольно-пропускного пункта Южного предела, и лингвиста, разведчика и антрополога разводят по отдельным помещениям, где они должны пройти последний этап обеззараживания и гипнотической обработки. Все это проводят медики в защитных белых костюмах, процесс почти полностью автоматизирован и предназначен для защиты самих членов экспедиции, а не Зоны Икс. Скоро ты окажешься у самой границы и пройдешь к ней со всем достоинством и грацией, насколько позволяет твоя высокая, крупная фигура. Пройдешь на свет и сияние, исходящие от огромной двери.

Ты наблюдаешь за всеми ними на мониторах. Все, кроме лингвиста, вроде бы спокойны, движения расслабленные, безо всяких признаков нервозности. А вот лингвиста с головы до ног сотрясает дрожь. Лингвист слишком часто моргает. Губы шевелятся, но она не произносит ни слова.

Технический сотрудник поглядывает на тебя.

– Позвольте мне пройти к ней, – говоришь ты.

– Но тогда нам придется обрабатывать вас заново.

– Ничего страшного. – И действительно, ничего страшного. Решимости тебе хватает на двоих. По крайней мере, на какое-то время.

Медленно и осторожно ты присаживаешься напротив лингвиста. Ты пытаешься прогнать воспоминания о своем первом путешествии через границу, о том, как оно отразилось на Уитби, и видишь сейчас перед собой лицо Уитби, а не Саула, и не твоей матери. Велика цена. Сколько человеческих потерь за эти годы, сколько оборвавшихся и искалеченных жизней, сколько горя. Сколько искажений и интриг. Сколько лжи, и все ради чего? Лаури, не способный видеть в этом иронию, поучал тебя в своей штаб-квартире: «Лишь определив дисфункцию и заболевание внутри системы, мы сможем начать выстраивать адекватный ответ, чья логика позволит устранить проблемы».

Лингвиста еще в самом начале посадили на психотропные средства. Затем ей сделали операцию, привели в порядок, снова сломали, потом устроили ей промывание мозгов, пичкали ложной информацией, чтобы убить в ней инстинкт самосохранения, потом собрали заново, и обо всем этом она так или иначе знала, на все пошла добровольно. Лаури нашел в ней некий суррогат Глории – похожее прошлое, семья, погибшая в Зоне Икс тридцать лет назад, насмешка над тобой, оскорбительная угроза. И, как считает сам Лаури, высшее творение его мастерства. Его тайное оружие, настолько тайное и обоюдоострое, что сейчас эта несчастная распадается прямо у тебя на глазах. Повторяется история с психологом из последней, одиннадцатой экспедиции, только в несколько ином контексте.

На лице отражается целая гамма чувств и импульсов, губы дергаются, рот приоткрыт, точно она хочет что-то сказать, но не знает что. Глаза прищурены, словно она ожидает удара и старается не встречаться с тобой взглядом. Она напугана, она страдает от одиночества. Она чувствует, что ее предали – еще до того, как она ступила в Зону Икс.

Ты все еще можешь использовать ее в экспедиции, можешь найти тысячу способов развернуть ее в нужном направлении, пусть даже она серьезно повреждена. Можешь скормить ее тому, что ждет вас внутри топографической аномалии. Скормить Зоне Икс, чтобы воздействовать на других членов экспедиции. Но тебе не нужны подобные отвлекающие маневры. Только ты. Только биолог. Твой план, основанный на догадках, исполняемый на ощупь.

Ты наклоняешься к ней, берешь ее руки в свои. Ты не собираешься спрашивать, хочет ли она идти туда, готова ли, сможет ли. Ты не собираешься приказывать ей идти. А к тому времени, когда обо всем узнает Лаури, будет уже слишком поздно.

Она смотрит на тебя с вымученной улыбкой.

– Ты можешь остаться, – говоришь ты ей. – Можешь уйти домой. И все будет в порядке, все будет хорошо.

Едва заслышав эти слова, лингвист резко отодвигается, потом уплывает куда-то в темноту вместе со столом, стулом и комнатой, словно это были лишь декорации. А ты снова летишь над Зоной Икс, проплываешь над тростниковыми зарослями, спускаешься прямо к пляжу, на который накатывает прибой. Ветер и солнце, и воздух такой теплый.

Допрос завершен. Зона Икс разделалась с тобой, забрала у тебя все до последней мелочи, и в этом ты находишь странное умиротворение. Рюкзак. Останки тела. Твой пистолет, брошенный в волну, и твое письмо Саулу, смятое в комок, подпрыгивая, катится по песку к сухим водорослям.

Ты все еще здесь, задерживаешься на мгновение, чтобы бросить прощальный взгляд на море, на маяк, на весь этот невыносимо яркий и прекрасный мир.

Перед тем как уйти.

Перед тем как оказаться везде.

* * *

Дорогой Саул!

Сомневаюсь, что ты когда-нибудь прочтешь это письмо. Не знаю, каким образом оно может к тебе попасть, не уверена даже, что ты сможешь теперь понять, что здесь написано. Но мне очень хотелось написать тебе. Чтобы прояснить кое-какие вещи, чтобы сказать тебе, как много ты для меня значил, пусть даже и общались мы недолго.

Хочу, чтобы ты знал, как я ценила твою ворчливость, порой даже резкость, твое постоянство, твою заботу. Спасибо за то, что я поняла, как много значат эти вещи в жизни и как они важны для меня. Они были бы важны, даже если бы всего этого не произошло.

Я хочу, чтобы ты знал: это не твоя вина. Ты не сделал ничего плохого. Тебе просто не повезло, ты оказался не в том месте и не в то время – так случается постоянно, если верить моему отцу. И я знаю, что это правда, потому что со мной случилось то же самое, хотя многое из того, что было дальше, я выбирала сама.

Вспоминая о том, что происходило тогда, я понимаю: ты старался изо всех сил, потому что ты всегда старался изо всех сил. И я тоже стараюсь. Пусть даже мы не всегда понимаем, что это значит и к чему приведет. Ты можешь оказаться в ситуации, которая выше твоего понимания, и так никогда и не понять, как же это случилось.

Тот мир, частью которого мы стали, трудно принять, невообразимо трудно. Не уверена, что смогу принять все даже сейчас. Не знаю, получится ли. Но принятие – это выход из тупика отрицания, и, возможно, в нем есть даже некий вызов.

Я помню тебя, Саул. Помню хранителя света. Я никогда о тебе не забывала; просто мне понадобилось слишком много времени, чтобы вернуться назад.

С любовью, Глория (которая, пренебрегая опасностью, играла на скалах и мучила тебя вопросами).

Примечания

1

Доска уиджа (или «говорящая доска») – популярный в Америке инструмент для спиритических сеансов, доска с нанесенными на нее буквами, цифрами и словами «да» и «нет», к которой прилагается специальная планшетка-указатель.

2

Матф. 7:3.

3

Терруар (фр. terroir от terre – земля) – термин из виноделия, совокупность особенностей почвы и местности, определяющих сортовые качества винограда. – Здесь и далее прим. перев.

4

Арама – редкий вид журавлиных, обитающий на североамериканском континенте, в Индии и на Антильских островах.

5

Имеется в виду фильм Алехандро Ходоровски «El Topo», «Крот» (1970). В фильме присутствует знаменитая сцена со множеством мертвых кроликов – очевидно, героиням она напомнила упомянутую в книге «Консолидация» видеозапись эксперимента, в ходе которого ученые загнали целое стадо кроликов в границу, где те исчезли.

6

Деизм – направление в религиозной философии, признающее существование бога, но отрицающее его деятельное участие в жизни сотворенного им мира. Отрицая возможность божественного откровения, деисты полагаются на разум и логику как инструменты познания бога и его воли.

7

Мегалодон – гигантская акула, вымершая около 1,5 миллиона лет назад. Одна из самых крупных и сильных хищных рыб в истории позвоночных: мегалодон достигал длины 16 метров и веса 47 тонн.

8

Псалтирь 103:25–26; полная цитата: «Это – море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем».

9

Немуниципальная территория – территория, не входящая в состав административной единицы низкого уровня и находящаяся под прямым управлением вышестоящего уровня власти.

10

«Змеи и лестницы» – древняя настольная игра с фишками, движущимися по клеткам в зависимости от выпавших на кубике чисел, прародитель бесчисленных игр, у нас известных как «кинь-двинь».

11

Пс. 103:4.

12

Иер. 20:9.

13

2-е Кор. 12:9.

14

Зиккурат – культовая постройка в культурах древней Месопотамии, многоступенчатая башня.

15

Пс. 103:29.

16

Лк. 12:49.

Content

Джефф Вандермеер
Ассимиляция

000Х: Директриса, двенадцатая экспедиция

Часть I. Путеводный огонь

0001: Смотритель маяка

0002: Кукушка

0003: Директриса

0004: Смотритель маяка

0005: Контроль

0006: Директриса

0007: Смотритель маяка

0008: Кукушка

0009: Директриса

0010: Контроль

Часть II. Постоянное освещение

01: Ясность

02: Стонущее создание

03: Остров

04: Филин

05: Бандиты, Поисковики & Преследователи

06: Бег времени и боль

Часть III. Затмевающийся огонь

0011: Кукушка

0012: Смотритель маяка

0013: Контроль

0014: Директриса

0015: Смотритель маяка

0016: Кукушка

0017: Директриса

0018: Смотритель маяка

0019: Контроль

0020: Директриса

0021: Смотритель маяка

0022: Кукушка

0023: Директриса

0024: Смотритель маяка

0025: Контроль

0026: Директриса

0027: Смотритель маяка

0028: Кукушка

Эпилог. Призрачный свет

000Х: Директриса

Примечания